Мир индейско–эскимосского фольклора, сложившийся задолго до появления европейцев в Америке, сложен и необычен. К нему нужно привыкнуть, чтобы различить многозначный смысл его образов. В устном народном творчестве аборигенов отразились земля, природа и люди, какими они представлялись человеку много веков назад. Тогда человек в природе искал себе союзников, чтобы превратить все незнакомые силы природы в членов одной огромной семьи. Рассказчик (вождь, старейшина, шаман) являлся опытным мастером магического, волшебного слова. Он, как и его слушатели, верил в то, что его слова способны творить чудеса: успокоить разбушевавшиеся воды, вызвать благодатные дожди, излечить болезни и отвести беду от народа.

В произведениях аборигенного американского фольклора речь идет о молодости мира, о сладкой боли познания окружающего, связанной с борьбой и надеждами, о Великой Тайне жизни, что нас окружает. Точка зрения рассказчика, певца или поэта, его восприятие мира отличаются особой остротой видения и яркостью красок; идет сопоставление внешнего мира, его мощи и красоты, с таким же таинственным и созвучным ему внутренним миром человека. При этом всегда возникает чудо нового открытия. Например, в мифе о появлении на свет племени кайова рассказывается: «Видите ли, все должно иметь начало, и вот как это было: кайова прошли в этот мир один за другим сквозь полый древесный ствол… Они оглянулись вокруг и увидели мир. Им стало радостно оттого, что их окружает так много вещей. Они назвали себя Кууда, «Приходящие в Мир».

«Я родился тысячу лет назад», — сказал о себе наш современник, индейский вождь Дэн Джордж. Индейцы и эскимосы, коренные жители Америки, рассказывают, как появились на земле и откуда пришли их предки. Это важно знать, потому что человек должен представлять себе свое место в мире, иначе он легко может стать игрушкой в руках судьбы и стихий. «Народ без истории — что трава на ветру», — говорит пословица индейцев сиу.

Древнейшими у аборигенных народов Америки являются мифологические предания о сотворении мира и людей и примыкающие к ним мифы о миграциях племен. К таким преданиям относится эпическая поэма «Валам О лум» (отрывки из нее впервые публикуются в русском переводе), мифы о происхождении индейцев хопи, пикуни и нунивакских эскимосов.

Индейцы ирокезы (одно из самых известных в истории США индейских племен) по праву гордятся своими эпическими преданиями.

Особое место занимает в их фольклоре цикл легенд, посвященных истории союза пяти ирокезских племен. В ирокезском фольклоре этот союз именуется Великой Лигой. Считают, что объединение племен в союз произошло в копие XVI века; однако ирокезские вожди, входящие в совет Лиги, называют более раннюю дату — конец XIV века.

Американские ученые заимствовали, считают ирокезы, частично индейскую символику: на государственном гербе США изображен орел с пучком стрел в когтях.

Народное предание, повествуя об образовании Великой Лиги, окутывает это событие покровом чудес и удивительных приключений.

Эскимосы также издавна слывут среди народов Америки признанными рассказчиками и поэтами–импровизаторами. Как и всякий народ, они говорят о своей северной земле как о лучшей в мире.

Много лет назад к северу от прекрасного озера Онтарио, в земле индейцев гуронов, стоял лесной город Ка-ха-на-ен. Жила в нем старуха с дочерью. Однажды во сне девушке привиделось, что у нее родится сын по имени Деганавида. Он сделается великим человеком, в странствиях повидает многие племена и установит среди них Великое Древо Мира. В скором времени девушка родила мальчика. Мать ее рассердилась, думая, что дочь скрывает имя отца ребенка. «От ребенка надо избавиться, — решила она. — Бросим его в воду». Трижды мать и бабка пытались погубить младенца, но наутро чудесное дитя вновь возвращалось на колени к матери. Тогда бабка сказала: «Возьми его и воспитай, ибо он станет великим. Его нельзя уничтожить, как правду, и рожден он чудесным образом — не от человека».

Но когда Деганавида вырос и возмужал, гуроны возненавидели его за благородство облика и доброту ума, за честность и искренность. Сердца их ожесточились против человека, который не поклонялся войне, как они. Не желая слушать призывов Деганавиды к миру, они заставили его покинуть свой народ. Так Деганавида отправился в изгнание.

…В те далекие времена не было мира и в землях ирокезского племени онондага. Между семьями и родами шла кровная вражда. Ночной порой никто не смел выйти из дома, боясь вражеского томагавка. Племена бились друг с другом долго и беспощадно. Солнце двигалось по небу, с восхода до заката видело одну бесконечную битву. А люди, побеждая в схватке, смотрели на Солнце и думали, что оно благословляет войну и придает силы воинам.

В то же время онондага знали, что на самом деле все зло происходит от могучего и злого волшебника по имени Атотархо. Он жил к югу от селения онондага; домом ему служила болотная трясина, а подстилкой — болотный тростник. Тело Атотархо скручивалось в семь узлов, а на голове шевелились змеи — злые мысли Атотархо. Это чудовище было людоедом и могучим заклинателем. Атотархо губил людей без счета, сам же оставался неуязвимым. Долго онондага боялись его и подчинялись всем безумным требованиям колдуна. Но однажды пришло время, когда у народа не стало сил терпеть.

В доме мудрого вождя Хайонваты собрался совет племени. Уже долгое время искал Хайонвата способ очистить разум Атотархо от черных мыслей, распрямить его злобное, скрюченное тело. И было решено на совете отправиться к жилищу людоеда всем племенем с двух сторон: по воде и по суше.

Но тщетно! Трижды пытались люди приблизиться к Атотархо, и трижды хитрый и злой колдун брал верх. В первый раз, заметив лодки, он крикнул зычным голосом: «Скорее вставайте! Близится буря!» Гребцы быстро вскочили, лодки опрокинулись, и все, кто сидел в них, утонули. В другой раз, увидев людей, Атотархо разбросал у них на пути красивые перья птицы Хагок, и все бросились их подбирать, позабыв о своей цели. Когда же люди отправились в путь в третий раз, среди них уже не было единства, и поражение их было неизбежным.

И вот в хижине одного прорицателя вновь был созван совет вождей. Прорицатель сказал: «Я увидел священный сон и понял, что победить Атотархо сможет незнакомый нам человек. Он явится сюда, пройдя с севера на восток. Хайонвата встретится с ним в земле Мохауков, или Кремней, и вдвоем они восторжествуют над злом. Но для этого Хайонвата должен уйти от своего народа».

Вожди поверили словам пророка и не желали больше слушать призывов Хайонваты к единству, к борьбе с Атотархо.

Семь дочерей было у Хайонваты. Все знали, как сильно он к ним привязан, как любит их и гордится ими. Люди были уверены, что, пока дочери живы, вождь не отправится в путь. Но случись им погибнуть, глубокое горе смогло бы разорвать все узы, соединяющие его с племенем. И тогда, став свободным, он сможет уйти — считали люди, — чтобы в думах о благе народа забыть собственное горе.

Заговорщики–вожди решили использовать власть волшебства. Они обратились за помощью к Озино, знаменитому шаману. И вот через три дня первая его дочь неожиданно заболела и умерла. Хайонвата был безутешен. Он сидел одиноко, уронив голову на руки, но никто не подошел, чтобы утешить его.

По воле злого Озино погибли и шесть остальных дочерей вождя. Горе Хайонваты достигло предела. Теперь уже никто не смел приблизиться к нему, ибо муки его были ужасны. Ничто не могло успокоить его, потому что разум вождя затмился мыслями о тяжком горе. И вот Хайонвата вскричал:

«Я отправляюсь в изгнание, я похороню себя в лесах, я сделаюсь лесным странником». И небо раскололось от отчаяния Хайонваты и отозвалось ударами грома. Люди поняли, что вождь решил покинуть их и отправиться в другие земли.

Хайонвата двинулся к югу и вскоре прошел трехдневный путь. По дороге встречал он деревья и рощи и всем давал названия. Однажды он расположился на отдых в роще деревьев — хикори. Увидев заросли тростника, он сделал из него три нитки волшебных бус — вампума — и сказал:

«Как поступлю я, если найду человека, равного мне в моей печали? Я утешу его, ибо покрыт он ночью и окутан тьмой. Я произнесу слова сострадания, и нитки станут словами, с которыми я обращусь к нему».

Он отправился дальше, повернул на восток и вскоре увидел на пути своем озеро, а на нем огромную стаю уток.

«Если я и вправду велик, — сказал себе Хайонвата, — я сейчас узнаю об этом». И он обратился к уткам: — «О вы, водоплавающие, поднимите воду на крыльях своих». И все утки внезапно поднялись в воздух, удерживая воду на крыльях. Переходя обмелевшее озеро, Хайонвата поднял со дна много красных и белых раковин и составил из них красные и белые нити вампума.

Утром седьмого дня Хайонвата повернул на юг. На лесной поляне увидел он хижину и нашел в ней приют. Здесь он поставил два столба с перекладиной, развесил на ней нитки вампума и сказал:

«Люди хвастают в пылу спора тем, что хотят совершить, и никогда не держат слова. Но если бы я нашел человека в глубоком горе, я снял бы нитки со столба и обратил их в слова утешения: они рассеяли бы тьму, скрывающую его. Воистину я сделал бы так».

Он приходил в разные селения и всюду повторял эти таинственные слова. Собирался совет, и вожди никак не могли истолковать смысла этих слов. Но вот на восемнадцатую ночь с юга явился бегун. Он сообщил о знаменитом мудреце — Деганавиде, что идет с юга, из страны Мохауков. «Мы знаем, — сказал он, — что навстречу ему с севера движется другой великий человек. Когда они сойдутся в стране Кремней, онн установят Великий Мир». Выслушав посланца, вожди выделили для сопровождения Хайонватьг почетную стражу и проводили его в путь.

Долго шли они, и на двадцать третий день прибыли в страну Кремней; два человека провели Хайонвату к Деганавиде. Увидев вождя, Деганавида поднялся и сказал: «Младший брат мой, кажется мне, ты страдаешь в глубок ком горе. Вождь своего народа, ты странствуешь в одиночестве. Останься жить здесь со мною, и я стану зеркалом твоей печали для жителей этих мест». Так Хайонвата нашел человека, заметившего его печаль, и остался. Деганавида отправился в свою хижину и вдруг услышал голос Хайонваты:

«Все бесполезно, ибо люди хвастают в минуту спора, но не держат слова. Случись с ними моя беда, я снял бы нитки раковин со столба, и обратился бы с речью, и утешил их, ибо блуждают они в глубокой тьме». Услышав это, Деганавида вошел в дом и сказал: «Младший брат мой, глазам моим стало ясно, что печаль твоя должна быть снята. Велики были гнев твой и боль твоя. Я попытаюсь снять с тебя печаль, чтобы разум твой отдохнул. Младший брат мой, я возьму для этого восемь ниток драгоценного вампума, ибо в речи моей будет восемь частей».

И он снял первую нитку со столба и держал в руках в течение своей речи. Постепенно он брал по одной нитке и в знак подкрепления своих слов вручал Хайонвате. И слова его с тех пор укоренились среди ирокезов, получив название «Восьми Утешений».

«Ныне с сочувствием возлагаю я руки на слезы твои. Ныне стираю я слезы с лица твоего белой оленьей шкурой сострадания. С миром в душе отныне ты будешь смотреть вокруг, вновь наслаждаясь светом дня. Отныне вновь увидишь ты ясно все происходящее на земле, повсюду, где простираются творения рук Владыки Всех Вещей…»

«И я еще скажу, брат мой: ты страждешь в глубокой тьме. Я отыщу горизонт для тебя, и ты не увидишь и облачка. Заставлю я солнце сиять над тобою, и ты будешь следить за его закатом. Ныне надеюсь я — ты увидишь еще счастливые дни. Так говорю я и так совершаю».

«И еще скажу я, брат мой: ныне освобожу от глухоты слух твой и от спазм горло твое, ибо горе сжимало его. И дам воды, чтобы смыть ею заботы твои. Надеюсь я, что разум твой обретет радость. Так говорю я и так совершаю».

«И еще скажу я, брат мой: разжигая огонь, я заставлю его вновь запылать. Отныне сможешь ты быть среди людей и продолжать свое дело и труды свои для народа. Так говорю я и так совершаю…»

От живительной речи Деганавиды исцелился разум Хайонваты, и он воскликнул: «Теперь я сравнялся с тобою». И ответил Деганавида: «Брат мой младший, разум твой просветлел, и ты сделался высоким судьей; поэтому установим же законы и создадим порядок Великого Мира, чтобы его властью прекратить войну и грабеж среди братьев и принести мир и тишину».

Решение это стало решением совета вождей, и были посланы вестники во владения онондага и онеида, кайюга и сенека. Возвратившись, они возвестили о согласии этих народов вступить в союз.

На совете вождей Мохауков Деганавида обратился к народу и сказал: «Мы обрели теперь согласие пяти народов. Следующий шаг наш — найти и обезвредить Атотархо. Именно он всегда разрушал наши мечты о создании Великого Мира. Отныне будем мы искать дым над его хижиной».

Вожди стали готовиться к походу. И тут Хайонвата вынул из сумки нитки волшебного вампума и показал народу. В изумлении смотрели все на удивительный талисман. «Отныне всегда будем мы использовать вампум в наших советах, вспоминая твое имя: Хайонвата, «Нашедший Вампум», — сказал Деганавида, — с его помощью сможем мы распрямить тело и очистить помыслы Атотархо».

Деганавида обучил людей Гимну в честь Мира и другим магическим песням; люди исполнились силы и желания принести мир в селение Онондага.

И вот все двинулись в путь, а впереди шел певец, громко распевая Гимн. Так они прибыли в страну онондага и вскоре достигли жилища Атотархо. Певец вышел вперед и запел Гимн Мира, чтобы очистить помыслы Атотархо. Он знал, что, если хоть один раз голос его прервется, сила уйдет из песни, и скрюченное тело Атотархо не распрямится. И вдруг певец замолчал. Спешно был назначен другой, но и он тоже запнулся…

Тогда сам Деганавида запел одну за другой священные песни у дома Атотархо. Голос его звучал все громче и громче. «Эта песня принадлежит тебе, — пел Деганавида, — она зовется «Вместе с тобою я улучшаю Землю…» Заканчивая песню, он протянул Атотархо нить волшебного вампума. Вот он коснулся рукою скрюченных ног чудовища, и они сделались человеческими ногами. С помощью другой нитки вампума Деганавида распрямил скрюченные руки Атотархо и очистил его волосы от змей. Шесть песен спел Деганавида, и вот Атотархо распрямился, а разум его просветлел. И сказал Деганавида: «Воистину Мы устранили великое препятствие и отныне в самом деле можем учредить Великий Мир».

Теперь в присутствии многих я слагаю с вас прежние одежды и имена и даю вам более великие. Главы ваши я венчаю оленьими рогами в знак власти и нарекаю вас именем Благородных. В терпении и согласии вы должны жить, трудясь на благо народа и будущих поколений по законам Великого Мира. Тот же, кого вы знали под именем Атотархо, или «Того–Чей–Дом–Преграждает–Тропу», будет отныне хранителем очага вашего совета, миротворцем всех споров и разногласий».

И, заканчивая свои труды на земле, обратился Деганавида к вождям Лиги с такими словами:

«О вожди! Костер Великого Мира должен теперь зажечься для всех народов земли. Вместе мы возьмемся за руки и образуем круг, столь прочный, что и падающему дереву не поколебать его… Мы скажем им: «У нас теперь одна душа, одна голова и один язык, ибо народы мира имеют общий разум». Пусть никто не сможет сказать более: «Вот лежат тела убитых на войне!» О вожди! Думайте не о себе и не о поколении своем, но о тех еще не рожденных, чьи лица уже пробиваются из земли…»

«У меня не будет преемника, — сказал на прощание Деганавида, — ибо никому не под силу повторить сделанное мною. И потому имя мое да не будет упомянуто в советах. Дело ныне завершено, и потому нет нужды во мне ни одному человеку. Я удаляюсь туда, куда никто не может следовать за мною». И, пройдя по земле ирокезов из конца в конец, вышел Деганавида к озеру онондага. Там, войдя в ослепительно белую лодку, он уплыл в сторону заката.

Рассказывают, что Хайонвата остался жить со своим народом и долго еще осуществлял заветы Деганавиды. Благодаря ему законы и история Лиги были изображены на нитках вампума и сохранены навечно. И до сих пор Благородные, сберегая заветы основателей Великого Мира, среди других первым выкликают на советах имя Хайонваты.

Это было в давние–давние времена. Злые духи наслали из Верхнего Света в Нижний Свет большую воду, и залила она землю краснокожих. Все живое ушло под воду.

Спасся только старый На–Пи–Ва, сидевший вместе со Своей женой На–По–Ос на плоту. Спаслись эти двое да еще проворные земные твари, те, которые успели взобраться на плот.

И вот решил На–Пи–Ва создать из песчинок остров. И создал. Но вода размывала песок, и тогда задумал На–Пи–Ва достать из‑под воды комочек земли, чтобы посадить на острове деревья и травы.

Послал он за землей выдру. Нырнула выдра с восходом солнца, а на закате всплыла мертвой. И ни на шерсти ее, ни в лапах, ни на зубах не было ни крупинки земли. Послал тогда На–Пи–Ва бобра. Нырнул бобер в глубину, и не было его два солнца. Всплыл и он потом мертвым, но и на нем не нашел На–Пи–Ва ни пылинки земли. Нырок оставался под водой три солнца, но тоже не принес ни крупинки земли.

Задумался На–Пи–Ва: кого же ему послать? Отправил наконец за землей мускусную крысу. Стремительно ринулась она в воду и пропала на целых четыре солнца. А когда всплыла она мертвой, увидел На–Пи–Ва, что крепко-накрепко сжата ее лапка. На–Пи–Ва разжал коготки и с одного из них снял крупицу земли, той самой, что была так нужна всему живому.

Так и встал в безбрежной пучине вод огромный цветущий остров, и сам создатель его не знал, сколь он велик. Позвал На–Пи–Ва молодую лису, велел обежать эту Землю. Стрелой понеслась лиса по острову, но успела состариться и умереть, прежде чем обежала создание своего хозяина. И тогда Человек, гордый делом рук своих, решил обойти Землю сам. Он пошел вместе с женой, К долго шли они по прекрасной, освещенной солнцем Земле.

Над ними шелестели березы, шумели по приказу Владыки Ветров клены, рассказывая о своем сладком освежающем соке. Над головой Человека парили орлы, а ноги его утопали в зеленой душистой траве.

— Велика и прекрасна наша Земля, — сказала На-По-Ос, очарованная красотой острова. — Но чего‑то ей не хватает. Посмотри, мы ведь совсем одни, и это так грустно… Сотвори людей, пусть радуются вместе с нами.

— Что ж, ты, наверно, права, — задумчиво кивнул На–Пи–Ва. — Я сотворю людей, но обещай, что ты не будешь мешать мне, обещай, что мое слово будет первым.

— Хорошо, — согласилась На–По–Ос. — А мое — последним.

На–Пи–Ва обвел взором ручьи и деревья, взглянул на птиц, летящих под облаками, полюбовался светом и тенью, подаренными солнцем, и начал:

— Эти новые люди будут из дерева и расти будут, как растут деревья.

— Нет, — тут же возразила На–По–Ос. — Они будут из плоти и крови и станут жить и плодиться как звери.

— Хорошо, — важно кивнул На–Пи–Ва. — А лица у них пусть будут квадратными. На самом верху — один глаз, пониже второй, потом рот, один его конец наверху, другой внизу, и с обеих сторон носа — по уху.

— Нет, нет! — закричала На–По–Ос. — Лица у людей будут круглыми, два глаза — рядом, и рот — один конец к одному уху, другой — ко второму, а уши — по обеим сторонам головы, чтоб слышать, как приближается враг. А то как же они приложат ухо к земле: ведь нос их тогда вонзится в песок!

Задумался На–Пи–Ва. Но что он мог возразить своей мудрой жене?

И На–Пи–Ва опять согласился.

— Мужчины будут есть, пить, жить со своими женами и играть со своими детьми, — сказал он потом, но жена опять его перебила:

— Подумай, На–Пи–Ва, — сказала она. — Хорошо ли это? Женщинам надоест, если мужчины будут все время рядом, а мужчинам надоест ничего не делать. Нет! Рано утром мужчины должны уходить на охоту и возвращаться в типи[3] только с заходом солнца. А женщины должны весь день собирать орехи и ягоды, выкапывать лесные коренья, готовить пищу, выделывать шкуры и шить одежду в ожидании суровой зимы. Да мало ли дел может найти женщина, чтоб быть счастливой? А когда солнце, устав греть и светить, начнет клониться к западу, женщины с радостью будут приветствовать возвращающихся с добычей мужчин.

Вздохнул На–Пи–Ва и согласился:

— Пусть будет так, как ты сказала, жена. И пусть люди будут бессмертны.

Но и тут На–По–Ос не согласилась с мужем:

— Люди должны умирать, иначе им не хватит ни земли, ни пищи.

— Хватит! — возразил На–Пи–Ва. — Мой остров велик, и нет ему ни конца, ни края.

— И все равно он станет мал, если люди будут жить вечно, — не соглашалась На–По–Ос.

Долго спорили муж и жена, наконец На–Пи–Ва не выдержал.

— Вот что, жена, — сказал он. — Давай сделаем так: я брошу в реку этот кусок дерева. Если он не утонет, я умру на четыре дня, а потом снова вернусь к жизни. И так будет со всеми людьми.

— Ну нет, — засмеялась На–По–Ос. — Дай‑ка лучше я брошу камень. Если он не утонет, будет по–твоему, если же пойдет ко дну, люди будут умирать навсегда.

Она бросила в воду камень, и он тут же пошел ко дну. — Видишь? — торжествующе сказала На–По–Ос. — Люди будут смертны и потому будут беречь друг друга.

Вот так и появились на Земле люди. И у На–По–Ос тоже родилась дочь. Она была добрая и красивая, и все ее очень любили. Девочка подросла и уже помогала матери по хозяйству, как вдруг настигла ее жестокая смерть.

Горе матери было безмерно. Как могла она желать смерти людям, смерти навсегда? В великом смятении бросилась она к мужу.

— Давай сделаем по–другому! Нельзя, чтобы люди умирали навечно!

Грустно покачал головой старый На–Пи–Ва и сказал: — Будет так, как мы решили, На–По–Ос. Люди будут жить и любить друг друга, ходить на охоту и рожать детей, купаться в прозрачных реках и любоваться моим прекрасным островом. Но они будут умирать. Навсегда.

Говорят, что индейцы хопи — древнейшее племя Америки. Раньше, намного раньше других людей появился на свет этот народ и поселился там, где живет по сей день, — на Юго–Западе США. Вот как это случилось.

В незапамятные времена Тайова, отец Вселенной, создал Первый Мир и поселил в нем людей. Им жилось так легко и привольно, что скоро люди забыли о своем благородном призвании. Низкие помыслы овладели ими, и начались раздоры и войны. И, видя несовершенство Первого Мира, Тайова потряс землю и уничтожил ее в огне. Потом он создал Второй Мир, но и в нем люди не сумели жить как им следует. И снова Тайова уничтожил землю в огне и создал Третий, а потом Четвертый, последний мир, в котором и живут теперь хопи.

На пороге Четвертого Мира Тайова обратился к людям и сказал;

— Этот мир не так красив и удобен для жизни, как первые. В нем есть высокие горы и болотистые низины, зной и стужа, красота и уродство, скудость и изобилие. Вы сможете выбирать, и от вашего выбора зависит, сумеете ли вы воплотить то, что заложено в вас мною, вашим Отцом.

Не бродите до миру бесцельно в поисках своего пристанища. Пусть каждое племя совершит четыре долгих странствия на все четыре стороны света, а потом пусть племена встретятся у истоков пути. И тогда им откроется смысл этих странствий.

Тайова покинул люден, а люди отправились в далекие странствия: на север, на юг, на восток и на запад. И центр огромного перекрестья их путешествий стал тем краем, где живет сейчас племя хопи.

Много испытаний выпало на долю путешественников, много стойкости и мужества проявили они. Те, которые шли на север, взбираясь на высокую гору, взяли с собой двух кузнечиков Маху. Маху умели создавать тепло и грели людей в их долгом трудном пути. И еще играли им на своих маленьких флейтах. И вот наконец люди дошли до вершины и увидели на вершине Орла. Вышел вперед один из Маху и спросил от имени людей у Орла:

— Давно ты живешь здесь?.

— Да, — ответил Орел. — Я живу здесь с самого сотворения Четвертого Мира.

— Мы проделали большой путь, — продолжал Маху. — Позволь нам жить вместе с тобой.

— Сначала я должен испытать вас, — сказал Орел, — есть ли в вас сила и мужество. Приблизьтесь!

И оба Маху подошли к Орлу.

— Сейчас я воткну тебе в глав стрелу, — сказал Орел одному из них. — И если ты не закроешь глаз, те, кто идет за тобой, смогут остаться.

И он внезапно приблизил стрелу к самому глазу Маху, но тот не зажмурился, не моргнул даже. И Орел сказал:

— Вижу, что есть в вас сила и мужество. Но посмотрим, выдержите ли вы второе испытание. Оно потруднее первого.

— Мы готовы, — сказали оба Маху.

Орел достал лук, натянул тетиву и пустил стрелу прямо в одного из них. Но пронзенный стрелой Маху поднял флейту и заиграл тихую, нежную песню.

— В вас больше мужества, чем я думал, — сказал Орел, снова натянул тетиву и выстрелил во второго Маху.

Но и второй Маху поднял флейту и заиграл, и мелодия была так прекрасна, что оба Маху исцелились, и их Пронзенные стрелами тела стали такими же, как прежде. И тогда Орел позволил людям занять его землю и сказал им:

— Вы люди большой силы, но вы всего лишь люди. Я же воплощаю величие духа, у меня есть власть над Небом. Я могу донести ваши молитвы к Тайове, отцу Вселенной, и разрешаю вам брать для этого мои перья.

И люди стали делать талисманы из перьев Орла и поклоняться кузнечику Маху. Они назвали его Горбатым Флейтистом: ведь в своем горбе он носит семена цветов и растений, а стрекотание его, так похожее на пение маленькой флейты, дарит тепло и уют. И если у индейцев болен ребенок, они поют над ним песни, зная, что сладкая власть музыки может его исцелить.

В честь обоих Маху хопи назвали два своих рода: род Синей и Серой Флейты, и, где бы ни странствовали хопи, везде на скалах оставляли они изображения духа Кокопели — духа кузнечика Маху.

Не менее тяжким был путь тех, кто пошел на юг. Род Барсука — так назвали себя эти люди в честь своего покровителя, который научил их лечить недуги и показал целебные травы. Всю эту мудрость передал Барсук старейшине рода Салави.

Шло время. Род Барсука быстро рос, вожди стали соперничать между собой, а Салави становился все немощнее. И вот настал час, когда он сказал:

— Мы завершили странствие к четырем пределам 'земли. Пришло время остановиться и ждать знака Тайовы. Он подскажет нам, что делать дальше.

Люди выбрали красивый каньон с огромной пещерой на склоне и стали строить в ней жилища, хранилища для початков кукурузы и возводить тайные святилища. Но раздоры между людьми все продолжались. И тогда вдруг перестали идти дожди и падать снег, засохли стебли кукурузы и убежали прочь дикие звери. Голод пришел в селение. И снова старый Салави собрал весь свой род.

— Ваши раздоры принесли нам несчастье, — сказал он. — Мы должны уйти отсюда. Идите разными путями, в разные стороны. Сам я слишком слаб, чтобы вести вас. Но выслушайте мою последнюю волю. Возвращайтесь ровно через четыре года, возвращайтесь и ищите мои следы — у ручьев, в домах и святилищах. Если в ссорах ваших была и моя вина, вы не найдете ни меня, ни моих останков, ни памяти обо мне. Если же сердце мое было чистым, вы найдете знак, который подскажет вам, как жить дальше.

Люди покинули свои жилища и разошлись в разные стороны, а через назначенное время вернулись. И что же? У входа в селение снова бежал пересохший четыре года назад ручей, а рядом стояла елочка — ей тоже исполнилось ровно четыре года. Это Салави оставил своему роду знак, ибо сердце его было чистым, а дух великим. В свой смертный час спустился он к ручью и принял облик ели. С тех пор в роду Барсука прекратились раздоры: люди поняли, что им не прожить без поддержки друг друга.

Так странствовали по земле люди. В этих долгих странствиях одни племена забыли наказ Тайовы, другие остановились, не совершив всех четырех странствий, и потеряли былую силу и мужество. Но те, кто упорно шел вперед, поняли наконец великое значение этих странствий: очищение человека от низких помыслов.

Человек, поняли люди, не должен бояться ни жары, ни стужи, ни высоких гор, ни болотистых зыбких низин, ибо силы, дарованные ему, велики и никогда не иссякнут. Человеку незачем жить там, где все дано ему природой: тогда он забывает о своих великих возможностях.

Те, кто приезжает к хопи, дивятся: почему этот народ выбрал для жизни такой суровый, безводный край? Так вот: их привел сюда сам Тайова, чтобы люди жили и трудились на скудной земле, вызывая дожди властью своих заклинаний, и помнили о своей великой доле — поддерживать в равновесии все живое. Хопи верят, что в этом и есть их высочайшее право на землю, на которой они живут. И никто не может отнять у них эту землю.

«Что такое жизнь? — говорит перед смертью Цветок Лютика, мудрец из племени сиу. — Вспышка светляка в ночном мраке. Дыхание бизона зимней порой. Легкая тень, что пробегает в траве и теряется на закате». Могучее и бесконечное многообразие мира представлялось индейцам Великой Тайной, которую можно постоянно разгадывать, но никогда нельзя разгадать до конца. Индейцы сиу считали, что все возникает и движется на земле под действием необъяснимой и невидимой животворной силы, которой они дали имя Ваконда. Это название стало в наши дни одним из национальных символов, выражающих своеобразие культуры американских индейцев.

Отовсюду ждал индеец чудесных проявлений Ваконды. Если ему удавалось испытать что‑нибудь необычное, он считал, что становится сильнее, мудрее, могущественнее. Таким неожиданным подарком мог стать голос ребенка в степи, крик птицы на рассвете, необычной формы дерево или скала, а также чудесные сны, обладающие пророческой силой. В таком священном сне научился молодой индеец из племени дакота Пляске Травы — пляске, которая всегда способна принести удачу в охоте.

Жизнь аборигенов не была легкой. Причины этому прежде всего социальные, экономические. А кроме того, для жителей Крайнего Севера — эскимосов — это вызывалось и суровыми природными условиями. Среди печальных и горьких эскимосских песен есть одна, которая называется «Песня умершего, приснившаяся живому». В ней говорится, что лишь после смерти человек находит счастье и покой от житейских забот и трудов.

Фольклор индейцев и эскимосов уподобляет человека животным и стихиям, превосходящим его по силе. Выявляя в этих сопоставлениях все новые и неожиданные связи и зависимости между собой и миром, ведя спор с голодом, болезнью и самой смертью, человек часто находит силы вернуться к своему первоначальному повседневному бытию. В одной эскимосской песне говорится:

Важное место в аборигенном американском фольклоре занимают животные — мудрые хитрецы; даже их глупость и простоватость носят всегда неожиданный и чудесный характер. К широко известным персонажам такого рода относится Манабозо — «Великий Заяц», а также Ворон (как и у эскимосов), Койот и другие. Животные родились раньше человека: это его старшие братья, у которых всегда есть чему поучиться.

«Притча о Прыгающей Мыши» — одна из многих, вошедших в книгу «Семь Стрел». Ее написал наш современник, индейский писатель Хаймийостс Сторм. Конечно же, она посвящена Великой Тайне жизни, в которой ничто не пропадает бесследно и всегда открыт путь в неведомое и чудесное. В «Притче о Прыгающей Мыши» речь идет о человеке и его имени. По народной индейской традиции имя воину и вождю дает народ; и если человек перестает выражать содержание этого имени, народ присуждает ему новое имя. У прославленных воинов племени Черноногих (пикуни) бывало по нескольку почетных имен, говорящих о подвигах их владельцев. Индейские имена — это красочные метафоры, они выражают выдающиеся качества, а иногда и весь характер человека. Тупой Нож (затупившийся в битвах) — имя прославленного вождя чейеннов; Его–Лошадей–Боятся–Враги — имя известного военного вождя сиу. Часто имя давалось в честь священного видения, явившегося человеку; тогда имя становилось талисманом, волшебным даром.

У индейцев навахо есть длинные циклы песен, рассказывающих о сотворении мира, истории народа и одновременно о красоте и величии окружающего мира. Такие циклы связаны со священными обрядами; они насчитывают до 150–300 песен и носят названия «Ночная Песнь», «Песнь Горных Вершин», «Благословенная Песнь» и др. Навахо считают, что песни обладают властью исцеления: они способны вернуть человеку радость и остроту восприятия мира, восстановить угасшие силы… Кроме того, это песни благословения, напутствия, пожелания счастья певцу, страдающему человеку или аудитории, для которой они исполняются.

Прошло больше двух месяцев со дня последней охоты. В типи племени дакота пришел голод: все запасы вяленого и копченого мяса были съедены. И тогда вождь племени Твердый Нож созвал Совет Старейшин, — Надо найти бизонов, — сказал он, — а то все мы погибнем. Кого отправим мы на поиски следов бизона?

Подумали старейшины и назвали Черного Волка.

— Сколько раз находил он стада бизонов и выручал племя. Позвал Твердый Нож Черного Волка и сказал ему:

— Как только уснут совы и стихнут шакалы, ты отправишься в прерии. Дети и старики стосковались по свежему мясу. Они умрут, если ты не найдешь хорошее стадо. Иди!

И Черный Волк отправился в путь. Он вышел на ранней заре. Он ступал мягко, как пума, и ни один сучок не треснул у него под ногами. Он высматривал стадо с каждой скалы, но бизонов не было.

Так он шел целый день. И вот, когда солнце отправилось спать в свое каменное типи в горах, Черный Волк наконец увидел стадо. Бизоны лежали в ложбине и жевали траву. Их было десять раз по десять — Черный Волк хорошо сосчитал их по пальцам и поставил столько же точек на своих леггинах[5].

К ночи он вернулся домой и все рассказал старейшинам. Утром племя отправилось на охоту — мужчины, женщины, даже дети. И только Черный Волк остался в стойбище и лег спать в высокой душистой траве.

Но едва дремота коснулась его глаз, как где‑то рядом зазвучала тихая нежная музыка. Нет, это не были флейты, те, на которых играли в племени. Это было что‑то другое, незнакомое, но прекрасное. Черный Волк приподнялся на локте и увидел: в траве двигались какие‑то тени, мягко раскачиваясь под музыку. «Люди, у которых такая музыка, не могут быть опасны. Ведь в ней нет военных сигналов» — так решил Черный Волк, тихо встал и пошел к танцующим.

Он шел, а тени отодвигались, а музыка звучала все громче и громче. И Черный Волк не выдержал. Он закружился в стремительном танце, подчиняясь волшебной мелодии. Он прыгал как встревоженный олень, а потом припадал к земле, он кружился как могучий орел, и перья его сверкали на солнце. Так он танцевал, ничего не видя перед собой, пока не настал вечер. Тогда он упал на землю и заснул крепким сном.

Утреннее солнце пробудило его ото сна. Черный Волк огляделся. Было тихо, только чуть шелестел легкий камыш. И никого вокруг не было. Напрасно искал Черный Волк траву, примятую его мокасинами, — он не нашел ни одной смятой травинки. А ведь Черный Волк был лучшим следопытом племени!

И вдруг подул ветерок, и зашелестела трава, и в тот же миг чуть слышно зазвучала дивная музыка. И Черный Волк все понял. И когда вернулись с охоты его соплеменники, и когда разожгли они огромный костер и нажарили мяса, он подарил людям новый танец. Это была «Пляска Травы», которую знает теперь все племя дакота и которая принесла Черному Волку славу.

Это случилось в давние времена. Была у вождя племени дакота красавица дочь, и звали ее Длинная Коса. Как‑то пошла она со своими подругами в лес собирать малину. Зашли девушки в заросли, принялись рвать ароматные ягоды. Зашли далеко, вот и не заметили, как небо заволокло грозовыми тучами. Вдруг сверкнула молния и загремел гром, предвещая близкую бурю.

— Бежим скорее, — испугалась одна из девушек, та, которую звали Стройная Березка. — Бежим! А то догонит нас гром и убьет своими острыми стрелами.

— И зачем мы забрались так далеко? — вздохнула Длинная Коса. — Теперь мы не успеем добежать до своего типи. Давайте лучше попросим у Грома пощады, умилостивим грозного господина.

— А как? — воскликнула вторая девушка по имени Птица Прерии и горестно развела руками. — У нас же ничего нет! Разве что туески с малиной да мои вышитые мокасины.

Улыбнулась тогда Длинная Коса и сказала:

— Если Гром смилуется над нами, я охотно выйду за него замуж.

Только вымолвила она последнее слово, как ветер подул в другую сторону, и Гром, окутанный большой черной тучей, полетел на юг, чтобы метать там свои огненные. тодья на скалистые безлюдные вершины.

Прошло три дня. И снова отправились три подруги в лес за хворостом. Набрали они хворосту, связали его ремешками и пошли домой. Вот и их селение. И вдруг у Длинной Косы ремешок разорвался.

— Идите, идите, — сказала она девушкам. — Я свяжу ремень и догоню вас.

Подруги ушли, а Длинная Коса стала собирать рассыпавшийся по траве хворост. Собрала она хворост, подняла голову и видит — стоит рядом с ней прекрасный юноша с волосами цвета золота. Поднял он обе руки в знак приветствия, а потом сказал:

— Бываю я на севере и на юге, на западе и востоке.

— Знают меня все народы: и те, кто живет в прериях, и те, кто в горах. Знают меня и в дремучих лесах, и на побережье великих соленых вод. Многих девушек самых разных племен видели мои глаза, но никто из них не сравнится с тобой. Как я рад, что ты станешь моею женой!

Удивилась Длинная Коса и ответила гордо:

— Ты слишком самоуверен, незнакомец. Почему ты решил, что я отдам руку первому встречному?

— А разве не ты, дочь народа дакота, обещала выйти за меня замуж, если я пощажу тебя? — улыбнулся юноша. И Длинная Коса все поняла.

— Значит, ты и есть Человек–Гром? — воскликнула она.

— Да, я, — ответил золотоволосый. — Я пришел за тобой и хочу скорее показать тебя моему отцу и моей матери.

С этими словами он нежно обнял невесту, и они легко взлетели в синее небо.

А в селении уже поднялась тревога. Лучшие следопыты отправились на поиски дочери вождя. Они искали Длинную Косу до самого захода солнца, но так и не нашли. И тогда вождь позвал Белого Бобра, молодого колдуна племени дакота. Белый Бобр пошел на то место, где лежала вязанка, и спросил белок, не видели ли они здесь прекрасной девушки. И белки все ему рассказали. А Белый Бобр вернулся к вождю и сказал:

— Твою дочь унес Человек–Гром. Многое подвластно мне, но с громом даже я тягаться не в силах. И все же я попробую, о великий вождь. Но если я верну тебе твою дочь, обещай, что отдашь мне ее в жены. Я люблю Длинную Косу и давно мечтаю видеть ее у очага моего типи.

А Длинная Коса жила в доме Человека–Грома. Все любили ее и баловали, все ухаживали за ней и исполняли любое ее желание. Она ела сочное мясо бизона и нежное мясо антилопы, жажду ее утоляли фрукты, весенние, летние и осенние, и даже сладкий сок клена был у нее в избытке.

Но самое главное — ее любил Человек–Гром. Он ласкал ее и жалел и приносил ей из своих путешествий пригоршни чудесных разноцветных камней. Целыми днями Длинная Коса любовалась блестящими камешками, она играла ими и делала ожерелья такие красивые, что любая женщина из племени черноногих умерла бы от зависти.

Так, в покое и радости, прошло несколько лун. Но пришло время, когда Длинной Косе надоело безделье, и вместе с другими женщинами она отправилась собирать коренья. Мать Грома дала ей каменную лопатку и сказала:

— Копай осторожно, дочка. И не трогай Мать–Корень: он дает жизнь всем съедобным кореньям. Ты его легко узнаешь — он самый толстый и самый белый из всех корней.

И вот женщины накопали корней и стали собираться домой.

— Покажите мне Мать–Корень, — попросила жена Грома, и женщины подвели ее к огромному корню.

— Вот он, смотри, — сказали они, и Длинная Коса так и замерла от восторга и изумления: неужели и под землей он такой же могучий?

Всю ночь не спала жена Грома, а наутро взяла каменную лопатку и вышла из дому. Она пришла к корню и стала его окапывать. Она узнает, каков он, узнает! Над ее головой гневно шумели деревья, они склоняли свои тяжелые кроны, стараясь оторвать женщину от недостойного дела, но Длинная Коса этого не замечала. Она копала и копала и наконец вырыла огромную яму. Заглянула Длинная Коса в яму и увидела тучи, а сквозь тучи Землю. Вот она, Земля, а вот и родное селение.

И как только увидела жена Грома свое селение, пропала с ее лица улыбка, и из глаз полились слезы. Грустной вернулась она домой, грустно встретила мужа и, да–же не взглянув на подарки, молча ушла к себе. Встревожился Гром, пошел за женой.

— Что с тобой, любимая? Что должен я сделать, чтоб ты снова была счастлива?

— Позволь мне повидать отца, — попросила мужа Длинная Коса. — Позволь побыть дома хоть месяц.

И Человек–Гром согласился.

На другой день приказал он служанкам сплести из березовой коры большой короб, а пауку свить длинную веревку. Пришли они потом с Длинной Косой к яме, той самой, которую выкопала она вокруг Матери–Корня. Села дочь вождя в короб, и опустил ее Гром на Землю, прямо к типи ее отца.

Радости отца не передать словами! Но еще больше обрадовался Белый Бобр, колдун племени. Обрадовался и тут же напомнил вождю про его обещание.

— Но ведь она жена другого, — отвечал вождь. — Что я скажу Грому, когда он придет за ней?

— Не бойся, — успокоил вождя Белый Бобр. — Знаю я древние заклинания, они помогут нам держать Гром подальше. Я и тебя научу им, великий вождь, и о тебе будут долго помнить люди нашего племени.

Вождь колебался, но уговорить себя не давал, хотя любил колдуна и долгие беседы с ним у костра.

Но вот настал назначенный час, и Гром полетел за своею женой. Еще издали услышал Белый Бобр его приближение. Он надел свое обрядовое платье, взял длинную черную трубку, украшенную четырьмя вороньими перьями, и вышел из типи. Потом стал лицом к северу, затянулся дымом ароматных трав и выдохнул дым на север. И сразу же подул холодный ветер и запахло морозом.

Все знают, что грома зимой не бывает. Гром гремит, только когда на земле тепло. Вот и тут: холодный ветер долетел до Человека–Грома, и он повернул назад — решил, что перепутал времена года.

С тех пор Гром не приближается к селению, где живет Длинная Коса. А Черную Трубку, украшенную четырьмя вороньими перьями, Белый Бобр подарил вождю, вождь, когда состарился, — своему сыну, его сын — своему, и так она переходит из поколения в поколение. Народ Дакота очень ее почитает и называет «Трубкой Грома».

— Хотите послушать историю о людях? — спросил слушателей индейский вождь по имени Большой Щит.

— «Историю»? — обрадовалась девочка по имени Свет Дня. — О Большой Щит, позволь мне сбегать за моей сестрой, чтобы она тоже могла послушать.

— Позови всех детей моих, которые умеют слушать так, как ты! — улыбнулся вождь, увидев, как Свет Дня бросилась на поиски сестры.

Вскоре все дети собрались вокруг сказителя. Он разжег свою трубку и начал так:

— Жила однажды Мышь. — Скосив глаза, он прикоснулся к носу маленькой девочки, сидевшей рядом с ним. — Как все мыши, она была всегда занята своими мышиными делами. Однако время от времени ей чудился необычный звук. Она поднимала голову, внимательно прислушивалась, и усы ее шевелились в воздухе. Как‑то раз она поспешила к подруге и спросила: «Ты слышишь этот странный звук, сестра?»

«Нет, нет, — ответила та, не отрывая своего деловитого носа от земли. — Ничего я не слышу. Сейчас мне очень некогда, поговорим попозже».

Мышь спросила другую подругу, но она пристально посмотрела на нее: «В своем ли ты уме? Какой еще звук?» — и проскользнула в норку под упавший древесный ствол.

Маленькая Мышь задумчиво пошевелила усами и опять погрузилась в дела. Но шум послышался вновь. Правда, он был далек, но Мышь явственно слышала его. И однажды Мышь решила узнать, откуда доносится этот звук. Она бежала и прислушивалась долго–долго и очень внимательно, и вдруг кто‑то заговорил с ней.

«Привет, сестрица!» — произнес голос, и Мышь от испуга чуть не выскочила из собственной шкурки.

«Привет! — снова произнес голос. — Это я, Брат Енот. Что ты тут делаешь одна, сестрица?» — спросил Енот.

Мышь покраснела и опустила нос к самой земле. «Я услышала шум в ушах и теперь хочу узнать, что это такое», — смущенно ответила она.

«Шум в ушах»? — переспросил Енот и уселся рядом. — То, что ты слышишь, сестрица, — это река».

«Река? Что такое река?»

«Пойдем со мной, я покажу тебе реку», — сказал Енот.

— Не правда ли, — обратился к слушателям Большой Щит, — люди подобны маленьким мышам: они так заняты повседневными делами, что не способны разглядеть вещей более отдаленных. Правда, им удается изучить кое-что очень пристально, но многого они лишь слегка касаются своими усами. Между тем все предметы, все явления должны быть им близки. Шум, который им СЛЫШИТСЯ, — это шум реки жизни. Одни не признаются в том, что улавливают ее звуки, другие вовсе не слышат их, а третьи, друзья мои, различают их так ясно, что они уподобляются крикам в самом их сердце. А теперь продолжим нашу историю.

Мышь пошла за Енотом, хотя ее маленькое сердечко колотилось в груди от страха. Енот повел ее запутанными тропами, и мышь впервые смогла уловить новые, неизвестные ей запахи. Ей было так страшно, что она уже решила повернуть назад. Но наконец они пришли к реке. Река была так огромна, что захватывало дыхание. Маленькая Мышь не могла различить другой берег реки — так она была широка. Река пела и кричала, ревела и грохотала на пути своем.

«Как она могущественна!» — промолвила Мышь, с трудом подыскивая слова.

«Она величественна, — ответил Енот. — А теперь позволь мне представить тебя моему другу».

В мелком, тихом месте плавал лист кувшинки, блестящий и зеленый. На нем сидела Лягушка, почти такая же зеленая, как и лист.

«Привет, сестрица! — сказала Лягушка. — Добро пожаловать к реке».

«Здесь я покину тебя, — сказал Енот, — но не бойся ничего — Лягушка позаботится о тебе».

Маленькая Мышь приблизилась к воде и заглянула в нее. Она увидела отражение испуганной мыши.

«Кто ты? — спросила Мышь у своего отражения. — Разве ты не боишься жить здесь, в самой реке?»

«Нет, — ответила Лягушка. — Я не боюсь. Мне был дан от рождения дар жить и в глубине, и на поверхности воды. Когда приходит Зимний Человек и замораживает всю эту Чудесную Силу, меня увидеть нельзя. Чтобы повидать меня, нужно приходить, когда мир одевается в зелень. Сестра моя, ведь я Хранительница Воды. Хочешь, и ты получишь частичку этой Чудесной Силы?» — спросила Лягушка.

