В шестнадцать лет Ольга Кежун стала такой порывистой, резкой, вспыльчивой, что однажды ее подруги-девятиклассницы послали ей записку: «Оля, опомнись! »

Когда человек делает все «назло», много ли у него найдется приятелей? В сущности, в том году Оля осталась без подруг. Может быть, ей самой это не нравилось, но она говорила всем: «Моя подруга — мама». Никто этого не мог проверить. В классе заметили, что Кежун часто не знает заданного, но зато по некоторым предметам читает сверх программы — уж не затем ли, чтобы спорить с учителями?

На одном из уроков физкультуры она всех удивила: шестнадцать раз подтянулась на турнике. Никто не заметил, чего ей это стоило; она и виду не подала — чуть-чуть поглаживала ноющие руки и только улыбалась, пока ее хвалил преподаватель физкультуры. Молодого учителя все звали Яша Казачок. Он так гордился Олей Кежун, что вскоре даже познакомился с ее мамой, наговорил ей об Олиной «перспективности», пообещал устроить в спортивное общество. Мама купила Оле лаковый пояс, сшила синий, вроде купального, костюм с белыми пуговичками на левом плече.

А потом Оле отказали — не подошла по возрасту. И это всем стало известно. Она и не подозревала, что от таких пустяков можно плакать. Что за глупости, в самом деле! Спрятавшись в коридоре под лестницей, она кусала платок и глотала слезы. С подурневшим лицом выслушала она перед всем классом, как тот же Яша Казачок хладнокровно заключил, что так даже лучше для Оли: надо ей погодить — скоро откроется юношеская спортивная школа.

Девочки пересмеивались. Чтобы не остаться в долгу и раздразнить их посильнее, Оля на перемене похвастала тем, какая она в общем удачливая, такой даже и на свет родилась.

Раздались голоса:

— Ой, девочки, давайте послушаем!

— Теперь мама инженер-строитель. А когда я рождалась, у нас папа работал на стройке, а мама просто так жила, собиралась учиться, — скороговоркой выбалтывала Оля, боясь, что не успеет до звонка рассказать все, что когда-то услышала от няньки. — Вот мама шьет мне приданое и чувствует: «Тук-тук…» Это я! — Оля победоносно засмеялась. — Мама отложила шитье, скорей в конец коридора к знакомой акушерке. Мы в общежитии жили. Тут я и появилась. Акушерка подняла меня над головой, смеется. Потом показала на мамин палец: «Гляди, наперстка не сняла; примета счастливая».

Этот рассказ — не то правда, не то выдумка — имел неожиданное последствие: Олю Кежун прозвали «Наперстком». Она была небольшого роста. Прозвище осталось.

Когда Митя Бородин стал после уроков встречаться с Олей, бульвар возле пятой женской школы, перекопанный вдоль и поперек, был еще без фонарей. В разрушенном войной городе и через десять лет все что-то восстанавливают, достраивают. В дальнем от школы конце аллеи они присаживались на каменных тумбах, у вымазанных известью лопат, и молча следили за тем, как закатное солнце окрашивает песок, как набегают тени в неровные борозды в песке.

Приходили сумерки — пора признаний, когда ни о чем рассказывать не стыдно, хочется быть откровенной. Но однажды Митя спросил Олю: «Скажи, а почему тебя зовут Наперстком?» — И она вдруг до слез смутилась. А чего смущаться? Мама непременно бы рассказала — и так свободно, и никто бы не посмеялся. А Оля все гуще и гуще краснела и чуть не убежала.

Бородин залюбовался переменами в Олином лице, потом, сам краснея, выговорил с нежностью:

— Ты и есть Наперсточек. Такая маленькая.

Но тот вечер, когда ему понравилось так ее звать, был уже позже, гораздо позже — на второй или на третьей неделе. А надо постараться рассказать по порядку, с начала. Хоть это трудно. Все так перемешалось той осенью в жизни Мити и Оли, что им самим было бы трудно понять, с чего и как началось.

А началось с того, что в кварталах Правого берега перекопали изрытый снарядами пустырь, покрыли черепицей полусгоревший летний клуб, и в октябре там открылся спортивный зал, а в нем обещанная Яшей Казачком юношеская школа ДСО «Строитель». В мужских и женских школах началось увлечение спортом. На Правый берег отправлялись после уроков мальчики и девочки врозь.

С тех пор как в годы войны мальчиков отделили от девочек и они стали ходить в разные школы, появилось взаимное отчуждение. О девчонках — даже о тех, с кем когда-то, в первую зиму, сидели за партой, — говорили пренебрежительно, считая их ни на что не годными плаксами, об их школе — «бабская школа». (Однажды три девочки забежали в мужскую школу к своей учительнице — поднялось нечто невообразимое. Изо всех классов вывалились мальчишки и с криком: «Девчонки идут! Девчонки!» — проводили несчастных до самого выхода. Долго потом не утихала школа, как выразилась словесница Агния Львовна — «точно казачья станица после набега немирных черкесов».)

Осенью стадион свел наконец две школы. Девочки в восьмых и девятых классах стали коротко стричься. В какую-нибудь неделю исчезли и жиденькие косички, и тяжелые косы. Мальчики, занимавшиеся в спортзале бок о бок с представительницами враждебного племени, издевались над новой модой. Однажды Гринька Шелия подвесил к турнику неизвестно откуда взявшийся рыжий лисий хвост с голубым бантом. Девочки делали вид, будто им надоели глупые шутки, выбегали на поле стадиона и там делились впечатлениями. Но когда наконец подстриглась лучшая гимнастка Ольга Кежун, Митя Бородин, всегда невозмутимый, коротко высказал свое мнение, в котором, конечно, больше всего было снисходительного осуждения. Он даже перешел с правого фланга на левый, чтобы подальше быть от девчат, а вместо всяких объяснений показал тренеру Яше Казачку на низко склоненную голову Ольги Кежун, задыхавшейся в приступах смеха. Никто не сумел бы объяснить Мите, отчего так веселилась Кежун, но ведь и он не смог бы, даже самому себе, объяснить, из-за чего он так развоевался.

Несколько минут спустя Митя с досадой поймал себя на том, что особенно тщательно сделал стойку на параллельных брусьях, потому что рядом оказалась одна из стриженых. Это была Оля. Стоя на руках, он холодно поглядел на нее с высоты. Она заметила его взгляд, но это ее только позабавило. Держа левую руку на лаковом пояске, она правой рукой приподняла с затылка веером волосы, состроила гримаску, сказала:

— Не понравилось?

Он промолчал.

— Не журись, Митенька, не журись.

— Думаешь, что хорошая артистка? — спросил Митя, прогибая спину «начистоту».

В том, как сероглазая, скуластая, маленькая Оля Кежун повела рукой, как пригнулась, как засмеялась, было что-то новое для Мити — беспокоящее и влекущее в одно и то же время. Он добрый час с пушечной силой забивал мячи в футбольные ворота. Кончились занятия в юношеской группе, остались в спортзале только девушки-гимнастки, задержался и он, хотя ему там нечего было делать.

Получилось так, что он присел с Олей на подоконник и разговорился. О чем только он не рассказывал ей! Как он в пятом классе увеличительным стеклом подпалил одной девочке косу на демонстрации, а та не заметила; как Яша Казачок презрительно отозвался о своей работе в женской школе: «Вешаю, вешаю их на брусья, надоело…»; какой у них жизнерадостный, хотя больной и старый, преподаватель физики со сложным именем-отчеством — Абдул Гамид Омарович. Он оказался общим знакомым: преподает и в женской школе. Обрадовавшись такому совпадению, Митя рассказал то, чего не знала Оля: Абдул Гамид носит с собой в бумажнике переписанное им от руки письмо Чехова к Суворину о грудной жабе Григоровича.

— Знаешь, был такой писатель, современник Чехова, даже старше его по возрасту. Ну, «Антона Горемыку» ты, конечно, читала? А у Абдула Гамида у самого грудная жаба. Но он не дает ей хода, носит чеховское письмо вроде талисмана и шутит: «Я с грудной жабой за пазухой двадцать лет проживу».

Он выбалтывал все, что приходило на память. «Антона Горемыку» он, конечно, и сам не читал, и мальчишки сказали бы, что он вел себя глупо, расхвастался, но он ничего не мог с собой поделать — его заносило какое-то непонятное чувство. Они сидели близко друг к другу. И оттого, что иногда он шептал ей на ухо, и оттого, что встречались взглядами, он делался все болтливее, а Оля больше помалкивала, удобно поставив ноги на придвинутую Митей скамью. Потом разговор перешел совсем уже в какие-то заоблачные сферы.

— Видишь ли, Оля, каждый в нашем возрасте втайне считает себя гением. — Он развел руками, как бы приглашая ее не сомневаться в том, что все ошибаются в этом предположении. — Один хочет быть как Маяковский, другой — как Чкалов. Но нельзя понять, что тут важнее: воля или талант.

— Ну и что же? Ты совсем расползся в своих умозаключениях, — сказала Оля, невольно подумав все-таки о том, что Митины соображения ей не приходили в голову.

— Вот на что уж Чап. Ты его знаешь, это мой лучший друг! Не знаешь? Я познакомлю. Да ты должна его знать: главный велосипедист на главной улице.

— Что же Чап?

— Он все умеет. Химик-медик! Хочет изобрести скрипку для однорукого. Его мечта — радиоприемник в папиросной коробке.

— При чем тут гениальность?

В тоне ее было столько неуважения к собеседнику, что он запнулся: ведь он все-таки годом старше, десятиклассник. Он с интересом поглядел на нее. Не обращая на него внимания, она трясла расслабленными кистями рук, чтобы кровь отлила. В этом запоздалом упражнении рук сквозила та же подчеркнутая незаинтересованность в разговоре. И вдруг ему стало все равно, как она ведет себя, — просто хорошо с ней. И когда Олю позвали в строй, он удержал ее руку и сказал:

— Давай встречаться.

В следующий раз они вышли из спортивной школы вдвоем. Оля Кежун была левофланговая и не очень подросла даже в девятом классе.

— Ты бы хоть под дождем стояла, — сказал Митя, — а то бок болит с тобой ходить.

Теперь они припомнили все прежние встречи. Однажды — это было, наверно, сразу после войны — они, совсем еще маленькие, встретились в поле за городом. Собирали щавель. Он, не разгибая спины, собрал два ведра, а на обратном пути поделился с нею. Потом, года через два, обе школы ходили на утренник в кино, смотрели «По щучьему велению», и Митя с Олей оказались рядом. И еще забавный был случай, когда она помогла ему пролезть через дырку в заборе на стадион. Иногда они целый год не встречались и даже не замечали этого. А потом он снова видел ее, как в последний раз — на вокзале, наверно, в феврале или в марте. В прошлом году? В позапрошлом? Ее белая меховая шубка бросилась ему в глаза, может быть потому, что был солнечный, яркий день и шла она по высохшим доскам перрона, а ее шубка так и сверкала на солнце.

— И ты не подошел ко мне?

— И не подумал даже.

— А когда я училась в шестом?

— Тогда ты ходила в малиновой лыжной курточке. На указательном пальце таскала портфель. И у тебя были скулы казачьи, смуглые.

— Такие же, как сейчас?

— Нисколько не изменившиеся. А брови щеточкой.

И у Мити были сросшиеся брови, а взгляд простодушно-снисходительный — так ему сказала Оля. И еще она подумала, что он похож на молодого Гайдара, к его широким плечам очень пошли бы черкеска, — да! — мягкие сапоги и кубанка. Она язвительно похваливала его за аналитические способности, за наблюдательность или ласково издевалась, вдруг обнаружив в нем застенчивость, которая будто бы возрастает от пребывания в ее обществе.

Поздно вечером поехали в трамвае по маршруту номер пять до конца. Пустынный, темный вагон в лунном свете, вокруг осенние, убранные поля, по-ночному светлое небо, запах жнивья и земли, и так остро чувствуешь, что ты с вагоном вместе движешься, движешься среди всего этого. Митя зажег спичку — в темноте на стекле полуспущенного окна вдруг возник негативный снимок, а Оля бесцеремонно дунула на спичку. Он снова чиркнул, чтобы досмотреть «оптический эффект», а она снова дунула. Они поссорились, но тут же помирились. Как потом заметил Митя: «Лунного света не поделили».

Прошло три дня — поссорились снова. Оказалось, что он бесчестно обманул Олю: она и так на год его моложе, а он во время злополучного трамвайного путешествия неизвестно зачем еще прибавил себе возраст. И все раскрылось в следующий вторник, когда выбирали в совет спортивной школы.

— Год рождения? — спросили Бородина в переполненном зале.

— Тысяча девятьсот тридцать шестой.

Оля Кежун, сидевшая в первом ряду, не шелохнулась, хотя ей казалось, будто не она одна, а все в зале сейчас уличат Митю во лжи. Ведь в трамвае он сказал ей, что он тридцать пятого года! А она-то думала, что он самый честный, правдивый.

Ей хотелось убежать, чтобы не видеть его. А он прошел в толпе и как будто не заметил. Тогда она подошла и напрямик спросила:

— Что это значит?

Он растерялся и сказал что-то совершенно невпопад:

— Ведь бывают обстоятельства.

— А вот тебе уж и нельзя верить, — заглядывая в глаза, сказала Оля.

— Можешь не верить.

— Ах так!

Они поссорились.

Все было в первый раз! Никогда в жизни не было такого чувства беспокойного ожидания. Он несколько дней избегал встреч, ездил купаться на пляж Червонного острова. А все же первый подошел к Оле на улице, предложил, чтобы все было, как прежде; действительно, он и сам не знает, зачем ему понадобилось прибавить возраст.

— Ладно, давай говорить только правду.

— Надо быть честным, — поучала Оля. — И надо разбираться в этом вопросе. Одни говорят правду потому, что боятся, что их выведут на чистую воду, а другие потому, что не хотят, не могут врать. И ты таким должен быть.

И все стало, как прежде. Дразнили друг друга, после уроков медленно шествовали по городу, и он ничего не умел толком сказать оттого, что, чуть скосив глаза, видел ее сухие вьющиеся каштановые волосы, вдыхал их особенный запах.

Многое было в первый раз в ту осень. Под действием Олиных внушений Митя Бородин усвоил, хоть и с трудом, что в его внешности сочетаются сила и добродушие, что у него грубые, обветренные руки. Теперь он всегда, хоть на минутку, задерживался перед зеркалом, поглядывая в то же время на тетю Машу.

Он жил без мамы. Мама умерла до войны, когда Мите было четыре года. Отец работал в районном центре, в сорока километрах от города; он был прокурор сельского района, всегда занят по горло, спешил; когда заезжал в город по делам, Митя почти не расставался с ним.

Воспитывала Митю мамина сестра — немолодая преподавательница английского и французского языков. Митя был привязан к ней и доволен тем порядком в доме, которого она придерживалась, — порядком, при котором его большая свобода сочеталась с неуклонным выполнением обязанностей. Ее трудно было провести, перехитрить, да он, к счастью, в этом и не нуждался.

— Тетя, что же ты не спрашиваешь, куда я иду?

— А иди, пожалуйста, куда тебе надо. — Она писала за столом, не обращая внимания на Митины сборы.

Митя совал расческу в карман.

— Я на бульвар, тетя.

Марья Сергеевна замечала про себя, что он стал аккуратнее и, пожалуй, Чап стал реже бывать в их доме.

Оля присутствовала теперь в Митиной жизни всегда; он думал о ней, бессознательно вызывал в памяти ее слова, жесты, привычки, улыбки. Вот она водит задумчиво палочкой по песку; вот требует, чтобы он позволил ей причесать его, да еще круглой своей гребенкой; вот хитрит, будто не замечает, а он уже рядом, ждет, когда она круто повернется: «Митя? Здравствуй!» Вот она рассказывает об эвакуации: когда ей было пять лет, в Казахстане она тайком от мамы воевала с рукомойником; это был такой рукомойник, что фыркал, пугал, она шептала ему: «Я тебя не боюсь, рукомойник!» Или рассказывает о няньке. Была такая игра. Оля спрашивала: «Кто ты?» Нянька отвечала густым басом: «Я Тихон, с неба спихан». И Оле становилось страшно. Удивительная Оля! Никогда он не думал, что таких два несхожих характера могут сдружиться: она — резкая, обидчивая, может быть, злая (он этого еще не знает), а он, как говорит Оля, — «покладистый товарищ», потому что уверен в своих силах.

Училась Оля Кежун посредственно, но зато любила поучать — и до того въедливо, что часто Митя просил пощады. А иногда, рассвирепев от Олиного резонерства, Митя сам забрасывал ее вопросами:

— А ты знаешь телеграфную азбуку? А спиной с парашютной вышки бросалась? А знаешь, как по найденному черепу восстановили лицо неандертальского мальчика из грота Тешик-Таш?

— А ты ездил через пески пустыни? За яблоками! На верблюде! — старалась перекричать Оля, вспоминая, как в пять лет ездила с нянькой за десять верст в соседний аул. Она была готова заплакать — от обиды и зависти и от какого-то другого чувства, от гордости за него, что ли. И добавляла снисходительно, сама догадываясь, что он добровольно уступает ей победу: — Эх ты! А я ездила!

Они сами не сумели бы рассказать, откуда берется время для встреч. Ведь каждый час чем-нибудь занят: по воскресеньям — «хвосты» за неделю, в будние вечера — то лекция по астрономии, то пушкинский вечер. Мите легче: он не только свободен он многих домашних забот, но и с уроками умеет «ориентироваться», как все мальчишки, — предвидит, когда спросят, а когда можно и отложить. В его классе народ дружный, испытанный, ребята часто занимаются вместе. А у Оли очень недружно в классе, ни на кого нельзя рассчитывать.

В начале года, на втором месяце занятий, рухнул не очень-то сплоченный, но все-таки спевшийся за долгие годы коллектив ее девятого «А». Не зная, как разместить первоклассниц, которых набралось более семидесяти, директор школы Болтянская решила слить два девятых — и вот получилось нечто разноперое, нестройное, буйное. Оля не вошла ни в одну из группировок; между тем первые ученицы из обоих классов образовали обособившуюся «семерку»; разные лентяйки, которых прежде класс держал в узде, попятились к старому, никто им не дал отпора; активные девочки, раньше задававшие тон, стушевались, решили переждать, отмолчаться. Нехорошо себя вела и бывшая Олина подруга Ирина Ситникова, красивая, высокая белокурая девушка, бессменный староста девятого «А», которую новые девчата нелепо, но дружно прозвали «мать-героиня». Ее почему-то не приняли в привилегированную «семерку», поэтому она злилась, сплетничала и стравливала девчат между собой. Митя когда-то был знаком с Ириной, часто катал ее на велосипеде. Теперь она не прощала Оле ее дружбы с Митей. Все пошло вразлад.

Если не считать Ирины, то в новом классе не многих интересовала дружба Мити и Оли. Митины одноклассники приняли ее «как факт», хотя были и такие, что поддразнивали. Надо было обладать Митиным добродушием и сознанием своего физического превосходства, чтобы на вопрос Чапа, заданный в классе, в кругу товарищей: «Где был вчера? Я тебя не застал», — ответить небрежно, но с некоторым оттенком вызова: «А я с Олей Кежун бродил по городу». Если сказать откровенно, он был немножко горд тем, что она строгая: мальчишки с ней за версту раскланивались, так она их поставила.

С начала учебного года Бородина избрали старостой. В нем было столько энергии в ту осень, что брался он за любое дело: вел стенгазету, ввязался в добывание «мягкого спортинвентаря», сделал доклад на кружке о лирике Лермонтова. Никогда за всю свою жизнь не испытывал Митя приступов такого острого нетерпения: как мало сделано и как много потеряно времени! Неужели все чувствуют то же самое? Сколько времени даром растрачивается! В таком нетерпении ему становилось порой трудно заставить себя на уроке высидеть сорок пять минут, до перемены. Как маленький, честное слово! Был случай, когда на уроке физики он до того изнемог, что решил выключиться: стал читать с конца наперед фамилии учащихся на доске дежурств, шептал монолог Бориса Годунова, упражнениями развивал кисти рук, пока Абдул Гамид не уставил на него свои круглые глаза.

— Э, Бородин, ты озорник. Иди побегай, а потом возвращайся.

И Митя вышел из класса, осторожно притворил за собой дверь и съехал по перилам лестницы в нижний коридор. Через минуту возвратился на свое место, оглядывая товарищей взглядом освеженного человека.

Был только один человек на свете, с которым Мите стало труднее, — Чап.

Со второго класса, с того самого года, когда после изгнания немцев в город вернулось основное население, эвакуированное на восток, и открылась в наспех сколоченном, протекавшем в дожди бараке первая школа, Митя дружил с мальчиком, которого никто не называл его простодушным именем Аркаша, а все звали Чапай, а короче — Чап.

Чап был угрюм, драчлив и зол, но отходчив. Он был одним из отчаянных велосипедистов, фанатиком радиотехники, любителем фотографии, снимавшим только облака — самую неуловимую, как он утверждал, натуру. Его самодельный радиоприемник слушал восемьдесят девять станций, вплоть до Танжера. Он изобрел скрипку для однорукого человека, но уничтожил модель, когда обнаружилось «нездоровое любопытство некоторых кокетливых шимпанзе», как он говорил, подразумевая представительниц слабого пола.

В новом городе, возникшем вокруг гидростанции и заводов, в городе строителей, монтажников, многие дети жили без родителей: сегодня отец здесь, завтра на Волге или на Ангаре. Но с Чапом была особая история. Его отец, инженер алюминиевого завода, за год до войны уехал в многолетнюю командировку на Дальний Восток, оставив жене и сыну квартиру и большой оклад. Потом переписка прервалась, а когда мать обнаружила его местопребывание, он после долгого молчания сообщил, что у него новая семья. Чап был еще маленький, и мама подучила на приставания разных соседей: «Где твой папа?» — отвечать коротко и ясно: «Собакам сено косит!» Стал старше — разонравилось так отвечать. В годы эвакуации в маму влюбился летчик гражданского флота, но он, в отличие от отца Чапа, не хотел оставить прежнюю семью, и в конце войны Чап с матерью как уезжали вдвоем, так и вернулись в свой город, и она начала искать нового мужа. Из этого ничего не выходило. В доме у Чапа постоянно менялись разные мужчины, но никто из них не оставался надолго. В ту пору и произошло с Чапом одно событие, о котором страшно вспомнить.

Чапу после этого события было очень тяжело. Вот тут Митя и познакомился с ним поближе и узнал все его семейные обстоятельства: то у его матери на хлеб не хватало денег, то она вдруг начинала сыпать деньгами, задаривать сына, покупать велосипед, фотоаппарат и все прочее.

Школу Чап не любил: коллектив — ширмочка, так сказал он однажды. Он избегал любимцев-учителей, «специалистов по сближению», как он называл, например, Агнию Львовну. После уроков с бешеной скоростью гонял на велосипеде по главной улице, появлялся у Мити в самые неожиданные часы.

Когда Митя стал бывать на бульваре и в спортивной школе, Чап вдруг проявил себя лютым женоненавистником. Оля, которую Митя познакомил с Чапом, перестала разговаривать с Митиным другом после того, как до нее дошел слух, что Чап на занятии литературного кружка, когда заговорили о Шекспире, спросил Агнию Львовну:

— Неужели можно было влюбиться в Джульетту?

— Ну, а почему же, собственно, нельзя?

— Так, — вяло заметил Чап, как будто потеряв интерес к своему вопросу. — Такая пустая. Атавистическое жеманство. Разве можно было бы такую девушку полюбить в наши дни?

Характеристика так не вязалась с представлением о Джульетте, что многие оглянулись на Митю: поняли, что Чап намекает на его встречи с Олей Кежун.

Ни на уроке, ни на перемене объяснений не последовало, но Чап стал сам избегать Митю, чтобы больше не встречаться с Олей.

А ссора, настоящая ссора произошла спустя неделю, в преддверии Октябрьской годовщины. Надо же было Мите попросить Олю, зная ее способности к рисованию, сделать для стенгазеты один, только один рисунок!

Чап в тот день, как всегда, посадил велосипед на плечо и взошел по школьной лестнице косым, ступенчатым шагом лыжника, одолевающего подъем. Он не слушал, что там кричала гардеробщица.

Не замечая праздничных лиц, развязно глядя поверх голов, Чап вошел — уже без велосипеда, оставленного в коридоре, — в зал, разукрашенный для торжества. Малыши из болельщиков, допущенные старшими, расставляли стулья и скамьи. Шагая через препятствия, Чап подошел к стенгазете.

Над газетой Митя со всей редколлегией трудился три вечера. Полнометражный праздничный номер. Колонки вдохновенных приветствий и юмора, можно сказать, лилового от крепчайших самодельных чернил. И штриховые и акварельные рисунки. И знаменитая плотина с гидростанцией — как бы эмблема родного города — на фоне облаков.

Облака принадлежали Чапу. Он оглядел фотографию, томясь от предчувствия, что она ему может не понравиться, «не показаться», — так бывает. Это было тяжелое кучевое облако, лучшее из его коллекции, — оранжевый светофильтр, после грозы, в позднем освещении. Он дал фотографию Бородину, и то с обязательством под честное слово, что клеем шедевра не изгадят.

Клея не было видно.

Малыши хихикали за спиной — явно на его счет. Чап быстро оглядел всю газету. За длинным столом «Тайной вечери» были нарисованы двенадцать велосипедистов, участников недавнего кросса, и Чап на месте Христа. Это был намек на бесконечные заседания, которые предшествовали велосипедному кроссу и стали притчей во языцех на родительском собрании. Все это так! Но почему именно его, Чапина, голова в венчике, а под столом в самом идиотском ракурсе — его длинные ноги? Это подлость! С этюдом к такому портрету его уже однажды знакомили! И кто же? Друг! Когда Митя хвастал Олиными талантами, он показал Чапу, беспечно смеясь, нарисованный Олей шарж, но Чапу никогда не пришло бы в голову, что Митя позволит Оле подвергнуть его публичному осмеянию.

Малыши хихикали. Он резко обернулся:

— Брысь, квадратные головы!

Малыши отошли, уже откровенно смеясь. Цепенея от злобы, Чап изучал дурацкую картину. Ее нарисовала Ольга Кежун, это ясно. Самое оскорбительное было в точности: на длинных ногах под столом были те же, что сейчас на нем, металлические зажимы. Он и тогда, когда в первый раз увидел рисунок, про себя удивился: как она точна и бесцеремонна!

Повалив скамью, Чап выбежал из зала. Секретарь комсомольского комитета Виктор Шафранов, занятый составлением программы концерта, попытался его успокоить:

— Но ведь это шарж. Дружеский. Как не стыдно! Чап!

— Я требую ответа: почему посторонние участвуют в нашей стенгазете? Ты спрашивал Бородина?

— Нет, я еще не спрашивал. Конечно, это он зря… Если редактор, так должен головой думать.

В идиллической тишине пионерской комнаты Чап немного успокоился.

— Я могу фотографировать торжественное заседание, — сказал он и примирительно взглянул на Шафранова.

— Вот видишь, чего же шуметь! — ответил Шафранов. — А у тебя есть магний?

Чап усмехнулся наивному вопросу.

— А Кежун не явится, не знаешь? — спросил он.

— Опять двадцать пять! При чем тут Кежун, Чап? Есть редколлегия.

Солнце светило в высокие окна коридора. Чап шел и открывал двери пустых классов, заглядывая, нет ли где Бородина. Его худое, никогда не загоравшее лицо то освещалось солнцем, то погасало в тени.

Через час, не больше, Митя нашел Чапа на бульваре. Он сидел, вытянув скрещенные ноги, на садовой скамейке, которую кто-то оттащил одним концом от аллеи и оставил стоять криво, неуютно. Никто бы не сел на нее, кроме Чапа, — ему было все равно, лишь бы не мешали спокойному раздумью курильщика.

Митя присел на другой конец скамьи. Все-таки неловко перед Чапом: так с друзьями не поступают, надо было подумать. Он должен был предвидеть, к чему все это приведет.

— Ты сейчас знаешь, на кого похож? — сказал Митя. — На Максима Горького в молодости.

— Я похож на Гекльберри Финна, — в тон ему ответил Чап, не выпуская папиросы изо рта.

Они помолчали.

— Ты влюблялся когда-нибудь?

— Подколоть хочешь? — процедил Чап сквозь стиснутые зубы.

— А ведь я знаю, что влюблялся.

Чап сделал резкое движение всем телом, ноги его оказались далеко под скамейкой, руки распяты на спинке скамьи. Он не ответил откровенностью на вызов друга.

— Если за девочками не ухаживать, они как враги. — Он сказал это со злостью, прищурившись, точно стрелок.

— Ты влюблялся?

— Нет! — отчеканил Чап.

— Почему?

— Так. Некрасивые они все. На курносых веснушки…

— А на длинноносых?

— Тоже что-нибудь есть и на длинноносых.

— Угри? — рассмеялся Митя.

— Стоит ли нам продолжать разговор? — с ожесточением сказал Чап. — Ты единственный человек в классе, ясный, определенный человек, на которого можно было положиться. И ты…

— Договаривай. Что случилось?

— Мы ведь не дети. В нашем возрасте Базаров с Аркадием не такие вопросы решали. Ты знаешь, может быть, цинично скажу, может быть, разрушу кое-какие твои чувства, но в нашей стране так много серьезных дел, что влюбленные имеют жалкий вид… такой, как в других странах, где-нибудь… голодные. — Он говорил отрывисто, глотками вдыхая воздух. — Я презираю все, что с тобой произошло. Иди, целуйся с ней!.. Поклонник!..

Он встал и, не оборачиваясь, пошел прочь. Митя не стал его задерживать. Пусть идет.

В том безрассудстве, с каким Чап стремился разрушить их дружбу, Митя почувствовал нерассуждающую ревность. Ничем тут не поправить дело. Уходит друг, вот скрылся за углом, так и не оглянувшись.

Вдруг Мите стало жарко от воспоминания. Почему-то припомнился один из вечеров, которые они провели вместе. Они вернулись из эвакуации и сидели как-то у Мити, в пустой квартире. Обжигая пальцы, чистили окутанную белым паром, рассыпающуюся картошку, а Чап вслух сочинял один из своих диковатых рассказов, в которых правда всегда мешалась с выдумкой так, что и не узнать. Он придумал что-то о злодейском преступлении, о бесчеловечном предательстве. И Мите было страшно: он всем сердцем понимал, что Чап рассказывает не о ком-нибудь, а о собственном отце, предательски бросившем свою семью, о том самом, который «собакам сено косит». Тощий мальчишеский силуэт Чапа запомнился Мите: как раз погасло электричество, Чап высился вдохновенно-угрюмо над столом, едва различимый в темноте. И было немножко жутко от того, как он в полузабытьи посыпал солью картофелины быстрыми, как бы стригущими движениями длинных пальцев…

Долго сидел Митя на бульваре. Смутно выговаривалось чувство утраты — неясными стихами. Хотелось действительно сложить стихотворение. Этого никогда не бывало с Митей. «Целуйся с ней!» — ничего нельзя придумать обиднее.

Где-то гремел радиорупор, передавали «Последние известия». Знакомая собака подошла, виляя хвостом. Он погладил ее — она легла на спину. Он резко встал, испугав своим движением собаку, и пошел в школу.

Осень в южном городе, кажется, никогда не кончается. На стадион пошли без пальто, без шапок. Ольга прихватила с собой из дому соседа Гриньку Шелия. На бульваре встретились, пошли втроем.

В Митином классе Гринька считался юмористом. Он, по его собственному выражению, «убивал смехом», хотя Бородин и многие другие давно знали, что ничего смешного Гринька придумать не может. Просто привыкли его считать шутом.

Он шел всю дорогу несколько впереди Мити и Оли, сверкая на солнце своей вылизанной прической. Его называли почему-то доном Мирониусом: ничего не поделаешь, похож на испанца. Он, конечно, догадывался о ссоре Мити с Чапом. Трудно было не заметить этого, хотя о том, что случилось на бульваре, Митя никому не рассказал, кроме Оли. Никто и не расспрашивал. Одноклассники с удивительной, даже непонятной деликатностью постарались не заметить происшедшего.

Только на плотине, внезапно обернувшись, Гринька произнес непонятную пошлую фразу.

— Любовь без радости, любовь без поцелуев и все же… и навсегда… любовь, — сказал он, дирижируя самому себе тонкими кистями рук.

Он был слабенький мальчик, спортсмен никудышный, и только это удержало Митю от физического метода воздействия, это да еще Олина рука, схватившая его за плечо. Определять их отношения! Кто дал ему это право?

— О дон Мирониус! — пропела Оля, смеясь, стараясь не показать Гриньке, как прозвенела над ее ухом его отравленная стрела.

На стадионе девочки переоделись, как обычно, за оркестровой раковиной. Оля выбежала в своем синем спортивном костюме, подскакивая и на бегу поправляя тапочку, и сразу заметила Митю у турника.

Митя был выше, спортивнее по фигуре многих мальчиков. Стройный, с широкой, выпуклой грудью, которой он втайне гордился, он теперь часто задумывался ни с того ни с сего. Оля нашла его взглядом в ту минуту, когда он перед упражнением на турнике натирал ладони магнезией или мелом. Он стоял, погрузив руки в ящик с порошком, задумавшись, делал такие движения, точно стирал носовой платок.

Налюбовавшись им, Оля вышла из женской шеренги и, оказавшись нечаянно возле турника, шепнула Мите одними губами:

— Коэффициент трудности — три!

Это был обыкновенный спортивный термин — обозначение трудности того или иного упражнения, но для Мити и Оли что-то сложное, не выразимое словами, но очень вдохновляющее заключалось в этом «коэффициенте трудности — три». Бородин, тряхнув головой, взлетел на турник.

А солнце спускалось над стадионом все ниже, уходило за трибуны. Где-то бестолково мотался Гринька Шелия, он всех смешил, за все хватался руками — за скамьи, за натяжные крепления турника, за велосипед, лежащий на траве. Когда в классе он точно так же хватался за парту, делая вид, что хочет тащить ее с собой к доске, и вызывал общий смех, Агния Львовна иронически замечала: «Шекспировская традиция… Разбушевался темперамент?» — «Убиваю смехом», — объяснял Гринька.

Как будто ничего, кроме глупости, не было в Гринькином изречении о безрадостной любви без поцелуев, вычитанном, наверно, из истлевших карточек «флирта цветов», но почему-то, не сговариваясь, они в тот вечер решили уйти со стадиона вдвоем, позабыв Гриньку или потеряв его из виду. Конечно, пришлось проявить ловкость.

Избавившись от третьего, они ушли в темные аллеи Правого берега. Здесь пахло увядшей листвой, было тихо, как в лесу; сквозь деревья светились широкие окна коттеджей; велосипедист прошуршал по листопаду. Мите ничего не надо было, кроме того, чтобы смотреть на Олю. Он боялся заглядываться: в ее маленькой гибкой фигурке, в сильных руках, в гибкой, круглой шее столько было вызова, отваги, что голова кружилась, творилось что-то непонятное с сердцем. Но проходило немного времени, может быть несколько минут, и он чувствовал, что теперь может долго рассматривать ее — безопасно, ласково, тихо поражаясь красоте ее скуластого, властно-насмешливого лица; иногда одно неуловимое выражение, мгновенно возникавшее в ее глазах, когда он приближался к ней, совсем сбивало его с толку, и он, подойдя, боялся сказать даже слово.

Ссора с Чапом и Гринькина выходка оскорбили их и омрачили, словно предвестие какой-то непонятной беды.

— Что Гринька хотел сказать? — спросила Оля.

Митя с трудом отозвался:

— Я и сам не понял. Ты его напрасно за собой таскаешь. Мне так хочется помолчать с тобой! Мне хочется смотреть на тебя, Наперсток.

— До этого никому нет дела. Это никого не касается, — сказала Оля, защищая все то, что происходило между ними, от липкого любопытства Гриньки. — На это только Чап имел право.

— Да, я думаю, что имел, — согласился Митя, даже сейчас, после разрыва с другом, испытывая благодарность к Оле за ее неожиданное великодушие.

Он вынул из кармана желтое стеклышко в алюминиевой оправе — светофильтр, найденный им среди своих вещей после ссоры, повертел его в руках.

— Теперь остались разные забытые вещицы.

Оля взяла стеклышко, посмотрела сквозь него на город. За темными стволами деревьев он сверкал электричеством, весь Левый берег, — столько огней, сколько можно только вообразить. По широкой аллее шла с песней караульная рота и оставляла после себя запах ременной кожи и пыли. Всходила луна. Над сияющей желтым светом землей она казалась зеленоватой. Но и без всякого стеклышка она выглядела странной, если внимательно посмотреть на нее: да, очень странно выглядела она, низко повисшая среди высоченных металлических ферм, стоявших по четыре в ряд над берегом, проводов, протянутых над широкой рекой, среди масляных трансформаторов, довольно неприятных и страшных, точно жуки под лупой.