«Чудесной Силы? Мне? — переспросила маленькая Мышь. — Да! Да! Если можно».

«Тогда соберись в комочек и подпрыгни высоко, как только сможешь! И ты получишь удивительный Талисман», — сказала Лягушка.

Мышь так и сделала. И тут — всего на миг! — она увидела вдалеке Священные Горы.

Мышь упала в реку и с трудом выбралась на берег, мокрая и перепуганная до смерти.

«Ты сыграла со мной злую шутку!» — закричала она Лягушке.

«Погоди, — ответила та. — Ведь ты невредима? Не дай страху и гневу ослепить себя! Видела ли ты что-нибудь?»

«Я… — Мышь заколебалась. — Я увидела Священные Горы!»

«Значит, теперь у тебя новое имя, — сказала Лягушка. — «Прыгающая Мышь», «Мышь, способная прыгать».

«Спасибо! Спасибо, — проговорила Прыгающая Мышь. — Я хочу вернуться к своему народу и рассказать обо всем, что случилось со мной».

Прыгающая Мышь возвратилась в мир мышей. Но ее ждало разочарование: никто не хотел слушать ее. К тому же она вся вымокла, а ведь дождя не было, и ей никто не верил, что она побыла в реке. Мыши даже стали побаиваться ее. Может быть, думали они, эта мышь побывала в пасти какого‑то хищника, но они твердо знали, что если хищник не стал есть мышь, значит, она отравленная. А раз так, может быть, от нее отравятся и они сами?

Прыгающая Мышь по–прежнему жила со своим народом, но не могла забыть образ Священных Гор. Воспоминание о них пылало в уме и сердце Прыгающей Мыши, и вот однажды она собралась в дальний–дальний путь.

Дойдя до края мышиных владений, Прыгающая Мышь увидела широкие прерии. Как трудна была дорога! Но Мышь бежала изо всех сил. Она уже чувствовала тень орла за спиной. Ах эта тень! Наконец ей удалось спрятаться под кустами дикой вишни. Здесь было прохладно и просторно; тут была вода, ягоды и семена, трава для гнезда, норы, по которым можно было побегать, и много-много других привычных вещей.

Дрыгающая Мышь принялась исследовать новую местность и вдруг услышала чье‑то тяжелое дыхание. Она обернулась и увидела Большую Гору Шерсти с Черными шагами — Великого Бизона. Зверь был так огромен, что Прыгающая Мышь поместилась на одном из его больших рогов. «Какой величественный зверь!» — подумала Прыгающая Мышь и подползла поближе.

«Привет тебе, сестрица, — сказал Бизон. — Спасибо, что пришла навестить меня».

«Привет, Большой Зверь, — сказала Прыгающая Мышь. — Почему ты лежишь здесь?»

«Я болен и умираю, — ответил Бизон. — Талисман поведал мне, что только глаз мыши исцелит меня. Но ведь ты знаешь, сестрица, что на свете нет существа с таким именем — «Мышь».

Прыгающая Мышь была поражена. «Один мой глаз! — подумала она, — Один мой маленький глаз!» Она поспешила назад в гущу кустов. Но дыхание позади нее становилось все медленнее и тяжелее.

«Он умрет, — подумала Прыгающая Мышь, — если и не отдам ему мой глаз… Но он ведь слишком велик, чтобы позволить ему умереть!» Она снова вернулась туда, где лежал Бизон, и заговорила с ним. «Я и есть мышь, — произнесла она тихонько. — А ты, брат мой, Большой Зверь. Я не могу позволить тебе умереть. У меня есть два глаза, возьми один из них».

Едва только Мышь проговорила это, ее глаз перестал видеть, а Бизон исцелился. Он вскочил на ноги, пошатнув весь мир Прыгающей Мыши.

«Благодарю тебя, сестра моя, — сказал Бизон. — Я знаю, ты ищешь Священные Горы. Ты подарила мне жизнь, чтобы я мог передавать свою силу и мощь людям. Я доведу тебя до подножия Священных Гор. Беги, я прикрою тебя своим телом, и не бойся орлов: они увидят только спину Бизона».

Маленькая Мышь побежала по прерии под прикрытием Бизона, но бежать с одним глазом было очень страшно. Ей казалось, что огромные копыта Бизона сотрясают весь мир. Наконец они добрались до места, и Бизон остановился.

Рассказ вождя был прерван одним из слушателей.

— Почему Мышь должна была отдать глаз, чтобы исцелить Бизона? — спросил Большого Щита один из юношей.

— Потому что такое существо, как Мышь, должно расстаться с привычным для нее пониманием мира, чтобы сделаться мудрее. Но никого нельзя заставить это сделать насильно. Бизон даже не знал, что мышь — это мышь. Она ведь могла просто спрятаться от него.

— А что случилось бы, если бы мышь позволила Бизону умереть?

— Что же, тогда всю жизнь ей пришлось бы чувствовать вокруг себя запах тления, сын мой. Поверь, многие проходят через то же, что эта мышь. Но одни привыкают жить рядом с этим запахом, другие предпочитают страдать от жажды, забившись в собственный дом под кустами дикой вишни; третьи вечно бегут по жизни, прикрываясь спиной большого Бизона. Ими движет страх. Страх перед огромными копытами Мудрости и когтями орлов — это страх перед неизвестностью.

— Что же дальше? — спросил учителя юноша.

— А дальше — вот что, — отвечал тот, обводя всех взглядом. — Прыгающая Мышь сразу же стала осматриваться вокруг. У подножия гор было все, что так любят мыши. Внезапно она наткнулась на Серого Волка, который сидел тихо и совсем неподвижно.

«Привет тебе, брат Волк, — сказала Прыгающая Мышь.

Волк насторожился, глаза его просияли. «Волк! Волк? Вот кто я! Конечно, я и есть Волк!» — Но тут разум его снова затуманился, и Волк опять замер.

«Такой большой зверь, — подумала Прыгающая Мышь, — а у него совсем нет памяти!»

Она отошла в сторону и затихла, долго и чутко прислушиваясь к стуку собственного сердца… Потом вдруг решилась. Мышь сказала:

«Пожалуйста, брат Волк, выслушай меня. Я знаю, что может помочь тебе. Возьми мой глаз. Ты больше меня: я всего только мышь!»

Едва Прыгающая Мышь умолкла, как перестал видеть и второй ее глаз, а Волк тут же исцелился.

Слезы покатились по щекам Волка, но его маленькая сестрица уже не могла их видеть, потому что была слепа.

«Ты велика, моя маленькая сестра, — сказал Волк. — Но ты теперь слепа. Слушай! Я проводник в Священных Горах. Я отнесу тебя выше, к Великому Волшебному Озеру, полному Чудесной Силы. Это самое прекрасное озеро в мире. Все, что ни есть на земле, отражается в нем: разные народы, их дома, и все существа равнин и небес».

«Пожалуйста, отнеси меня туда», — попросила Прыгающая Мышь.

Волк доставил ее к Волшебному Озеру. Там Прыгающая Мышь напилась озерной воды, а Волк рассказал ей, Как красиво вокруг.

«Здесь я должен покинуть тебя, — сказал Волк, — мне нужно указывать эту дорогу другим; но я всегда буду с тобой, до тех пор, пока ты будешь любить меня».

«Спасибо, брат мой», — ответила Прыгающая Мышь.

Оставшись совсем одна, она сидела на берегу, дрожа от страха, ведь здесь орел легко может найти ее. Она почувствовала его тень над головой, услышала орлиный крик, и вся сжалась, ожидая нападения. Вдруг она ощутила сильный удар и сразу погрузилась в забытье.

Но вот Мышь пришла в себя. То, что она жива, было удивительно; но к ней вернулось и зрение. Правда, все вокруг казалось нечетким, но сами цвета были прекрасны.

«Я вижу! вижу!» — повторяла Прыгающая Мышь снова и снова. Но вот какая‑то темная масса приблизилась к Прыгающей Мыши.

«Привет тебе, сестра! — произнес голос. — Не хочешь ли получить немного Чудесной Силы?»

«Немного Чудесной Силы? — спросила Мышь. — Да! Да!»

«Тогда сожмись в комочек, — промолвил голос, — и подпрыгни как можно выше!»

Прыгающая Мышь так и сделала. Она сжалась сильно–сильно, а затем прыгнула. Ветер подхватил ее и поднял в воздух.

«Не бойся! — услышала Мышь. — Доверься ветру».

Прыгающая Мышь закрыла глаза и доверилась ветру; он поднимал ее все выше и выше. Когда Прыгающая Мышь вновь открыла глаза, все вдруг стало ясным, и чем выше она поднималась, тем яснее становилось все вокруг. И тут Прыгающая Мышь увидела в прекрасном Волшебном Озере, на листе кувшинки, своего старого друга, Лягушку.

«Теперь у тебя новое имя! — крикнула ей Лягушка. — Ты Орел!»

Вот и все, дети мои, — закончил вождь, — и пусть каждый из вас обретет Новое Имя!

У него много имен. Одни называет его Винабоджо, другие — Нанабозо, Мичабу, чаще же всего — Манабозо. О нем трудно сказать что‑либо определенное, потому что, когда дело касается Манабозо, он всегда оказывается не тем, за кого вы его принимаете. Всегда загадочный и переменчивый, он бывает порой жестоким, но чаще он добр. Манабозо хитер и безрассуден, умен и глуп. Одно можно сказать точно: с ним постоянно происходят удивительные приключения. Говорят, что тот, кто хотел бы прослушать все истории о Манабозо, должен дожить до глубокой старости. Вот некоторые из них.

Манабозо был сыном Западного ветра и простой женщины, а прабабкой его была Луна. Он появился на свет рашвдше самых первых людей, раньше животных и растений. Потому‑то все они называют его Старшим Братом.

Это Манабозо хитростью добыл людям огонь. Превратившись в кролика, он проник в дом Солнца и своими ужимками и прыжками заставил его улыбнуться. Лучистая улыбка Солнца коснулась кусочка трута, спрятанного у кролика за спиной, и разгорелась жарким пламенем, едва не спалившим бедного Манабозо, пока он, спасаясь от гнева Солнца, бежал изо всех сил к своему дому.

Это Манабозо учил людей охоте и земледелию. Он изобрел письмо на скалах и бересте и показал людям, как раскрашивать лицо, выходя на тропу войны. Он научил их лечить болезни, показав травы, обладающие целебной силой.

Нередко, странствуя по земле, он попадал в такие переделки, из которых выбирался с большим трудом.

Однажды, идя берегом реки, он заметил под водою множество ярких ягод. Недолго думая, Манабозо нырнул за ними и изо всех сил ударился головою о дно. Оглушенный, он пролежал на дне довольно долго, а когда пришел в себя и вынырнул, то увидел, что ягоды свисают с кустов прямо над водой…

В другой раз, бродя вдоль русла ручья, Манабозо наткнулся на выводок молодых тетеревят.

— Братья, — спросил он, — как вас зовут?

— Тетеревята, — отвечали они.

— Но все на свете имеет два имени, — сказал Манабозо. — Каково ваше второе имя?

— Нас зовут еще Те–Кто–Внезапно–Пугает–Людей.

— Ха! Кого же вы можете испугать? — спросил Манабозо. — Вы слишком малы для этого.

Он принялся дразнить их, и скоро тетеревята ужасно разозлились. А Манабозо пошел дальше. Когда к детям вернулась мать, обиженные тетеревята рассказали ей о Манабозо.

— Это мы еще посмотрим, — сказала им мать.

Она отправилась в путь и собрала всех тетеревят в округе.

— Манабозо идет вдоль ручья, — сказала она им, — и скоро будет пытаться перейти на тот берег. Он будет прыгать три раза. На четвертый, когда он окажется в воздухе, вылетайте все сразу!

Тетеревята тихонько разошлись и попрятались в указанном месте. Вскоре показался Манабозо. Приблизившись, он трижды заглядывал в широкий поток и трижды собирался прыгнуть, но боялся.

— Честное слово, — воскликнул Манабозо, — если бы на том берегу стояла красивая девушка, я прыгнул бы с первого раза.

Но на четвертый раз он все‑таки прыгнул. И как только ноги его оказались в воздухе, все тетеревята, крича и хлопая крыльями, внезапно выпорхнули из своих укрытий. Они так перепугали Манабозо, что он свалился в воду.

— Можем испугать! Можем испугать! Можем испугать! — кричали ему тетеревята, улетая прочь.

Выбравшись на берег и просохнув, Манабозо почувствовал голод. Но ему пришлось еще долго идти, прежде чем он вышел к большому озеру.

Здесь Манабозо заметил длинную песчаную косу, которая выдавалась далеко в воду, и множество птиц. Манабозо решил попировать. У него была с собой сумка с амулетами. Зайдя в кусты, он повесил сумку на дерево, заготовил много древесной коры, свернул ее в трубку и взвалил на спину. Потом он возвратился на берег и стал медленно прохаживаться на виду у птиц, притворяясь, что не замечает их. Однако некоторые лебеди и утки узнали Манабозо и, испугавшись, отплыли от берега.

Один из лебедей крикнул:

— Эй, Манабозо, что ты надумал?

Манабозо ответил:

— Я надумал петь. Видите, у меня с собой все мои песни. Они записаны на коре. — И он пригласил птиц. — Идите сюда, братья мои, и давайте вместе петь и плясать.

Птицы согласились и, возвратясь на берег, все отошли подальше от воды на открытое место, где можно было плясать всем сразу.

Манабозо снял со спины свой груз и расстелил кору на земле; затем достал свои чудесные палочки и сказал птицам:

— Теперь пляшите все вокруг меня, пока я буду бить в барабан, пойте как можно громче и держите глаза закрытыми. У того, кто первым откроет их, глаза навсегда останутся воспаленными и красными.

Манабозо стал отбивать ритм по коре, а птицы, закрыв глаза, принялись кружить вокруг него и петь. Продолжая одной рукой отбивать ритм, Манабозо внезапно схватил Лебедя за шею и свернул ее; но птица успела вскрикнуть, и Манабозо заметил:

— Вот–вот, верно, братья мои, пойте погромче.

Вскоре пал жертвой еще один Лебедь, а за ним и Гусь и так далее; постепенно число птиц сильно сократилось.

Тогда Чомга решилась открыть глаза, чтобы посмот–реть, отчего пение стало гораздо тише, чем прежде. Увидев Манабозо и груду жертв, она закричала:

— Манабозо убивает нас! Манабозо убивает нас! — и сразу же бросилась к воде, а оставшиеся птицы за ней.

Поскольку Чомга была плохим бегуном, Манабозо скоро догнал ее и сказал:

— Убивать тебя я не буду, но отныне у тебя всегда будут красные глаза, и ты станешь посмешищем для всех птиц. — И тут он так поддал птицу ногой, что оторвал ей хвост, а сама она отлетела далеко в озеро.

Вот почему у Чомги красные глаза и до сих пор нет хвоста.

Как‑то раз Манабозо очень повезло на охоте. Он убил огромного медведя и решил устроить большой пир. Медведь был очень жирный. Манабозо развел огонь и стал жарить мясо. Наконец все было готово. И тут Манабозо услышал, как два дерева, раскачиваясь на ветру, со скрипом трутся друг о друга. Манабозо решил прекратить это, взобрался на одно из деревьев, но в том месте, где была щель между деревьями, он застрял.

Вот появился первый гость (это был Бобр). Он увидел на дереве Манабозо и радостно закричал остальным:

— Скорее сюда! Угощайтесь все! Манабозо попался и не сможет нам помешать.

Тут показались и другие звери. Бобр выбирал себе самые жирные куски и весь перемазался. Так же вела себя и Выдра, и оттого у них обоих до сих пор осталось много жира на всем теле и особенно на животе. Вскоре все мелкие зверьки, подобравшись поближе, добыли для себя жиру. Последним на пир явился Кролик. Он подобрал остатки — их хватило как раз на затылок и низ живота, — и потому у Кролика остался жир только в этих местах.

Насытившись, звери удалились, и тогда‑то бедный Манабозо наконец освободился. Он оглядел место пиршества и обнаружил, что хотя череп медвежий был уже весь обглодан, внутри еще осталось чуть–чуть мозга. Но Манабозо, как ни старался, не мог до него добраться. Тогда он решил превратиться в муравья, чтобы забраться внутрь и поесть, потому что там осталось еды как раз с муравьиную порцию. Он так и сделал, а когда с едой было покончено, вновь принял свой прежний облик, но голова его осталась внутри медвежьего черепа. Он мог идти, но ничего не видел и не знал, где находится. Тогда Ма–набозо прикоснулся к ближнему дереву и спросил: «Кто ты?» Оно ответило: «Кедр». Манабозо пошел дальше, продолжая спрашивать все деревья, которые попадались ему по пути. Так он узнал, что подходит к берегу озера. Только одно дерево не сразу отозвалось на вопрос; но и оно сказало: «Я Сесегандак, ель». Тогда Манабозо понял, что находится у воды. Не зная, велико ли озеро, он пустился вплавь. Случилось так, что в это время по озеру плыл всей семьей индеец оджибве, и Манабозо услышал, как кто‑то крикнул: «Эй! Вон плывет медведь!» Манабозо испугался, услышав о медведе, и поплыл быстрее. Наконец он выбрался из воды и, поскользнувшись на мокрой скале, раскачал медвежий череп, и тот свалился у него с головы. Тогда оджибве вскричал: «Это не медведь! Это Манабозо!» Теперь‑то уж Манабозо мог видеть, поэтому он поспешно побежал прочь. В этот день ему не хотелось связываться еще и с людьми.

Не правда ли, жизнь у Манабозо была очень интересной? Говорят, что он прожил тысячу лет, а затем погиб в последней битве со Злом. А еще говорят, что он покинул привычные места и, захватив с собой свою бабку Нокомис, отплыл в сторону заходящего солнца. Где‑то далеко в той стороне, на уединенном островке, он живет и сейчас.

Рассказывают, что прошло не так уж много времени и шестеро человек пожелали отправиться на поиски Манабозо, чтобы попросить у него исполнения своих желаний. Они не знали, где живет Манабозо, но были уверены, что тот, кто упорно ищет, найдет его. Отправившись в путь весною, они искали Манабозо до лета следующего года и лишь тогда обнаружили в лесу узкую тропку, помеченную зарубками на деревьях. Идя по ней, путники вышли к реке, а затем — к широкому озеру, на котором виднелся остров. Они заметили, что над островком вьется дымок. Люди переправились на остров и, углубившись в него, вскоре увидели большой вигвам. Но они не осмелились зайти внутрь, а остались снаружи, выслав одного на разведку.

Человек подошел поближе и услышал, как чей‑то голос произнес:

— Что же, брат моего отца, входи, раз пришел повидать меня. Не стой на месте.

Человек позвал своих спутников, и все вошли в вигвам, неся с собой подарки для Манабозо. Когда Мана–бозо приветствовал их и все расселись, воцарилось молчание.

У входа в вигвам торчал старый пень, поросший мхом. Вдруг из него раздался голос:

— Что же ты не поговоришь с родным дядей? Когда мы жили на земле, мы обычно разговаривали со своими родственниками! — То был голос бабки Манабозо Нокомис.

Манабозо ответил:

— Я просто задумался. Но уж если следовать обычаям тех мест, откуда они пришли, надо накормить их. — И Манабозо достал старую–старую сумку, в которой он обычно носил припасы: там были кости медведя, оленя и других животных. Он запустил руку и вытащил наугад кость медвежьей ноги. Манабозо бросил ее оземь, и она превратилась в медведя. Это был жирный медведь, но очень–очень слабый, и Манабозо предложил людям убить его. Так они и сделали и, приготовив мясо, разделили еду с хозяином. Свои просьбы гости решили отложить до следующего дня.

Утром они вновь пришли к Манабозо, а он сказал им:

— Вы явились просить моей помощи. Я сделаю для вас все, что смогу.

Первый из гостей сказал:

— Я пришел, чтобы просить у тебя вечной жизни.

Манабозо встряхнул его хорошенько, бросил в угол, и он превратился в большой черный камень. Манабозо сказал:

— Ты просил вечной жизни. Что же, так ты, пожалуй, проживешь до конца света.

Второй человек сказал:

— Я пришел просить у тебя постоянной удачи в охоте, сделай так, чтобы у меня ни в чем не было нужды.

Манабозо подумал и превратил его в лисицу, прибавив:

— Теперь ты всегда будешь ловок и удачлив.

Остальные же, увидев, какая судьба постигла их товарищей, испугались. Они решили все вместе пожелать чего‑нибудь одного. Поэтому они попросили Манабозо даровать их талисманам целительную силу.

Манабозо положил немного целебных снадобий в кожаные мешочки, передал каждому и сказал:

— Двое из вас пожелали слишком много, поэтому и обрекли себя на поражение. Но вам я и вправду дам воз–можность добиться успеха. Эти талисманы надо расходовать бережливо: когда они кончатся, исчезнет и ваша сила. Но я пошлю с вами мою дочь. Не прикасайтесь к ней, Вока не возвратитесь домой. После этого один из вас сможет взять ее в жены. Она поможет вам сохранить чудесную силу талисманов. Если же вы сделаете иначе, дочь моя вернется ко мне, а талисманы ваши потеряют силу.

И вот люди отправились в обратный путь. Они переплывали реки, делали переходы по суше; дочь Манабозо готовила им еду на привалах, а ночевала в стороне. Две Ночи прошли спокойно, а на третью мужчины заспорили о том, кто станет мужем девушки. Наконец один сказал:

— Наверное, она сама уже сделала выбор. Я тихонько пойду и спрошу у нее.

Вскоре он вернулся, не получив ответа. Тогда другой сказал, что нужно попробовать еще раз: пусть она скажет свое слово. Он сам отправился к ней, но никого не нашел. Дочь Манабозо исчезла. Люди очень горевали: они поняли, что совершили большую ошибку. Им было жаль, что талисманы их потеряли силу и они не смогут помочь своему народу.

Теперь вы видите, что Манабозо не погиб. Он жив и не исчезнет, пока стоит этот мир. Только он не хочет показываться людям, потому что, как и мир, он уже очень состарился.

Серый Волк, вождь племени Ассинибойнов, сидел у входа в типи и, плотно сомкнув веки, слушал свое сердце. В синем небе, над вершинами гор, парил могучий орел, рядом с типи журчал ручей, но вождь ничего не видел и не слышал, кроме голоса своего сердца. И этот голос шептал:

— Серый Волк! Много, очень много солнц всходило над твоей головой, много побед одержал ты над своими врагами. Никогда не видели они твоей спины, зато ты видел спины своих врагов — в страхе бежали они прочь при одном только блеске твоего военного топора. Ты был отличным охотником: ласточка, летящая над твоей головой, чуяла близкую смерть, а прикосновение твоей стрелы к перьям ворона становилось прикосновением смерти.

И потому люди твоего племени не знали голода — всегда у них было в запасе мясо бизона.

— Серый Волк! Ты никогда не забывал обычаев своего племени. Каждый месяц сжигал ты священные травы, и ароматный дым поднимался над вершинами гор. А на Совете старейшин ты говорил так, что люди не могли не слушать тебя.

— Великий Дух доволен тобой, о вождь племени Ассинибойнов: ты прошел трудный и благородный жизненный путь. И потому тебе дозволено совершить твое последнее путешествие — в Край Теней.

Серый Волк открыл глаза. Потом он встал и пошел к своему племени, на площадь Совета. Он сказал, что уходит, и вступил на Тропу Заходящего Солнца. И вместе с ним пошли по Тропе его жена, два сына и собака с мокасинами в зубах, чтобы хозяин ее мог переобуться, когда порвутся его мокасины.

Солнце жгло их своими лучами, острые камни царапали ноги. И вот устал младший сын, и лег в тени большого дерева на мягкую траву отдохнуть. А Серый Волк с женой, старшим сыном и собакой пошли дальше. Они прошли путь в десять полетов стрелы, и взмолился старший сын:

— Позволь мне вернуться к брату, отец. Я хочу отдохнуть.

С тяжелым вздохом Серый Волк отпустил старшего сына, а сам с женой и собакой пошел дальше. И вот, когда солнце скрылось за последней горой и повеяло вечерней прохладой, остановились все трое под отвесной скалой отдохнуть. Быстро пролетела ночь, а на рассвете они двинулись дальше.

Дорога становилась все круче, палило беспощадное солнце, и, споткнувшись о камень, упала жена Серого Волка и осталась лежать на дороге. А когда поднялась, повернула назад, к своим сыновьям.

Совсем один шел Серый Волк по тропе. И только собака тащилась за ним следом, опустив хвост и не спуская глаз со своего хозяина.

Наконец пришел Серый Волк в Край Теней, забрался на скалу и крикнул:

— Ты звал меня, о Великий Дух! Я пришел!

И раздался в ответ голос, могучий, словно гром в бурю.

— Что ж, я доволен. Но где же те, кто вступил вместе с тобой на Тропу Заходящего Солнца?

— Их измучили зной и тяжелый путь. Они от меня Отстали…

— А что это за тень? Та, что сзади тебя? — спросил Великий Дух. И Серый Волк ответил:

— Это мой верный друг, тот, кто никогда меня не покинет…

— Так пусть же и он останется здесь, в Краю Теней, — молвил Великий Дух и добавил: — Он заслужил место возле тебя.

Сидел Кролик в кустах, ягодами лакомился. Вдруг видит: бежит Койот. Кролик скорее–скорее прочь. Койот за ним. Кролик в нору. Койоту в нору не влезть. Сунул он в нору лапу, стал разрывать. А нора неглубокая. Вот-вот до Кролика Койот доберется.

Сидит Кролик в норе, смотрит на Койотову лапу, думает, как быть. Иначе, как на хитрость, надеяться не на что.

— Все ко мне! — закричал Кролик. — Койот к нам в дом лапу сунул. Тут‑то мы его и поймаем!

Кролик, конечно, сидел в норе один–одинешенек. Но он хотел, чтобы Койот подумал, будто там много зверей.

— Ну что, хватать? — громко спросил Кролик.

— Хватай! — ответил он сам себе и крепко схватил Койота за лапу.

— Держи! — крикнул Кролик. — Режь ему лапу.

До смерти напуганный Койот выдернул лапу и бросился наутек. Долго бежал он и оглядывался — боялся, что за ним все звери гонятся.

В давние времена Ветер дул каждый день. Он дул так сильно, что никому не давал житья. Тогда Койот решил:

«Чтобы Ветер больше не дул, поймаю его да убью. Расставлю силки в ущелье между горами. Там‑то он мне и попадется».

Расставил Койот силки на камне в самом узком месте ущелья. А сам пошел домой спать. Наутро приходит Койот в ущелье и видит: Ветер бьется в силках.

Достал Койот из колчана стрелу и говорит:

— Сейчас ты умрешь.

— Не стреляй в меня, — говорит Ветер. — Разве тебе меня не жалко?

— Не жалко, — отвечает Койот. — Готовься к смерти!

— Пожалей меня, — молит Ветер.

— Ладно, живи, — смилостивился Койот, — только пообещай мне, что больше никогда не будешь дуть!

— Но я же умру, если буду все время сидеть дома, — плачет Ветер. — Как тогда мне найти еду?

— Ладно. Тогда обещай мне дуть не все время, скажи: «То подую, то перестану!»

— Клянусь тебе: то подую, то перестану.

Высвободил Койот пленника из силков и отпустил на волю. Ветер поэтому жив по сей день.

Война, любовь, горестный плач, мужественная решимость, радость от ощущения новизны окружающего мира, надежда — все находит выражение в песне. «Все в мире имеет свою песню», — говорят индейцы квакиутль. У эскимосов человек, умевший слагать песни, почитался наравне с лучшим охотником.

У одних племен песни объединялись в обширные циклы (осейдж, навахо и др.) у других порой состояли из 1–2 строк. Такова весенняя песня индейцев оджибве:

Вот что рассказывает легенда индейцев навахо о происхождении первой песни. Как‑то раз два маленьких брата медленно брели по бесплодной пустыне. Они были бедны — так бедны, что люди забыли о них. Боги тоже отвернулись от детей: ведь беднякам нечего было пожертвовать им… Братья шли и плакали, и постепенно плач их превратился в песню… Боги услышали ее, подивились горестной силе песни и сжалились над детьми. Так песня впервые спасла жизнь человеку.

В устнопоэтическом творчестве американских аборигенов самым распространенным был вид «песни–видения» — магический личный или общественный талисман, позволявший человеку общаться с миром «на равных». Военные, трудовые, любовные песни, а также более необычные виды — предсмертные воинские песни или эскимосские насмешливые «песни под барабан» — дают читателю возможность получить первое представление о богатстве песенной культуры аборигенов США.

Особую группу составляют индейские военные песни. Часто многие из них (как у индейцев прерий) были не только родовой или племенной принадлежностью, но своеобразным гимном избранного братства типов. Наиболее распространенный вид военной песни — «песня смерти»; это слово мужества, завещание своему племени. Когда знаменитый вождь Сетангия из племени кайова, находясь в плену у американцев, задумал умереть в бою, он затянул песню воинской группы Ка–итсенко:

Сетангия сбросил оковы, прыгнул с ножом на одного из конвоиров, но был убит остальными.

«Песня молодой жены» — еще одна военная песня индейцев кайова. Поют ее о воинах, ушедших в поход их жены, оставшиеся дома. Ее могут петь и сами воины в долгом и утомительном пути. Такие песни называют «песнями ветра», потому что печальный звук степного ветра навевает тоску об ушедших, воспоминания о близких.

Американские эскимосы верят, что песни рождаются и живут как люди; и возникают они не случайно. «Песни — эго мысли, — сказал как‑то раз эскимосский мудрец Орпингалик, — они поются на одном дыхании, когда людей захватывают великие силы природы. Простой язык тогда уже не подходит„„ Человек похож на льдины, плывующие здесь и там по течению. Мысли его приводятся в движение этим потоком, когда он чувствует радость, страх, iope. И мысли сами становятся потоком, который захватывает дыхание, заставляет учащенно биться сердце.

И тогда, сознавая, как мы малы, мы боимся пользоваться словами. Но тут случается, что нужные нам слова приходят сами. Когда это происходит, рождается новая песня».

Особенностью устного народного творчества американских индейцев является самобытная традиция ораторского искусства.

До нас дошли отдельные образцы традиционной обрядовой риторики. К ним относится, например, прославление воинов племени кроу перед битвой.

Настоящий мужчина — считали индейцы — должен проявить себя не только на тропе войны, но и у костра совета. «Учись молчанию — и тогда ты сможешь высказать великую мысль на пользу своему народу», — гласит пословица индейцев сиу. Ее дополняет ирокезское изречение: «Нежным словам легко слететь с языка, но речь оратора должна напоминать пантеру, выпрыгнувшую из котла с кипящей смолой». Значение индейской риторики повысилось с приходом в Америку европейцев. Знаменитые ораторы — Текумса, Сидящий Бык, Красное Облако, Джозеф, — заговорили с пришельцами не о войне, а о мирном соседстве, об уважении к законам природы, особенностях своего мировосприятия. Это был метафорический спор не только о земельных владениях, но об исторической роли и предназначении человека.

Речь, полную горьких раздумий о судьбах индейских народов, вождь Сиэттл произнес в 1854 году. Мысли о том, что «белый человек никогда не будет одинок» и индейская культура навсегда останется живой частью Америки, оправдываются сегодня, потому что жизнь подтверждает их пророческую силу. Речью Сиэттла завершается раздел народного творчества индейцев и эскимосов.

Перевод Ю. Хазанова

Мы знали вас поначалу слабым ростком, которому нужно было лишь немного земли, чтобы выжить. Мы дали вам ее; и потом, когда мы могли бы растоптать вас, мы напоили вас и защитили; а теперь вы выросли в могучее дерево, чья вершина достигает облаков, а ветви простираются над всею землей; тогда как мы, которые были высокой сосной в лесу, стали слабым ростком и нуждаемся в вашей защите.

Впервые придя сюда когда‑то, вы жались к нашим коленям и называли нас отцами; мы взяли вас за руку и нарекли братьями. Вы переросли нас, и мы не можем уже достать до вашей руки…

Братья мои, об индейцах должны вечно помнить в этой стране. Мы дали имена многим прекрасным вещам, которые всегда будут говорить нашим языком. О нас будут смеяться струи Миннехахи, словно наш образ, просверкает полноводная Сенека, и Миссисипи будет изливать наши горести. Широкая Айова, стремительная Дакота и плодородный Мичиган прошепчут наши имена солнцу, которое целует их. Ревущая Ниагара, вздыхающий Иллинойс, звенящий Делавэр будут петь неумолчно нашу Предсмертную Песню. Возможно ли, чтобы вы и дети ваши слушали ее без замирания сердца? Мы повинины только в одном грехе — у нас было то, чего так жаждали белые. Мы ушли в сторону заходящего солнца; мы отдали дом свой белому человеку.

Братья мои, легенды моего народа рассказывают, что некий вождь, уводя остатки своих людей, переправился через большую реку и, воткнув в землю опорный шест для типи, воскликнул: «А–ла–ба–ма!» На нашем языке это значит: «Здесь мы отдохнем!» Но он не предвидел будущего. Пришли белые: он и народ его не смогли остаться там; их оттеснили, и в мрачном болоте они были втоптаны в грязь и убиты. Слово, что так печально он произнеc, дало название одному из штатов белых людей/ Под звездами, что теперь нам улыбаются, нет места, где бы мог индеец поставить ногу и вздохнуть: «А–ла–ба–ма!»

Далекое небо, что с незапамятных времен проливало слезы сострадания над моим народом и казалось нам постоянным и вечным, может измениться. Сегодня оно ясно. Завтра, быть может, оно скроется в тучах. Мои же слова как звезды, что всегда неизменны.

Народ белых многочислен. Он как трава, что покрывает широкие прерии. Мой народ мал. Он похож на разбросанные бурей по равнине стволы деревьев. Было время, когда народ наш покрывал землю так же, как волны морские, движимые ветром, скрывают окрашенное раковинами дно; но слишком давно уже время это минуло вместе с величием племен, которое стало теперь лишь мучительным воспоминанием.

Каждая пядь этой земли священна в восприятии людей моего народа. Склон каждого холма, каждая долина, равнина и роща освящены печальным или счастливым событием дней давно минувших. Самая пыль, по которой вы теперь ступаете, приятнее их ногам, чем вашим, потому что она пропитана кровью предков, и наши чуткие ноги отзывчивы к этому родственному прикосновению. Даже малые дети, лишь краткий миг наслаждавшиеся здесь жизнью, не могут не полюбить места этих сумрачных уединений и приветствуют по вечерам призрачные возвращения духов.

И потому, когда исчезнет последний Краснокожий, а память о моем племени превратится в миф среди Белых Людей, эти берега будут наполнять невидимые призраки моего народа, и, когда дети ваших детей будут думать, что они одни в поле, торговой лавке, в магазине, на дороге или в молчании лесных чащ, они не будут одни… По ночам, когда улицы ваших городов и сел безмолвны и пустынны на вид, на них будут толпиться возвратившиеся хозяева, что некогда населяли и до сих пор любят эту прекрасную землю. Белый Человек никогда не будет одинок…

Пусть он будет справедлив и добр к моему народу, ибо мертвые не бессильны. Мертвые, сказал я? Смерти нет, есть только смена миров.

Фольклор донес до нас поэтическую память о многих событиях тех времен.

Сведения об устном народном творчестве начального периода колонизации крайне скудны. Известно только, что фольклор создавался людьми весьма независимого и непокладистого характера.

«Отцы–основатели» стремились утвердить среди вновь прибывающих колонистов строгие, истинно пуританские нормы морали и поведения. В частности, объявлялась греховной всякая поэзия, музыка и танцы. Исключение делалось лишь для религиозных песнопений и молитвенных текстов. Однако укротить до конца темперамент и фантазию лихих моряков, охотников и неутомимых землепроходцев никак не удавалось.

«Каждый из них был сам себе поэтом, — писал один из наблюдательных и образованных путешественников той поры, приводя в качестве примера рассказ рабочего лесопилки о том, как тот со своим напарником скрашивал себе долгие часы монотонного труда: — Придумает он стих и поет что есть мочи прямо мне в ухо, потому что пила‑то визжит, а потом я сочиню стишок–другой и тоже пою ему в ухо. Один раз насочиняли так семьдесят девять куплетов, семьдесят девять, не вру, и каждый стишок таков, что ежели его кто попробует записать, никакая бумага не выдержит…»

Да и дошедшая до нас застольная песня из Новой Англии под названием «В добрые старые времена колоний» рисует нравы отнюдь не пуританского свойства.

Существовало множество баллад о разбойниках и пиратах.

Одной из самых мрачных страниц в колониальной истории той поры была печально знаменитая «охота за ведьмами», устроенная в 1692 году религиозными фанатиками из города Салем (Массачусетс); она стоила жизни двадцати ни в чем не повинным женщинам, сожженным на костре «за связь с дьяволом». Увы, дикие и жестокие суеверия не раз охватывали различные города Соединенных Штатов, вплоть до постыдного «обезьяньего процесса» в 20–х годах нашего века.

Но если среди охваченной истерией толпы находились мужественные люди, исход подобных событий не всегда бывал столь трагичен. Именно о таком случае рассказывается в истории о Грейс Шервуд.

Прозрачная аллегория о дочери, отказавшейся подчиниться приказу старой и деспотичной матери — «Островной королеве» — говорит не только о конкретном происшествии, так называемом «бостонском чаепитии». Она символизирует природу исторических отношений между Великобританией и ее американскими колониями; недаром эта старинная баллада называется «Революционный чай».

Предыстория ее такова: английское правительство подняло пошлины на ввоз в Америку таких широко потребляемых товаров, как краски, бумага, стекло, свинец и чай.

В ответ последовала волна негодования и протеста, а также повсеместный бойкот английских товаров. Особенно решительными были выступления в Новой Англии, где в декабре 1773 года в городе Бостоне, столице колонии Массачусетс, произошло знаменитое «бостонское чаепитие», когда переодетые в индейцев местные патриоты выбросили на дно моря большую партию чая, принадлежавшего Ост-Индской компании. В отместку английское правительство закрыло весной 1774 года бостонский порт, а саму колонию Массачусетс лишило права на самоуправление.

А через год раздались первые залпы в окрестностях Конкорда. Американцы поднялись за свою независимость и боролись с оружием в руках и с лихой задорной песней — частушкой «Янки–Дудл», которая появилась вскоре после зимовки американской армии на Вэлли Фордж в 1775j76 году (одного из наиболее тяжелых эпизодов войны за независимость):

К середине XVIII века в Новой Англии сложился специфический характер устного творчества янки (искаженное «инглиш») — так называли внуков и правнуков первых переселенцев, которые стали осознавать себя уже не в качестве англичан–колонистов, подданных британской короны, но собственно американцев.

Жители Новой Англии, или «Янкиленда», как в шутку называли эту часть страны, необычайно гордились своими военно–политическими, но, пожалуй, еще больше — деловыми успехами. Будучи людьми еесъма практическими, они хоть и говорили о своей верности заветам «отцов–основателей», тем не менее не обременяли себя излишне жесткой пуританской моралью. По этому поводу ходило множество анекдотов, включая такой: некий дьякон, державший мелочную лавочку непосредственно рядом с церковью, обращается к своему приказчику: «Джон, песку речного в сахар подсыпал?» — «Да, сэр». — «Воды в ром подлил?» — «Да, сэр». «Ну тогда все в порядке, можно и на молитву становиться!»

Неунывающий и вечно чем‑нибудь занятый янки стал первым героем собственно американского фольклора. Возник он, впрочем, не на пустом месте, ибо у него были европейские прототипы.

В Новом Свете пронырливый и хваткий европейский крестьянин-ремесленник быстро превращался в смелого морехода, необычайно предприимчивого купца, финансиста, изобретателя, не стесняющегося в средствах политика, а кое‑кто и в государственного деятеля. Позднее типичный облик янки, длинноногого, поджарого, седобородого джентльмена, облаченного в полосатые брюки, жилет и сюртук, с цилиндром на голове и тростью под мышкой, послужил моделью для дяди Сэма[9] — фольклорного символа Соединенных Штатов Америки.

Джош Биллингс, один из крупнейших юмористов Новой Англии, оставил классическое описание этого типа:

«Настоящие янки имеют характер смешливый и просто кипят от предприимчивости и любопытства. Телосложением они худы, наподобие гончих псов, терпеливы в своей коварной хитрости; всегда настороженны; вывести из себя их трудно; драк они избегают, но в безвыходном положении полны решительности. Язык их смазан вожделением удовольствий, а их елейно–вкрадчивые речи скрывают стремление к наживе…

В живом янки нет ни капли смирения; его любовь к изобретательству взращивает любовь к переменам. Он смотрит на мраморную пирамиду, прикидывает ее высоту, подсчитывает, сколько на нее пошло камня, и продает этот величественный памятник в Бостоне с немалой для себя прибылью».

Не менее характерную черту янки составляет неудержимая страсть к рассказам, перемежающим правду с совершенно чудовищными небылицами.

Грейс Шервуд — ведьма!

Так считали многие, кто жил в приморском графстве Принсис Энн, штат Виргиния. Но другие — а их было ничуть не меньше — утверждали, что вся эта болтовня про ведьм лишь глупые сплетни старых кумушек, недостойные образованных и умных людей.

Грейс Шервуд была мужественная женщина, не ведавшая страха. Она ходила всегда с высоко поднятой головой и за словом в карман не лезла. Когда Джейн Гинсберн попробовала было обвинить Грейс в том, что она‑де навела порчу на ее урожай и скотину, Грейс в ответ заявила, что честный упорный труд спасает от всякой порчи и урожай, и скотину, и всякое такое прочее.

Находились даже люди, которые нашептывали, будто Грейс Шервуд пересекла в яичной скорлупе бурный океан в поисках ядовитых растений, чтобы высадить их в палисаднике перед своим домом. А одна болтушка Элизабет Барнс сказала, что своими глазами видела, как Грейс обернулась черным котом, вспрыгнула к ней на постель, хлестнула ее хвостом и исчезла. Другая же утверждала, что видела Грейс, летевшую верхом на помеле.

И вот Грейс предстала перед судом.

— Закон призовет ее к ответу! — радовались кумушки.

Суд заседал долго. Одни доказывали, что Грейс ведьма, другие это отрицали. Однако шуму и разных толков вокруг вдовы было слишком много, ее столько раз вызывали в суд, что наконец судья принял решение избрать присяжных заседателей из одних женщин, чтобы они проверили, есть ли у миссис Грейс на теле таинственные знаки, как у каждой ведьмы.

Женский суд присяжных обследовал миссис Грейс и нашел таинственные знаки на ее теле, а потому ее признали ведьмой.

И все‑таки судья не хотел верить атому вздору и отправил дело на решение в Верховный суд штата.

Суд штата тоже не поверил всякой болтовне насчет «особых знаков». Однако жители графства продолжали охотиться на Грейс Шервуд. На этот раз они так ожесточенно взялись за дело, что судья вынужден был согласиться на испытание водой.

Если она виновна, то пойдет ко дну, а нет, так выплывет.

Конечно, справедливости в этом не было. Но судьи все же решили послать вслед за Грейс лодку, чтобы в случае чего не дать ей утонуть.

В тот день яркое солнце так и плясало на воде. Зрители расселись прямо на траве, а некоторые даже принесли с собой скамейки. Все ждали начала судилища.

Грейс посадили в лодку. Два гребца направили лодку на середину пруда. Там с нее сорвали лишнюю одежду и со связанными руками бросили в воду.

Но Грейс Шервуд и не думала тонуть. Она хорошо плавала и, когда ее бросили в воду, тут же поплыла.

— Вы безмозглые тупицы! — крикнула она. — Скорей вы сами задохнетесь от злости, чем я потону.

Но разве уймется одуревшая толпа, которая видит ведьму в каждом черном коте? Грейс втащили обратно в лодку и отправили снова в тюрьму.

Через какое‑то время опять устроили суд и снова не пришли ни к какому решению. И только, когда тем, кто белое привык называть черным и день ночью, надоело преследовать Грейс, от нее наконец отстали.

Некоторые полагали, что ей еще очень повезло.

У каждого штата есть свое прозвище, иногда даже не одно. Восточные штаты, к примеру, называют Новой Англией и еще Страной янки — Янкиленд. Так вот, про Новую Англию еще говорят, что это штат смеха. И не шутки ради, так оно и есть на самом деле. Куда пришел янки, там поселился смех. Острый, колючий, дружеский, непринужденный, горький, озорной, соленый, лукавый, тонкий, злой, грубый, раздражительный, веселый, загадочный.

Шутка янки всегда бьет без промаха, не хочешь, а засмеешься. Хотя по характеру янки строг, суров, деловит, определенен и, что самое удивительное, немногословен.

А как он преподносит свои шутки! Не поведя бровью, не улыбнувшись. Чем смешнее история, тем мрачнее у него лицо. Зато, если разговор о чем‑то серьезном, даже трагическом, рот до ушей.

Он ведет рассказ не спеша, с ленцой, обдумывая, что сказать дальше, словно учился у самого Марка Твена, как поведать слушателю юмористический рассказ. Самому не смеяться, вовремя делать паузу, в самом смешном месте скорчить кислую рожу. На это требуется талант! Что ж, янки с ним родились.

Рыбу в проливе Нантакет обычно выходят удить на быстроходных парусных шхунах. Команда запасает побольше свежих овощей, мороженого мяса, всяких консервов и пускается в долгое плавание. Пока брюхо корабля заполнится треской доверху, проходит месяца три–четыре, не меньше.

Самое трудное — определить рыбное место. Обычно, где глубже, там и рыбы больше. Но не просто глубже, а какое тут дно, вот что главное. Хороший капитан раскроет все тайны морского дна с помощью одного только лотлиня. Всякий лот заканчивается свинцовой чашечкой, в которую набивается ил, песок, морская земля. Ее вытаскивают и изучают. Она‑то и говорит опытному моряку, как идет жизнь под водой.

Так вот, жил в Нантакете один старый капитан, который, попробовав землю из чашечки своего лота, мог без ошибки сказать, точно, в каком месте залива находится сейчас его посудина. Кроме него, никто так не умел!

Однажды члены его экипажа решили подшутить над своим стариком и подсыпали в лот глинистой земли из их родного города. А потом и спрашивают капитана:

— Как вы считаете, где мы сейчас находимся?

Старый рыболов по своей привычке взял в рот щепотку земли из свинцовой чашечки. Да как гаркнет:

— Беда! Наш Нантакет затонул! Точно под нами сейчас сад матушки Хакет!

— Что‑то небо над заливом хмурится, — заметил капитан Элдед своему молодому помощнику, стоящему у румпеля. — Вон как все вокруг обложило! Поворачивай-ка, братец, домой, — отдал он приказание, а сам спустился в кают–компанию.

— Каким курсом держать? — крикнул ему вдогонку юноша.

— Следи за чайками, — ответил капитан. — Они доведут тебя до дому!

Дом их был в Труро, это в Канаде. А судно находилось в заливе Кейп–Код, неподалеку от города Чатем, что в штате Массачусетс.

Он скрылся в каюте. Через шесть часов он проснулся. Они все еще плыли, хотя давно уже было пора пристать к берегу. Капитан вышел на палубу и огляделся. Оконечный мыс полуострова Кейп–Код был еле виден на горизонте. Что делает этот чертов сын, его рулевой?

— Ты что, спешишь на кладбище? — заорал он на молодого помощника.

— Почему же? — удивился тот. — Я держу курс на чаек. Вы сами мне так сказали.

— Ах ты деревенщина с лягушачьими мозгами! Надо было идти за чатемскими чайками, а не трурскими!

Кто всю жизнь провел на море, умеет в точности предсказывать погоду. К примеру, вот вам история про старого капитана в отставке Фина Элдриджа. Когда он ушел В отставку, он завел в Истэме ферму и стал выращивать репу. А ведь всю долгую жизнь он командовал каботажным судном.