— Я зачитываюсь сейчас глазными болезнями, — сказала Оля, не отрывая светофильтра от глаза.

— Ты в самом деле хочешь быть глазным доктором, Наперсток?

— Нет. Книжка попалась… профессора Авербаха.

— То-то ты щуришься со вчерашнего дня.

— Тебе это нравится?

— Очень. Получается вроде филина.

— Филины не щурятся, Митенька.

Безлюдной плотиной возвращались в поздний час. Внизу, в открытых щитах восстановленной плотины гидростанции, бушевала вода, грохотали страшные бело-зеленые водопады. Юноша и девушка повисли на перилах, глядя вниз.

— Хочешь, прыгну? — спросил Митя.

— Проще под трамвай.

Что ответить на эту обидную реплику? Оля всегда упрощает. Действительно, с Правого берега по бесконечной дуге плотины бежал маленький вагончик, освещенный изнутри, мирный на вид, и странно было представить, что его гремучих колес вполне достаточно, чтобы расстаться навсегда.

Впрочем, расстаться навсегда — тут много умения не требуется. Гораздо больше умения, да и не только умения, а просто выдержки, дисциплины требуется, чтобы не нахватать в четверти полдюжины троек. А вот к этому финишу быстро, на всех парах, шла Ольга.

— Ты слишком устаешь на стадионе, — замечал Митя.

Он добился своего — Оля решила на целый месяц покинуть спортшколу. Но он хотел, чтобы за месяц она наверстала упущенное; он должен был помочь ей, иначе ее не вытащить.

— Что непонятно, спроси, — говорил он. — Почему ты такая упрямая?

— Какой ты недогадливый.

Она в самом деле устала от спорта, а еще больше от всего, что нахлынуло этой осенью в ее жизнь. Тут было слишком много бродяжничества, игры воображения. И все чаще и чаще Митя говорил:

— Давай по домам. Пора и честь знать, спать хочется.

— Ты так думаешь? — спрашивала Оля, отлично понимая всю подоплеку этого внезапного приступа сонливости.

— Я в этом уверен, и меня никто не переубедит, — твердил Митя, уже не скрывая смысла своих слов.

— Ты оказывай, оказывай на меня влияние. (Это, конечно, с игрой, с кокетством скромности.)

— А незачем совсем. Ты и так хорошая, — отвечал Митя. — А все-таки я тебя вытащу!

Придя к Оле утром в воскресенье, Митя увидел Олину маму среди комнаты на ковре. Она была в мохнатом халате, перехваченном в талии шнурком; ложилась на спину и медленно садилась. Она и не подумала прервать свои занятия, оттого что вошел посторонний.

— Входите же. Это утренняя зарядка, — объяснила она, отрывая от ковра копну рыжеватых волос.

— Я на минутку. Мы с Олей физикой собирались заниматься.

— Мама, это тот самый Дмитрий Бородин, год рождения тысяча девятьсот тридцать… пятый, — сказала Оля, заталкивая мамины туфли под стул. — Слушай, мама, не мучь ты сердце! Неразумно же.

Котенок, разыгравшись, цеплялся за мамин рукав, стараясь оседлать на бегу смуглую от загара кисть руки. Маме было щекотно, она, смеясь, отбрасывала котенка и отмахивалась заодно от Олиных наставлений.

…Возвращаясь домой, Митя размышлял о знакомстве с Олиной мамой. Как хорошо, когда человек уверен в том, что он поступает правильно! Будь бы другая женщина на месте Олиной мамы, ему бы наверняка показалось, что это развязность или пренебрежение к нему — то, что она продолжала при нем делать зарядку. А тут ничего не показалось.

С этого дня Бородин стал часто бывать у Оли.

Жили Кежуны после войны в одном из уцелевших домов, снимали комнату. Хозяева — шумная семья Шелия, младший отпрыск которой — Гринька. Вере Николаевне обещали квартиру в одном из строящихся домов. И хотя ожидание — второй год, со дня на день — не располагало устраиваться поудобнее, они понемножку устроились. Это была всего лишь одна, правда просторная, комната, но выглядела она, как квартира: был здесь и мамин кабинет — доска на треногах, и столовая — квадратный стол, всегда накрытый отутюженной скатертью, и Олин уголок — крохотный письменный столик рядом с тахтой, с Олиными акварелями на стене, с папиной фотографией (он был снят в военной форме) среди тетрадей, истрепанных учебников, круглого зеркальца и каких-то беспорядочно разбросанных на столе предметов. Оттого, что комната была с широким окном и балконом, она не казалась ограниченной стенами, в нее входил город — с белыми домами над рекой, бегущими трамваями, и был у Кежунов свой собственный каштан, залезавший одной тяжелой веткой на балкон, как какой-нибудь прирученный слон, выпрашивающий лакомство. И был стоявший в полуоткрытой балконной двери шезлонг с провисшим холстом и грубыми деревянными сочленениями.

В ноябре домашние занятия шли не от случая к случаю, а почти каждый вечер. Оля охотно подчинилась этой необходимости: приближалась пора зимних каникул, и хотя Оля знала, что мама не поставит в зависимость от школьных успехов заранее обещанный зимний лагерь, ей не хотелось ее огорчать. Вере Николаевне всегда казалось, что Оле не хватало дружбы с мальчиком. У Оли чувство долга развито слабо, она способна на усилия, но, кажется, только из любви к маме. А у Мити дисциплина сознательная: не потому, что заставляют, а потому, что хочется быть таким. Присматриваясь, Вера Николаевна то одобряла Олин выбор, даже завидовала незнакомой ей тете Маше, радовалась и старалась не помешать возникающей дружбе, то настораживалась: начинало казаться, что Мите не хватает непосредственности, что его чувства подавлены резонерством. А потом ей становилось смешно: разве может благоразумный догматик увлечься Олей? В глубине души самой большой заслугой Мити она считала то, что он сумел разглядеть Олю.

Нянька Прасковья Тимофеевна каждый раз, когда появлялся Митя, входила в комнату раньше него и докладывала:

— Твой пришел.

— Это не мой, а Митя, — непременно поправляла Оля.

Иногда занятия назначались у Мити. Тетя Маша знала, с кем дружит Митя, и, казалось, была совсем нелюбопытна. Скрытная с юности, она умела уважать чужую тайну, а годы одиночества приучили ее знать цену молчанию. Она замечала со всей чуткостью замкнутого человека, как Митя вглядывается в Олю — в ее характер, привычки, душевный склад, — и что ни день, то делает новые, потрясающие открытия и безотчетно тянется к этой девочке. А Олю она еще мало знала, и ей хотелось, чтобы пришел удобный случай познакомиться с Олиной мамой.

Однажды Оля забежала рано. Митя спал, раскинувшись, в одних трусиках, со сжатыми кулаками, в позе боксера. Тетя готовила на кухне фарш к пирогам. Оля быстро заглянула в кастрюльки на кухне, что-то нащебетала по поводу тягостей женской судьбы и уселась с тетрадками в Митиной комнате за Митин стол. Это тете понравилось. Ей нравилось также, как дети прощаются второпях: «До свидания, Митя, завтра у меня». Нравилось, как он ее называл — Наперсток. Очень понравился нечаянно услышанный однажды разговор, когда Митя изобличал Олю в лени.

— Я не ленивая. Я просто веду себя скромно, — возразила Оля, — и не хочу хвастать перед тобой своими знаниями.

— Скромность — иногда очень лицемерная вещь. Я ненавижу лицемерную скромность. Садись… несчастная!

Марья Сергеевна поняла, что девочка все-таки усаживается к столу поудобнее, для работы.

Тетя не вмешивалась. И была права.

Олина мама вмешивалась. И тоже была права.

Однажды это стало даже предметом разговора Оли и Мити: тетя и мама ведут себя по-разному, но обе хорошо. Вот что интересно!

Когда занимались у Оли, к восьми часам возвращалась с работы мама. Она приходила усталая, жаловалась на сердце, тяжелое, как камень, долго умывалась, потом усаживалась за стол и много ела, как все люди, проводящие большую часть дня на воздухе.

Пока мама обедала, они бубнили над учебником. Потом она, вдруг стряхнув усталость, говорила детям: «Довольно!» — и усаживала Митю перед собой, тасуя карты. Она обыгрывала его в «шестьдесят шесть». Оля ненавидела карточные игры. Она сидела в кресле, наблюдала за Митей. Ей нравилось теперь его завистливое удивление: он в первый раз в своей жизни видел и как будто изучал дружеские связи, образующиеся между взрослой женщиной и девочкой, когда в доме нет третьего — мужа, отца. Вера Николаевна не наставляла Олю, не поправляла, не учила, — точнее всего было бы сказать, что они спорили. И с тех пор как появился на горизонте Митя, спорить с дочерью Вере Николаевне стало легче. Иногда Митя слышал от нее резкие суждения о жизни. Они запоминались надолго. Так заспорили однажды о Льве Толстом: дворянин и помещик, а как хорошо знал труд простого пахаря! Митя, только что прочитавший «Хаджи-Мурата», был в восторге от того, как там описана молотьба в крестьянской семье солдата Авдеева. Оля вспомнила, как косил Левин на Николином лугу в «Анне Карениной».

— А вот вы не дворяне, а ни черта не знаете! — сказала Вера Николаевна.

— У нас теперь больше теоретических знаний, — заметила Оля.

— Ну и что же? — откликнулась Вера Николаевна. — Ведь знание — все равно теоретическое, практическое — не должно оставаться бесплодным для человека. Знаешь, почему люди любят работать, Оленька? Да потому, что умеют.

Митя задумался над словами Олиной мамы и пропустил весь остальной спор. Он только заметил, что Вера Николаевна здорово-таки прижала Олю:

— Да, в прежние времена каждый понимал, что такое пахарь, сапожник, кузнец, плотник. Ну, а что такое такелажник? Или моторист, таксировщик, электрик, нарядчик, разметчик? Тут ты плаваешь? — Она улыбнулась, с жалостью оглядывая Олю. — Хочешь, я познакомлю тебя с башенным машинистом? Он на досуге расскажет тебе, какими знаниями ты должна обзавестись, если захочешь быть у него сменщиком.

— Какими же?

— Слесарными, электротехническими, строительно-монтажными, да, уж если хочешь, и политическими.

— Что-то у тебя все сложно. А нам объясняли, что если машинный труд — значит, легко.

— Увлекательно, а не легко! Ты скоро договоришься до того, что хорошо сидеть сложа руки.

Тут Оля сложила руки на груди и презрительно выдвинула подбородок.

Митя ошибался, думая, что он постиг характер отношений между Олей и ее матерью. Они были гораздо сложнее, чем ему казалось.

Оля очень любила маму: умная, не унывает, а по правде сказать, матери всегда не везло в жизни. Оля помнила, как отец в последний раз уехал на фронт. Нянька — тяжелый, больной человек, больной не какой-нибудь старушечьей болезнью: она пристрастилась к вину в военные годы, когда потеряла двух сыновей. Мама мучилась с нянькой в эвакуации, но все-таки там же заочно кончила институт. Трудно было и дочь воспитывать, когда нет детского садика, и учиться, когда электричество только в конторе, и работать с необученными сельскими девчатами, привыкая мыслью к женскому одиночеству.

Должно быть, потому что жизнь не баловала Веру Николаевну, она сама так баловала Олю. Все, что недодано было ей самой, она хотела отдать Оле, и как можно скорей. Кто знает, что может случиться с ними дальше! Куда бы их ни забрасывали обстоятельства — в казахский аул, где Вера Николаевна строила овчарни, в поселок под Прокопьевском, — старалась она обставиться поуютнее, а нянька даже в трудную осень 1942 года ухитрилась наварить на целую зиму кизилового варенья, чтобы у девочки было ощущение устойчивого семейного дома, — так с банками и путешествовали в теплушке.

Не успевая заводить близких друзей, Вера Николаевна делилась с дочерью сомнениями, планами, а дочь с важностью давала ей советы, иногда наивные, иногда на удивление практические. Вера Николаевна знала, что практицизм этот детский, чистое резонерство, а в повседневной жизни Ольга совершенно беспомощна. Временами это даже пугало Веру Николаевну, но она старалась утешить себя. Ольга неважно учится, зато развита не по годам. Ольга никогда не повесит на место снятое платье, она способна сесть за уроки, разложив учебники на обеденном столе, среди неубранных тарелок, зато она не заикнется, что мечтает о прорезиненном клетчатом плаще, будет беспечно ходить в старых туфлях. Ольга кажется иногда скрытной, но зато доверяет матери то, что ее глубоко тревожит.

Не умея заботиться о маме в мелочах, Оля старалась легко переносить все невзгоды жизни, лишь бы не огорчить маму всерьез, лишь бы мама не подумала, что лишает ее чего-то необходимого. Тон их разговоров был большей частью насмешливо-иронический.

Митя и Оля входили в квартиру. Уже из прихожей в открытую дверь видели в оранжевом свете настольной лампы голову мамы, склоненную над чертежами. Все было отлично. Шептались в прихожей. Никто не мешал. Вдруг Оля неприятным голосом спрашивала маму, ступив через порог:

— Был все-таки?

Притворив за собой дверь, Митя садился в уголке за книжку. Он невольно вслушивался и понимал, что речь идет о Фоме Фомиче — дальнем родственнике, которого за что-то дружно ненавидели и мама и Оля.

Митя спросил однажды:

— Почему ты не любишь Фому Фомича?

— Потому что он — фрукт.

Постепенно из Олиных и маминых замечаний Митя составил представление об этом человеке, еще не видя его. Начальник одной из автобаз горисполкома — натура грубая, плотоядная и неунывающая. Его знали на всех стройках города: автобаза поставляла на леса ежесуточно сто тысяч штук кирпича. Но ни одна партийная конференция не обходилась без того, чтобы Пантюхов не получал по заслугам от строителей, и он, хохоча, называл сам себя «главным шишкособирателем». Тем не менее до последнего времени он не тонул, держался на поверхности, как пробка, и только круги от него шли по воде: он хохотал, пускал пыль в глаза, разносил анекдоты. Не обладая никакими личными интересами и потребностями, он добывал раньше всех в городе все то, что трудно было достать, на что было много охотников: билеты на гастроли столичного театра, подписку на Гюго или Бальзака, китайские безделушки. С детским самодовольством он создавал себе репутацию добытчика, ловчилы. Он совершенно не знал, что ему нужно: люстру ли из Риги, билет на футбольный матч, грузинское вино «Хванчкара», — он только ревниво следил за тем, что нужно другим. И когда добывал для себя, то радовался не добытому, а тому, что он первый среди добытчиков. Однажды принес под мышкой книжную новинку — дорогое издание «Дон Кихота».

— Ну, зачем он вам? Вы же не станете читать! — возмутилась Оля.

Фома Фомич хохотал:

— Для тренажа! Иначе доставать разучишься.

В последнее время Вера Николаевна стала несколько более приветлива с дальним родственником, они уединялись за рабочим столом, мама чертила на столе какие-то железные корзины для возки кирпича, Пантюхов хохотал, кричал: «Мы извозчики, наше дело возить!» Вера Николаевна хмурилась и прикладывала руку к сердцу. Не обладая маминой выдержкой, Оля неистовствовала:

— Как можешь ты разговаривать с ним, мама!

— Проще всего, Оля, осуждать, ничего не понимая.

— Не похоже это на тебя, мама.

Чтобы выручить Веру Николаевну, Митя напоминал о себе, выходил на середину комнаты, на ходу тасуя колоду карт. Они начинали партию. Олина мама играла внимательно, помнила сброшенные карты и отбирала верные Митины взятки. А Ольга решала безнадежно трудную задачу: можно ли не осуждать людей, о которых плохо думаешь? Быть снисходительной, когда противно, — значит лицемерить.

Фома Фомич, начальник автобазы, был для нее олицетворением всего грубого, беспорядочного, с чем, наверно, ежеминутно сталкивалась мама на своей стройке. Оле не нравилась мамина профессия. В сущности, она не любила ее, не зная, что мама делает. Ей это было неинтересно. Только однажды она побывала на мамином «объекте». Нашла ее контору на пятом этаже, пройдя по узким мосткам, залитым водой коридорам и заглянув в две-три курилки. Контора мало чем отличалась от курилок: только что оштукатуренная комната, где еще не настлали паркета, где холодно и сыро, пахнет глиной, — и запах здесь сильнее, чем в коридорах, потому что обогревательная печь на колесиках нагоняет из угла тепло. В комнате пусто, — не считать же за обстановку обшарпанный столик (на нем два телефона и под стеклом какая-то синяя расчерченная бумага), да стул с надетой на его спинку маминой телогрейкой, да вдоль стен шесть свежеобструганных табуретов.

Оля спросила маму:

— Почему шесть табуретов?

— У меня пять прорабов и механик.

Оля содрогнулась от суровой бесприютности комнаты и в душе пожалела маму. Как ей, должно быть, трудно тут с больным сердцем! И надо еще постоянно разговаривать с такими самодовольными пронырами, как Фома Фомич, или с такими бессовестными людьми, как ехидный десятник Ковылин, у которого трос порвался, почему он и прибежал к маме и при Оле все хотел дознаться, не снимут ли его с работы, а не то зачем же ему и стараться. Оля была уверена, что если бы мама была актрисой, библиотекаршей, учительницей, ее окружали бы другие люди. Оля гордилась мамой перед подругами за то, что она делает такую трудную, мужскую работу, а в глубине души ее жалела.

В конце декабря решили праздновать получение Олей паспорта. Готовилась шумная вечеринка в квартире Кежун. Митя повел тетю Машу — пусть познакомится с Верой Николаевной. Была еще одна коварная цель — окончательно прояснить отношение тети к зимнему лагерю. Загородная дача стройуправления вмещала всего сорок ребят. Вера Николаевна могла через партком рекомендовать вожатыми Олю и Митю.

Подойдя к дому, где жили Кежуны, Митя придержал тетю Машу, чтобы договориться о правилах поведения. Тетя обещала не делать замечаний Мите, не поправлять на нем галстук, не причесывать по старой дурной привычке. Митя обязывался при этом условии уйти вместе с тетей, когда она сочтет нужным, но не раньше, чем завтра, то есть после двенадцати часов ночи.

Дверь открыла Оля. Она замерла на пороге, забыв дать дорогу; она молчала, и ее счастливый взгляд, ее руки, перепачканные мукой, весь ее блаженный вид ошеломил Митю. Марья Сергеевна и мама с невинным коварством были отведены на балкон — пусть познакомятся поближе. Они разговорились, а к концу вечера почти подружились, как часто бывает с занятыми людьми, которые хоть и не знали друг друга до сей поры, но зато порознь много думали об одном и том же. Такое открытие было сделано Олей. И Митя тоже это заметил. Несколько раз он слышал то один, то другой отрывок из их беседы. Речь шла о нем, об Оле — это ясно.

В первый раз он уловил слова Веры Николаевны: «Он ее вытащил все-таки!» В другой раз донеслось выражение тети Маши: «Они исправляют некоторые недостатки раздельного обучения». Он видел, как при этом улыбнулись обе. В третий раз, но уже без уверенности, относится ли это все к тому же, Митя расслышал, как Олина мама сказала: «Их отношения… Что можно сказать об этом? Это хорошо, потому что… хорошо».

Может быть, оттого, что под влиянием шампанского у Мити немного кружилась голова, он сделал еще несколько открытий.

Во-первых, тетя принесла Ольге в подарок баскетбольные тапочки. Впрочем, это было до шампанского. Когда Оля, со скатертью под мышкой, двумя руками насаживала тапочку на ногу, Митя скользнул взглядом по ее тонкой фигурке и вдруг увидел, какие у нее красивые колени. Он никогда этого не замечал, хотя три раза в неделю видел ее в спортивном костюме.

Затем он с удовлетворением подметил, что тут его ценят: раскупоривая бутылку шампанского кусачками, когда все насторожились, он услышал голос Веры Николаевны:

— Бородин взялся? Ну, этот справится!

В комнате, наполненной голосами и смехом, все касалось Наперстка, имело значение только с нею рядом, украшалось, сияло от ее присутствия, даже толстая, в вязаной фуфайке, в очках, Прасковья Тимофеевна, выносившая из кухни посуду, ванильные сухари, вишневое варенье в вазочке.

Когда после ужина и чая, отодвинув столы к стене, все начали танцевать и Митя с Олей протиснулись в вальсе мимо Гриньки, тот успел съязвить:

— Наука страсти нежной…

— …сти нежной… — повторила Оля в другом конце комнаты.

Они рассмеялись, и она незаметно положила голову на Митино плечо. Он даже изнемог после этого вальса: ни с кем не стал танцевать.

Впервые он со вниманием огляделся, как будто только сейчас, невидимо ни для кого, вошел в комнату.

Витя Шафранов, белокурый, с живыми зеленоватыми глазами и твердо очерченным профилем, сидел у патефона и после каждой пластинки затачивал иголку напильником. Движения у него были рабочие, слесарские. Он и был слесарь — пришел к ним из школы рабочей молодежи. Он был немногословный человек. Митя любил комсомольского секретаря. Его многие в школе любили и все уважали — за рабочий стаж, за особенную застенчивость, которая, впрочем, покидала его, лишь дело касалось общественного интереса. Сейчас Шафранов точил иголку и слушал, как сладчайший тенор поет свою философскую песенку про Смерть, которая опьянела в схватке с грузинским стариком.

Гринька Шелия сидел на корточках перед Витей, мешал ему слушать — просил найти и поставить «Под окном черемуха колышется». Он всем надоел этой пластинкой. Оля не позволяла ему заводить чужой патефон, одолженный у маминого механика, поэтому Гринька, бегая по всей квартире на правах хозяина, то и дело изводил Шафранова своими просьбами — еще раз прокрутить уральскую «Черемуху».

Девочки готовились к игре в фанты, то появлялись, то исчезали в комнате, собирая ленточки, пробки от шампанского, огрызки карандашей.

С совершенно отсутствующим лицом прохаживался Эдик Мотылевич: он недавно влюбился во взрослую — актрису кукольного театра и теннисистку. Тайну открыл Витя Шафранов. Теперь товарищи относились к Эдику как к душевнобольному: заботливо, но не без юмора.

Были еще два отдельно и далеко расставленных стула, на которых сидели юноша и девушка с безучастными лицами. Казалось, они чем-то недовольны, казалось, что, по их мнению, что-то непоправимо испорчено в ходе веселой вечеринки. Это Олег Пивоваров из Митиного класса и одна из трех сестер Бреховских — старшая, ширококостая, рассеянная Нюра, соседка Оли по парте.

Митя не подозревал раньше, что Олег неравнодушен к Нюре, но сейчас, обретя необычную зоркость, он задумался: может быть, у них то же, что у него с Олей? Такое впечатление, сами о том не догадываясь, создавали Олег и Нюра своими одинаково напряженными позами.

— Товарищи, сюда! Кладите фанты!

Командовала Оля. Ирина Ситникова шла с шапкой по кругу: ясно было по их виду, что придуманы забавные поручения.

Фанты удались на славу. Эдик должен был изображать, как собирают мячи на теннисной площадке. Гриньке досталось петь — он всем насолил, спев уральскую «Черемуху». Митя прополз под столом. Нянька изображала Яшу Казачка, даже не зная, кто он такой; получилось очень смешно, потому что она решила, что от нее требуется сплясать «казачка». Марью Сергеевну не смогли заставить быть «оракулом», она ускользнула на балкон, чтобы о ней забыли. Когда дошла очередь Веры Николаевны тащить фант из шапки, Ирина выкрикнула:

— Рассказать волнующую историю!

— Да ну вас. Чем я вас взволную? Я даже на фронте не была, — сказала Вера Николаевна, играя фантом — ключом от балконной двери.

— Придумайте! Вспомните!

Тут все стали рассаживаться поудобнее. Вера Николаевна оказалась в кругу молодежи; с мольбой она взглянула на Марью Сергеевну, которая, осмелев, показалась в двери.

— Нет и нет. Выдумывать я не умею — это по Олиной специальности. А рассказать? Меня такие вещи волнуют, что вы заскучаете. Что, вам интересно будет, если я расскажу, как кирпич возят? Вы люди высокого полета. — Она улыбнулась. — Митя с Олей лунного света не поделили. Один Митин товарищ только облака фотографирует.

— Это Чап! — провозгласил Гринька.

Но Веру Николаевну все уговаривали, упрашивали, наконец, просто для порядка требовали разыграть фант. И она уступила.

То был действительно скучноватый рассказ — про кирпич. Но, раз поверив Олиной маме, что эта история ее волнует, все старались добросовестно вникнуть в дело. Вера Николаевна говорила о страшных потерях кирпича при перевозках и перегрузках. Бой кирпича начинается еще на заводе. Складывают вручную. Сложат в штабеля сегодня, а завтра начинают разбирать. Бросают навалом в грузовик. Привезут куда надо — снова в тачки, из тачек — в штабеля, на носилки. Так до четырнадцати раз. Труд тяжелый и бессмысленный. И страшный бой. Каждый четвертый кирпич по пути превращается в щебенку.

— Скучно?

— Нет, что вы, что вы!..

— Ну, так пеняйте на себя. Теперь все равно до конца доскажу.

Витя Шафранов слушал с понимающим лицом, как человек, знакомый с производством. Гринька вытянул шею от напряженного ожидания, над чем бы посмеяться. Эдик с потусторонним видом жевал пробку.

— И вот произошло, на мой взгляд, волнующее событие. Один человек придумал, как это все начисто изменить: чтобы не было миткалевых рукавиц, которые горят на тысячах ладоней; чтобы не было всех ненужных перевалок, страшного боя и порчи. А пусть будет простая железная корзиночка. Лежит в ней кирпич и путешествует прямо от заводской печи до восьмого этажа стройки. Один раз загрузили — один раз разгрузили! Всё! Просто, как спичечная коробка. Казалось бы, замечательно! Да не тут-то было. Дальше пойдет грустная сказка, называется она «Про Фому и Ерему».

Все оживились, потому что сказку, даже грустную, слушать все-таки интереснее. А Вера Николаевна так посмотрела на Олю, что Митя понял: сказка неспроста. Про Фому? Уж не про Фому ли Фомича Пантюхова?

— Человек, который придумал корзиночку, — продолжала Вера Николаевна, — каменщик, инструктор передовых методов. Его зовут в самом деле Ерема — Еремей Ильич. Он бы вам объяснил, что такое кирпич! Один раз он читал нам лекцию. Если бы вы слышали! Что ваши облака и лунный свет! Для него кирпич прекраснее всего на свете: и розовый цвет, и тяжесть, привычная для руки, легкий звон, вроде хрустального, когда надкалывают пополам. После этой лекции я сама стала чувствовать кирпич по-другому. Возьмешь жарким днем в руку — поверхность такая шершаво-гладенькая, острые грани, холодок, он еще от ночи остался.

— А кто же все-таки Фома? — перебил Веру Николаевну Гринька, измучившись в ожидании смешного.

— Фома? — Вера Николаевна глядела на дверь. — Да вот он! Легок на помине.

Так только в сказке и бывает. В комнату вошел на цыпочках, балансируя короткими ручками, толстый, наголо обритый человек. Мите нетрудно было сообразить, что это и есть Фома Фомич.

— Привет молодежи!.. Э, да у вас тут гостей воз и маленькая тележка! — сказал Пантюхов и засмеялся.

Митю поразил его череп с резко очерченными височными костями, особенно заметными, когда Пантюхов смеялся. Отсмеявшись, он молча вышел и снова вернулся из прихожей, держа за спиной глянцевую картонную коробку. Делая вид, что не хочет мешать общему веселью, и подзывая пальцем Олю в уголок, он только больше привлекал к себе внимание. Он, вероятно, сам не решил, на каких правах он появился здесь, в комнате, заполненной Олиными сверстниками, — на правах родственника, держащего за спиной коробку, или на правах начальника автобазы. Он положил на край стола коробку, распечатал ее.

— Какая хорошенькая! — вздохнула заглянувшая в коробку Ирина.

Там лежала белая трикотажная рубашка с выпуклыми, блестящими, как фарфор, гипюровыми кружевами. Девочки вынули ее. Оказалось, что она длинная, как подвенечное платье.

Митя следил за Олей. Ее глаза блестели. Ему было только непонятно: от удовольствия или от презрения? Она сказала сдержанно:

— Хорошенькая. Спасибо, Фома Фомич.

А это как понять? Вежливость? Или… слабость? Он знал, что Оля сама же презирала Пантюхова, издевалась над его репутацией добытчика, ловчилы. А теперь, когда он пришел с подношениями, она их принимает как ни в чем не бывало.

Все помутнело с приходом этого человека. Вера Николаевна повела гостя к одному из отставленных к стене столов — угощать. Слышался его хохот, он кричал не очень-то понятные слова: «Берите навалом!» Несколько раз он вспомнил Еремея Ильича: видно, каменщик-новатор сильно ему досадил. В то же время, поворачиваясь к молодежи и находя взглядом Олю, он начинал преувеличенно хвалить виновницу торжества. Зрачки его маслено посвечивали. Он прямо-таки цену ей набивал по-родственному.

Кое-кто из гостей слегка оторопел. А Оля, та просто ушла из комнаты.

Все время раздавалось его семейно-хвастливое: «наша Оля», «нашей Олей», «нашу Олю». Это было так фальшиво, что Митя едва удерживался, чтобы не нахамить ему. В самом деле, выходило так, будто Оля — гордость школы, будто она зачитывается глазными болезнями действительно по призванию, а не потому, что книжка попалась под руку. Он поймал себя на том, что раздражение против Пантюхова начинает как бы чернить и Олю в его глазах. Он уже считал себя в семье Кежун своим и нужным человеком, даже единственным, и вдруг появление Пантюхова с его подарком разрушило эту уверенность. Митя испытал жгучую обиду оттого, что Пантюхов тоже причастен к этой семье, и, может быть, больше, чем он сам, Митя. Несколько минут он постоял, обескураженный, потом пошел в коридор искать Олю.

— Ну зачем он пришел?

— Я его не звала, — ответила Оля, оставив без внимания злой Митин тон. — Пойдем играть в фанты, мы ведь не кончили.

Она понимала, что творится в его душе. Но какой-то бес толкал и ее: обида за себя, за маму. Она преувеличивала меру унижения. В конце концов будет ли у мамы выполнен месячный график работ, зависит от того, как поступает кирпич на леса, то есть как работает пантюховская автобаза. Это-то Оля хорошо понимала и все-таки не могла преодолеть обиду.

— Ну, давайте дальше! — крикнула Оля в комнате, собирая всех вокруг шапки с фантами. — Кому тащить? Нюра, тебе…

Вскоре Нюра и Оля, прижавшись висок к виску, раскачиваясь, пели любимую песенку:

Пантюхов аплодировал дольше всех.

Потом Ирина Ситникова плясала «Сегидилью», размахивая цветастым нянькиным платком, — очень неподходяще для своей белокурой внешности.

Олю заставили предъявить недавно полученный, пахнущий коленкором паспорт. Он пошел по рукам. Все в нем было интересно, вплоть до хитроумного росчерка начальника паспортного стола, а Оля стала декламировать «Стихи о советском паспорте»:

Митя с облегчением почувствовал, что «к чертям» Оля посылала именно Пантюхова — так дерзко повернула она голову в его сторону. Но тот даже не заметил, увлеченный деловым разговором с мамой. И Оле стало скучно. Она дочитала стихи, но дочитала механически, скрывая за интонациями Маяковского свою досаду.

Вдруг, охваченный желанием во что бы то ни стало задеть Пантюхова, Митя громко сказал:

— Вера Николаевна, а волнующая история? Ведь вы не досказали. А нам интересно!

— Что ж, доскажу.

В словах Веры Николаевны не было никакого задора. Она поправила рыжеватые волосы усталым движением руки. Она как будто решила больше не замечать Пантюхова, хотя на самом деле ее обвинительная речь была предназначена теперь именно для его ушей.

— Скоро год, как изготовлены корзиночки, но как ни бьется Ерема, никто ими не пользуется. Кто мешает?.. Фома мешает! Недавно один старый каменщик при мне пожалел Еремея Ильича: «То-то, брат. Прежде стену руками клал, а теперь лбом… лбом приходится прошибать!»

Вот когда наконец засмеялся Гринька! А вторил ему, как ни странно, Пантюхов.

— Ну, а Фома? — домогался Гринька.

— Фома… Фома Фомич Пантюхов. — Вера Николаевна показала рукой на дальнего родственника.

— Начальник автобазы, — представился весельчак, добавив как бы для одного Гриньки: — Президент республики на колесах!

— Да разве он один! Вот и директор кирпичного завода, — продолжала Олина мама, — не хочет асфальтировать, оборудовать площадку. Он говорит: «Дело прогрессивное, да что прикажете — текучка, некогда, план!»

— Правильно! — подтвердил Пантюхов.

— А начальник строительства, симпатично окая, тоже вздыхает: «Не оправдывает себя!» Ему, видите ли, неохота леса укрепить, чтобы принимать кирпич в контейнерах.

— Верно! — согласился Пантюхов.

— А Фома, президент республики на колесах…

При этих словах Фома Фомич вышел из-за стола и сам про себя в том же духе заключил:

— А Фома хохочет до слез: «Скоро вообще строить будем только из крупных блоков, а не из кирпича… Так что это дитё умерло еще в родильном доме… А мы извозчики! Нам хоть в контейнерах возить, хоть навалом… Навалом даже спокойнее! У нас других забот воз и маленькая тележка!»

Он отлично изобразил возчика — тряхнул невидимыми вожжами и причмокнул. Заметно было, что он резвился, озоровал в сознании полной безнаказанности.

— Да, можно не беспокоиться, — сказала Олина мама и снова поправила на затылке рыжеватые волосы. Так, единственной черточкой, выражалось ее волнение. — Пусть гибнут горы кирпича. Пусть тысячи людей тратят силы и время на бессмысленную работу, пусть…

— А не кажется ли вам, что это подлость — так думать?! — крикнул Митя Пантюхову.

Но и в эту минуту он не потерял из виду Олю. Она на мгновение закрыла лицо руками, — видно, не ожидала от него такой дерзости. Все заговорили сразу. Пантюхов смеялся.

— Вот и производственное совещание открыли.

А Витя Шафранов поддержал Бородина:

— В газетах это называется антигосударственной практикой!

Митя не помнил, каким образом он оказался в коридоре. Наверно, его увлекла Оля. Она стояла перед ним, тяжело дыша, сердитая, чужая.

— …А потом, ты же знаешь, это наш родственник, — донесся до него ее ледяной голос.

— А я не хочу, чтобы этот фрукт был твоим родственником!

— С чего ты взял, что твои желания для меня закон?

Она не могла сейчас быть уступчивой. Если бы Митя знал, что творится у нее в душе, он бы не стал так разговаривать. Ей казалось, что само родство с Пантюховым настолько унизительно для нее и для мамы, что тут ни один человек, хоть немного уважающий их, не имеет права вмешиваться.

И вдруг Митя сказал то, чего даже не думал. Неожиданно и непоследовательно сказал. Так просто, отрывисто и резко:

— Вот, Ольга, уроки не учишь, а ломаешься.

И засмеялся. И ушел. Сперва — на лестничную площадку. Потом — на улицу. Потом быстрыми, все ускоряющимися шагами — домой.

А Оля осталась одна в прихожей. Из комнаты доносилось гудение запальчивых голосов: осуждалась извозчичья позиция Пантюхова.

Гости стали прощаться, хотя Оля ничем не показала, что исчезновение Бородина можно считать хоть каким-нибудь событием.

Первым удалился Фома Фомич — за окном прошумела его машина. Он даже не предложил Марье Сергеевне отвезти ее домой. Оля пошла ее провожать. Шли шумной гурьбой. Только у Митиного дома она осталась наедине с Марьей Сергеевной. Та все поняла: почему убежал Митя, почему Оля отправилась провожать ее, а теперь хочет что-то сказать и не может — нелегкий характер! Надо ли ей помочь? Или сама когда-нибудь скажет?

Из тумана падал первый снежок. Вчера еще зеленые клумбы во внутреннем дворе изукрасились изморозью, слепо повторившей узоры опустевших цветочных грядок. Марья Сергеевна и Оля медлили прощаться, смотрели на прихотливую работу наступающей зимы. Так, не дождавшись от Оли ни слова, Марья Сергеевна похлопала свободной рукой по пальцам девочки, державшей ее под руку.

— Ничего, Оленька, все пройдет, помиритесь еще. Вы даже не знаете, как вам хорошо.

И тут Оля заплакала, больше не сдерживая себя.

Скоро наступили январские каникулы.

В ту зиму на юге выпало так много снега, что малыши смогли обнести толстым крепостным валом старую дачу в вишневом саду, где летом размещался дом отдыха строителей, а зимой, во время каникул, — детский оздоровительный лагерь.