Так вот, как‑то раз капитан Элдридж запозднился к ужину. Жена выглянула в окно, но увидела лишь море зеленой ботвы, гуляющей волнами от легкого ветерка. Потом словно тень пробежала над этим зеленым морем, и тут же в дом влетел запыхавшийся капитан Элдридж. Он бросился к телефонному аппарату, снял трубку, крутанул ручку и закричал:

— Дайте Чатем! Срочно! Алло, Чатем? Дайте мне Сэма Пейна, почтмейстера! Привет, Сэм! У меня только что улетела с головы фуражка. Легкий бриз несет ее прямо на юг, к береговым рифам. Я высчитал, что она будет пролетать мимо тебя ровно через четырнадцать минут. У меня к тебе просьба, пришли ее назад с завтрашней почтой, договорились, Сэм?

Можете не сомневаться, фуражка капитана Элдриджа пролетела над домом Сэма в Чатеме ровно через четырнадцать минут после того, как он повесил телефонную трубку. И на другой день капитан Элдридж получил ее с утренней почтой назад.

Один бостонец ехал верхом через штат Вермонт в город Честерфилд. У дороги он увидел молодого парня, рубившего толстое дерево.

— Джек, Джек! — крикнул всадник. — Я правильно еду на Честерфилд?

— Откуда ты взял, что меня зовут Джек? — удивился парень.

— Взял да угадал, — ответил всадник.

— Ну, тогда тебе ничего не стоит угадать и правильную дорогу на Честерфилд, — заметил лесоруб.

А надо вам сказать, что любого йоркширца в Америке принято было звать Джек.

Поехал бостонец дальше. Уже стемнело, близилась ночь. Навстречу ему фермер. Бостонец спрашивает его вежливо:

— Скажи, дружище, я правильно выбрал дорогу на Честерфилд?

— Да, правильно, — ответил фермер. — Только, пожалуй, хвост и голову твоей лошади лучше поменять местами, не то ты никогда туда не попадешь.

У мудрого Одиссея, наверное, не было столько хлопот с его возлюбленным сыном Телемахом, сколько у мистера Вашингтона с его Джорджем, которому он старался с самых пеленок внушить любовь к истине.

— Любовь к истине, Джордж, — говорил отец, — лучшее украшение молодости. Я бы не поленился проделать пятьдесят миль, сын мой, только чтобы взглянуть на юношу, чьи помыслы так правдивы, а уста чисты, что можно доверять любому его слову. Сердцу каждого дорог такой сын! Как непохож на него молодой человек, избравший путь лжи, запомни это, Джордж! — продолжал отец. — Никто не станет верить ни одному его слову. Повсюду он будет встречать лишь презрение. Родители придут в отчаяние, если увидят своих детей в его обществе. Нет, сын мой, мой милый, мой любимый сын Джордж, лучше я собственными руками заколочу твой гроб, чем допущу, чтобы ты встал на этот позорный путь. Нет, нет, лучше мне потерять свое драгоценное дитя, чем услышать от него хоть слово лжи!

— Постой, па, — серьезно заметил ему Джордж, — разве я когда‑нибудь лгал?

— Нет, Джордж, слава богу, никогда, мой сын! И надеюсь, не будешь. Что до меня, то, клянусь, я не дам тебе повода сделать это. Что и говорить, ведь случается, что родители сами толкают своих детей на этот страшный грех, если бьют их за любую малость, уподобляясь диким варварам. Но тебе это не грозит, Джордж, сам знаешь. Я всегда говорил тебе и повторяю вновь, если когда и случится тебе совершить промах — со всяким такое может случиться, ибо ты еще дитя неразумное, — заклинаю тебя, никогда не прячься за спину обмана! Но смело и открыто, как истинный мужчина, признайся мне в этом.

Назидание отца, может быть, и скучное, но, как ни странно, оно принесло свои плоды. Вот какую историю рассказывают по этому поводу. Она правдива от первого и до последнего слова, так что жалко было бы ее не пересказать.

Когда Джорджу стукнуло еще только шесть лет, ему сделали ценный подарок — он стал владельцем настоящего топорика. Как и все мальчики его возраста, он был безмерно горд им и всегда носил с собой, рубя направо и налево все, что подвернется под руку.

Однажды он гулял в саду и вместо развлечения рубил для матери палочки под горох. Да, на беду, решил проверить острие своего топорика на тонком стволе молоденького вишневого деревца. То была настоящая английская вишня, ну просто чудо, что за дерево!

Джордж так сильно надрезал кору, что деревце не могло оправиться и должно было погибнуть.

На другое утро отец Джорджа обнаружил, что случилось. Кстати сказать, эта вишня была его любимым детищем. Он тут же отправился в дом и сердито потребовал назвать виновника сего безобразия.

-— Я бы даже пяти гиней не взял за него, — сказал он. — Оно мне было дороже денег!

Но никто не мог дать ему никаких объяснений. В это время и появился перед всеми маленький Джордж со своим топориком.

— Скажи, Джордж, — обратился к нему отец, — а ты случайно не знаешь, кто погубил там в саду мою любимую вишню?

Вопрос оказался нелегким. На миг он просто оглушил Джорджа. Но он тут же очнулся и, обратив на отца свое нежное детское личико, на котором вспыхнуло неповторимое очарование всепокоряющего чистосердечия, храбро выкрикнул:

— He спрашивай, па! Ты же знаешь, я не могу врать! Не спрашивай!

— Подойди ко мне, мое дорогое дитя! Дай я обниму тебя! — воскликнул растроганный отец. — Я прижму тебя к моему сердцу, потому что я счастлив. Я счастлив, Джордж, что ты погубил мое деревце, но заплатил мне за него в тысячу крат. Столь отважный поступок моего сына дороже мне тысячи деревьев, цветущих серебром и приносящих золотые плоды.

Никто не спорит, история эта оставляет привкус переслащенной патоки. Однако кому неизвестно, что в памяти народной президент Вашингтон навсегда остался человеком непреклонной честности.

А честность у людей была всегда в почете.

Доктор Франклин в молодые годы работал типографщиком и по делу службы часто ездил из Филадельфии в Бостон. По дороге он обычно останавливался в одной и той же гостинице, хозяин которой, как и все его земляки, отличался чрезмерной любознательностью. Ему вынь да положь — надо все разузнать про своих постояльцев.

После целого дня пути доктор Франклин очень устал, но только он сел ужинать, как явился хозяин и стал мучить его вопросами.

Доктору Франклину был хорошо знаком подобный ха–рактер. Он тут же понял, что, даже если ответить на все вопросы дотошного хозяина, у того найдутся новые, а за аими еще какие‑нибудь. И так до бесконечности.

Он решил сразу положить этому конец.

— Есть у вас жена, милейший? — спросил он хозяина.

— Конечно, сэр.

— Ай–ай–ай, как же вы мне ее не представили? — с упреком сказал Франклин.

И хозяйку по всем правилам представили молодому Франклину. Тогда Франклин спросил ее:

— Сколько у вас детей, мадам?

— Четверо, сэр.

— Я был бы счастлив взглянуть на них, — заметил Франклин.

Разыскали детей и привели к гостю.

— А сколько слуг вы держите? — спросил Франклин у хозяина.

— Двоих, сэр. Повара и служанку.

— Пригласите их сюда, — попросил Франклин.

Когда слуги пришли, Франклин осведомился, кто еще проживает постоянно в гостинице, и, услышав, что больше никто, объявил со всей торжественностью:

— Дорогие друзья! Я пригласил вас сюда, чтобы представиться вам. Зовут меня Бенджамин Франклин. Мне двадцать один год. Я печатник, работаю в типографии, проживаю в Филадельфии и еду сейчас в Бостон. Я послал за вами, чтобы спросить, нет ли у вас ко мне каких-нибудь вопросов. Может быть, вы хотите узнать про меня еще что‑нибудь? Спрашивайте, я готов отвечать! А покончив с ответами, я льщу себя надеждой, вы разрешите мне спокойно отужинать.

К слову сказать, когда бывший типографщик Бенджамин Франклин через много лет приехал послом молодой американской республики ко двору Людовика XVI в Париж, он посетил там знаменитую типографию Дидо. Так вот, в нарушение этикета и дипломатического протокола он бросил своих великосветских спутников и первым делом подбежал к печатному станку. Потом, засучив рукава, принялся за работу. Изумленным спутникам он объяснил:

— Не удивляйтесь, господа, это моя прежняя профессия.

С продвижением колонистов в глубь континента, на запад, граница освоенных земель, или, как ее называли американцы, «фронтир», серьезным образом влияла на многие стороны американской жизни. Это был социальный процесс, от которого зависели духовный мир, психология и, как утверждают некоторые американские историки, политические институты американцев.

Вначале «границей» являлась сама прибрежная полоса Атлантики, за которой тянулись дремучие леса. Суровая действительность ставила перед пионе рами–поселенцами выбор: приспособиться к примитивной дикости или погибнуть. У индейцев поселенцы научились выращивать кукурузу, обрабатывать дерево и охотиться. В силу необходимости поселенец–пионер становился охотником, фермером, воином. «Граница» вырабатывала у людей более суровое, практическое и простое отношение к жизни.

Волна за волной шли на запад потомки пуритан до тех пор, пока не вышли на побережье Тихого океана. Уже примерно к 1700 году «граница» была отодвинута до крайних судоходных пунктов крупнейших американских рек — Миссисипи и Огайо, в 1765 году — до Аллеган, а к началу войны за независимость она отошла за горы. Миграция пионеров на новые земли продолжалась и в послереволюционное время, особенно в 30–е и 40–е годы прошлого века. Покупая дешевую землю или просто забирая ее, пионеры расчищали леса, выжигали деревья и кустарник, сеяли между пнями кукурузу и пшеницу.

В авангарде переселенцев шли обычно охотники на пушного зверя. Эти люди одинаково ловко обращались с топором и с ружьем, строили первые хижины и, таким образом, прокладывали дорогу для следующей группы переселенцев — охотников и фермеров, которые строили уже не хижины, а бревенчатые дома, расчищали земли, выращивали зерно и разводили домашний скот. Наиболее предприимчивые скупали большие участки дешевой земли и потом, когда цены на землю повышались, продавали их, чтобы двигаться дальше на Запад.

Так готовилась почва для третьей группы переселенцев, которая включала уже не только фермеров, но и врачей, адвокатов, учителей, лавочников, проповедников и земельных спекулянтов.

Во многих мифах и легендах жизнь «границы» овеяна розовой романтикой. Однако в большей степени ей свойственны грубое своеволие и авантюризм завоевателей.

Это трагически отражалось на положении индейцев. Нарушая «торжественные» договоры, которые заключало федеральное правительство с туземным населением, поселенцы постоянно вторгались в индейские земли. И хотя в США принимались законы по охране прав индейцев, федеральное правительство почти не проводило эти законы в жизнь. Более того, когда для защиты своей исконной земли индейцы брались за оружие, на стороне белых поселенцев неизменно выступала регулярная армия США.

Таков был мрачный фон американской «границы», служившей надежной опорой в колониальной политике Соединенных Штатов.

Ведущее место в американском фольклоре тех лет занял фронтирсмэн — пионер–следопыт и охотник, воспетый Фенимором Купером, лесоруб, фермер и ковбой — иными словами, человек, живущий в окружении постоянных опасностей, но готовый справиться с любой из них.

В Виргинии, например, сложился цикл рассказов о неком геркулесе по имени Питер Франциско, прославившем себя всякого рода подвигами, которые были по плечу разве что Гаргантюа.

На севере главным героем народных легенд стал Поль Баньян — мифический лесвруб сверхчеловеческой силы.

Рассказы о фантастических подвигах и приключениях Поля Баньяна и его товарищей были своего рода фольклорной реакцией на возможности, открывавшиеся перед людьми «границы». Неудержимое бахвальство и тщеславие помогали им поддерживать мужество и силу духа перед лицом бушующих стихий и могучей первобытной природой. Создатели подобных легенд излагали их доверчивым слушателям с внешней серьезностью, на самом деле относясь к ним с тем же веселым юмором, который отличал самую невероятную комическую похвальбу героев Рабле и таких их последователей, как Тартарен из Тараскона и барон Мюнхгаузен. Истории аналогичного рода росли как грибы, и очень скоро у Поля Баньяна появились конкуренты. Так, на Юго–западе утверждали, что Большой Каньон вырыл вовсе не Поль, а ковбой по имени Пекос Билл, прорывший заодно и русло реки Рио–Гранде.

Несколько иной тип фольклорного героя сложился в жаркой Флориде, где освоение новых земель требовало сравнительно меньших физических усилий, но зато большей гибкости и умения приспосабливаться к разнообразной и переменчивой природе субтропиков. Жители этого штата восхваляли смекалку, хитрость и остроумие папаши Меншена — закоренелого браконьера и правонарушителя, которому, одшжо, всегда удавалось выкручиваться из самых безнадежных ситуаций, куда его заводили постоянные разногласия с не всегда справедливыми законами.

Легенды эпохи «границы» приписывали необыкновенные и даже сверхъестественные качества не только людям, но и животным.

Но, конечно, не одни только подвиги великанов или чудесные случаи с волшебными животными вдохновляли народных рассказчиков и поэтов. Лесорубы, фермеры и охотники готовы были часами слушать и трогательные баллады о самоотверженной любви, и шуточные песни о лихих парнях, неизменно находивших светлую сторону во всех обрушивающихся на них неприятностях, и забавные куплеты о единоборстве с дьяволом.

А по Европе тем временем катилась молва, что есть за морями-океанами «земля обетованная», где манна сыплется с неба. И, конечно, появлялись дельцы, спекулировавшие на наивных мечтах простых людей о такой земле. Рассказывают о том, как предприимчивый норвежец, известный под прозвищем Олд Булл (старый бык), скупил по дешевке землю в гористом районе Пенсильвании и затем дал объявление в норвежских газетах для желающих приобрести на «выгодных» условиях «прекрасные» участки земли. Только приехав на место, несчастные обнаруживали обман. Так появилась сатирическая песня «Олеана», которую американцы норвежского происхождения поют и сегодня.

Лирическое начало наиболее ярко проявлялось в песенном творчестве ковбоев, которые пасли стада длиннорогих коров и объезжали диких мустангов на бескрайних равнинах, простиравшихся от Техаса на юге до Монтаны на севере. Именно ковбой стал единственным в своем роде социально–психологическим типом, сформированным особыми условиями американской истории. Он не был потомственным скотоводом, унаследовавшим свое призвание, традиции и привычки от предков. Дети земледельцев, ремесленников и мелких торговцев становились ковбоями или пастухами–кочевниками в первом поколении, покидая отчий дом ради вольной жизни в седле, ночлега под открытым небом и рискованных приключений.

«То, что мне довелось повидать, я не променял бы ни на что другое в мире, — вспоминал один старый ковбой, — правда, у меня нет охоты снова проходить тот же самый путь. Никогда бы не согласился на это… Впрочем, дикая, свободная жизнь, когда самый твой близкий друг находится от тебя на расстоянии вытянутой руки или когда твой старый коняга донесет тебя до мексиканской границы, а потом доставит домой без дырки в боку, — это и есть настоящая жизнь! Беспокойная жизнь, конечно, но если уж кто ее полюбит, тут ничего не поделаешь…»

Иногда кое–кому из ковбоев выпадала неожиданная удача — ему удавалось заработать большие деньги на перегоне или перепродаже крупных партий скота. Жены и дочери скороиспеченных богачей изо всех сил старались придать себе великосветский лоск. Этим широко пользовались многочисленные проходимцы; выступая в роли столичных франтов или европейских аристократов, они без труда снимали обильный «настриг шерсти» с восхищенной и очарованной местной знати. Однако привычка обращать в шутку даже собственные неудачи и промахи помогала бывшим ковбоям воспринимать подобные ситуации в юмористическом ключе.

Лучший способ познакомиться с Дэви Крокетом — это выслушать его рассказ о себе самом.

— Я кто? Я горлопан! — говаривал Дэви.

Этим он хотел сказать, что может переспорить и перекричать любого живущего на фронтире в штате Кентукки, а крикунов и хвастунов там хватало, уж поверьте мне.

— Мой отец может побить любого в Кентукки, — заверял Дэви. — А я во всем обгоню родного отца. Могу бегать быстрее его. Нырять глубже и держаться под водой дольше. А из воды выйду сухим. Ну, кто еще может так на всей Миссисипи? Могу пароход унести на плече. А хотите, обниму льва? Я вынослив, как вол, быстр, как лиса, увертлив, как угорь, могу кричать, как индеец, драться, как дьявол, а надо, так съем с потрохами конгрессмена, если сперва смазать ему голову маслом и прижать уши.

Дэви еще скромничал, когда говорил все это. На самом же деле для него вообще не было ничего невозможного, вы скоро это и сами увидите.

Во времена Дэви, то есть что‑то около 1825 года, всем, кто проживал на фронтире — в Кентукки или в Теннесси — и кому не хотелось сидеть голодными, приходилось охотиться. Охотником Дэви был метким, не было случая, чтобы он дал промах, а потому медвежатины и оленины у него всегда было вдоволь. Не брезговал он и енотом. Вот только свинцовых пуль и пороха ему не хватало, и Дэви научился брать енота без ружья.

Однажды Дэви загнал енота на дерево. Бедняжка глядел оттуда таким несчастным, что Дэви не выдержал и рассмеялся. Енот сидел на ветке и дрожал, а Дэви стоял внизу и ухмылялся. В конце концов енот был сражен его улыбкой и упал на землю. Так Дэви получил енота без единого выстрела.

После этого случая Дэви уж никогда не оставался без мяса. Если ночь выдавалась лунная, ему только надо было загнать енота на дерево и ухмыляться. Он так поднаторел в этом, что даже пантера не выдерживала его улыбки и сама слезала с дерева.

Как‑то Дэви повстречал в лесу еще одного охотника. Тот как раз прицелился в светлое пятнышко на фоне темных ветвей каучукового дерева.

— Стой! — крикнул Дэви. — Не трать зря порох! Сейчас я ему улыбнусь, и енот будет твой.

Дэви прислонился к стволу дерева, чтобы улыбка не повергла наземь его самого, и начал. Но сколько он ни улыбался, результата не было никакого.

Второй охотник за живот держался: подумать толнко, сам великий Дэви Крокет зря похвастался!

Устав, Дэви воскликнул:

— Сроду не встречал такого стойкого и мужественного зверя!

И полез на дерево, чтобы понять, в чем тут секрет. Что ж вы думаете, взобравшись на дерево, он обнаружил, что улыбался сухому сучку, как две капли воды похожему на енота. Однако он и тут не успокоился. Он считал, что ничто не должно устоять перед его улыбкой, даже сухая кора.

К тому времени, когда слава Дэви Крокета облетела все леса, с ним произошла одна занятная история. В тот день любимый пес Дэви по кличке Трещотка загнал на дерево очередного енота, и Дэви уж было приготовился пустить в ход свою неотразимую улыбку, как вдруг енот поднимает правую лапу — мол, разреши слово сказать, Дэви. И спрашивает вежливо:

— Вас зовут Дэви Крокет?

Попал в самую точку, — отвечает Дэви. — Я Дэви Крокет собственной персоной.

— В таком случае не беспокойтесь, — говорит енот. — Я и так слезу с дерева.

И енот тут же спустился с дерева.

Дэви стоял и с интересом разглядывал смешного зверька, который добровольно посчитал себя убитым. Он был польщен.

— В жизни не услышать мне лучшей похвалы! —просиял Дэви, гладя енота по спинке. — Пусть меня застрелят на месте, если я трону хоть волос на твоей голове.

— Благодарю вас, — прошептал енот. — С вашего позволения я теперь пойду. Не подумайте, что я не поверил вашему слову, что вы! Просто, а вдруг вы передумаете?

В то утро, о котором пойдет речь, Дэви Крокет отлично позавтракал горячей колбасой из медвежатины с крокодилятиной. От этой колбасы Дэви почувствовал внутри у себя такой же жар, какой холод стоял в этот день снаружи, и потому решил сделать передышку и на охоту не ходить, а наведаться в гости к своему соседу по имени Дубовая Веточка. Дубовая Веточка жил всего в пятнадцати милях на север от Дэви.

Пока Дэви шел, становилось все холодней и холодней. Наконец, он так замерз, что решил разжечь костер, да вот беда, он забыл дома кремень и огниво, чтобы высечь огонь. Тогда он хватил кулаком по скале, и посыпались искры. Но в такой холод искры на лету замерзали. И Дэви поступил как все звери в таких случаях — залез в пустое дупло, чтобы согреться.

А у Дубовой Веточки была сестра, чудо, а не девушка. Однажды отправилась она в лес, чтобы отнести брату обед, и вскоре заметила, что по пятам за ней идет медведь. Медведь был в нерешительности, с чего ему начать— с обеда или с девушки. Она помогла ему принять решение, поспешно бросив ему обед. И пока медведь возился с ним, она обошла медведя со спины и села на него верхом. Потом похлопала его по шее: н–но, пошел!

Медведь очень удивился, потом испугался и побежал. Но девушка крепко держала его за загривок, и медведь, рванувшись, вылез из своей шкуры. Повезло сестренке! Нежданно–негаданно получила медвежью шкуру на шубку. Дэви Крокет клялся, что все это истинная правда, потому что сам видел у сестры своего соседа Дубовой Веточки новую медвежью шубу, когда пришел наконец к ним в гости.

А теперь про другого медведя, которого привела домой из леса дочка Дэви Крокета — Пайнет. С тех пор медведь ходил за ней по пятам. Постепенно он стал таким ручным, что насовсем поселился в доме. Больше всего он любил сидеть в уголке и греться у пылающего очага.

Дэви научил медведя курить трубку. Они вместе сидели у огня: один в одном углу, другой в другом — и попыхивали трубочкой. Только лишь разговаривать не могли.

Дэви так и не сумел выучить медведя хоть одному слову. Но зато масло сбивать он его научил быстро. В те времена то была нелегкая работа. Сподручнее было тому сбивать масло, у кого руки толще, особенно в локтях. А сами понимаете, какие лапищи были у медведя, так что тут нечему и удивляться.

Одно удовольствие было смотреть, как он работает. Вы представляете себе маслобойку? Большая бочка, внутри которой приделана специальная ручка, ее называют бйло или мутовка. Жена Дэви Крокета заливала в эту бочку сливки, и медведь начинал работать билом — вверх–вниз, вверх–вниз, пока из сливок не сбивалось масло и не всплывало наверх. Медведь очень гордился этой своей работой. А Дэви гордился им, он утверждал, что никто во всем Теннесси не умеет сбивать масло лучше его медведя. Он мог сбить масло даже из бизоньего молока, вот как!

Словом, медведь этот много чему научился у людей и даже заразился от них корью и умер.

Дэви очень любил вводить всякие новшества. Однажды он придумал, как ему победить на выборах. Выборы что простуда, считал Дэви. У каждого бывает простуда, и каждый принимает участие в выборах.

В тот год от их штата в конгресс выдвигался какой‑то прожженный мошенник. Но Дэви решил, что избранником народным должен быть не кто иной, как он, Дэви Крокет. Оставалось только победить на выборах.

Первым делом Дэви оседлал своего любимого крокодила и надел на него уздечку из кожи черной пантеры. И каждый раз, как этот кандидат от мошенников начинал произносить речь, Дэви давал шпоры крокодилу, пуская его в самую гущу избирателей.

Само собой, от предвыборной речи крокодилу делалось скучно, он клевал носом и начинал зевать. А когда он, зевая, разевал пасть, мошенник видел, сколько у него там зубов. Их было больше, чем он мог получить голосов, — это уж точно! Теперь понятно, почему он поспешил покинуть этот штат?

Так Дэви победил на выборах.

Но больше всего на свете Дэви любил, когда гремит гром.

— Громкий, раскатистый, рокочущий, грохочущий удар грома — что может быть лучше? — говаривал Дэви. — Сердце и душа радуются, когда грохочет гром. Конечно, если это не сердце и душа труса! Хочется кричать и плакать от восторга или обнять всю вселенную.

Однажды сильная гроза застала Дэви в лесу. Завороженный великолепными ударами грома, Дэви так и застыл на месте, словно пригвожденный, и даже разинул рот от восторга. А как раз в это время мимо пролетала шаровая молния, и он ее нечаянно проглотил. Вспышка молнии была так сильна, что прожгла все его карманы и вызвала внутренний жар. После этого Дэви целый месяц мог есть сырую пищу: она потом сама доваривалась у него в животе.

А потом настал такой лютый холод, что как‑то утром замерз рассвет и солнце так и не смогло взойти. Дэви вышел, чтобы посмотреть, что случилось. Стараясь согреться, он сделал небольшую пробежку, так миль в двадцать пять, и очутился на вершине горы. Там он наконец понял, в чем дело. Оказывается, замерз двигатель у машины, которая заставляет землю вращаться. И солнце застряло в колесе между двумя глыбами льда. Оно оттуда и сверкало и сияло, словом, старалось вовсю, только чтобы вырваться на свободу. Но чем больше старалось, тем больше потело, а капельки пота замерзали и не пускали солнце на волю.

Тогда Дэви сбегал скорей домой, вернее, съехал. Бежать ему не пришлось, гора ведь обледенела, так что он сел и поехал. Дома он схватил кусок застывшего медвежьего жира и вернулся на вершину горы. Он засунул медвежий жир между колесами машины, где застряло солнце, солнце подогрело жир, и жир закапал куда надо и смазал колеса. Дэви осталось только хлопнуть раз–другой по машине, прикрикнув:

— А ну, пошла! За работу!

И ровно через пятнадцать секунд машина зафырчала, заскрипела и заработала. Солнце оттаяло и отправилось светить. А Дэви поспешил домой готовить себе завтрак. Он проявил такое проворство, что первым возвестил день, осветив всю округу солнечным лучиком, который нечаянно застрял у него в кармане, когда он растапливал медвежий жир.

У Дэви было любимое ружье. Все называли его Смерть Дьяволу. Стрелял Дэви без промаха. Но вот однажды ему очень не повезло на охоте, никто не попался ему на дороге. Однако возвращаться домой с пустыми руками Дэви не захотел и решил провести ночь тут же в горах и попытать счастья на другое утро, авось кого‑нибудь да подстрелит. Смерть Дьяволу он прислонил к дереву, а свой охотничий рог с порохом повесил на ветку.

Утром он вскинул Смерть Дьяволу на плечо и хотел снять с ветки свой охотничий рог, но ветка оказалась пуста. Дэви кинулся туда, сюда, нет рога, и все тут. Весь день искал, уже и ночь настала. Над горой показался молодой месяц. И вот так штука, на самом кончике молодого месяца висел его охотничий рог! Должно быть, ночью, пока Дэви спал, молодой месяц проплывал над его головой, нечаянно подцепил охотничий рог и снял с ветки.

Дэви обрадовался и скорее хвать свой рог. В этот день ему повезло: он подстрелил трех медведей, двух рысей и одного кролика. Однако с того случая он больше никогда не вешал охотничий рог на сук дерева.

Дэви был очень доволен своим ружьем Смерть Дьяволу и тем, что оно ему приносило. И на всех состязаниях по стрельбе он всегда выходил победителем до того самого дня, пока не повстречался с Майком Финком. Но и тогда он уступил ему исключительно по благородству.

Майк Финк был гребцом на реке. Но, когда работы у него не было, а ее не было всякий раз, как ему самому того хотелось, Майку приходилось подстреливать свой завтрак и обед в лесу.

Как‑то Дэви Крокету случилось переночевать в хижине Майка, и наутро Майк ему доказал, что хвастун он почище самого Дэви.

— Моя жена первая красавица во всем Кентукки, — заявил Майк. — Красивей ее ни у кого нет. И мой конь бегает быстрее всех. И ружье у меня меткое, ни у кого такого не сыщешь!

Вот тут Дэви и взорвался:

— Про твою жену, Майк, ничего плохого я сказать не могу. Она красотка что надо. Что касается миссис Крокет, с ней я не сравниваю, она живет в штате Теннесси, а не в Кентукки. Коня своего у меня нет…

Дэви не хотелось так прямо говорить, что насчет ружья это Майк зря наврал, и все‑таки он невольно поднял голос, когда позволил себе выразить свои сомнения. А потом предложил:

— Видишь: вон там, на верхней перекладине забора, сидит кот ярдах в двухстах отсюда? Клянусь, придется ему с сегодняшнего дня отращивать новые усы!

И Дэви одним выстрелом сбрил у кота усы с правой стороны. Да так чисто, словно в руках у него была безопасная бритва, а не ружье. Кот с удивлением стал озираться по сторонам, ему показалось, что кто‑то легонько пощекотал его по щеке. И когда он отвернулся, Дэви вторым выстрелом сбрил ему усы и с левой стороны.

— Так что не хвастай про свое ружье, Майк, — заключил он.

Но Майк ничуть не смутился.

— Видишь свинью и поросят во–он на том выгоне? — спросил Майк у Дэви.

И с этими словами он вскинул ружье, и кончика хвоста свиньи как не бывало. А следом за ней Майк пересчитал хвостики и у всех поросят.

— А теперь посмотрим, как ты пристрелишь их обратно! — самодовольно заявил он.

— Это сделать невозможно, сам знаешь, — сказал Дэви. — Однако у одного поросенка хвостик остался чуть подлинней, чем у других. Если бы я подравнивал им хвостики, я бы никогда не позволил себе такой небрежности.

Тут Дэви прицелился, пли! — и выравнял у поросенка хвостик.

Это распалило Майка окончательно. Он повернулся к дому и прицелился в свою красотку жену, которая как раз собралась идти к источнику за водой. Пуля Майка Сняла полгребня у нее с головы, не задев ни одного волоска. После чего он приказал ей стоять на месте, чтобы Дэви попробовал сбить оставшуюся половину гребня.

Жена Майка уже привыкла к таким шуткам.

Но Дэви отказался.

— Нет, Майк, — сказал он. — У меня будет дрожать рука, если мне придется целиться в женщину с расстояния ближе чем сто миль. Я сдаюсь!

То был единственный случай, когда Дэви Крокет кому‑нибудь в чем‑нибудь уступил или просчитался. Правда, однажды он не рассчитал с крокодилом. Того почему‑то не оказалось под рукой, когда соперник Дэви начал свою предвыборную речь. А раз не было крокодила, который бы зевал и показывал противнику зубы, Дэви проиграл на выборах и не попал в конгресс.

Но все равно самым великим хвастуном и горлопаном во всем Кентукки оставался всегда Дэви Крокет.

Майк Финк был гребцом на реке. Его называли Королем Гребцов, а почему, вы скоро узнаете. Сначала мы вам расскажем про его детство.

Майк родился в маленькой деревушке Питтсбург, что стояла на самой границе Дикого Запада. Валить деревья он научился раньше, чем у него прорезался второй зуб. Еще под стол пешком он ходил, а уже умел держать в руках лук и стрелы. Он мог с легкостью подстрелить белку, не научившись еще даже ругаться.

Еще молоко на губах у него не обсохло, а он уже за–вел ружье и назвал его «Всех Застрелю», Однажды взрослые мужчины надумали устроить состязание по стрельбе, и маленький Майк решил к ним при соединиться. Все стали над ним подтрунивать: иди‑ка, мол, лучше домой к маме. Но Майк упирался, он спорил и хвастал и не хотел уходить.

— Стоит моему ружью лечь ко мне на плечо, — хвастал он, — и никто лучше меня не выстрелит. Я всех вас обставлю.

Но мужчины в ответ громко гоготали, А состязание это было не какое‑нибудь пустяковое, потому как один фермер пообещал победителям корову. Первый приз — шкура и жир; они ценились выше всего. Второй, третий, четвертый и пятый призы — мясо. А шестому — свинцовые пули из мишени. Он мог их потом расплавить и вылить новые пули.

За право выстрелить в мишень каждый платил четверть доллара.

Майк выложил один с четвертью, стало быть, заплатил за пять выстрелов.

— Корова будет моя! — хвастал он. — И шкура, и жир, и мясо.

Все только усмехались. Настало время расставлять мишени. Они были вырезаны из белой бумаги и наклеены на черные доски, обожженные специально для этого на огне. Дырочка в самом центре белой бумаги, проходящая и сквозь доску, была яблоком мишени. Только очень хороший стрелок мог попасть в белое поле с шестидесяти ярдов, а уж в само яблоко — настоящий чемпион. Чемпионами на этом состязании были все. Каждый мог всадить гвоздь в доску, прицелившись в головку. В яблочко попали многие. И не было ни одного, кто промазал бы по белому полю вокруг яблочка.

Майк стрелял последним, потому что последним платил деньги. Он вскинул на плечо Всех Застрелю, прицелился и выстрелил.

— Мазила! Даже в белое не попал! — заревели все.

— Зря глотки дерете! — огрызнулся Майк. — Я попал в самое яблочко.

И правда, проверили и увидели, что Майк попал в самое яблочко. И не просто в яблочко, а в самую его сердцевину, а потому корова была вручена ему, со шкурой и жиром, потому что сочли его выстрел самым метким.

— Случайно подвезло! — ворчали некоторые.

Тогда Майк еще раз вскинул Всех Застрелю и снова попал в самое сердце яблочка. На этот раз он получил четверть говяжьей туши.

— С кем поспорить на другую четверть говядины? — бросил вызов Майк, засыпая порох и забивая пулю в дуло Всех Застрелю.

— Прозакладываю мой охотничий рог с порохом, что тебе это не удастся, малыш! — крикнул кто‑то.

Что ж, следующим выстрелом Майк заработал и говядину, и охотничий рог с порохом.

К концу состязания Майк выиграл всю корову, еще один рог с порохом и запас пуль. Ведя корову домой, он довольно улыбался.

— Скажите спасибо, что выручил вас! — заявил он остальным. — По крайней мере, вам не придется тащить на себе четверть туши. Я всегда стреляю до пяти. Тогда добыча сама идет за мной… И запомните, в другой раз зовите меня мистер Финк.

Вскоре после этого Майка исключили из всех состязаний, потому что никто не мог его победить. Фермеры, жертвовавшие коров в награду победителю, заявили, что пусть Майк Финк не делает ни одного выстрела, но шкура и жир будут его, иначе никто никогда вообще не увидит куска мяса.

Но Майку стало скучно. Не осталось для него ни одного состязания во всем округе родного Питтсбурга. И пришлось ему искать чего‑нибудь новенького.

Майк давно приметил, что самыми могучими и сильными были гребцы на баржах, что ходили вверх и вниз по Огайо и Миссисипи между Питтсбургом и Новым Орлеаном. У каждого гребца было что порассказать об опасной жизни на воде и о сражениях с индейцами и с пиратами. Чего–чего, а уж приключений на реке было хоть отбавляй. А только этого и надо было Майку, чтобы не зачахнуть совсем от скуки.

Вот отправился он однажды к хозяину, то есть к капитану баржи, стоявшей на якоре у пристани.

— Хочу наняться к вам на баржу! — сказал Майк.

— Я беру только мужчин, — сказал хозяин. — Мужчин, которые умеют стрелять, драться и работать багром. Толкать баржу багром вверх по реке, по такой, как наша Миссисипи, может только полулошадь, полукрокодил. А ты еще жеребенок!

Майк ничего на это не возразил. Он только поднял со стола капитана оловянную кружку, зачерпнул ею воды в реке и поставил на макушку спящему гребцу, который сидел на палубе, прислонившись к бочке. Потом вскинул Всех Застрелю, прицелился и выстрелил. Оловянная кружка не шелохнулась, но из двух дырочек от пуль Майка на голову спящего полились струйки холодной речной воды и разбудили его.

Он в ярости вскочил.

— Шесть месяцев я не знался с водой! — заорал он. — Ох и проучу я того, кто окунул меня!

— Еще посмотрим, кто кого проучит! — заорал в ответ Майк. — Со мной никто тягаться не может. Ку–ку! Я кого хочешь перегоню, перепью, одолею в открытой схватке и в состязании по стрельбе. Я первый герой в наших лесах. Ку–ку! А ну‑ка попробуй, сразу узнаешь, какой я крепкий орешек! Если ударю, как деревом пришибет. Пройдусь разок топором по деревьям — и вот вам в лесу новая солнечная полянка. Меня хлебом не корми, дай мне подраться. Вот уже целых два дня мне не с кем было помериться силой, и мышцы мои одеревенели, как старый сундук. Ку‑ка–ре–ку–у!

И Майк замахал руками, ну точно петух на насесте.

— Ку‑ка–ре–ку–у!

— Айда на берег, там места больше! — не вытерпел старый гребец.

Их встреча состоялась посреди широкой и грязной улицы. Майк сбросил с себя замшевую куртку, а гребец — красную рубаху. Потом каждый схватил друг друга за шею и стал гнуть и крутить.

— Будем драться по–благородному или свободно? — спросил Майк, имея в виду силовые приемы и грубость.

— Свободно! — буркнул в ответ гребец.

— Вот это похвально! — обрадовался Майк. — Так я люблю! Значит, будет веселье. — И он откусил у гребца кончик уха.

Потом наступил ему на ногу, сделал выпад в живот, вцепился обеими руками в волосы и приложил лицо врага к своему колену.

Гребец в долгу не остался, он работал ногтями, молотил кулаками. Они с Майком держали друг друга мертвой хваткой, швыряли друг друга с одной стороны улицы на другую. И наконец Майк улучил свою минутку. Одной лапищей он обвил шею противника, а другой схватил за штаны и одним рывком поднял в воздух. Донес его до реки и бросил в воду.

— Драться ты умеешь как настоящий мужчина, — похвалил Майка хозяин. — А вот с работой как, справишься?

Майк показал, как он умеет работать багром, и отправился в свое первое плавание до Нового Орлеана. Так он стал гребцом на барже и носил теперь красную рубашку, коричневые брюки? прозванные ореховыми бриджами, голубую куртку и кожаную шапку с козырьком.

Из всех молодцов, живших на границе, гребцы были самыми сильными, А Майк вскоре доказал, что он самый сильный среди гребцов. Он выучил много песен, во всех них пелось о реке, и он оглушал всех своим зычным голосом. Его хозяину очень повезло: не пришлось тратиться на сирену, чтобы предупреждать другие суда, что баржа идет. У Майка это получалось даже лучше, чем у любой сирены.

По ночам, когда баржа пришвартовывалась к берегу, Майк любил потанцевать на берегу, а часто и днем он принимался плясать на гладком поле верхней палубы, пока баржа держала путь вниз по реке. У него был зоркий глаз на индейцев и речных пиратов, когда судно приближалось к берегу. Майк научился управляться и с парусами. А на обратном пути из Нового Орлеана, когда они шли вверх по реке, он постиг еще много наук.

Вот когда начиналась настоящая работа — работа для богатырей, работа для полулошади, полукрокодила. Долгих четыре месяца Майк и другие гребцы сражались с могучим течением реки, чтобы доставить баржу назад, в Питтсбург. Случалось им и садиться на весла. Но чаще они работали длинными баграми, подталкивая тяжелую баржу против течения. А иногда и «кустарничали», то есть хватались за кусты и ветви деревьев, росших вдоль берега, когда баржа проходила близко, и подтягивали ее. Бывало, что приходилось вылезать на берег и тянуть баржу на канатах.

Майк в любой работе был среди лучших: и на веслах, и у каната, и с багром. А вечером он любил размяться в дружеской схватке со своими ребятами или же с кем-нибудь из новых приятелей, с кем свел знакомство на берегу. И вот он уже стал первым гребцом, а потом и рулевым. Он мог провести судно через любые заверти и быстрины, обойти подводные хребты и песчаные отмели.

И наконец, стал сам хозяином и капитаном и воткнул в шляпу красное перо.

Но одного красного пера Майку показалось мало. Теперь, когда он встречался на реке с какой‑нибудь баржей, он вызывал на бой ее хозяина. Конечно, он всегда выходил победителем и в награду забирал себе капитанское красное перо и втыкал в свою шляпу. Вскоре с этими перьями он вообще стал походить на вождя индейцев. К тому времени он и получил прозвищу Кароль Гребцов.

Однажды случилось так, что во время очередного рейса вниз по реке у Майка на полдороге кончились все припасы. Баржа его была загружена нюхательным табаком, и команде не оставалось ничего иного, как есть нюхательный табак. Но вот на берегу Майк заметил отару жирненьких овец, и тут же ему пришло в голову, что баранина внесет приятное разнообразие в их меню.

Украсть несколько овец было легче легкого. Но Майк терпеть не мог легких дел. «Что в них интересного?» — считал он. И вот он отдает приказ причалить к берегу, вскрывает бочку с нюхательным табаком и идет прямиком к овцам. Он дает бедным животным понюхать табак, тычет этим табаком им прямо в нос, и, когда овечки начинают чихать, кашлять и носиться вокруг с перепугу, Майк посылает своего человека за фермером — хозяином этих овец.

Фермеру остается только удивляться, когда он видит, как его овцы чихают, кашляют и трут потемневшие от табака морды о траву.

— Я вынужден огорчить вас, — говорит сочувственно Майк, — пятеро из ваших овец заболели. Я наблюдал такую же картину вверх по реке. Очень опасная болезнь, она называется «ящур». А главное, очень заразная. Лучше вам пристрелить их, чтобы спасти все стадо.

Фермер пугается насмерть. Он готов на все, только бы спасти стадо, однако его одолевает сомнение.

— Нет, ни про што не попасть мне прямиком в больных. А ну как заместо этого я попаду в здоровых? Нет, такое дело не одолеть никому! Разве што одному Майку Финку.

Тут Майк Финк скромно и вставляет:

— Майк Финк перед тобой, это я!

Уговорились так: фермер дает Майку одну здоровую овцу, чтобы он пристрелил пять больных. Потом их бросают в реку, и Майк, пожелав фермеру и его стаду всего наилучшего, плывет дальше.

Ну, само собой, когда баржа пошла вниз по реке и поравнялась с овцами, Майк их выловил, и в этот вечер его ребята попировали на славу.

Майк вечно искал, чем бы развлечься. Однажды они проплывали мимо другой баржи. Ее капитан лежал на палубе и крепко спал. Майк не преминул дотянуться до него веслом и пощекотать за ухом. Так началась очередная схватка, на какую Майк и напрашивался.

Однако таких шуток становилось слишком много, и в конце концов пришлось Майку столкнуться с законом. В Луизвиле, штат Кентукки, была назначена награда за его поимку. Что и говорить, в тюрьму Майку вовсе не хотелось, но в Луизвиле у него был знакомый констебль, хороший его приятель, и Майку показалось обидным, если тот не получит этой награды. И Маше уговорился с ним, что добровольно позволит себя отвести в суд. Конечно, сначала он получил от констебля заручку, что тот не посадит его в тюрьму. И еще одно. Нигде Майк не чувствовал себя как дома, только на своем суденышке. Пришлось ему уговориться со своим другом, что в суд он поедет только на своей барже.

День был назначен. Констебль арестовал Майка, и Майк сел на свою баржу и поехал в суд. А устроил он это вот как: подставил под баржу открытую платформу, пристегнул к ней упряжку мулов, и мулы потащили ее вверх в гору. Когда прибыли в суд, судья тут же завел на него дело, и констебль получил обещанную награду. А потом он заявил, что свидетелей против Майка он представить не может. И пришлось судье Майка отпустить. Однако в зале суда находилось слишком много зрителей, которые не сумели оценить юмор Майка. И они стали требовать у судьи, чтобы тот все равно отправил его в тюрьму.

Тогда Майк крикнул своим краснорубашечникам:

— За багры, ребята! Отчаливай!

И они выпрыгнули один за другим в окно. А потом поднялись на борт баржи, отвязали волов и, упираясь в землю баграми, скатились на колесах вниз прямо в реку. Оттуда Майк помахал Луизвилю платочком.

С тех пор на всей границе никто не мог взять верх над Майком Финком. Но в одно воскресное утро он потерпел поражение, и от кого — от простого быка. Баржа Майка пришвартовалась к берегу, и он направился вверх по притоку в поисках места, где бы выкупаться. Не успел он сбросить одежду и окунуться, как вдруг откуда ни возьмись перед ним вырос здоровенный бык.

На этот раз Майку почему‑то не хотелось лезть в драку. И когда бык двинулся на него, Майк отскочил в сторону. Бык попробовал было сунуться за ним в воду, но тут же вернулся на берег злее прежнего. Майк подхватил свою красную рубаху и стал натягивать на себя. Однако напрасно. Пробегая мимо, бык раз! — и зацепился за рубаху рогами. И приготовился к новому нападению. Но тут уж Майк понял, что надо куда‑нибудь поскорей спрятаться, чтобы бык его не достал. Он ухватился за бычий хвост и повис на нем.

Так он и болтался туда–сюда, словно выстиранное белье на веревке в ветреную погоду. Бык носился с ним по всему выгону, пока Майк окончательно не выдохся. Заметив свисающий над головой толстый сук дерева, Майк нгг ходу вцепился в него и был спасен. По крайней мере, так он считал поначалу. Но, когда он полез выше, он угодил прямо в осиное гнездо. Уфф, хоть и высоко, а пришлось прыгать. И надо же, Майк шлепнулся точнехонько быку на спину.

Бык взвился, точно юго–западный циклон, и прямым ходом понесся на изгородь. Добежав до конца, он остановился как вкопанный. А Майк остановиться не мог и перелетел через изгородь. Приземлился он не где‑нибудь, а именно в церковном саду, да еще в воскресенье, когда люди выходили после службы из церкви.

Уже после Майк клялся и божился, что, не случись этого в воскресенье утром, он непременно вернулся бы и задал жару нахальному быку. А тогда он почувствовал себя очень неловко, очутившись возле церкви, одетый совсем не по–воскресному. И правда, на нем, как вы помните, была одна красная рубаха, и все. Поэтому он задал стрекача к реке, где стояла его баржа, пока прихожане не успели разглядеть его хорошенько.

Со всеми этими историями о драках и р работе на реке вы еще подумаете, что Майк забросил свое любимое ружье Всех Застрелю? Ничего подобного, Майк никогда с ним не расставался, даже на борту своего судна. А для практики он простреливал дырочки в оловянных кружках, которые ставил на голову своим гребцам.

И хорошо, что практиковался, потому что однажды он случайно столкнулся с шайкой пиратов, засевших в местечке, называемом Пещера–в–скалах. Майку было известно, что страна кишмя кишит пиратами, но на реке их застала такая страшная буря, что пришлось пристать к берегу. Пираты всегда выставляли своих дозорных, чтобы знать заранее, какая баржа с каким грузом идет вниз по реке, и поэтому появление Майка не было для них неожиданностью.

Короче говоря, Майк вместе со своим Всех Застрелю избавил эти места от большой партии пиратов. И все-таки, кроме него, в Пещеру–в–скалах никто не смел заходить до тех самых пор, пока среди лодочников не появился молодой Эб Линкольн, водивший по реке баржу с ценным грузом. Да, да, тот самый Авраам Линкольн, который стал потом президентом и добился уничтожения рабства в Америке.

Долго на Миссисипи и Огайо гремела слава Майка Финка, полуконя, полукрокодила, пока сам он не заметил, что времена переменились. Дома на берегу теперь теснились так близко один к другому, что между ними оставалось свободного пространства не больше нескольких миль. И сама река не казалась уже границей. Цивилизация наступала, и он чувствовал себя от этого неуютно и одиноко.

А потом случилось нечто такое, перед чем устоять уже было и вовсе нельзя. На реке появились баржи, которые шли вверх и вниз по реке с помощью пара — паровой машины. И нужда в полукрокодилах и полуконях отпала. При виде парохода Майк приходил все в большую ярость. А как он свистел! Точно хотел сказать: «Прочь с дороги, лодочники!»

Но не таким был человеком Майк, чтобы уступить кому‑нибудь. Однажды на Миссисипи повстречались пароход, шедший вверх по реке, и баржа Майка, плывшая вниз. Кто‑то один должен был уступить дорогу, иначе столкновения было не избежать.

Рулевой спрашивает Майка, что делать.

— Я сам поведу баржу! — кричит Майк и становится к румпелю. — Эй вы там, на пароходе, перед вами первый хвастун и крикун с великой Миссисипи! — орет Майк. — Герой — хвост трубой! Ку–ку–у! Дикий скакун и косоглазый крокодил. Половинка на половинку! И еще немножко от красной кусаки–черепахи. А остальное из сухих сучков и колючек. Эй вы там, разводите пары, не бегите, попробуйте на зубок, какой я крепкий орешек. Ну же, не пытайте мое терпение! У меня уже чешутся руки. Ку‑ка-ре–ку–у!

Рулевой видит, что громадина пароход уже вырос над самой их баржей, и снова спрашивает Майка, что же делать.

— Потопить его! — кричит Майк, бросая свирепые и мрачные взгляды на пароход.

Наконец лоцман на пароходе замечает Майка и дает сигнал за сигналом, чтобы предупредить об опасности. А Майк ему отвечает своим громоподобным голосом, чтобы тот убирался, пока цел.

Потом раздается страшный удар и треск ломающегося дерева. Половина людей из команды Майка очутилась в воде, а его баржа тут же пошла ко дну, потому что груз на ней был слишком тяжел. Она везла свинцовые чушки, чтобы вылить из них пули. Когда баржа его затонула, Майк крикнул своим ребятам плыть на берег. Выйдя из воды, он отряхнулся, а потом опустился на землю и с негодованием поглядел на реку. Да, он проиграл. Ему даже не доставило радости наблюдать, с каким трудом поднимался вверх по реке пароход с огромной дырой, зияющей у него в боку.

Отсидевшись, Майк встал и заявил:

— Я ухожу с реки! Я всегда говорил, что уйду, если проиграю сражение. Я ухожу дальше на запад, теперь там граница. Там меньше людей и еще не изобрели всяких паров, дыма и лязгающих машин, которые не дают человеку жить спокойно. Пора нам уходить.

И, вскинув Всех Застрелю на плечо, Майк ушел на Миссури, где собрались главные скупщики пушнины, ушел прямо к ним. Там Майк и Всех Застрелю тоже быстро прославились, точно как было на Миссисипи и в Питтсбурге в те времена, когда они еще стояли на границе. И до сих пор никому не удалось его перегнать, перекричать, пересилить, перепрыгнуть, перехитрить и пере… — если бы только так можно было сказать — перестрелять. Никому из живущих на том и на этом берегу великой реки, с ее притоками от Питтсбурга до Нового Орлеана и снова до Сент–Луиса и дальше на запад. Ку–ку! Ку‑ка-ре–ку–у!

Америка знала много славных пионеров — великана-лесоруба Поля Баньяна и знаменитого силача Кемпа Моргана, бурившего первые нефтяные скважины, ковбоя диких прерий Пекоса Билла и доброго фермера Джонни Добрая Душа и еще много «золотых петушков», прославившихся своей силой, отвагой и великими делами, например Питера Франциско из штата Виргиния — «Старого доминиона», как его еще называли.

Питер попал в Виргинию издалека, говорят, будто даже из Португалии, ну да это к делу сейчас не относится. Его подобрали на берегу океана, брошенного какими‑то бессердечными моряками, удравшими потом на всех парусах. Случилось это давным–давно в районе Хопуэлла, неподалеку от Питерсберга, штат Виргиния.

Судьба оказалась милостива к маленькому черноглазому и черноволосому мальчугану. Его взял к себе на воспитание добрый судья Энтони Уинстон, чья богатая ферма была расположена по соседству.

Мальчик вырос большой и крепкий, и вскоре о его богатырской силе уже гремела молва. Однако характером он был тихий, в чужие дела не лез и пускал в ход свою силу, только когда в этом была острая необходимость.

С каждым годом росту и силы у него прибавлялось. К шестнадцати годам он достиг уже почти семи футов, а весом был более двухсот пятидесяти фунтов. Он мог каждой рукой поднять по одному взрослому человеку.

Настало время, когда американцы решили освободиться от британской короны, и Питер одним из первых записался в армию мятежников.

Он тут же отличился силой и храбростью, оказываясь всегда в самой гуще сражения, и покрыл себя неувядаемой солдатской славой. Все, от низших офицеров до генералов, знали о его подвигах.

Генерал Джордж Вашингтон специально для него заказал шпагу шести футов длиной, и Питер размахивал ею, словно перышком.

Генерал Лафайет был его лучшим другом, собственно, как и все остальные.

Когда кончилась война, он вернулся к мирной и тихой жизни, но о великих делах своих не забывал никогда.

Мы расскажем вам лишь об одном из них, а вы сами убедитесь, что Питер Франциско не зря снискал и похвалу, и любовь многих людей.

Однажды он сидел на веранде своего дома, где держал гостиницу, и с удовольствием вспоминал битву с драгунами полковника Трантона, в которой он с помощью только одной свободной руки разогнал с полдюжины всадников. Как вдруг услышал топот конских копыт, приближающийся к нему.

— Удача! Едет путник, которому нужны будут еда и постель! — И он с нетерпением уставился на дорогу.

Вскоре верхом на коне появился здоровенный детина довольно наглого вида.

— Добрый День, сэр, — приветствовал его вежливо Питер. — Вы ищете, где бы остановиться? Пожалуйста, у нас полно свободных комнат.

— Вы Питер Франциско? — заорал громовым голосом всадник, так что на семь миль вокруг, наверно, было слышно.

— Ну я. Может, вы слезете с коня и войдете?

— Меня зовут Памфлет. Я прискакал из самого Кентукки, чтобы отхлестать вас ни за что ни про что.

— Что ж, это нетрудно устроить, дружище Памфлет, — сказал, улыбаясь, Питер. — Эй, кто‑нибудь там! — крикнул он.

На веранду вышел слуга.

— Будь добр, — сказал ему Питер, — сходи наломай ивовых прутьев подлинней и покрепче! Потом дашь их вот этому господину, прискакавшему из Кентукки.

Слуга поспешил в сад.

— Мой слуга, дорогой господин Памфлет, избавит вас от лишних хлопот и забот, чтобы вы могли исполнить то, зачем приехали.

Памфлет в недоумении поглядел на Питера: почему этот прославленный богатырь даже не разозлится? Он задумался на минуту, потом соскочил с коня и провел его под уздцы через ворота, потом через палисадник — гордость миссис Франциско — и подошел к самой веранде, на которой сидел Питер. Памфлет был мужчина большой, грузный и ходил неуклюже. Он долго смотрел на Питера, подпиравшего головой потолок веранды, потом медленно произнес:

— Мистер Франциско, не разрешите ли вы мне узнать, какой у вас вес?

— Пожалуйста, если вас это интересует.

Пришелец из Кентукки бросил поводья своего коня и, собрав все силы, несколько раз приподнял Питера над землей.

— Да, вы тяжелый, мистер Франциско.

— Люди тоже так говорят, мистер Памфлет, — смеясь, заметил Питер. — А теперь, мой дорогой господин Памфлет, приехавший сюда, чтобы отхлестать меня ни за что ни про что, я бы хотел проверить ваш вес… Разрешите и мне поднять вас, чтобы узнать, сколько вы весите.

Питер Франциско слегка наклонился вперед и легко поднял Памфлета с земли. Он проделал это дважды, а на третий раз поднял его повыше и хлоп! — перебросил через садовую ограду.

Памфлет полежал немного, потом не спеша встал. Он ушибся при падении, правда, не очень. И весьма неприязненно посмотрел на Питера.

— Выходит, вы выставили меня из своего сада, — заметил он саркастически. — Тогда будьте любезны, выставьте уж и моего коня.

— С преогромным удовольствием, сэр!

Питер спокойно подошел к коню. Разве не поднял он однажды одной–единственной рукой пушку весом в тысячу сто фунтов? Лошадь‑то небось весит меньше!

Левую руку он поддел лошади под брюхо, а правой подхватил пониже хвоста, поустойчивей расставил ноги, напряг все мускулы и одним могучим рывком поднял испуганное животное и отправил вслед за его хозяином через изгородь.

Памфлет глядел на все это разинув рот. Потом медленно и с большим уважением вымолвил:

— Мистер Франциско, теперь я полностью удовлетворен, ибо собственными глазами убедился, что ваша репутация великого силача заслужена вами честно.

— Благодарю вас, сэр, — сказал, приветливо улыбаясь, Питер. — Благодарю вас! Когда будете в другой раз проезжать мимо, милости просим, заходите.

Памфлет ускакал, а Питер вернулся на свое место на веранде, откуда любовался виргинскими цветами и виргинским солнцем.

Одни говорят: Поль Баньян жил давно–давно, а вот некоторые уверяют, что он и поныне жив. Что до меня, я полагаю, правы и те и другие. Да и вы со мной согласитесь, когда услышите, что о нем рассказывают. Начнем же с самого начала, издалека.

Я знаю все из первых рук, потому как мне довелось беседовать с сыном одного лесоруба, который лично знал Поля с самого его рождения, а было это лет полтораста назад. Правда, назвать точно день рождения никто не может. Метрик тогда не составляли. Но одно совершенно достоверно — на другой же день после своего рождения Поль потребовал оладий.

В то время родители его по–английски еще не говорили. Они знали, кажется, французский, не то русский, а может, и шведский, точно не скажу. Но только не английский. Так что сами судите, какой способный был Поль, если, не успев родиться, он уже заговорил на иностранном языке, вернее, на другой день после своего рождения.

Потом Поль попросил игрушку. Лежа в воловьей повозке, служившей ему колыбелью, он заявил, что хочет топор. Однако отец с матерью ему не дали. Вполне возможно, они полагали, что он еще слишком мал для таких забав. Поль ждал, ждал, наконец ему надоело, он выскочил из колыбели и принялся сам искать, пока не нашел отменный острый топор.

Когда у него пошли зубы, он чесал топорищем десны. С тех пор он с топором так и не расставался. И с возрастом все ловчее работал им. Рос он тоже быстро, чем дальше, тем быстрее.

Лично я считаю, бессмысленно спорить, какого роста был Поль. Одни говорят, он был выше самого высокого дерева. Другие утверждают, что, когда он хотел проехаться по железной дороге, приходилось снимать крышу вагона, — иначе он не умещался. Так или иначе, сами видите, он был не малышка.

Когда Поль в первый раз пошел один в лес, мать собрала ему в дорогу завтрак. Завернула несколько булок, полдюжины луковиц да четверть говяжьей туши в придачу. Но Поль загляделся на играющих лосей и, позабыв обо всем на свете, сел нечаянно на сверток с едой. Ну, само собой, говядина сплющилась. А когда настал час обеда, Поль вложил плоскую говядину с луком в булки.

Так Поль Баньян волей–неволей изобрел рубленый шницель.

Еще в отроческие годы — ему было тогда лет тринадцать–четырнадцать — Поль полюбил охоту. Я вам расскажу историю, какую услышал в лесах Севера, чтобы вы знали, как быстро он бегал. Однажды Поль заметил милях в пяти от себя оленя. Он прицелился и выстрелил. А стрелок он был меткий, так что знал наверное, что не промахнулся. Вот он и припустил скорей за добычей. Однако не пробежал он и полпути, как чувствует, зачесалось у него вдруг пониже спины. Что ж, вы думаете, это было? Оказывается, он обогнал свой выстрел, и крупная дробь из его ружья попала не в лося, а в него самого.

С тех пор он после выстрела всегда ждал, прежде чем бежать за убитой добычей.

В лагерь лесорубов Поль пришел, когда был еще совсем мальчишкой. Правда, тогда уже он вымахал ростом выше самого высокого из них и лучше их справлялся с работой. А уж в рог трубил, сзывая лесорубов на обед, и вовсе громче всех. До того громко он однажды протрубил, с такой силой подул в рог, что сдул человека, сидевшего на Луне. И пришлось бедняге дожидаться следующей ночи, когда снова взойдет Луна, чтобы опять туда взобраться.

Голосище у Поля был что твой гром. И приходилось % ему говорить только шепотом. Но все равно эхо раздавалось такое, что посуда на кухне плясала и дребезжала.

В лагере лесорубов Поль тут же свел дружбу с семью лесорубами, и они брали его с собой, когда шли в лес валить деревья. Хотя Поль был еще совсем мальчик, топором он работал не хуже любого из славной Семерки. Раз-два, раз–два, и сосна толщиною в три фута лежала уже на земле. Стоило Полю крикнуть «берегись!», когда сосна начинала падать, как, по крайней мере, еще два или три дерева валились на землю, опрокинутые его громоподобным голосом.

Одна беда была у Поля и его друзей — с топорищами. Поль и его Семерка так быстро и бойко работали топорами, что топорища у них разлетались в щепки. Даже если были сделаны из крепкого дуба. И вот Поль вместе с друзьями надумали сплести топорища из гибкой сыромятной кожи, как косу. Теперь Поль и его друзья лесорубы одним ударом подсекали сразу несколько деревьев. На этом они экономили немало времени, а время для них была штука важная, потому как много работы ждало их впереди.

В те далекие времена почти весь Север страны — от штата Мэн до Калифорнии — был покрыт лесом. Горожанам лес нужен был, чтобы ставить дома. Судостроителям — для прочных бимсов и высоких мачт быстроходного парусного флота. Фермерам — на амбары и изгороди. А вскоре появились и железные дороги, так что лес понадобился на шпалы. Самые крепкие бревна шли на крепление угольных шахт.

Но больше всего леса изводилось на зубочистки, ибо любимой едой американцев был бифштекс из жесткого мяса старой длиннорогой техаски.

Весь Север усеяли хижины лесорубов, однако Поль, его Семерка и прочие молодцы–силачи из их отряда лесорубов стоили всех остальных, вместе взятых. Все работали на славу, но они лучше всех.

Кроме знаменитой Семерки, у Поля было еще три закадычных друга среди богатырей в лагере лесорубов. Одного прозвали Джонни Чернильная Душа. Он был счетоводом. Чтобы вести учет работе, он сделал ручку из ствола большого дерева. Джонни был мастером складывать и вычитать и даже умножать. Это не кто‑нибудь, а он придумал таблицу умножения!

Вторым по счету другом Поля был Пышка–Худышка. Он был поваром у лесорубов, и лучше всего ему удавались горячие пышки и оладьи.

При первой же встрече Поль Баньян и Пышка–Худышка вступили в горячий спор. Поль утверждал, что для того нужна хорошая стряпня, чтобы лесорубам веселей работалось. А Пышка–Худышка стоял на своем: мол, нет, для того надо веселей работать, чтобы съесть все, что настряпано. К согласию они так и не пришли. Зато договорились работать рука об руку.

Когда Пышка–Худышка только–только пришел в лагерь Поля Баньяна, у него начались всякие нелады. Во–первых, с печами. Чтобы напечь пышек для Поля и его Семерки, а также еще для трехсот богатырей–лесорубов и для Малыша Голубого Быка (о нем вы еще услышите!), нужны были печи небывалой величины.

Поначалу Худышка пек пышки, как было принято, — на сковородах. Но лагерь лесорубов все рос и рос, и уже не хватало места для новых сковородок. Тогда Худышка попробовал печь пышки, ставя их на бочок. Конечно, место экономилось, но все равно из этого ничего не вышло. Лесорубам не нравились пышки, сплюснутые с боков. Пышкам полагается быть круглыми! А потому потребовалась сковорода гигантской величины.

Пышка–Худышка нарисовал, какой должна быть эта сковорода, а Джонни Чернильная Душа помог начертить ее точно. Когда чертеж был готов, Худышка попросил третьего друга Поля Баньяна, которого звали Оле Большой — он был кузнецом, — выковать такую сковороду. Железа на нее ушло уйма, пришлось доставать руду из трех шахт сразу. Оле Большой прекрасно справился с заказом. Более того, он не только сковороду сделал, но проделал дырочки во всех пышках, какие пеклись в лагере лесорубов. Теперь вы догадываетесь, кто изобрел пончики?

Одно было неудобно, сковорода оказалась так велика, что Пышка–Худышка никак не мог сам без посторонней помощи смазать ее маслом. Он попробовал было приспособить длинное дерево с густой метелкой на конце, чтобы смазывать сковороду. Но получалось слишком медленно. Тогда он нанял команду из семнадцати мальчишек. Они привязали к подошвам ломти сала и катались по сковороде, как на коньках, натирая ее до блеска. Правда, лесорубам приходилось теперь есть пышки с оглядкой. Прежде чем отправить их в рот, они подносили каждую к свету, чтобы убедиться, не прилип ли к тесту один из юных конькобежцев.

Худышка ставил на стол пышки прямо из печи, а стол этот, за которым сидели лесорубы, длиною был в четверть мили, не меньше. Поэтому нелегко было сохранить пышки горячими. Вот он и придумал, чтобы посредине стола быстро проезжали велосипедисты и сбрасывали каждому по горячей пышке. Все бы ничего, да велосипедные шины застревали в сладкой патоке, и велосипеды слишком резко тормозили. Тогда Пышка–Худышка раздал мальчишкам ролики и научил их перепрыгивать через лужицы патоки. Но тут им ничего не стоило угодить прямо на чью‑нибудь вилку или, что еще страшней, под нож лесоруба, который как раз в это время тянулся, например, за маслом. Пышка–Худышка надумал было пускать по столу поезд, но лесорубы запротестовали: видите ли, дым им ел глаза.

В конце концов Пышка–Худышка решил поучиться у горняков. Он сделал подвесную дорогу с думпкарами — опрокидывающимися вагонетками. В вагонетки он закладывал пышки и давал им ход, вагонетки пролетали со свистом над столом и опрокидывались по очереди над каждой тарелкой.

Каждую весну Пышка–Худышка устраивал один «банный» день, когда все лесорубы мыли бороды, чтобы выполоскать из них кленовую патоку. Потом Худышка эту патоку процеживал и кипятил, и ее снова хватало на год для всей компании Поля Баньяна.

Что и говорить, Поль Баньян был великим лесорубом, и все‑таки ему никогда не удалось бы очистить от леса всю Канаду и штаты Мичиган, Орегон и прочие, не будь у него верного помощника Голубого Быка по кличке Малыш.

Не советую вам брать на веру разные толки о том, как и откуда появился Малыш. Поль никому не рассказывал, как было дело, так что он один только и знает всю правду. Так или иначе, когда после зимы Голубого Снега пришла весна, Поль и привел в лагерь Малыша. Кто говорит, он родился голубым, а кто утверждает, что он посинел, проведя ночь на дворе, когда шел Голубой Снег. Однако те и другие сходятся в одном — Малыш и Поль просто созданы были друг для друга.

Ну и большим вырос этот Малыш! В те времена лесорубы привыкли все мерить на длину топорища. Так вот, Ханс Хансен говорил мне, что он сам измерял у Малыша расстояние между рогами. Оказалось семнадцать топорищ с гаком.

У Поля вошло в привычку до завтрака валить двадцать–тридцать деревьев. И пока он завтракал, Малыш тащил волоком эти деревья на лесопилку.

Хороших прямых дорог тогда на Севере еще не было, только кривые, и поначалу Голубому Быку было удобнее таскать деревья с кривыми стволами. Но Полю не по душе была такая расточительность. Ведь лучшими стволами даже в те времена считались прямые, а как их было протащить по кривым дорогам? Поль долго думал и наконец придумал, да так просто, что сам рассмеялся. И почему ему раньше это в голову не пришло? Он впряг Малыша в дорогу, и Малыш выпрямил ее. Вот откуда в Америке взялись прямые дороги.

И это еще не все, Поль считал, что можно еще кое‑что изобрести. Он думал–думал и наконец спустя три дня и пять ночей изобрел. Послушайте, что же он с другими лесорубами сделал.

Привязал Малыша к квадратной миле земли, покрытой лесом, и Малыш прямым ходом приволок ее на лесопилку. Так что лесорубам оставалось лишь хватать деревья за корни, отряхивать с них землю, обрубать ножами ветки и отправлять готовые стволы туда, где жужжали пилы. Очистив таким образом от леса одну квадратную милю, они возвращали землю на место и брались за следующую милю.

Но вот однажды в субботу вечером они забыли вернуть квадратную милю на место. За ночь ее прихватил мороз, и, когда настало утро понедельника, ее невозможно было просто так взять и отправить на свое место. Вот каким образом в лесных районах страны выросла знаменитая Квадратная Гора. С тех пор люди не перестают дивиться на нее и на Квадратное Озеро тоже. Оно возникло на том месте, откуда эту квадратную милю вырыли.

Одно время Поля и Пышку–Худышку сильно беспокоила яичная проблема. Выучившись грамоте, Худышка в одной книге прочитал, что всем, кто трудится, надо есть яйца. Он прикинул, что на прием каждому лесорубу надо по чертовой дюжине яиц. Дело стало лишь за курятником, в который посадили несколько петухов и много–много несушек.

Несушки неслись без устали, а вот петушки, по мнению Поля, бездельничали. «Ну какая лесорубам польза от петушков?» — ломал себе голову Поль. Теперь у него вошло в привычку по вечерам проводить свой досуг в курятнике. Лежа на боку и подперев голову рукой, Поль наблюдал и размышлял. Его просто из себя выводило, почему это он должен работать, а петушки нет?

Так тянулось всю весну. И вдруг стали пропадать наседки–несушки. Семерка лесорубов уже успела привыкнуть, что к завтраку у них всегда свежие яички. Пришлось им даже переучивать гончую Поля, чтобы сделать из нее ночного сторожа. Немало времени они потратили на дрессировку. Сам Поль им тоже помогал. Сторожевой пес из гончей получился что надо, однако ему так и не удалось поймать вора. Куры продолжали пропадать.

Поль был очень обеспокоен. Настал день, когда петухов стало даже больше, чем кур. Поль просто обессилел от всех этих волнений. Он ушел в дом и прилег отдохнуть и подумать. От печи шел приятный жар, и глава у Поля стали смыкаться. Он и не заметил, как заснул.

Когда Семерка лесорубов вернулась домой, они так и ахнули: на полу копошились маленькие желтые цыплята, а из бороды Поля выглядывали встревоженные наседки. Все было ясно: пока Поль изучал в курятнике петушиную проблему, несушки устроились у него в бороде, чтобы высиживать цыплят.

Счетовод Джонни Чернильная Душа всех их пересчитал и остался очень доволен: все несушки до одной оказались на месте. Однако Поль так и не решил, какая же польза от петушков.

Однажды Поль и его Семерка лесорубов совершили небольшое путешествие в Канаду. Одна вещь особенно поразила его у канадских лесорубов. Каждый раз, как к ним в лагерь являлся английский король, они должны были произносить по–английски «Ваше величество!». А надо вам сказать, что канадские лесорубы были в основном из французов. И у себя во Франции, еще до того как им приехать в Канаду, они славно потрудились, чтобы вообще прикрыть всю «королевскую лавочку» и для этого устроили Великую французскую революцию. К тому же, говоря только по–французски, они никак не могли выучиться произносить чисто по–английски «Ваше величество!». Ни в одной книге вы не прочитаете, что у них вместо этого получалось. Бумага бы не выдержала. Вот почему они взбунтовались и попросили Поля помочь им. Ну хотя бы советом.

Поль Баньян вспомнил, как их славный президент Джордж Вашингтон, который, как и они, в юности был лесорубом и дружил с топором, взял да и вышвырнул английского короля из своего лагеря. А было это, как вы знаете, во время войны за независимость, в 1776 году. Вот Поль и подумал: а почему бы и канадским лесорубам не вышвырнуть английского короля из их лагеря? И решил им помочь, но в один прекрасный день, когда он как раз этим занимался, Поль потерял равновесие и полетел кувырком в Ниагарский водопад. Это был первый холодный душ Поля Баньяна. Он ему так понравился, что не захотелось вылезать. Но простуду Поль все‑таки схватил, и какую простуду! Только Полю Баньяну, другому бы такой простуды не схватить.

Поль понимал, что во всей Канаде не найдется достаточно горчицы, чтобы поставить ему хороший горчичник.

И потому он вернулся в Мичиган к своим лесорубам. Повар взял три полные повозки сухой горчицы, смешал ее с водой и, поставив Полю злой горчичник, отправил его в постель. После этого Поль не скоро встал на ноги, однако й тогда он был не прочь отведать еще один холодный душ, несмотря на все неприятности, какие ему пришлось претерпеть.

В тот год выдалась особенно холодная зима. Такой мороз стоял, что Пышка–Худышка не успевал вынуть кофе из раскаленной печи, как оно тут же превращалось в лед. Несушки вместо яиц неслись снежками. А потом стало еще холодней, так что дым в трубе замерз и засорил дымоход. Пришлось Худышке попросить лесорубов выколачивать лед по кусочкам, чтобы прочистить трубу и растопить печь.

Естественно, что с готовкой у Худышки дело шло все хуже и хуже. Семерка лесорубов да и остальные пожаловались Полю, и ему, хочешь не хочешь, пришлось вмешаться. Он сказал Худышке, что другие о нем думают. Слово за слово, оба так распалились, несмотря на лютый холод за окном, что от их крика дрожали стены дома. Но, честно говоря, что мог Худышка поделать?

В тот день, когда на стол были поданы пышки, подгорелые снизу и замерзшие сверху, лесорубы взбунтовались. Если бы на другой день не потеплело, вспыхнула бы настоящая революция. Но мороз чуть помягчал, и Пышка–Худышка устроил лесорубам пир. Все смеялись и шутили, отправляя в рот поджаристые пышки и еще семь видов разных пирогов. Крепкий кофе дымился. Как вдруг все перестали есть и в изумлении смолкли, услышав злобную перебранку Поля с Худышкой. Поль кричал:

— Что за еда для лесорубов!

А Худышка кричал в ответ:

— А где это видано печь пышки на ледяных кирпичах?! Мне и так паяльной лампой пришлось оттаивать огонь в нашей печи!

Крик стоял дальше больше, пока наконец кое‑кто не смекнул, что случилось. А оказывается, вот что. Слова, которые Поль и Худышка кричали друг другу в самый холодный день, замерзли в воздухе и только сейчас стали потихоньку оттаивать, все их тогда и услышали.

А теперь про Оле Большого, который был, как вы знаете, в лагере Поля кузнецом, хотя ростом он казался и поменьше Поля. Его обязанностью было следить, хорошо ли подкован Малыш Голубой Бык. Оле был силачом и одну подкову Малыша спокойно мог унести у себя на плече. А вот чтобы сделать для Малыша новую упряжку, когда старая износилась, не хватило кожи даже в трех штатах. И тогда Оле пригнал из Техаса стадо длиннорогих коров и сделал новую упряжь из техасской кожи. Она была крепкая, как железо, когда высыхала, зато, если ее намочить, она растягивалась, как резина.

Упряжь пришлась Малышу впору, и он не расставался с ней вплоть до знаменитой Зимы Теплого Снега. В день, когда разразилась снежная буря, Малышу Голубому Быку выпало тащить тридцать семь бревен, четырех футов в поперечнике каждое. Пошел теплый мокрый снег, и постепенно упряжь стала растягиваться. Малыш продолжал идти вперед, а бревна оставались на месте. И когда Малыш достиг лесопилки, бревна остались позади в трех с четвертью милях.

Вот тут‑то Оле Большой понял, что за упряжь он сделал. Он распряг Малыша и привязал упряжь к деревьям с крепкими корнями. А когда подморозило и поднялось солнце, кожаная упряжь начала постепенно подсыхать. Подсыхала и съеживалась, делаясь все короче. Собственно, с сыромятной кожей всегда так бывает. Съеживалась, съеживалась и вытащила за собой из леса все тридцать семь бревен. С треском, шумом и грохотом бревна покатились прямо к лесопилке, что, собственно, и надо было.

Хлопот у Поля в лагере было по горло. Вскоре после истории с упряжью ему пришлось разрешать комариную проблему. К тому времени комары, питаясь кровью лесорубов, выросли больше некуда_; так что им ничего не стоило пробуравить своим хоботком бревенчатую стену лесной хижины и впиться в любого, не потрудившись даже ради вежливости постучаться сначала в дверь, чтобы получить приглашение войти.

Вот какой план придумал тогда Поль. Он прослышал, что на Аляске живут самые злые пчелы, и подумал: а почему бы им не съесть комаров? Он попросил хозяина отправить кого‑нибудь на Аляску за ними. Пчел доставили в лагерь, однако Поль зря понадеялся на них. Вместо того чтобы пожрать комаров, они в них без памяти влюбились и все переженились. Вскоре по лесу тучей летали полосатые чудовища, помесь комаров с пчелами, у которых к тому же жала были теперь уже с обоих концов. Они жужжали, пищали и жалили вдвое больней.

В один прекрасный день, когда Пышка–Худышка мыл на дворе брандспойтом свой большой котел, он увидел, что на лагерь надвигается целая армия этих разбойников. Что было делать? Он нахлобучил на себя котел и спрятался под него. Пчело–комары спикировали прямо на котел и одна за другой принялись сверлить своими хоботками в чугунных стенках котла дырки.

Но Пышка–Худышка не растерялся, как только хоботок проходил через чугунную стенку, он его — раз! — и загибал с помощью тяжеленной кувалды. И комаро–пчела оказывалась в плену. Конечно, Худышке пришлось попотеть, прежде чем выйти снова на волю. А пчело–комары преспокойно взвились в воздух вместе с котлом.

Увидев такое чудо, Поль тоже кое‑что придумал. Сбегал на кухню за вторым котлом и предложил Худышке повторить ловкий трюк. Не успела последняя комаро-пчела пробуравить чугунную стенку котла, а Худышка загнуть последний хоботок, как вся стая вместе с котлом взмыла вверх и тоже исчезла. Теперь Поль был спокоен — все до одного пчело–комары погибнут голодной смертью, так как чугун им вовсе не полезен.

Но рано он радовался: разрешив пчело–комариную проблему, он создал другую. Что же теперь будут есть лесорубы, если Пышка–Худышка лишился чугунных котлов, в которых варил для них гороховый суп?

Три дня и шесть ночей думал Поль над этой проблемой. За эти дни лесорубы так ослабели от голода, что не могли даже поднять топора. Пышки да оладьи, разве это еда для лесорубов? Подавай им гороховый суп, и все тут.

Тогда Поля осенила новая идея. Он нагрузил большущую баржу длиною в триста футов сухим горохом. Потом сам вошел в озеро, толкая баржу перед собой. На середине озера вода доходила ему уже до колен. Он вытащил из кармана старую железную подкову Малыша, да не одну, а несколько, побросал их все на баржу, и баржа пошла ко дну. Не прошло и сколько‑то времени, как озеро превратилось в прекрасный гороховый суп.

Да, но он был холодный. Тогда Поль развел на берегу вокруг озера костры, и суп в два счета согрелся. Теперь вы видите, откуда взялось название озера Гороховый Суп?

Однако после истории с гороховым супом у Поля начались неприятности с лесными пожарами. Собственно, пожары — вечная беда лесорубов. В тот день, когда Поль зажег вокруг Горохового Супа костры, огонь перекинулся на деревья, и пришлось Полю тушить пожар, а дело это нешуточное. Но Поль все сразу сообразил, снял с себя башмаки и, зачерпывая ими гороховый суп, живенько потушил огонь.

В другой раз тушить пожар ему помог Малыш Голубой Бык. Поль попросил Малыша выпить до дна целую реку. А потом пощекотал его под ложечкой, и Голубой Бык прыснул со смеху, так что вода забила из него фонтаном и залила огонь.

Однажды Пышка–Худышка поделился с Полем своими сомнениями насчет того, что лесорубы получают маловато витаминов. Вот если бы у них было побольше овощей! На что Поль тут же предложил:

— Засади всю землю, какую мы очистили от леса, овощами, и проблема будет решена!

Фермером Худышка оказался не хуже, чем был поваром. Ему удалось вырастить такие огромные тыквы, что лесорубы потихоньку растаскали йх, чтобы хранить в них свой инструмент. И редиска у него росла такая большая и красная, ну словно огонь. Даже страх брал, как бы кухня от нее не загорелась. А пшеница подымалась так быстро и высоко, что Семерка лесорубов не успевала ее жать. Только они замахнутся топором, глядь, а пшеничный стебель подрос еще.

Теперь у Худышки еды было хоть отбавляй. Пришлось даже хозяину поднанять еще лесорубов, чтобы было кому с едой расправляться. Новые лесорубы тут же принялись валить лес, и у Худышки стало еще больше земли, на которой он мог выращивать овощи. Вскоре уже весь Канзас был очищен от леса, и Худышка засеял эту землю. Но чем больше Худышка сажал, тем больше людей приходилось нанимать, чтобы было кого кормить.

В конце концов Поль и другие лесорубы вывели весь лес на огромном пространстве, которое ныне называется Великой Равниной. К тому же Полю уже наскучило помогать Худышке, как найти равновесие между людьми и овощами. И он попросил счетовода Джонни Чернильная Душа взять на себя эту проблему, а сам решил отдохнуть.

И все‑таки больше всего на свете Поль любил работать. Теперь он занялся бурением нефтяных скважин в Оклахоме. Да, да, именно Поль Баньян открыл первые нефтяные источники в этом штате. Вот как все случилось.

Фермерам Оклахомы нужна была вода. А Полю ничего не стоило вырыть глубокую яму для колодца —один взмах большого молотка, и готово. Если же в дело он пускал бур и ударял по нему отбойным молотком, то яма получалась еще глубже и воды в ней было еще больше. И вот однажды по совершенной случайности он так глубоко всадил бур, что вместо воды забила нефть. С тех пор в штате Оклахома и стали добывать нефть.

Однако настал день, когда Поль запустил в землю бур глубже чем на милю, а наверх не забило ничего: ни воды, ни нефти, Поль вознегодовал. Ему тошно было додумать, что зря пропадает такая скважина. Он голову себе сломал, придумывая, как же ее использовать, и наконец придумал. Он вынул ее из земли, распилил на куски и продал фермерам на ямки дли столбов, на которых держится изгородь. Что ж, сделка вышла неплохая!

Кое‑кто утверждает, что Поль Баньян умер как раз вскоре после этого. Какие доказательства? Они сами лично были на похоронах, а потому и людей на похоронах было видимо–невидимо. Что ж, так оно, в сущности, и должно было быть. Но я‑то достоверно знаю, как все получилось, потому что слышал это от Игла Иглеона, который как раз был там, когда похороны Поля Баньяна не состоялись. И вот почему.

В тот день Поль взял себе выходной, чтобы пойти в штат Аризона и вырыть там Большой Каньон. По такому случаю он даже надел новые башмаки. Закончив работу, он остался ею не очень доволен. Склоны каньона получились совершенно вертикальные и казались до противности гладкими и скучными. Поль сказал сам себе:

— Обыкновенную канаву выроет всякий!

И решил на другой день вернуться и посмотреть, что еще тут можно сделать. Собравшись домой, Поль уже переступил было через край каньона, но одного он при этом не учел. Каучуковая подошва у его новых башмаков оказалась толще, чем он привык носить, и он споткнулся. Споткнулся и полетел вниз, в глубокий каньон.

Как правило, Поль прочно стоял на ногах, а если падал, то приземлялся опять‑таки на ноги. Но тут случилось все иначе. Достигнув дна, он подпрыгнул. А все из-за каучуковой подошвы, она слишком хорошо пружинит. И каждый раз, касаясь дна, он подскакивал все выше и выше.

«Нечего терять время зря! — подумал Поль. — Нельзя же просто прыгать, надо придумать какое‑нибудь толковое занятие».

Он вынул из кармана цветные мелки —_: Поль всегда носил при себе мелки, чтобы отмечать поваленные бревна и вести им учет, когда счетовода Джонни Чернильная Душа не случалось рядом. И так на скаку Поль разрисовал все стены Большого Каньона. Получилось чудо как красиво!

А в это время на его нефтяной участок в Оклахоме наведался Игл Иглсон и очень удивился и обеспокоился, что Поля так долго нет дома. К счастью, он догадался пойти в штат Аризона и там‑то и застал скачущего Поля. Он громко окликнул его. Но Поль подпрыгивал так быстро, что крик Иглсона никак не успевал достигнуть его ушей. Поль взлетал все выше и выше, под самое небо.

Когда Игл Иглсон в последний раз видел Поля, тот летел по направлению к Марсу.

С тех самых пор астрономы тщетно пытаются разрешить одну задачу: куда деваются на Марсе зеленые пятна, которые они привыкли наблюдать в свои телескопы?

Однако любой лесоруб, которому посчастливилось работать рука об руку с Полем, мог бы с легкостью все объяснить им. Это Поль Баньян приступил к вырубке леса на Марсе.

Каждый и всякий в стране скотоводов скажет вам, кто такой Пекос Билл. Он был самый дикий на Диком Западе. И не кто‑нибудь, а именно он изобрел лассо. Он вырос среди койотов и знать не знал, пока ему не стукнуло десять лет, что он не койот, а человек.

А случилось все так. У отца его было большое ранчо на Ред–Ривер, то есть на Красной Речке, в восточном Техасе. Жилось ему там прекрасно, пока по соседству, в двух днях езды от него, не появилось еще одно ранчо. (В Америке так называют скотоводческую ферму — ранчо.) И отцу Пекоса Билла показалось, что жить стало тесновато. А потому он посадил на повозку двадцать семь своих детишек, включая Билла, который только совсем недавно родился, и двинул дальше, на Запад.

Дороги в то время были плохие, все в колдобинах и ухабах, и повозку трясло и качало. На одном повороте, как раз у реки Пекос, ее так подбросило, что малютка Билл скатился на землю.

Но лишь только через две недели и одиннадцать дней родители пересчитали снова своих детей. На этот раз их сказалось всего двадцать шесть. Однако сами согласитесь, ехать назад, чтобы искать Билла, было уже поздновато.

К счастью, с Биллом обошлось все благополучно. Он пристал к стае койотов и выучился их языку. А в ответ научил койотов выть. В те далекие времена в Техасе была такая жизнь, что выть умел каждый, так что Биллу ничего не стоило постичь эту науку еще до того, как он упал с повозки.

Билл так и не отставал от койотов, пока ему не исполнилось десять лет. И вот в один прекрасный день, рыская то кустам, он повстречался с ковбоем. Ковбой увидел совсем голого мальчишку и очень удивился.

— А где же твоя ковбойская шляпа? — спросил он Билла. — Ковбой без шляпы не человек.

— А я не человек, — сказал Билл, — я койот. Видишь, у меня блохи?

— У каждого ковбоя есть блохи, — ответил ковбой. — Никакой ты не койот, ты человек! Хочешь, докажу? Если бы ты был койотом, у тебя рос бы хвост. А где у тебя хвост?

И Билл понял, что никакой он не койот. И он очень сконфузился, что разгуливает по прерии без ковбойской шляпы. Он ушел от койотов и прибился к ковбоям. Ему достали роскошную ковбойскую шляпу с десятью галунами. Потом из трех техасских шкур сшили настоящие ковбойские штаны, или техасы, как их еще называют. Не хватало только коня. Большого коня. Я забыл вам сказать, что Билл рос очень быстро, и, когда он садился на обыкновенного коня, каких было полно на каждом ранчо, ноги его волочились по земле.

Ничего, Билл и тут нашелся. Не зря он провел детство среди койотов. Он отправился в горы, чтобы поймать там медведя–гризли, самого большого, какие водились в тех местах. Он решил гонять его до тех пор, пока гризли не выдохнется, и тогда он приведет его на ранчо как ручного.

Все так и вышло. Билл вскочил на гризли верхом, обхватил ногами его бока, зажав словно в ножницы, обнял крепко за шею и дал шпоры. Медведь так и взвился. Он скакал, и брыкался, и подбрасывал Билла, выгибая спину, доставая на дыбы, пытаясь его свалить, сбросить, растоптать, добить, вымотать. Вверх–вниз, туда и обратно, вприскочку, в галоп, медведь кружился на месте, выделывал мертвые петли и наконец сдался.

Пекос Билл сроду не получал такого удовольствия. Вот тогда‑то, въезжая на ранчо верхом на укрощенном гризли, он и поделился с ковбоями своим великим открытием: как объезжать дичков, будь то медведи или дикие мустанги.

Ковбои, конечно, оценили его открытие. Но Пекосу Биллу пришлось еще долго повозиться, прежде чем превратить всех дичков в объезженных лошадей.

В конце концов Билл просто выдохся и предоставил диким мустангам самим учить друг друга. Но тогда ему стало вдруг скучно, и он почувствовал себя таким брошенным и никому не нужным. Правда, ненадолго. Лошади — это еще не все в жизни ковбоя. В Техасе было полным–полно и другой скотины. И Билл, подумав, решил, что она тоже заслуживает его внимания. Конечно, он был не дурак и прекрасно понимал, что характер и привычки длиннорогих техасских коров изменить нельзя. Они были слишком не способны к учению. А вот над внешним видом их он поработал.

Билл придумал тавро — клеймо. Каждую корову Билл метил своим клеймом. В этом деле он оказался просто художник. Какие изящные и дивные картинки он рисовал раскаленным железом на боку у каждой длиннорогой техаски, которую встречал!

Когда Билл жил на ранчо и приходило время клеймить скот или охотиться на медведя и на бизона, для него пригоняли не меньше трех фургонов со съестными припасами. Три повара днем и ночью трудились на него, иначе он бы умер с голоду.

Уже в те времена в Техасе было много скверных людей и отчаянных головорезов. За ними Билл тоже охотился. Стрелок он был меткий. Бил без промаха, так что пришлось ему сделать свое личное кладбище для тех бандитов, по которым он не промахнулся. Мало того, он даже открыл добычу мрамора, чтобы ставить им намогильные памятники.

Примерно в то время он и придумал свое знаменитое лассо. У всех ковбоев был особый кнут, которым они напоминали лошадям, что не следует забывать те уроки, каким их научили. Однажды Билл ехал верхом на своем медведе, и по дороге им попалась гремучая змея. Она свилась такой замысловатой петлей, что Билл глаз от нее не мог отвести. Тут ему и стукнуло в голову: а нельзя ли будет повторить такую же петлю для дела?

Как‑то Билл ставил тавро на одного слишком буйного бычка, который никак не хотел вести себя смирно. Еще немного, и не Билл, а бык готов был пропечатать на его боку тавро своими длинными рогами.

— Послушай, — сказал Билл своей приятельнице гремучей змее, — помоги мне поставить на место эту непослушную скотину.

Гремучая змея охотно согласилась. Она свернулась кольцом и ухватила себя зубами в середине спины. Получилась большая мертвая петля. Билл сразу смекнул, что, если он возьмет змею за хвост и набросит петлю на быка, он наконец заставит тупую скотину стоять смирно. Так он й сделал, и все получилось очень удачно. Только одно огорчило Билла: гремучая змея сама себя убила, потому что зубы‑то у нее были ядовитые.

«А почему бы не заменить змею веревкой?» — подумал Билл.

Вот так он изобрел лассо.

С тех пор все ковбои пользуются лассо. Причем Билл так набил себе руку на этом деле, что уже мог одним броском заарканить целое стадо длиннорогих техасок.

И все это время, что он работал в Техасе, Билл ездил верхом на великане гризли. Он нежно любил его, что верно, то верно, и все‑таки он мечтал о коне, как и все ковбои. И однажды он услыхал о стоящем жеребце, которого видели в штате Нью–Мексико. То был гигантский белый жеребец, как раз ему по росту. Билл тут же решил его разыскать.

Уж будьте уверены, он нашел этого жеребца, и поймал его, и взнуздал, и сел на него верхом. Билл уверял, что конь уже объезжен. Для Билла он был объезжен. Однако если кто другой пытался сесть на него верхом, он тут же оказывался внизу и пахал носом землю. Этот жеребец был такой драчун и брыкун, что ковбои прозвали его Покровитель Вдов. Вернее бы его назвать — Делатель Вдов, потому что он губил му$кей, делая их жен вдовами, да только так не говорят.

Даже лучший друг Билла — Джек из Техаса — не мог ездить на Покровителе Вдов. В первый же раз, как он попробовал сесть на него верхом, он в два счета оказался выброшенным из седла и приземлился не куда‑нибудь, а на пик горы Пайк. Это был первый случай, когда человек попал на вершину горы Пайк. Но как спуститься вниз, Джек из Техаса не знал и чуть не умер там с голоду, пока Пекосу Биллу не рассказали, что случилось. Он тут же бросил лассо, заарканил Джека из Техаса и стащил его с горы. Так Джек был спасен и по гроб жизни остался благодарен за это Пекосу Биллу.

К тому времени Пекос Билл стал уже таким знаменитым ковбоем, что всегда был первым и главным на самых больших ранчо страны скотоводов. Как‑то ночью он ехал по бескрайней прерии, как вдруг натолкнулся на большой кораль, где объезжали лошадей. Вокруг собралось много ковбоев.

— Кто у вас главный? — спросил Пекос Билл.

Огромный детина — Билл сроду таких не видывал, в нем было почти два метра с четвертью — глянул на Билла и сказал:

— Был я. А теперь будешь ты.

Вскоре Пекос Билл свел дружбу не только с ковбоями. Например, с первым стрелком Пли Смитом. На состязании стрелков Пли предлагал сопернику разрядить свой кольт в воздух. И пока пуля его летела, Пли успевал прицелиться, выстрелить и расколоть летящую пулю ровно надвое.

А еще с музыкантом. Губошлеп был великий музыкант. Как он играл на губной гармошке! Когда он подносил грамотку к губам и начинал играть, все койоты в округе громко выли. Пекосу Биллу так нравилось исполнение Губошлепа, что он решил пригласить еще и певца, чтобы он пел под аккомпанемент гармошки. Так родились первые ковбойские песни.

Друг Пекоса Билла Пузан Пикенс был знаменит тем, что, если он становился к вам боком, вы его просто не видели — такой он был худой. Его вполне могли прозвать Невидимка Пикенс, а уж никак не Пузан.

Повара в лагере Пекоса Билла звали Гарри Поджарка. Лучше него никто на свете не пек блинов. На своей большой сковороде он выпекал сразу семнадцать блинов. Мало того, он мог и перевернуть все семнадцать сразу! Он брал сковороду, раз! — встряхивал ее, й все блины подлетали в воздух и разом переворачивались. Вот это был мастер! Правда, иногда он так высоко подбрасывал блины, что, вместо того чтобы шлепнуться на сковороду, они так и оставались в воздухе. Некоторые до сих пор там летают. Вот почему люди говорят, что видели летающие тарелки. Издали они и вправду очень похожи.

Однажды все ковбои собрались посмотреть, как Пекос Билл будет седлать Брыкуна, второго своего жеребца. Брыкун мог брыкаться шесть дней подряд, а Покровитель Вдов еще и воскресенье. Из ковбоев один Пекос Билл умел ездить верхом на обоих. А на чем, спрашивается, он не ездил? На всем, на что можно было сесть верхом. И никто его ни разу не сбросил. Так утверждал сам Пекос Билл. И вот ковбои собрались, чтобы побиться об заклад: нет, не на всем он может ездить верхом, кое‑кто его все‑таки сбросит. И этот кое‑кто — страшный ураган торнадо.

Билл клюнул на такое пари и вышел на равнину пооглядеться, не виден ли где черный смерч или грозовая туча. Наконец налетел настоящий ураган. Он крутил, и скакал, и резвился, словно необъезженный дикий мустанг.

— Вот на таком не грех и прокатиться верхом! — заявил Билл.

Не теряя времени, Билл раскрутил свое лассо, накинул на шею урагану и попридержал его за уши, пока седлал и садился верхом.