В этих снегах, освещенных зимним солнцем, в дружной совместной работе потеряла всякую остроту ссора, казавшаяся поначалу непоправимой. Может быть, она даже помогла серьезнее подойти к делу.

Митя работал как одержимый. И Оля старалась изо всех сил. Еще в городе, получив в комсомольском комитете все нужные наставления, они условились между собой о самом главном: о том, что никто не должен знать в лагере об их каких-то там отношениях. Никого это не касается.

Едва светает, уже слышится перед крыльцом дачи Митина команда:

— Внимание! Головы. Марш!

Митя топчется в середине круга бегущих детей, командует:

— Резче! Резче! Работу рук, работу рук! Вот чего нет у тебя, Лошкарев, — удара!

Оля избегала Митю в такие минуты: его так поглощало желание добиться «удара» именно от вялого паренька Лошкарева, что помешать ему, обратиться к нему с каким-нибудь вопросом… нет, спасибо, пусть лучше кто другой обращается, она уже пробовала. Она заметила, что и директор, больше всего озабоченный оранжереей и парниками, скоро проникся уважением к Бородину и перестал его считать за мальчика, с которым советуются только из вежливости, а завхоз — долговязый дядька с неизменным портфелем под мышкой — тот не решал без Мити даже когда печи топить и в каком баке выставлять теплую воду для чистки зубов. И малыши подчинялись старшему вожатому с удовольствием, — а это наблюдается не так уж часто.

Что касается Оли, то малыши сразу почувствовали, что она резкая, может накричать, но старается быть справедливой. Многие догадывались, что она тянется за Бородиным, приглядывается к нему, даже как будто соревнуется с ним, но ведь и понятно: он старший вожатый. В зале с малиново-бархатной драпировкой венецианских окон Оля вела санитарный кружок. Девочки оказывали первую помощь утопающему, бинтовали друг другу головы, руки, переносили раненого на скрещенных руках. Надоедало — составляли кружком стулья, и Оля читала вслух «Двенадцать месяцев» Маршака.

— Оля, на минутку!

Это в дверях с лыжей в руке появился старший вожатый Митя.

В «кабинете старшого» — так называлась Митина комната, где он подолгу натирал лыжи у жарко натопленной голландской печки, — начинался выговор:

— Прекрати чтение! Пойми, Оля, что мы оздоровительный лагерь.

— Ну и оздоровляйся на здоровье!

— Поговори с врачом!

Надо слушаться. Оля выстраивала девочек в шеренгу перед снарядом. Дети бежали в белых чулках, топали ногами дробно, звучно. Оля каждую подхватывала в прыжке, отводила в сторонку, похваливала.

На левом фланге стоит, завершая своей персоной всю шеренгу — руки по швам, а рот раскрыт в ожидании Олиной команды, — самая маленькая, башкирка Сибилля. Она дочь плотника, живет в одном доме и в одном подъезде с Митей. Когда ей прыгать, она слабо улыбается от неверия в успех, ежесекундно поправляет подаренный Ольгой белый лаковый поясок.

— Физкульт-ура! — раздается на дворе.

Это лыжная команда собралась перед походом. Оля подбегает к окну. Сильное движение рук — и окно настежь! Лыжники уходят гуськом в близкий лес над рекой.

Утоптанные дорожки исчезают за снеговым валом, и, оглянувшись, Митя уже не видит девочек, машущих ему из окон. Начинается удобная лыжня мимо деревьев фруктового сада. Остановясь, Митя слышит, как тает снег на деревьях — со звонким шорохом комочки снега срываются с веток. Январь, а похоже, будто весна. Бородин идет первым — его настигает скрип, смех, сопение. И только одна беда: не по нем короткие лыжи.

Однажды Митя повел ребят в лес вечером. В темноте кажется, будто скользишь быстрее, чем на самом деле. Он обогнал ребят и, когда остановился, чтобы поправить варежку, увидел вдали, верст за десять, золотую цепочку городских огней, а под обрывом — темную в переплете деревьев, не замерзшую среди снегов реку. Он толкнул посильнее палками и полетел. Как хорошо, что здесь они с Олей вместе! Оля — отличный помощник! Так бы всегда, всю жизнь. А то, что было на вечеринке… Он не понимал сейчас, почему тогда мгновенно возненавидел Олю, не мог даже вспомнить слова, которые выкрикнул, убегая. Что-то нелепое крикнул — это он помнил. Никогда это не должно повториться. Митя тяжело дышал. Ребята молча догнали вожатого. Как он разогнался!

Вернувшись, у крыльца хвастливо рассказывали Оле, сбивая с лыж налипший снег, как быстро шли в этот раз.

Тут же, на холодной веранде, обнаружилось, что один из лыжников слегка обморозил ухо; появившийся в сопровождении директора ночевавший на даче врач запретил — независимо от погоды — задуманный Митей большой костер. Старший вожатый растирал снегом ухо малыша, цедил сквозь зубы:

— Богов много на нашу голову, каждый командует.

— Но ведь мы же оздоровительный лагерь, — язвительно напомнила Оля. — И ведь ты сам больше всех любишь командовать.

Заметив, что Митя чрезмерно увлекается физической закалкой, она стала часто становиться на сторону врача. Пусть старший вожатый не думает, что он непогрешим. Врач, наезжавший из города в розвальнях, искал в первую очередь Бородина, а провожала его обычно на крыльцо Оля, совала ему напоследок записку для мамы. И уже из саней он кричал:

— Так я надеюсь на вас, Кежун! Вам можно доверять.

В числе «богов», омрачавших Митино существование, первым номером шел даже не врач, а ехидно-льстивая кастелянша. Она досталась ребятам от летнего дома отдыха. Встречая Митю с Олей на территории, она улыбалась тусклыми глазами и с притворством слуги осведомлялась: «Прогулялись?» Каждый раз, как заведенная: «Прогулялись?»

Можно бы не замечать, но каждый раз! И как при этом особенно провожает их взглядом! Она одна во всем лагере как будто бы владела тайной их отношений и этим притворно-ласковым осведомлением: «Прогулялись?» — давала им понять, что тайну они не могут скрыть и что от нее, от кастелянши, зависит сделать ее всеобщим достоянием. Очень было противно — привычная угодливая лесть и приписывание, буквально навязывание тебе барства. А ты совсем не барчук и не «прогулялся», а хлопотал насчет бани в колхозе. Надо бы отучить ее. Лучше всего завтра же при встрече вдвоем в один голос спросить: «Прогулялись?» Но завтра встречали и не решались — только Митя что-то отрывисто басил в ответ на ее улыбочки.

Однажды, проводив взглядом кастеляншу, Митя высказался от души:

— Самые скверные люди на свете те, кто презирает собственное дело.

— Почему ты решил, что она презирает?

— Что ты, не видишь?

— А я, Митя, не презираю?

— Иногда не чувствуешь ответственности. Это совсем другое.

Дни летели стремглав. Вторник, среда… Страшно подумать, что скоро возвращаться в город. В последний день Митя никого не выпускал из дома — организовал баню. Оля насмешничала.

— Этот гордец, — сказала она Мите, показывая на него же указательным пальцем, — решил представить ребят родителям в образцово-показательном виде, выкупанными и причесанными волосок к волоску.

Митя носился по дому в хозяйственных заботах, кастелянша за ним не поспевала.

У маленькой Сибилли от этой глупейшей бани разболелся зуб. Оля измучилась не меньше Сибилли от ее жалоб и слез, испытала все средства. Ничто не помогало. В порыве отчаяния она не нашла ничего лучшего, как взять ее на руки и, укачивая, ходить из угла в угол.

Митя заглянул в зал — Оля ходит, носит Сибиллю на руках.

— Тебе тяжело, Наперсток, надорвешься.

Через полчаса Митя второй раз заглянул:

— Ну, что?

— Утихла.

В памяти Мити навсегда остались малиновый бархат портьер, оледенелые стекла, за окнами в серебряной пыли морозного дня солнце. И Олины шаги по пустынному залу. И ножки Сибилли в башмачках торчат из-под Олиных рук.

Наступил последний вечер перед отъездом — позднее время, когда все угомонились и уже погашен свет в доме. Впервые за две недели вожатые, уложив маленьких, разрешили себе не разойтись по спальням, остаться вдвоем. Сидели на оледенелой веранде на высоких «козлах», забытых здесь со времени предзимнего ремонта. Электрический свет квадратами освещал искрящиеся стекла веранды. Со двора слышался мерный звук пилы — в последний раз готовили дрова завхоз и сторож.

— Знаешь, — сказал Митя, — с тех пор как к тебе присматриваюсь, я и в своем характере кое-что понял.

— О чем ты?

— Как ты убаюкивала Сибиллю. Это, конечно, пустяк, но, знаешь, в жизни всякое будет. Так и надо — когда сильно чего-нибудь хочешь, не останавливаться, не размышлять: нужно — не нужно, посильно — не посильно, поможет — не поможет. А всю душу вложить — и поможет!

— И ведь зуб перестал у нее!

Митя выдохнул клуб пара изо рта, взял ее руки в свои, поднес к губам, и она позволила греть их дыханием.

— Ты сегодня напомнила мне Рослову.

Для Мити это высшая похвала — она поняла.

— Расскажи о ней.

— Трудно. Надо рассказывать тогда не о ней одной, а еще об одном человеке. А я не хочу называть его по имени.

— Почему?

— Есть вещи, о которых не надо помнить, если хочешь уважать человека.

— Ты называй его Икс или Игрек.

Митя засмеялся.

— Если б ты знала, о ком я говорю! Я буду называть его «уважаемый товарищ».

Веточка Рослова, рассказ о которой услышала Оля, была старшей вожатой в Митиной школе в первые годы после возвращения из эвакуации. Время было голодное, холодное. После уроков ходили сматывать колючую проволоку на пляж, где еще торчали в песке обломки бетонных дотов. На большой перемене делили хлеб и сахар так, чтобы больше досталось сиротам. Веточке Рословой было восемнадцать лет. Талант, что ли, у нее был такой — ребята сразу полюбили свою вожатую. Три лета подряд отправлялись с нею в поход за лекарственными травами, не расставались с нею ни зимой, ни летом. Когда, окончив заочно автодорожный техникум, она поселилась при аэродроме и стала заведовать аэродромным автопарком, к ней по-прежнему бегали по вечерам: «Веточке надо дров нарубить, печку истопить».

У нее стал бывать летчик Анатолий Огнев. Ребята только посмеивались, не верили, что Веточка может полюбить кого-то из взрослых, выйти замуж. А когда узнали от нее, что все-таки она расписалась с лейтенантом, это показалось диким. Ведь они были убеждены, что «Рослова — наша». Она не умела преодолеть их ревность, их глупые от ревности выходки, вроде мяуканья под окнами, не сумела подружить их с летчиком. Трудно было ей: муж тоже ревновал, когда они входили в комнату с охапкой дров, усаживались на полу возле печки — топить. Он придет со своего аэродрома и видит этакую идиллию. Прошли годы, прежде чем Анатолий Огнев сообразил, что его жена нисколько не делается хуже от того, что каждое лето в день ее рождения — зовет она или не зовет — приходят из города ребята. Веточкин день рождения — их «день дружбы».

И вот в то время, когда Рослова уже ушла из школы, случилась печальная история с одним… уважаемым товарищем из их класса.

Митя замолчал, не зная, сумеет ли рассказать, стоит ли пытаться рассказывать.

— Рассказывай.

— Да что рассказывать! Грустное дело. Был мальчик. У него отец погиб не на фронте, а хуже — где-то застрял в дальних краях и забыл дорогу домой. А мама его, знаешь ли, очень любвеобильная, стала часто выходить замуж. Да только мужья не удерживались в доме. Ну, этот уважаемый товарищ нагляделся всякого, почувствовал себя хуже сироты, да и повесился в школьной уборной. Мы его успели снять. Переполоху было! А через месяц прибегают с железнодорожной станции — уважаемый товарищ бродит возле маневрового паровоза. Значит, хочет повторить попытку? Ну, тут, чтобы успокоить нас, директор объявил, что это случайность. Мальчик просто гулял на станции, и его задержали. Рассказывать дальше?

— Пожалуйста, — тихо попросила Оля.

И Митя рассказал, как вернулся в школу угрюмый мальчик. Сел за свободную парту, один. Всю перемену глядел в окно. Ему было тринадцать лет, а некоторые учительницы, даже пожилые, поглядывали на него с опаской. Пробовали заговорить с ним, развлечь — куда там! Он всех пугал своей мрачной одержимостью. Что делать? В директорской и в райкоме комсомола тревога — в школе нездоровая обстановка. Вспомнили Рослову, вызвали с аэродрома: «Возвращайся в школу. Уж как там хочешь устраивайся, а возвращайся…» А она полюбила уже свою земную профессию в авиации, зачем ей возвращаться?..

— И оклад у вожатой триста пятьдесят рублей, — вставила Оля.

— Конечно! И муж смотрит кисло.

— Удивительно, как она пошла.

— Да потому, что настоящий человек! Вот и суди сама. Она приходит в школу как ни в чем не бывало. Не должен же уважаемый товарищ знать, что Рослова оставила аэродром из-за его персоны. Но он-то отлично понимает! Это была необъявленная война — кто осилит. Уважаемый товарищ, оставшись в живых, кое-что обдумал. Веточка ни разу не подчеркнула своего внимания к нему, тем более сочувствия, жалости или тревоги за него, а только день за днем в самых будничных делах подсказывала нам, что такое мужество без высоких слов, так просто — мужество. И тут многое уважаемому товарищу стало не нравиться в самом себе. Он отдал себе в этом отчет. Как-то само собой получилось, что он вдруг потянулся к Веточке, стал доверять ей свои мысли, планы… А он очень честолюбив. Однажды он повел ее к себе домой — показывать приемник. В это время она подружилась с нашим Абдулом Гамидом, потому что уважаемый товарищ обнаружил некоторую склонность к радиотехнике. Мы видели, какая Веточка была в те дни веселая. Что там за исповеди шли, никто не знает. И представь — он стал другой. Он остался с тем же характером, а что-то новое в нем завелось. Появился настоящий жизненный интерес… Я с ним дружил. Позже он мне сказал: «Мизантропию я кое-как изжил, но корни пессимизма еще остались».

— Он, наверно, похудел, вытянулся? — полушутя-полусерьезно спросила Оля, заглянув Мите в глаза.

— Как ты догадалась?

— Он влюбился в нее.

— Я тоже так думаю, — согласился Митя. — Только попробуй скажи ему об этом! Может быть, не так влюбился, как пишут в книжках. Но, понимаешь, разве с тобой не бывало, вот когда понравится человек, то он тебя и ведет, и ты становишься лучше?

Помолчали. Неровный звук пилы проходил через всю гамму, заканчивался уторопленным повизгиваньем, после которого следовала минутная тишина — это передвигают бревно.

— Хорошо работать вдвоем, — сказала Оля.

— Ты о пильщиках?

— Нет. Ты же понимаешь.

— Я думал об этом. В лесу, на лыжах.

— Если бы можно было что-то делать вместе… Не для себя, а вот как здесь: чтобы было интересно и была польза.

Митя поправил заиндевевшую прядку у Оли на лбу.

— Давай поедем в лагерь на все лето, — сказал он.

— Не выйдет. Меня, наверно, не пошлют на все лето. Не такая я активная. Эх, никогда мне не было так хорошо! Неужели это может повториться?

Митя не ответил. Все имело смысл: и звук пилы, и как он ее руки согревал дыханием, и как они обнаружили, что примерзают к «козлам». Митя захотел спрыгнуть и рассмеялся: его не сразу отпустила морозная корочка.

Долго еще он водил Олю по снегу, далеко за кухню, мимо пильщиков, которые как раз прервали работу. И на них лаяла, бросалась Кумушка — свирепая степная овчарка.

На следующее утро пионеры возвращались в город в трех розвальнях, добытых Митей в колхозе. Малыши пели песни, в каждых розвальнях — свою. Оле хотелось быть со всеми. Несколько раз она перебегала по пушистому снегу от саней к саням, и ребята, чуть не вываливаясь из саней, зачерпывали снег горстями, и снежки летели в нее со всех сторон. Так было куда веселее, чем в городских автобусах.

Такая же была отчаянно счастливая весна.

Им было хорошо вдвоем. Они встречались среди людей под говор и смех, в тесноте улиц, у подъездов кино, в трамваях, на стадионе. И в то же время эти встречи были их тайной: все совершалось в самой глубокой уединенности. Им было хорошо, и пусть им не мешают.

Оля Кежун вернулась из зимнего лагеря в полной решимости стать общественницей. Ей дали отряд. Полно людей вокруг Мити и Оли, у каждого свои. Зато как будто стали не нужны самые близкие. Оля редко виделась с мамой. Всю весну Олина мама «подводила под кровлю» — заканчивала вчерне восьмиэтажный объект. А в феврале на несколько дней поехала в Москву, чтобы и там послушали сказку про Фому и Ерему. Митин отец в один из февральских приездов разыскал сына на стадионе. Травы еще не было, мокро и сыро, туман, но Митя, учивший какую-то птичку-невеличку метать диск, свирепо кричал: «Опять траву косишь!» Отец догадался, что это и есть знаменитая Оля Кежун. Он не стал мешать дискоболам. И только в письме тете упомянул про «косарей» и даже не без юмора вставил строчку из Твардовского: «Коси, коса, пока роса…» Митя прочитал письмо Оле.

Никто не мешал им, не любопытствовал. Казалось, что все понимают, как им хорошо вдвоем, и, видя это, все хотят им только счастья и даже разделяют его с ними.

В марте, когда потеплело, Митя и Оля полюбили трамвайные прогулки. Они называли их дальними странствиями.

В воскресенье садились в полупустой дневной вагон. Иногда вскакивали в него в вечернее время, когда рабочие едут в ночную смену. Трамвай бежал из поселка в поселок: мимо сталелитейного и алюминиевого, мимо строительства, где работала Олина мама, мимо асфальтовых дорог, могучих мачт электропередачи, по пустырям, возникшим в годы войны. Оглядывая с задней площадки вечерние огни большого города, Митя фантазировал только для Оли, чтобы не было слышно посторонним:

— Ну, давай начнем кругосветное плавание. Только ты тоже придумывай. Вообрази, что это Окленд… Вообразила? Так вот отсюда приехали в Бухарест те три симпатичных негра. Помнишь, в фильме о фестивале? А вот за поворотом владивостокский Золотой Рог с дымящими океанскими пароходами.

Оля, по правде говоря, видела только обыкновенные заводские кварталы, а за поворотом доменные печи и трубы. И она, прижмурившись, поглядывала на спутника. А Митя не замечал. Воспылав мальчишеским воображением, он без труда пересекал планету вдоль и поперек мгновенно, как будет только при полном коммунизме. Перед его разгоряченным взором проплывали все континенты. Не зря дожидался его географический факультет на Ленинских горах! Прошлой осенью Митя прочитал замечательную книгу «Индия сегодня» английского коммуниста Палма Датта. Он мечтал в самое горячее время попасть в Пакистан и стать там таким, как Юлиус Фучик. А еще год назад он зачитывался книгами об экспедициях в Арктику. Оля была убеждена, что в их южном городе нет человека, который так хорошо знал бы историю исследования Арктики. Изо всех полетов через Северный полюс его больше всего интересовал тот, что был окутан тайной: полет Леваневского и его гибель. И у него было несколько собственных гипотез на этот счет.

Между тем в трамвайном окне появлялись каждую минуту новые картины. Безымянный поселок в овраге, с черепичными крышами, с рыбачьими лодками у заборов, переносил их в предместья Шанхая. Железнодорожные платформы, с которых сгружался уголь, напоминали старую Англию — Кардифф, Бирмингем. В вытоптанном дворике под едва зеленеющим каштаном женщина стирала в корыте оранжевую юбку. Трамвай бежал по пригорку, и все было видно во дворе, как в кино. И Мите мерещился остров Куба — Гавана… Наверно, никому на свете, кроме Оли, он не сумел бы так завирально пересказать все миражи разыгравшегося воображения.

Географию Оля знала неважно и слушала молча. И только глаза ее откровенно требовали, чтобы хоть изредка между Шанхаем и Гаваной Митя смотрел в них, не забывал, что она рядом. Глядя на Митю, Оля думала: многие девочки считают его таким умным, что даже неинтересно. Если бы услышали его сейчас, тоже сказали бы — хвалится своей эрудицией. И она так раньше думала: эрудит не эрудит, а все-таки с Чапом они какие-то особенные. Но теперь она знала все его достоинства и недостатки. Он совсем не так самоуверен, как выглядит. И нисколько не честолюбив. «Жизнь хороша и так!» — вот он как думает, вот он какой. Все в жизни воспринимает ярче, богаче, чем она. А может быть, он сделался таким в эту осень с нею, из-за нее? Так бывает. Но тогда почему же она сама не преобразилась от этого чувства, а только хочется глядеть, глядеть, глядеть на Митю, слушать его без конца и не расставаться?..

— Ты читала Юлиуса Фучика?

Она отрицательно качает головой.

— Я тебе принесу. Называется «Слово перед казнью», есть в каждой библиотеке. Ты прочитай, пожалуйста… Вот человек! Веселый, ничто его не сломило — ни пытки, ни приговор, ничто! Но я бы хотел узнать о нем больше, всю его жизнь… Ведь был когда-то в Праге Фучик. Просто Фучик — и все тут. Еще не герой. Хороший парень — и все. Ездил, как мы, в трамвае… Кто вы такой? Я — Фучик. Вроде как Митя Бородин. Всё! Кто вы такой? А я — Сашка Матросов. Каждый, кто знал, мог сказать: ну что, Саша Матросов — хороший парень. Понимаешь? А ведь самое важное и было, когда никто и сам человек еще не знал, что он такое совершит в своей жизни. Ведь подвиг совершается не в одну минуту. Я убежден, что в молодости… — Он показал Оле на идущего по улице вихрастого паренька: — Вот идет! Спроси, как его фамилия. Никто не знает. А может быть, его фамилия будет когда-нибудь звучать, как Маяковский или Павлов.

— Ты всегда говоришь о мужчинах.

— Нет, это касается всех. И девчонок.

— Жаль, что мы учимся не вместе. Теперь мне кажется, что нас неправильно разделили. Я вхожу в школу и думаю: тебя нет.

— Мы же все равно были бы в разных классах.

— Ну и что же, что в разных? В зимнем лагере Сибилля спросила меня: «Оля, а почему из вашей школы выходят только девочки?» — «Потому что это школа только для девочек, — ответила я. — А мальчишки учатся в другой школе, отдельно». — «А почему?» — спросила она. Митя, что я должна была ответить, почему?

Они болтали о чем придется, и им было хорошо вдвоем.

Митины одноклассники отлично разобрались в том, что переживал той весной их товарищ. Девочки, Олины подруги, тоже в общем прониклись некоторым уважением к ее дружбе с Бородиным. Нюра Бреховских и Маша Зябликова оказались настоящими людьми — это они постепенно расположили класс к дружбе Оли и Мити. Учителя в женской школе со слов Абдула Гамида знали, что Бородин «тащит» Олю Кежун, и она действительно в третьей четверти несколько выправила свои отметки. Никто не знал тайны — той, что в Митиной и Олиной жизни та весна была вся как одно утро, когда на тысячи верст видно вокруг и, словно деревья в цвету, тысячи чудес. Так в молодом южном городе, где все деревья — каштаны, а все каштаны — однолетки, разом, в одно утро, начинается цветение тысяч деревьев.

Им запомнилось, как в воскресное утро на Митю напала стихия мрачного резонерства, он запилил Олю за ее легкомыслие и с учебником под мышкой удалился на стадион. «Вот наконец нашел тихое место для занятий!» Самое страшное, до замирания сердца, запомнилось им, как поздним мартовским вечером на скамейке в парке Оля позволила его губам касаться ее послушных пальцев, висков, щек. Он был так смел, бормотал такие слова, что наконец ее неуловимые губы открылись ему навстречу. И долго мерцал за ее поднявшимся плечом далекий фонарь у входных ворот парка.

— Не надо, нельзя… И больше никогда, — прошептала она, вырвавшись из его рук. И вдруг заплакала.

Куда девалась вся его смелость… Связанный благодарностью к ней, изумленный ее слезами, он не шелохнулся. И Оля заговорила первой.

— А ты помнишь веранду? Хорошая была зима… Больше никогда не надо, — повторила она теперь совсем твердо.

Вышли молча на главную улицу, в яркий свет фонарей. Когда-то давно, до войны, когда строился город, это была Восьмая продольная. Ее первую асфальтировали, засадили каштанами. Митя помнил, что первое впечатление, когда он, совсем маленький, приехал с папой и тетей в этот удивительный город, — весна, пышный цвет каштанов. По вечерам гуляли на единственной асфальтированной улице; так она и стала называться — Асфальтом. Теперь Митя с Олей старожилы. Покрылись асфальтом все улицы города, но эта, Восьмая продольная, все равно для них Асфальт. Ах, как отлично сегодня на Асфальте! Так еще никогда не было в жизни — и точно клятва верности произнесена, и какая-то кружащая легкость от того, что случилось только что там, в аллее парка.

— Гляди — Чап! — сказал Митя.

Оля проводила взглядом бешено мчавшегося по пустынной улице долговязого велосипедиста.

— Он меня не любит, — сказала она.

— Скажи лучше — не знает.

В апреле ночью у Олиной мамы случился тяжелый сердечный приступ.

Пока маму увозили в больницу и Оля с ужасом всматривалась в мамины руки, недвижно лежащие на груди, пока мама три дня находилась в больнице, она хлопотала, чтобы своими заботами восполнить все, что она недодала, недоделала для мамы за целую жизнь. Тысячу раз пожалела она, зачем такой тяжелой болезнью заболела не она, а мама. Если бы Оля лежала в больнице, мама получила бы бюллетень и переселилась к ней в палату, как живет в пятой палате возле одной заболевшей девочки ее мама. А Олю не пускали, боялись, что мама будет волноваться при встрече. Оля отвезла в стройуправление незаконченные мамины сводки, два раза в день ходила в больницу, достала из ресторана Дома инженеров с помощью Пантюхова апельсины.

Пока она суетилась — между школой и больницей, — ей не было страшно. Хотя она с первого дня сознавала, что маме очень плохо. Но страшнее всего были вечерние часы, когда возвращалась домой. Нянька ускользала из квартиры тем особенным зловещим способом, по которому мама и Оля всегда угадывали, что начинается запой.

Приходил Митя. Почти из суеверия, не скрывая этого от него, Оля уходила на балкон, не разговаривала, боялась — вдруг он как-нибудь отвлечет от единственного желания, на котором были сосредоточены все ее душевные силы. Если нельзя помочь делом, надо думать, думать, думать, все время биться с проклятой напастью, в мыслях ни на одну минуту не покидая маму.

Прошло три дня. Как всегда по вечерам, Митя сидел у Кежунов, дожидаясь возвращения Оли из больницы. От нечего делать разбирал колоды карт, отбрасывая лишние, до девяток, как прежде, когда играл с Верой Николаевной в «шестьдесят шесть». Тревожно в комнате. Прибранность какая-то неживая, как в приемной зубного врача. Прасковья Тимофеевна, согнувшись в углу дивана, латала неглаженую простыню, поминутно упуская нитку. Каждый раз, когда дрожащими руками она вдевала ее в иглу, вглядываясь в ушко сквозь очки с треснутым стеклышком, голова ее склонялась набок, и ему казалось, что старуха прислушивается к чему-то, чего он не слышит, не может услышать по молодости лет.

Оля вошла в комнату в пальто, с непокрытой головой, громким голосом, словно спрашивая, сказала:

— Нянька! Мама умерла.

Они стояли с Прасковьей обнявшись. Олина голова вздрагивала на необъятной нянькиной груди, обтянутой замасленной серой фуфайкой. Потом, не выпуская друг друга из объятий, сели на диван; обе дрожали, плакали.

— Оленька моя, птенчик! Оленька моя, птенчик… — повторяла нянька без остановки, будто хотела убаюкать Ольгу.

Чем больше Митя смотрел на них, тем страшнее ему становилось. Как же Оля теперь? Не вспоминая и не думая, а только всем сердцем чувствуя, какую опору потеряла Оля, он все крепче сжимал руками край стола, все ниже опускал голову.

Очнулся от голоса няньки, доносившегося из прихожей:

— Разве ж я брошу ее. А остаться — объедать только… Отцовская пензия — триста, а вещей — две копейки цена в базарный день.

— Можно постирушки брать, — говорил чей-то рассудительный голос, кажется Гринькиной матери, — или в табельщицы на стройку. Раз такое несчастье, люди помогут.

Митя поднял голову. В комнате потушили свет; не сразу он различил Олю. Лежала на диване, съежившись, уткнувшись головой в подушку. Он закрыл дверь, сел у ее ног, не решаясь взять за руку, а только дотрагиваясь до щиколотки ноги в матерчатой туфельке. Какие слова сказать? Говорить о маме, какая она была хорошая? Нет, лучше молчать, пока сама не заговорит.

Не зажигая света, вошла Прасковья Тимофеевна, подала ей кружку с водой. Она глотала громко, свет из прихожей освещал ее измученное, с красными пятнами скуластое лицо.

— Я останусь у вас, — сказал Митя. — Можно?

— Я с нянькой… сегодня, — прошептала Оля.

Он ушел молча, пожав изо всей силы Олину руку. Он понимал, что Оля прогнала его из-за няньки, — Прасковья ведь тоже осиротела.

На самом деле Оля не думала ни о Прасковье, ни о нем. Вся сила отчаяния сосредоточилась на том, чтобы казнить себя, что не смогла отстоять мать у смерти. Как? Как угодно. Любовь должна совершить чудо. Все произошло так быстро, что она не сообразила, растерялась. Подумать только — она даже не была при этом, и мама умерла одна. Боролась со смертью одна. То, что мать умерла одна, не видя ее, она ощущала как свое страшное, постыдное предательство… И все грехи эгоизма, детской ревности, себялюбия вспоминались как непростительные преступления.

Два дня Митя ездил то на строительство, то в домоуправление, привозя и отвозя какие-то справки, без которых нельзя похоронить человека. Два дня передвигания мебели, толчеи посторонних в комнате Кежунов. Он не смел, не решался говорить с Олей. Должно быть, и не надо было. Олю свела какая-то душевная судорога. Она больше не плакала, ходила в тесноте среди новых, незнакомых людей как по пустому пространству. Строители заполнили квартиру венками. Шли старые мастера и прорабы, шли фабзавучники. Много людей пришло проститься с женщиной, которая, видно, оставила добрую память о себе у товарищей по работе. Никто не задерживался надолго из простого чувства деликатности, и разговаривали негромко, и все же так много было приходивших проститься, что два дня уютная комната Кежунов гудела, как неоштукатуренная контора начальника строительного участка. Директор женской школы Антонида Ивановна положила на Олино плечо руку, говорила что-то ласковое, чего Митя не расслышал. Отпустив Олю, Антонида Ивановна долго беседовала с матерью Гриньки, и выражение безбрового лица у нее было властное, будто она все знает, что нужно сделать. Шумная соседская семья распахнула все двери в квартире и овладела похоронами. Гринька с его неизменной зализанной прической не раз хватался за крышку гроба, переставляя ее, как ему казалось нужным.

В день похорон нянька шумно напилась. После смерти сыновей она иначе не умела бороться с горем. Она любила Веру Николаевну, и чем глубже ощущала утрату, тем сильнее ею овладевало какое-то уродливое буйство. Когда люди прощались с покойницей, из-за закрытых дверей кухни доносился нянькин упрямо фальшивящий голос:

Слышался боровшийся с песней голос нянькиной племянницы Глаши, приехавшей из Дикого поселка урезонивать запойную тетку.

У гроба Ольга стояла молча, казалась даже спокойной, только иногда ежилась, будто ей холодно.

Был оркестр. Странно было это медленное движение толпы по солнечным улицам. Преодолевая застенчивость, бессловесная Нюра Бреховских держалась рядом с Олей. Возле ворот кладбища можно было заметить мелькнувшего сторонкой спешенного Чапа с велосипедом. А когда сменялись несшие гроб строители — четверо рабочих, Ирина Ситникова подошла к Мите, показала на них: «Помнишь, про Ерему? Наверно, он тут». И Митя закивал головой, припомнив недавнюю вечеринку, рассказ Веры Николаевны.

За медными трубами оркестра, расположившегося под деревьями, Митя увидел тетю Машу. Он знал, что она непременно придет на кладбище после урока. В одиночестве ходила она поодаль. И еще Митя признал врача — того самого, который из зимнего лагеря возил Олиной маме записки. Его сутулая фигура мелькнула позади Олиных одноклассниц, державшихся стайкой.

Когда все кончилось, была ужасная минута, вроде обрывка сна в жару болезни. Пантюхов, прижимая по-родственному Олину голову к своему животу, положив на плечо ей фетровую шляпу, патетически говорил:

— Какая незабываемая утрата! Какая незабываемая утрата!

Через несколько минут он уже усаживался в кабину грузовика, на котором привез оркестр. И Митя с ужасом уловил, как он бодро сказал шоферше:

— Ну, тетя Мотя, вези!

Шоферша так же бодро, но зло огрызнулась:

— Во-первых, я не тетя. Во-вторых, я не Мотя… Я водитель. — И презрительно добавила: — Садись… дядя Степа.

«Вот скотина!» — с ненавистью думал Митя, не отрывая взгляда от грузной фигуры усаживающегося в кабину начальника автобазы. Вдруг Митя поймал себя на том, что он не первый раз после смерти Олиной мамы вспоминает Ерему, которого даже фамилии-то он не знает. Пришел ли он на похороны? Знает ли он? Митя оглядел толпу строителей, окруживших могилу, пытаясь по лицам, по взгляду узнать незнакомого ему человека.

На другой день Митя повел Олю на кладбище.

Легкие тени играли на листьях, рыже-зеленая земля меняла цвет беспрестанно.

— Что же ты, Наперсток?

Она уронила голову и плакала, уткнувшись головой ему в колени. А вокруг такая шла кутерьма света и тени под акациями, у могил, на дорожках, натоптанных прохожими, на дорожках, ведущих с кладбища в поле. Митя испытывал жалость к Ольге и стыд за свое благополучие, за то, что может замечать в этот апрельский день игру солнечных зайчиков на ее волосах. Впервые за эти дни он мог говорить с ней наедине. Говорил долго, припомнил даже Сибиллю, которую она носила на руках. Все надо уметь преодолеть в жизни. Вспомнил про летчика Леваневского, как он, наверно, упрямо шел с товарищами по бесконечным льдам. Выговорил все слова одобрения, которые не мог высказать ни вчера, ни раньше.

Она слабо пожала ему руку выше кисти. Чутье безошибочно подсказало ему: что-то, может быть, на минуту растопило ее горе, примирило с жизнью, и она ищет помощи.

Вышли с кладбища — Оля заторопилась. Вспомнила, что няньку отвезли родственники в Дикий поселок. Она поедет ее навестить. Она не может остаться у себя. Поедет одна — ну, пожалуйста, одна… И ночевать там останется. Пусть только Митя устроит, чтобы привезли нянькины вещи, они в прихожей. Может быть, позвонить Пантюхову? Говорила быстро, но была очень спокойна на вид.

Вся остальная часть дня прошла в безуспешных поисках грузовика. Не выполнить просьбу Митя не мог — он должен был доставить вещи Прасковьи Тимофеевны в Дикий поселок. Но в гараже автобазы, должно быть, забыли про приказ Пантюхова. Или сам Пантюхов забыл отдать приказ? Митя напрасно прождал у подъезда Олиного дома до шести часов вечера. Отчаявшись, он решил искать Чапа — тот со всеми знаком, всех шоферов окликает на Асфальте.

Странно сложились их отношения. Встретившись после зимних каникул, Чап стал заговаривать с ним, как будто не было того вечера на бульваре, когда казалось, все кончено, дружбы нет. Но, может быть, дружбы и в самом деле больше не стало? Чап по-прежнему среди одноклассников предпочитал Митю Бородина как собеседника в рассуждениях по поводу атомной физики — на эту тему он мог говорить бесконечно, с одержимостью фанатика. Но о себе или о Митиной дружбе с Олей — ни слова. От прежней откровенности не осталось следа.

Приходу Мити Чап нисколько не удивился. Он сидел, нахмурясь, перед радиолой, стоявшей на табурете. Тот же обычный чаповский беспорядок: куски жести, мотки медной проволоки, банки с политурой, красками, угол комнаты, завешенный чем попало, — там фотолаборатория. Над головой Чапа, на стене, висел плакат с надписью, не требовавшей пояснений: «Седалище упрямого приводит в движение турбины».

Митину просьбу Чап выслушал рассеянно. Он был хмур и злобен.

— Так что же, Чап, поможешь?

Чап поднял голову.

— А ты похудел, — заметил он и, сняв с гвоздя брюки, стал переодеваться.