— На Пороховую Речку! — закричал Билл. — А ну, в галоп! — И он дал шпоры урагану.

Какие только номера не выделывал ураган по дороге через штаты Нью–Мексико, Аризона, Калифорния и обратно! Но все напрасно, Билл сидел крепко в седле. Наконец ураган сдался и вылился весь дождем.

Билл, конечно, понимал, что такой ливень даром не пройдет, он снесет все на своем пути. Поэтому он забежал вперед тучи, которая как раз высматривала на земле местечко, куда бы вылиться, и врезался каблуками в землю, чтобы вырыть для воды глубокие канавы, да с такой силой, что раскрошил шпорами твердые валуны. Вот откуда взялась река Рио–Гранде.

Вернувшись на ранчо, Билл нашел своих ребят сидящими на ограде кораля. А с ними вместе еще каких‑то людей, каких прежде Пекос Билл в глаза не видел. И одеты они были как‑то непривычно и по–чудному. Они чуть смахивали на ковбоев, что верно, то верно, но Билл не мор не ухмыльнуться, увидя, как они расфуфырились.

Джек из Техаса объяснил Биллу, что они с Востока и называют себя «янки». И сказал, легонько подтолкнув Билла плечом:

— Только посмотри, как они ездят верхом.

Билл глянул, и ухмылка его расплылась во весь рот. Шире и шире. И вот он уже громко смеялся, глядя на расфранченных «янки». Как они ездят верхом! Вот умора! Билл держался за живот, и смеялся, и хохотал, просто не мог остановиться.

Это и прикончило Пекоса Билла. Бедняга лопнул от смеха.

Переводы Ю. Хазанова

Во Флориде почти каждый охотник, лесоруб или рыбак, живущие на болоте, в лесу или на берегу озера, могут рассказать вам о папаше Меншене, если вам удастся вызвать их на откровенную беседу. Вы будете держаться за животы от смеха, потому что истории про папашу Меншена все такие.

Он был, можно сказать, первобытным человеком. Силен что знаменитый молотобоец негр Джон Генри. Он мог работать десятифунтовым молотом почище машины. Он был умнее всех на три тысячи миль вокруг. Во всяком случае, так утверждают флоридцы из графства Поулк. И когда я послушал, какие про него рассказывают истории, я согласился.

Эти истории составили бы солидный том, однако я вам расскажу только одну из них, чтобы вы, так сказать, могли понюхать, с чем их едят.

Уже не впервой у папаши Меншена случались неприятности с флоридскими шерифами. На этот раз дело было, кажется, по поводу того, что он продавал молодое крокодилье мясо на отбивные, или рубил лес, где не положено, или еще что‑то в этом духе. Словом, все шерифы штата Флорида ловили папашу Меншена, и после долгой охоты трое из них наконец сцапали его.

Одного из них звали Самогонщик Кулиген, другого Крокодил Макнатт, а третьего просто Кислая Рожа. У третьего и впрямь была самая кислая и вытянутая физиономия во всей Флориде. Но даже эта кличка не могла передать всю угрюмость и мрачность его характера. Он никогда не смеялся, даже не улыбнулся ни разу, как родился. И все ночи напролет мечтал лишь об одном: как засадить кого‑нибудь в сырую темницу.

Остальные двое были люди обыкновенные, они старались из патриотического долга, ну и чтобы заработать, конечно.

Кислая Рожа имел зуб на папашу Меншена и побожился, что если засадит его за решетку, то уж не выпустит до судного дня, так сказать, до конца света. Когда эти трое поймали незадачливого преступника, Кислая Рожа так ему все прямо и выложил, чтоб уж сомнений у того никаких не осталось.

Идя по дороге с тремя шерифами, папаша Меншен глубоко задумался, понимая, что на этот раз, как ни крути, он попался. Он чесал в затылке, пока голова не заболела от всяких мыслей. Потом обратился к шерифу:

— Господин начальник Кислая Рожа, — сказал он. — Вообще‑то я не пойму, почему вы так сердиты на меня. Конечно, можете сажать меня в тюрьму и держать там до судного дня. Мне‑то что! Поступайте как знаете. Но я должен вам кое‑что сказать. Вы потому всем недовольны, что у вас самое недовольное лицо, какое я только видел. Такое лицо, на каком словно написано: «Я сроду не знало ни одной счастливой минуты». Вот это‑то и портит вам характер, шериф. А если б вам хоть разочек рассмеяться от души, все ваше недовольство вмиг бы испарилось, ручаюсь вам. Как пить дать!

Давайте договоримся! Если я рассмешу вас, ну хоть вызову на вашем лице улыбку, на этот раз вы отпустите меня, а я пообещаю никогда впредь не совершать никаких незаконных проступков. Если же мне не удастся, держите меня под замком в клетке до скончания моих дней. Мне не жаль рискнуть и провести остаток моих дней в сырой темнице, лишь бы разок рассмешить вас.

Господа шерифы Самогонщик Кулиген и Крокодил Макнатт с радостью ухватились за такое предложение. Однако Кислая Рожа долго размышлял, прежде чем согласиться. Смех был так же в дружбе с ним, как цыпленок с лисой, когда между ними еще и собака. Но не так‑то легко отбить охоту, если флоридцам что втемяшится в голову, и оба шерифа насели на Кислую Рожу. Они попытались убедить его, что добрый смех дороже флоридского солнца. Наконец тот уступил.

Папаша Меншен воспрял духом, однако, как на грех, не мог в тот момент придумать ничего смешного. И он опять заскреб в затылке, только уже в другом месте. На! — конец он сказал:

— Что‑то ничего смешного у меня не придумывается. Изюминки я не нашел, однако попытка не пытка! Так вот, когда господь бог задумал сотворить людей, он решил слепить их из глины, ну как из теста лепят хлеб.

Он замесил побольше глины, потому как хотел налепить людей много–много, точно песчинок на дне морском. Налепил всяких разных, но, когда приготовился сунуть их в печь, печь‑то оказалась мала, и он решил печь их не всех сразу, а по очереди.

Он отправил первую партию в печь и вскорости вынул их. Но вы же сами знаете, первый блин всегда комом.

Так и у него они вышли бледными, недопеченными, какими‑то желтыми. И он сказал: «Пусть это будут желтолицые китайцы».

Потом он приготовил вторую партию и тоже сунул ее в печь. На этот раз он решил выждать как следует. Когда же он вынул ее, эта партия оказалась пережаренная, с корочкой, почерневшая. И он сказал: «Пусть эти черные будут африканцы». Нашему господу они пришлись очень по вкусу, и он долго жевал их: «Чав, чав, чав, чав, чав, чав, чав…»

Папаша Меншен продолжал чав–чав–чав–кать, пока всем троим шерифам не надоело это и Крокодил Макнатт не вскричал:

-— Ради всего святого, перестань чавкать и переходи к следующей партии! А что было с ними?

— С ними‑то? — не спеша продолжал папаша Меншен. — Эта партия так долго ждала, что прокисла, и он так и оставил ее сырой, не стал печь. Из нее‑то и вышли шерифы с кислыми рожами.

Самогонщик Кулиген и Крокодил Макнатт так и покатились со смеху, услышав эту историю, а иод конец загоготал и Кислая Рожа.

Они, конечно, отпустили папашу Меншена на свободу, как обещали, и с того дня ни один шериф во всем штате Флорида не имел права арестовать его.

Спросите у любого жителя штата Миссисипи про медведей, и вы услышите уйму историй про Майка Хутера.

Майк Хутер был великий охотник. Своей славой он мог сравниться разве что с самим Дэви Крокетом. Его справедливо можно считать народным героем штата Миссисипи, столько легенд создано о нем, о его семье и его дочке.

Жаль, мало места, а то бы мы все их пересказали. Но вот вам самая любимая охотничья история, какую рассказывают о нем.

Медведь медведю рознь — бывают медведи умные, а бывают глупые. Жители Миссисипи утверждают, что в их штате самые мудрые медведи из всех, какие водятся в Америке.

Так говорил сам Майк Хутер, а уж он‑то знал медведей лучше всех в своем южном штате.

Майка считают не только великим охотником, но й самым громкоголосым человеком на свете. Некоторые его так и звали — Майк Громкоголосый, потому что он мог перекричать десять водопадов сразу, когда ему случалось поспорить насчет того, умны или нет миссисипские медведи. Только попробуйте усомниться в этом, он тут же вам расскажет про Айка Хэмберлина и его знаменитую охоту в тростниковых зарослях.

Однажды Майк Хутер и Айк Хэмберлин разговорились о медвежьей охоте и условились как‑нибудь вместе поразвлечься ею. Однако Айк ужасно завидовал Майку и решил потихоньку опередить своего друга и раньше его выйти на охоту.

Поднялся он ни свет ни заря и вывел своих собак. Майка они ждать не стали.

Но Майк, не будь дурак, учуял что‑то и тоже поднялся на рассвете, подхватил двуствольное ружье и пошел вслед за Айком. Собак на этот раз он оставил дома.

Вскоре он увидел Айка и продолжал идти следом на некотором от него расстоянии.

Айк углубился в тростниковые заросли, и вдруг его собаки громко зарычали и залаяли. Шерсть у них на спине встала дыбом, словно у диких котов, приготовившихся к схватке. В ответ послышалось грозное хриплое не то рычание, не то урчание.

— Фас, взять его! — скомандовал собакам Айк.

Но собаки не сдвинулись с места. Они бегали вокруг Айка, поджав хвосты, повизгивая и скуля, словно были напуганы до смерти.

— Искать! Искать! — закричал Айк собакам, но те и ухом не вели, словно оглохли.

А Майк стоял в отдалении и смотрел, что дальше будет.

Айка схватило дикое бешенство, но он сдержался и продолжал уговаривать собак поднять медведя, который укрылся где‑то поблизости. Собаки вели себя очень странно и неестественно. Майк, наблюдавший всю эту картину, даже посочувствовал Айку.

Все шло будто как надо. Был и охотник, и медведь, и охотничьи собаки. Но вместо того, чтобы исполнить свой долг, как положено хорошо обученным охотничьим собакам, и поднять из тростника засевшего там медведя, они жалобно скулили, поджав хвосты. Ни на что это было не похоже. Словно их кто приворожил. Айк готов был убить их.

— У–у, негодные твари, я научу вас уму–разуму! — кричал он.

Он снял с плеча ружье, прислонил его к дереву и побежал к ручью. Там он набрал камней и стал швырять их в собак.

А пока Айк Хэмберлин увлекся камнями, собирая их и швыряя в истошно воющих собак, в зарослях тростника раздался оглушительный шум и треск. Все крушилось, ломалось, грохотало, словно налетел ураган, и наконец оттуда вышел огромный–преогромный медведь. Ни Айк, ни Майк такого гиганта в жизни не видели!

Этот могучий великан вышел на задних лапах. А потом знаете что он сделал? Подошел к дереву, к которому Айк прислонил ружье, взял его передними лапами, заглянул в дуло, да как дунет! И выдул весь порох.

Однако все это время Айк Хэмберлин стоял спиной к медведю и ничего не видел. Ему просто надоело швырять камнями в своих трусливых собак, и он решил, что пора взяться за ружье. Но, повернувшись и увидев свое ружье в лапах у медведя, он так и замер на месте. Волосы у него на голове стали дыбом, челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит. Даже Майк онемел, увидев такое.

Медведь поглядел на Айка с медвежьей усмешкой, даже равнодушно как‑то, потом поставил ружье на место, прислонил его к дереву, повернулся и побежал вперевалочку.

Айк кинулся к ружью, схватил его, прицелился в медведя и спустил курок…

Молчок! Его старое, верное ружье не сработало. Зато откуда‑то издалека в это молчание ворвался смех. Майк все видел, что проделал медведь, и теперь покатывался со смеху. Медведь обернулся и глянул на Айка. Его рот расплылся в улыбке — медведь тоже смеялся. А переднюю лапу он поднес к своему носу — показал бедному Айку нос, пока тот все щелкал и щелкал затвором.

Наконец Айк перевернул ружье и увидел, что пороха-то нет! Ну и лицо у него сделалось, словно шесть месяцев его вымачивали в уксусе. Он погрозил медведю кулаком, пустил вдогонку пару крепких словечек и повернулся, чтобы идти домой.

На сегодня хватит с него медвежьей охоты!

Майк тоже повернул домой, утирая глаза, мокрые от смеха.

Эту историю он до конца своей жизни рассказывал всем в точности как мы сейчас поведали ее вам. И все над ней всегда громко смеялись.

Ну, теперь вы согласны, что миссисипские медведи самые умные на свете?

Историю эту мне поведал известный мастер рассказывать сказки Р.-Ф. Смит из города Амарилло. Он исходил всю Америку и утверждает, что такое могло случиться только в Техасе. А для вящей верности называет даже точно место, где это произошло, — прямо на север от Грейама, чуть в стороне от Уичито–Фолса, где веют свободные ветры, душистые, как утренний кофе.

Там под открытым небом лучшие техасские ковбои объезжали лошадей. У хозяина ранчо и его ребят дел было по горло. Чуть занимался рассвет, а уж ковбои верхом на конях носились наперегонки. Все чем‑нибудь да занимались в ожидании раннего завтрака и… кофе.

А надо вам сказать, хозяин ранчо был знаменитейшим во всем Техасе кофеваром. Он почти никогда не доверял это дело своему повару и, как правило, варил кофе сам. Крепкий утренний кофе по–ковбойски в стране дичков и кривоногих ковбоев слаще пения скрипки в субботний вечер!

А что такое крепкий кофе по–ковбойски, вы знаете? Нет? Сейчас я вам расскажу.

Берется два фунта молотого кофе и заливается водой. Кипятится два часа, процеживается через лошадиную подкову и кипятится еще немного. Вот настоящий кофе по-ковбойски и готов!

На этом ранчо был котелок на три галлона, в котором ковбои готовили свой излюбленный напиток.

Перво–наперво хозяин сам промывал котелок, чтобы уж не сомневаться в его чистоте. Наполнял его прозрачной водой, ставил кипятить, потом высыпал туда побольше свеженамолотого крепчайшего кофе. Кофе кипел и пенился, и восхитительно пряный аромат разливался в воздухе, словно сладкий весенний ветерок.

Все рассаживались вокруг и принимались за пресные лепешки с беконом, запивая их дымящимся кофе. Истинное наслаждение! После завтрака все в добродушнейшем настроении садились верхом на своих лошадок.

Все, кроме хозяина. Он любил сам вымыть котелок, чтобы знать, что он готов для следующей трапезы.

И вот прополоскал он котелок несколько раз да еще засунул в него руку — проверить, не осталось ли на дне кофейной гущи, — и, когда коснулся дна, почувствовал там что‑то мягкое и скользкое. Подцепил это, вытащил и… О ужас! Это оказалась длиннющая, в семь дюймов, сороконожка!

Слышали вы когда‑нибудь про техасских сороконожек? У каждой сорок ног, и в каждой ноге смертоносный яд. Достаточно прикосновения одной ядовитой ноги, и ты уже мертв. А представляете себе, что значит съесть ее целиком? Да это хуже, чем упасть в бочку с дегтем!

Хозяин ранчо был человек порядочный и честный — истинный техасец. Увидев, какое сороконогое чудовище варилось в кофе, он стал белее полотна,. Этот ядовитый кофе отравит его самого и его ребят.

И он поступил так, как любой порядочный техасец поступил бы на его месте. Он завыл–закричал–завопил громче тысячи койотов, чтобы созвать всех своих людей. Что‑что, а соображать он умел и соображал быстро. Все тут же прискакали назад.

— Друзья, — сказал он, — произошло что‑то ужасное. И по моей вине. Я сварил ядовитую сороконожку в вашем кофе. — Он поднял высоко длинное гибкое тело гнусного насекомого. — Одного укуса сороконожки достаточно, чтобы отравить человека. А раз я варил эту ядовитую гадину в кофе, значит, кофе и вовсе отравленный. До Грейама больше двадцати пяти миль. Может, там нам и помогли бы, но нам не поспеть. Надежды нет. А коли уж нам суждено умереть, умрем, ребятки, как истинные техасцы.

Ковбои не спеша слезли с коней, они были мрачны и безутешны. Все сели в круг и стали ждать… Кое‑кто попробовал засунуть пальцы в рот, чтобы изгнать из себя всю отраву. Другие подбадривали себя такими крепкими словечками, что пробуравят оловянные тарелки. А один даже похвалил хозяина:

— Это был твой лучший кофе!

Так они ждали… ждали… и ждали, пока яд сороконожки подействует.

Долго ждали… Прошел час. Потом медленно протянулся второй. А никто не умер! Ни у кого даже живот не заболел!

Хозяин был озадачен.

— А может, вареная сороконожка вовсе и не ядовита?! — недовольно пробурчал он. — Может, сороконожка вообще не вредна техасским лодырям? Лично я чувствую себя бодрей сына самого громовержца на огненной колеснице!

— И я! И я! — раздалось со всех сторон с шумным облегчением.

— Гип–гип–ура! — И ковбойские шляпы полетели в вдздух. — Кофе с сороконожкой для ковбоев не страшен! фгличный был кофе!

Смеху тут было и всяких шуточек! Помалкивали толь–отпетые зануды, которые вообще не знают юмора.

— Эй, хозяин, еще один отравленный завтрак из медведя под уксусом, и мы со страху излечимся все от чесотки!

— Верно, ребятки, веселей умереть от чашечки первоклассного кофе, чем от ревматизма в старости!

И все отправились работать в прекраснейшем настроении и… добром здравии, у На другое утро хозяин заявил;

— Я буду варить кофе сам, с начала и до конца, чтобы уж ни одна сороконожка не попала в него.

Он хорошенько вычистил котелок, потом налил воды и насыпал кофе. И вскоре уже все сидели вокруг и наслаждались горячими лепешками с беконом и крепким кофе.

Самый тощий ковбой на ранчо по прозвищу Тростинка сказал:

— Кофе что надо, хозяин! Бьюсь об заклад, ты опять положил в него славненькую жирненькую сороконожку!

— Шутки в сторону, Тростинка! — сказал хозяин. — На этот раз ты проиграл. Нет сороконожек в кофе!

Когда с завтраком было покончено, хозяин вытряхнул кофейную гущу и… вот те раз! Опять из котелка выпала отличная вареная сороконожка.

Ну и ну! Ведь он все сам проверил, все осмотрел.

—-Не знаю, не знаю — сказал он, — смягчат ли сладкие слова сердце упрямого северянина, но что кофе с вареной ядовитой сороконожкой особенно хорош — это точно!

Все техасцы, как один, говорят, что Техас — лучший штат в Соединенных Штатах, а техасцы — самые умные Люди в стране. Только каждому известно, что в один прекрасный день даже самый умный человек может попасть в глупое положение.

Но зато, если техасец окажется в дураках, у него хватит ума, чтобы посмеяться над самим собой. Поэтому, когда у жителей Уичито–Фолса хорошее настроение, они всегда рассказывают веселую историю о том, как они однажды попались на удочку. И завершают свой рассказ добродушной улыбкой. Они считают, что только глупцы не умеют смеяться над собой.

Случилось это во времена, когда Уичито–Фолс был городом скотоводов. Тогда их жизнью, их делом был рогатый скот и лошади. Знаменитые охотники на бизонов, скотоводы, солдаты сходились там, чтобы торговать, покупать и сорить деньгами.

Однажды в город прискакал британский офицер. Это был красавец мужчина верхом на красавце коне. Представился он капитаном Генри Наваррским. Ну совсем как знаменитый французский король Генрих IV Наваррский, помните?

Так вот, он расхаживал по городу, высоко подняв голову, в разговоре и обхождении вел себя как настоящий джентльмен. Ему не страшны были ни жаркое техасское солнце, ни истовые северяне. И все принимали его за важную птицу.

Он очень скоро дал понять, что приехал закупать для британской армии верховых лошадей. Много лошадей. И за хороших лошадей обещал хорошие деньги. На чистом английском языке с прекрасным произношением он рассказывал лошадникам города, что был послан в Уичито-Фолс еще с одним офицером, чтобы совершить эту сделку. Однако спутник его задержался в Новом Орлеане, так как там из‑за оспы на город был наложен карантин.

— В разведении лошадей никто не сравнится с вами! Вы прославленные лошадники, — говорил он техасцам. — Вот я и приехал к вам, чтобы вы отобрали для меня тысячу самых резвых скакунов. Сначала я произведу им смотр, а потом дождусь моего напарника, чтобы завершить сделку. Его скоро уже должны отпустить из Нового Орлеана, и все денежные расчеты он возьмет на себя.

Весь город всполошился и ликовал. Мужчины радовались, что предстоит крупная сделка, а женщины, что им выпало счастье развлекать столь достойного британского офицера, который так прекрасно говорит по–английски и так изысканно воспитан. Да что там по–английски, даже по–французски!

Две тысячи жителей Уичито–Фолса почти все до одного были просто очарованы им. Его приглашали во все дома, поили, кормили и развлекали.

Когда он заметил ненароком, что у него кончились деньги, которые ему были выданы, а он тратил их широко, угощая всех подряд, отцы города велели отпечатать для него особые купоны, коими он мог бы расплачиваться. А правительственный финансовый чиновник, случайно оказавшийся в городе, поставил на них государственную печать, чтобы капитан Наваррский пользовался ими как деньгами.

И пока сей блестящий офицер сорил направо и налево деньгами, люди рыскали вокруг и скупали за любую цену лошадей. Вскоре город оказался забит лошадьми.

Такого переполоха и волнений в Уичито–Фолсе не было со времен Бантина, который со всем своим выводком бесстрашных деток ворвался в город, подобно знаменитому ковбою Пекосу Биллу, верхом на диких рыжих рысях.

И вот в пятницу, спустя ровно три недели, как капитан явился в город, он объявил, что готов произвести смотр.

— Господа, — сказал он собравшимся вокруг него мужчинам, — приведите всех ваших лошадей в одно место, и на утро ближайшего понедельника назначим смотр. Карантин в Новом Орлеане уже снят, так что мой напарник будет здесь со дня на день.

За субботу и воскресенье сотни лошадей проделали путь в Уичито–Фолс.

Никогда еще Уичито–Фолс не видел такого сборища прекрасных лошадей. Стук копыт, топот ног, веселое ржание, окрики — город гудел.

Настало утро долгожданного понедельника. Почти все мужчины города толклись возле этого гигантского табуна. Было похоже на светопреставление. Все только ждали капитана Наваррского.

Ждали… ждали… Уже и солнце поднялось высоко над головой, стало жарко, ковбои и лошади начали проявлять беспокойство. Но еще больше беспокоились их владельцы, которые тоже ждали… И, заждавшись, отправили в гостиницу, где капитан Наваррский останавливался, целую депутацию.

Однако капитана Наваррского в гостинице не оказалось! Хозяин сказал им, что капитан уехал еще в воскресенье к вечеру, но обещал рано утром в понедельник вернуться.

Нет, капитан Наваррский больше не вернулся… Добрые горожане и милые дамы остались с носом и были вне себя от гнева.

Но прошло еще какое‑то время, и дамы уже говорили:

— А все‑таки он был истинным джентльменом и таким красавцем!

Мужчинам ничего не оставалось, как криво улыбаться и… помалкивать.

Что ж, они сами попались на удочку и относились к этому как истинные техасцы, с усмешкой.

В то время как фронтирсмен настойчиво прокладывал путь нации на Средний и Дальний Запад, на юге страны формировался иной уклад. Американский Юг, а точнее штаты Юга, — не просто географическое понятие, как если бы мы говорили о юге любой другой страны. Юг в США, особенно в канун гражданской войны, — это и иной образ жизни, и иной способ производства, и отличающийся национальный состав. Конечно же, не следует преувеличивать степень различий, как это делают некоторые американские социологи, создавая вокруг этого края некий готический миф: «Юг — край аристократии, край утонченных людей, роковых страстей и изысканных чувств». Однако было бы ошибочным и отвергать социально–психологические различия, которые заметны еще и сегодня.

Возвращаясь в те далекие времена, следует отметить, что Юг никогда не был ни во времени, ни в пространстве своем одинаков. Старый Юг, Юг до гражданской войны, отличался от нового, индустриализовавшегося Юга конца XIX века. Да и сам старый Юг не был однороден.

Здесь и в самом деле встречались, хоть и весьма редко, настоящие представители европейской, главным образом бывшей английской и французской земельной аристократии. Чаще всего они бежали от революции в своих странах, или от кредиторов, или просто от закона. Однако те, кто считался аристократами в середине XIX века, чаще вели свою родословную в лучшем случае от мелких сквайров. Утонченные джентльмены в новых суровых условиях не выживали. В этом смысле куда легче было бывшим каторжникам, которые со временем становились преуспевающими дельцами, обзаводились землями (их, к счастью, было немало), хозяйством и стали посылать своих детей за высоким образованием. Это именно они, решив, что «джентльмена делает портной», не гнушаясь ничем, стремились преумножить свое богатство. Это они в 50–х годах XIX века, буквально в канун гражданской войны, ввозили ежегодно около 25 тысяч рабов — больше, чем до 1808 года, когда в США была официально запрещена работорговля.

Таков был один полюс Юга. А на другом были бедняки, «белая рвань», как презрительно называли их плантаторы. Они были охотниками, лесорубами. Они были носителями подлинного народного духа. Искусно разжигая расовую ненависть, так называемая «белая аристократия» Юга нанимала из числа деклассированных бедняков надсмотрщиков за рабами, их руками творя преступления против человечности, их руками укрепляя свою безграничную власть. Таков был Юг. Как писал один американский исследователь: «Юг подобен старому дереву с большим количеством возрастных колеи,. Ствол и ветви его изгибались под воздействием ветров и лет, а корни его уходили в образ жизни, в почву Старого Юга».

Поселившиеся здесь французы, испанцы, ирландцы и другие европейцы привезли с собой свою духовную культуру, насытили фольклор этого края мотивами, восходящими к европейскому средневековому «готическому» роману с ею страстями, жестокими знатными родителями, которые запрещали своим детям вступать в неравный брак, с любовью до гроба, смертью от разбитого сердца и таинственными призраками, обитающими, однако, не в залах или на чердаках старинных замков, а в более современной американской обстановке.

Жил в графстве Мейкон, штат Алабама, судья по имени Роберт Догерти. Это был крупный, видный мужчина, говоривший густым басом. Больше всего на свете он любил длинные прогулки и веселые шутки.

Дело было весной, когда судья Догерти решил, что пора завести новую корову. Старая уже не доилась, а разве можно, чтоб в доме не было молока?

И вот однажды судья встретил на улице своего старинного друга Сэмпсона Лэйнье и сказал, что ему нужна хорошая дойная корова.

— Так в чем же дело! — сказал Лэйнье. — У Джекоба Купера, ну, у того, что живет в трех милях отсюда по дороге на Форт–Дикейтер, есть как раз чудная двухгодовалая телка на продажу. Думаю, он недорого возьмет с тебя.

— Три мили — это пустяки! — обрадовался судья Догерти. — Ничего не имею против такой прогулки. Правда, не сегодня. Я пойду туда завтра, с утра пораньше.

Друзья еще поговорили о том о сем и разошлись.

А надо вам сказать, что Сэмпсон Лэйнье сам был не прочь подшутить над друзьями. Особенно над такими, как судья, который не раз ставил его в глупое положение. Лэйнье прекрасно знал, что корова Джекоба Купера просто тьфу! — шелухи гороховой не стоит. К тому же до его дома пути вовсе не три мили, а много больше! Да только судье про это было невдомек.

На другое утро судья встал до первых петухов и отправился в путь, даже не позавтракав. Что ж, длинная Прогулка по холодку, до дневной жары, только подбавит ему аппетита, решил судья Догерти. А кофе можно выпить и у Купера.

Три мили остались уже позади, когда он спросил у первого встречного про ферму Джекоба Купера.

— Джекоба Купера? Да вам до нее еще идти и идти! — был ответ. — Мили четыре, не меньше.

Вот так‑то вот! Судья устал, ему было жарко, и на ферму Джекоба Купера он пришел взъерошенный, словно мокрая курица. А уж когда увидел, какую телку Купер приготовил на продажу, тут уж он совсем взбеленился.

Кожа да кости была эта корова. Проку от нее, что от козла молока!

Домой он вернулся злой на весь мир, как собака на клеща. Он нисколько не сомневался, что Сэмпсон нарочно заставил его свалять такого дурака. И судья Догерти поклялся себе, что рано или поздно он ему отплатит за это.

Однако самому Сэмпсону не сказал ни слова. Его время еще придет! Можно подождать. «Будет и на нашей улице праздник».

Какое‑то время спустя оба друга встретились на дороге, ведшей из Монтгомери.

— Куда путь держишь? — спросил Лэйнье.

— Да вот собрался в Таскидж, — ответил судья.

— Ия туда же! Поедем вместе? До Таскиджа добрых пять миль и день жаркий. Лучше подождем моего кучера, он сейчас пригонит сюда коляску.

Судья, не раздумывая, согласился. Они постояли, поговорили. Потом судье надоело ждать.

— Пойду, потороплю твоего кучера, — сказал он. — Что‑то он тянет время. А мне размяться не мешает. Ты сядь вон там в тенек под деревья и подожди, пока я вернусь с коляской. Место это найти легко, я много раз тут бывал.

Лэйнье с радостью согласился, потому что пекло в этот день невыносимо. А судья повернул назад. Лэйнье спрятался под деревьями в стороне от дороги. Прилег на травку и задремал.

Далеко судье идти не пришлось. Он тут же встретил коляску Лэйнье и его кучера.

— Послушай, приятель, — обратился к нему судья. — Твой хозяин пошел навестить друга и просил отвезти меня в Таскидж. Мы с ним встретимся там.

Кучер не возражал, потому что хорошо знал судью Догерти. Судья влез в коляску, и они поехали. А когда проезжали то место, где Лэйнье сошел с дороги и углубился в лес, судья велел попридержать лошадей. Но Лэйнье нигде не было видно, и судья, очень довольный, поехал дальше. Прибыв в Таскидж, в гостиницу, он сел на крыльце и стал ждать Лэйнье.

Двумя часами позже туда же приехал Сэмпсон Лэйнье в попутном фургоне, примостившись на мешке с солью и прикрывая от солнца голову дубовой веткой. Он вылез из фургона и подошел к судье. Глаза его сверкали яростным гневом. Судья тоже посмотрел на него, улыбнулся и сказал, как друг другу:

— Ну что, Сэмпсон, сколько же, по–твоему, миль до Джекоба Купера, а? — он рассмеялся. И Сэмпсон Лэйнье в ответ тоже: он понял, что получил по заслугам.

Сейчас мы расскажем вам арканзасскую сказку, которую любят рассказывать не только на Юге, в самом Арканзасе, но и повсюду на Севере. Сказка эта об арканзасском путнике.

Жил когда‑то в Арканзасе богатый плантатор–полковник Фолкнер. Однажды ему пришлось отлучиться из дому по делам. Сел он верхом на своего лучшего белого коня, привязал к луке седла ружье и раненько поутру тронулся в путь.

Ехал он весь длинный день, и, когда под вечер добрался до дивных зеленых холмов в окрестностях Байю-Мэйсона, уже начинало темнеть, и он заблудился. Туда-сюда кинулся искать он дорогу, но так и не нашел. Совсем измученный от голода и усталости, решил он поискать прибежище для ночлега.

И вскоре почудилось ему, что где‑то рядом играет скрипка. Пошел он на приятные его сердцу звуки и вышел на небольшую полянку среди леса, где стоял дом скваттера.

Это был настоящий бревенчатый дом, какие скваттеры, то есть поселенцы на свободной земле, ставили в Арканзасе и других штатах. Через широкие щели и трещины в стенах свободно проникали солнечные лучи и ветер. А дырявая кровля так и манила дождь и снег заглянуть внутрь.

Перед домом на опрокинутом пустом бочонке сидел сам хозяин со скрипкой в руке, наигрывая начало известной старинной джиги. В открытых дверях стояла его жена, а за нею их старшая дочь, расчесывавшая деревянным гребнем длинные волосы. Вокруг собрались и остальные ребятишки. Все слушали, как отец снова и снова выводит на скрипке начало все той же мелодии.

Господин Фолкнер подъехал прямо к дому и остановился перед скваттером, игравшим на скрипке.

— Привет, хозяин! — сказал господин Фолкнер.

Дети и все прочие молча уставились на него.

— Привет, привет, — отвечал скваттер, продолжая водить смычком.

Так за все время разговора он все повторял и повторял начало одной и той же мелодии.

Путник. Можно мне остаться у вас ночевать?

Скваттер. Не–ет, сэр. Зайти можно.

Путник. А джин у вас водится?

Скваттер. Не–ет! Какой джин, только домовые да черти. Намедни ночью один так напугал мою Сэлли, что она чуть богу душу не отдала.

Путник. Да я не про то. Замерз я и устал. Мне бы с дороги глоток спиртного.

Скваттер. A–а, спиртное все вышло. Сегодня утром выпил последнее.

Путник. А поесть чего‑нибудь? С утра крошки во рту не было. Не найдется ли у вас что поесть?

Скваттер. Не–ет, во всем доме хоть шаром покати. Мясо (£ъели, крошки подобрали.

Путник. Ну тогда хоть лошади моей задайте корму.

Скваттер (все продолжая пиликать). Не–ет, лошади корма нету.

Путник. А далеко от вас до ближайшего дома?

Скваттер. Путник! Откуда мне знать? Я там сроду не был.

Полковник Фолкнер не на шутку рассердился на бестолкового хозяина и на его пискливую скрипку и сказал строго:

— А кто там живет, вы хоть знаете?

Скваттер. Не–ет, откуда мне знать? Я там не был.

Путник. Тогда осмелюсь спросить, а как вас самого зовут?

Скваттер. Предположим, Дик или Том, какая тебе печаль?

И продолжал пиликать на скрипке.

Тут уж полковник не выдержал и прямо спросил:

— А куда идет эта дорога, сэр?

Скваттер. Никуда! Сколько живу здесь, никуда никогда не шла, каждое утро, как встану, она все на месте.

Путник. Ну ладно! А где развилка?

Скваттер. Никакой развилки. Просто расходится в разные стороны, двоится, как дьявол в глазах у честного человека.

Путник. Хорошо, видно, не добраться мне сегодня до другого дома, так можно мне все‑таки переночевать у вас? И привязать лошадь к дереву? Без питья и еды, сггало быть, обойдемся.

Скваттер. Протекает у меня дом‑то. Одно только местечко сухое. Там спим мы с Сэлли. Лошадь к дереву? Да это любимая хурма моей старухи! Если привяжете к ней лошадь, вся хурма враз попадает на землю. А старуха собиралась варить из нее пиво.

Путник. Чего же ты не починишь крышу, чтоб не протекала?

Скваттер. Да весь день дождь льет.

Он ни на минуту не бросал пиликать на скрипке.

Путник. А что ж ты не починишь ее в сухую погоду?

Скваттер. Да тогда ж не течет.

Путник. Вижу я, никакой живности у вас, кроме детишек, не водится. Как же вы тут живете‑то?

Скваттер. Спасибо, хорошо. А вы как?

Путник. Я хотел спросить, как удается вам сводить концы с концами?

Скваттер. А мы держим таверну.

Путник. Так я ж разве не просил у тебя выпить, а?

Скваттер. Послушай, путник, прошло уже больше недели, как я купил последнюю бочку. Отсутствием жажды мы тут не страдаем, так что мы ее просто выпили.

Путник. Что ж, очень жаль. А скажи, дружище, почему ты все топчешься на месте и не играешь дальше?

Скваттер. А куда дальше‑то?

Путник. Я имею в виду, почему не доиграешь до конца?

Скваттер. Послушай, путник, ты умеешь играть на скрипке?

Путник. Да так, немножко.

Скваттер. На скрипача ты вроде не похож, но ежели ты полагаешь, что у тебя получится дальше эта проклятая мелодия, валяй, попробуй!

Полковник Фолкнер слез с лошади и, улыбнувшись, взял у скваттера скрипку. Мелодия эта была ему хорошо знакома, и он начал играть. Он был прекрасным скрипачом, просто мастером, и доиграл мелодию до конца чисто и даже с блеском.

О-о, вы бы посмотрели на лица этой арканзасской семейки! Произошло чудо. Они просто одурели от восторга и притопывали, пританцовывали в такт музыке. Вы же знаете, как арканзасцы любят музыку — больше, чем кошка сливки! Хорошая мелодия им дороже длинной политической речи, это уж точно. Славная песня — вот прямой путь к их сердцу.

Когда полковник Фолкнер кончил играть, скваттер воскликнул:

— Путник, будь дорогим гостем, не стесняйся, присаживайся! А ты, Сэлли, не топчись на месте, словно шестерня, увязшая в грязи после сезона дождей. Давай быстрей в погреб, куда я схоронил того борова, которого зарезал нынче утром. Отрежь‑ка хороший кусок, отбей и поджарь для нас с этим славным джентльменом. Да не мешкай! Потом отыми доску в изголовье нашей кровати и достань кувшин, что я припрятал от Дика. Побалуй нас винцом! Тилл, голубка, полезай на чердак и развяжи мешок, в котором у нас сахар. Дик, отведи‑ка лошадку нашего дорогого гостя под навес и задай ей сена и овса. Не скупись!

— Па, — сказала Тилл, — у нас не хватает ножей, чтоб накрыть на стол.

Скваттер. Ха, а колун, и топор, и секач, и мой столярный инструмент, и старый бабушкин нож, и тот, который я вчера насадил на ручку, это что, по–твоему, мало для двух джентльменов, которые решили спокойно пообедать? Плюнь мне в глаза, дорогой гость, если хоть словом я упрекну тебя в чем. Оставайся у нас сколько твоей душе угодно. Можешь и есть и пить вволю, только играй нам на скрипке хоть изредка. А как насчет кофе к ужину?

Путник. Можно, сэр.

Скваттер. Мы в лепешку расшибемся, лишь бы тебе угодить. А пока наши дамы там валандаются, сыграй что‑нибудь, а? Спать мы положим тебя в сухом месте, уж будь спокоен.

И пока женщины суетились и стряпали, полковник вскинул к подбородку скрипку, взял смычок и сыграл снова знакомую мелодию, потом новую и еще новую — на радость скваттеру и всей его семье. Живей, веселей! Ноги сами так и пустились в пляс. Глаза разгорелись, лица сияли, словно в день праздника.

Гость играл, пока запах жареной свинины не сделался слаще цветочного аромата.

Все расселись вокруг неотесанного бревна заместо стола, и пир начался. Но вот полковник, наевшись досыта, откинулся на спинку.

— Скажи, друг, — обратился он к хозяину, — а по какой же дороге мне завтра идти отсюда?

Скваттер. Никаких завтра, путник! Шесть недель сидеть тебе в этой лисьей норе. А когда придет срок идти, видишь во–он тот овраг? Ну так, стало быть, ты пересечешь его и пойдешь по дороге до самого берега реки. Примерно через милю будет небольшое поле акра в два, два с половиной. А еще через две мили начнется чертово болото. Могу побиться об заклад, поганей места ты не встречал, путник. Засосет лошадь с попоной. А под ним футах в шести гладкая дорога.

Путник. Как же мне до нее добраться?

Скваттер. Когда начнется засуха, никак не раньше. Ну так вот, а еще через милю дорога эта оборвется. Иди хоть направо, хоть налево, все одно сам увидишь, дорога кончилась. И тебе крупно повезет, если ты найдешь оттудова дорогу назад к моему дому, который всегда открыт для тебя. Живи, и радуйся, и играй нам на скрипке сколько твоей душе угодно!

И полковник остался в гостях у этой музыкальной семьи. Жил не тужил, пока не надоело, а когда собрался уходить, получил полные карманы наилучших пожеланий и вернулся туда, откуда пришел.

Вот вам и знаменитая история про арканзасского путника.

Просто удивительно, сколько историй и сказок рассказывают в южных штатах про знаменитого пирата Лаффита.

Кое‑что в них правда, но чаще вымысел, впрочем, это и неважно. Важно, что бесстрашный разбойник, отчаянный человек, отличавшийся цепким умом и редкой находчивостью, поражавший иногда своей жестокостью, иногда добротой, стал одним из героев народных сказок. И сказок этих несть числа.

Мы выбрали для вас такую, которая совсем не похожа на многочисленные истории про пиратов. И по–своему она единственная.

Что в ней правда, что вымысел, судить не нам. Но интересно, что в исторических документах штата Техас встречается и имя молодой жены Лаффита, и название их дома «Мэзон Руж».

Так вот…

В цветущих штатах Дальнего Юга, граничащих с Мексиканским заливом, вряд ли найдется хоть одно местечко, где бы не рассказывали разных историй про грозного пирата Лаффита. Мы поведаем вам одну из них, которую услышали на острове Галвестон, обращенном одним боком к заливу, а другим — к богатому техасскому берегу. Таинственную историю о последних годах жизни знаменитого морского пирата, когда виски его уже побелели, а тело устало нести бремя жизни.

Он жил в роскошном доме, называвшемся по–французски «Мэзон Руж», со своей молодой красавицей женой по имени Жанетт и не позволял ни одному мужчине входить туда — так ревниво он любил свою Жанетт. Они жили совсем одни, утопая в золоте и драгоценностях, а также в сладких мечтах прославленного пирата.

Пусть его черные волосы уже посеребрила седина, и сам он утратил былую удаль, он все еще мечтал, и не только мечтал, но и замышлял новые пиратские набеги в открытом море.

Один глаз у него был всегда прикрыт опущенным веком, и говорили, что он им не видит. Но это было не так. Он видел зорко и четко, готовый в любую минуту пуститься на новую авантюру.

Власти знали об этом. И однажды на американском бриге «Отважный» к Лаффиту был послан лейтенант Керни с приказом покинуть Галвестон навсегда.

Встреча между офицером и пиратом была бурной. Лаффит угрожал и шумел, однако ответ был прост, но категоричен:

— Через три дня вы покинете остров, с тем чтобы никогда больше сюда не возвращаться, или пойдете в тюрьму!

— Но моя жена тяжело больна.

— Возьмете свою жену с собой.

Офицер отбыл, а Лаффит долго сидел один в большом сводчатом зале, низко опустив голову, охваченный печалью и тревогой.

Вдруг он встрепенулся. В комнату ворвался холодный порыв ветра, тяжелый занавес на окнах заколыхался, словно таинственный бриз заглянул в дом и нарушил его тишину. На миг пирата охватила тревога, он стал рассеянно озираться вокруг. Ему, всегда столь бесстрашному, сделалось как‑то не по себе.

Однако он взял себя в руки и быстро прошел в спальню, где лежала его жена.

Какой холод. И полная тишина. Он прикоснулся к ней: она была как лед. Мертва!

Он долго стоял перед ней, застыв словно статуя. Потом подошел к двери и кликнул своих слуг.

— Уходите и до завтрашнего вечера не возвращайтесь! — приказал он им.

Слуги повиновались.

На другой день вечером они вернулись, но нигде не нашли своего хозяина. Потом услышали его шаги наверху: туда и обратно, туда и обратно. Долгие часы он ходил туда–сюда и что‑то бормотал про себя.

Слуги скинули туфли и подкрались к его двери.

Туда и обратно, туда и обратно. Медленные, тяжелые шаги и бормотание.

— Нет больше моего сокровища! Мое сокровище в земле. Под тремя дубами. Я похоронил мое сокровище под тремя дубами. Три дуба стерегут мое сокровище.

Он все ходил и бормотал. Но слуги дальше слушать не стали. Они уже услышали все, что хотели, и спустились скорей вниз.

— Надо приниматься за дело немедля! Ведь завтра мы уезжаем вместе с ним, — сказал один.

Остальные согласились, но решили дождаться ночи.

— Наверное, он имел в виду три дуба, растущие рядом в саду, — сказал другой слуга, когда настала ночь.

Было темно, выл ветер. Слуги взяли заступы и лопаты и отправились в сад, где бок о бок росли три дуба. Земля под ними была свежевзрыхленной.

Бледная луна проливала свой свет сквозь быстро бегущие облака. Слуги принялись копать, они очень торопились, и пот катил с них градом. Вдруг лопаты наткнулись на что‑то твердое. Они поскорей счистили с большого длинного ящика землю, убрали лишнюю землю вокруг него и спрыгнули вниз.

Когда они приоткрыли тяжелую крышку, луна заглянула им прямо в лицо.

Ни золота! Ни серебра! Ни драгоценностей! Ни золотых дублонов! Они увидели лишь бледно–восковое лицо молодой жены Лаффита.

Слуг охватил ужас, цепеиящий ужас. Они тут же захлопнули крышку, выскочили из могилы и забросали ее землей. На этот раз они работали еще быстрей, если только это возможно.

На другой день Лаффит со своими слугами навсегда покинул «Мэзон Руж».

Самая прозрачная вода в штате Флорида, а то и во всей стране, бьет в Серебряных Ключах — так утверждают местные жители. Вы можете пересчитать все камешки на дне этого источника.

Воды его расцвечены не только разноцветными рыбками и шоколадными черепахами, но и благоухающими водяными лилиями, кувшинками и прочими цветами и водорослями. Издалека сюда приходят люди, чтобы полюбоваться на Серебряные Ключи и их пестрых водяных обитателей.

Сколько‑то лет назад в этих местах жил гордый и богатый человек. Его звали капитан Гардинг Дуглас.. У него был единственный сын по имени Клэр, красавец собою, юноша весьма благородный. Отец гордился сыном, впрочем, как всем, чем он владел.

С ними по соседству жила одна славная и хорошенькая девушка — Бернис Мэй. Клэр влюбился в нее с первого взгляда. Сначала они не думали ни о чем, кроме любви. Но люди часто видели их вместе, и поползли сплетни, Клэр знал, что отец придет в ярость, когда он скажет ему, что хочет жениться на Бернис Мэй, так как она была из бедной семьи.

Они встречались на берегу озера, в котором били Серебряные Ключи, возле хижины старой тетушки Силли. Одним солнечным днем они сидели у прозрачной воды, любовались водяными лилиями и золотыми рыбками и обсуждали досужие сплетни, которые не давали им покоя.

— Я решил поговорить с отцом раньше, чем эти слухи дойдут до него, — сказал Клэр. — Я скажу, что люблю тебя и хочу на тебе жениться.

Бернис не умела много говорить, но ее глаза были вы–разительней слов. Ойа внимательно посмотрела на юношу, улыбнулась робко н перевела взгляд на бурный поток, бьющий прямо из сердца озера.

— Делай, как тебе кажется лучше, Клэр, и да помоет нам судьба.

Клэр поговорил с отцом, при этом не обошлось без гневных слов. Капитан мечтал совсем об иной судьбе для своего сына. Он не хотел, чтобы’ сын женился на бедной девушке.

Спор между капитаном Дугласом и его сыном Клэром длился не один день, но сын не уступал желаниям отца. Под конец капитан решил, что на свете много способов приманивать мошек — тут можно попробовать и мед. И он сказал однажды:

— Я вижу, сын мой, что ты сильно любишь эту девушку. Что ж, я не буду препятствовать вашей любви. Но прежде чем вы сыграете свадьбу, я попрошу тебя съездить в Европу и выполнить для меня одно важное поручение. Только тебе я могу доверить это дело. А по возвращений ты можешь жениться.

Клэр рассказал об этом предложении Бернис. Ей было, что возразить, но она смолчала.

Пришел день расставания, и они решили прогуляться по лесу.

Знаешь что, Бернис, — сказал Клэр, — давай возьмем лодку и покатаемся по озеру.

Они быстро доплыли до середины озера, где струились ключи и вода в искрящемся танце била вверх, отливая всеми цветами радуги.