Все остальное оказалось проще простого. Чап достал машину. Подкатили на грузовике к Олиному подъезду. Шофер, неизвестно чем обязанный Чапу, помог вынести старинный казачий сундук. Сверху Митя бросил мягкий узел, завязанный в тот нянькин платок, которым когда-то размахивала Ирина Ситникова, танцуя «Сегидилью». Грузовик помчался в северную часть города, в сторону Дикого поселка, разбросавшего свои мазанки вдоль отлогих берегов реки-канала. Облокотись на крышку кабины, Митя и Чап стояли в кузове; ветер бил в их лица.

Они мчались мимо механических мастерских и камнедробилок, оставшихся с тех пор, как строилась плотина гидростанции, создавался в степи город. Грузовик проскочил под поднятыми железнодорожными шлагбаумами. Шоссе вильнуло в сторону реки. Открылись ровные, однообразные берега и дамбы, ограждавшие от затопления низкую равнину. Машина бежала мимо шоколадных срезов открытого грунта, корявого кустарника, помятого еще в годы великих работ. В растревоженной человеком местности на всем лежал отпечаток незавершенности. В то же время эта перевернутая природа вызывала чувство гордости за человека и обязательную мысль о будущем. Митя задумался об этом, — в первый раз он думал не о смерти Олиной мамы. Ошеломил неожиданный вопрос Чапа.

Тот прокричал ему в ухо:

— Теперь ты женишься на Оле?

— С ума сошел!

Все эти дни бежать на помощь Оле, быть вместе с нею, делать для нее все, что понадобится, — это стремление сдерживалось в Митиной душе боязнью, чтобы не слишком было заметно людям его отношение к Оле, чтобы не истолковали грубо и неправильно. И он не знал точно, как себя держать, чтобы нечаянно не оскорбить ее достоинство, пока не догадался наконец, что все окружающие Олю видят в нем человека, имеющего обязанности и право оберегать Олю. Но ни это, ни молчаливое признание их отношений тетей Машей, ее подругами, товарищами — ничто не давало Мите повода думать так, как подумал Чап.

— А летом — с ней? — спросил Чап.

— Да, летом едем вместе в лагерь. Так хотела и Олина мама.

Грузовик летел по шоссе. Все выяснив, что было ему интересно, Чап молчал, озирался по сторонам, потом придвинулся ближе к Мите, стал кричать в ухо:

— Живем очень быстро! Вчера смотрю — маляр какой-то, с ведром, с кистями, трамвай подгоняет. Только что кнутом не подхлестывает! Смеешься? Правду говорю: повис на ступеньках, на задней площадке, свесился, орет: «Давай, сатана, давай!»

Это специальность Чапа — загадывать загадки. Какой был, такой остался. Что навело его на это воспоминание — быстрая езда или мысль о Митиных отношениях с Олей? Если второе, то глупо.

В воротах дома, стояла понурая лошадь, лениво перебирала на длинных зубах клок сена. Мальчишка отогнал ее, а то бы она не подвинулась с места. Грузовик въехал на крутизну двора, где в глубине на косогоре стояла белая мазанка. Это и был домик Глаши, нянькиной племянницы. Никто не вышел из низкой двери. Митя и Чап выпрыгнули из кузова; шофер вылез из кабины и открыл борт. Двое мальчишек глазели на прибывших. Собака надрывалась на цепи.

Прасковья Тимофеевна появилась не сразу; странно выглядело ее опухшее, тяжелое лицо. Митя вгляделся и понял: без очков. Может быть, разбила.

Лениво, будто нехотя, повела она мальчиков за мазанку, где стоял не видный со двора сарай. Распахнутый, с покатой, спускавшейся в чертополох крышей, он показался Мите гнездом бедствий, когда нянька, показав коричневой рукой на открытую дверь, сказала:

— Сюда несите, хлопцы, спасибо вам.

Митя подошел ближе к дверям — там посередине стояла высокая никелированная кровать, чисто постеленная, с высоко взбитыми подушками. Сквозь щель в задней стене можно было разглядеть, как на задворках в глинистой воде барахтались утки. Над кроватью летала желтая бабочка.

— Это что же, Прасковья Тимофеевна, ваше место? — оторопело спросил Митя.

— Сама выбрала. Лето впереди. На воздухе дышится вольнее. — Старуха не заметила его тревоги.

Чап с шофером уже несли нянькин сундук.

— Где же Оля?

— В милицию пошла, насчет моей прописки.

Вдруг на ее глазах выступили, точно брызнули, слезы. Лицо сморщилось, губы потекли вниз, удлинились складками морщин.

— Что ж, так оно все и бывает. Оленьку я не брошу, не покину, ты не думай. Пусть пензию-то собирает на книжку. Пригодится. А Глаша нас прокормит, все равно через руки сыплется. Вот погоди, из ларька вернется — все тебе расскажет: может, и Олю на лето пристроит в пивной ларек. Глашка — баба-орел, не в меня, нет.

— Что вы выдумываете?! — крикнул Митя. — И зачем вы уехали? Это ж надо додуматься — Олю в пивной ларек!

— Да ты не шуми. Я Олю завтра отвезу домой, а сегодня мы вместе… — Старуха показала растопыренными пальцами на свою белоснежную, освещенную солнцем кровать. — Света тут мало, а в доме того хуже — тесно. У Глаши непрописанных — вся деревня…

Видно было, что старая растерялась. Наверно, она перебралась к племяннице с чувством облегчения: пусть и о ней позаботятся, пришла пора. А Олю ей было стыдно бросать, и она решила ее судьбу по собственному и Глашиному разумению, но сквозь тяжелое похмелье совестилась этого разумения.

Митя вышел за ворота. Девочки пасли черных козочек. Грязная хата напротив, через улицу, была заброшена, — видно, уехал жилец: досками забиты окна. Зато рядом, в чистом домике, в окне за геранями, виднелась девичья головка; должно быть, только что попили чаю, старуха вынесла самовар на крыльцо; слышно, как хозяйка моет посуду — звенят чашки и блюдца в полоскательнице. Жизнь поселка — с ее убогостью и достатками вперемежку — со всей откровенностью раскрывалась перед Митиными глазами. Война разрушила город, но, кажется, ни одна бомба не свалилась на эти хатенки, возникшие еще тогда, когда на стройку приходили грабари из деревень и наскоро лепили себе временное жилье.

Позади, во дворе, сигналил шофер, звал Митю. А он все глядел по сторонам. И скучные козочки, и самовар, и заколоченное окно, и огородное чучело — все заставляло его сердце биться в тревоге за Олю, которая осядет здесь, поступит продавщицей в ларек, и тогда засосет ее Глашино болото. Чувство несправедливости, какой-то большой, еще никогда им не пережитой несправедливости сжало его сердце. Он не увидел Олю в тот вечер, хотя искал ее и в поселковом отделении милиции, и на улочках, сбегавших к реке. Шофер сигналил, торопил. И Митя, когда они примчались в город, чувствовал себя усталым, как будто перетренировался.

Тети нет дома. Кот вышел на середину комнаты, выгорбил спину и важно удалился. На Митином столе в красном свете ночника глубокая тарелка с простоквашей, заботливо поставленная тетей. Митя наспех выхлебал простоквашу, швырнул в угол бутсы, потушил свет, лег в постель.

Сделал ли он что-нибудь для Оли? Нянькин запой совсем ее осиротил. А эта Глаша, которая уже не прочь приспособить Олю пиво качать. Что же делать? Не проходило чувство стыда. Стыдно за то, что жизнь его ни на копейку не изменилась, когда Оле так плохо. Вспомнился дурацкий вопрос Чапа на ветру. Потом ему пришла в голову мысль, сразу отменившая все предыдущие: со всеми своими переживаниями он всего только мальчишка, а Оля — взрослый человек, хлебнувший горя. До сих пор он больше думал о ней, а сейчас обратился к себе и оценил полную свою бездарность. То ему казалось, что нужно немедленно идти к Пантюхову. Надо все ему высказать в лицо. А он спросит: «А вы кто такой? Вас Оля просила вмешаться?..» То ему казалось, непременно нужно бежать назад, в Дикий поселок, стучаться в запертые ворота. И как он смел напомнить ей о Леваневском! Какая глупость, нет, даже подлость! Новый порыв самообличения охватил Митю. Он вспомнил, как на кладбище утешал Олю примером, вычитанным из книжки. Да разве можно сравнивать! Какая глупость!.. И Митя ругал себя, натягивая на голову простыню. «Мальчишка… дубина… болтун…» — так он шептал, брыкаясь ногами, вздыхая, и не мог уснуть. На улице угомонились гудки автомашин, и за окнами по-ночному все успокоилось, а он все вздыхал, ворочался.

Утром его разбудила тетя:

— Ты посмотри, руку во сне расцарапал. Что тебе снилось такое? — Она добавила: — Папа приехал… А что Оля? Вы бы теперь у нас занимались, не очень-то весело ей у себя дома.

Добрая душа, она тоже думает об Оле. А главное — надо Олю с папой свести. Тети она почему-то дичится. А папа сумеет. Вовремя он приехал!

Отец вошел в комнату в ту минуту, когда Митя по-спортсменски «влезал в амуницию».

— В школу не опоздаешь?

Это было ново. Слегка озадаченный неожиданным вопросом, Митя несколько менее порывисто, чем обычно, поцеловал отца.

— Я не опаздываю, папа, — возразил он и совсем смутился.

Отец никогда не был так сдержан при встречах. «В чем я провинился»? — думал Митя.

Отец положил руку на Митино плечо:

— Ну как? Очень устал?

— Нисколько.

— Горе соединяет?

Митя взглянул в глаза отца. Все ясно. Тетя Маша наговорила ему, что Митя извелся, что пропадает целыми днями. Но ведь сейчас важно совсем не это. И он сказал:

— Хотел бы, папа, чтобы ты поговорил с Олей.

— Увидим, — неопределенно, но все-таки обнадеживающе сказал отец. — Экзамены на носу, Митя, не забывай, пожалуйста. Ну, собирайся.

Уже выходя из квартиры, Митя спросил отца:

— Обратно когда?

— В район? Вот куплю табаку, поговорю с Олей и уеду.

— С Олей? Нет, правда?

— Я ненадолго, Митя, в этот раз. Завтра утром обратно.

Прямо из школы Митя отправился на поиски Оли. Дома ее не застал — комната заперта. Гринькина мать, черноволосая толстуха, затянутая клетчатым бумазейным халатом, увлекла Митю к себе.

— Повлияйте на Оленьку, — загудела она, усаживаясь в глубокое кресло. — Это кошмар, что ребенок делает с собой. Сегодня не ночевала дома.

— Я знаю.

— И белья с собой не взяла! — вскричала толстая женщина как бы в ответ на его возражения. — Может быть, даже лучше, что не взяла: по крайней мере, цело будет. Я спрашиваю ее утром: «Что ты там делаешь?» Она огрызнулась: «Нянькины песни слушаю». Вы знаете нянькины песни? Иногда — нормально, а иногда я кричу Гриньке, чтобы он не выходил на кухню.

— И не выходит? — со злым интересом осведомился Митя.

Гринька Шелия славился в классе как неподражаемый исполнитель блатных песенок, но скромно уверял, что его отец поет еще интереснее.

— Мальчик краснеет за двумя дверями! — отрезала Гринькина мать. — Но дело не в этом! Я ей говорю: «Съешь яичницу». — «Не хочу». — «А что хочешь?» — «Ничего»… А главное — мне перед людьми будет стыдно. Стройуправление платит за комнату, а в комнате не живут. Я понимаю, ей неприятно теперь оставаться ночью одной в этой комнате, так пусть у меня ночует. Пимен Багратович в командировке. Гриня может спать в столовой. Нет, она не хочет. Я ходила в роно, просила, чтобы назначили патронташ, патронаж, как у них там называется. Инспектор говорил, что нельзя, у нее паспорт. Обещал позвонить директору школы… Я прошу, Митенька! Оля так уважает вас, вашу тетю, вы подействуйте на нее. Что ей в конце концов надо?

Мите было противно слушать. Тут не было ни капли участия в судьбе Оли, а только хитрые маневры вокруг комнаты. Толстуха боится, что перестанут платить или вселят многодетную семью. Он досадовал на себя, что потерял время, может быть, уже не найдет Олю и в школе.

В школьном палисаднике было безлюдно, как всегда в большом промежутке между концом второй смены и началом занятий в школе рабочей молодежи. По старой привычке Митя осмотрелся, прежде чем войти. Он был уверен, что Оля здесь — она запустила лабораторные работы по физике. А может быть, в каком-нибудь классе уткнулась в книгу? Где ей готовить теперь уроки? Он не пропустил ни одной двери.

В физическом кабинете Абдул Гамид занимался с двумя девочками. Митя только чуть приоткрыл дверь — Оля тут. В душном кабинете старый учитель почувствовал, наверно, в криво составленных партах близость школьного лета. Он уселся поудобнее, с ногами на парте, как мальчик, и задавал вопросы так, что ответы сами напрашивались. Он был похож в этой позиции на засидевшегося рыбака — в сандалиях, с указкой вместо удочки в пухлых руках.

— О! Если стекло двояковыпуклое, то фокус… Ну? Это мы знаем уже три года… — подсказывал он Ольге.

— Стекло двояковыпуклое, — повторяла Оля, пальцем водя по краю пюпитра.

Оттого, что она знала, что ей все равно помогут, язык немел от унижения, и даже то, что она понимала хорошо, не могла выговорить. За окнами начинался дождь. Глотая слезы, Ольга видела, как темнеет земля, как девушка в доме напротив выставляет фикусы на балкон.

Сегодня Оля страдала уже от признаков участия, от выражения соболезнований, жалости. Директор школы Антонида Ивановна вызвала на перемене в учительскую, расспрашивала о няньке, показала записку начальника стройуправления с обещанием предоставить Оле в строящемся доме жилплощадь, сказала, что председатель постройкома подтвердил, что Олю пошлют на две смены вожатой в пионерский лагерь, «а это оклад и питание». Подошел Абдул Гамид, милый человек, и ничего не сказал, просто постоял рядом. А Антонида Ивановна попросила его после уроков заняться с Кежун по физике.

И девочки в классе зазывали к себе в гости. Маша Зябликова неотступно следовала за Олей. Нюра, всегда безмолвная и застенчивая, металась с какими-то поручениями Антониды Ивановны. Оля знала, что она ездила в отдел социального обеспечения насчет Олиной пенсии. А в буфете Оля слышала нечаянно, как Нюра консультировалась насчет бесплатных завтраков с буфетчицей Зиной, и та, вздохнув, сказала:

— Помочь надо. Человек — не хлеб: он изнутри черствеет.

Но Оля не собиралась черстветь. Ей только было тоскливо, что пришло такое время, когда ее стали жалеть. Не нужно, не нужно ей жалости! И когда Ирина Ситникова, захваченная волной общего сочувствия, предложила Оле что могла — в конце недели заниматься вместе по алгебре, — она отрезала:

— Пожалуйста, упражняй свои добродетели на ком-нибудь другом.

Ирина обиделась, сказала:

— Какая ты грубая!

А Ольга с горьким злорадством подумала о том, что ей ничего не прощают, — значит, не любят.

Такой и стояла сейчас перед приборами, угрюмая, насупленная. Абдул Гамид терпеливо ждал…

— Что Митя Бородин? Поможет он тебе летом?

Этот вопрос, как все другие, Абдул Гамид задал по-дружески, но Митя услышал и обомлел от неожиданности. Он едва не выдал себя, рука его дрогнула на ручке двери. Абдул Гамид задал этот вопрос так тихо, что ответ был подсказан сам собой, — и дождиком, сквозь который проглядывало солнце, и доброй улыбкой учителя.

Она захлопала ресницами, закивала головой: «Да! Да! Да! Поможет…»

Митя дожидался у статуи Сталина, там, где в пустынном вестибюле одну лишь гардеробщицу мог заинтересовать притаившийся юноша.

Оля прошла быстро, гулко стучали шаги по лестнице. Он возник перед нею — она не удивилась. Как будто знала, что дожидается. Надо отойти подальше, следом идет Абдул Гамид. Дождь кончился.

— Пойдем ко мне, — сказал Митя, протягивая ей руку.

— Нет, Митя, лучше проводи меня. Я — к няньке.

— У меня папа сегодня.

— Ты не задержишься. Проводи меня.

Она увлекла его; они уходили быстро. Что же тут спорить, если ей так нужно. Он искал ее, полный решимости действовать, а теперь вся решимость обратилась в быструю ходьбу.

— Ты задохнешься, Оля, нам далеко еще.

Пока они шли по берегу, заваленному штабелями дров, пока миновали шлюзы и вышли к верхнему бьефу, к широкому водному простору, солнце зашло, осталась лишь яркая желтая полоска над водой. Паровозы, сновавшие вдоль берега по дровяной ветке, мазали эту полоску черным дымом, и медленно проступал из-за дыма чистый желтый цвет заката. Теперь Оля шла медленно, все видела ясно. Вон грозовая туча. Апрель, а небо похоже на летнее. Хотелось думать о лете.

— Дождь совсем близко. Километра два отсюда, — сказала Оля.

— Нет, километра четыре. Река одна и та километр.

— Отец будет ждать? — спросила Оля, угадав, что Митя думает о нем. — Какой он?

Как она догадалась? Как ей по-особенному рассказать про отца, чтобы она захотела с ним встретиться?

Митина вера в отцовское всемогущество была беспредельна. Как-то удивительно вовремя умел Егор Петрович подтолкнуть Митину мысль, подсказать самостоятельное решение, не отпугивая крутизной взрослого опыта. И укорять никогда не позволял себе — только поскучнеет, если что не нравится. А это хуже плохой погоды. Встречались раз в месяц, а то и реже. Но каждый раз при встречах Митя вдруг понимал, что жил все время, как будто выполняя необъявленное задание отца.

Сегодня нехорошо рассказывать это Оле. И Митя выразился более уклончиво:

— Я очень хочу, чтобы ты сегодня пришла к нам. Поговоришь с ним — и тебе непременно станет легче. Он всегда налегке. У него дорожный мешок, он в него напихает белья, бумаг, табаку и отправляется в командировку. Все в мешке, даже Уголовный кодекс. Пойдем?

Она покачала головой.

— Тебе только кажется, что все очень просто. Отец меня пожалеет, Марья Сергеевна приласкает. Не хочу я, чтобы меня жалели. В школе тоже все очень жалеют. Просто не налюбуются на себя, как жалеют…

Ее голос срывался. Так вот что мучает Ольгу! Он сжал изо всей силы ее руку.

— Как не совестно, Оля! Зачем ты обижаешь людей, которые хотят тебе помочь? Ведь в том, что случилось, никто не виноват. А если в жизни с тобой произойдет что-нибудь страшное по вине людей, так уж белый свет сажей вымазать и в прорубь головой? Так жить нельзя, Оля!

Вдруг он почувствовал, что она дрожит. Дрожали плечи, локти; портфель, приподнятый, как для защиты, под подбородок, колыхался в ее руках; лицо с побелевшими скулами умоляюще смотрело вверх. Она не глядела на Митю. И он понял: так натянуты ее нервы, что каждое резкое, пусть даже необидное слово повергает ее в дрожь.

— Мне холодно… — сказала она.

— Надень вот это! — Он в секунду снял с себя куртку с застежкой «молния».

Но Оля помотала головой.

— Я больше не буду. Ты знаешь, я возьму себя в руки… Только не говори так.

Он торопился укутать ее. Оля подчинилась, надела куртку.

Пароход прошел близко, играла музыка. Теперь дорога уходила от реки, взбегала на те холмы, на которых лепились мазанки Дикого поселка. Возле палисадника, огороженного листами старого железа, Оля, задохнувшись, остановилась. Грозовая туча заволакивала синевой небо. Пароход поворачивал в сторону шлюзов. Мальчишка на неоседланной лошади прогнал табун с водопоя. Один жеребенок отстал, шел понуро по песку на взлобке холма. Тоненько заржал. Там, где садилось солнце, поднималась над табунком пыль.

И вдруг Оля, глядя на весь этот простор, улыбнулась. Митя с нежностью всмотрелся в нее. Нет, больше он не скажет ни одного резкого слова, ни в чем не будет ее убеждать.

Они подошли к дому.

Так же, по-вчерашнему, был открыт нянькин сарай. Только кровать стояла теперь в глубине, в полумраке, знакомая домотканая дорожка висела на стене над кроватью. Так же сквозь щели задней стены виднелись бочаги, над ними поднимался парок; там белая утка купалась, ныряла, показывая над водой кургузый зад.

Митя пробрался к высокой кровати и сел. Он ждал, что Оля зажжет лампу, но Оля забыла об этом; она постояла возле щели в стене, потом тоже присела на кровать. Все можно забыть, когда она так прикоснулась плечом к его плечу. Он осторожно обнял ее, поцеловал в плечо и засмеялся.

— Что тебе смешно? — прошептала Оля.

— Собственную куртку поцеловал.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

Во дворе мальчишки играли в биту. Муж Глаши, когда они проходили в сарай, проводил их взглядом; он возился с ящиками из-под оконного стекла, выгребал из них стружку, кидал ее в огонь костра, а подросток в фуражке с лаковым козырьком рубил ящики топором и складывал горкой щепу. Зачем они занимались этим уничтожением? Митя и Оля давно знали Глашиного мужа, но никогда не могли разгадать его профессию. Нянька говорила о нем загадочно, — видно, побаивалась его.

Глашин муж ничего им не сказал во дворе. Но Митя почувствовал, как он проводил их взглядом, как бы отметил зарубкой, куда они пошли.

— Нянька вчера несла какую-то несусветную чушь. Будто бы Глаша может тебя на лето в ларек устроить. Это правда? — спросил Митя. — Нет, это неправда?

— Я не знаю, что будет дальше.

— А я знаю. Ты будешь жить у нас. Ты будешь учиться, ты кончишь школу, все будет так, как надо! Мы сейчас же пойдем домой. Там отец. У тебя не может быть другого дома. И мама так же решила бы.

— Я не пойду. И ты не уходи. Погоди.

В темноте нельзя было ничего разобрать, только белело полотенце на спинке кровати. Митя прилег поперек кровати, и его голова коснулась домотканой дорожки. Он провел по ней рукой. В комнате Веры Николаевны она висела в углу за этажеркой с книгами. Хороша ее разноцветная пестрота: красные, черные, желтые, голубые, серые полоски.

— Это мамина дорожка? Не разберешь.

Оля поняла, о чем говорит Митя:

— Да, в темноте слилось. Не видно.

— Я не буду сейчас тебя уговаривать, только ты обижаешь меня, Оля.

Она молчала.

— И тетю обижаешь. Ни за что ни про что.

Когда он говорил так о тете, он не сомневался, что говорит правду. В его сознании утреннее приглашение тети заниматься у них само собой переработалось в приглашение Ольги жить в их семье.

— Не надо выдумывать, Митя. Тетя знает: со мной жить — не подарок, — сказала Оля. — Это с мамой можно мне было. Я сегодня ночью долго думала.

— Я тоже! Прости, что я вчера говорил глупости.

— Какие?

— О Леваневском.

— Но разве это глупо, что ты сказал?

Теперь пришел ее черед возражать ему. Из всех слов ободрения, услышанных ею, нужнее всего оказалось напоминание о Леваневском. Ну как, каким непонятным способом дало оно росток в ее душе! Когда она сегодня ночью лежала рядом с нянькой, боясь шелохнуться, вдруг вспомнились ей обледеневшая веранда, и Митин рассказ о Веточке Рословой, и обещание лета; все это детское, наивное смешалось с грозным представлением о летчиках, бредущих в полярной пустыне к жизни, к людям. И вдруг в полной тьме сарая, в полной тишине спящего двора Оля впервые подумала: «Ну и пусть трудно — все-таки жить!»

— Митя, помни о лете, — сказала Оля.

— Вот за это спасибо. Значит, ты не забыла?

— Что ты!.. Будем летом вместе. Я-то помню.

Было тихо. И только звук топора. Он тоже напоминал веранду на зимней даче. Так вот какие бывают перемены в жизни!

В дверях послышалось нянькино кряхтящее дыхание. Она шла на покой, не догадываясь, что здесь, в сарае, в темноте, идет важный, самый важный для Оли, какой только может быть в жизни, разговор.

— Ну, теперь иди, — шепнула Оля.

Поскучнел районный прокурор. То, что Митька переутомился, ночью плохо спал, очень понятно. Да, все кончилось печально, и одной сиротой стало больше на свете. Выпроводив Митю в школу, Егор Петрович присел к столу завтракать. Только и сказал, что «мы в свое время раньше становились взрослыми», на что Марья Сергеевна, помолчав, спросила: «И теперь позже стареем?» И, как эти два неторопливых вывода, все, что они в течение дня думали об Олином горе, о Митином будущем, соединялось с мыслями о собственной юности. Егор Петрович пошел в областной суд, Марья Сергеевна, как обычно, — в школу. А сошлись вечером — Мити нет дома, — и снова шел разговор о том, не взять ли девочку в семью. Каждый про себя вспоминал покойницу Катю — Митину маму. И чаще обычного Марья Сергеевна совала окурки в блюдечко с водой, с давних пор заведенное на письменном столе.

Марья Сергеевна смолоду была нехороша собой. Не настолько, чтобы личная жизнь была заказана, но как раз настолько, чтобы не нравиться себе и со всей непримиримостью юношеских требований к жизни отказаться от попыток искать свое женское счастье. Много читавшая, любившая книги, всем жаром души ненавидела она в юности княжну Марью Болконскую. «Эта нищенка, — писала она в дневнике, — готова принять любое подаяние. О, не меньше, чем Николая Ростова, она обожала бы и наглого Анатоля Курагина, если бы тот согласился взять ее в жены! Впрочем, один от другого не так далеко ушел, как казалось Толстому». Самой же ей при этом казалось, что она похожа лицом и неуклюжестью на княжну Марью, и ее ужасало предположение, что когда-нибудь по-нищенски примет подаяние — станет чьей-то женой.

Рядом с Машей в семье земского врача росла младшая сестра, Катя. Она была из тех женщин, которых называют очаровательными. Миловидная, не замечавшая своей миловидности, одаренная жадным интересом к людям, уверенная, что рано или поздно все в жизни устроится без ненужных усилий, она нравилась одинаково и мужчинам, и женщинам, и детям. Гибкость Кати, ее умение увлечься чужими интересами люди принимали за глубину, такт — за доброту, самоуверенность — за бесстрашие. Маша все хорошо понимала. Зато, когда Катя вышла за Егора Петровича, Егорушку, скромного, мужиковатого по внешности, только что окончившего юридический факультет и работавшего судьей в соседнем селе, все посчитали это легкомыслием, и только одна Маша оценила безошибочный выбор сестры. Много ночей проплакала втихомолку: ведь это был ее собственный, Машин выбор. Катя весело отняла у нее неуклюжего знакомого, понравившегося Маше с первого же дня — и, пожалуй, недостатками больше, чем достоинствами.

Прошло много лет, все утряслось. А недостатки и достоинства, смешавшиеся в характере Бородина, остались в глазах Марьи Сергеевны те же, только с годами, пожалуй, ей стало труднее различать, где недостатки, где достоинства.

Егор Петрович работал в сельских местностях, в маленьких городах и, как говорится, не сделал карьеры. И Катя-то умерла в глуши, в распутицу, из-за отсутствия нужных медикаментов. А был он хотя и беспечный в быту, а принципиальный в главном; был он способный человек, даже талантливый, как думалось Марье Сергеевне. Больше всего она презирала позерство. А Егор Бородин начисто лишен хотя бы признаков напускного. Это передалось Мите, который, по мнению тети Маши, тоже не скрывал о себе ничего дурного и не показывал себя лучше, чем есть.

Честным работягой советской юстиции знали Егора Петровича и в годы разгула нэповских растрат и спекуляций, и во времена раскулачивания, когда в него дважды стреляли, и в Отечественную войну. Вечный обитатель маленьких домиков районной прокуратуры, был он в то же время и непременным участником читательских конференций в сельских клубах; копался в книгах в красноармейских библиотечках, любил старинные песни и даже подыгрывал себе на гитаре. Любил урвать часок среди работы и вместо обеда и сна забежать в кино. И не то чтобы увлекался любимыми актрисами или предпочитал ковбойские фильмы, — нет, просто нравилось ему ввалиться с толпой в узкие двери кинозала, найти второпях свое место в тесных рядах и ожидать вместе с мальчишками, когда погаснет свет. В предвоенные годы нравились ему летние сборы комсостава — нравились, как ни странно, «равнение направо» и «повзводно шагом марш», нравилось петь в ротной колонне пасмурным утречком по дороге в офицерскую столовую. А в послевоенные годы, когда приходилось часто выезжать в командировки, любил он потолкаться по базарам, вокзалам, зайти в первый попавшийся ресторанчик третьего разряда, послушать баян. И ненавидел одиночные гостиничные номера со следами пребывания неизвестных людей, с которыми никогда уже не придется поговорить. Не очень-то огорчало, когда свободного номера не оказывалось и доставалась койка в многолюдной комнате: лишь бы не храпели, черти.

В своем рабочем кабинете Егор Петрович был строг с людьми, как и соответствовало его должности. Но Марье Сергеевне он казался человеком робким и неуверенным в себе. В то же время она помнила, как однажды, несколько лет назад, когда областной прокурор спросил Егора Петровича на совещании, как он понимает свое дело, в чем заключается его главная забота в жизни, прокурорский интерес — областной прокурор был кавказец и сказал «интэрэс», — Егор Петрович подумал-подумал и ответил: «Чтобы люди крепче били молотом и чтобы плуг глубже входил в землю». Сказать-то сказал, а потом долго конфузился, было неловко перед товарищами: уж очень декларативно, на фразу похоже. Но, в самом деле, ведь ради этого в своем сельском районе, да и повсюду, где ни работал, Егор Бородин следил за тем, чтобы семена не растащили воры, чтобы в совхозных садах проредили кроны, чтобы пароходы шли по графику.

Не зная многих подробностей прокурорской работы, Марья Сергеевна прекрасно понимала, что поэзия этой профессии заключается для Бородина в том, чтобы закон был не только барьером, предохраняющим от преступлений, а был рычагом, поворачивающим, двигающим жизнь вперед.

Как давно это было, когда Маша ревниво и тайно приглядывалась к привычкам и склонностям зятя! Не сразу понял Егор Петрович в те молодые годы, что Марья Сергеевна влюблена в него, не сразу понял, что она скрывает все от самой себя лишь потому, что ни разу не посмотрел он на нее как на женщину. Он очень любил Катю и никогда не раскаивался в своем выборе. Маша это понимала и тогда, когда в арзамасском ресторане на масленой Катя сидела нарядная, веселая, а Егорушка в вельветовой толстовке глядел на нее, как добрая большая собака; и когда много лет спустя Маша навестила их в кубанской станице и, несмотря на тревожное время, нашла, что у них уютно в хате; по вечерам при плотно запертых ставнях гасили лампу и сидели у печки.

Все долгие годы, пока Бородины ездили из края в край, Марья Сергеевна оставалась в Арзамасе одна. Она много работала в школе. Стародевичьи причуды не миновали ее. Впрочем, она понимала, что характер меняется от одиночества, и не без юмора шла навстречу своим причудам. Началось с невинного коллекционирования кактусов. Однажды ни с того ни с сего она отказалась ассистировать на экзаменах по немецкому языку в пехотном училище, где преподавала французский. Потом завела кота, стала умиляться на его мохнатые лапки, «широкомордие», даже на тембр мурлыканья, рассказывала в учительской, что кот Никита ждет ее к определенному часу на форточке. Потом появилось отвращение к хоровой музыке, и она убегала гулять под дождем, если соседи включали радио.

Тем временем у Бородиных родился сын. Они переехали с Урала в Белоруссию, сменили областной центр снова на район. Катя с увлечением принималась за разные дела и без сожаления их бросала. Насадила мичуринский вишневый сад при доме — уехали. Взялась заведовать сельской библиотекой. Неожиданно в компании мужниных товарищей увлеклась охотой с подсадкой и поздней осенью простудилась на болоте. Воспаление легких распознали поздно, дороги были размыты дождями, и оказалось — спасти невозможно.

Марья Сергеевна, вызванная Егором, приехала спустя две недели, по первопутку. Когда она увидела толстого серьезного Митьку, которому едва исполнилось четыре года, он ей понравился; но полюбила она его не сразу и поначалу никак не могла бы предположить, что пройдет полгода — и она не только возьмет мальчишку в большой южный город, где жила последнее время, но и привяжется к нему всем сердцем.

В отчаянно тяжелое для Бородина время Марья Сергеевна оказалась настоящей спасительницей. Егор Петрович и теперь, на пятом десятке, когда глубже и вернее судишь о прожитом, не желал бы себе ничего в жизни, кроме Катиной любви; но как он был благодарен Марье Сергеевне за то, что Митя полюбил тетку, как родную мать! Он был благодарен ей за сына, а она не нуждалась в благодарности: тут не было никакой ее жертвы, она душевно расцветала и хорошела с каждым годом, чувствуя себя опорой для людей, которые ей дороги. Наконец-то у нее появилась семья! Она ничего не требовала от Егора Петровича, — даже мысли не было, чтобы как-то заново сложить несложившуюся женскую судьбу. У нее семья! Она не выклянчила ее, не приняла как подаяние — к ней пришли и попросили помощи. И она сумела воспитать Митю.

В тот день, когда сиротство чужой девочки заставило задуматься Марью Сергеевну, она была взволнована, как в годы юности. В первый раз ее разговор с Егором касался не повседневных забот о Митиных штанишках, учебниках или служебных мелочах, а — хоть и без слов — первой любви, того, что окрыляет юность или грозит непоправимыми, ломающими жизнь последствиями, — а, значит, касался и далекого прошлого, взаимных ошибок, настоящих или мнимых. Оля Кежун, с ее кокетством и непоследовательностью, теперь, когда речь зашла о том, не взять ли девочку в семью, напомнила ей покойную сестру.

А Егор Петрович, честно решавший трудную задачу, понимал состояние Марьи Сергеевны, старался поберечь ее в разговоре и только нет-нет да по-мужски посмеивался про себя странностям беседы, у которой такая простая с виду поверхность и такая сложная — «не разбери-поймешь» — глубина.

— Однако Митя загулял. Вымокнет, черт! — говорил Егор Петрович в ту самую минуту, когда Митя расставался с Олей во тьме сарая.

Вот уже полчаса дожидаясь сына, он наблюдал в окно при свете молний, как ливень заливает асфальтированный двор, вернее сказать — «внутриквартальное пространство», как никнут кроны низеньких яблонь за палисадником в центре двора. А только что запад был красным; вполнеба — не то закат, не то зарево доменных плавок; там, вдалеке, сеялся косой дождь лиловыми полосами, а над городом шли белые облака или облачные просветы в вечерних косматых тучах. Потом совсем стемнело, а Мити все не было. Начался ливень с громом и молнией. Ранняя южная гроза.

Позади Егора Петровича, во второй освещенной комнате, бродила Марья Сергеевна. Она вошла в Митину комнату с одеялом и подушкой для Егора Петровича.

— Ты как будешь спать, головой к окну? — спросила она, расправляя матрас, брошенный поверх тахты.

Он знал, что этот вопрос всегда доставляет ей удовольствие, и в каждый приезд по-новому назначал место подушкам.

— Пожалуй, головой к окну… Да, Оля, Оля. Ольга Кежун… Недавно у нас в слободе умер народный судья Иванов. Ты его знала. И вот дочка его пришла в школу, а там драматический кружок что-то готовил к празднику. Минута в минуту пришла и сообщила: «Я не могу репетировать». — «Почему?» — спрашивает учительница. «У меня умер батя». Пришла аккуратно, предупредила и ушла. Дисциплинированная!

— О, это не Оля! — возразила Марья Сергеевна.

Егор Петрович не стал говорить дальше. В этом восклицании вся Маша: обо всем резкое мнение, судит обо всем как старая холостячка — отчетливо, кратко, — и в этом сближается с юнцами, которые тоже быстры на расправу; только у нее — от нажитого, от опыта, а у Мити — от полного его отсутствия.

— Я почти не представляю эту Олю. А ведь ты ее и по школе знаешь. Какая все-таки она? — спросил Егор Петрович, вглядываясь в сверкающую молниями черноту вечерней грозы.

— Дичок! Избалованная. Беспорядочная. Искренняя. Независимая. Знаешь, сама по себе в том смысле, что под чужую дудку плясать не будет. Троечница… Рассчитывает отыграться в жизни на обаянии, на кокетстве. — Тетя Маша старалась точными словами дать характеристику Оли. Улыбнулась своему воспоминанию: — Недавно я Митю учила: «Скажи ей, пусть хоть меня, старуху, пощадит, хоть мне глазки не строит».

Егор Петрович улыбнулся.