Оба молчали, трудно было говорить в миг расставания. В глазах у Бернис стояли слезы. У нее было предчувствие, что они расстаются навсегда. Они без слов смотрели на серебряные пузырьки бьющей ключом воды, на веселых рыбок, на водяные цветы.

Клэр вынул из кармана золотую цепочку и сказал:

— Это тебе мой подарок, Бернис. Носи ее на руке, как браслет, пока я не вернусь к тебе. Я долго не задержусь. И буду часто тебе писать.

Он взялся за весла и погреб к берегу. Они попрощались и разошлись с тоской на сердце…

В Париже и Лондоне жизнь полна впечатлений, особенно для новичка. И Клэр с радостью погрузился в нее. Он писал Бернис, но отец его постарался сделать так, чтобы его письма до нее не доходили. И дела он рассчитал так, чтобы Клэр как можно дольше не возвращался. Пролетали дни, недели, месяцы. Клэр радовался жизни, как никогда. Он редко вспоминал Бернис Мэй. Она же напротив.

Каждое утро она с надеждой ждала письма, и, когда его не было, вечером она засыпала с мыслью: «А может быть, завтра!» Она перестала есть, избегала встречаться с людьми и медленно увядала.

Она любила уплывать в лодке по озеру к тому месту, где били Серебряные Ключи. Она долгими часами сидела и смотрела на рыбок, на водоросли и цветы, на прозрачные струи воды и мечтала. Только мечты эти были печальны.

Случалось, мимо хижины Бернис проходила тетушка Силли. Она всегда утешала девушку. Но слова плохие лекарства. Бернис чувствовала себя брошенной и несчастной и от горя заболела. Щеки ее поблекли, радостный свет потух в глазах, она слабела день от дня, конец ее был близок.

«Я хочу умереть возле Серебряных Ключей, где мы часто сидели вместе и где Клэр дал мне обещание скоро вернуться», — решила Бернис.

И пошла к озеру и села на берегу. Сил, чтобы грести, у нее не осталось.

Тетушка Силли в этот день собралась удить рыбу и заметила на берегу Бернис. Она испугалась, увидев, как похудела и побледнела Бернис.

— Не убивайся так, моя голубка, — сказала она, обняв Бернис за плечи. — Он тебя любит и вернется к тебе.

— Он обещал мне писать и ни разу не написал.

— Не тревожь себе сердце понапрасну. На свете есть и другие, которые рады будут осчастливить тебя.

— Мне никто не нужен. Я хочу умереть.

— Ты слишком молода. Смерть для таких старух, как я.

— Я знаю, что все равно скоро умру. Обещай мне исполнить одну мою просьбу, тетушка Силли. Когда я умру, отвези меня в лодке на середину озера, где бьют Серебряные Ключи, и опусти там на дно.

Тетушка Силли горько плакала, но, когда пришел срок, все выполнила, как просила Бернис.

Вскоре вернулся домой Клэр. Он был так переполнен впечатлениями, что сначала даже не вспомнил о Бернис. К тому же отец позаботился, чтобы дома ему не пришлось скучать. Он пригласил в гости дальнюю его кузину, прехорошенькую девушку, с которой, он надеялся, Клэру приятно будет проводить время.

А утром отец предложил молодым людям:

— Я тут недавно купил парусную лодку. Не прокатиться ли нам до Серебряных Ключей?

Только тут Клэр вспомнил о Бернис. Он задумался, потом сказал:

— Что ж, поедем.

И кузина, конечно, с радостью согласилась.

Погода стояла солнечная, тихая, и воды озера были прозрачны, как хрусталь. Туда–сюда сновали золотые рыбки, горели на солнце яркие цветы и зеленые водоросли.

Лодка медленно плыла по озеру, приближаясь к Серебряным Ключам. Капитан Дуглас и кузина весело болтали. Клэр не говорил ни слова. Вдруг девушка воскликнула с ужасом:

— Смотрите! Там рука и на ней золотая цепочка!

Все глянули вниз, в прозрачную воду.

Клэр сразу узнал: это была цепочка, которую он подарил Бернис при прощании.

Подводные скалы вдруг расступились, и они увидели Бернис, покоящуюся на дне.

— Бернис! — воскликнул Клэр, и, прежде чем отец успел его остановить, он бросился в озеро.

Тут же подводные рифы снова сомкнулись, оставив Бернис и Клэра навсегда вместе.

Когда люди приходят к Серебряным Ключам и слышат, как струится и журчит вода, они говорят:

— Там идет свадьба! Вы слышите, вода рассказывает историю любви жениха и невесты.

Иногда наверх всплывают перламутровые ракушки, словно слезы Бернис. А на скале растут белые цветы, похожие на водяные лилии. Их называют свадебным венком Бернис. И если девушке дарят эти цветы, значит, через год она станет счастливой невестой.

Советую вам непременно побывать во вторник на масленицу в Новом Орлеане. Это самый любимый праздник у южан. Там вы скорей всего услышите эту сказку. Мне ее поведал один мой друг, адвокат, великий любитель книг и знаток истории и фольклора штата Луизиана. Я и после много раз слышал ее с некоторыми изменениями. Сюжет ее очень старинный и, вполне возможно, завезен из Европы.

Это сказка про свадебный ужин во вторник на масленицу — французы называют его Марди Грас, — да не простой, а свадебный ужин призраков.

Новый Орлеан — самый веселый город в штате Луизиана, прославленный, кроме всего прочего, своими колдунами, нечистыми духами, всякими призраками и привидениями, а еще праздником на Марди Грас.

На Марди Грас туда съезжаются люди со всей страны, и всегда в этот день во Французской Опере устраивается большой бал. На сцене актеры разыгрывают волнующие сцены из истории и из греческих мифов. Там всегда собирается уйма народу, разодетого в шелк и атлас. Они смотрят на сцену, переговариваются, веселятся.

Много лет назад в этой толпе, собравшейся в Опере на Марди Грас, оказался молодой джентльмен, приехавший с Севера. Он никого не знал в Новом Орлеане и сидел один, молча наблюдая веселое представление. Невзначай он поднял глаза на ложи и в одной из них увидел девушку редкой красоты. Она была креолкой. Ее глаза сверкали, как две черных звезды. Он не мог отвести от нее взгляда. Но вот их глаза встретились, и в тот же миг между ними вспыхнула любовь.

Оставив свое кресло, джентльмен вышел в фойе, освещенное горящими и сверкающими люстрами. Вскоре там появилась и девушка, точно роза, распустившаяся на заре.

— Мне не следовало приходить, — прошептала она. — Я бросила родителей и молодого человека, который ухаживает за мной.

— Я люблю вас, — сказал джентльмен.

— Но родители рассердятся или обеспокоятся.

— Я хочу жениться на вас, и, уверен, они вас простят. — Он взял ее за руку. — Пойдемте! Я очень проголодался, мы поужинаем, а потом пойдем в церковь, и нас обвенчают.

Ни слова не говоря, она пошла за ним. Из Оперы они отправились на Королевскую улицу, зашли в ярко освещенный ресторан и сели за столик.

— Официант, — сказал молодой джентльмен, — это наш свадебный ужин. Поставьте нам, пожалуйста, на стол цветы и принесите самые изысканные блюда.

Цветы были принесены и кушанья, достойные этого праздничного ужина, тоже.

Они пили и ели и говорили о своей любви. Часы бежали быстро, пока счастливые влюбленные сидели за столом. Они и не заметили, как зарозовел восток.

Молодые люди поспешили в собор святого Луи на утреннюю мессу, а потом пошли к священнику, и он обвенчал их.

Рука в руке вернулись они в родительский дом невесты и были прощены.

Вскоре они расстались с Новым Орлеаном и поехали на Север, где находился дом жениха.

На Севере было холодно, и прекрасная креолка начала быстро увядать, словно нежный цветок, лишенный тепла и солнечного света. Она умерла, и молодой муж был безутешен. Сердце его было разбито.

Прошел год. Снова приближался первый вторник на масленицу — тот день, когда он впервые увидел свою прекрасную невесту, которой уже не было на свете. В Новом Орлеане опять готовились к Марди Грас.

«Я снова буду ужинать с ней, как в ту первую ночь, когда мы встретились… в моем воображении… в воспоминаниях», — решил он.

И он написал письмо владельцу ресторана на Королевской улице и отослал ему ровно столько денег, сколько стоил их свадебный ужин в прошлом году. В письме он просил:

«Накройте тот самый стол, за которым мы ужинали в вашем ресторане с моей невестой на прошлый Марди Грас. Поставьте на него цветы и те же самые кушанья. Самые изысканные, какие у вас есть. Мы с моей невестой снова будем там, хотя вы нас не увидите. А все, что останется от ужина, отдайте какой‑нибудь бедной чете, которой нечем заплатить за праздничный ужин».

Владелец ресторана в точности выполнил его просьбу. Поставил на стол цветы и велел подать лучшие блюда, какие были в заведении. За креслами с салфеткой на руке стоял официант. Ему приказали стоять долго, но никто так и не пришел. Мраком и холодом веяло от пустых кресел. Это был ужин смерти.

Хозяин ресторана пригласил с улицы бедную пару и отдал им всю еду, оставшуюся нетронутой.

На другой год в ресторан опять пришло такое же письмо и деньги, чтобы был приготовлен точно такой ужин, как в прошлый год. Цветы на столе, лучшие блюда и вино, а также официант с салфеткой на руке. Потом еду следовало отдать каким‑нибудь беднякам–влюоленным.

Владелец ресторана выполнил просьбу в точности, но на этот раз официанту показалось, что за столом присутствуют духи. Словно легкое дуновение витало над блюдами с едой и рядом с ним…

С этих пор каждый год в ресторан приходило письмо и деньги на тот же столик и тот же заказ. По Новому Орлеану уже прошел слух об этом таинственном свадебном ужине прекрасной креолки со своим возлюбленным. И все верили, что за ужином витают их призраки.

А однажды на Марди Грас хозяин ресторана получил письмо с Севера от адвоката, который сообщал ему, что тот джентльмен умер, но оставил перед смертью наказ посылать каждый год деньги на его свадебный ужин. И так продолжалось много–много лет.

Все говорили про этот странный свадебный пир и приходили посмотреть, как официант обслуживает пустой столик. Многие даже уверяли, что видят витающие над столом призраки прелестной креолки и ее красавца жениха.

Прилетали туда призраки или нет, но на каждый Марди Грас в ресторане сервировался столик и жители Нового Орлеана до сих пор рассказывают об этом свадебном ужине.

Сойдя на американский берег, африканцы попадали на невольничьи рынки, а затем — в руки рабовладельцев и надсмотрщиков на плантациях. И каждый раз они удивляли белых людей тем, что, едва освоившись на новом месте, начинали петь за работой и танцевать при первом же перерыве на отдых.

Неграм приходилось приспосабливаться к невероятно тяжелым условиям подневольного существования на чужой земле, учиться говорить на языке своих хозяев, подлаживаться к их нравам, привычкам и представлениям. Но вместе с тем они стремились, насколько его было в их силах, сохранять и передавать детям и внукам песни, Танцы, сказки и предания своей древней родины.

По приезде в Америку африканцев подвергали насильственному крещению, знакомили с Библией и церковной музыкой. Таким образом, африканское наследие стало постепенно переплетаться и смешиваться с художественными традициями европейских переселенцев и их потомков. В этом столкновении, борьбе и слиянии рождался совершенно особенный тип фольклора, который принято называть афро–американским. Первым известным жанром афро–американского фольклора стали духовные песнопения «спиричуэле».

Поэзия спиричуэле, исполненная глубочайшего достоинства и нравственной чистоты, отразила самые тяжелые испытания, выпавшие на долю негритянского народа.

пели рабы, склоняясь к земле как бы под тяжестью невыносимого бремени, но выпрямляясь в конце каждой строфы и отмечая ее ликующими ритуальными возгласами: «Слава!» и «Аллилуйя!»

Негры никак не могли удовлетвориться послушным заучиванием тех молитв и псалмов, которым их обучали белые и черные священники. Они на множество ладов видоизменяли церковные тексты и мелодии, приближая их к действительности, к своей жизни. Отвлеченная религиозная символика спиричуэле превращалась в особый язык, позволяющий говорить о чисто земных проблемах, близких и понятных каждому невольнику.

Нередко язык спиричуэле использовался в качестве своеобразного кода или шифра, который скрывал сообщения, не предназначенные для посторонних ушей.

Нескончаемые поиски «брода через бурный поток» или «моста над кипящей бездной» подразумевали не только стремление найти путь к истинно праведной жизни, но также и мысль о возможном побеге с плантаций. Точно так же слова «небо» или «рай» могли указывать как на потусторонний мир, так и на свободные от рабовладения районы юга Канады.

Так формировался особый метафорический язык, который и сегодня имеет хождение среди черных американцев.

Далеко не все спиричуэле отличались скорбно–героическим содержанием и торжественно–возвышенным стилем. Значительной их части были присущи прямо противоположные черты, берущие свое начало, как считают нынешние исследователи, в африканских традициях. Предки американских негров поддерживали со своими многочисленными языческими богами достаточно близкие, а подчас и не совсем почтительные отношения. Они постоянно тревожили их по всяким мелочам, обращались к ним в требовательном тоне и даже ругали их в тех случаях, когда эти требования не выполнялись. Существовали даже специальные ритуалы публичного осмеяния богов. Кроме того, все верования африканцев, как правило, отражались в необыкновенно красочных обрядовых церемониях, использующих танцы, пантомиму, декламацию и театрально–сценические представления. Рабы не уставали пародировать и любые религиозные сюжеты.

Неудивительно, что молитвенные собрания негров, бывшие, по существу, единственной формой социальной активности, доступной им в эпоху рабства, разительно отличались от аскетически–суровой, мрачной и чопорной атмосферы, царившей в церквах белых американцев:

Помимо спиричуэле, устное художественное творчество негров–невольников породило и чисто светские жанры, лишенные всякой религиозной символики.

Тексты этих сказок и баллад несут в себе следы охотничьих заклинаний, пословиц и поговорок, перекочевавших из устного фольклора Западной Африки.

Действующие в них звери олицетворяют определенные расовые и социальные типы, а ситуации, в которые они попадают, характеризуют отношения, возникавшие между неграми и остальной Америкой.

Песни, сложенные в последние годы эпохи рабства и чаще всего имеющие форму баллады, все более и более откровенно повествуют о том, как именно невольники относились к своим белым угнетателям.

Наконец. весьма распространенной темой баллад, равно как и прозаических устных рассказов, имевших широкое хождение среди негров, были приключения и подвиги отчаянных бунтарей–одиночек, бросивших дерзкий вызов закону и порядку.

Негры говорили о них со смешанным чувством страха и гордости: с одной стороны, они опасались репрессий со стороны властей, равно как и темперамента самого героя, не делающего в ярости различий между своими и чужимис другой — не могли не восхищаться черным человеком, сумевшим — пусть ненадолго — одержать верх над белыми людьми и заставить их трепетать, несмотря на все их могущество.

Вот как это было. Подзывает меня как‑то раз белый хозяин и говорит: «Послушай, какая штука вышла. Приснилось мне прошлой ночью, что попал я на небо в негритянский рай и вижу: повсюду кучи мусора, какие‑то старые развалюхи, изгороди покосившиеся, гнилые и поломанные, грязищи такой на улицах в жизни не видывал, — повсюду расхаживают толпы грязных оборванных ниггеров!»

«Вот–вот, хозяин, — говорю я, — мы с вами, верно, поели чего нехорошего вчера на ночь, потому как мне точь–в–точь то же самое приснилось. И я, как и вы, на небо попал, только в другое место — в рай для белых людей. Гляжу и вижу: улицы серебром и золотом вымощены, а по ним прямо мед и млеко течет, ворота там все из жемчуга, весь этот белый рай я насквозь прошел — и ни единой души не встретил!

Жил некогда один старый негр — звали его Джон, и был он шутник превеликий, каких только шуток он не откалывал, и все ему с рук сходило.

Ну, в конце концов, пришел, понятно, и его час: утонул он во время страшного наводнения в Джонстауне, штат Пенсильвания. Весь город погиб, ну и он вместе с ним.

Попал, значит, Джон на небо и язык свой острый, натурально, с собой прихватил. Садится там на скамейку, собирается арфу свою райскую настраивать. Вдруг видит — идут два ангела, как раз мимо его скамейки. Джон арфу свою бросил, вскочил, кинулся к ним и орет: «Эй, ребята, постойте, хотите про наводнение послушать? На земле наводнение приключилось, я сам оттуда только что, жуткое было дело, ей–богу, сначала все дождь и дождь, а потом каа–аак накатит, — чистый потоп!»

Ангелы только вздрогнули, хитоны свои подобрали и давай улепетывать со всей доступной им скоростью.

Джон тогда другого ангела увидел, только к нему приступил и рот свой открыл — тот немедленно крылья расправил, взмахнул, в воздух поднялся и был таков. Сделал Джон еще несколько попыток — все неудачные — и совсем приуныл. В конце концов встречается ему старина святой Петр — Джон сразу ему претензию:

— Я думал, вы правду говорили и все у вас тут милые да разлюбезные, а я вот только что с одним повстречался — с виду симпатичный такой да приветливый, на меня даже чем‑то похож, и вот только начал я ему рассказывать про тот потоп, что в Джонстауне‑то случился, а он, вместо того чтобы меня выслушать, а потом по–дружески побеседовать, вытаращился на меня да как заорет: «Чушь, — кричит, — собачья! Какой там потоп, ты потопа‑то и в жизни не видывал!» Плюнул, спиной повернулся и ходу от меня, а я стою как дурак, не знаю, что и подумать.

Святой Петр спрашивает тогда Джона:

— Скажи, старый был тот человек и в руках посох такой изогнутый?

Джон говорит — да.

— И усищи вот такие, — продолжает Петр и руками показывает до пояса.

— Такие, точно, — говорит Джон.

— Ну, тогда ясное дело, — говорит Петр, — это тебе старина Ной попался, с ним вообще‑то почти на любую тему беседовать можно, но вот о потопе лучше не заговаривать.

Давным–давно жил в Африке великий колдун. Он был не только колдуном, но и верным другом всех зверей и в особенности крокодилов. А потому, стоило ему захотеть, и он мог обернуться в любого из них. Крокодилов он даже называл своими братьями.

Однажды его, как бессловесного зверя, схватили торговцы рабами и привезли в Америку. Его продали в рабство хозяину плантации в Каролине. Но он не был рожден рабом и долго там не задержался. Из Каролины он попал в Джорджию, а оттуда во Флориду. Там он вершил великие свои колдовские дела, помогая всем, кто нуждался в его помощи. Люди прозвали его Дядюшка Понедельник, потому что он все дни недели оставался свеж и бодр, словно в первый день после воскресного отдыха.

Случилось это в ту пору, когда индейское племя семинолов сражалось за землю, с которой их хотели прогнать пришлые белые люди. Это была земля индейцев, они родились на ней и жили из поколения в поколение, так зачем же им было уходить с нее?

Дядюшка Понедельник был в дружбе с индейцами, он колдовал для них и принимал участие в их сражениях. Он не знал страха и был мудрым воином, но, хотя он был с ними в каждой битве, семинолы терпели поражение за поражением. У белых было слишком много хорошо обученных солдат и без числа огнестрельного оружия, так что индейцы и их черный собрат вынуждены были отступать, пока не дошли до озера Мэйтленд. Там они дали последнее сражение и проиграли.

Дядюшка Понедельник был не только бесстрашен, но и мудр. Возможно, поэтому он так хорошо колдовал. Он посоветовал индейцам пока приостановить борьбу, все равно они не могли победить.

— А что думает делать он сам? — спросили индейцы.

Только не быть рабом! Если надо, он уйдет далеко шли останется здесь среди друзей, которые не причинят ему зла.

Он хотел бы жить там, где есть мир между людьми, будь они черные, красные или белые.

Таков был ответ великого колдуна, негра по имени Дядюшка Понедельник. Индейцы все поняли и долго хранили молчание.

Но вот настал день, когда Дядюшка Понедельник сказал, что должен проститься со своими друзьями. Индейцы решили устроить в его честь большой праздник.

Спустилась ночь, все индейцы племени сошлись, чтобы проводить Дядюшку Понедельника, они били в барабаны и пели Свои индейские песни. По индейским обычаям они танцевали танец войны. И лучше всех танцевал среди них черный африканский колдун. Он извивался и изгибался, ложился и вскакивал. И пел при этом, издавая призывные крики и воинственные кличи. Эти песни и крики громким эхом отдавались в глубинах озера и в далеких лесах.

И вдруг при свете костра индейцы увидели невиданное чудо. На их глазах африканец стал менять свой облик.

Продолжая дикий танец, ом стал светлеть кожей, превратился постепенно в смугло–коричневого. Лицо у него странно вытянулось, заострилось. Рот растянулся, губы распухли и отвисли, вылезли длинные острые зубы. Руки и ноги укоротились и потолстели, на них выросли длинные когти.

Но он продолжал свой танец, и тело его все вытягивалось и росло на глазах, спина покрылась толстой чешуйкой и где надо вырос длинный толстый хвост, как у крокодила.

Черный колдун превратился в крокодила! Самого большого крокодила, какого видели люди.

Крокодил все кружился и извивался в танце, подпрыгивая на коротких толстых ногах и шлепаясь на землю с таким шумом, словно гремел гром, от него дрожали листья на деревьях и даже тяжелые ветки.

А потом индейцы увидели новое чудо, еще более странное и небывалое. Они перестали петь и плясать и уставились на воды озера. Сначала из воды донесся ответный рев, вспенивший поверхность озера. Потом из глубин выплыли, выстроившись в два ряда, оглушающие громким воем и ревом зубастые крокодилы. И черный колдун, обернувшийся гигантским крокодилом, медленно проплыл между своими собратьями крокодилами, выстроившимися в два ряда, и ушел в глубину. И все крокодилы за ним следом.

На воде и в лесу настала тишина. Индейцы тоже молчали, словно оцепенели. Они горевали, что потеряли верного друга и бесстрашного воина.

Но черный брат не покинул их. Он остался в водах Флоридского озера. Иногда он оборачивается снова человеком и появляется среди индейцев, чтобы поколдовать в помощь своим друзьям и в наказание врагам.

Когда он вылезает из озера, крокодилы подымают. громкий рев, они зовут назад своего вожака.

Однажды старая ящерица услышала плач на дворе. Родители ушли работать в поле, оставили мальчика одного. Подбежала она к нему:

— Ты что, проголодался? Пойди сорви плод с хлебного дерева и съешь.

— А у нас нет хлебного дерева.

Раздула ящерица зоб.

— Тут я тебе могу помочь. У меня есть в запасе корочка хлеба, мы ее сейчас посадим, и у тебя будет свое хлебное дерево.

Так и сделали. Но сколько ни поливали корочку, росток так и не показался.

Пошел мальчик к отцу, он рассмеялся.

— Кто ж тебе так посоветовал деревья сажать?

— Бабушка ящерица, она все знает, сто лет прожила.

— Прожила‑то прожила, да ума не нажила. Слушай ты ее.

И рассказал сыну, как выращивают деревья. А ящерица обиделась — не стала больше с мальчиком разговаривать.

Эту негритянскую сказку особенно любят рассказывать в южном штате Теннесси.

Когда бог сделал мужчину и женщину, он поселил их вместе в одном доме. Мужчина и женщина силой были равными, если затевали борьбу, она всегда оканчивалась ничьей.

Однажды мужчина решил: «Надо пойти поговорить с богом. Устал я бороться с женщиной, которую никак не могу одолеть».

И он отправился на небо и предстал перед богом.

— Господи, — сказал мужчина, — никто не поможет мужчине, кроме тебя. Ты умеешь зажигать на небе звезды, так окажи мне милость. Прошу тебя, господи, дай мне еще силы, чтобы я мог одолеть женщину. Не будешь же ты каждый раз спускаться с неба на землю, чтобы устанавливать между нами мир. Прибавь мне силы, и я сам наведу порядок. Хоть совсем немножко!

— Хорошо, — сказал бог, — отныне ты будешь сильнее женщины.

И мужчина побежал с неба прямо домой. Едва добежал он до дома, как закричал:

— Женщина, теперь я твой хозяин! Бог прибавил мне силы, и теперь ты должна меня слушаться!

Женщина начала с ним бороться, но он одолел ее. Она начала борьбу снова, и опять он одолел ее. И в третий раз он одолел ее.

Мужчина очень возгордился:

— Веди себя хорошо, не то я задам тебе!

Женщина не на шутку рассердилась.

— Это мы еще посмотрим! — сказала она.

И на другой день сама пошла к богу.

— Господи, прошу тебя, прибавь мне силы хоть чуточку.

— Ты получила всю силу сполна, — сказал бог. — А мужчине я уже дал добавку.

— Как же так? Ведь теперь он легко может меня одолеть, а раньше не мог. Прошу тебя, господи, дай мне столько же, сколько ему, или отними у него лишнюю.

— Что я дал, то назад не беру. Придется тебе с этим примириться.

И женщина пошла домой очень сердитая. По дороге она встретила дьявола и рассказала ему, какая у нее стряслась беда.

— Послушайся меня, и все обернется к лучшему, — сказал дьявол. — Разгладь морщины, не хмурься, а лучше поворачивайся кругом и возвращайся к богу. Попроси у него ключи, что висят на гвозде возле двери. Потом приходи с ними ко мне, и я научу тебя, что делать.

И женщина вернулась снова на небо.

— Женщина, — сказал бог, уже начиная сердиться, — что тебе еще надо?

— О господи! Властитель радуги, и небес, и всех звезд небесных!

— Я спрашиваю тебя, женщина, что тебе надо?

— Дай мне ключи вон с того гвоздя!

— Бери и больше не беспокой меня!

Женщина взяла ключи и бросилась бегом к дьяволу.

— Так, значит, ты получила три заветных ключа! — сказал дьявол.

— Да, вот они, — сказала женщина.

— Эти три ключа, — сказал дьявол, — если ты будешь правильно ими пользоваться, принесут тебе больше власти и силы, чем у мужчины есть и будет. Первым ключом ты запри дверь кухни. Мужчины первым делом думают о еде. Второй ключ для спальни. Запри ее. Мужчина всегда недоволен, если его не впускают в спальню. И трег тий, последний ключ для комнаты, где ты качаешь колыбель вашего младенца. Запри и ее. Мужчины привязаны к своим детям, они любят наблюдать, как растет их потомство. Бери свои ключи и иди теперь домой.

И дьявол добавил еще:

— Помни, не отпирай дверей, пока мужчина не научится пользоваться своей силой по твоему указанию и тебе на радость.

Женщина побежала домой и сделала все, как было сказано. Вернувшись домой, мужчина застал ее на пороге. Раскачиваясь, она пела:

Когда мужчина обнаружил, что три двери, которые всегда были распахнуты настежь, теперь оказались вдруг заперты, он вскипел от злобы, словно вода в лужах на солнцепеке.

Сперва он попробовал выбить их, понадеясь на свою силу. Ему это не удалось, и он закричал:

— Кто запер эти двери, женщина? Откуда взялись ключи?

— Мне дал их господь бог.

— О–о, я этого так не оставлю! — завопил он и бросился бегом к богу.

— Женщина заперла от меня еду, и моего ребенка, и постель. Она сказала, что ты дал ей ключи.

— Да, я. Она у меня попросила их, а дьявол научил ее, как ими пользоваться.

— Господи! Дай и мне ключи, чтобы я мог отпереть эти двери.

— Этого я не могу сделать, — сказал бог мужчине. — Что я дал, то дал. Я дал женщине ключи, и пусть ключи будут у женщины. Ты должен пойти и попросить женщину, чтобы она отперла тебе дверь сама.

Мужчина вернулся домой, но заставить. женщину отпереть двери не мог, сколько ни старался. Тогда он попросил ее, он долго упрашивал ее и делал все, что ей было угодно, и, наконец, она отперла двери.

Но мужчине этого показалось мало. Он сказал женщине:

— Давай поделимся. Ты отдашь мне половину ключей, а я тебе половину моей силы.

— Что ж, мне надо подумать, — сказала женщина.

Она села и стала думать. В это время в окно к ней заглянул дьявол.

— Не соглашайся, женщина! — шепнул он. — Пусть у него остается сила, а у тебя — ключи. Запомни раз и навсегда: когда налетают осенние мухи, корове не обойтись без хвоста.

И сделка не состоялась.

С тех пор мужчине приходится сдерживать свою силу, если он хочет ужиться с женщиной.

Вот почему мужчина уступает, а женщина стоит на своем.

Пересказ Н. Шерешевской

Перевод Ю. Хазанова

Жила однажды на свете очень миловидная молоденькая негритянская девушка. Глаза ее всегда смеялись, а ноги танцевали. Все молодые люди были от нее без ума, о чем каждый говорил ей. Ее всегда сопровождала целая свита, куда бы она ни шла. Юноши готовы были даже бросить работу, только бы полюбоваться на нее. А ока все не могла решить, за кого же из них выйти ей замуж. Она была чуточку спесива. И все приглядывалась к ним и разбирала по косточкам.

Не стоит ее бранить за это, ведь молодых людей было так много, а выбор сделать так трудно!

И все‑таки четырех из них она предпочитала другим. Но кто будет единственный избранник, этого она никак не могла решить.

«А может, мне выйти замуж за того, кто работает быстрее всех?» — наконец подумала она и поделилась этим со своими друзьями.

Что ж, все четверо были крепкие, сильные юноши и работы не боялись. И у каждого было в запасе много нежных слов для хорошенькой негритянки.

Однажды поутру она шла к источнику за водой, держа деревянную бадью в руках.

К ней подошел один из молодых людей, ухаживавших За ней, старший из четырех. Он был плотником.

Он хорошо знал характер девушки и что у нее на уме. И в шутку сказал:

— Я мастер, который ищет работу. Скажи мне, милая, куда ты идешь?

— Я иду за водой! — был ответ.

— И я с тобой! Давай я помогу тебе нести бадью.

Он взял из ее рук бадью, они дошли до источника, и он набрал из него полную бадью воды. А потом пошли назад. И могу уверить вас, рот влюбленного юноши не был на замке. Он сказал девушке много ласковых слов и попросил выйти за него замуж.

Пока он объяснялся ей в любви, вдруг — крак! — дно деревянной бадьи, полной воды, затрещало и готово было вот–вот выпасть.

Юноша не сплоховал. Как вы думаете, что сделал этот находчивый плотник? Не успела девушка и глазом моргнуть, а в руках у него уже была подходящая доска. Не успела она рта раскрыть, а уж он вырезал из этой доски подходящее для бадьи дно. Не успела она вздохнуть, а уж он вставил дно в бадью, да так крепко, как кора сидит на дереве.

Словом, так быстро, что из бадьи не убежало ни капли воды.

— Можно считать, что я мастер без дела, но вот какой я на деле плотник! — сказал он девушке. — Выйдешь за меня замуж, радость моя?

— Ты лучший плотник во всем штате! Но я еще должна подумать. Подожди немного, тогда я отвечу.

Времена менялись, а девушка нет. Пришла зима, стояли сильные холода. Как‑то раз у девушки в гостях сидел второй из молодых людей, которые ухаживали за ней. Он был дровосеком.

Он хорошо знал характер девушки и что у нее на уме. И в шутку сказал:

— Я лесоруб, который сидит без дела!

Он добавил еще нежных и теплых слов, и все‑таки их тепла не хватило, чтобы согреть комнату.

— Тогда раздобудь для печи дров! — сказала девушка. — В доме нет ни щепки.

— С радостью! Я сделаю все, чтобы тебе стало тепло и уютно, единственная моя! — ласково сказал юноша.

Он взял топор и вышел. Возле дома росло могучее дерево, почти что десяти футов в обхвате. Юноша проверил, достаточно ли остер топор.

В это время вдруг разразилась гроза — только зимой в штате Миссисипи и вообще на Юге бывают такие странные грозы, когда гремит гром, сверкают молнии, а дождя нет.

Когда юноша в первый раз взмахнул топором, вверху сверкнула молния. Слепящий шар ее устремился с неба на дерево, которое он собирался рубить.

Топор взлетел вверх, потом упал вниз. Вверх–вниз, вверх–вниз — в тысячу раз быстрее молнии.

Раз! Раз! Ух! Ух! Дерево упало.

Гик! Гик! Гик! Во все стороны полетели щепки.

И что бы вы думали, не успела молния ударить в дерево, а молодой дровосек уже с целой вязанкой дров вбежал в дом.

— Вот, моя единственная, я принес много дров, теперь нам будет тепло и я могу сказать тебе, как я тебя люблю, а потому прошу, выходи за меня замуж! Быть может, я и впрямь лесоруб, который сидит без дела, зато я лучший дровосек на весь штат Миссисипи.

— Не спорю, ты дровосек прекрасный, но о женитьбе еще надо подумать. Подожди немного, тогда я отвечу.

Однако время не ждет, даже хорошеньких девушек. В Миссисипи пришла весна. Все зазеленело и расцвело. В одно прекрасное утро девушка и третий ее ухажер гуляли в лесу. Этот молодой человек был кузнецом.

Сияло солнце, пели птицы, день был чудесный. Самый что ни на есть подходящий день, чтобы сделать девушке предложение. Молодой кузнец так и сделал, последовав примеру предыдущих молодых людей, и попросил девушку выйти за него замуж.

Что и говорить, ни одной красотке во всем Миссисипи не делали, наверное, столько предложений.

Он хорошо знал характер девушки и что у нее на уме. Шутки ради он сказал:

— Я сапожник без сапог! Но выходи за меня замуж и увидишь, на что я гожусь.

Кролики и черепахи! Он же всегда носил при себе молоток, гвозди и подковы. Пока они беседовали, мимо пробежал олень.

— Милая, сейчас я покажу тебе, как сапожник без сапог может быть мастером–кузнецом.

Он догнал бегом оленя, достал молоток, гвозди и подкову… Раз, два, и готово! Олень был подкован на лету.

Закончив работу, юноша воскликнул:

— Видишь, любимая, какой я работник! Теперь ты решишься выйти за меня замуж немедля, как я не медлил, догоняя оленя?

— Кузнец ты прекрасный, лучше и не найти. Но о женитьбе еще надо подумать, — сказала девушка. — Здесь не надо спешить, как в погоне за мулом или за оленем. Подожди немного, тогда я отвечу.

Пробежало лето, настала осень. Однажды девушке повстречался четвертый из ее воздыхателей, брадобрей.

— Красавица моя! — воскликнул он. — Я безработный брадобрей! Но я тебя люблю и сделаю счастливой.

И он сказал ей все–все, что говорят влюбленные молодые люди в таких случаях.

Вдруг из кустов выскочил пушистый кролик с длинными ушами.

— Краса моя, — воскликнул юноша, — я покажу тебе, как бреет безработный брадобрей!

Он вытащил бритву, мыло и воду, которые всегда носил при себе, и, не успел кролик пересечь зеленую лужайку, мордочка у него уже была выбрита. И даже за ушами.

— Вот видишь! А теперь пойдешь за меня?

— Брадобрей ты прекрасный, а вот какой муж… Об этом еще надо подумать. Дай мне время, тогда я отвечу.

И милая девушка все думала и думала. Думала и думала…

Так долго, думала, что у нас не хватило терпения дождаться, чтобы узнать, кто станет ее женихом. Мы можем только гадать. И вы тоже. А когда угадаете, скажите!

У дядюшки Зика был боров с черным пятном, выкормил он его для себя, а пришлось продавать. Нашелся белый покупатель. Он втиснул борова в фургон и поехал, а боров по дороге выбрался из фургона и домой. Пришел другой белый хозяин — Зик снова борова продал, и опять тот домой прибежал. Наконец объявился еще один белый, тот взял борова. А первые два покупателя долго искали борова и обнаружили его в хлеве у того, третьего белого хозяина. Спорить начали, потом пошли к дядюшке Зику. Первый спрашивает:

— Ты мне борова продал?

— Да, хозяин, — ответил честный Зик, закурив трубку.

— А мне? — спросил второй.

— Да, хозяин.

— Не у тебя ли я купил борова сегодня утром?

— Да, хозяин, — бесстрастно отвечал Зик, посасывая трубку.

Ну вот, говорят, теперь скажи, кому же принадлежит эта свинья?

Дядюшка Зик удивился, даже трубку изо рта вынул.

— Господи, боже мой! Еще образование имеете, а не можете разобраться в простом деле сами, без меня, бедного негра.

Отчаянные головушки среди негров встречались и в те времена, когда рабство еще не отменили» О них до сих пор рассказывают в негритянских семьях. Вот, например, Долговязый Джон Конкер.

Однажды Джон вез хозяина в бричке. Дело было летом, и вокруг лошади кружились оводы. Один из них вдруг подлетел к хозяину и стал кружиться над его головой. Тот отмахивался–отмахивался. «Что это за мухи такие?» — спрашивает.

— А такие всегда кружатся над лошадьми, ослами и шакалами, — сказал Джон Конкер.

— Мм, много ты знаешь, а вот и надо мной вьется. Или считаешь меня лошадью?

— Нет, хозяин.

— Или ослом?

— Нет, хозяин.

— Или шакалом?

Долговязый Джон ответил так:

— Да что вы, разве я посмею, оводу видней.

Другой раз Джон отличился с поросенком. Хозяин любил жареную поросятину, и часто из кухни шел такой захватывающий запах, что у работников скулы сводило и живот урчал от голода.

Не выдержал Джон Конкер, украл одного поросенка и стал жарить у себя в хижине на плите. Дух пошел замечательный. Все было бы хорошо, да мимо шел хозяин и, ясное дело, почувствовал запах, шедший из всех щелей хижины. Дернул он дверь и к Джону:

— Ну, конец тебе, долговязый!

Тот оторопел, конечно, но тут же нашелся:

— Это не поросенок, хозяин, это кролик. Я его в поле поймал.

Хозяин поднял крышку:

— А это что?

Джон принялся вопить:

— Чудо! Чудо! У меня тут чудо! Скорее священника! Кролик превратился в поросенка!

Его все равно потом пороли, а он кричал под плетью:

— Чудо! Чудо!

Говорят, его потом линчевали, когда он хозяйский дом сжег, но до этого долговязый Джон Конкер много еще разных чудес натворил.

Один старик пригласил священника в гости и велел жене зажарить пару цыплят на ужин. Жена зажарила, попробовала, готовы ли, да не удержалась — съела обоих.

К вечеру пришел священник, муж его встретил, усадил за стол и говорит: «Ну давай, жена, тащи угощение, а я за большим ножом пойду».

Жена запричитала:

— Ай–яй–яй, опять он за свое!

— А что такое? — спросил священник.

— Да любит он у священников уши отрезать.

Вскочил священник да бежать. А в тот момент муж вошел. Жена ему и говорит: «Вот ведь, схватил обоих цыплят и домой».

Муж подбежал к двери с ножом в руках и закричал: «Эй, отец святой, может, тебе одного хватит?!» Тот, конечно, припустил еще быстрей. «Не–е–ет! — вопит, — не–е–ет!».

Так вот и бывает, когда люди не понимают друг друга.

Собранные в этом разделе песни, рассказы, печальные и веселые, отражают период борьбы между Севером и Югом.

Уже после гражданской войны, когда в стране появилось немало энтузиастов — собирателей народного творчества, на Юге стали записываться рассказы со слов тех, кто сам был рабом, или со слов их детей. Некоторые из таких рассказов были ужасающе страшными. Но, рассказанные с усмешкой, с юмором, они становились еще страшнее.

Юмор, клоунада у черных имели особое значение. Это была их защитная маска. Некоторые фольклористы утверждали, что негритянский фольклор — фольклор веселья. Однако прогрессивные фольклористы справедливо видят во многих комических и гротескных сюжетах мотивы протеста, а также поучений. В слабых такие рассказы вселяли надежду, а те, что были посильнее, ждали своего часа, а когда он приходил, бежали навстречу Северной Звезде, навстречу свободе.

Крупнейшей фигурой среди борцов за освобождение негров на Севере в эпоху гражданской войны стал Джон Браун, фермер из Канзаса. В 1859 году он пытался вместе со своими сыновьями захватить правительственный арсенал в Херперс Ферри (Виргиния), чтобы начать немедленное освобождение рабов, но был схвачен и казнен по обвинению в государственной измене. Джон Браун стал героем фольклора северян.

История борьбы черных в Америке за свою свободу, за свои гражданские права знает немало рассказов о героических личностях. Среди них история Ната Тэрнера, раба из Саутгемптона (штат Виргиния). Он был проповедником, но в народе «его звали пророком. В ночь на 20 августа 1831 года он сказал своим последователям о том, что наступила пора освободить рабов, и призвал именем бога уничтожать всех белых, что попадутся на их пути. Восстание было стихийным, неподготовленным и жестоким. Рабы убили шестьдесят белых. Но все же были разбиты, #ft ноября того же года Ната Тэрнера поймали и казнили. Незадолго до этого был раскрыт заговор Денмарка Визея, свободного негра us Чарлстона в Южной Каролине.

Спустя двадцать лет Юг заговорил о новом освободителе по имени Моисей. Только близким, да тем, кто был связан с «подпольной дорогой» — так называли тайный путь на Север страны белые рабы — было известно, что за этим именем скрывается негритянка Гарриет Табмен, бесстрашная Гарриет. Она была разведчицей во время гражданской войны и медсестрой в войсках северян. А до войны она лично вывела из рабства по дороге Свободы триста рабов!

Немало дней проводила обычно Гарриет по соседству с плантацией, на которой работали те, кого она должна была провести в Канаду. Даже на Севере страны в ту пору оставаться им было небезопасно — действовал закон о беглых рабах, на основании которого бывшие владельцы могли насильно вернуть свое «имущество» на плантацию. «Одну шестую всего населения США составляют невольники, которых считают только имуществом, а не людьми, — заявил в 1860 году А. Линкольн. — По самой скромной оценке эти невольники стоят два миллиарда долларов».

О своем появлении Гарриет обычно давала знать криком козодоя или. совы, а чаще напевала запрещенный хозяевами спиричуэле: «Сойди, Моисей! В Египет сойди!» Рабы знали о том, что, по преданию, пророк Моисей вывел свой народ из египетского рабства. Песня эта стала надеждой на спасение, ключом к свободе.

Однажды в побег отправилось одиннадцать человек. Это значило для плантатора потерю одиннадцати тысяч долларов, а значит, будет жестокая погоня.

Дорога быта невероятно трудной. Скудные запасы еды кончились. Приходилось питаться листьями травы.

Рабы уже просили Гарриет отпустить их обратно: «Лучше умереть рабом, чем сдохнуть в лесу». Гарриет понимала: вернись хоть один из них, надсмотрщики пытками или уговорами сумеют вырвать признание, А это значило, что они узнают и дорогу, и места для остановок, и проводника. «Или с нами, или пристрелю! — крикнула Гарриет. — У нас выбор один — свобода или смерть!»

На «станции», куда они все же добрались, им не только дали приют, но даже снабдили обувью и одеждой.

А потом Гарриет должна была еще провести их в Канаду. Не все на Севере были на стороне аболиционистов. Ведь не случайно конгресс США отверг первоначальный вариант Декларации о независимости, составленный американским просветителем и видным политическим деятелем Томасом Джефферсоном, в котором он страстно обличал рабство А поэт и публицист Уильям Гаррисон попал в городскую тюрьму за «проповедь весьма опасного учения о том, что люди созданы равными».

Известно, что Гарриет была связана с мужественным борцом Против рабства Джоном Брауном. В 1856 году он вместе со своими сыновьями и друзьями вел настоящую партизанскую войну с равладельцами. От Гарриет он узнавал безопасные, надежные места в лесу, сведения о наиболее жестоких плантаторах.

2 декабря 1859 года в Чарлстоне был повешен Джон Браун. Зa голову Гарриет было обещано вознаграждение в шестьдесят тысяч долларов.

Но это было уже перед войной. В 1861 году началась гражданская война Севера с Югом, в которой Гарриет Табмен приняла самое активное участие в армии северян.

Последние годы Гарриет были очень тяжелыми. Несмотря на Свои заслуги, никакого вознаграждения она не получила, хотя неоднократно обращалась в различные комиссии конгресса США. Свой век она доживала в нужде, существуя буквально на подаяния. 12 июля 1914 года, год спустя после смерти Гарриет Табмен, жители города Оберна открыли мемориальную бронзовую доску, на которой есть такие слова:

Южане терпели в борьбе с северянами поражение одно за другим. Рядовые южане, в большинстве своем батраки и мелкие фермеры, не имевшие собственных рабов, не испытывали никакого воодушевления, защищая собственность и сословные привилегии богачей–плантаторов под командой надменных офицеров–аристократов. Дисциплина в южных частях неудержимо падала с каждым днем, поголовное пьянство и массовое дезертирство были обычным явлением, солдаты открыто высмеивали не только своих командиров, но и всю эту «блестящую» армию. Об этом говорят иронические баллады: «Блеск, что за армия!» и «Битва при Шилоз–Хилл».

Что бы ни случилось с белой хозяйкой, если дело доходило до суда, виновными оказывались все, кроме нее. Среди черных рабов такой анекдот ходил.

Однажды белая хозяйка ехала на тележке, запряженной мулом. Кто знает, чего уж там мул испугался, одним словом, рванулся и выбросил свою хозяйку из тележки. Нет, конечно же, она осталась жива, так, пара ссадин, да сидеть недельку на твердом не могла.

Пригнали, значит, мула с тележкой в город к судье. Мула признали виновным в попытке к бегству с тележкой. Тележку же не только виновной в попытке к бегству с мулом, но и в том, что она выбросила белую хозяйку.

Мула повесили, тележку отправили на пожизненную каторгу в тюрьму, а сбрую в назидание другим мулам прибили к воротам суда.

Впрочем, это шутка. На самом деле мулов ценили намного дороже, чем черных. Рассказывали, что в штате Миссисипи есть городишко Хейзелхорст, что на берегу Мексиканского залива. Среди черных, живущих там, была семейка — отец да два сына. Трудно было даже сказать, от кого из них больше доставалось белым. Но поймать их за проделками никак не могли. Злой Вилли, белый охотник, тот аж прямо трясся от злобы при упоминании их имен. И надо же так, чтоб именно ему старый негр и один из его сыновей попались ночью на пути. «Стой!» — крикнул он. Да не тут‑то было. Кинулись негры наутек, отец верхом на муле, а сын бегом. Тремя выстрелами Вилли убил отца и сына, мула ранил. Конечно же, состоялся суд. Приговор? Пять долларов штрафа за мула и по пятаку за каждого негра.

Когда началась гражданская война, мятежники южане пели так:

Издавна еще у первых поселенцев–пионеров было принято собираться в тавернах или барах. Там обсуждались последние новости, виды на урожай, совершались сделки, решались важные политические проблемы, даже проводились предвыборные кампании.

То были своего рода народные клубы. И уж без веселого рассказа, без шутки или розыгрыша не обходилось ни одной такой встречи.

Потом эти шутки, остроумные рассказы и анекдоты начинали гулять по свету, передаваясь из уст в уста, а иногда попадали и в прессу.

В отличие от аллегорической басни и притчи такая шутка или анекдот—американцы называют ее еще «рассказ со смаком» — привязана к конкретному факту или событию. Они нередко касались и жизни политических деятелей.

Президент Линкольн был мастер на такие «рассказы со смаком» еще задолго до того, как стал президентом. Он был чемпионом–рассказчиком. Любое дело: юридический казус, политический вопрос, проблема государственной важности — требовало обсуждения и доказательств. И в этом самым верным помощником ему была вовремя рассказанная история, которая била в самую точку.

Шутка, меткое словцо, «шпилька», острый каламбур — все это обоюдоострое оружие взято из арсенала народных шутников–философов. Самый знаменитый из них был янки Джо Миллер, чье имя впоследствии стало нарицательным.