— А кошек не любит?

— И кошек не любит, — подтвердила Марья Сергеевна, понимая, что шуткой Егор намекает на недостаток беспристрастности в ее суждениях.

Раздался раскат грома, будто дерево в лесу повалили.

— Митя опасается, конечно, что ты скажешь ему: «Девочек много, а тетка у тебя одна» — или еще какую-нибудь заповедь вроде этой, — сказал Егор Петрович.

Если бы он обернулся, он увидел бы пожилую женщину, сидевшую на еще не приготовленной постели, сложившую руки на коленях и забывшую о себе в эту минуту. Могла ли Марья Сергеевна признаться даже себе, что ею владела боязнь потерять Митю, страх, что Оля отнимет его, как когда-то Катя отняла его отца?

— Ты чего-то не договариваешь, Маша. И мы с тобой кружим вокруг да около, — сказал Егор Петрович. — И ты и я думаем об одном и том же и хорошо знаем, что оба об этом думаем. Нужно взять девочку в дом… И чуть страшновато…

— И даже не чуть, а очень! — возразила Марья Сергеевна. — Ты знаешь, Егор, у вас, у мужчин, несколько беспечное отношение: почему, дескать, не сделать хорошее, если можно.

— А что, разве нельзя? Проживем, прокормим. Что, в школе заволновались?

— Как ты думаешь? И комсомольский комитет, и вся наша учительская. Антонида Ивановна сегодня даже на лестнице ее догнала: «Оля! Приходи ко мне ночевать». И девочки тоже. Только Оля как будто не замечает, как все ей хотят помочь.

— Важно ведь не то, что они хотят, а то, что могут ли. Тут нужен человек, который один… может. Все помогают в чужом горе. А для кого-то это должно быть свое горе.

— Плохо, если Фома Фомич начнет оказывать покровительство.

— Кто это?

— Какой-то родственник. Начальник автобазы. Блатмейстер с широкими связями. Я его один раз видела, и он мне уже успел предложить Митьку устроить в Московский университет. А я пока что должна ему перевести с французского шесть номеров журнала мод. Зачем ему это? Каскад объегориваний! И вот процветает… Озлобится девочка у него.

— А нянька запойная?

— А нянька запойная.

— И ты согласна взять девочку?

— Следовало бы согласиться.

Они помолчали.

— У тебя нет воображения, Егор, — сказала Марья Сергеевна. — Ты не можешь себе представить, что летом я поеду в Симеиз. И они останутся вдвоем в пустой квартире.

Вслушавшись в смысл этих слов, Егор Петрович помедлил, потом повернулся от окна, подошел к Марье Сергеевне.

— Так ты, значит, думаешь, — сказал он, — что в школе неправильно это поймут? Если она будет жить у нас?

— Я не об этом думала. Конечно, могут быть кривотолки. Хотя мне-то доверяют.

— А им?

— Ах, это трудно понять! Нынче принято дружить целыми классами.

— По официальной форме?

— Даже по приглашению директора. По билетам. Класс на класс. С учителями во главе. Поди угадай, кто что по этому поводу подумает. Да не об этом речь!

Егор Петрович снова подошел к окну. Ливень оборвался. Стало слышно, как изливаются из водосточных труб потоки воды.

— Что, Оля хорошо рисует? — спросил Егор Петрович.

— У нее есть способности. И, как все, что дается без труда, она ни в грош не ценит свои успехи.

— И кошек не любит, — улыбнувшись снова, напомнил Егор Петрович.

Стоя у окна, он слушал, как гремит в водосточных трубах вода, когда за спиной у него произошло какое-то движение. Обернулся и увидел в дверях Митю.

Сколько же верст надо пройти под дождем, чтобы так вымокнуть!

— Мне не холодно. Мне даже жарко, — предупредил Митя тетины возгласы, включая в комнате свет. — Что, ноги мыть?

— А ты сам реши, — глядя из-под очков на полуголого Митю, ответила Марья Сергеевна.

Митя швырнул в угол мокрые ботинки, которые нес, держа за шнурки, развесил на спинках стульев мокрую куртку и рубашку, отжал ладонями волосы, бросил на отца испытующий взгляд и шумно вздохнул. Земля, видно, бежала еще у него под ногами; наследив мокрыми ступнями по всей комнате, он прыгнул на приготовленное отцовское ложе. Егор Петрович движением плеча показал на сердитую тетку, и Митя тотчас сорвался с тахты и кинулся в кухню. Через мгновение он снова показался в комнате и, упершись руками в косяки двери, сказал отцу:

— Мне нужно поговорить с тобой.

Еще минута — и Митя посреди тетиной комнаты, на виду у отца, мыл ноги в тазу. Марья Сергеевна ходила с тряпкой по его следам.

— Ты не грызи его, пожалуйста, — попросил Егор Петрович. — И вообще дай-ка нам, мужчинам, поговорить. А то начнешь ему сейчас про Олега Кошевого доказывать.

Он всегда подтрунивал над несоразмерностью ее примеров с поводами, которые их вызывали.

— А ты сам говори! — сказала Марья Сергеевна и неторопливо удалилась.

Но прежде чем совсем отстраниться от предстоящего разговора, она еще раз показалась за Митиной спиной, когда он босиком вошел в комнату. В руке Марьи Сергеевны была варежка, найденная ею утром под Митиной подушкой.

— Откуда у тебя под подушкой? — спросила она, хорошо зная, чья это варежка.

— Это Олина варежка. Там у них зимние вещи были.

Он быстро взял варежку из тетиных рук и прыгнул на тахту. Поглядев на Егора Петровича и на Митю, Марья Сергеевна постояла и вышла, дверь за собой, однако, не затворив.

— Называется поговорили! — заключил отец.

Печально взглянул Митя на Егора Петровича.

— Про Олега-то Кошевого я все понимаю. А вот что самому сейчас делать…

— Значит, слышал наш разговор? — установил прокурор, — Ты бы поужинал, вот что надо самому сейчас делать. Потом тетю тревожить будешь.

— Сейчас!

Митя соскочил с тахты и пошел на кухню искать пропитание.

В его поведении столько было неопытности чувства и столько доверчивости, что Егор Петрович заново ощущал свое отцовство. Вот это и есть семья: здесь каждый отпечаток Митиных ног на полу что-то значит. И ведь это не ребяческие годы сына, это его юность…

«Папа медлит, это хорошо…» — думал Митя и с полным расчетом давал ему нужное время: тщательно выскоблил со сковородки холодную кашу, запил киселем и снова сел перед отцом на тахте. Дверь закрыта, и разговор все равно состоится.

— Значит, про Олега Кошевого ты все понимаешь? — спросил Егор Петрович и добавил: — Убери-ка варежку.

Быстрота, с которой Митина рука сунула варежку глубоко под подушку, стоила многих выразительных слов. Да, но под отцовскую подушку на тахте! В первый раз Митя по-ребячески улыбнулся, с вызовом поглядел на отца.

— Выспаться тебе надо за две ночи, — сказал Егор Петрович. — Что, Оля не согласилась? — спросил он внезапно.

— Что — не согласилась?

— Переехать к нам на квартиру.

— Откуда ты знаешь?

— Ты объясни, почему не согласилась.

— Нет, ты скажи: откуда знаешь?

— Да просто догадался, о чем вы могли говорить весь вечер.

— Оля отказалась наотрез, и убедить невозможно, — признался Митя. — В общем, у меня все вышло глупо, нескладно. А она твердит одно: «Не хочу, чтобы меня жалели…» — Митя поднял голову: — Хочешь, пойдем вместе? Дождь перестал.

— Нет, сейчас не стоит. Тем более что до Дикого поселка, кажется, километров десять. Так что вернемся как раз на рассвете. Оля хорошо учится?

— Учится… ни плохо, ни хорошо.

— Посредственно, — заключил прокурор.

Они помолчали.

— Ты помнишь маму, Митя?

— Иногда кажется, что помню.

— Она так любила думать, какой ты будешь большой.

Разговор шел совсем не так, как предполагал Митя. Что это — предостережение, напоминание?

— Папа, если ты согласен, чтобы Оля жила у нас, мы вместе должны ее уговорить.

— Что ж, и уговорим. Это тетя Маша в школе сделает. Так лучше, чтобы Оля не думала всякие там глупости, что в тягость или из жалости. Не в этом сейчас дело.

— Папа, ты просто представить не можешь ее состояние! — крикнул Митя, мгновенно вскочив на ноги. — Все это гораздо хуже, чем можно подумать! У нее нет подруг — там слили два девятых, и такая пошла муть, поделились на «наших» и «ваших», кто-то переметнулся. Но ведь этого мало: у Оли нет ни одного взрослого человека, который бы ей по-настоящему помог. Нянька растерялась. Ее племянница собирается Олю устроить летом в пивной ларек. А Ольгу все время озноб трясет. А сама злится, что ее жалеют.

Как мог он рассказать отцу про то, как он думал всю дорогу, что она может одичать, как, шагая под дождем, мучился и не мог решить, прав он был или не прав, подчинившись Ольге, испугавшись ее слабости.

— Взять Олю нужно. Иначе что же выходит: Митя Бородин — только рыцарь бедный? — сказал отец. — Верно, тетя Маша?

— Как же, как же, — послышалось немного невпопад из-за двери, что означало не только, что тетя слышала разговор, но и что в основном согласна с принимаемыми решениями.

— Правда, тетя Маша считает, что не все думают по-нашему, люди часто бывают подозрительны. Кривотолки могут получиться, смешки, шепотки. Но мы этого не допустим.

— Этого не будет. Этого не может быть! Ведь мы же летом уедем в лагерь. А главное — я совсем уеду осенью, совсем. Мне ведь здесь долго не жить! А Оле еще год учиться, в десятом. Зачем же тете быть одной? Им даже лучше быть вместе. Главное-то ведь — я уеду!

Так, заглядывая в глаза отцу, убеждая и спрашивая в одно и то же время, говорил Митя. Этот довод, что скоро он уедет, казался ему неотразимым, но на самом деле он лишь выдавал страх Мити перед тем, что главным препятствием для Олиного благополучия сейчас является именно его, Митино, присутствие в квартире.

Митя подошел к отцу.

— Ее нельзя оставлять одну. Я должен помочь. Ты пойми, мы дружим скоро два года. Ты же понимаешь, что такое настоящая дружба.

— Дружба, — повторил Егор Петрович. — Да, кстати. Пусть тетя не слышит, что я тебе скажу… — Он притворил дверь. — Ты-то понимаешь, что с тобой?

Митя молча кивнул головой.

Егор Петрович уселся на угол Митиного стола, нашарил рукой в Митином ящике коробку с табаком, которую всегда, приезжая в город, держал в этом неподходящем месте, среди тетрадей.

— Знаешь, что я тебе скажу? В феврале был я в городе, зашел на ваш стадион. Ты обучал Олю метать диск. Ты даже не замечал, что еще никакой травы нет, а кричал: «Опять траву косишь!»

— Я знаю, что ты заходил. Ты писал тете.

— Она дала тебе читать? Вот думаю о вас и вспоминаю этот унылый стадион и твой сердитый возглас. Очень мне понравилось, какие у вас отношения! Делом вы занимались! И дальше так же продолжайте. Косите траву, вот это занятие!

— Ты все-таки не разобрался, папа, — поправил Митя. — Это плохо. «Косить траву» — значит: диск низко летит.

— Нет, хорошо! Ты меня не учи! Это, может быть, плохо для вашего дискометания, а вообще очень хорошо. Превосходно! — Егор Петрович не искал слов. Как человек целомудренный, он чувствовал, что это не тот разговор, который может повториться второй раз в жизни, и он торопился высказаться и не искал слов. — Приеду, буду с тебя за нее взыскивать, так и знай. «Опять траву косит? Чтоб этого больше не было!» Это уже в смысле дискометания, понятно?

По улыбке сына чувствуя, что запутался, Егор Петрович неторопливо, по всем правилам, снарядил трубку и закурил. Запутался в словах, а не в мыслях.

— Я тебя знаю, — продолжал он, — ты не зубрила, не тихоня, не карьерист, не собственник. Ты мечтатель! Вот. А она…

— Наперсток? — подсказал Митя, желая шуткой предупредить какую-нибудь нелестную характеристику.

— Вот. Точка.

В наступившем молчании слышно было, как за дверью подметает Марья Сергеевна, — это ее последнее, перед сном, ежевечернее занятие.

— А почему сердится тетя Маша? — спросил Митя.

Он подошел к двери и распахнул ее. Марья Сергеевна выпрямилась с веником в руке.

— Тетя Маша сердится, — громко сказал отец, — потому, что не знает, к чему это приведет, если вы с Олей будете жить вместе. Мне кажется, что все будет хорошо. Я верю вам обоим.

— Мне и тете? — спросил Митя.

— Тебе и Оле, — ласково и укоризненно в то же время ответила за отца тетя Маша.

— Тогда черта ли нам… кто что подумает!

И Митя закружил тетю Машу в своих объятиях. С трудом она выговорила:

— Ну, без непарламентских выражений…

Долго не ложились спать. Снова пили чай. И Митя стал разговорчив, повеселел, рассказывал, какая деловая, распорядительная была Оля в зимнем лагере, как ее полюбили малыши, и особенно Сибилля, дочь плотника, которая живет вот тут, за стеной.

Отец молча пил чай, молча слушал Митю, а потом, отставив чашку, задумчиво произнес нечто малопонятное:

— Не жаль молодца ни бита, ни ранена, а жаль молодца похмельного.

Чап спросил:

— Правда ли, что у тебя Оля живет?

— Ты пребываешь в стороне от общественных интересов, — хладнокровно возразил Митя и добавил: — Оля живет у нас больше месяца. Еще вопросы имеются?

Он напрасно вооружился против Чапа: тот действительно пропустил мимо ушей разговоры об этом событии. Тут же признался в этом.

— Куклу в дом принесла? — предложил еще один вопрос Чап.

Эта гениальная догадка привела Митю в полное замешательство: на пятый день пребывания Оли в квартире он в самом деле обнаружил косомордую, засаленную куклу, о существовании которой никогда не подозревал, несмотря на солидный стаж знакомства с Олей.

— Как это тебе пришло в голову?

— До двадцати лет они с куклами не расстаются.

Чап был в хорошем настроении, к тому же торжествовал он по поводу собственной проницательности. Митя и в прежние годы любил редчайшие минуты благодушия Чапа. Захотелось поделиться своими огорчениями.

— Не могу ума приложить. Почему, когда рядом живешь, меньше видишь друг друга?

— Меньше?

— Да, непонятно. Ты бы зашел как-нибудь, — сдержанно пригласил Митя.

Но Чап махнул рукой, и на том разговор кончился.

С тех пор как Оля стала жить у Бородиных, ее отношения с Митей резко изменились: меньше стало уединенности. В первые дни он не замечал — так хорошо было сидеть вдвоем в комнате, хоть и спиной друг к другу, за разными столиками, готовить уроки и знать, что, если захочешь, чуть скосишь глаза — и увидишь Олину голову, склоненную под оранжевым абажуром; если захочешь, мягко пройдешь по старому ковру, который для тети Маши просто старый ковер, а для Мити — тот ковер, который он вместе с Олей принес из ее прежней квартиры.

И запреты, какие сами собой появились для него в родном доме, — от них становилось как-то интереснее жить. А они появились с первого дня и волновали — заставляли все время ощущать присутствие Оли, даже когда ее не было в доме. Раньше Митя свободно когда и что хотел делал в тетиной комнате; так, в тот вечер, после грозы, ноги мыл, сидя в кресле. Теперь это место стало запретным — по крайней мере поутру и когда ложились спать. Там был теперь Олин угол, где над кроватью Олины акварели, которые Митя сам окантовал и с помощью тети развесил. В полутьме, за дверью, висели на плечиках Олины платья. С этим связано было воспоминание о маленьком происшествии в первые дни Олиной жизни в семье Бородиных. Оля появилась в квартире под вечер. Все было хорошо — сели пить чай, и тетя была разговорчива, оживленна, а потом повела Олю умываться. Они простились с Митей с какими-то милыми, пустяковыми шутками и закрыли дверь в Митину комнату. Но вся Олина душевная тоска появилась утром, когда Оля, заглянув в платяной шкаф и найдя, что там и без того тесно, отклонила все тетины настояния и сама вбила за дверью гвоздь. Она так ловко задрапировала свои платья (как когда-то нянька на кухне), что ей вот уже месяц было жаль разрушать эту красоту, и она ходила в одном и том же коричневом форменном с черным фартуком.

Часто наведывалась Прасковья Тимофеевна. Она тосковала по Ольге — было видно, как няня постарела. Хорошая и добрая женщина с большим сердцем, только несчастная и беспомощная, не знала, как помочь Оле, как ее приласкать, приголубить. Нянькина племянница Глаша собиралась к лету отправить Прасковью Тимофеевну в совхоз, к брату. Там старой, наверно, будет лучше. Но нянька откладывала отъезд, не хотела бросить Олю. Марья Сергеевна поговорила с нянькой, растолковала, что помочь Оле — значит помочь ей кончить школу, стать на ноги. Пусть и не думает увозить с собой в деревню. Как бы там ни было хорошо для Олиного здоровья, эти мысли надо оставить.

Однажды Прасковья Тимофеевна принесла Оле подарок — пуховый зеленый капор. Митя подумал, что это изделие какой-нибудь домохозяйки в Диком поселке, и ему сразу стало грустно. Он не шелохнулся, сидел над книгами, пока Прасковья Тимофеевна, уложив на коленях руки, качалась, глядя на сиротку. А потом няня с Олей ушли в тетину комнату, и Митя слышал, как няня спрашивала Олю: «Ну, как твой?» — и видел, как няня, углядев над Олиной кроватью мамину фотографию, заплакала, нисколько не боясь растревожить девочку.

Проводили Прасковью Тимофеевну, и Оля без долгих приготовлений засела за учебник. Теперь, хотя Митя с головой ушел в подготовку к выпускным экзаменам и не мог, как прежде, помогать Оле, ее школьные дела пошли лучше. С утра вымыв посуду и прибрав свою комнату (Митину комнату по-прежнему прибирала тетя), Оля садилась на балконе в тени фикуса, когда солнце косо освещало угол дома. Потом несколько раз пересаживалась со стулом в поисках тени. Не расставаясь с учебником, входила в комнату пить воду и снова уединялась на балконе. С непонятным для Мити постоянством Оля погружалась в дела, как только они оставались в квартире вдвоем. Он не решался ей мешать, и выходило, что разговаривали они только при тете Маше. Никаких воспоминаний о прошлом! Он боялся причинить ей боль неосторожным напоминанием о том времени, когда она жила с мамой. Оля просто бежала от воспоминаний.

Глядя на Олю, как она ведет себя сдержанно, спокойно, Митя иногда задавал себе вопрос: а вспоминает ли она маму? У него не хватало воображения представить себе, что Оля способна так скрывать свое душевное состояние. И от кого же? От него, от Мити. Может быть, когда Оля стала жить рядом, он показался ей тупицей, не стоящим откровенности, пропал весь интерес к человеку? Это, говорят, бывает и в семейной жизни. Мысли эти мучили, а невозможность высказать их делала его скучным, в самом деле не похожим на себя.

Все как будто пело: она здесь, рядом! Стеклянная балконная дверь покачивалась и гоняла по стенам солнечных зайчиков, шумели женские голоса во дворе у керосиновой лавки, и словно оттого, что Оля здесь, рядом, в комнатах стояло настоящее лето.

Митя подошел к двери на балкон, уперся виском о притолоку, молча смотрел на Олю.

— Ты так не должен, — сказала Оля, подняв глаза от книги.

— Ты все делаешь сама по себе, — возразил Митя. — Садишься за учебник, как в читальне. Уединяешься на балконе, как будто меня нет.

— Ты так не должен, Митя, — повторила Оля.

Что она хотела этим сказать?

— Я не знаю теперь, что ты думаешь, чем тебе помочь, — продолжал Митя. — Может быть, я не стою твоей откровенности? Скажи…

Это был разговор вполголоса.

— Экзамены, Митя… — едва слышно произнесла Оля. — Раз экзамены, ни за что не буду тебе мешать. Не хочу и не буду.

И Митя отошел от двери. Все как будто пело: она здесь, рядом! Букет ночных фиалок в стеклянной банке на подоконнике. Это завела Оля. Вся квартира стала другая. И лестница. И двор.

Как ни странно, Олины одноклассницы тоньше Мити разбирались в ее душевном состоянии. Просто им было виднее: в школе она не так таилась. Многие видели, как на переменах она выходит во двор, где бегают и играют одни маленькие, и бродит, глотая слезы. Никто, даже самые любопытные, не решались выспрашивать у Оли то, что она не стала бы говорить. Многие одноклассницы, которые тяготились Олей с тех пор, как с ней случилось несчастье, теперь испытывали чувство облегчения оттого, что подруга живет в семье. Но были и другие, вроде Ирины Ситниковой, которые увидели в Олином переезде к Бородиным только одну сторону, ту, которую им хотелось видеть, — возможность углубления «романа». С такими Оля не стеснялась: сговорились, например, вечером в школе повторить раздел алгебры, опасались, что допоздна засидятся, — Оля лениво проронила: «А за мной Митя зайдет».

Оля попросила Нюру Бреховских пойти с ней на старую квартиру: нет ли писем для мамы? С ними увязался пяток девчат. На звонок вышел новый жилец — Оля никогда не встречала этого седого, румяного мужчину. Он передал несколько писем и говорил ласково, чувствуя, что девочке нелегко ступить через порог. Но Оля в беспамятстве не понимала, что он говорил, она заглянула в дверь комнаты и увидела мамину чертежную доску, оставленную на прежнем месте, и передвинутое кресло, а на его спинке спящего серого котенка. Только потому, что он лежал на своем излюбленном месте, Оля поняла, что это мамин котенок, которого она не взяла с собой. Вот как успел вырасти! Повернулась круто и, не простившись с новым жильцом, сбежала по лестнице.

Девочки не стали догонять. Их удержала за руки Нюра:

— Оставьте ее одну! Вы разве не видите, что с ней творится.

И когда шли без нее, то всплакнули: вернее сказать — всю дорогу глаза были на мокром месте. Только Ирина Ситникова осталась неуязвима. Пожала плечами и сказала:

— Странно! У меня даже от лука глаза не плачут.

На следующий день, возвращаясь домой, Митя еще со двора увидел на балконе Олю и Нюру. Не то чтобы они подружились, но в трудные Олины дни Нюра при всей своей безмолвной застенчивости поняла, что может быть практически полезна подруге, которая оказалась совсем беспомощной во многих жизненных вопросах.

Подруги не часто бывали у Оли, и Митя не стал им мешать. В открытую дверь он видел, как они оглядывали прищуренными от ветра глазами плоские крыши соседних домов и любезно поправляли друг дружке растрепавшиеся прядки волос. То, что дошло до его слуха, открыло ему глаза на многое, о чем он не подозревал. Оля рассказывала, как ни странно, о Пантюхове. Оказывается, нянька ходила к Пантюхову, пошумела у него в кабинете, укоряла, что родной ведь Оленьке, а забыл. И Фома Фомич встретился с Олей на улице возле школы и позвал к себе в контору. Он предлагал протекцию, чтобы ей устроиться секретаршей к одному ответственному товарищу. Оля рассказывала, как он хохотал, даже нисколько не обидевшись, когда она прямо в глаза ему сказала, что она отлично понимает, кому он собирается оказать услугу — не ей, конечно, а этому товарищу, который, наверно, одного с ним поля ягода…

— «Что ты! Я тебе, как дочери родной! Ты своими руками жизнь устраивай, на себя надейся! Даже на меня не рассчитывай. Меня все «извозчиком» зовут, но даже я тебя до самого счастья не доставлю, а только по пути могу подвезти». Он говорил: «Зачем Бородины к себе взяли, это еще надо обмозговать… Люди себе не враги, у каждого своих забот воз и маленькая тачка. И у них есть свой интерес». Понимаешь, гадина какая? — говорила Оля в каком-то горячечном возбуждении. — Он не верит, что могут помочь бескорыстно. Он искренне со мной говорил, я знаю, что искренне! Он так и думает, что нельзя ни на кого полагаться. А я ненавижу его, ненавижу! Ненавижу его здравые советы, его мещанские мыслишки, его бритую черепушку.

Вдруг Митя почувствовал всю Олину оторопь перед жизнью, которую по-своему открыл ей «извозчик». Только зачем же приходится нечаянно подслушивать такое? Почему она молчала об этом? Да ясно же — помнит их ссору в день рождения! И потом, как же она скажет о том, что кто-то, пусть даже прожженный подлец, заподозрил их тут в корысти! Ведь передать чужое оскорбление — это значит в чем-то присоединиться к нему. Вдруг по-новому, ее глазами взглянул он на себя, на свою семью, сообразил, что теперь для Оли означает его семья. А он-то еще тревожился из-за такого пустяка, что тетя Маша зовет Олю на «вы». Да разве это имеет значение!

И он на цыпочках через кухню вышел из квартиры, зашагал по улицам, обдумывая свои открытия.

А Оля и Нюра еще долго разговаривали на балконе. Оля прочитала Нюре одно из тех писем, которые передал ей вчера незнакомый человек в старой квартире. Из Москвы писал Еремей Ильич Брылев, — видно, тот самый Ерема из маминой сказки. Не зная о смерти Веры Николаевны, он писал все о том же — о перевозках кирпича в контейнерах, о каких-то браслетных запорах. Там была одна строчка: «В Москве меня поддерживают, но без вас, Вера Николаевна, без вашей помощи будет нелегко». И тут Оля перестала читать и только повторяла: «Нелегко… нелегко… нелегко…»

А потом тоненько, чтобы в комнатах не было слышно, они запели свою любимую:

Нюра запела первая, а Оля стала подпевать. И странно — нянькины посещения и ее сердобольные слезы над маминой фотографией оставляли Олю спокойной, а песенка с такими обыкновенными словами растревожила, и она плакала, а Нюра гладила ее по голове и молчала.

Был день, когда квартирой овладели Митины товарищи. Они после уроков готовились к выпускным экзаменам и часто бывали у Мити. Зажав уши ладонями, Оля занималась в своей комнате; сквозь закрытую дверь врывался гул голосов.

Вдруг распахнулась дверь, и кто-то в блаженном исступлении завопил:

— Хотите, Оля, расскажу вам, как я однажды попал на «Седьмое небо»?

Оля не успела поднять головы и разглядеть, кто ворвался, как ворвавшегося уже оттащили назад, и дверь захлопнулась.

Там, за дверью, — это можно было представить по характеру звуков, — рассаживались, листали учебники, читали вслух, с пристрастием опрашивали друг друга и рано или поздно заводили споры о будущем. Мальчишки заранее становились патриотами тех городов, которых еще не видали, вузов, в которых не учились.

Однажды в доме встретились две стихии: к Оле пришли ее подруги, а в соседней комнате занимались Митины товарищи. Девочки не уставали радоваться сокращению числа предметов, по которым надо сдавать экзамены в этом году. За дверью их поддержали басовитые голоса. Девочки зашушукались и плотнее закрыли дверь. Оле даже позавидовали: вот где жизнь кипит ключом! Она не стала их разубеждать, вела себя неумеренно оживленно, хотела показать, что она здесь своя; придумала, что пришло время поливать цветы на балконе, и понесла воду в лейке через Митину комнату, обмениваясь репликами с мальчиками. Надо отдать им должное: в неожиданной встрече двух стихий они нисколько не затруднили ее положения, даже не прекратили чтения.

Ушли мальчики и девочки, опустела квартира, и Оля вышла на балкон. Она была недовольна собой: она вела себя по-старому, поддразнивала девчонок и старалась показать, что живет в этом доме иначе, чем было на самом деле. Хорошо, что сократили число переходных экзаменов, ей легче будет войти в ряд четверочниц. Но и все ее пребывание в квартире Бородиных было для нее экзаменом этой весны, особенным экзаменом, от которого не освободит никакая инструкция. Здесь между Митей и Марьей Сергеевной, среди множества ежедневно встающих вопросов, над которыми раньше не надо было задумываться — каким мылом мыть волосы, куда прятать ключ или складывать газеты, где чинить карандаши, сколько чаю бросать для заварки, когда можно притворить дверь в свою комнату и с какими словами гасить свет и прощаться на ночь с Марьей Сергеевной, — Оля сдавала свой экзамен. Здесь, как и в ученье, проявлялась выдержка, воспитывалось чувство самоконтроля, представление о своих обязанностях.

И в каждом ее поступке, в каждом слове (теперь уже не в кокетливом постреливании глазками) заключалось желание завоевать расположение тети Маши. Оля никогда еще не училась с такой настойчивостью. Раньше она знала, что мамино отношение не меняется в зависимости от школьных отметок, и Оля не делала усилий. Но тут, когда можно этим порадовать, изменить о себе мнение, — тут другое. Тут важна награда: оправдать доверие тети Маши. И Оля была довольна результатами: оказывается, она способна делать усилия, как когда-то, давным-давно, когда она шестнадцать раз на турнике подтянулась и не могла ладоней разогнуть. Но ведь недавно была минута, когда ей казалось, что и школу она не сможет кончить. Она прошла, эта минута.

Митя, еще недавно обеспокоенный тем, что тетя Маша называет Олю на «вы», не подозревал, какая тайная буря пронеслась над головами Оли и тети Маши и какое установилось теперь между ними согласие.

Был такой уютный вечер, когда перед сном Марья Сергеевна разговорилась с Олей по душам. Она высказала ей свое удовлетворение: проще стали отношения между Олей и Митей, появились общие дела вместо общих слов, больше товарищества. Незаметно для себя, уже в постели, она разоткровенничалась, перешла на княжну Марью Болконскую; почему-то захотелось рассказать одинокой девочке о том, что когда-то было записано в арзамасском дневнике… Женская гордость. Она-то знает, какую душевную силу дает эта гордость! А душевная сила не пропадет, рано или поздно пойдет в дело. Оле было приятно слушать Марью Сергеевну. Впервые за последние два месяца с ней говорила взрослая женщина, как подруга, о самой себе, как раньше говорила мама. Под конец разговора Марья Сергеевна спросила:

— То, что Митя всегда тут, рядом с вами, это не мешает?

И Оля ответила со всей искренностью:

— Ой, что вы! Нисколько не мешает! Наоборот! Мне стыдно теперь схватить тройку, прийти и сказать: «Я троечница».

Надо же было случиться, чтобы буквально на следующий день Марья Сергеевна вызвала Кежун на уроке к доске и вполне заслуженно, со всей неукоснительностью, поставила ей тройку. Поставить поставила, но как волновалась весь урок: поймет ли Оля правильно, не подумает ли, что ставить такую отметку не благородно после вчерашних признаний? И как была обрадована, когда на перемене Кежун догнала ее в коридоре и почти без слов, только прильнув к плечу, проводила до дверей учительской, дала понять, что все она поняла правильно — и вчерашний разговор, и сегодняшнюю тройку.

Дома, как и в школе, Марья Сергеевна не забывала, что Олю нужно постепенно втягивать в новые условия существования. В первый же месяц, пользуясь тем, что ее занятия в школе начинались, как и у Ольги, в два часа дня, Марья Сергеевна обошла магазины и накупила всякой всячины. За многие годы она столько не покупала. Она положила расходовать из трехсот рублей, которые Оля должна была вносить в семью — пенсию за отца, — большую часть на приобретение полезных вещей, вроде двух рюкзаков для предстоящего лета, электрического утюга, глиняного дырчатого кашпо для любимого кактуса, произраставшего в горшке возле Олиного окна.

Тете Маше хотелось, чтобы Оля повеселела от мысли, что ее деньги идут в общий котел, а это заметнее всего, когда покупаешь такие вещи.

Марья Сергеевна приходила с очередной покупкой. Оля впускала ее в квартиру, разглядывала с учебником в руках приобретение и оживлялась. Она оживлялась, чтобы доставить удовольствие Марье Сергеевне. В такие минуты, как и всегда — и утром, и днем, и вечером, и ночью, — она не могла не сравнивать; сравнение быта в квартире Бородиных со всем исчезнувшим навсегда вместе с мамой было теперь самой навязчивой формой воспоминания. Мама была легка и беспечна, равнодушна к практическим приобретениям, она говорила: «Можно прожить без необходимого, но без лишнего — нельзя». И действительно, у них не было мясорубки или няньке задалживали зарплату за три месяца, но к Октябрьскому празднику покупались хризантемы, а если вечеринка, так уж вечеринка.

А тетя Маша любовно вынашивала мысль о полезной, необходимой вещи; когда она в свой черед приобреталась, это доставляло радость, в то время как маму не так уж радовала покупка ботинок, а, пожалуй, даже огорчало, что нельзя обойтись без такой скучной вещи.

Делая вид, что радуется заодно с тетей Машей электрическому утюгу, Оля сразу же пробовала его на своем залоснившемся фартуке. Тетя Маша, довольная покупкой, собирала тетради в портфель, и Оля тоже готовилась идти в школу. Ей было хорошо каждый раз, когда она думала о лете. Летом — пионерский лагерь, летом все будет так, как было во время зимних каникул, даже еще лучше. Однажды она вошла в Митину комнату, вынула из портфеля свой комсомольский билет и положила в табачную коробку, где лежал Митин билет. А вечером Митя с поразительным чутьем заглянул в коробку и засмеялся. Он ходил по комнатам, сиял от счастья; для него такой простой Олин поступок был полон значения: все-таки тайна, как когда-то, — не все же втроем с тетей. В квартире все-таки были тайны!

В отличном настроении Митя закрыл дверь за тетей, которая ушла по делам, и тотчас услышал, как на лестничной площадке стала подметать Сибилля. Маленькая башкирка старательно веником скоблила закрытую дверь, так чтобы Митя слышал, и шептала что-то сама себе по-башкирски. Она хотела обратить на себя внимание, как было однажды, когда он вышел посмотреть, кто там скребется.

— Сибилля! — сказал Митя.

Шорохи прекратились, девочка хихикала за дверью. Он хорошо представлял себе ее смуглую мордочку и стертый до ручки веник, которым она толкалась в дверь.

— Сибилля, иох!

Это было любимое восклицание Оли в ту зиму. Митя распахнул дверь, поймал на ступеньках обратившуюся в бегство Сибиллю, подхватил на руки и так несколько минут носил ее по площадке, как когда-то Оля носила по залу. Только теперь Сибилля подросла, и еще — она не стонала, как тогда от зубной боли, а весело визжала, выбиваясь из Митиных рук.

В таком виде и застала их Оля, поднимавшаяся по лестнице. Она облокотилась о перила и наблюдала, как Митя, немного смутившись, осторожно поставил на ноги Сибиллю.

— Летом поедешь с нами в лагерь? — спросила Оля.

— Поеду!

В глазах Сибилли забегали искорки. А Митя присел на ступеньку и смеялся, глядя на Олю. И была такая минута, что, казалось, вот они сейчас войдут вдвоем в квартиру, и все прежнее оживет, они будут целый вечер вдвоем, близко друг к другу, и никаких неотложных дел, никаких уроков. Можно ведь так? Бывало ведь так еще недавно!

Но Оля и тут сдержалась, даже ничего не сказала и, только улыбнувшись девочке, вошла в квартиру. Вот и все. И когда Марья Сергеевна вернулась домой, она застала детей в разных комнатах за учебниками.

— Ветер, погода портится. Пошли бы погулять, Оля, до дождя, — посоветовала тетя Маша.

Оля утвердительно кивнула головой и продолжала читать. Она была погружена в главу о вегетативной гибридизации. Ей казалось, что вегетативная гибридизация — ее будущая специальность, что только и будет она всю жизнь делать, что изучать наследственные свойства растений, бродить по мичуринским садам.

А Митя сидел за дверью, думая о своем. Небо заволакивалось серой пеленой дождя, ветки деревьев качались за окном, обсыпанные мелкими капельками. На подоконнике стоял букет в стеклянной банке. Оттого, что цветы были лиловые, все за стеклом — и серая пелена дождя, и мокрые отблески на асфальте двора, и темная листва деревьев — приобретало лиловый тон, точно краску размыло по стеклу окна. В такие часы не раз Митя подкарауливал Олю, ждал, что она оторвется от занятий, позовет. Но она не давала повода войти в свою комнату.

Тетя Маша, желая подразнить, иногда без нужды звала Митю. Он делал вид, что не слышит. Для него теперь там была Олина комната, а Оля не звала.

Однажды Оля пришла домой из библиотеки и увидела Егора Петровича.

Это был он, потому что какой же незнакомый мужчина мог, не глядя, открыть ей дверь, — он, видно, думал, что впускает Митю или Марью Сергеевну. Но тут же спохватился, пожал руку, сказал:

— Вы Оля Кежун? А я тут оставлен в квартире. Я Митин папа. Егор Петрович.