Линкольн любил этого фольклорного героя и особенно много шуток позаимствовал именно у него. Он даже завел записную книжку, которая так и называлась «Шутки Джо Миллера», хотя в этой «копилке» премудрости народной набралось отовсюду понемногу — из английских лиммериков и перевертышей, ирландских притч и небылиц, французских каламбуров, греческих реплик и прочего, не считая самого Джо Миллера.

Процесс обуржуазивания, особенно бурно проходивший в этот период, породил серию рассказов о юрких коммивояжерах, обманщиках, пройдохах, воспроизводящих очень точный образ янки. Гак сказать,. следующую ступень в развитии образа этого фольклорного героя — городского янки: умелого дельца, удачливого предпринимателя.

Он не так симпатичен» как веселый спутник и острослов янки-коробейник» янки–лошадник, соленый янки, словом, янки трудовой профессии. Но еще не такой циничный и откровенный поклонник золотого тельца, как впоследствии дядя Сэм.

По–прежнему появлялись веселые и грустные песни и рассказы, созданные земледельцами и скотоводами.

В народных традициях вечно живет лукавый, проказливый дух мистификации, находящий свое воплощение в любимых фольклорных героях. У американских пионеров розыгрыш тоже был в чести. Среди лесорубов, ковбоев, бродячих торговцев, в маленьких городках, на фронтире постоянно разыгрывались эти любительские комедии. Они были отдыхом после тяжелой работы и способом общения, далеко не последним в ряду множества других,

В старые времена, когда торговля в бостонских лавках и магазинах шла только зимой и равней весной, предприимчивые янки отправлялись по сельским дорогам и сбывали там даже самый залежалый товар. Например, дамские шляпки, вышедшие из моды.

Это было любимым занятием янки–коробейников.

Сэм Толмен мог всучить свой товар кому угодно, потому что он умел и польстить покупателю, и пошутить с ним, и обмануть. Этот коробейник был истинным янки.

Как‑то ранней весной он взял под мышки два большущих короба с дамскими шляпками и пустился в дальнюю дорогу на полуостров Кейп–Код. Женщины в этом отдаленном углу знать не знали, какие шляпки на большой земле сейчас носят. А если до них и долетали какие-нибудь слухи, то откуда им было достать их.

Той весной в моде были такие малюсенькие и воздушные шляпки, что в два короба их уместилось великое множество. Раньше чем за две недели Сэму ни за что бы не распродать их. А ему надо было вернуться в Бостон не позднее чем через десять дней!

Что же он тогда придумал?

Шляпки эти были одни формой с плоскую тарелочку, а другие как изогнутый кокетливый соусник.

Вот Сэм Толмен и сказал женщинам на острове, что в этом году все бостонские дамы носят сразу по две шляпки — тарелочку впереди, а соусник сзади, поверх узла, или, как было принято тогда называть, поверх пучка.

Кейп–кодские модницы, конечно, напокупали себе и своим дочерям и племянницам по две шляпки, так что Сэм Толмен вернулся в Бостон даже раньше, чем через десять дней.

Ну и посмеялся он над доверчивыми модницами из Кейп–Кода.

Первый закон коробейника — заговаривать зубы покупателю. Кто не умеет как надо поговорить с покупателем, того ждет неудача.

Незадолго до гражданской войны между Севером и Югом большим спросом у американских девушек пользо–вались шелковые нитки, которые изготовлялись в округе Герливилл. Нитки эти так сами и бежали со шпулек в руках ловких хорошеньких девиц, которые, однако, долго в девицах не засиживались, а не успеешь и оглянуться, как выскакивали замуж.

Девиц этих даже так и прозвали «шпульки». Эти нитки до гражданской войны и вскоре, когда она кончилась, разносили по стране коробейники. Большинство из них были молодые люди, которым хотелось посмотреть большой мир за пределами их родного Мансфилда, ну и, конечно, подзаработать деньжонок.

Легко представить себе такого юношу, который, взяв в обе руки по большой пестрой дорожной сумке, набитой катушками шелка, идет в близлежащие города своего штата, а то и подальше, в соседние штаты. Покупателями их были домашние хозяйки и местные лавочники.

Собственно, продать шелковые нитки в то время не составляло большого труда, и, если молодой коробейник не справлялся с этим делом, его раз и навсегда клеймили недотепой.

Один такой недотепистый юноша вернулся как‑то домой после двухнедельного странствия по городам с полной сумкой шелковых катушек. С чем ушел, с тем и пришел — ни одной не продал.

— Что это у тебя в сумках? — спросил отец, когда молодой коробейник вернулся.

— Шелк, — отвечал тот.

— Ты что же, ничего не продал?

— Не, — отвечал Джон, так звали коробейника.

— Никто, что ли, не спрашивал их?

— Не, почему ж, — отвечал Джон. — Один человек спросил, что это я принес в сумках, а я ему сказал: «Не лезь не в свое дело, собака!»

В самом начале 80–х годов хозяин знаменитого зверинца Ф. Т. Барием сидел в своей нью–йоркской конторе и вдруг услышал легкий стук во входную дверь. Он крикнул:

— Войдите!

Дверь распахнулась, и на пороге перед мистером Барнемом предстал классический янки. Он сел на предложен–ный ему стул, опрокинул стаканчик янтарного хмельного напитка и уставился с усмешкой на Ф. Т.

— Вы будете Ф. Т. Барнем? —начал янки.

— Попали с первого раза, — откликнулся хозяин.

— Ну так, стало быть, — сказал нежданный гость, — слышал я, есть у вас на показ выставка небывалых животных. Но могу побиться об заклад, такого зверя, как у меня на ферме в Коннектикуте, тут у вас нету!

Мистер Барием, человек осторожный, захотел, чтобы посетитель представил этому какие‑нибудь доказательства.

— Не могли бы вы точнее описать мне это удивительное животное? — попросил он.

— Можем и точнее. Что вы, к примеру, скажете про красавца кота, а?

— Кот? Что в этом такого необыкновенного? Десять тысяч ньюйоркцев могут показать вам кота.

— Э–э–э, но мой‑то кот небывалого вишневого цвета.

В недоверчивой улыбке мистера Барнема выразился весь профессиональный опыт прославленного владельца выставки редких животных. Однако он постарался скрыть свою заинтересованность.

— Ну, в таком случае у вас действительно есть кое-что, за что публика будет платить деньги, — небрежно заметил он. — Сколько же вы хотите за вашего вишневого кота?

— Не–е, вы уж сами назначьте цену, мистер Барием. Моя старуха очень привязана к этой твари, она за так ее не отдаст. Я вот что скажу вам, ежели я все правильно расписал про него, так, стало быть, вы заплатите мне три Сотни долларов, когда я доставлю его вам в Нью–Йорк.

— По рукам, — согласился Ф. Т.

Через неделю на выставку Ф. Т. наложенным платежом прибыл упакованный ящик. К ящику был пришпилен счет на триста долларов «за одного вишневого кота, как уговорились». Мистер Барнем оплатил счет и открыл ящик. Зверь, сидевший в нем, был, несомненно, котом, но… точно таких котов можно было встретить на любой улице Нью–Йорка. Он был иссиня–черным.

Мистер Барнем немедленно послал на ферму телеграмму:

«Вы что, смеетесь надо мной, присылая черного кота вместо вишневого?»

Но тут же последовал ответ:

«Дорогой мистер Барием, вы что, никогда не видели черной вишни? У нас в Коннектикуте ее полным–полно».

Что ж, мистер Барием признал, что он проиграл.

Эта веселая шутка облетела весь город Нью–Йорк. Вполне возможно, с легкой руки Ф. Т. Так или иначе пресловутый вишневый кот послужил прекрасной рекламой для звериной выставки мистера Барнема.

Очень люблю я эту историю, уж не помню, кто рассказал ее.

Двое веселых янки попали на Юг, то есть забрели в южные штаты, и оказались там на мели. Денег, стало быть, у них совсем не осталось. Нечем было платить за гостиницу, не на что было даже выпить. И вот что они придумали.

Зашли на печатный двор и заказали в долг кучу пригласительных билетов. В них зрители города приглашались на единственное в своем роде зрелище:

Хозяин зверинца с радостью уступил двум приятелям на день свой дворец из неотесанных досок и даже сам соорудил вместо сцены высокий помост и задернул его тяжелым занавесом.

И вот заветный день настал. Более ловкий из нашей достойной парочки взял на себя роль директора–распорядителя и билетера, пока брат его во грехе исполнял задуманную роль за занавесом. Трудился он в поте лица — рычал и ревел не своим голосом, швырял стулья, гремел цепями и все такое прочее, пока любопытные зрители заполняли в зале места.

Наконец, все расселись, не осталось ни одного свободного местечка, в зале яблоку негде было упасть, как любят говорить в таких случаях. И тогда директор–распорядитель, он же билетер, закрыл двери, торжественно про–шел через весь зал, поднялся на сцену и скрылся за занавесом.

И тут же со сцены раздались громкие крики, шум, перебранка, вой, лай, лязг железа. Упало что‑то тяжело, Послышался удар кнута. Словом, зрителям в зале стало ясно, что за тяжелым зеленым занавесом идет жестокая борьба. Время от времени оттуда неслось истошное: «Держи его, Джим!», «Дай ему по голове!», «Вот так!», «Нет–нет, не сюда!»

Публика все слышала и веселилась, дети визжали от восторга, мужчины улюлюкали и свистели. Среди всего этого шума и гама вдруг раздалось:

— Позовите хозяина! Он сорвется с цепи! Ой, держите его!

И из‑под занавеса вынырнул взъерошенный билетер-янки, без шляпы, без сюртука, в разодранной рубахе и завопил не своим голосом:

— Бегите, леди и джентльмены! Гомоуродус вырвался на свободу! Спасайте детей!

Что тут началось! Словно нефть забила из пустой скважины или табун диких мустангов затопал по улице города. Все бросились к выходу, женщины похватали детей, мужчины работали локтями и кулаками, кое–где даже сцепились врукопашную. Крики, вопли, угрозы.

И под этот громкий аккомпанемент наши янки тихонечко улизнули из зала, а потом подальше из города.

Когда злосчастные зрители очутились наконец на освежающем воздухе, они тут же пришли в себя и очнулись, а узнав, что устроители уникального зрелища сбегали из города, все поняли — к сожалению, поздновато! — что их ловко провели. И каждый про себя и коллективно, все вместе, они признались себе, что оказались в дураках.

Джек Хилтон был новичком на ранчо, вернее, даже гостем, а потому его следовало разыграть — таков был у ковбоев обычай. Но как?

Уж больно ловко он управлялся со своим лассо. Такие петли набрасывал и затягивал, что твоя змея.

Вот, вот, именно змеиный розыгрыш для него и подойдет, решили все.

Но для этой комедии требовалось побольше участников, чтоб беседа на дикую тему «Как приготовить суп из гремучей змеи?» выглядела правдоподобной и убедительной.

К счастью, в этот вечер на ранчо собрались все: Слоеное Рыло, Боб Гиена, Молодой Кабан и даже Пит по прозвищу Сейф, не считая Большеногого, который поймал удравшую лошадь, Грязной Рубахи, который как раз и принес гремучую змею, а также Лизоблюда Помойки и Толстопузика. Эти двое задержались на ранчо по дороге из Глендайва, откуда они отбыли в поисках развлечений.

Компания для предстоящей игры собралась хоть куда.

Начал ковбой Слоеное Рыло:

— Скажи, Джек, твоя ма готовит суп из гремучей змеи погуще или пожиже?

«Что за нелепый вопрос?» — подумал было Джек. Но последующее замечание Толстопузика ввело его в заблуждение.

Толстопузик сказал со вздохом:

— Мм, любимый мой супчик!

А Грязная Рубаха прямо напустился на бедного Джека:

— Ты что, ни разу не пробовал супа из гремучки? Теленок недоношенный. Да любой ковбой на Западе душу за него отдаст! Готовить его мудрено, а то бы мы только его и лакали.

Туг влез в разговор Большеногий, и после его заявления у Джека исчезли последние сомнения насчет этого тошнотворного едова.

— Кто‑кто, а твоя старуха знает секрет, как его приготовить получше других, верно, Молодой Кабан? — сказал Большеногий. — Жаль, нету у нее сейчас досуга, а то живо бы нам сварганила.

Так Джек и попался в ловушку.

— Молодой Кабан. — взмолился он, — расскажи, как же ее готовить, эту похлебку из гремучей змеи?

И комедия началась. Первая реплика — Молодому Кабану:

— Перво–наперво ты достаешь парочку судков, один побольше, другой поменьше, чтобы не спутать. И чтоб внутри они уже проржавели. Это беспременно, чтоб проржавели, иначе суп будет не того, не наварист. Толстопузик, ты давеча спрашивал какого размера судки лучше подойдут на это дело? Сейчас, дай подумаю… Так, в общем, если это не для торжественного приема или полити–ческого раута, я думаю, тот, что побольше, — пусть будет в один галлон, а поменьше — ну, с термитник.

— Ты чего, Слоеное Рыло? Не веришь, чтоб проржавели? Без этого никак нельзя, не! Только не наскрозь, а то весь суп вытечет, самый смак уйдет, одна гущина останется. И опять же организму железо нужно, чтоб кровь бодрей играла. Не, без ржави никак нельзя!

— Говоришь, круглые, Лизоблюд? Не, не, любые судки, только не круглые! Я как раз собирался растолковать молодому Хилтону, что свертывать змею кольцом и целиком совать в судок не должно, надо резать на куски ее и кусками ложить в судок. Так лучше разварится.

После небольших переговоров подобного рода, в которых все принимали посильное участие, Молодой Кабан снова взял на себя роль ведущего:

— Стало быть, насчет судков ты теперь все скумекал, так, Хилт? Да не забудь посахарить, посолить, поперчить, а коли любишь поострей, можешь прибавить горчички и горсть сушеных листьев молодой полыни.

— О чем это вы все шепчетесь, Сейф и Слоеное Рыло, а? Отвечайте, только не разом оба, по очереди. Сперва Сейф. A–а, ты хочешь знать, какой перец класть — черный или красный. Ты же у нас мексиканец, известное дело, голосуешь за красный. А вот я предпочитаю смешивать — треть красного, две трети черного. Ты предлагаешь прибавить еще и салата, Слоеное Рыло? Не стоит, Слоенчик, хватит и полыни, она острей. Некоторые считают, что щепотка опунции придает супу особую пикантность. Не знаю, судить не берусь.

— Спасибо, Большеногий, спасибо, друг, что напомнил про черную патоку! И как я мог забыть про нее? Две–три ложки черной патоки непременно! И несколько капель уксуса. Нет–нет, Гиена, корицу и мускатный орех я на дух не принимаю!

Потом каждый прибавил еще по ингредиенту, и все серьезно обсудили их. Наконец, побоявшись, что они сами вот–вот запутаются и только вызовут у Джека ненужные подозрения, Молодой Кабан перешел ко второй стадии приготовления.

— Значит, ты уже знаешь, Джек, в чем и как варить и чем приправлять. Теперь главное — сама змея. Есть чудаки, которые признают гремучек только одного размера. Я с ними не согласен. Конечно, ты прав, Толстопузик, если змея слишком маленькая, у нее и мяса нет, а коли чересчур большая, она старовата и, значит, будет жесткая, все так, верно это. И еще спорят завсегда: снимать с нее шкуру или оставлять? Лично я предпочитаю варить с кожей, сочней получается!

— Ты что, Лизоблюд Помойка? Хочешь сказать, что делать дальше? Сейчас, сейчас! Значит, так. Раскладываешь змей рядком, отсекаешь им головы аккурат за ушами и бросаешь эти головы в меньший судок, потом наливаешь воды, чтобы только их закрыла, не больше, и отставляешь меньшой судок в сторону. Потом отрезаешь погремушки и кладешь рядом с малым судком, чтобы были под рукой, когда придет время украшать ими какое-нибудь блюдо. А дальше острым ножом режешь туловище змеи поперек на куски не длиннее трех дюймов. Нет, Грязная Рубаха, не стоит резать ее вдоль, суп будет мутный.

За сим следовал короткий обмен мнениями, в какой точно местности водятся самые вкусные гремучие змеи. А по ходу дела рассказывались правдоподобнейшие истории о том, как такого‑то повара в Техасе этот легендарный суп прославил, а такого‑то из Орегона навеки осрамил.

Джек слушал, развесив уши, и Молодой Кабан перешел к заключительной части своего представления:

— Наконец, ты берешь большой судок и, устлав его дно листьями полыни, аккуратно укладываешь кусочки змеи — один слой параллельными рядами, другой поперек или сикось–накось и опять сначала, пока не уложишь все куски. И только после этого мажешь бросить специи. Вот и все!

Молодой Кабан кончил говорить и отправил в рот понюшку табаку.

— Но что же дальше, бога ради? —воскликнул Джек.

Этой просьбы только все и ждали! Словно приглашения к развязке, которую ковбои предвкушают всегда с восторгом.

После глубокомысленных «кхе, кхе» и «гм, гм» Молодой Кабан сделал вид, что задумался на минуту, потом торжественно произнес:

— Я сказал «вот и все!». Готов это повторить. Ибо единственное, что можно сделать дальше, — это надеть шляпу и, сохраняя полное достоинство, скакать подальше от этого вонючего варева!

Раздался дружный хохот. Взрыв бурного веселья со–всем доконал бедного Джека Хилтона. Громче всех стаился Билл. Чтобы чуть смягчить юному Джеку его досаду, Слоеное Рыло тут же поставил Билла на место:

— Чего надрываешься, Король Билл? Тебе ль потешаться над своим собратом. Иль забыл, как три годика назад сам проглотил нашу историю от начала до конца?. Этот розыгрыш Билл ой как хорошо помнил. И, честно говоря, ему по душе пришлось заступничество Слоеного Рыла. Он живо вспомнил, как слушал, затаив дыхание, длинную и запутанную историю про какую‑то выдуманную погоню за вором. Такую историю у ковбоев принято называть «закольцованной», потому как кончается она теми же словами, какими начинается.

Он вспомнил и еще кое‑что: как его втянули в «охоту на бекасов». Дали силок — особый мешок такой, в который‑де надо заманить бедных пичуг, выставили за дверь и оставили бодрствовать одного на всю ночь. А сами вернулись в теплые постели, бессовестные!

Теперь‑то Билл знал уже наизусть все три розыгрыша, какими щедро угощали на ранчо гостей и странствующих путников, — охоту на бекасов, закольцованную историю и рецепт для змеиного супа.

Что ж, не прошло и нескольких недель, как он познакомился с четвертым…

У него уже глаза слипались, когда он залезал под одеяло, потому он и не заметил, что с его техас снят ремень вместе со всеми патронами для пистолета. Мимо его внимания проскочило и то, что первый из уходивших в ночное пастухов прихватил с собой лопату, топор и бутылку кетчупа. К тому же откуда ему было знать, что Пит Сейф, перегоняя лошадей на новое пастбище, наткнулся на недавно зарезанную корову.

За два часа до рассвета Билл был разбужен ужасной суматохой, какая вдруг поднялась в лагере. Еще до конца не проснувшись, он видел, как Молодой Кабан в судорожной спешке заливает тлеющие поленья лагерного костра, и услышал, как Эйбилин громким шепотом молит, запинаясь на каждом слове:

— Смотри… чтоб ни искры… не осталась… а то еще… увидит. Черт побери, ну и страшила! Уфф!

Еще больше его смутил вопрос Молодого Кабана, по всей видимости совершенно охваченного паникой, кото-» рый он выдавил прерывистым громким шепотом:

— Неужто ему‑таки удалось… расправиться с Эдом из Канзаса, хотя Террил и пытался его спасти?

Тут уж у Билла сна ни в одном глазу не осталось, и он, как встрепанный, сел на кровати, но не успел открыть рот, как из темноты вынырнул Слоеное Рыло, опрокинул его и зашикал:

— Молчи! Опасность не миновала!

Вдруг раздался протяжный вой, а следом за ним душераздирающий крик.

Молодой Кабан не удержался:

— Ребятки, он возвращается! Неужто придется вступить с ним в бой?

На что Билл хотел было спросить:

— Да что такое…

Но Слоеное Рыло тут же закрыл ему рот рукой.

Соскочив с постели, Билл кинулся бежать. Слоеное Рыло и Гиена от него не отстали, только Джека и Реда они бросили позади. Правда, последние слова Гиены, которые он пробормотал на ходу, слегка успокоили Билла:

— Хоть дети в безопасности, до них ему не добраться. Но, ради бога, тише, ни звука!

Когда Билл попробовал было заикнуться:

— У меня пропал пояс с патронами…

Гиена оборвал его:

— Сейчас не до этого… потом разберешься… молчи… говорить опасно!

Продираясь через колючий кустарник, друзья–ковбои нарочно потащили Билла через кустарник, а не в обход — они вышли на открытое место, и при свете зажженной спички Билл оглядел изрытую землю и обломанные ветки кустов, забрызганные чем‑то красным. Да, ночной пастух проявил усердие.

Билл снова попытался заговорить:

— Что это?..

Но ему тут же заткнули рот и потащили дальше.

— Заткнись ты! Знай помалкивай, не то хуже будет…

На следующем открытом участке снова чиркнули спичкой, и за несколько секунд Билл успел разглядеть дохлую корову, лежавшую на боку.

— Странно, на этот раз он не отгрыз ей голову… — пробормотал Слоеное Рыло.

Но Биллу не дали выяснить значение этого загадочного замечания.

Слоеное Рыло и Гиена совсем уже выдохлись, выполняя роль сопровождающих, и передали ее наконец Террилу и Эду из Канзаса, которые дожидались их, как было условлено раньше. Они объяснили свое присутствие на этом месте вполне правдоподобно:

— Удалось‑таки вырваться от него! Черт побери, ну и зверюга!

В конце концов Билл задал мучивший его вопрос:

— Да кто это? Взбесившийся волк или конь–человекоубийца?

Однако ответом ему снова был протяжный вой, а следом за ним истошный крик.

И уж окончательно он был сбит с толку, когда Террил, чиркнув еще раз спичкой, указал на следы от колес старого фургона и паутину отпечатков чьих‑то копыт, воскликнув при этом:

— Смотри, Эд, во как он замел свои следы хвостом! Бежим скорей!

Пока Билл пробирался назад с новыми спутниками, у Слоеного Рыла было время поработать топором. Поэтому, когда Билл вернулся и снова осмотрел дохлую корову, она была уже обезглавлена.

При виде изуродованной туши Гиена словно задумался на миг, потом с уверенностью сказал:

— Теперь мы спасены и можем возвращаться в лагерь. Чудовище, напившись крови, уползло и ровно через девятнадцать минут лопнет от перепоя.

Назад путь показался короче. В своей палатке они нашли ярко пылающий костер, на котором кипел кофе.

Тут уж настала очередь Джека Хилтона задать свой ехидный вопрос:

— Ну как, Билл, поймал каннибала?

Однако вместо ответа в голову ему полетел башмак, а следом за ним и предупреждение Слоеного Рыла:

— Смотри, Джек, если еще и ты будешь приставать к Биллу, получишь змеиный суп на завтрак!

И последнее замечание было высказано в адрес Пита Сейфа, как только он вернулся в лагерь.

— Ну и гнусно ты воешь в свою раковину!

Стоит ли говорить, что с завтраком запоздали, так как Слоеному Рылу надо было определить тавро на боку у обезглавленной коровы, чтобы сообщить об этом ее хозяину.

Розыгрыш розыгрышу рознь. Что и говорить, у ковбоев это развлечение на первом месте, хотя большой деликатностью не отличается. Напротив, часто бывает весьма грубовато.

Помню одну такую шутку, которую мы сыграли с ковбоем по кличке Пастор, веселым и вполне приличным парнем, который быстро прижился в нашей пестрой компании. Ребята звали его просто Пас.

Пас был буквально помешан на естественных науках. Самый большой восторг у него могло вызвать какое‑нибудь редкое насекомое или незнакомая птица, а то и змея, если, конечно, попадался довольно удачный экземпляр данного вида.

И надо же было именно над ним устроить знаменитый розыгрыш — «охоту на бекасов».

В один прекрасный день кто‑то из ковбоев нашего кораля спросил Паса, участвовал ли он когда‑нибудь в «охоте на бекасов».

— Стрелял ли я бекасов? — откликнулся Пас. — Да сотни раз!

— Нет, нет, — возразил Бродяга, — я не об этом, чтоб стрелять. А ловить их мешком или сумкой. Даже дитя малое знает, что такое «охота на бекасов».

— Сроду не слышал, — признался Пас. — Как это ловить мешком? Разве словить бекаса живьем.

— Да проще пареной репы, — встрял в разговор другой ковбой. — Если, конечно, знать, как взяться за дело. Стало быть, собирается компания человек в шесть–восемь, и ближе к концу дня, что‑нибудь перед заходом солнца, все отправляются на болото, в такое место, что поближе к реке, где бекасы любят устраиваться на ночь.

— С собой лучше всего прихватить старый джутовый мешок и несколько свечей. Когда совсем стемнеет, кто‑то один из охотничьей компании будет стоять там с открытым мешком. Перед ним прямо на земле надо установить зажженную свечу. Остальные охотники будут бегать вокруг сначала большими кругами, потом понемногу их сужать, пока не приблизятся к тому, что стоит с мешком. В руках им полагается держать трещотки и греметь ими, не жалея сил, чтобы вспугнуть как можно больше бекасов. Их задача — заставить бекасов бежать на свет свечи. От яркого света птицы на миг ослепнут и попадут прямо открытый мешок. Все очень просто, не охота, а развлечение! Я знаю одно такое местечко милях в трех отсюда» Бекасов там видимо–невидимо, что саранчи в поле.

— Так что, сколотим компанию и пойдем завтра вечером на охоту? — предложил Бродяга.

Пac был в восторге от этого предложения. И тут же шлось девять охотников на ловлю бекасов. Как ни странно, все, кроме Паса, уже принимали участие в этом развлечении и хорошо знали, что к чему.

Отправились сразу после заката солнца прямо к реке. Бродяга вызвался отвести всех на хорошее место. Шли овыми тропинками, продирались через кустарники, петляли туда–сюда, пока не вышли к болоту, в котором вязали по щиколотку на каждом шагу. Москиты тучами носились над болотом.

Достигнув заветного места, все остановились и стали оживленно обсуждать, кому держать мешок. Все притворялись, что каждому это хочется, потому что ловить бекасов в мешок якобы куда веселей, чем бегать по кустарнику с погремушкой и поднимать птицу.

В конце концов кто‑то заметил, что поднимать бекасов дело куда ответственней, чем держать мешок. И поскольку Пас был в охоте на бекасов новичком, разумнее именно ему поручить это дело. Все согласились, что так будет справедливо.

Зажгли две свечи и воткнули их в мягкую болотную почву. Пас с открытым мешком в руках уселся перед ними. Держать мешок надо было обеими руками, а москиты так и вились, так и жужжали вокруг его головы.

И вот все ушли, оставив его одного. Куда, спросите Вы, пугать бекасов? О нет, самой короткой дорогой поскорей из этого москитного ада прямиком в свой ковбойский лагерь. Так‑то вот!

Назад добрались быстро и легли все спать, не скрывая друг от друга глупого восторга, четко представив себе картину, как бедный Пас судорожно держится за края мешка, пока тучи москитов со всего болота слетаются на свет зажженных свечей.

Пас вернулся в лагерь ковбоев только к полуночи. По дороге он еще заблудился и боялся, что ему придется провести ночь где‑нибудь под кустом. Джутовый мешок он принес с собой и направился с ним прямо к тому месту, где спали Бродяга и другой ковбой, который так красиво расписывал ему «охоту на бекасов». Он растолкал их с воинственным кличем.

— Привет, Пас! — отозвался чересчур веселый ковбой. — Ну как, бекасов много поймал?

— Клянусь твоей бабушкой, немало, — ответил Пас и вытряс на него и на тех, кто спал рядом, все содержимое мешка. — Полюбуйтесь на голубчиков!

Веселый шутник подскочил как ужаленный.

Оказывается, Пас вытряс из мешка две кварты, то есть килограммов двадцать пять, гигантских черных муравьев. И уж кому–кому, а Пасу было хорошо известно, что техасские черные муравьи кусаются хуже змеи. Отыскивая дорогу к коралю, Пас случайно набрел на такой муравейник и собрал их в мешок, чтобы посчитаться с партнерами по «охоте на бекасов».

Успех был выше всякого ожидания. Муравьи расползлись во все стороны, и уж спать в эту ночь не пришлось никому.

Признаюсь, то была наша последняя «охота на бекасов», однако совсем не последний веселый розыгрыш.

Вы уже знакомы с историей, как мистер Файнис Барнем приобрел для своего музея «вишневого» кота. И с другими историями из его книги «Веселых рассказов». А теперь мы вам расскажем, как ему удалось разбогатеть. История эта совершенно правдива и взята из воспоминаний самого Ф. Т. Барнема, директора Американского Музея в Нью–Йорке, опубликованных впервые «Библиотекой конгресса» в Вашингтоне в 1871 году.

Приводим ее слово в слово.

«Я всегда серьезно относился к рекламе. Реклама — это истинное искусство. И не только реклама в печати, к которой я всегда прибегал и которой я обязан своими жизненными успехами. Нет, я считаю, что любые обстоятельства надо уметь подавать и тем самым оборачивать себе на пользу.

Меня долго мучила навязчивая идея во что бы то ни стало прославить мой музей, сделать его притчей во языцех для всего города. Я хватался за любой удобный случай ради этого. Сначала без всякой системы, так просто, нo интуиции. И, смею вас заверить, она никогда меня не подводила. Уже позднее я выработал на этот счет точную науку, а на первых порах действовал по наитию и весьма успешно.

К примеру, расскажу вам такой случай. Однажды утром в кассу музея ко мне зашел солидной внешности энергичный на вид мужчина и попросил денег.

— А почему бы вам не пойти работать? — спросил я его. — Тогда б и завелись у вас деньги.

— Подходящего дела не могу найти, — отвечал человек. — Я бы согласился на любую работу за один доллар в день.

Я протянул ему четверть доллара.

— Пойдите подкрепитесь, а потом возвращайтесь, — сказал я. — Я вам предложу несложную работу за полтора доллара в день.

Когда он вернулся, я дал ему пять самых обыкновенных кирпичей.

— А теперь вам надо проделать следующее, — сказал я, — один кирпич вы положите на тротуар, где перекрещиваются Бродвей и Энн–стрит. Второй вы положите возле музея. Третий — наискосок от музея на углу Бродвея и Виси–стрит рядом с Эстер–Хаус. Четвертый перед собором снятого Павла. А с пятым в руках вы будете быстрым, деловым шагом ходить от одного кирпича к другому, класть один на место и брать взамен другой. Но при этом никому ни слова! Никаких вопросов и ответов.

— Но зачем? — не удержался и спросил мой новый работник.

— Пусть вас это не беспокоит, — отвечал я. — Ваше дело выполнять мои указания и помнить, что за это вы будете получать пятнадцать центов в час. Предположим, я так развлекаюсь? Вы окажете мне великое одолжение, если прикинетесь глухим, как стена. Держитесь строго, достойно, ни на чьи вопросы не отвечайте, ни на кого не обращайте внимания и точно следуйте моим указаниям. А каждый раз, как будут бить часы на соборе святого Павла, направляйтесь ко входу в музей. Там вы предъявите вот этот билет, вас впустят, и вы обойдете чинно зал за залом весь музей. Потом выйдете и приметесь за ту же работу.

— Ладно, — согласился человек, — мне все равно что ни делать, лишь бы подзаработать.

Он разложил по местам кирпичи и начал свой обход.

Уже полчаса спустя человек пятьсот, не меньше, глазело на его загадочные манипуляции с кирпичами. Соблюдая военную выправку, чеканя шаг, он строго держал курс от кирпича к кирпичу.

— Чем ото он занят? Откуда эти кирпичи? Что он бегает по кругу как заведенный? — так и сыпались со всех сторон восклицания.

Но он хранил полную невозмутимость.

К концу первого часа все тротуары по соседству с музеем оказались запружены толпой любопытных, пытавшихся разгадать, в чем тут собака зарыта. А мой новый работник, завершив обход, направился, как было условлено, в музей. Там он посвятил четверть часа тщательнейшему осмотру всех залов и вернулся к своим кирпичам.

И так повторялось каждый час весь длинный день до самого захода солнца. И каждый раз, как мой работник входил в музей, дюжина зевак, а то и больше, тоже покупала билеты и следовала за ним в надежде разгадать смысл его поступков, чтобы удовлетворить наконец свое любопытство.

Счастье длилось несколько дней. Число любопытных росло, их плата за вход в музей уже намного превысила жалованье моему работнику. Но тут, увы, полисмен, которого я посвятил в тайну моего предприятия, пожаловался, что из‑за толпы зевак на улицах вокруг музея ни проехать ни пройти и придется мне отозвать моего «кирпичика».

Этот ничтожный эпизод развеселил всех и вызвал много толков, но, главное, послужил хорошей рекламой моему музею, не говоря уже о серьезной материальной поддержке. Но и это не все. Именно с тех пор Бродвей стал мой оживленной улицей Нью–Йорка».

Важнейшую часть фольклора трудовой Америки вообще и американских негров в частности составили трудовые песни work songs. Первичные формы таких песен вели свое происхождение непосредственно из Африки. Простейшие из них представляли собой отдельные выкрики, помогавшие таскать корзины с глиной и песком для постройки плотин, поднимать груз для забивки свай, сплавлять лес по реке; или короткие попевки из двухтрех слогов — они были похожи на вздох облегчения при редких передышках во время сбора хлопка или табака, а иногда на стон от удара бича…

В дальнейшем появились характерные песни матросов, песни портовых грузчиков, кочегаров, гребцов.

Огромное количество рабочих песен возникло в последней трети XIX века, когда широкое строительство шоссейных и железных дорог через пустынные области Соединенных Штатов вызвало острую нужду в дешевой и выносливой рабочей силе.

Песни рабочего поэта Джо Хилла звучали и способствовали делу объединения американских рабочих на протяжении почти полувека. В одной из них, названной «Пирог на небе», были такие слова: «Работайте и молитесь, живите и трудитесь, и вы получите за это пирог на небе, когда умрете». Эти строчки стали одним из прочных фольклорных образов, часто встречающихся в песнях протеста, сочиненных уже в 60–х и даже 70–х годах нашего века.

Некоторые рабочие песни кочевали вместе с их создателями из одного штата в другой; иные оставались навсегда привязанными к данному месту. К числу последних принадлежит своеобразный жанр, сложившийся во второй половине XIX века вдоль судоходной части Миссисипи. Почти на каждом пароходе, курсировавшем между Новым Орлеаном на Юге и Сент–Луисом на Севере, имелась специальная должность помощника лоцмана, ее занимал, как правило, негр. Он должен был, стоя на носу парохода, непрерывно промерять шестом дно и все время выкрикивать «марку» — отметку глубины, позволяющую лоцману держаться фарватера и избегать предательских илистых отмелей. Занимаясь делом, помощник сопровождал свои манипуляции рассуждениями и прибаутками, имевшими отчетливую форму поэтического речитатива. Нужной глубине соответствовала «марка два» — «Mark twain», между прочим, именно этот протяжный выкрик постоянно слышал молодой Сэмюэл Ленгхорн Клеменс, тогда сам водил пароходы по Великой Старой реке (отсюда и произошел его знаменитый псевдоним Марк Твен).

Наиболее постоянные мотивы рабочих песен со временем кристаллизовались в цикле негритянских баллад, воспевавших легендарных героев фольклора. В преувеличенных аллегориях и сказочных образах проступали конкретные фигуры замечательных тружеников и борцов, полных неистребимого мужества и воли к свободе. В большом количестве вариантов известна история рельсоукладчика Джона Генри.

В истории американского фольклора начиналась новая глава — Творцами ее становились землекопы, строители, железнодорожники, шахтеры, ткачи — те, кто пополнял быстро растущие ряды индустриального пролетариата США. Как и всегда, в народном творчестве новые темы подчас являлись видоизменением и осовремениванием традиционных мотивов: так корни знаменитой баллады проходчиков «Бури, взрывай» теряются в Ирландии XVIII века…

Песни текстильщиков рассказывали о невыносимых условиях труда и жестокой эксплуатации рабочих на ткацких фабриках — не случайно там впервые зародилось организованное движение американского пролетариата…

Шахтеры пели мрачные песни о силикозе — профессиональной болезни горняков…

Жизнь рабочего была настолько тяжела и беспросветна, что многие предпочитали махнуть на все рукой и отправиться налегке куда глаза глядят — благо товарные поезда давали возможность забраться потихоньку в пустой вагон или просто на подножку и уехать подальше от опостылевшей фабричной мастерской, завода или строительства. Сложился даже своеобразный фольклорный жанр песен «хобо» — железнодорожных бродяг, движимых из штата в штат холодом, голодом и преследованием властей, но также и надеждой на то, что где‑то, может быть, не так уж и далеко находится чудесная страна — там молочные реки текут в кисельных берегах, а полицейские почтительно отдают вам честь.

Но не только жалобы на горькую судьбу или мечты о счастливых странах звучали в песнях американского пролетариата конца XIX — начала XX века. Железнодорожный фольклор породил также романтичную фигуру Кейси Джонса, легендарного машиниста, пожертвовавшего собой ради спосения людей, за жизнь которых он нес ответственность, а также про Черного Билла Железнодорожника

Всем хорошо знакомо имя паровозного машиниста Кейси Джонса. Он прославился в ту раннюю пору, когда строительство железных дорог в стране было в центре внимания.

Кейси Джонс был великаном, гигантом. Но не потому, что рост у него был шесть футов и четыре дюйма. Он и в самом деле был видный мужчина, высокий, черноволосый, глаза серые. Улыбка никогда не гасла на его лице. Но гигантом он был не потому.

Кейси Джонс, машинист пассажирского скорого на Иллинойс–Центральной, прославился отчаянной гонкой. Он мог делать на своем экспрессе, названном «Пушечное ядро», до пятидесяти миль в час! Он разгонял паровоз до такой скорости, что боковые рычаги паровозного двигателя сливались в единый узор. И когда Кейси, выглянув из окошка кабины, видел это, он расплывался в улыбке и чувствовал себя на седьмом небе от счастья, словно мальчишка, получивший свои первые ботинки из рыжей свиной кожи.

И еще Кейси Джонс был знаменит тем, что изобрел паровозные свистки на все лады. Только он один умел выводить такие удивительные мелодии. Мурашки бегали по спине от восторга, когда вы слышали их. Сначала его свисток издавал робкий, протяжный, словно жалобный стон, который вдруг взвивался вверх, звенел, оглушал вас и снова замирал, стихал до нежного шепота.

Люди, жившие вдоль Иллинойс–Центральной, между Джэксоном и Уотер Велли, ворочаясь с боку на бок в своих постелях, бормотали: «Вот прошел скорый Кейси Джонса!» — когда он ночью вел свой экспресс, высвистывая знакомую мелодию.

На самом деле звали его вовсе не Кейси Джонс, а Джон Лютер Джонс. Но, когда он впервые пришел наниматься на работу, там уже было два Джона. И его спросили, откуда он родом.

— Из деревни Кейси, — ответил Джон Джонс. — Штат Кентукки.

— Вот и прекрасно! — сказали ему. — Стало быть, будем звать тебя Кейси Джонсом.

Так оно и повелось: Кейси Джонс из штата Кентукки. Знаменитый машинист самого быстрого экспресса на Иллинойс–Центральной. Верный товарищ и остроумный собеседник, всеобщий любимец. Богатырь и весельчак, с сердцем широким, как его ирландская грудь. Отец троих детей — двух сыновей и одной дочки.

В ту ночь, когда произошла катастрофа — в последнюю воскресную ночь апреля 1900 года, — как и всю прошедшую неделю, лил дождь. И железнодорожные пути превратились в русло бурного потока. Кейси Джонс и его кочегар Сим Уэбб прибыли в Мэмфис из Кантона ровно в десять. Они зашли к дежурному отметиться и уже собрались разойтись по домам, как кто‑то вдруг крикнул:

— Джо Льюис вывихнул ногу! Он не поведет ночной почтовый!

— Вместо него я согласен отстоять вторую смену! — вызвался Кейси Джонс. — Поведем с тобой шестьсот тридцать восьмой, Сим Уэбб, — сказал он своему кочегару.

В одиннадцать ноль–ноль дождливым апрельским вечером Кейси Джонс и Сим Уэбб поднялись по ступеням могучего паровоза и, оставив родную станцию позади, повели ночной почтовый на юг от Мэмфиса.

Стрелочники на путях знали, что это идет Кейси Джонс — так только у него пели паровозные свистки, — и давали ему зеленый свет.

30 апреля, четыре часа пополуночи. Они уже миновали маленький городок Вогн.

— Кейси, ты слишком гонишь! — сказал Кейси Джонсу кочегар Сим Уэбб.

— Мы должны спешить! — отвечал Кейси Джонс. — Почтовый и так опаздывает на восемь часов.

А впереди перекрещивались запасные пути. И на них стоял длинный товарный.

— На запасном товарный! — крикнул Сим Уэбб.

— Вижу! — ответил Кейси Джонс и дал свисток.

Команда товарного хотела отвести свой состав с основного пути, чтобы пропустить почтовый. Но Кейси Джонс гнал на большой скорости. И товарный не успел сойти с его пути. Это был слишком длинный состав.

До товарного оставалось не более ста футов. Нет, им не проскочить!

— Прыгай, Сим! — отдал последний приказ своему кочегару Кейси Джонс. — Спасайся!

Кейси Джонс дал задний ход и включил все тормоза — единственное, что мог сделать в таком случае машинист, но поздно! И почтовый № 638 на всем ходу врезался в хвост товарного, круша и ломая его вагоны, которые разлетались в щепки, словно спичечные коробки.

А Сим Уэбб выпрыгнул и упал прямо на кусты, так что даже не очень ушибся.

Когда тело Кейси Джонса откопали из‑под обломков, то увидели, что одна рука его сжимает шнур свистка, а другая — рычаг воздушного тормоза.

— Наверное, он хотел предупредить свистком тех, кто был на товарном, чтобы и они успели выпрыгнуть! — говорил всем Сим Уэбб.

Так оно и было. Никто не погиб, кроме Кейси Джонса, в эту страшную катастрофу.

Все очень жалели Кейси Джонса. Но больше всех убивался его друг негр Уоллес Сондерс. Он был мойщиком паровозов и всегда восхищался Кейси Джонсом.

— Нет человека лучше Кейси Джонса, — говорил Уоллес Сондерс. — Богатырь шести футов и четырех дюймов! И сердцем широкий, как его широкая ирландская грудь.

Никто не видел его в дурном настроении, улыбка никогда не гасла на его лице.

— Я благословляю саму землю, по которой ходил он, — говорил негр Уоллес Сондерс о своем белом друге.

И он сочинил о нем песню. У слушателей перехватывало дыхание, когда он пел ее. Он рассказывал в песне, как погиб машинист Кейси Джонс на своем рабочем посту, сжимая одной рукой шнур свистка, другой — рычаг воздушного тормоза.

А потом в город Джексон, где жил Уоллес, приехал музыкант–композитор. Он услышал его песню и записал ее, но по–своему, сохранив только знаменитое имя — Кейси Джонс.

С тех пор по всему свету поют песни о Кейси Джонсе — в Англии и во Франции, в Германии и даже на железных дорогах далекой Африки. И всюду по–разному. Но мы‑то вам рассказали самую правдивую историю про Кейси Джонса, верьте нам.

В старину разбойники встречались повсюду: и в самой Алабаме, и в других штатах.

Об этих отчаянных, которые не боялись ни бога, ни черта, ни закона, ни шерифа, рассказывают в народе несчетное число разных историй.

Например, про Стива Ренфро, который сам был когда-то шерифом, а потом сделался разбойником. Его объявили вне закона, а он возьми да явись в город Ливингстон верхом на белом коне. Длинные волосы развеваются по ветру, серебряные шпоры на сапогах так и блестят. Чужие замки и засовы слушались его, словно ручные звери.

Или вот про Рьюба Барроу, Одинокого Волка, не ведавшего ни тени страха, покровителя бедняков.

И про Джона Мёрелла, проповедника, который появлялся всюду с прехорошенькой девочкой, певшей слаще соловья.

И наконец, про Черного Билла, прозванного Железнодорожником, который стал знаменитостью на Юге почти так же, как известный Малютка Билл на Севере. Только за ним водились и добрые дела, не раз он помогал своим друзьям, выручая их из беды.

Негр Билл был черен, как эбонит, и силен, как Самсон из старинных библейских сказаний.

Однажды Билл посмел поспорить с законом, и ему пришлось спасаться бегством. С тех пор временным укрытием сделались для него товарные вагоны на железной дороге, а родным домом — темный лес. Во мраке лесном он и выучился шаманству и колдовству. Без этого ни одному разбойнику было не обойтись. И тогда ни шериф, ни его помощники, никто из белых людей не мог поймать Черного Билла Железнодорожника.

Каждый новый шериф клялся, что изловит Черного Билла, но обещания его уплывали, как воды реки Алабамы.

Но вот стражем закона избрали Эда Макмиллана, и он тоже дал зарок, что схватит этого разбойника.

— Билл работал у меня на перегонке скипидара, — сказал шериф Эд своим родным братьям. — Уж я‑то знаю все его повадки и привычки. Я буду не я, если не представлю его перед лицом закона.

— Берегись, Эд! — предупредили его братья. — Билл самый отчаянный из всех разбойников, каких знала Алабама, Берегись его, Эд!

Но разве можно было остановить Эда, если он что задумал? Храбрости у него хватило бы на целую армию. Страх прятался в кусты, когда Эд выходил на дорогу.

Черному Биллу передали эти слова шерифа, когда он сидел у себя в лесной хижине с дружками.

— Ты слышал, Билл, Эд Макмиллан пустился за тобой в погоню? У него твердая рука и верный глаз. Он силач и кремень. Лучше бы тебе спрятаться на время или уйти во Флориду.

— Эду Макмиллану не поймать меня! Никому не поймать меня. Стоит мне обратиться в овцу или собаку, и никто не поймает меня. Но я люблю Эда. Я работал у него на перегонке скипидара, он славный малый. Лучше бы он не гонялся за мной, не то придется мне взяться за ружье. Я напишу ему письмо.

И Билл достал клочок бумаги, огрызок карандаша и печатными буквами вывел:

«Не ищите меня, мистер Эд. С любовью. Билл».

— Отнесите ему поскорей мое письмо, — сказал Билл своим дружкам, — пока он не пошел меня искать.

Шериф Эд Макмиллан получил письмо Билла и прочитал его вслух своим родным братьям. Те молча выслушали, потом сказали:

— Эд, а не лучше ли оставить Билла в покое?

— Меня выбрали шерифом, — сказал Эд, — и я должен охранять закон. Я поймаю Билла. Как сказал, так и сделаю. Графство Искэмби уже устало от его проделок.

В один прекрасный день шерифу передали, что видели Черного Билла неподалеку от Блафф–Спринга.

— Час пробил, — сказал Эд.

И, прихватив двух помощников, пошел ловить разбойника Билла.

Они пробирались лесом, шли осторожно, крепко сжимая ружья, озираясь по сторонам и прислушиваясь.

По дороге им повстречался старый негр. Шериф Эд остановил его.

— Ты, черномазый, — сказал он, — где Железнодорожник Билл? Отвечай мне, не то сядешь в тюрьму!

Негр долго молчал, а белые долго говорили. Под конец они вскинули ружья, и негр, заикаясь от страха, сказал:

— Он там, как пройдете Блафф–Спринг, в пустой хижине возле развилки дорог.

Шериф и двое помощников пустились по следу. Ружье в руке, никто ни слова. Сквозь деревья мелькнула хижина. Прячась за толстые стволы деревьев, они с разных сторон подкрались к хижине.