Потом он снова спохватился: оказалось, что свой дорожный мешок он распотрошил как раз на Олиной кровати. Несколько первых минут знакомства прошли в извинениях и торопливом запихивании в мешок всего, что было из него вынуто.

А затем каждый углубился в свои занятия.

Оля, давно ожидавшая этой встречи, была обрадована и в то же время разочарована. Робость и даже страх — состояние, не свойственное Оле, — смешивались при мысли о Егоре Петровиче с желанием скорее сдать и этот экзамен, завоевать расположение Митиного отца. Была одна смешная примета, приободрявшая Олю: Митя рассказал ей, что ее варежка в ту ночь после грозы осталась под подушкой Егора Петровича, и обнаружилось это, к всеобщему удовольствию, только утром. Оказалось, что экзамена никакого не будет, не должно быть.

Разговор даже не начинался. Потоптавшись и посмущавшись, Егор Петрович обронил несколько ничего не значащих слов по поводу Олиных акварелей, поинтересовался Митиными экзаменами, спросил, достала ли Марья Сергеевна путевку в Симеиз, и окончательно углубился в свои папки, которых привез, как говорится, «дай боже», — на весь Митин стол и еще на два стула. И не успели вернуться домой Митя и тетя Маша, как Оля с облегченной душой вынесла о Егоре Петровиче свое собственное суждение: Митя тут, конечно, приукрасил — отец его никакой не учитель жизни, не советчик, не друг-наставник, а просто занятый своими делами служащий, обыкновенный районный работник, с невыразительным и морщинистым лицом. А то, что Митя любит увязываться за ним и выносить что-то полезное для себя из общения с ним, — это так понятно: все-таки отец!

Егор Петрович повеселел, когда пришла Марья Сергеевна с большущей связкой сушек к чаю, а затем появился Митя, облобызавший отца и тотчас затеявший с ним какое-то несущественное препирательство. Теперь Егор Петрович чувствовал себя свободнее: о чем-то кричал шоферу с балкона, давая ему поручения; рассказывал Марье Сергеевне районные новости; позволил Мите водить себя по комнатам и выслушал его сообщение в лицах о том, как тетя Маша и Оля прибирают по утрам квартиру и какие происходят при этом комические мизансцены. Он в первый раз был здесь после Олиного вселения, — действительно стало теснее. Он снисходительно улыбался рассказам сына и чуть косил глазом в ту сторону, где, близко придвинув стул, за рабочим столиком под оранжевым абажуром делала выписки в тетрадь невысокая девушка с казачьим, скуластым — «ничего себе» — личиком, на котором грубоватые, бесформенные губы и густые брови, растущие двумя щетками, странно не соответствовали застенчивому выражению серых глаз.

То, что он не нашелся в первые минуты знакомства с девушкой, нисколько не смутило его, и он только ждал удобного момента, чтобы, подтрунивая над собой, рассказать об этом Марье Сергеевне. Он всегда считал, что опекать, нянчить, пестовать, учить, говорить прописные истины или «заповеди», как он выражался, — не его жизненное назначение. И то, что с Митей у него неблагополучно в смысле отцовских внушений — в этом никто бы его не разубедил. А сейчас с Олей Кежун он почувствовал все это в особенности. Он не знал, как с ней обращаться. Тут, по правде сказать, он надеялся на Митю больше, чем на себя.

Оля не вышла в тетину комнату, когда Егор Петрович стал там рассказывать случаи из своей прокурорской практики. До Оли доносился его хрипловатый голос, иронические реплики Мити, и она думала в своем углу, что вот так же и без нее наступил бы этот вечер в семье Бородиных.

— В понедельник поддерживаю обвинение… — говорил Егор Петрович. — Ну и буйная головушка этот Федот Мартыныч, подъехал прямо к прокуратуре, смелый такой или наглый, что ли! Телега на железном ходу, лошадь хорошая, и сам навеселе. Ну, я ему говорю: «Ты уж признавайся, коли сам дался в руки. Мы тебя на трех стройках выглядывали».

Наверно, начало истории было знакомо Марье Сергеевне и Мите. Но Оля хотя и не понимала, в чем преступление «буйной головушки» и зачем этот Федот «сам дался в руки», почувствовала что-то, что напоминало ей мамин приход в седьмом часу вечера со стройки домой. Оля подумала: что же это? И не сразу поняла. Это хлынула в дом атмосфера больших дел взрослых людей. Марья Сергеевна с ее добросовестным, но молчаливым корпением над тетрадями, щепетильным замалчиванием «при детях» всяких неурядиц товарищей по коллективу как бы незримой чертой отгораживала быт квартиры от каждодневных забот своей школьной жизни. А Егор Петрович, очевидно от увлечения прокурорскими занятиями, назвал «буйной головушкой» отборного мошенника, по ком давно тюрьма скучает, как увлеченный своим делом врач иной раз невольно любуется редким случаем заболевания. И квартира Марьи Сергеевны для Егора Петровича не только родной дом, а еще и служебная штаб-квартира; вот ведь ни Марья Сергеевна, ни Митя не пользуются соседским телефоном, а Егор Петрович бегал к соседям запросто, — видно, освоил их телефон. И этой черточкой он тоже напомнил Оле ее маму.

В соседней комнате шла обычная семейная болтовня, а за своим столиком, отговорившись занятостью, Оля сидела и вспоминала маму. Ей бы и в голову не пришло, что эти воспоминания возникли не только потому, что Егор Петрович внес знакомую атмосферу в квартиру, но и потому, что разбудил детскую ревность, желание сравнивать. Оля припомнила одну мамину черточку: мама любила, чтобы рабочий человек оценил ее знание дела, ее разумное решение, но она и виду никогда не подавала, что это ей важно. И хотя это было другое, Оле припомнилось, как в Заволжье, когда закладывали элеватор, мама заметила, что старый каменщик Варфоломей чем-то недоволен, брюзжит, и вдруг сообразила: сама сбегала в поселок, разыскала где-то серебряный рубль, вручила Варфоломею, чтобы он, по старинному обряду, вмуровал его в первые камни фундамента. Как могла Оля помнить такое? Ведь она совсем маленькая была. Наверно, мама рассказала ей позже. Сейчас не это было важно, а то, что, оказывается, Оля, так равнодушно относившаяся к маминой работе, все-таки очень много знала маминых черточек, рабочих привычек.

Кто-то из маминых товарищей рассказывал Оле — и это запомнилось, — что мама не любила тех, кто попусту шел в контору, а любила всякий вопрос решать среди дела, на месте.

В последний год к ней часто после работы приходил домой главный механик — горячий, вспыльчивый, из демобилизованных танкистов, с бритой головой, которая то наливалась лиловатым свекольным цветом, то белела, как сахарная. Оле казалось тогда, что она только наблюдает за его затылком, а теперь-то ясно, что запомнился смысл их споров, потому что многое объяснялось тут в мамином характере. Впервые в тот год на стройку пришло множество механизмов. Не удивительно, что мама проверяла сама себя строже, чем начальники, которые мелочно ее опекали. Должно быть, мама боялась, что ей, женщине, механизация, широкий фронт работ могут оказаться не по плечу, тогда она отстанет, «выйдет в тираж». Вот почему так внешне сурово, так холодно по виду, а на самом деле осторожно относилась она к словам главного механика, который все хотел решать сплеча.

«Как же я до сих пор не вспомнила всего этого!» — удивилась Оля. Она уставилась в раскрытый учебник и ничего в нем не видела.

В погоне за воспоминаниями и настиг ее возглас Егора Петровича:

— Ну ладно, будет с книжками-то! Пойдемте проветримся. Ну, хоть на полчасика.

И они втроем — Оля, Митя и Егор Петрович — пошли гулять по ближайшим от дома улицам. Митя обратил внимание отца на то, какая Оля маленькая. Егор Петрович стал прилаживаться идти под руку. «Подрасти надо», — сказал точь-в-точь, как когда-то Митя.

Заспорили о городе, кто знает его лучше: Митя с Олей или Егор Петрович. Все-таки Егор Петрович был здесь еще до войны. Ну, и потом он видел этот город во все времена суток — и глубокой ночью, после заседания в обкоме, и даже на рассвете.

— А вы рассвет видели? — спросил Егор Петрович.

— То есть как это — рассвет?

Оля заранее улыбалась, готовая к какой-нибудь шутке.

А Митя даже осведомился бдительно:

— Почему тебя вдруг заинтересовало?

Но оказалось, что отцу просто к слову пришлось. Он рассказал одну историю:

— На днях беседовал с молоденькой учетчицей. Приписывала одному знакомому шоферу лишние поездки. Крестики ставила. В общем, не в этом дело… Да ее уже и освободили из-под следствия. Вдруг она говорит: «Ведь я совсем еще маленькая, товарищ прокурор. Дурочка… Я ведь этим летом в первый раз зарю видела». — «То есть как?» — «Да так, отвечает, путевку дали мне, отдохнуть на лесной даче. Я не могла уснуть на новом месте. Уселась с простыней на подоконник и все-все увидела. В первый раз увидела, как занималась заря, не поздняя заря, а самая ранняя, когда чуть-чуть…»

Митя засмеялся. Егор Петрович поглядел на него.

— Смешно, что прокурору приходится вести такие беседы? А мне вот как в душу вошел ее рассвет!

Они шли по аллее сада. Шли ни шатко ни валко. «Этакий триумвират», — подумала Оля. А потом Егор Петрович остановился и сказал:

— Вот уж действительно: девчонка, на заре жизни, а сидит передо мной в качестве подследственной. Черт знает что! Если вдуматься, выходит так, что счастливой быть захотела! Давайте мне счастье! Сию же минуту, хоть не по правилам. А того, дура, не сообразила, что сама-то счастлива! По всем правилам счастлива.

— А я тоже помню одно утро, — сказала Оля. — В первый раз тогда обратила внимание: был теплый ветер, и снег падал, а потом стало светать. Мы с мамой ехали на телеге.

Митя слушал Олю. И ее голос, такой прелестный, чистый, и робость, с какой она пыталась рассказать детские ощущения, ее доверчивость — все в ней казалось Мите таким не тронутым жизнью, детским. Он в первый раз так сильно почувствовал собственную юность. Он шел, и слышал удары своего сердца, и думал: неужели отец этого не понимает?

Егор Петрович прожил в городе два дня. Помалкивая, бегала Оля за керосином; помалкивая, готовила стол к обеду. Странное ощущение, близкое душевному сну, но какое-то светлое, внушающее уверенность, овладело ею. Она и раньше не очень-то доверяла Митиным рассказам о Егоре Петровиче и сейчас убедилась, что многое в них — выдуманное. Но одно она знала точно: с Егором Петровичем проще жить в семье Бородиных. Наверно, потому, что он больше сродни маме по духу, ближе к ней, чем Марья Сергеевна, этим умением ценить радость минуты. Она была убеждена, что обыкновенная, ничем не выдающаяся вчерашняя прогулка понравилась Егору Петровичу так же, как ей самой.

Но если бы по-настоящему она задумалась, она бы еще поняла, что к Митиному отцу ее привлекло то, что он без предубеждения: ведь немного с нею поговорил, но было такое чувство, что он ждет от нее самых лучших поступков, — значит, заранее считает хорошим человеком.

Утром, копаясь в Митиной готовальне, он рассказывал Оле, как с детских лет его занимали всякие приборы и инструменты: слесарные, чертежные, даже зубоврачебные. На третьем году жизни впервые увидел чудо: забрался на низкий, покосившийся подоконник путевой сторожки, где жил в семье стрелочника, и увидел в окно, как незнакомый дядя прикрепил к ногам большие железные когти и легко взошел по гладкому столбу наверх, к проводам.

— А уж потом, Оля, видел я и турбины нашей гидростанции, и эскалаторы в московском метро, и как приземляется на ночном аэродроме реактивный самолет. Но уже никогда не испытывал такого волнения, как тогда, в отцовской сторожке.

Егор Петрович искоса поглядел на Олю. Она молчала.

— Жаль, что не стал инженером, — добавил Егор Петрович, укладывая готовальню. — Ты-то кем решила быть?

Оля не знала, что ответить. Но не от смущения или застенчивости, а оттого, что просто не знала, что ответить.

Егор Петрович покачал головой и чуть заметно поскучнел.

Вечером за ним пришла машина из района.

— Пусть меня проводят. Да недалеко, Маша! Обратно на трамвае вернутся, — успокоил Егор Петрович тетю Машу, бросив дорожный мешок в глубину машины.

Митя и Оля мгновенно оказались на заднем сиденье, Егор Петрович — рядом с водителем. И они понеслись по городу.

— Итак, экзамены, Митя?

— С понедельника, папа.

— А там и выпускной вечер. Что, Оля, пойдем на выпускной вечер? — спросил отец, перегнувшись через спинку сиденья.

— Ой, что вы! У них будут только десятиклассницы!

— Да и то по выбору Катериночкина, — подтвердил Митя. — Но если с тетей Машей…

— Или со мной, — прибавил Егор Петрович. — Уж я постараюсь вырваться на вечер.

Там, где трамвай на огородах делает петлю, они простились.

— Назад-то подольше будете добираться? — крикнул он им вслед.

Они обернулись, помахали руками.

А он все медлил вернуться в машину, стоял у дороги, провожая взглядом. Вот Митя что-то ногой потрогал у трамвайной стрелки. Вот Оля побежала мимо диспетчерской будки. Вот еще раз махнули ему издалека… Внезапно в памяти его возникли Митины рисовальные альбомы. Шести лет Митя умел рисовать только одинаковых человечков с прямоугольными плечами, короткими палочками вместо рук и длинными каркасными ногами, которые росли из-под плеч. Почему это вспомнилось? Да вот почему: похожие на этих человечков, по четыре в ряд, шагали из города в поля освещенные вечерним солнцем высоченные металлические опоры — мачты электролинии с подвесками изоляторов.

В ожидании трамвая Оля прислонилась к фонарному столбу. Теплый свет, лившийся сверху, золотил ее каштановую макушку. Что-то прежнее, откровенное было в выражении ее лица. За плечами у нее еще не отгорел закат, и казались ненужными в эту минуту зажженные вдоль трамвайного пути электрические огни.

— Поедем, — сказал Митя.

— Конечно. Тетя ждет чай пить.

— Нет, в дальние странствия.

— А это? — Оля постучала по корешку учебника, С которым под мышкой она вышла к подъезду проводить Егора Петровича.

Но, видно, все вокруг внушало беспечность. И Оля кивнула головой: «Поедем».

Медленно, как всегда кажется за городом, приблизился освещенный трамвай. Они вскочили на заднюю площадку. И в вагоне, сперва совсем пустом, потом до отказа переполненном в кварталах центра и снова опустевшем к концу пути, они проехали через весь город, от одного загородного кольца до другого.

Была такая минута, когда небо тревожно осветилось красным заревом доменных плавок. Была такая минута на остановке, когда с недавно открытого стадиона слышались звуки ударов по футбольному мячу. На две остановки вагоном овладела орава ремесленников-штукатуров, спешивших в общежитие. Оля узнала мамин объект: за бесконечным забором над восьмиэтажным зданием возвышались стрелы башенных кранов.

— Вот и лето, Митя. Давай подумаем, как мы пойдем в поход.

— Я назначу санитаров и костровых. Ты проверишь подготовку снаряжения. Соль раздадим перед строем. Соль сохраняет силы в пути…

— Я думала, вызывает жажду.

— Что ты! Я пойду направляющим, ты — замыкающей. Ты будешь следить, чтобы не было отставших. Кстати, ты знаешь, как ориентироваться по луне?

Оля не знала.

— В первой четверти луна в шесть часов вечера показывает юг.

— А в полнолуние?

— В полнолуние — восток.

— А в последней четверти?

Вагон разогнался, он опустел, приближался к концу маршрута. Дружно раскачивались кожаные поручни. Митя давно не знал таких минут; казалось чудом, что не понадобилось никаких усилий, чтобы возобновить все это. В первый раз за много дней хотелось подразнить ее.

— А помнишь, как мы поссорились в трамвае?

— Из-за спичек? — сощурясь, спросила Оля.

— Лунного света не поделили. Из-за твоего великолепного упрямства.

Вместо ответа она только поглядела на него из-за плеча. Ей невдомек, что когда она так повернет голову, он всегда невольно любуется ею.

— Мне ужасно хочется, чтобы ты пришла к нам на выпускной вечер.

— Ты же знаешь, что девятиклассниц не пригласят.

— А ты зайцем. Нет, кроме шуток, с тетей Машей.

— И с тобой?

— Получится: волк, заяц и капуста.

— Какой же волк Марья Сергеевна?

— Разве я сказал, что я капуста?

— Ты сказал, что я заяц.

По шоссе из города, обгоняя трамвай, бежала от фонаря к фонарю видавшая виды сельская легковушка.

— Егор Петрович утром спросил меня, кем я хочу быть…

Митя промолчал, потому что не раз сам задавал ей этот вопрос. Она совсем не думает о своем призвании. Отшутиться, конечно, нетрудно. Но отец, видать, с подветренной стороны подобрался: Оля вспомнила — значит, задумалась. Да, она даже открыла учебник, заложенный спичкой на нужной странице. В громыхающем вагоне зубрить тригонометрию? Интересно, долго ли выдержит? И как же изменилась Оля с прошлой осени, когда она поминутно отвлекалась от книги, ленивым голосом задавала вопросы, тонкими пальцами катала по столу карандаш.

— Так ты почтишь наш выпускной вечер?

— Ну что пристал! Хоть бы скорей домой… — И совсем другим, честным голосом: — Нас все будут разглядывать.

— Но я даже не подойду к тебе! Честное слово, не подойду!

— А тогда зачем же я тебе? Странно.

— Затем, что выпускной вечер. Это бывает раз в жизни.

Для выпускного вечера директор мужской школы Катериночкин выпросил Дом инженера.

Такое большое здание трудно убрать по-праздничному. Митя Бородин и Виктор Шафранов переходили из комнаты с красной плюшевой мебелью в комнату с желтой шелковой обивкой и только разводили руками: ни фотографий выпуска не развесишь, ни стенгазеты. Вышли на веранду. За молодым каштаном стояла перед глазами вся плотина гидростанции. Вот настоящий фон для выпускного вечера! Не то что плюшевая мебель и пестрые абажуры, похожие на попугаев! Нельзя такую веранду запирать на ключ — жалко. Как же украсить ее?

Три дня украшал здание коллектив выпускников. Помогали родители. Какой-то инженер-доброхот давал указания.

Как бы ни был хорош коллектив, организаторам всегда найдется работа. Три дня Бородин и Шафранов то просьбами, то приказом подогревали энергию товарищей, усмиряли честолюбие одних, лень других, жажду новых впечатлений третьих, желание уйти из-под опеки четвертых, скептицизм или беззаботность пятых и, как утверждал Гринька Шелия, стадный инстинкт всех остальных.

К девяти часам вечера три учителя при поддержке старого швейцара отбивали у входа набег посторонних и пропускали званых. А в зале — учителя и родители, представители шефских организаций, пришел кое-кто из завсегдатаев Дома — инженеры. На сцену проводят заведующего школьно-пионерским отделом горкома комсомола Белкина. Над головами плывут букеты роз и цинерарий — в последнюю минуту Игорь Шапиро раздобыл их в оранжерее гидростанции. Однорукий Юрочка Федин, всегда носящий пиджак внакидку, поспешно проносит, как некую адскую машину, свой патефон. За ним бежит Митя: а где иголки? Их обещал не забыть Вася Пегов. А где Пегов? Черт бы его драл! И кто-то отправляется за иголками.

Чап мечется с «фэдом». В разных комнатах Дома инженера он стреляет магнием, и белое облако то и дело возносится над ним к потолку.

— Мальчик творит историю! — острит Гринька по возможности для всего зала.

— Считай пластинки!

— А придут ли девочки из пятой? С кем танцевать будем?

— Чап, убери ноги!

Чей-то возглас «по-итальянски»:

— Идиотто!

Неизвестно за какие его грехи, старого Абдула Гамида назначили одним из двух дежурных по вечеру. Вот он сидит за кулисами на оперном пне. Бородин в белой шелковой рубашке с короткими рукавами и с застежкой «молния» стоит перед ним.

— Я высоких слов говорить не буду: мне нельзя волноваться. Но я тебя, Бородин, очень люблю. И я хочу, чтобы вы славно прожили свою жизнь. И дай я тебя расцелую!

Абдул Гамид распахивает объятия. Они целуются.

— Твои придут?

— Отец прислал записку: не сможет приехать. Марья Сергеевна будет.

— А Ольга Владимировна приглашена? — Называя так Олю Кежун, учитель не прячет знакомой Мите круглой улыбки.

— Сказать по секрету? Я выпросил у Катериночкина разрешение на трех девятиклассниц: Ситникову, Зябликову и Кежун. А придут ли…

Митя пожимает плечами. Кто знает… Оля сказала, что так и быть, придет. Но разве с ней можно в чем-либо быть уверенным?

Пивоваров, поставленный внизу на контроле, пробившись к рампе, кричит:

— Абдул Гамид Омарыч! Абдул Гамид Омарыч! Там Казачок привел с собой без билета.

— Кого?

— Говорит, что известный всему городу баскетболист.

— Пропустить? — спрашивает Абдул Гамид Митю. — Пойди посмотри.

Пивоваров между прочим бросает Мите:

— Там и Марья Сергеевна.

Виновато взглянув на Абдула Гамида, Митя опрометью бросается с места. Он бежит по залу, через комнату с красной мебелью, через комнату с желтой обивкой. Выбегает в вестибюль, где двойная лестница заполнилась гостями.

Оля поправляла перед зеркалом белый кружевной бант, приколотый к парадному, синему в горошек, платью. Она не заметила Митю. Ему сверху были прекрасно видны золотистые плечи, выгоревшие на солнце прядки на ее висках, сиявшие серые глаза. Что-то необыкновенное в ее внешности, сразу не поймешь, но что-то под стать этому дню, который не повторится больше никогда в жизни.

Не замечая знакомых лиц, на бегу хватая за руку своего одноклассника, Митя сбежал по лестнице.

— Тетя, мы на минуточку!

Тетя Маша поправляла свою торжественную парикмахерскую прическу, которая ей вовсе не к лицу. Она не успела повернуть головы, как Митя увлек Олю наверх.

И вот они рядом, у барьера веранды, у зеленой кроны каштана. Оба задохнулись. Митя все позабыл — он не распорядитель больше, пусть они там без него. Он даже на Олю не смотрит, глядит куда-то вдаль. И она знает: уши его не слышат и руки его, крепко вцепившиеся в камень перил, не чувствуют ничего. Одни глаза. «Что он сейчас скажет? Ну, говори же, милый».

— Оля, гляди! Какая отсюда плотина!

Огромный гребень плотины гидростанции цепочкой электрических фонарей в дымных сумерках прорезался весь, от края до края. Зрелище до того необыкновенное, что Оля вслед за Митей, притихнув, облокотилась на барьер. Для них, как для всего их поколения, рожденного в годы первых пятилеток, эта плотина — давняя, почти вековечная основа жизни. Вокруг давно вырос родной город — с фонтанами, водными станциями, парашютными вышками, цирком в летнем саду, с каштанами на бульварах; и знаменитая на весь мир плотина — для них широкая, гнутая улица, по которой идешь в спортивную школу, по которой бежит трамвай, мчатся грузовики, колхозники перегоняют коров, движутся похоронные процессии, по вечерам гуляют парочки. Даже перила на плотине подернуты обыкновеннейшей, блестящей на солнце паутиной.

Кто-то вышел на веранду, они не видели. А впрочем, это Яша Казачок и баскетболист вышли покурить.

— Сколько щитов открыто! Много, правда? — сказала Оля.

— Давай считать.

— Каштан мешает.

Они начали считать и сбились со счету. Весной вода идет через плотину под всеми щитами — сорок семь водопадов. Река белая от пены — весело смотреть! В июне, в июле рекой начинают управлять — щиты закрывают один за другим. А на нижнем бьефе реки показываются из пены скалистые островки порогов.

Еле слышно прозвучал электрический звонок. Пропустив Олю в дверях, Казачок и баскетболист задержали, как будто оттерли Митю. Мгновенное замешательство. Нарочно или, может быть, неловкость? Те не говорили ни слова. И Мите некогда. Он догнал Олю у входа в колонный зал. И тогда услышал позади себя негромкий смех.

В эту минуту шум в зале затих. Раздался голос Катериночкина:

— Разрешите, товарищи, торжественное заседание, посвященное одиннадцатому выпуску…

Пока директор поздравлял выпускников, Митя слушал рассеянно. Ему не хотелось расставаться с очарованием только что пережитой встречи на веранде. Ведь это было счастье! А из чего оно, если подумать? Он видел, как Оля усаживалась около Марьи Сергеевны. Это недалеко от него. Видел, как Казачок садится рядом с Олей; потом почему-то меняется местами со своим приятелем. «А над чем они все-таки смеялись, Казачок и его приятель? Они, наверно, подслушивали нас…» — вдруг пришло в голову Мите, но ему было некогда думать об этом.

Неуклюжий, седой, быковато поглядывавший Катериночкин, как многие вышедшие в отставку военные, любил гулкий раскат своего голоса под сводами потолка. Но даже эта слабость, над которой всегда посмеивались, сегодня казалась допустимой, а раскаты — вполне уместными.

Катериночкин перечислял профессии и вузы, избираемые выпускниками. Три энергетика — почетная в городе специальность. Два химика, металлург, геолог. Трое решили идти в педагогический институт. Один — в военное училище, — Витя Шафранов. Ему аплодировали, и он прятался в своем ряду. Когда Катериночкин назвал Ленинские горы в Москве, куда на географический факультет собирается староста класса Бородин, тоже похлопали. Митя отнес аплодисменты на счет Ленинских гор. Он все еще был там, на веранде. В ту же минуту он заметил, что приятель Казачка что-то шептал Оле и скалил зубы, довольный, видно, впечатлением, какое произвели на школьницу его шепотом произнесенные слова. Оля густо покраснела и что-то резко говорила и смотрела на Казачка укоризненно, как бы умоляя унять приятеля. Но Казачок сделал вид, что не сводит глаз со сцены, и напряженно улыбался. Что там происходит?

Не успел Митя пересесть поближе, как Оля вскочила и перешла в другой ряд. Марья Сергеевна озиралась, не понимая, что случилось с Олей. Физкультурники шептались и смеялись. Что они, пьяные, что ли?

Митя прислушался и уловил слова баскетболиста, сказанные сквозь зубы:

— Молода телятинка.

Митя не понял, что это значит. Судя по осторожной ухмылке баскетболиста, смысл был какой-то унизительный для Оли и вообще подлый. Баскетболиста Митя знал по странному прозвищу: на стадионах города его почему-то зовут «Симпот».

Зал слушал Катериночкина внимательно. И Мите стало обидно, что он пропустил половину. Когда директор разговорится, раскаты его голоса стихают. В нынешнем году, говорил Катериночкин, в вузы попадать нелегко; он советовал приглядеться к народному хозяйству, упоминал Барабинскую, Кустанайскую степь, Алтай. Вот он заговорил о тех людях, с кем выпускники повстречаются в жизни; о том, как некоторые из них не имеют даже среднего образования, а строят города, поднимают степи, воздвигают плотины (еще куда больше, чем наша, довоенная!) и одновременно учатся, одолевают науку.

— Эта среда для вас так же полезна, как самый труд. Поглядите-ка, в чем радость такого человека. Он целыми днями копается возле машины, придумывает что-то в ней, открывает. И он, заметьте, не щеголяет своими знаниями, не хвастает. Наши рабочие гораздо больше знают, чем кажется поначалу. Трудно оценить, друзья, каким университетом в нашей стране является сама практика: электросварка, агротехника, обработка металлов. Даже самые простейшие вещи, — допустим, как держать в руках пипетку.

Раздался добрый смешок, и снова все стихло.

— А простой паяльник? Ведь и с ним надо уметь обращаться. А посмотрите в деревне: ковыряются в какой-то старенькой косилке или возле триера, а получат сложный электромотор, ночей не поспят — и тоже наладят.

Митя уплыл куда-то за голосом Катериночкина; вспомнились похожие речи Веры Николаевны, когда однажды заспорили о знании жизни, о Льве Толстом, о труде и машинах, как тогда Оля сложила руки на груди и презрительно выставила подбородочек, поддразнивая маму, изображая, как хорошо сидеть сложа руки.

— …А как учатся такие люди! — продолжал Катериночкин. — Весь характер человека сказывается в том, как он ищет нужную техническую брошюрку, как содержит ее в порядке, в газетной оберточке, как присаживается за нее, как он ученье связывает с делом, а дело со счастьем, как относится к своим учителям…

После Катериночкина, которого проводили овациями, слово взял записной оратор, чемпион всяческого говорения — Белкин из горкома комсомола.

Этот оратор, умеющий все поправить и выправить в ходе разных школьных прений, хорошо знаком выпускникам. Веселый человек, но чуть подпорченный самодовольством, оттого что умеет все сказать как полагается. И сейчас Белкин так красиво поднимал и опускал длинные брови, так любезно, но с оттенком укоризны поглядывал на директора, что все — и родители, и учителя, и ученики — поняли, что, по мнению Белкина, Катериночкин слегка увлекся, сбился в сторону, и он считает нужным его поправить, все сказать как полагается, как говорили тысячу раз в подобных случаях, разъяснить, что такое хорошо и что такое плохо. Слово «счастье» Белкин просклонял, кажется, во всех падежах. Но в этот действительно счастливый день краснобайство, особенно после Катериночкина, совсем было нелепо и даже оскорбительно. И так как ребята знали наперед все, что им может сказать Белкин, они нетерпеливо переглядывались, а в зале нарастал шум.

Зато речь Шафранова Митя слушал как свою собственную. Виктор говорил, низко нагнувшись над трибуной, точно слесарь над деталью. Он был краток. Он говорил от имени товарищей о предстоящих жизненных испытаниях, о готовности преодолеть их, о любви к родине.

— Тут Иван Павлович правильно заметил, что о человеке можно судить по тому, как он относится к своим учителям. Вот и о нас тоже…

Остальная часть речи Шафранова потонула в аплодисментах. Все вскочили с мест. Выпускники были особенно щедры — прислушивались к собственным хлопкам: достаточно ли оглушительно? Катериночкин за столом быстро штриховал бумагу. Митя еще раз потянулся к Абдулу Гамиду. Возле Абдула Гамида образовалась небольшая давка. А на сцене Шафранов, не досказав и махнув рукой, пошел трясти руки учителям за столом.

Вручение аттестатов проходило в такой накаленной обстановке, что Митя решился подойти к Оле: никто не обратит внимания. Катериночкин выкликал по алфавиту. Многие, от смущения не зная, куда девать руки, скатывали аттестаты в трубочку. За аплодисментами не слышно было, что говорит Оля. Митя показывал ей географический атлас, подарок школы, врученный ему как золотому медалисту и будущему географу. Оля смеялась, он слышал только: «…дальние странствия», — это она насчет атласа. Митя вздыхал глубоко — так с ним бывает в избытке чувств; он глядел на Олю и не мог наглядеться. А в ушах его звучали директорские слова, когда Катериночкин крепко пожал ему руку, можно сказать — потряс от всей души!

— Ну, человек, в путь-дорогу!

С того мгновения, как Митя сообразил, что не случайно пытались его оттереть от Оли, не зря ему в спину смеялись, ощущение тревоги за Олю примешалось к его счастливому душевному состоянию. Он был по-прежнему озабочен суматохой распорядительства, метался между закулисной комнатой, где готовились к выходу участники концерта, и желтой комнатой, где мамы с помощью местных официантов готовили стол для ужина. Но изредка, приоткрыв дверь в зал, беззастенчиво всматривался в ту сторону, где рядом с тетей Машей сидела Оля. Молодой преподаватель химии пел «Красавицы Кадикса замуж не хотят», вслед за ним — в виде живой иллюстрации, что ли? — Ирина Ситникова исполнила в одиночку испанский танец. И Митя аплодировал вместе со всеми, а в то же время бдительно поглядывал в ту сторону, где находились Казачок и Симпот.

За банкетным столом Симпота не было — еще бы его туда пригласили! Оля с тетей Машей сидели на том конце стола, где совсем не оказалось мальчиков. Наверно, поэтому маячила там одна-единственная бутылка портвейна. Несколько раз она проплывала из рук в руки мимо Марьи Сергеевны. И Митя, отделенный от Оли всем многолюдьем банкета, отлично чувствовал все, что чувствовала Оля, забавлялся всем, что забавляло Олю, а ее забавляла — он сразу понял — тетина благопристойная манера вести себя за столом, совсем неуместная в подобных обстоятельствах. Эта благопристойность приводила Марью Сергеевну к неудаче при невинных попытках завладеть путешествующей бутылкой, чтобы хоть бокалы наполнить себе и Оле. Та едва сдерживалась, чтобы не прыснуть со смеху, а тетя Маша, не поворачивая головы, с достоинством прямила спину и делала вид, что внимательно слушает сидящую напротив нее мать Эдика Мотылевича. Наконец — и это тоже издали уследил Митя — Оля ухватила позади себя за рукав одного из официантов и попросила налить им вина. Марья Сергеевна подставила бокал, но затем сделала Оле внушение. Митя догадался: нельзя так фамильярно.

— Давай, Бородин, за нашу дружбу! — раздалось над его ухом.

В блаженном состоянии Митя чокнулся с кем-то, кто предложил ему выпить. Если бы он был даже рядом с Олей, он не смог лучше расслышать, как она оправдывается перед тетей: «Но это знакомый официант — я даже знаю его фамилию». И как она рассказывала тете Маше о двух посещениях ресторана Дома инженера — с мамой и Пантюховым. Им тогда подавал как раз этот толстый дядя со смешной фамилией Любезный.

— Наверно, из потомственных официантов, — заключила тетя Маша.

Когда через минуту ей захотелось нарзану, она сама попросила Олю позвать официанта, как она сумеет. Митя был счастлив только оттого, что тетя Маша и Оля все время смеялись, и он, ничего не замечая вокруг себя, будто участвовал в их разговоре.

— Где он, этот товарищ Почтенный или как там его?.. — говорила тетя Маша.

— Любезный?

— Да, смешной толстяк.

— Очень.

Впервые Митя не сразу понял, что делает Оля: наклонясь к плечу Марьи Сергеевны, она беспощадно точно изображала, как толстый официант почтительно припадает к плечу Катериночкина.

За ужином, с десятью бутылками шампанского и тремя бутылками портвейна на шестьдесят человек, говорилось много тостов, и Яша Казачок, сидевший близко от Мити, отличился тем, что поднял тост за ту неизвестную мамашу, которая, по его утверждению, третий час сидит в вестибюле — привела дочь за руку на вечер в мужскую школу, сама наверх не пошла, а дожидается, чтобы увести домой. Кое-кто засмеялся, и Казачок стал чокаться, но большинство сидевших за столом зашикали на него: ведь это же бестактность по отношению к одной из девочек, сидевшей тут же, за столом. Каково-то ей! Но Казачка не смутишь — Митя, с досадой отвлекаясь от Олиных разговоров с тетей, услышал, как Казачок, сев на свое место, смеясь, досказывал соседям: «Это та самая мамаша, которая сказала дочке: «Не смей влюбляться до экзаменов!»

Облокотись на руку, Митя поглядывал на преподавателя физкультуры и невольно подумал о нем — в первый раз. Вот он сидит среди учителей, невысокий и стройный блондин в отутюженных чесучовых спортивных брюках и кремовой вискозной рубашке. По виду он всегда спокоен, сдержан, и его не сразу поймешь: все-таки старше ребят, взрослый человек. Хотя и Яша, а преподаватель. Но какой же он педагог! Так, пижон, стиляга. Митя давно присмотрелся к нему, как он снисходительно говорит о девочках: «Вешаешь, вешаешь их на брусья, надоело…»; как он цедит сквозь зубы: «Личная жизнь у меня начинается после полуночи…»; как, обольщая девушек на пляже, заговаривает с ними по-английски: «Хау ду ю ду?» Однажды мальчишки нашли на подоконнике толстенную пачку открыток, которые посылала Казачку какая-то безнадежно влюбленная в него иногородняя дура; каждая открытка начиналась нелепо красивым паролем: «Помни долину роз!»

Митя поднял голову. Какой-то внутренний толчок заставил его глянуть в сторону Оли. Тетя Маша, отойдя от стола, разговаривала с Абдулом Гамидом. А над Олей склонилась откуда-то возникшая фигура Симпота, его женоподобное лицо расплылось в улыбочке, рука совала под локоть Оли записку. Митя увидел в широко открытых Олиных глазах тревогу, испуг. В это мгновенье Оля резко отодвинула стул и пошла из комнаты, а Симпот, мягко покачивая плечами, пошел к Казачку и что-то шепнул ему. Тот ничего не ответил и остался за столом.

— Куда ушла Оля? — спросила тетя Маша, когда Митя подошел к ней.

Она, видимо, ничего не заметила.

— Я поищу ее, — сказал Митя.

Какая-то гнусная игра, что-то увертливое затеялось вокруг Оли. В этот вечер, когда на перевале юности все вокруг словно захмелело от избытка чувств и когда все стали абсолютно добрые, по-братски доверчивые, подлость тоже приподняла голову. Она всегда, наверно, ищет такие минуты. Митя сейчас до темноты в глазах ненавидел Симпота и Казачка, только не знал, как за них приняться.

Оли нигде не было. Многие, как и Митя, сновали в толпе по комнатам, скользя взглядами по лицам, ища кого-то, просто передвигаясь с места на место в праздничном нетерпении или чтобы не скучать у стен. Там, в зале, у стен теснились те, кто не танцевал: мальчики, пренебрегавшие вальсами; девочки, ожидавшие приглашения; родители и учителя, много лет знавшие друг друга по школьным встречам. В дальнем углу зала шла игра, предложенная Гринькой. Он выкрикивал: «И тот, кто с песней по жизни шагает…» — и мальчики с удовольствием угадывали: «Эдик Мотылевич!» Он спрашивал: «О ком говорят: «Убери ноги?» — и все отвечали хором: «Чап длинноногий!»

Нет Оли, и там ее нет.

— Олю Кежун не видел? — спрашивал Митя то одного, то другого. — Олю Кежун не встречал?

Никто не встречал. В комнате с красной плюшевой мебелью погасили лампы-«попугаи», и теперь ни на что не похожи были их пестрые абажуры; прохлада шла от окон слабыми волнами. В коридорах играли в «ручеек», и Гринька мчался под сомкнутыми руками товарищей. Митя оглянулся — ведь он только что видел Гриньку в зале, там шла другая игра. Значит, он так долго бродит по комнатам? Странный вечер. Оля ушла… Почему-то не пришла Веточка, а ведь когда-то жизнь в школе была неотделима от старшей вожатой. Значит, время идет, время берет свое.

Настроение было вконец испорчено. Не зная, куда себя деть, он вспомнил, что на сцене осталась школьная бархатная скатерть, — пошел, убрал ее; заглянул на лестницу — взрослые начинали расходиться; той мамаши, которую высмеял Казачок, не было видно. По винтовой лесенке Митя спустился на кухню, где утром три мамы раскладывали по тарелкам закуски. Большая печь уже пуста и прибрана. Девушка в косынке, туго обтянувшей лоб, кухонным ножом крошит на железном листе в порошок сухой клюквенный кисель.

Митя узнал ее. В прошлом году она выступала на районной комсомольской конференции. Она была делегаткой от комсомольцев городских ресторанов и говорила о том, что они, комсомольцы, не щадя себя, восстанавливали город после немцев, а вот недавно, когда захотелось посмотреть алюминиевый завод, с их группы за экскурсовода запросили пятьдесят рублей. Она назвала эту сумму и ударила по трибуне кулаком, метнула соломенной косой за спину, так что зал загрохотал от аплодисментов. Когда кончилось заседание, Митя разговорился с ней, и она показалась ему умницей, куда там сравнить с ней Олиных подруг! До часу ночи они ходили по улицам, говорили о жизни. И с той поры не встречались ни разу.

А сейчас она растирала ножом клюквенный порошок, и халат был на ней не белоснежный, и вид не такой вдохновенный.

Она тоже узнала Бородина.

— Я угадала, что и ты там наверху сегодня. Поздравляю тебя, Бородин, с окончанием школы. Что, весело там?

Она показала рукой на потолок. Бородин не ответил.

— Ну, побывали на алюминиевом?

— Я теперь там учусь, наша школа на заводской территории. Я была не права тогда на конференции, это мы по-партизански бузотерили. Верно?

Митя поговорил с ней еще немного и вернулся в зал. Тетя Маша в толпе окликнула его. Вид у нее был обеспокоенный.

— Где Оля? — спросила она. — Что случилось?

— Я думаю, она ушла домой.

— Ушла?

Конечно, тетя не заметила ни заигрываний Симпота, ни Олиного побега. Митя не стал объяснять. Праздник для него кончился. Но какая-то упрямая сила вела его по комнатам. Искать Олю бесполезно: ее здесь нет, но ему хотелось ходить, искать, как будто можно найти.

Был тот час школьного бала, когда общие игры в зале интересуют только безмятежных простаков. Выпускники разбрелись по всему дому. На веранде Митя увидел десятиклассниц из пятой женской — Акимову и Кохичко. Он не подошел к ним. В шахматной комнате Чап в одиночку передвигал фигуры. Митя отворил еще одну дверь и оказался в полутьме. Здесь пахло гримировальными красками и пудрой. Этой комнатой, рядом со сценой, и следующей, освещенной, с полуприкрытой дверью, завладели какие-то спорщики. В дальней комнате голос Ирины Ситниковой звонко сшибался, как будто смеясь или плача, с вкрадчивым голосом Казачка, а тут, близко, в трех шагах от Мити, спорили о жизни его школьные товарищи.

Стоя посреди полутемной комнаты, Митя почувствовал, как все возбуждены, точно выпили много.

— В том-то и гвоздь, — рассуждал чей-то голос, — что как будто бы и барчуков нет, а каждый немножко барчук, и некоторые даже гордятся этим. Самодовольства развелось — вагон!

Поминутно открывалась дверь, кто-нибудь наскоро заглядывал в комнату, и узкая полоса света выхватывала из мрака заблудившегося Митю, кучу кружев и тряпок в дальнем углу на этажерке, мальчиков, тесно сидевших на диване. Митя узнал голос Виктора Шафранова:

— Пойти на производство — не значит остановиться. Там только и расти. Глупо, если ты думаешь иначе!

— Многие выросли? — Это скептический голос Эдика.

— Возьми Семиволоса!

— А Сметанин?

— А каменщик Орлов? Жаль, что своих, городских, плохо знаем.

Митя догадался — ребята обсуждали напутствие Катериночкина. Конечно, даже без среднего образования в стране выросли тысячи мастеров труда. Эдик был, верно, сам не рад, что усомнился в этом. В темноте назывались имена Генриха Борткевича, Лидии Корабельниковой, кто-то вспомнил Пашу Ангелину.

— А Макар Мазай? — сказал Шафранов.

И в комнате все смолкло на мгновение.

— А девочка Мамлакат? — сказал Игорь Шапиро.

Митя улыбнулся, захотелось вмешаться в разговор.

— Она лет на пятнадцать старше нас с тобой, Игорек.

В темноте посмеялись — для них Мамлакат навсегда останется девочкой.

В эту минуту Митя услышал за дверью шум и, как ему показалось, голос и смех Симпота.

— Ишь ты, краля… вежливая какая! — шепелявил баскетболист.

— Ну, без рук! Без рук! — закричала Ирина.

Митя заглянул в соседнюю комнату. В то же мгновение Ирина мелькнула мимо него, толкнув его в плечо, и выбежала. Симпот смеялся. Заметно пьяный Яша Казачок был тут же. Он потерял свой лоск. Все же, увидев Митю, притворился, что укоряет приятеля:

— Что ты такой… бесподходный?

— Что вы тут делаете? — с яростью спросил Бородин.

— А ничего, ничего, — приговаривал Казачок, держа в руках чемоданчик; у него это прозвучало: «Ниче-ниче…» — Вот Ситникова сложила в чемоданчик свое испанское болеро, постеречь попросила…

Он подмигнул Мите.

— Попрошу вас выйти отсюда! — сказал Митя.

Комната наполнилась выпускниками. Ребята окружили Симпота, подталкивая его в коридор. Мите надо было знать, что тут произошло. Он нашел Ситникову за неприбранным, пустым столом. Вся красная, она поправляла волосы, почти плакала.

— Как он обидел тебя?

— Ну, пристал, пьяный дурак.

— Почему убежала? Что там было? Он гадость какую-нибудь сказал?

Ирина заплакала. По тому, что сделалось с Бородиным, она догадалась, как это все некрасиво. Сейчас ей хотелось, чтобы за нее подрались.

— Ну, поцеловать хотел. А я с ним разговаривала-то первый раз в жизни.

В вестибюле, куда в три прыжка выскочил Митя, шел крупный разговор. Окруженный выпускниками, Абдул Гамид пытался приструнить Симпота. Тот, видно, совсем распоясался. Стоя в сторонке, Яша Казачок наблюдал за происходящим, не вмешивался.

Митя растолкал ребят. Лицо старого учителя мелькнуло перед ним. Как всегда в минуты волнения, лоб и очки Абдула Гамида ползли в разные стороны: лоб — вверх, очки — вниз.

— В чем дело? — спросил Бородин окружающих.

— Я стал разнимать драчущихся… — говорил Абдул Гамид, в волнении коверкая слова.

Митя положил руку на плечо Симпота.

— Ну, ты… — почти промычал Митя, не в силах разжать зубы.

Симпот вырвался из-под руки Мити.

Все немножко отступили, и Митя и Симпот оказались друг против друга в тесном кругу. Симпот сдвинул кепку с затылка на лоб и повел руками — не то рукава ему мешали, не то чтобы расширить круг зрителей. Он ссутулился, сделал неподвижное лицо, прищурился и пододвинулся к своему противнику, ступая с каблуков на носки.

— Гляди, Бородин, как бы я тебе холодную завивку не устроил.

В то же мгновение пухлое, женоподобное лицо хулигана передернулось гримасой. На пальцах его блеснула свинчатка. Но Бородин успел схватить руку парня и ударом кулака свалил его на пол. Тот быстро вскочил, но кто-то из выпускников схватил его за плечи.

Нацелившись, Митя поймал обе руки Симпота и, стиснув их у него за спиной, потащил к лестнице. Там, в молчании, слышался топот ног, громкие вздохи. Потом снизу донесся рыдающий голос Симпота:

— Он думает… что если… золотой медалист!.. Так это уж факт!

— Спокойно, спокойно! — увещевал кто-то внизу.

И все утихло.

Как ни странно, Абдул Гамид смеялся.

— Что за горячая голова! — кричал он на Митю, медленно поднимавшегося по лестнице.

Митя тяжело дышал.

— Горячая голова? Не знаю… Как-то почетно это звучит для глупости, — заметил Митя, не щадя себя, чувствуя, что правая рука болит.

В эту минуту ему нестерпимо захотелось видеть Олю, говорить с нею. Стало невозможно дожидаться завтрашнего утра: пусть поздно, он войдет и разбудит. Он даже не принимал такого решения — просто повернулся и сбежал по лестнице. Старик швейцар с синими галунами дремал на стуле, видно, проспав драку; в его полураскрытую морщинистую ладонь кто-то из ушедших сунул ветку сирени.

Митя быстро пошел по улице. Его окликнули с веранды, он не оглянулся.

— Оля, — позвал он, заглядывая в полуоткрытую дверь, — выйди, Оля.

Он не знал, спит ли тетя, спит ли Оля, но он не отошел от двери. Он в первый раз стучался к Оле так поздно ночью.

— Оля, выйди.

Тихий вздох в комнате, кто-то прошлепал босыми ногами. Оля в длинной ночной рубашке мелькнула в темноте, она одевалась. Потом ее лицо показалось в щелке двери. Боясь, чтобы свет не разбудил тетю, она придерживала дверь.

— Выйди же!

Она утвердительно кивнула головой и снова скрылась. Митя подошел к окну. Ночь еще не кончилась.

Оля вышла минут через пять. В синеньком платьице, заспанная, она потянулась и засмеялась. Ей было приятно, что Митя позвал. Захотелось подразнить, поманежить. Она не боялась, что он рассердится на нее за ее побег.

— Ну что, Митя?

— Пойдем на плотину.

— На плотину? Я спать хочу.

— Почему ты ушла?

— Я же объяснила тебе на веранде.

— Ты… мне… на веранде?

— Ну да. Не помнишь?

Оля удивленно глядела на Митю. Он понял: она ни за что не скажет ему, как там резвились эти приятели, почему она убежала, вот она и сочиняет. А сейчас еще разыграет обиду, если ей не поверишь.

— Ты… мне… сказала?

— Тихо… тихо…

И оттого, что она так беззастенчиво выдумывала, Митя вдруг пришел в благодушное состояние. Нет, ночь не кончилась. Они ушли, заперев квартиру на ключ. Пусть тетя поспит взаперти.

У перекрестка знакомый мороженщик в сетке на голое тело, упершись локтями в свой возок на дутых шинах, проводил их взглядом. На Асфальте пустынно, а он все не увозит свою тележку. Наверно, знает, что в трех школах выпускные вечера. Шелестят листвой деревья. Изредка проносится автомобиль, и Митя упражняется в догадках, чья машина и куда поехала.

Через открытые кварталы, мимо цветочных клумб и штабелей кирпича они спустились к реке ниже плотины, к приречным заводским путям.

Хорошо идти по рельсам. Ты идешь, балансируя на рельсе, Оля — на другой. Вдали высится плотина; под ночным небом она кажется таинственной, как самые древние памятники земли, будто сделана в доисторические времена или даже на другой планете.

— Вот и кончил ты школу. Жалеешь?

— Глупая! Конечно, мы любим школу. За долгие годы привыкнешь. А сейчас все заново кажется таким своим, родным, век бы не расставался. И Абдул Гамид, и Катериночкин, и ребята.

— Я тебя утащила от них.

— А был бы я счастлив без этого, как ты думаешь?

Она никак не думает, молчит. И Митя добавляет:

— Белкин слово «счастье» произносит как-то без мягкого знака. — Митя пытается изобразить. — Ты помнишь, как он говорил?

— О счастье? Смешная у него фигура.

Она задумалась и хотела сказать о Белкине что-то другое, совсем не о его фигуре, а в рассеянности чего только не скажешь.

— Чем же она смешная? Просто немножко длинный человек.

— Красноречивый товарищ. У него как будто вмятина под диафрагмой… — Оля настроена насмешливо. — Знаешь, такое впечатление, будто он долго нес большой арбуз, прижавши к животу, и вот впечаталось.

— Арбуз? Нет, ему кажется, что это он счастье нам нес, уморился.

Оля смеется. Митя сказал похоже на то, что она сама думала.

— А что такое счастье?

— Счастье — это каждому свое, — безмятежно толкует Митя, стараясь устоять на рельсе. — Одному, больному, прикованному к постели, — только бы встать поскорее да выйти на солнышко.

— Да. Как нашей Нонке Топорковой.

— Другому, маленькому человечку, нужен мячик, коньки зимой.

— А помнишь у Тургенева в «Стихотворении в прозе» — крестьянка, которая дорожила щепоткой соли?

Когда Оля вспоминает что-нибудь из литературы, она торопится высказаться, — наверно, от неуверенности, придет ли это ей в голову еще раз.

В глубокой выемке блестят рельсы. В ночной час железнодорожный путь удивительно чист и ясен, как будто нет даже рельсов, а только один их блеск, таинственный от слабого света укрытой в облаках поздней луны. А там, где впереди кончается выемка, за черными бревенчатыми стенами камнедробильного завода, снова открывается циклопическая громада плотины, тонко вырисована цепь ее фонарей, расставленных по всей дуге высоко над рекой.

— Нужно, нужно. Всем что-нибудь нужно для счастья. Нужны тапочки, — дразнит Оля своего спутника.

Она знает, что у Мити самое обширное представление о счастье. Ей хорошо идти рядом с Митей, ей не хочется думать о Яше Казачке и Симпоте, ей хочется «завести» Митю, она любит, когда он резонерствует.

— Нужны географы, — говорит Митя.

— Нужно поспать.

И они переглядываются, потому что известно, что Ольга Кежун изрядная соня.

— Нужно ехать в пионерский лагерь… «Смирно, слушай мою команду!..» — провозглашает Митя. Он не «заводится», но игра увлекает его.

— Нужно помочь близкому человеку, — произносит Ольга, не глядя на Митю.

Митя не пропускает это признание мимо ушей.

— Нужно верить, — говорит он.

Ольга смеется; ей заранее нравится, что она скажет:

— Нужен «хук справа» по одной выдающейся скуле.

Это о Яше Казачке. Оля даже не догадывается, как Митя рассчитался с Симпотом.

— Нужно не бояться иногда, что тебя назовут горячей головой, — говорит он самому себе (вот уж этого Оле ни за что не понять — ее там не было).

Они давно позабыли о Белкине с его патетикой насчет борьбы за счастье, потому что счастливы — ну, нельзя быть счастливее, — и это «нужно, нужно, нужно», которое неиссякаемо в их разговоре в предутренний час, означает тысячи вещей. Все можно рассказать друг другу, ничего не назвав.

Так они выходят на плотину. У гигантского шлюза вдоль гофрированного железного забора прохаживается моряк с винтовкой в руке и с ленточками на затылке. Он скучает ночной караульной скукой и провожает их взглядом долго, до середины плотины. Они идут медленно, бок о бок, так что рукам тесно. «Вишь, как гуляют, точно в кино», — без зависти думает морячок и тоже шагает, будто в ногу с ними, по каменным плитам шлюзового моста.

Так, не прерывая молчания, они подходят к перилам в том месте, где внизу грохочет вода.

— Нужно все понимать, — повторяет Оля. — Помнишь, как Абдул Гамид спросил меня, поможет ли мне Бородин летом? Ты ведь подслушивал, стоял за дверью.

— Подслушивал, конечно.

— А ведь ты мне помог. Уже сейчас. Он думал, что ты будешь со мной заниматься, но мы почти не виделись. А если бы ты знал, как много я о тебе думала.

— В тетиной комнате?

— Всюду, часто. Я всю жизнь не хотела быть хорошей, то есть мне не нравятся такие хорошие, как наша пятерочница Ирина. А теперь я хочу быть хорошей. То есть похожей на тебя. У тебя бывает такое чувство? Мы стоим на пустой плотине, никого нет, а кажется, что среди людей. Ведь ее строили. Каждый камень кто-то принес и положил. Они смотрят на тебя, ждут, что же ты-то будешь делать в жизни. «Давай, давай дальше!..» А мама? А отец? Ах, бывают минуты… так хорошо, что ты человек.

Она говорила, не глядя на него, глядя вниз, за перила, где падавшая с огромной высоты вода имела черно-зеленый цвет с белым гребнем на середине. Отполированная до блеска, она была изогнута в падении и в то же время плотина, как сталь.

— Наши дальние странствия — это ведь не игра, — сказала Ольга, прямо взглянув в глаза Мити. — Мы когда-нибудь отправимся в настоящее дальнее странствие. И я хочу, чтобы тогда я сама могла все объяснить. Быть наравне с тобой.

Всем сердцем Митя чувствовал, что она хочет сказать еще что-то, чтобы он понял все, чего, боясь бедности слов, она не решалась даже начать высказывать. Как глупо было его сомнение: они нисколько не стали дальше друг от друга! Да впереди только и начинается самое главное!

Но сам-то он ничего не мог сказать и только охрипшим от волнения голосом вымолвил:

— Если бы ты знала, как хочется пить.

Смех и голоса заставили их обернуться. Наступил тот час, когда выпускники изо всех школ стайками расходились по городу. В Москве в такую ночь обычно идут на Красную площадь или к памятнику Пушкина. Здесь шли на плотину. Впереди, как всегда, Гринька Шелия; за ним девочки из Олиной школы, окруженные Митиными товарищами. Чьи-то голоса пели: «Ой, Днепре, Днепро, ты широк, могуч…» Гринька без устали острил, донеслось: «Женщинам — дорогу, мужчинам — тротуар», — и слышался иронический возглас Маши Зябликовой: «Скулы болят от смеха!»

Видимо, многие Митины товарищи заметили, что Оля Кежун ушла с вечера, а через некоторое время исчез и Митя Бородин. И трудно было им удержаться, чтобы не подтрунить:

— Вот вы где нашли друг друга!

— Оля! Без тебя Яша Казачок скучал, — сказала Ирина Ситникова.

— А ты — без Мити? — подхватил Гринька.

Все ребята знали, что Бородин давно нравится Ирине. Нисколько не смущаясь, она подбежала к Мите. Она не удивилась, увидев его с Олей: достаточно хорошо знала Митю, чтобы быть уверенной в том, что он разыщет Олю. Но ей нужно было что-то сказать Мите вроде благодарности за его рыцарство; она была в приподнятом настроении.

— Хотите, стихи буду читать? — сказала она и отмахнулась от тянувшей ее за рукав подруги. — Не приставай, Кардинал!

Машу Зябликову все звали Кардиналом: на ней и сейчас красная шелковая накидка, а волосы у нее пышные, с рыжеватым отливом.

Почти напевая, Ирина скороговоркой читала шевченковские стихи:

В такт стихам она мелко сеяла перед собой руками. Должно быть, эти движения наконец смутили ее; она остановилась, улыбнулась, глядя на Митю сквозь опущенные ресницы, застыдившись и себя, и своей песенки.

— Где же твое болеро, Ирина? — спросил Митя, сообразивший, что Ирина кое в чем сама виновата — в кокетстве с Казачком, — и беспощадно осудивший ее за это кокетство.

— Мое болеро? В чемодане. А чемодан на велосипеде… — вызывающе ответила Ирина.

— А везет его Казачок, — закончил Митя.

— Ты очень догадливый! — утаив обиду, крикнула Ирина и бросилась со смехом догонять компанию.

Вслед за всеми Митя и Оля прошли по плотине. Мостовые краны щитовых механизмов высились на фоне уже посветлевшего неба, а под щитами плотины грохотали водопады. Олю удивляла вода, будто она в первый раз ее видела. Та самая вода, которая станет такой сонной, ленивой в пяти километрах ниже плотины; там можно купаться в ней, можно плавать в ней на спине, можно зачерпнуть в ладонь, пить, мочить волосы, брызгаться. Здесь же плотнее расплавленного металла входила она в реку, свергаясь в нее и образуя как бы литую воронку, лишь окаймленную аккуратно завитой, изжелта-белой тучей бешеной пены и водяной пыли. Хотелось скорей отвести взгляд к спокойным красным огням маяков на выходе из шлюзового канала или еще дальше — к молочно-туманному Червонному острову, к просторам предутренних полей и лугов.

Сзади подъехал Яшка Казачок. Легко спрыгнул с велосипеда. Митя и Оля встретили его молча.

— Что ты такой деловитый, Митя? — спросил он ласковым голосом и засмеялся.

Бородин рассматривал его в упор, как бы с интересом. Казачок смеялся редко, а уж когда смеялся, выражение его сломанных и поднятых бровей и узеньких плутоватых глазок было такое, точно ему не смешно, а больно. Он стал рядом с Олей, облокотился о седло велосипеда и глядел назад, туда, откуда приехал.

— Память у тебя девичья, Митя: ты же у меня учился боксу, забыл? И ты же моих гостей нокаутируешь.

Бородин молчал. Он понимал, как обозлен преподаватель физкультуры. И то, что в Доме инженера Казачок расчетливо таился и не вступался за Симпота, а тут отводит душу с глазу на глаз, снова наполнило Митю ненавистью к этому неуязвимому человеку. «А ведь я могу дать ему хорошенько… с глазу на глаз».

— Ты часто бываешь на плотине?

Митя чувствовал, что вопрос неспроста, и принял вызов.

— Я люблю плотину, — отрывисто ответил он. — Ну, дальше…

— Понятно. Излюбленное место прогулок молодоженов.

Было заметно, что Казачок пьян, что желание драться борется в нем с привычной выдержкой и, кажется, побеждает. Митя не шелохнулся. Сжав кулак, он пробовал пальцами левой руки правый локтевой сгиб. Мускул немножко ослабел с тех пор, как пришлось отказаться от ежедневных тренировок. Он считал, что такой разговор между мужчинами при девушке не должен кончиться оскорбительным вызовом, он останется как бы незамеченным, а через три дня, через неделю люди встретятся нечаянно, совсем в другом месте, и будут драться, не ища повода.

Оля с подчеркнутым интересом изучала Иринин чемодан, привязанный к багажной сетке велосипеда.

— Это Иринины вещички? — спросила она.

— Что за вещички! Так, невесомо: два взгляда да улыбка, — пошутил Казачок. — Ты чаще бывай на плотине, Митя. Сколько щитов сейчас открыто?

— Не считал. А что?

— Одна девушка… с теплой улыбкой… сказала, что когда на плотине останется двенадцать открытых щитов, произойдет самое важное в ее жизни. Можешь ты объяснить мне эту загадку: когда это будет — в июле, в августе?

Митя, ошеломленный до слепоты, не отрывал от него взгляда. Так вот что вдобавок! Значит, подлец подслушивал их на веранде, а теперь подслушанное переиначивает как хочет.

— Поставь велосипед к стенке! — приказал Митя.

— Хау ду ю ду?.. — пропел Казачок.

Оля бросилась, стала между ними.

— Митя!

— Уходи отсюда, пока я тебя… — медленно произнес Бородин, держа Олю за руки.

— Вот какой ты гад, Митя! — ласково заглядывая ему в глаза через плечо девочки, сказал Казачок. — Сердишься? Я же с тобой по-товарищески делюсь.

Он повел велосипед, не оглядываясь, затем оседлал его, поехал все быстрее и быстрее. Выдержка, видно, взяла верх.

— Хау ду ю ду! — с ожесточением как будто выругалась Оля.

— Ой, ду-ду, дударик мой, ой, ду-ду… — почти как в рифму, вспомнил Митя и поглядел на свои руки. Большой палец правой руки побаливал после «разговора» с Симпотом.

А Оля смотрела вдаль, где велосипедист пытался объехать возвращающуюся компанию. Мальчики и девочки, конечно, видели, не могли не видеть всю эту сцену.

— Пойдем к ним, — сказала Оля.

И, взявшись за руки, они пошли навстречу товарищам.

Давно рассвело, когда Митя прилег на тахте. Было это часа в четыре. Он зарылся в подушку лицом и ничего не слышал, а Оля еще умывалась. Но без четверти семь его точно подбросило: пора бежать на переговорную, в такой час можно застать отца на квартире. Пусть хоть по телефону поздравит с окончанием школы: наверно, обидно ему, что не смог приехать.

По утрам к отцу легче всего дозвониться. «Ты, говорит, буди, не стесняйся. Вот мы тебя и разбудим». Отойдя от окошка заказов, Митя вслушался в знакомый приятный гул голосов. Ранний час, кажется, не время для служебных переговоров, но все шесть кабин гудели об одном и том же — о полевых работах:

— …Я на своем стою: «Мы поперек вспашки бороновали, грамотные все ж таки».

— …Очень отзывчива на азотные удобрения, очень отзывчива!

— Просяной комарик! Слышь, как придет председатель, передай ему: просяной комарик всему причина.

— …Знаешь, нам с тобой фокинских не учить, где арбузы продавать подороже!

Представители районов дозванивались до своих близких или дальних колхозов и МТС, хвастали успехами, требовали инструкций. Телефонистка крикнула:

— Бородин! Будете говорить? Идите во вторую.

Митя вбежал в кабину. В трубке послышался голос отца:

— Поздравляю, Митя. Молодец! Думаешь, разбудил меня? Я ждал твоего звонка. Машина у крыльца дожидается, сейчас поперек всего района поедем. Зачем? Сенокос идет! Косы затачивать. Ну, а как вы там с Олей? — кричал отец. — Приезжайте ко мне денька на три.

— Папа! Не приедем! — кричал Митя. — На днях едем в лагерь… Ясное дело, вместе. Ты не смейся, пожалуйста. И тетю Машу в Симеиз провожаем… Тоже косим! Косим траву, папа, помнишь? — кричал Митя, вкладывая в отцовское шуточное определение все, что нельзя было высказать в трехминутном отрывочном разговоре.

— Ну хорошо, когда так… — донесся почти исчезнувший голос отца.

И сразу послышалась скороговорка телефонистки:

— Вторая, выходите из кабины, ваше время кончилось.

Митя повесил трубку, вышел. Уходить не хотелось. Он покружил в толпе ожидающих, как будто ему надо было дождаться еще какого-то разговора, потом отыскал темный угол с крашеной скамьей, где никого не было, сел там, оглядывая прокуренный зал. Над дверями кабин загорались и гасли красные лампочки, слышался голос дежурной, повелительно вызывавшей города и села; кто-то стремглав бежал в кабину. Мите было здесь хорошо. Совсем прошло ощущение, что не выспался, а зрение от недосыпу, как ни странно, стало зорче, острее. Он мог просидеть так все утро. Перед глазами, стоило на минуту дать волю памяти, возникал рельсовый путь, по которому он шагал с Олей, фонари на плотине, в ушах начинал звучать грохот водопадов, и слышался, как это было ночью, голос Оли. «Какая ты…» — удивлялся Митя, разглядывая ее лицо.

В зале ожидания, где люди быстро сменялись, где каждому нужен был не тот, кто рядом, с кем толкаешься тут, а кто-то невидимый, неизвестный всем остальным, Мите думалось о самых близких людях. Лица товарищей, получавших вчера аттестаты из рук Катериночкина, возникали одно за другим. И каждый вспоминался чем-то дельным, поступки вспоминались! Вот Олег Пивоваров. Он последние два года, с тех пор как отец слег в постель, работает корректором в областном издательстве и содержит себя и младшую сестренку. Игорь Шапиро до безумия боялся высоты, а научился прыгать спиной с вышки в воду. Эдик Мотылевич — пижон в сущности, стоит вспомнить хотя бы, как он влюбился в актрису. Но у Эдика полгода жил Боря Базаров, когда поссорился с отцом, упрямым майором, запретившим сыну даже мечтать о журналистской профессии. Эдик продал мотоцикл, отдал деньги матери и велел ей вести себя с Борькой так, чтобы тот не чувствовал, что он в чужом доме. А Боря, тот нашел в себе мужество критиковать после этого Эдика на бюро за отсутствие идейных интересов, и дружба их не кончилась, а, кажется, только укрепилась, хотя Эдику что-то записали. Конечно, если вспомнить, можно было бы и плохое найти за Олегом, Игорем или Борькой. Но об этом не хотелось вспоминать и думать. Почему? Он не мог ответить на этот вопрос. Он не знал, что это потому, что Оля существует в его жизни, а думал, что это просто легко и хорошо ему сейчас — само по себе. Ему нечего было желать, как вчера на веранде, а только хотелось смотреть на эту жизнь, осененную радугой, и радоваться.

«Работают, — думал Митя, оглядывая представителей районов, толпившихся у кабин. — А во имя чего, ради какой цели?» Вспомнилась речь Катериночкина, вспомнилась девушка, крошившая кисельные порошки на кухне: добилась же своего — учится на алюминиевом заводе! Ради чего совершаются все вообще поступки? Ради чего спозаранку люди шумят в телефонных кабинах, и отец едет по району «косы затачивать», и неизвестный Еремей Ильич придумал, как кирпич возить иначе, чем возили тысячу лет? Ради чего они с Олей отправятся на два месяца в лагерь? Так никогда еще не было. Он понимал, что вдруг наступила какая-то небывалая ясность мысли.

Как здорово, что он догадался ночью вызвать Олю, повел ее на плотину! Как хочется скорее в лагерь, работать вместе! Лучше у них не было, чем те две недели на зимней даче и те полчаса, когда Оля, забыв себя, носила Сибиллю на руках. Да, и у Сибилли зуб перестал болеть! Вот это и был Олин поступок, да еще с каким удивительным результатом.

«Ради чего волнуются эти люди? — спрашивал он себя, по-новому оглядывая всех этих толпившихся у телефонных кабин колхозных бригадиров, председателей, агрономов. — Ради чего боронуют поперек вспашки, беспокоятся об азотных удобрениях, воюют с каким-то просяным комариком?»

Он пребывал в том состоянии, которое порой находит на человека, когда под его взглядом даже мертвые вещи оживают. Толстая телефонная книга, раскрытая на шкафу за перегородкой, когда он всмотрелся в нее, стала казаться длиннокрылой парящей птицей, вроде альбатроса или чайки. А если так, не пойти ли ему поспать по-хорошему? Оля и тетя не проснутся до девяти — это ясно.

Он вернулся домой, бросился на тахту и уснул.

И когда встала Оля, Митя спал. Оля прошла босая по комнатам.

— Марья Сергеевна, не объясните ли, почему так долго спит этот сурок?

— Отсыпается. — Марья Сергеевна сделала строгое лицо. — Восстанавливает силы. Ты посмотри на его руку.

— А что?

— Нет, погляди внимательнее. На правую руку.

— Не вижу.

— Сустав.

— Что сустав?

— Распух сустав, вот что. Сустав большого пальца… Как будто я не понимаю. И кожа на пальцах сбита.

— Он не дрался, Марья Сергеевна. — Оля по-настоящему проснулась только в эту минуту. — До этого дело не дошло.

— При тебе не дошло. А без тебя — еще как!

Тут было явное недоразумение, в котором они не могли сразу разобраться, потому что Оля имела в виду разговор Мити с Казачком на плотине, а Марья Сергеевна — эпизод с баскетболистом.

— Он сам рассказал?

— Ах, Оленька! На курьерских раззвонили. И кто, как ты думаешь? Ситникова! Встретила меня во дворе и все-все в подробностях. Похвально, не правда ли? Ну, я ей сумела ответить! «Кого он побил, какого-то Симпота? Правильно сделал: наверно, тот заслужил. А за вас, Ирина, никто не заступается? Очень жаль, но, очевидно, вы еще не заслужили. Желаю вам от всей души быть такой, как Ольга, чтобы за вас тоже иногда заступались».

Оля не знала, что Митя дрался в Доме инженера, заступаясь именно за Ирину. Но то, как обо всем этом рассказала ей без минуты промедления Марья Сергеевна, означало лишь, что ничего страшного не случилось. И Оля бросила на нее признательный взгляд из-под ресниц. Больше ни слова.

— Сбегай за хлебом. Митю не дождемся.

Выбежав на улицу, Оля поняла, как быстро распространяются сплетни. У керосиновой лавки навстречу вышла из очереди соседка, бестолковая и добрая женщина, которую все в доме звали Аннушкой. Ее сын был в зимнем лагере, знакомство пошло оттуда. Он ходил в детскую спортивную школу, боксировал, и все бы неплохо, да плохо то, что получил переэкзаменовку по русскому языку. Аннушке сладу с ним нет.

— Ах, только бокс, одно — бокс и бокс! Ужасно, Оленька!

— Бьют?

— К рукам бы его прибрать, — говорила Аннушка, быстро сжимая и разжимая свои маленькие кулачки. — Ох, прибрать бы к рукам!

Она растерянно оглядывалась, не зная, способна ли Оля Кежун помочь ей, когда будет вожатой в лагере, и боясь пропустить очередь, где оставила бидон.

— Это не так просто, Аннушка, — ответила Оля, надкусывая краюшку теплого хлеба.

Аннушка побежала к дверям керосиновой лавки. Вдруг обернулась, крикнула Оле:

— А Митя Бородин? Тоже, выходит, любитель до кулачков? Молодец!

— При чем тут Митя?

— А как он дрался вчера на выпускном! Будто не знаешь…

— Ничего не знаю! И вы тоже.

Когда Оля вернулась с хлебом домой, Марья Сергеевна встретила ее коротким замечанием:

— Приходила из школы сторожихина дочка. Антонида Ивановна вызывает тебя к шести часам.

— Зачем?

— Не знаю.

В голосе Марьи Сергеевны было что-то новое, как будто ее огорчила дочка школьной сторожихи. И Оля стала прибирать комнату и двигать стульями, чтобы разбудить Митю.

Странно — знойный день, каникулы, лето, сейчас побегут на речную пристань покупать билет для тети Маши, а завтра в горком за путевками в лагерь, но что-то пришло непрошеное, примешалось, как вчера на выпускном, и всему придало новый, тревожный оттенок. Ощущение опасности, которую хочется заговорить словами, заглушить шутками, возникло, в сущности, ни из чего: слушок, пущенный завзятой сплетницей Ириной, удивительная осведомленность Аннушки, непонятный вызов в школу.

В тот день Митя и Оля переделали много дел, связанных с предстоящим отъездом в лагерь: купили английских булавок, две походные аптечки, консервный нож, высмотрели в универмаге удобные сандалии для Оли, забежали в городскую детскую библиотеку к знакомой Асеньке насчет «передвижки». Митя не успел оглянуться, как Оля сделала еще одну покупку — бритвенный прибор. Несколько раз пришлось на Асфальте, встречая выспавшихся Митиных товарищей, распаковывать коробочку и выслушивать остроумные замечания.

К двум часам побежали на пристань за билетом для тети. О чем только они по пути не говорили! А все же нет-нет и вспоминали о вызове в школу. Что он означал? И Оля загадала, что ответ будет в первой подслушанной фразе.

— Ну, если б ты со мной была утром в переговорной! Вот где можно загадать! — сказал Митя.