И вдруг их окликнули громко:

— Кто идет?

Вместо ответа раздался выстрел. Но пуля не нашла мишени. Тогда шериф Эд выступил из‑за зеленого укрытия и снова вскинул ружье.

Раздался ответный выстрел. Шериф упал на листья. Его помощники дали залп по хижине, но без толку. Хижина уже опустела, из нее выскочила пышнохвостая рыжая лиса.

Помощники бросились к умирающему шерифу, а на лису даже не взглянули.

А напрасно! Сказать вам секрет? Рыжая лиса и была Железнодорожником Биллом. Он не зря учился колдовать и вот обернулся зверем и ушел от охотников.

Шерифу Эду Макмиллану устроили пышные похороны. К нему, собственно, все относились неплохо. Помощники шерифа и его родные братья поклялись отомстить Черному Биллу. Они подняли против него всех белых мужчин в графстве Искэмби.

И началась охота за колдуном и разбойником.

Спустя какое‑то время после похорон шерифа Черный Билл зашел в лавку Тилмора, что по дороге в город Этмор, прикупить для себя продуктов.

Белые «охотники» крались за ним по пятам, хоронясь за деревьями, словно злые духи.

В лавке за прилавком сидел сам хозяин. Заряженное ружье лежало рядом. Черный Билл повернулся к нему спиной, и тогда грянул выстрел! Потом второй, третий…

Черный Билл лежал на полу, истекая кровью. Не успел он на этот раз обернуться лисой или волком. Не хватило у него ни сил, ни времени.

Так рассказывают про Черного Билла белые люди. А черные алабамцы усмехаются и говорят, что все было иначе. Они говорят, что Железнодорожник Билл и по сей день бродит где‑то между Бай–Майнеттом, Фломейтоном и Блафф–Спрингом, только когда в облике овцы, а когда собаки, иногда кабана, а то и кролика, и потешается над сказками белых.

Перевод В. Рогова

Джон Генри еще под стол пешком ходил, а молоток уже крепко в руках держал; он вечно болтался под ногами у взрослых, которые работали молотком и гвоздями, и стоило ему найти гвоздь, хоть ржавый, хоть целый, он тут же вколачивал его в стену своей хижины. Можно даже сказать — Джон рос с молотком в руках.

Отец и мать Джона были рабами, как и все прочие негры в Америке. Но, когда кончилась гражданская война и президент Эб Линкольн подписал освобождение негров из рабства, Джон Генри оставил плантацию и занялся металлоломом. Он бил и крошил на куски старое железо, оставшееся после гражданской войны, чтобы его могли пустить в дело в кузнечных цехах. Его железо шло на новые отбойные молотки и стальные буры, а также на рельсы для железной дороги.

Поначалу негр Джон Генри работал отбойным молотком весом в двадцать фунтов. Возмужав, он уже закидывал через левое плечо молоток в тридцать фунтов. Потом стал ломать и дробить старое железо молотком в сорок фунтов. И наконец, крошил его на куски молотом–великаном в семьдесят фунтов.

Пройдя всю эту науку, Джон Генри решил заняться делом поинтереснее. Ему теперь захотелось пустить в ход один из новых отбойных молотков, сделанных из старого железа, которое он ломал и дробил. Он мечтал заколачивать им костыли в шпалы, чтобы надежнее держались рельсы, сделанные из железа, которое он крошил.

И Джон Генри пошел работать на железную дорогу. Вскоре он один мог выполнять работу целой бригады железнодорожных рабочих. Пока бригада вбивала костыли в левый рельс, он успевал покончить с правым рельсом. У него было два помощника, чтобы подавать костыли, и еще два, чтобы бегать за едой.

Однажды Джон Генри сказал своему главному, который руководил всей работой, чтобы тот дал передышку бригаде. Мол, Джон сам справится с обоими рельсами. Он взял в каждую руку по молотку весом в десять фунтов и пошел между рельсами по шпалам. Слева–направо, справа–налево взлетали через плечо его молотки, описывая сверкающую дугу. Удар — и костыль вогнан в шпалу. Еще удар — еще один костыль вошел в шпалу.

Весь день бригада глядела, как Джон Генри работает, и любовалась, и радовалась. Вот это мужчина, говорили они один другому. Настоящий мужчина!

Все, кто работал вместе с Джоном, очень гордились им, а потому печаль легла им на сердце, когда они услыхали его новую песню. Начиналась она так:

А кончалась:

Ему стало известно, что в других местах найдется более трудная и важная работа для его молотка.

К тому времени все свободное пространство страны исчертили железные дороги. Когда их строили, всюду, где можно, старались сократить путь. Так, вместо того чтобы строить дорогу через гору или вокруг горы, ее теперь проводили напрямик сквозь нее по тоннелю. Обычно, чтобы пробить в твердой скале тоннель, устраивали взрыв. Но сначала молотобойцы отбойными молотками с помощью стальных буров прорубали в скале дыру, а потом уже в эту дыру закладывали взрывчатку или динамит.

Самый длинный тоннель прокладывали тогда на железной дороге между Чесапиком и Огайо.

— Вот где стоит поработать, — решил Джон Генри. — Я свободен, и сил у меня хоть отбавляй, — радовался он, когда пробирался горами в Западную Виргинию, где строился этот знаменитый тоннель Биг–Бенд между Ч. и О. — Такая работка как раз по мне.

Он шел и пел, и его густой бас заполнял бездонные каньоны, отражаясь от их стен громким эхом:

Джон Генри не сомневался, что пробьет в неприступной скале большую дыру своим отбойным молотком с помощью стального бура.

Когда Джон Генри дошел до Биг–Бенда, главный строитель лишь глянул на великана негра и на его мускулы и протянул ему молоток восьми фунтов.

— Не годится мне восьмифунтовый молоток, — сказал Джон Генри. — Если ты хочешь, чтобы я пробурил дыру, дай мне молоток побольше и позволь выбрать для него рукоятку, какую я люблю, — сказал Джон.

Тогда главный подал Джону Генри десятифунтовый молоток и целую груду рукояток на выбор. Джон Генри выбрал из них самую тонкую и подстрогал еще тоньше. Ему нужна была рукоятка тонкая, но гибкая, чтобы не вибрировала, когда он будет ударять молотком по стальному буру.

Но достаточно ли она гибка, решил проверить Джон и, насадив молоток на рукоятку, поднял его и так держал в вытянутой руке, пока тяжелый молоток на гибкой рукоятке не склонился до земли. Вот тогда Джон Генри остался доволен.

— И чтобы шейкер был у меня высший класс! — сказал еще Джон Генри.

Чтобы было вам понятно, шейкером называли рабочего, который раскачивал и поворачивал в дыре стальной бур. Острый конец бура должен был все время пританцовывать, откалывая кусочек за кусочком твердую породу, а не стоять на месте, иначе его совсем заклинило бы.

Главный окинул всех глазом и выбрал среди белых рабочих великана ростом почти с Джона Генри.

— А ну‑ка, Малютка Билл, — сказал ему главный, — ступай с буром в обнимку за Джоном Генри в тоннель. Тебе выпала честь быть его шейкером!

Что ж, Малютка Билл только рад был поработать шейкером у такого славного молотобойца. Он рассказал Джону Генри, как собирались вручную пробить этот великий тоннель. В те далекие времена никто еще не знал, что такое буровая машина.

Сразу две бригады принялись за дело с противоположных концов горы. Впереди шли молотобойцы, вонзая в твердую породу острие стального бура. Они пробивали дыру, в которую потом закладывали динамит, и взрывали скалу. Получался узкий тоннель — главный. Потом бурили пол «главного» тоннеля и динамитом расширяли его до нужных размеров, чтобы через тоннель мог пройти поезд.

Железнодорожная компания Ч. и О. очень спешила со строительством великого тоннеля Биг–Бенда, потому‑то и начали пробивать гору сразу с двух концов. Обе бригады должны были встретиться в середине горы.

Малютка Билл сказал Джону Генри, что прокладка тоннеля — работа тяжелая. От керосиновых баков, освещающих путь, такая гарь и чад, что нечем дышать. А пыль! И от взрывов и от крошившейся породы под острием бура.

Но Джон Генри только посмеивался на все это, продолжая ползком пробираться вперед по главному тоннелю и вгрызаясь все глубже в скалу.

Шутки ради Джон Генри придумал даже новые слова для своей песни:

Каждый из тысячи, кто пробивал великий Биг–Бенд, слышал про Джона Генри. Он был знаком почти всем.

Когда бурильщики выползали из главного тоннеля наружу, спасаясь от очередного взрыва, они все, как один, говорили, что Джон Генри бьет своим молотком до того сильно и быстро, что молоток Малютки Билла не всегда успевает трясти и повертывать стальной бур и тот, перегреваясь, начинает иногда плавиться.

Малютке Биллу дали совет: запасти дюжину бочек льда, чтобы охлаждать бур и не дать ему плавиться. Да что там бочки со льдом, ему приходилось запасать и молотки, чтобы менять их по нескольку раз на день, так как в руках Джона Генри они слишком быстро перегревались и тоже делались мягкими, словно воск.

Когда любопытные зрители подходили к тоннелю, они просто пугались. Им казалось, что вся гора сотрясается до основания и буйный ветер в четком ритме врывается в глубь тоннеля. А что, если это надвигается землетрясение? Однако бурильщики объясняли, что всего–навсего это разносятся удары молота в руках Джона Генри по головке стального бура.

Все, кто работал на великом Биг–Бенде, гордились Джоном Генри. Он делал своим молотком все, что может сделать молотком человек.

И главный строитель тоже гордился им. Он тут же позвал Джона Генри, когда на Биг–Бенд заявился однажды инженер предлагать новую, невиданную доселе машину — паровой бур. Она работала на пару и могла заменить трех молотобойцев и трех бурильщиков сразу.

Услышав о таком чуде, Джон Генри рассмеялся. Громкие раскаты его смеха сотрясали воздух, и теперь настала очередь тех, кто работал в тоннеле, перепугаться, что надвигается землетрясение. Они выскочили из тоннеля наружу, чтобы посмотреть, что случилось. А узнав, что говорит инженер про новую буровую машину, они посмеялись вместе с Джоном Генри.

Почему? Да потому, что кто‑кто, а они знали, что Джон Генри может справиться с работой не трех, а четырех бурильщиков, вот как!

Тогда инженер рассердился и вызвал Джона Генри на состязание. Выбрали самую крепкую скалу, которую отовсюду было хорошо видно. Малютка Билл отобрал лучшие стальные буры, некоторые длиной даже больше двадцати футов. Собралось много народу, пришла и жена Джона Генри — Полли Энн — в нарядном платье.

Джон Генрш потребовал двадцатифунтовьш молоток. Он привязал к его рукоятке бант я запел:

Главный поставил Джона Генри по правую сторону горы, а инженера с его паровым буром -— по левую. Потом вскинул ружье и выстрелил. Состязание началось.

Отбойный молоток вписывал дугу вверх, за плечо, потом, со свистом разрезая воздух, снова вниз — бум! по головке стального бура. И снова вверх, сверкая словно комета, через плечо, за спину и снова вниз. Вверх–вниз, вверх–вниз. Джон Генри работал и пел:

Но паровой бур от него не отставал. Рат–а–тат–тат гремела машина, пш–ш–ш–ш шипел пар, застилая ют глаз и скалу и машину. Никто поначалу даже не мог разобрать из‑за пара — кипит работа или стоит, крошится скала или пет. Однако Малютка Билл знал свое дело и, когда нужно, менял короткий бур на более длинный, потому что дара в скале все углублялась под могучими ударами Джона Генри. А потом все увидели, что инженер тоже меняет наконечники бура, выбирая все длинней и длинней. Его машина уже продолбила в скале дыру глубиной в двенадцать дюймов. Ну а Джон Генри? Нет, пока он продолбил скалу лишь на десять дюймов. Лишь на десять!

Но он не унывал, дружище Джон Генри. Он бил молотком и пел. Бил и пел. Он бил молотком все утро без передышки и пел, обрывая песню лишь для того, чтобы кликнуть свою жену Полли Энн. И она тут же выплескивала ведро холодней воды Джону Генри та спину, чтобы ему стало прохладней и веселей работалось.

В полдень Джон Генри увидел, что паровой бур просверлил скалу глубиной на десять футов. А сколько сделал сам Джон Генри? Ах, всего девять футов!

Ну и что ж тут такого? Джон не волновался, он сел спокойно обедать и съел все, что принесла ему Полли Энн. Но он ни слова не говорил к больше не пел. Он задумался.

После обеда состязание продолжалось. Джон Генри стал подгонять свой молоток. И шейкер стал работать быстрей. Джон Генри попросил своих друзей–молотобойцев петь его любимую песню — песнь молотка.

— Только пойте быстрей, — попросил он, — как можно быстрей.

И они запели, а Джону Генри оставалось только подхватывать: a! ax!

Медленно, но верно Джон Генри стал нагонять паровой бур. Когда же спустился вечер и близился конец состязания, Малютка Билл взял самый свой длинный бур. Обе дыры в скале были тогда глубиной по девятнадцати футов. Джон Генри сильно устал. Даже пот перестал лить с него градом, он весь высох, а дыхание из его груди вырывалось со свистом, словно пар из буровой машины.

Но что там говорить, машина тоже устала. Она стучала, и гремела, и дрожала, и шаталась. Без хлопков и ударов она уже не работала.

Когда Джон Генри из последних сил занес над головой отбойный молоток, молотобойцы, стоявшие с ним рядом, услышали его осипший, глухой голос:

И он выбил дыру. Главный дал выстрел из своего ружья, чтобы сказать всем, что состязание окончено. И тогда все увидели, что Джон Генри пробуравил дыру в скале глубиной ровно в двадцать футов. А паровой бур всего девятнадцать с половиной.

Победил Джон Генри!

Но не успел главный объявить победителя, как усталое тело Джона Генри приникло к земле.

— Человек — только человек, — прошептал он и умер.

Джон Генри был Человек.

Задолго до того, как негр Джон Генри одолел в состязании паровой бур, по свету гуляла слава еще про одного Джона.

Он был рабом на плантациях Юга. Другие негры, тоже рабы, прозвали его Длинный Джон Освободитель.

Отчаянный он был малый. Не побоялся даже поднести ледку самому дьяволу, чтобы охладить его дьявольское пламя. Да что там дьявол, он обучил примерному поведению даже гремучих змей. И ни одна из них не посмела укусить негра, пока не истекли четыре года после отмены рабства.

Но главное не это. Куда бы Длинный Джон ни пришел, что бы ни сделал, с ним неразлучен был смех. Ох, и любил он шутить, и проделывать разные трюки, и сочинять песенки, и рассказывать всякие небылицы. Веселье никогда не оставляло его, потому как чуял он — свобода грядет.

Постойте, вы еще подумаете, что Длинный Джон был силачом и гигантом вроде Джона Генри, со стальными мускулами и могучей спиной? Ничего подобного! Если бы вы его увидели, то, наверное, сказали бы, что он мужичок с ноготок. Нет, не за рост, а за ловкие свои проделки получил он прозвище Длинный Джон Освободитель.

И все‑таки назвать Джона замухрышкой тоже нельзя было. А почему, вы сами увидите. К примеру, вот вам случай, когда у его хозяина стала пропадать с поля кукуруза. К кому же за помощью первым делом обратился старый хозяин? К Длинному Джону!

Он велел Длинному Джону поймать вора, и, когда спустилась ночь, Длинный Джон вышел на охоту. Он спрятался на кукурузном поле и стал ждать.

Ждал он долго, но только около полуночи ему будто почудилось что‑то. Словно легкий хруст, как хрустит кукурузный початок, когда его обламывают со стебля.

Длинный Джон на цыпочках пробрался сквозь густые ряды кукурузы к тому месту, откуда доносился хруст. И там он увидел… Нет, вовсе не вора, а большущего медведя, бредущего вперевалочку на задних лапах, держа в охапке десятка три кукурузных початков.

Медведь не любил, когда ему мешали собирать кукурузу, поэтому он кинулся на Длинного Джона, и они устроили жаркую потасовку.

Поначалу их шансы как будто были равны. То медведь брал верх над Джоном, то Джон над ним. Джон был верткий, подвижный, но постепенно все‑таки начал уставать. Ему надоело бороться, и он вскарабкался медведю на спину и ухватил косолапого за уши.

Хитрец Длинный Джон решил дать себе передышку, чтобы потом продолжать борьбу с новыми силами. Но медведь решил иначе. Он стал носиться по кукурузному полю хуже ураганного вихря. Пришлось Длинному Джону вцепиться ему в загривок, лишь бы не упасть и не свернуть себе шею. Он быстро выдохся при такой скачке и растянулся у медведя на спине, так чтобы медведь не мог его ни укусить, ни ударить, ни прижать к груди.

Медведь гонял всю ночь, и бедный Джон готов был уже сдаться, когда на поле вышел его белый хозяин, чтобы посмотреть, что за причина разыгравшейся суматохи.

Хозяин предложил Длинному Джону, что он подержит медведя за хвост, пока Джон сбегает и позовет кого-нибудь на помощь.

Длинному Джону такое предложение очень понравилось. Он поменялся местами с хозяином, а потом, отбежав в сторону, уселся на мягкую травку и прислонился спиной к дереву.

— Эй, чего ты расселся? — крикнул ему хозяин. — Беги.

Но бедный Джон еще не отдышался после ночной тряски. Он посмотрел на хозяина, и вдруг на него напал смех.

— Я спущу… на тебя… медведя, если ты… не побежишь… звать на помощь! — закричал хозяин.

— Посмотрим, как у вас это получится! — крикнул Длинный Джон, держась за бока.

Но, по правде говоря, эта скачка верхом на медведе была детской забавой! А случались у Длинного Джона схватки и с самим дьяволом. Как‑то решил он обойти весь белый свет в поисках новых песен о воле. И забрел ненароком в ад. Там он неплохо устроился. Женился на дьявольской дочке и заставил выбрать себя, так сказать, президентом ада.

Старику дьяволу это почему‑то не понравилось. А уж когда Длинный Джон слегка пригасил его адское пламя, чтобы удобнее было жарить на нем поросенка, он и вовсе из себя вышел. Нет, каково, лезть так нахально в дья–Вольские дела! И дьявол решил посчитаться с Длинным Джоном.

Но его дочка не дремала, она раскрыла Длинному Джону мстительные планы своего отца, они взяли из дьяволовой конюшни двух скакунов и умчались от погони быстрее ветра.

Что и говорить, хитрая лиса был этот Длинный Джон.

— В воде не утонет, в огне не сгорит, — говорили про него люди.

А когда дел особых не было, он шутки ради откалывал разные номера. Вот однажды он решил прикинуться прорицателем. Вечером спрятался в большом доме и подслушал, о чем шла речь у белого хозяина.

— Завтра пора начинать уборку кукурузы, — сказал хозяин.

С этим известием Длинный Джон отправился по соседям и всем хвастал, что умеет предсказывать будущее. К примеру, может даже сказать, что им завтра предстоит делать. А не верят, сами убедятся. И сообщил всем:

— Вот увидите, завтра нас заставят собирать кукурузу.

Никто ему не хотел верить. А наутро и в самом деле от белого хозяина пришел приказ собирать кукурузу.

Что ж тут удивляться, что после этого кое‑кто поверил, будто Длинный Джон и впрямь провидец. Но другие пожимали плечами и говорили:

— Не так уж трудно было догадаться, что нас заставят снимать кукурузу. Началась ведь пора уборки.

И тогда Длинный Джон понял, что ему надо чем‑то подкрепить свою репутацию провидца. День за днем он прятался в большом доме и дожидался полезных сведений.

На другой раз белый хозяин расхвастался почище самого Джона, когда тот бывал в ударе. Ему, видите ли, мало было просто разбогатеть, а захотелось еще и побахвалиться этим, чтоб все узнали, какой он богач. И он надумал ни больше ни меньше, как отпустить на волю самого дорогого негра. Пусть все видят, что денет у него куры не клюют. Да что денег, даже рабов он не знает, куда девать.

Длинный Джон так и подскочил от радости при этаком известии и тут же бросился вон из большого дома.

Поступил он, надо сказать, очень неосторожно. А что, если бы его увидели?

Вернувшись к себе, он сразу собрал всех негров, друзей и соседей и объявил им:

— Слушайте все! У меня есть для вас удивительнейшее сообщение: я предсказываю, что на ближайшее рождество белый хозяин отпустит на волю Блу Джона.

Все так и покатились со смеху. Нет, вы послушайте, что несет этот липовый провидец! Что‑нибудь нелепее вы слыхали? Да наш хозяин скорее даст отсечь себе правую руку, чем отпустит на волю раба!

— Вот погодите до рождества, тогда увидите, — стоял на своем Длинный Джон.

И все случилось точно как он предсказал. Белый хозяин решил удивить своих гостей, собравшихся в большом доме на рождество, и объявил им, что отпускает на свободу самого дорогого негра — Блу Джона.

Сами понимаете, после этого Длинный Джон вознесся до небес. Ему очень нравилось быть прорицателем. Он так вошел во вкус, что однажды отважился выступить в этой роли перед самим хозяином. А случилось все вот как.

Длинный Джон проходил позади большого дома, когда вдруг из окна кто‑то выплеснул ведро воды и на земле осталось лежать что‑то блестящее. Длинный Джон глянул, а это оказался бриллиантовый перстень белой миссис, жены хозяина. Но только он протянул руку, чтобы схватить кольцо, как его — хоп! — проглотил индюк.

Однако Длинный Джон решил не отступать. Он тут же поспешил к хозяину и заявил, что может сказать, где искать перстень старой госпожи.

— Если ты его найдешь, — пообещал хозяин, — я тебе подарю самую жирную свинью!

Но стоило Длинному Джону заикнуться, что перстень-де надо искать в животе у индюка, как хозяин решил, что-то тут нечисто, и отказался резать индюка. Ему просто жалко стало.

— Нет, не могу, — заявил он. — А вдруг кольцо не там? Я тогда с ума сойду!

— Известное дело, сойдете, — согласился Длинный Джон.

И все‑таки индюка зарезали и на глазах у всех собравшихся вытащили из него бриллиантовый перстень.

Теперь самому хозяину захотелось похвастать перед всеми, что среди его рабов есть провидец. Он даже побился об заклад с одним богатым плантатором, что Длинный Джон умеет делать предсказания. Они долго спорили и все выше поднимали ставки, пока хозяин наконец не предложил:

— Ставлю мою плантацию против вашей, что мой Длинный Джон провидец.

Ударили по рукам.

А проверить решили так. Опрокинули большой чугунный чайник и что‑то спрятали под него. А Длинный Джон должен был угадать, что именно. Белый хозяин сказал Длинному Джону:

— Ну как, угадаешь? Ох, если не угадаешь, я с ума сойду.

— Известное дело, сойдете, — сказал Длинный Джон.

Но на душе у него кошки скребли, он совсем в себе не был уверен.

Он обошел опрокинутый чайник вокруг раз, и два, и три. Почесал у себя в затылке, нахмурил брови, даже взмок от волнения.

Нет, ничего не мог он придумать!

— Ну, попалась хитрая лиса, — пробормотал он, имея, конечно, в виду себя.

Все так и возликовали. Под чайником‑то сидела всамделишная лиса!

Стало быть, старый хозяин выиграл пари и сделался вдвое богаче. У него теперь было две плантации и вдвое больше рабов. Вот как! И он сказал Длинному Джону, что такое событие надо отметить. Он возьмет старую миссис, свою жену, в путешествие, чтобы показать ей Филадельфию и Нью–Йорк. Они там пробудут неделю, другую, а может статься, и месяц.

А в награду он оставляет Длинного Джона вместо себя управляющим на плантации, пока они с женой не вернутся.

Длинный Джон проводил белого хозяина с госпожой на станцию и пожелал им счастливого пути. Он, конечно, и знать не знал, что хозяин собирался на следующей станции сойти и вернуться потихоньку назад, чтобы посмотреть, как там Длинный Джон будет управляться с делами.

Длинный Джон поспешил прямо домой и созвал всех своих друзей.

— Устроим сегодня праздник! — предложил он.

Он даже разослал приглашения на соседние плантации. Только для рабов, разумеется.

А сам нарядился в парадный костюм белого хозяина и приготовился к приему гостей.

Все пришли, никто не отказался. Пригласили скрипачей и гитаристов, чтобы гости танцевали под музыку. Выбирал танцы Длинный Джон, как истийный хозяин бала.

В самый разгар вечера Длинный Джон вдруг увидел в дверях белых мужчину и женщину. Они были в потрепанной одежде и казались усталыми и голодными. Длинный Джон проявил великодушие и отправил их на кухню подкрепиться остатками от праздничного стола, словом, вел себя ну точно как его белый хозяин.

Спустя какое‑то время белые гости снова появились в зале. Они успели почиститься и переодеться, и Длинный Джон сразу узнал их — это оказались его хозяин и госпожа.

Как хозяин напустился на бедного Джона!

— Тебя убить мало! — кричал он.

— Известное дело, убить, — согласился Длинный Джон. — Только выполните, пожалуйста, мою последнюю просьбу. Я бы хотел попрощаться с моим лучшим другом.

Белый хозяин не стал противиться, но велел поспешить.

И пока Длинный Джон разговаривал со своим другом, он уже успел приготовить веревку, чтобы повесить Длинного Джона на суку сикоморы.

— Достань скорей спички, — сказал Длинный Джон своему другу, — и лезь вон на ту сикомору. Я буду стоять под деревом и молиться. А как упомяну в своих молитвах молнию, ты — бжиг! — зажигай тут же спичку.

И Длинный Джон пошел к сикоморе и опустился там на колени, чтобы прочитать свою последнюю молитву.

— О господи милостивый, — сказал он, — если ты собираешься до рассвета поразить насмерть нашего белого хозяина, подай знак, господи, пошли на нас молнию!

И тут же приятель Длинного Джона, сидевший в ветвях сикоморы, чиркнул спичкой.

— Хватит молиться, — рассердился белый хозяин.

Но Длийный Джон его не послушался и продолжал свою молитву.

— О господи милостивый, — сказал он, — если ты собираешься до рассвета поразить насмерть жену нашего белого хозяина, подай знак, господи, пошли на нас молнию.

«Бжиг» — чиркнула в ветвях сикоморы вторая спичка.

На этот раз белый хозяин смолчал, испугавшись, видно, не на шутку, а Длинный Джон продолжал молиться.

— О господи справедливый, если ты собираешься до рассвета поразить насмерть всех наших белых хозяев, подан знак, господи, чиркни молнией.

Но приятель Длинного Джона, сидевший на сикоморе, не успел в третий раз чиркнуть спичкой. Белый хозяин опередил его и быстрее молнии отпустил на велю веек своих рабов, а сам поскорей ноги унес, чтобы его здесь больше не видели.

Вот как Длинный Джон принес неграм свободу. Оттого его и прозвали Длинный Джон Освободитель, догадались?

С началом XX столетия ведущим жанром народного негритянского песенного творчества становится блюз. Буквально это слово можно перевести как «печаль» или «песни–жалобы», но по–английски слово blue означает также голубизну или синий цвет, и эта игра смыслов исключительно широко используется в афро–американской поэзии.

Блюзы выражают чисто личное лирическое отношение к миру.

Первые блюзы предназначались даже не для публики, но лишь для одного-единственного слушателя — самого певца. То были, по существу, как бы беседы вслух с самим собою или с отсутствующей в данный момент возлюбленной или другом.

Большинству блюзовых текстов присуща словесная острота, обилие повседневных речевых оборотов, конкретная образность. Основные мотивы этой поэзии — несчастная любовь, безденежье, тоска по дому, одиночество, удары судьбы, социальная отчужденность.

Характернейшей темой блюзов являлась мечта о крае, где негру будет хорошо.

Так блюз становится уже не престо музыкально–поэтической формой, он перерастает в особый тип эмоционального переживания действительности, особое состояние души и тела, которое как наваждение неотступно преследует черных людей. «Все негры любят блюз. Почему? Да потому, что они родились вместе с грустью!» — говорил негритянский народный певец Кадди Ледбеттер по прозвищу «Ледбелли» — «луженое брюхо», — успевший за свою долгую жизнь потрудиться и на хлопковых плантациях, и па железных дорогах, и на строительстве плотин.

В блюзах все громче звучали мотивы социальной критики и протеста против экономического угнетения и «законов Джима Кроу» — против расовой дискриминации. И если «Блюз бедного человека», записанный «императрицей блюзов» — певицей Бесси Смит на рубеже 20–х и 30–х годов, пытался еще взывать к чувству и разуму богачей, то более поздние блюзы уже прямо заявляют Америке о том, что в ее собственных интересах покончить с расизмом. С наибольшей полнотой это выявится в поэзии и музыке бурных 60–х годов.

Перевод А. Буравского

Вот человек, занесло его черт знает как далеко от дома, завел себе подругу–мулатку, а теперь мучается, думает: скоро получка будет и женщина эта покоя ему не дает — требует, чтобы он ей все деньги отдал. Мулы его старые проголодались, и солнце уже к закату клонится. Он прикидывает: хорошо бы получку немного попозже выдавали, тогда, глядишь, может, и не пришлось бы ей денег вообще отдавать. Смотрит он вдаль с тоской и затягивает:

Большинство народных певцов и поэтов 30–х годов группировалось вокруг крупнейшей профсоюзной организации США тех лет под названием «Индустриальные рабочие мира», которая поощряла фольклорное творчество среди американского пролетариата. И фольклор откликался на все злободневные события того временит Вуди Гатри много пел о фермерах; Дорси Диксон и Дэйв Мак–Корн — о текстильщиках, выброшенных на улицу в результате свертывания производства; семейное трио Картеров и Молли Джексон рассказывали о горняках, нещадно эксплуатируемых угольными компаниями; Дядюшка Дэйв Мэйкон и Рой Экафф — о нищенских пенсиях для стариков; молодой Хэнк Уильямс высмеивал унизительную бюрократическую систему помощи безработным.

30–г годы выдвинули и новый тип авто ров–исполнителей — борцов за справедливость, вооруженных гитарами и песнями. Основоположником и патриархом этого движения был Вуди Гатри. Сам он говорил себе так:

«Я не писатель. Это я прошу усвоить. Я просто мелкий одно цилиндровый гитарист. И я не получаю никакого удовольствия от тех пустяковых песенок, которые сочиняются за еженедельную плату. Такие сочинители напоминают мне ворону, которая сидит на заборе и при всем честном пароде разоряется о счастье, пока кто‑то отпиливает ей ногу; Мне по душе песня, которую поет наседка перед тем, как заклевать тебя до полусмерти за то, что ты пристаешь к ее птенцам.

Такие уж это песни. Каждая из них идет прямо из легких трудового народа: каждая, даже самая малюсенькая, родилась незатейливой и без выкрутас, но прелестной; каждая распространилась со скоростью ветра — не понадобилось ни пот, ни меломанов…

Тут и песни, которые поют голодные фермеры, когда гнут спину, волоча мешки, и до крови раздирают пальцы, вытаскивая твои сорочки и платья из колючих хлопковых, коробочек.

Тут и блюзы. Блюзы — эта моя любовь, потому что блюзы — это самое печальное и одинокое, и говорят они то, что следует и как следует, да так, что проповедникам не худо было бы у них поучиться. У всех блюзов, что звучат в барах и на танцульках, были родители, и этими родителями были блюзы, которые пришли от рабочих на заводах, у мартенов, в забоях, на нефтепромыслах, на полях…

Тут и целый мешок песен тех, кто живет в горах старого Кентукки. Горы эти были битком набиты углем. И мужчины были полны сил и жадны до работы. Но дома их ни к черту не годились, и платили им жалкие гроши. Дети мерли как мухи. Матерям нечем было платить врачам, поэтому врачи не приходили…

Тут и песни, написанные карандашным огрызком на полях книг и спетые под ритм осколков и камней…

«Обо всем понемножку» — так я называю песни, которые сочиняешь, когда пытаешься высказать, что у тебя на душе… хочешь поделиться своими бедами с синим небом или идешь по дороге, держа за руку двух малышей, и думаешь о жене, которая только что скончалась, рожая третьего… и начинаешь изливать душу… сперва самому себе. Потом, когда все в голове прояснится, лишние слова отпадут и останутся только те необходимые, которые расскажут о твоих неудачах, ты споешь это какому‑нибудь встречному: в лагере бродяг или в трущобах большого города, или когда тебя только что выгнали с фермы в Джорджии, и ты идешь сам не знаешь куда, просто бредешь себе, волоча ноги по песку. И тут он вдруг споет тебе свою песню или расскажет свою историю, и ты подумаешь: «Вот как странно. Его песни точно такие же, как твоя». И куда бы тебя ни занесло — будь это под железнодорожными мостами Калифорнии, или в комариных болотах Луизианы, или на пыльных дорогах техасских прерий, — каждый раз это будет другой мужчина, другая женщина, другой подросток, изливающий душу, но это все та же история, все та же песня. Может, слова другие. Может, мелодия другая. Но это песня о трудных временах, о все тех же трудных временах. Все та же нескончаемая песня…»

Как и большинство народных музыкантов, Гатри избирал сюжетами для своих песен конкретные события, происходившие в определенный момент в определенной местности.

Но в силу их типичности они приобретали характер всеобщности. Так им был создан цикл песен о тысячах рабочих семей, вынужденных покидать насиженные места в Техасе, с которых их сгоняли пыльные бури. «Пыль висит так густо, что ее можно пахать, если бы тракторы летали. Так темно, что не видно десяти центов в собственном кармане, рубашки на спине, обеда на столе. Пыль до самого неба».

А потом пришли новые герои. Они возвращались из интернациональной бригады имени Линкольна с полей растерзанной фашизмом Испании. Они возвращались оттуда, где объединенными силами союзников, и прежде всего Советского Союза, был повергнут германский нацизм и японский милитаризм.

Аллан Ломакс, один из ведущих американских фольклористов, объясняет послевоенный подъем интереса к народным песням и музыке тем, что борьба против фашизма необычайно заострила потребность в демократическом искусстве, правдиво выражающем психологию самых широких масс.

И, как бы откликаясь на это, одна за другой появляются песни, проникнутые подлинно народным духом, они завоевывают себе всемирное признание.

Популярность песенного фольклора все росла. В 40–е, 50–е годы наиболее горячими пропагандистами народных песен стали молодые энтузиасты, газеты сразу окрестили их «фолкниками».

Новое песенное движение, получившее название «нью–фолк», было подготовлено многолетней деятельностью таких неутомимых собирателей народного творчества и музыкантов–исполнителей, как Алан Ломакс, Пит Сигер, Гай Каравен, Юэн Мак–Колл, Джерри Силвермэн. Разъезжая по Соединенным Штатам, они отыскивали в отдаленных глухих уголках живых носителей фольклорных традиций, записывали их голоса, иногда устраивали концерты, в которых и сами принимали участие в качестве лекторов, певцов, инструменталистов.

«В сороковых годах мы начинали выступать с песнями борьбы перед рабочей и студенческой аудиторией повсюду, где только возможно. Радио не спешило приглашать нас; впрочем, мы этого и не ждали. На наших «хутненни» — народных песенных праздниках — звучали трудовые и антифашистские песни, старинные баллады, песни американских пионеров–первооткрывателей, песни рабочих — черных и белых, мужчин и женщин», — рассказывает выдающийся исполнитель и автор многих популярных песен Пит Сигер.

Семена, посеянные Питом Сигером, его единомышленниками и последователями, принесли наиболее богатый урожай в те дни, когда мыслящая молодежь США стала всерьез задумываться над социальными, политическими и нравственными проблемами своего общества.

Повсюду молодежь видела неправду. Идеалы, которым служили их родители, сводились к накопительству, идеалы, которым служили политиканы, сводились к захвату власти, идеалы, на которые ориентировалось общественное мнение, нисколько не мешали систематическому нарушению гражданских прав и свобод десятков миллионов американцев — черных, белых, цветных.

Неудивительно, что подрастающее поколение прониклось глубоким недоверием к лицемерному, жестокому и торгашескому миру взрослых. Повернувшись к нему спиной, эго поколение стало отыскивать и заново открывать для себя вещи и понятия, составляющие собственно человеческие ценности. Главным средством их выражения оказался новый песенный фольклор, очень быстро заставивший потесниться профессионально–коммерческую эстраду США.

Молодежь обратила свой взор. на положение наиболее дискриминированной части общества в их собственной стране — на индейцев, чиканос и, конечно, негров. Ощущение вины за огромную историческую несправедливость по отношению к этим людям (как, впрочем, и к белым беднякам) подогревало стремление проникнуть в их чувства и переживания, понять их мысли. Песни Сигера, Питера ла Фа ржа (индейца по происхождению), Дэвида Аркина и других певцов стали для многих первым шагом к постижению жизни простого народа США.

Милитаристская политика, проводимая правительством США на мировой арене, участие в корейской войне и агрессия во Вьетнаме, вызвавшая возмущение всего прогрессивного человечества, постепенно привели к пробуждению политического самосознания у все большего числа молодых американцев.

В число любимцев американской молодежи вошли авторы–исполнители старшего поколения — Элизабет Коттон и Мальвина Рейнольдс, а также необычайно одаренный молодой поэт, писатель и музыкант Ричард Фаринья, погибший в самом начале своего творческого пути.

Одно из самых интересных явлений в новейшем музыкально–поэтическом фольклоре США связано с процессами взаимодействия англосаксонской и афро–американской традиций. В 60–х годах среди черных, подобно взрыву, вспыхнуло стихийное стремление защищать, хранить и развивать духовную самобытность, искусство, обычаи и привычки, так или иначе связанные с африканской традицией.

В дни негритянских волнений, вслед за убийством негритянского лидера Мартина Лютера Кинга, над всей Америкой разносилась пламенная песня–речь Джеймса Брауна, известного автора и исполнителя блюзов, начинавшаяся словами: «Скажи во весь голос: я череп и горд!»

К этим же годам относятся и выступления в защиту своих прав индейского народа. Индианка по происхождению Баффи Сейнт Мери стала известной исполнительницей песен, в которых говорилось о тех временах, «когда мы головы держали высоко», о том, что «прошлое растоптано».

Подъем борьбы за гражданские права, активные выступления молодежи и движение американских женщин за подлинное равенство с мужчинами требовали новых форм эмоционального выражения в искусстве. Эти формы были различны.

В музыке такая форма была найдена готовой — ею оказался ритм–энд–блюз. Этот вокально–инструментальный жанр городской негритянской музыки представлял собой эволюцию традиционного блюза, который исполнялся теперь в сопровождении небольшого ансамбля, где главными инструментами были электрогитара и саксофон. К середине 50–х годов ритм–энд–блюз начали исполнять многие белые певцы и ансамбли. Тогда же белый вариант ритм–энд–блюза стали именовать «биг–бит» (буквально «большой удар»[12]) или «рок-н-ролл».

Первые триумфы рок–музыки отличались исключительно бурным, даже скандальным характером. С художественной точки зрения ранний рок–н–ролл был крайне примитивен. Его ошеломляющий успех объяснялся не столько эстетическими, сколько социально–психологическими причинами. Соучастие в своеобразном музыкальном ритуале явилось разрядкой того невыносимого напряжения, которое скопилось в миллионах мальчишек и девчонок, выраставших в тени атомной бомбы, «холодной войны» и всеобщей подозрительности. Для многих из них рок–н–ролл стал первым выражением смутного, еще не осознаваемого по–настоящему недовольства лицемерной моралью, плоским здравым смыслом и самодовольной сытостью «общества благополучия». Рок был ответом на непреодолимую и детски наивную потребность подростков «тинэйджеров» иметь свое искусство, позволяющее заявлять о своем отношении к миру.

Ведущим мотивом этого отношения было разочарование в идеалах, ценностях и всем образе жизни, утверждаемом буржуазной Америкой. Нередко в своем протесте они занимали крайние позиции, отвергая не только художественные вкусы своих родителей, но и все искусство взрослых вообще.

Первые «короли» рок–н–ролла середины 50–х годов приводили свою аудиторию в восторг бесконечным повторением двух–трех простейших фраз, в которых лишь с большим трудом удавалось разобрать подобие примитивных куплетов, не заслуживающих даже того, чтобы называться текстом. «Похоже на то, что наша молодежь вообще разучилась общаться при помощи слов», — жаловался в ту пору один из музыковедов.

Слова, однако, играли важную роль в песнях Боба Дилана. В детстве Боб (его настоящее имя и фамилия Роберт Циммерман) жил со своими родителями, среднеобеспеченными людьми без особых запросов, в захолустном шахтерском городке Хиббинг, штат Миннесота. Больше всего он любил поэзию; случайная встреча со старым негром, уличным певцом, дала ему первые уроки игры на гитаре и во многом предопределила его будущую судьбу. С этого момента он стал не только декламировать, но и распевать свои стихи, написанные в подражание валлийскому поэту Дилану Томасу, чье имя он впоследствии избрал своим артистическим псевдонимом.

Имя Боба Дилана в 60–е годы было неотделимо от студенческих митингов и дискуссий о социальных реформах, от маршей свободы в защиту прав меньшинства, от массовых демонстраций с требованием мира в Юго–Восточной Азии. В 1963 году всеобщую известность получает песня Дилана «На крыльях ветра», призывающая не закрывать глаза на то, что творится вокруг. Не ограничиваясь обращением к одному только чувству сострадания, он прямо указывал на источник бедствия миллионов в песне «Мастера войны», а в песне «Времена‑то меняются» Боб Дилан бросал открытый вызов благополучной Америке.

Вместе с тем в долгоиграющей пластинке «Другая сторона Боба Дилана» он предстает тонким мастером психологического анализа, исследующим сокровенные тайники души. В середине 60–х годов своими выступлениями в составе инструментального ансамбля он закладывает новое направление в американской молодежной музыке — так называемый фолк–рок.

Это направление было продолжено в Англии группой «Битлз». На первых порах она ориентировалась преимущественно на негритянских народных исполнителей стиля ритм–энд–блюз.

На рубеже 60–х и 70–х годов этому примеру последовало множество авто ров–исполнителей в США. Круг тем в творчестве этих певцов исключительно широк: от нарочито–простых, почти примитивных баллад и детских песен, выражающих грусть по невозвратно ушедшей Америке времен первых переселенцев и до страшных видений ядерной катастрофы и экологическою кризиса.

Эмоциональный порыв, наивная чистота и возвышенность ранних гимнов воскрешается в песне Билли Тэйлора и Лика Далласа «Хотел бы я знать, каково это —быть свободным!».

Идущую ют Вуди Гатри традицию «разговорного блюза», полупечального, полунасмешливого, сотканного из реалистически достоверных деталей, неуловимо переходящих в гротескный вымысел, продолжает сын знаменитого певца — Арло Гатри.

Одно из самых известных его произведений, которое не столько поется, сколько декламируется под ритмический аккомпанемент гитары, — «Ресторан Алисы» — представляет собой едкую сатиру на полицию, правосудие и военную машину времен вьетнамской авантюры США, поданную в виде прозаически–доку ментального рассказа от лица простоватого парня, непосредственного участника событий.

Джони Митчелл, принадлежащая к числу наиболее глубоких и тонких авто ров–исполнителей 70–х годов, тяготеет к лирико–философским размышлениям, напоминающим тихий разговор наедине с собой. Обращаясь как бы в пространство, но в то же время и к каждому из своих слушателей, она пытается понять: почему в прессе говорят об обществе изобилия в то время, как вокруг столько людей живет в нищете.

«Новую волну» американского фольклора образуют сотни и тысячи голосов и лиц, спорящих, соглашающихся, иногда непримиримо противоречащих друг другу.

Но рядом со всем этим новым продолжают звучать и произведения, созданные уже много лет назад (в их числе те, что вошли в предыдущие разделы нашего сборника), выдержавшие проверку временем и ставшие неувядающими образцами народной поэзии и музыки США. Более того, к середине 70–х годов молодежь Америки все чаще отдает свои симпатии песням, проникнутым вполне современным, подчас острозлободневным содержанием, но написанным в одном из традиционных жав ров, именуемом «кант ри–мьюзик» (дословно «сельская» музыка).

«Песня в стиле кантри, — указывал американский исследователь Нелсон Кинг, — обычно проста по структуре, обладает ясной и плавной мелодией и всегда о чем‑то рассказывает. Ее настроение чаще всего меланхолично, что присуще большинству традиционных народных песен; у простых людей, как известно, всегда достаточно трудностей в жизни. Аккомпанемент, чаще всего гитарный, создает четкий ритмический бит. У настоящих песен кантри не бывает изысканных оркестровок, впечатляющих звуковых эффектов и «симфонических» пассажей с большим количеством скрипок».

«Песни кантри… — подчеркивал композитор Рой Харрис, — могут быть «обыкновенными», как земля под ногами, но земля, соленая от трудового пота и тяжелого опыта. Эти песни есть не что иное, как нескончаемое эхо любви, рождения и смерти, работы и игры, надежды и отчаяния, успеха и поражения».

Характеризуя жанр и причины его популярности, автор–исполнитель кантри Хэнк Уильямс говорил: «Секрет нашего успеха очень прост — его можно объяснить одним словом, и слово это — искренность Когда певец кантри начинает, скажем, какую‑нибудь отчаянную песню, он и сам чувствует такую же отчаянность. Когда он поет «Похороны матери», он видит перед собою собственную мать, лежащую в гробу. Он поет куда более искренне, чем большинство эстрадных певцов, потому что он вырос в куда более тяжелых условиях. Нужно знать, что такое работа в поле от зари до зари Нужно как следует надышаться запахом скотного двора, прежде чем вы сможете петь так, как поет настоящий исполнитель кантри Люди, которые выросли в подобной же обстановке, знают, о чем он поет, и они благодарны ему за это. Ведь' то, что он поет, — это надежды, и мольбы, и ожидания, и мечты, и переживания тех, кого называют «рядовыми людьми». А я называю их «лучшими людьми», потому что именно на них и держится в основном мир Это ведь их трудом строится жизнь в нашей стране, да во всех других странах тоже Потому‑то наши песни и понимают всюду» И о чем бы в них ни пелось: о неразделенной любви или о бескрайних прериях, — их сразу же можно отличить от коммерческого суррогата. Вот что сказал американский литературовед Мэл Эттингер: «В мире музыки кантри мужчины остаются мужчинами, а женщины — женщинами. Здесь нет и следа двуполой неясности, которая характерна для рок–музыки. В песнях прославляется мужественность мужчин и женственность женщин. И в людях этих чувствуется большая жизненная сила, можно быть уверенными, что в трудностях они сумеют постоять за себя».

Именно это качество и отличает подлинно народное творчество от любых подделок «под фольклор», которые в изобилии фабрикует коммерческая эстрада.

Лучших представителей как «новой», так и «старой» волны при всем их различии роднит одно: каждый из них отчетливо сознает, что сегодня никто не имеет права укрываться от бурь, потрясений и кризисов мира.

Искреннее выражение своей гражданской, человеческой позиции по отношению к тому, что происходит в этом мире, — первый шаг на пути к единению с другими людьми. И каждый из них подтверждает своим творчеством правоту слов, произнесенных некогда Вуди Гатри:

«Песням есть что сказать, и говорятся они так, что понять их легко; а если вдруг ты возьмешь да изменишь их слегка, то невелика беда. Быть может, у тебя родится новая песня. Даже наверняка родится, если ты сказал о том, каким ты видишь наш мир, или о том, как привести его в порядок…

Мы когда‑нибудь узнаем, что все наши песни были маленькими нотами одной Великой Песни, и, когда мы это узнаем, богачи исчезнут, как утренний туман, и бедняки исчезнут, как бред алкоголика… и мы станем одной счастливой семьей».