Он не мог бы повторить ни одной фразы, услышанной утром, — осталось только впечатление удивительной бодрости этих людей, вставших чуть свет, чтобы разговаривать со своими колхозами. Здесь, вблизи речного вокзала, такого не услышать. Вот двое мужчин в белых костюмах идут навстречу. Один говорит, другой молча прикладывает платок к затылку. Видно, они хлопотали насчет пароходной экскурсии.

— Всех разместим отлично! Разве ж это мало — двадцать три лежачих места? — донесся обрывок их разговора.

Оля прошла несколько шагов и фыркнула со смеху.

— Двадцать три лежачих места! Вот и понимай!

Речная пристань обрадовала безлюдьем, недавно вымытыми полами и огорчила запертыми окнами касс. Два носильщика разговаривали у деревянных перил, где пахло водой и нагретой смолой и не было ни одной души на скамьях, залитых солнцем.

Пароход ушел час назад, и кассы откроются после пяти. Они пошли на пляж.

Потом захотелось есть. Им было все равно: дожидаться билета на пристани, купаться, есть — лишь бы не расставаться. Они побежали по тропинке, ведущей с пляжа в городской сад. В летнем кафе, куда заглянули, все столы и стулья были сложены: шла уборка. Они обошли веранду. С тыльной стороны кафе, где земля была влажная и темная от поливки, было также пустынно. Только пегий длинноногий кот, медленно оглядываясь, шел осторожно из края в край узкого дворика.

— Посмотри, — шепнула Оля.

Две ласточки носились в воздухе над котом. Кот отряхивался и с независимым видом подавался в тень, под веранду. Только раз он обернулся и, взметнув тощим телом, шлепнулся лапками в лужицу — не смог поймать. Сконфузился. А ласточка вернулась, снова прошла бреющим полетом и со злым, хотя и мелодичным щебетом взлетела к деревьям.

— Он украл птенца.

— Никогда не думала, что ласточки такие храбрые.

— Смотри, он струсил! Определенно струсил!

Кот скрылся под верандой.

Вся эта сцена заняла не более минуты в жизни Мити и Оли. Они не успели выбраться из сада, подбежали к освободившейся скамье (Оля вытряхнула песок из туфель) и испытали удивительное состояние, которое посещает человека не каждый день: бегут, шумят толпы, на пляже не пройти, в городском саду все скамьи заняты, ты знаешь — мир огромен и тесен вокруг тебя, а ты в самом центре мира. И ты не один — вас двое. И это никогда не должно кончиться. Никогда!

Два морщинистых старика, из тех, что отдыхают в любом городском саду, вели беседу; они рассказывали друг другу, как кто из них выспался. Митя локтем толкнул Олю, сказал:

— Удивительно! Мне сейчас пришло в голову, что они родились еще в прошлом столетии. Правда, Оля? Они могли идти по улице и повстречать Льва Толстого.

— Во всяком случае они маленькие были.

— Ну что ж… Катили колесо по мостовой и набежали на Льва Толстого.

— Послушайте, вы Льва Толстого не встречали? — едва шевеля губами, спросила Оля.

Митя взглянул на электрические часы. Стрелки показывали половину четвертого.

— А будет когда-нибудь двухтысячный год? — спросил Митя.

— Конечно, будет.

— И старики придут в сад поболтать? Да?

— Это мы с тобой?

— Мы с тобой. И неужели мы тоже будем вспоминать о том, кто из нас выспался знатно?

— Ты расскажешь мне, как ты спал после выпускного вечера.

— Нет, Оленька, я расскажу тебе о другом.

И Митя рассказал Оле, какие мысли пришли ему в голову утром на телефонной станции.

Они вышли из сада. Разговор их, начавшийся со знатно поспавших стариков, касался и девушки, крошившей кисельный порошок, и института прикладного искусства, куда бы Оля могла пойти после школы, и знаменитой тимирязевской мысли о подлости компромиссов, высказанной им в глубокой старости. Оля вычитала эту мысль в журнале «Природа» и запомнила наизусть.

Так, разговаривая, наткнулись они у подъезда ресторана Дома инженера на толстяка Любезного, который в белом кителе, не жалея себя, стоял на самом солнцепеке.

— Так вот где можно поесть!

Оля смутилась: это уж слишком смело.

— Ну, зайдем же, зайдем, — твердил Митя. — Мы же здесь только что, ночью, пировали.

Любезный открыл перед ними стеклянную дверь.

— Давай клюквенного киселя попросим! — вспомнил Митя и подтолкнул Олю в дверь.

Они устали от купанья и прогулки. Настроение немного погасло. В пустынном, прохладном зале ресторана они погрузились в состояние, похожее на сон. Это, конечно, была не та комната с желтой обивкой, в которой ночью они пировали с учителями и родителями. Сейчас они сидели в полной тишине за ресторанным столом, накрытым накрахмаленной скатертью. Умолкнув, поглядывали друг на друга, точно издалека. Они не знали, что заказать. Любезный, как в сказке, оправдывал свою фамилию: мгновенно принес простоквашу, миндальное печенье, открыл бутылку нарзана и, все сделав, что надо, с минуту обмахивал салфеткой чистую скатерть. Он поглядел поверх очков — юноша просил принести два стакана киселя. «Денег нет, вот и жмутся», — по-своему истолковал он этот заказ и, вдруг наклонившись к Оле, сказал ей, показывая пальцем на стеклянную перегородку, отделявшую часть зала:

— Здесь ваш родственник. В случае чего можете одолжиться.

Как можно было забыть, что Фома Фомич свой человек в этом ресторане и что прийти сюда — все равно что к нему в гости! Оля в ужасе откинулась на спинку стула, чтобы ее не заметил Пантюхов. Он сидел почти рядом, только за стеклом.

Было то время дня, когда ресторан Дома инженера безлюден, и официант услужливо накрыл отдельный столик для Пантюхова за стеклянной перегородкой. Вдруг Оля устыдилась, что она такая трусиха, поставила локти на стол и стала работать ложечкой, больше не оглядываясь.

— Ты заметила, мы встречаем его всегда, когда неприятности, — сказал Митя, подождав, пока уйдет официант.

— Какие же у нас неприятности?

Митя не ответил.

— Кто с ним, не знаешь?

По тому, как она облизнула губы, Митя безошибочно угадал, до какой степени ей все это неприятно. Оле действительно вдруг показалось, что собеседник Фомы Фомича, может быть, и есть тот «ответственный товарищ», к которому она могла попасть в секретари по пантюховской протекции. Рослый мужчина с выхоленным горбоносым лицом с седыми висками методично разрушал раков, неторопливо обгладывая каждую клешнинку. А Пантюхов хвастливо рассказывал ему о своей удачной бильярдной партии:

— Он мне говорит: «Шар у лузы, что ж вы не режете?» А я ему: «Ножа нет!» — и отвожу к борту.

Пока Пантюхов смеялся, довольный собственной остротой, Любезный склонился над его ухом и что-то сообщил ему: тот с ловкостью, необыкновенной для своей грузной фигуры, обернулся.

— Оля! — вскричал он. — Приобщаешься к жизни? Хвалю!

В свою очередь, он коротко что-то сказал собеседнику, и тот тоже повернул в сторону Оли свое красное от выпитого вина лицо.

— Идите к нам, дети! — пригласил Пантюхов, привстав из-за стола. — Угощаю раками.

Но Оля осталась на месте. Тогда он взял стакан с пивом и сам направился к ней.

— Хочешь раков, Оля? Попробуй. Идемте сюда! — крикнул он собутыльнику. — Любезный, сюда!

Не прошло и минуты, как водка, пиво, раки, сыр и соломка перекочевали с одного стола на другой, в соседство Митиных и Олиных киселей, простокваши и миндального печенья.

— Нам пора идти, Оля, — негромко предложил Митя.

Оля не обратила внимания на его слова. Она была так взбешена, что теперь ей стало совсем не страшно. Сцепив пальцы, положив на них подбородок, она уставилась на Фому Фомича и решила выдержать схватку.

— Это и есть Оля Кежун, моя родственница, — сказал Пантюхов приятелю, тоже не обращая никакого внимания на Митю. — Характер у нее мой: не унывает! Верно, Оля?

— Верно. А вы сами-то раков любите? — спросила Оля.

Пантюхов захохотал. Теперь-то и Митя заметил, что он всех угощает раками, а сам тычет вилкой в сыр. Какой же верный глаз у Оли!

— А ты найди-ка раков в городе! Или тут попробуй закажи. Бородин, закажи-ка раков!

— Фома Фомич шутят, — с улыбкой помогал Пантюхову хвастать Любезный. — С утра сами корзинку раков прислали.

— А захочу — воз и еще маленькую тележку пришлю!

Пантюхов отлично догадывался, как ненавидит его Оля, воспринимает как персонаж из «Крокодила», и ему казалось, что если однажды — чем задирать и дразнить этих сосунков — он рассказал бы им о всей сложности его борьбы за существование, они если не полюбили бы, то хоть залюбовались им, как он сам иной раз любуется собой. Только времени нет на все эти глупости.

— Что, Оля, прав я был? — заговорил Пантюхов серьезным, даже сочувствующим тоном. — Говорил: «Плюнь на школу. Пробивай сама дорогу в жизнь. А то как раз останешься ни в тех, ни в этих».

— Не понимаю ваших намеков, — сдержанно сказала Оля. — Объясните.

— Что прикидываешься. Прекрасно понимаешь. Подробности могу пояснить. Звонил мне один, так сказать, педагог. Звонил как единственному твоему родственнику.

— Казачок? — быстро спросила Оля.

— Он самый.

— А ему нечего рассказать!

— Правильно ставишь вопрос. Я ему тоже дал отпор. «Что ж, говорю, что из-за нее по ночам дерутся, так ей все шишки получать? Ты про нее-то можешь сказать что-нибудь определенное? А не можешь — отваливай!» Это я ему сказал, — с достоинством отметил Пантюхов. — А тебе скажу иначе, извини, что при людях. В твоем возрасте человеку пора на ноги становиться. Или учиться, или работать, или замуж. Одно из трех! А если «лови, лови часы любви», так с этим и в тридцать лет не опоздаешь.

Не замечая оцепенения, с каким слушали его Митя и Оля, Пантюхов постучал ножом по стакану, подзывая Любезного:

— Еще одну порцию сыра… — И вдруг, добродушно поглядев на Митю, засвидетельствовал: — Бородин сердится. А чего ему сердиться? Едешь в университет? Я твоей тетке обещал помочь в этом деле.

— Не нужно мне вашего покровительства! — сдерживая себя и оттого сутулясь, ответил Митя. — Вы судите обо всех по себе и очень цинично… для вашего возраста. И не воображайте, что если вы станете смеяться все время, то вам поверят, что вы такой весельчак… жизнерадостный. Всем видно, что вы своим смехом маскируете.

Теперь Пантюхов расхохотался до полного побагровения висков и шеи.

— Ох, ты… черт! — пролепетал он, задыхаясь. — Мне ведь то же самое всегда говорила одна знакомая, пока ее не хватила кондрашка!

— Кондрашка — это он, а не она, — густо окая, поправил приятель.

— А? — переспросил начальник автобазы.

— Кондрашка — мужского рода. Надо говорить: «Хватил кондрашка…»

Это были первые слова, сказанные этим человеком за столом, и Оля повернулась к нему. Неужели они так говорят о маме?..

— …А ты говоришь «хватила». Я просто уточняю, — закончил приятель.

Фома Фомич даже рот раскрыл от удовольствия — так понравилось ему это юмористическое уточнение.

— Ну да! Я и говорю, пока она не померла!

— Уйдем, — шепнула Оля.

— Надо только расплатиться. Сейчас.

Не дожидаясь, Оля быстро пошла через пустой зал к дверям, а Митю задержала рука Пантюхова:

— Я заплачу, ты догоняй. Ты на меня не сердись, Бородин. А то можно и так: рискните, женитесь и пошлите всех к черту! И меня тоже. Свадьбу будешь справлять, я тебе транспорт дам… Только не надо драться!

Митя чувствовал, как тянет его Оля за рукав. Когда она успела вернуться? Что-то, помимо его воли, удерживало его возле Пантюхова. Оля и Любезный силой отводили его от стола. Он слышал, точно в тумане, как Оля, обернувшись, бросила Пантюхову:

— Мне стыдно, что мама считала вас родственником!

В вестибюле Митя расплатился с Любезным. Было заметно, что толстяк так озадачен происшедшим, что не считает денег. И для Мити было все равно — лишь бы без сдачи, скорее.

Он догнал Олю на улице.

— Я ни капельки… ни капельки… — Оля хотела, но не могла говорить — так дрожали ее губы. — Я даже рада. Давно пора.

— Ты просто молодчина!

— Я сейчас же к Антониде Ивановне. Я ни одной минуты не хочу ждать. Теперь сама хочу с ней поговорить.

— Лучше пойдем вместе за билетом. Кассы уже открыты. Ты успокойся, Оля. В конце концов все это нелепо и смешно. Как двадцать три лежачих места.

Но что-то странное творилось с ней. И он проводил ее до дверей школы.

Тетя Маша сразу поняла, что Митю грызет совесть. Кончил школу, теперь ему трава не расти! А девочку из-за его вспыльчивости замучают нотациями. Не взглянув на Митю, тетя Маша сунула принесенный им пароходный билет в сумочку и попросила снять чемодан с антресолей в прихожей.

Чтобы не пропустить возвращения Оли из школы, Митя выбрался на балкон. Ждать долго. Он вернулся в комнату, покосился на тетины предотъездные хлопоты, нашел заложенный среди книг задачник и снова вышел на балкон.

Со двора доносился писк младенцев в детских колясках, голоса нянек. Рассеянно поглядывая на коляски, Митя от нечего делать решал задачу: «Самолет вылетает под углом в тридцать градусов со скоростью шестьдесят метров в секунду… Требуется найти…» Он выписывал условия задачи, посмеиваясь в душе над авторами учебника с их допотопными скоростями самолетов.

Когда через часок тетя заглянула в дверь балкона, Митя сказал, разогнув спину и заломив руки над головой:

— А не пойти ли мне в летчики, тетя?

— Места себе не находишь? В летчики из любви к девочкам не идут, — сказала она невозмутимо. — А идут из любви к родине.

И скрылась. Всегда изрекает заповеди — ну и профессия! Через минуту появилась со стопкой выутюженного белья в руках.

— Дожидаешься? Долго ждать, дорогой: Антонида Ивановна заседает с малярами, обеспечивает летний ремонт.

Коли так, надо найти себе дело. Митя расчистил и прибрал балкон. В этих плоскокрыших и бесчердачных домах, которые строились до войны, на балконах вечно растет завал ненужных вещей — дырявых кастрюль, старых плетеных стульев, ненужных досок. С ними надо бороться!

А Оли все не было. И в комнатах тоже скучно. С детства недолюбливал Митя сумерки, когда, кажется, можно еще уговорить тетю, чтобы она отпустила на улицу, но вот уже в чужом окне желтая полоска электричества, все кончено, пора ложиться спать. Давно вышел из такого возраста, а ощущение этого недоброго часа осталось.

Он не выспался сегодня. Какой долгий вечер! С газетой в руках Митя искоса поглядывал на тетю. Сидит, по-домашнему покрыв седую голову черным деревенским платком. Совсем не похожа на учительницу французского языка. Задумавшись, поглаживает кончиком пальца пушистую губу. Вдруг Митя понял: ее ведь тоже беспокоит, что Олю вызвали в школу. Зачем понадобился Антониде Ивановне этот вызов?

— Что же ты молчишь, тетя?

— Что мне рассказывать? — Она усмехнулась и уселась в кресло поудобнее. — Помнишь, как у бабушки Поли, где жил отец после войны, кот масло из лампадки выпил?

— Зачем вызвали Олю?

— Наверно, поговорить по душам.

— О чем?

— Я не знаю, но…

— Догадываешься?

— Тебе лучше знать… А старательный был кот. Конечно, с голодухи чего не съешь.

— Дразнишься?

— Нечаянно, — добродушно сказала тетя. — Что там у нее было с Казачком?

— Тетя! — крикнул Митя. — Клянусь тебе! Ведь она убежала от него…

— Ну, а потом? Как вы оказались на плотине?

— Но ведь это я поговорил с Казачком. Я! При чем тут Оля?

— А при том, что ты для своей школы уже вчерашний день, а Оля для своей все еще сегодняшний и завтрашний. За нее отвечать надо.

— Нет, погоди. Ты-то веришь нам?

И они долго, очень долго глядели в глаза друг другу. Это был настоящий поединок взглядов, в которых можно было обнаружить и взаимную требовательность, и взаимную снисходительность, и при всем этом полную душевную непроницаемость.

— Вообще я недоспал нынче. Пора и честь знать, тетушка, — мирно сказал наконец Митя.

Он прилег на своей тахте, прикрыв ноги пледом и вооружившись географическим атласом. Марья Сергеевна ушла из дому. В квартире стало тихо и сонно. Митя так и заснул над Восточным Белуджистаном, все прислушиваясь, не появилась ли наконец Оля.

Вечером за притворенной дверью Оля объяснялась с тетей. Митя слышал, как Оля говорила: «…но ведь она ханжа, ханжа!» — и тетино успокоительное бормотанье. Раз его не зовут, он не стал вмешиваться. Но было очень обидно, что Оля так от него обособилась. Он этого не заслужил.

А утром и того хуже. Дождь. И настроение под стать.

Он пришел с рынка вымокший, снял с плеч мокрый рюкзак, крикнул:

— Баклажаны появились, тетя! — и заглянул в рисовальный альбом, лежавший на столе перед Олей.

Ничего нового, она набрасывала женские головки. Все лица хорошенькие и похожи на ее собственное. Он давно заметил, что она придает некоторое значение своим прелестным бровям; по крайней мере, рисовать начинает всегда с бровей и глаз — на остальное может не хватить терпения.

Прежде она, подняв голову, молча улыбнулась бы, что означало: «Отойди, не отсвечивай». Сейчас просто не заметила его.

— С добрым утром, Наперсток!

Она ответила с оскорбительной небрежностью:

— А, это ты!

С детства Митя ненавидел дожди, туманы, слякоть и лишь удивлялся тому, как это уютно выглядит под пером писателей или в кино: мокрые диккенсовские зонты, фонари в водяном ореоле, блестящие кинематографические лужи под фонарями. В жизни все это куда безотраднее и называется скучным тетиным словом «мокропогодица»: на балконе точно взвод лягушек чмокает, по железным карнизам пшено пересыпают, и за каждым окном какая-то ведьма поджаривает котлеты.

Тетя попросила Олю купить нафталину.

Спустя минуту кинулся в дверь и Митя: «Пробегусь до аптеки — тяпа забыла зонтик». С зонтиком под мышкой он стоял, не дойдя до аптеки, читал газету, выставленную в витрине. Кривые струйки бежали по стеклу, но не они мешали читать и понимать: мешало вчерашнее, вспоминалось то мячкинское: «Это у них не любовь, а дружба», то белкинская шутка: «Звезды вам дороже грешной земли», то его собственное, как ему теперь казалось, постыдное словечко «сдержанный». Одна заметка все-таки привлекла его внимание. Всесоюзная спартакиада учащихся — целая цепь отборочных соревнований в областях, республиках: отдельно — по плаванию в Воронеже, по гимнастике в Калуге, а в заключение — Ленинград в августе. И могут принять участие выпускники десятых классов. Коллоквиум — чуть ли не прямо на соревнованиях. Во всяком случае, учтут. Он даже задохнулся. Так вот же выход! Они с Олей поедут на спартакиаду! Будут вместе готовиться, вместе в поезде, в чужом городе. Это не хуже лагеря. Во всяком случае, никто их не посмеет разлучить.

Оля вышла из аптеки, прижав пакеты к груди всеми десятью пальцами. Увидела Митю с зонтиком — не улыбнулась. Что ж, наверно, тетя обеспокоена: надо спасать нафталин от дождя. Он не стал спорить, раскрыл зонтик над ее головой и, сунув под него и свою мокрую голову, весь обратный путь рассказывал ей о том, что вычитал из газеты, пока она не взмолилась:

— Как ты можешь о какой-то спартакиаде, когда мне сейчас…

И слезы в горле. И все лишь для того, чтобы Митя почувствовал себя грубияном и дубиной.

— Знаешь, Оля! Плевать на все, что говорят! Я так думаю! — Для убедительности он даже выставил голову под дождь.

— А я так не думаю.

— Знаешь, Оля! Я скажу просто. Пусть они считают как хотят, а мы будем жить по-своему. Гордость где, Наперсток? Мы сегодня же пойдем в спортивную школу, мы не были там два месяца.

— Иди, конечно.

— А ты?

— Мне не хочется. — Она наконец взглянула на него по-человечески. — Ты пойди сначала один, а там посмотрим.

И она действительно осталась дома.

А Митю, стоило ему показаться в спортивной школе, закружил вихрь новостей. Оказывается, дело только начинается. В Калугу ехать дней через десять. Его и Олю охотно примут в сборную команду — пусть начинают тренировки. Яша Казачок, стоявший неподалеку, слышал Митин разговор с директором школы. Слышал и промолчал, — значит, не спорит. Митя решил тотчас рассказать Оле. Куда там! Он всем был нужен: и директору, и тренерам, и старенькой аккомпаниаторше, которая вечером потребовала, чтобы кто-нибудь проводил ее до автобусной остановки, — и что ж, пришлось Мите. В тот день он ездил к «юным динамовцам» просить взаймы на время тренировок бамбуковый шест, отвоевал в гороно ключ от спортивного зала в одной из левобережных школ, хлопотал насчет баскетбольных ботинок для мальчиков, потому что резиновые тапочки «летят за три занятия».

Он ездил в горкомовском «пикапе» и к вечеру подружился со своим спутником, замечательным человеком — Виктором Самойловым. Это был заведующий военно-физкультурным отделом горкома комсомола, ответственный по комсомольской линии за подготовку учащихся к спартакиаде. Вместе побывали в спортклубе «Спартак», в ДСО «Медик». Конечно, не все же время сидеть в канцеляриях. На чужих стадионах, пока им выписывали накладные, они не теряли драгоценных минут и, не глядя на дождь, упражнялись на снарядах. Ни словом не обмолвившись о вчерашнем эпизоде в горкоме, Митя все же спросил Виктора между прочим, что он думает о Белкине. И по тому, как Виктор выразительно поглядел на Митю смеющимися глазами, Митя понял, что не он один думает так о Белкине. Стало легче на душе.

— А ты что — вожатый, что с Белкиным имеешь дело?

— Думал в лагерь, да ну его к черту…

— Кого?

— Белкина! — Митя засмеялся. — Разве это человек!

— Не человек, так, людына, — возразил Виктор и добавил: — Давай лучше победим всех в Калуге, а потом в Ленинград.

В чужой душевой, на чужом стадионе, уже обтираясь трусиками (за неимением полотенца), Митя откровенно любовался Самойловым. Опустив голову, расставив красивые ноги спортсмена, Виктор становился под водяной веер, как боксер под накидываемый ему на плечи халат. Рыжий, веснушчатый Виктор успел до того загореть, что мускулы на его руках и плечах казались обнаженными, точно на анатомической модели, как будто и кожи на нем никакой нет, и на всей его медно-красной фигуре играли тысячи капель.

В отличном состоянии Митя возвращался вечером домой. Столько событий, что все вчерашние впечатления выветрились сами собой. «Подумаешь, Белкин — судья жизни!»

Встреча произошла на лестничной площадке. У открытой двери квартиры стояла Оля. Не дожидалась его, как можно было подумать, — просто выходила из квартиры.

— Оля, какие новости! — закричал Митя с нижней площадки. — Едем в Калугу! Еще не поздно!

Она подождала, пока он, прыгая через две ступеньки, взбежал по лестнице, и сказала ледяным голосом:

— Я проверяю себя. Знаешь, я перестаю бояться одиночества.

— Ум за разум зашел? — простодушно-грубо спросил он, как всякий близкий, имеющий право одернуть, если слышит глупости.

Оля промолчала. Ему сразу стало нестерпимо жалко ее.

— Я сказал по-товарищески. Не хочешь — не надо. Только зачем же так неискренне.

Она прошла в незатворенную дверь. Так, с зонтиком в руке, села в тетино кресло.

Митя сел за тетин стол, на большом расстоянии от Оли. Она заметила, как он написал что-то на промокашке наискось, но не догадалась, что это он просто расписался от волнения.

— Оля, у нас этого никогда не было. Оля, разве это мы с тобой?

Никакого ответа.

— Больное самолюбие, вот что, — продолжал Митя. — Каждый вздорный факт раздуваешь. Чего бы не заметила раньше, а теперь все в страшную обиду. Так нельзя! Я стараюсь рассеять, а ты накапливаешь. Что это? Мы перестали понимать друг друга? Так нельзя!

Ему хотелось убедить ее. Взять за плечи и ласково толкнуть в ту сторону, куда надо идти.

— Пусть тетя расскажет тебе, что говорила ей Антонида Ивановна, — сказала Оля, когда он выговорился.

— Она ее вызывала?

— Она сама была здесь.

— И ты знаешь, что она говорила?

— Я отлично представляю. Как глупо, как смешно!

— Но ведь сама же говоришь, что смешно.

— Смешно? Ах, Митя, мне даже на людей смотреть противно!

Молчание. Счетчик в прихожей мирно раскручивал свои пружинки.

— Подумаешь, «цепная реакция» сплетни. Зачем ты собираешь в душе весь этот вздор?

— Пусть меня исключат из школы.

— Из-за ничтожных обид.

— Если все, что было между нами, по-твоему, ничтожно, тогда они правы. Ах, какие они… — с усилием выговорила Оля.

— Они такие, а есть и другие, — упрямо возразил Митя.

— А других нет!

— Неправду говоришь! Другие — отец, тетя Маша, Катериночкин, Самойлов, Абдул Гамид, Веточка…

— Что твоя Веточка! Отцвела твоя Веточка. Такая же растолстевшая клушка, как многие. Выскочила за дверь — вот и вся твоя Веточка!

— Что у тебя, температура повышенная?

— Положение неравное, Митя. — Оля говорила это, уже стоя и опершись ладонями о стол. — У тебя папа, у тебя тетя, ты скоро поедешь в Москву. Ты благополучный человек, Митя. Тебе не в чем сомневаться. Признайся, ты даже забыл: за работу вожатым полагается заработная плата, и вчера я лишилась ее.

— Страшно делается, до чего мы можем договориться…

— Так вот, могу тебе сказать, что Марья Сергеевна никуда не едет. Мы этого заслужили? Да?

Она неторопливо вышла из комнаты. Слышно было, как хлопнула дверь. Слышно было, как на балконе чмокали капли дождя, как шуршал железный карниз.

Куда она ушла под дождь?

Круг лиц, намеренно или нечаянно раздувших значение ночных Митиных «дуэлей», был не так уж широк. Да много ли надо?

Ситникова, рассказывая за семейным столом, изобразила два Митиных столкновения — с Симпотом и Казачком — так, как будто Оля была единственная виновница всего происшедшего.

Мать Ирины, жена начальника того стройуправления, в котором недавно работала Олина мама, позвонила по телефону директору школы Болтянской. Антонида Ивановна выслушала и насторожилась. С ней говорил самый активный из членов родительского комитета. И хотя Антонида Ивановна Болтянская давно определила цену активности Ситниковой, активности, направленной лишь на то, чтобы, используя авторитет мужа, представительствовать в жизни школы, вероятно именно поэтому «сигнал» был принят со вниманием. Антонида Ивановна вспомнила, что Кежун сирота, что она переменила местожительство (а классная руководительница, наверно, даже не посетила ее, полагаясь на то, что Оля живет у старой, уважаемой учительницы), и ужаснулась собственному легкомыслию: она-то ведь знала еще с похорон Олиной матери, что племянник Марьи Сергеевны и Оля неразлучны. И она тотчас позвонила преподавателю физкультуры Казачку, который упоминался Ситниковой как участник инцидента.

Если по лестнице, отдающей запахом дешевой столовки, подняться на пятый этаж и найти маленькую комнату с двузначным номером на двери, как раз попадешь в обиталище Яши Казачка. Он живет в заводской гостинице не первый год.

Ему скучно, купив папирос, возвращаться на велосипеде домой. У дверей, как бы поздно он ни вернулся, всегда дожидается толстая женщина, глаза у нее стеклянные и насмешливо-выжидательные, руки на животе. Это уборщица. Она всегда спрашивает физкультурного тренера: «Который час?» — и Яше кажется, что в насмешку.

Маленькая комната Казачка выходит единственным окном на захламленные пустыри. Пересекая шоссе, проходит перед глазами подъездная железнодорожная линия. Всю ночь в открытое окно орут и шипят маленькие заводские паровозики, волочащие составы с коксом. Утром гудит женскими голосами лестница за дверью. А за тонкой стеной жена инженера пиликает на скрипке. Окно выходит на восток. По утрам солнце накаляет комнату. Казачок сжимает в руках гантели. Ему виден пустырь за окном. И скучно ему. Так скучно…

Когда его вызвали к телефону, даже идти не хотелось. Это далеко — за тремя коленами коридора. Казачок встрепенулся, только услышав в трубке голос директора женской школы Болтянской:

— Что за дуэли у вас ночью происходили?

С Казачком Антонида Ивановна фамильярна. Имени-отчества не дождешься. Голос лишен даже оттенка уважения. Сегодня к тому же чувствуется, что раздражена. И Казачок медлит с ответом, тянет:

— Ничего не могу понять. Кто это вам насочинял?

— Не важно! Меня известили. Ваша спортивная звезда Кежун катится по наклонной плоскости. Кто там еще участвовал? Говорят, вы пьяных с собой привели? Буду ставить вопрос о закрытии спортивной школы. Это рассадник хулиганства!

— Драки не было, — хладнокровно возражает Казачок.

— Как же не было? Как же могло не быть, если Катериночкин разрешает танцевать далеко за полночь, бьет на популярность? Там школьники танцуют, а учителя дежурят у дверей за швейцаров!

— Не было этого, Антонида Ивановна, — вяло стоит на своем Казачок.

— Мне мать Ситниковой сказала! Зачем же вы говорите неправду? Бородин дрался из-за Кежун с вашим приятелем. А потом… что было между вами и Бородиным на плотине? Отвечайте! Прошу не забывать, что вы все-таки педагог.

— А я и не отказываюсь. Только Ситниковой на плотине не было.

— Но вы-то были с Бородиным и Кежун?

— Что вы хотите от меня, Антонида Ивановна? — Теперь он переходит в наступление. — Бородин и Кежун живут в одной квартире. Адресуйтесь к родителям! Если придется кашу расхлебывать, я не отвечаю!

На этом их нелюбезный разговор кончился.

Всего лишь полчаса понадобилось затем Казачку, чтобы обдумать линию поведения. Он вспомнил, что знаком с начальником автобазы Пантюховым, тем самым, что дважды отвозил на грузовиках спортсменов в соседнюю область на соревнования, и что этот Фома Фомич родственник Оли Кежун. Почему бы не поговорить с ним? Разговор Казачка с Пантюховым — тоже по телефону, но уже служебному — был полон зловещих намеков и дружеских предостережений. Пантюхов как будто не понимал, отшучивался:

— А что, первая любовь в школьную программу не входит?

Нет, Пантюхов все понимал. Когда он минуту спустя набрал телефон директора Олиной школы Болтянской, план разговора с ней был готов. Он только осведомляется, ничего больше. Он хорошо знает безукоризненную репутацию школы, ее в городе недаром называют «женским монастырем», у него никаких сомнений. Он просто осведомляется, потому что некоторые лица муссируют слухи, а у него, к сожалению, своих забот воз и маленькая тележка.

Звонок начальника автобазы — второй «сигнал»! — мобилизовал всю душевную энергию Болтянской. Она послала сторожихину дочку за Олей Кежун.

Двадцать лет назад Антонида Ивановна была неплохой преподавательницей истории. Она пошла в школу по призванию — правда, скорей из любви к предмету, чем к детям. Все это было давно: и экскурсии со школьниками в только что открывшийся музей города, и лекции о декабристах в Доме инженера, и учительский кружок по истории строительства гидростанции, и многолетний платонический роман с театральным художником, который называл ее Джиокондой. Впрочем, у Антониды Болтянской с Джиокондой только и было общего, что манера улыбаться, не разжимая губ, да безбровость. Но молодая учительница дорожила этим сходством и делала прическу на прямой пробор.

Это была чья-то ошибка — назначить Болтянскую директором школы. Первые годы она мучилась от неумения вовремя добыть топливо, обеспечить ремонт с помощью шефов. Она забросила «на годик» свои восьмые и девятые, да так больше и не вернулась к ним. Когда она освоила премудрости административной работы, она посчитала это за главное жизненное достижение. Она отошла не только от детей, но и от педагогов, считая воспитательную работу в женской школе делом легким и потому второстепенным. Она давно перестала замечать, что за повседневными директорскими заботами видит не детей, а только сырье какое-то, как на производстве. А ведь когда-то что-то понимала в детях, а нынче ничего не видит, одни официальные характеристики. И самые тонкие, деликатные вопросы, касающиеся души ребенка, она решала с маху, единолично, не посоветовавшись с учителем, даже с классным руководителем. Может быть, поэтому в школе, где было много хороших преподавателей, не было хорошего педагогического коллектива.

Ее беседа с Олей Кежун в жарко нагретой солнцем — невозможно дышать! — директорской комнате показалась ей образцом педагогического мастерства. Она ловко напомнила девочке о покойной матери и сама была тронута порывистой искренностью Оли — все-таки хорошая девчонка! Только нельзя ее пускать в один лагерь с этим Бородиным. Пусть остынут в разлуке, а там он уедет с богом в Москву. И, ласково отпустив Олю, она позвонила в горком комсомола, заведующему школьно-пионерским отделом Белкину.

Оставалась еще одна деликатная операция — призвать к ответу Марью Сергеевну Румянцеву. Это лучше сделать с глазу на глаз, подальше от любопытствующих. И Антонида Ивановна в заботах о репутации школы не пожалела себя — на следующий день отправилась к Марье Сергеевне.

Вот уже неделя, как уехал Митя. Оля осталась совсем одна. Это было самое плохое время в ее жизни.

Три дня заняли проводы няньки. Прасковья Тимофеевна отправлялась к брату, в совхоз. Перед отъездом она снова приходила — уговаривала Олю ехать в деревню, молча выслушивала усовещивания Марьи Сергеевны и только поддакивала скучно: «Я ж понимаю, девочке учиться надо… Я ведь не кругом стриженная, понимаю». Видно было, что сердцем она не верит. Ей трудно было расстаться с Олей, которую вырастила в самые тяжелые военные годы, и голова ее заходилась от всей этой карусели мыслей и соображений.

У вагона еще поплакали, пообещали писать друг другу, и когда Оля вернулась с вокзала, она быстро и молча легла в постель.

— От Мити открытка, — сказала тетя.

— Да? Уже из Калуги?

— Нет, с пути.

— Спать хочется, спокойной ночи.

По вечерам, избегая откровенного разговора с Марьей Сергеевной, Оля шла в скверик, разбитый внутри двора, садилась на скамью. Здесь хорошо; она даже не догадывалась, что это оттого, что ярко светит над головой электрический фонарь. Она говорила с собой, с мамой, с Митей. Если бы мама! Мама пожалела бы ее без слов, без объяснений. Просто прижала бы к груди, и можно было бы долго-долго плакать. А потом стало бы легче. А Марья Сергеевна хочет помочь, но у нее не получается — то в кино зовет, то говорит, что человек проверяется в испытаниях. Она не догадывается, как трудно делать вид, что ничего не случилось. Она не подозревает, что самое скверное не Белкин, не Антонида Ивановна, даже не то, что Марья Сергеевна отказалась от Симеиза. А то, что сплетня могла поссорить их с Митей. Он считает, что она ломалась, капризничала. Так, конечно, и всякий скажет — подумаешь, капризы семнадцатилетней девчонки! Но ведь он-то не всякий. Какая же она дура! Ох, какая дура! Только маме ничего не нужно было от нее. А всем надо. Надо, чтобы какая-то не такая была, какая есть.

Однажды она забрела далеко в сторону гидростанции. За сквозной оградой слышалось жужжание больших трансформаторов, стоявших среди травы. Когда Оля была в шестом классе, разнесся слух, будто часовой неосторожно поставил винтовку на оголенный кабель и был убит страшным зарядом электричества. С тех пор, проходя мимо и глядя сквозь прутья ограды, Оля всегда тревожилась, нет ли там кого неосторожного, и недоумевала, зачем так чисто подметены дорожки в этом саду подстанции, где никто никогда не гуляет. «Жить надо проще, — думала Оля, шагая по безлюдному переулку. — По-грубому. И главное — высоких слов не надо. Митя любит высокие слова. «Я бы сам возражал, чтобы тебя, такую, послали вожатой». Какую «такую»? Высокие слова. Разводить философию — это и Белкин умеет. А дело-то проще: когда человеку плохо, другому с ним скучно. Вот и пошел к Чапу. Вот и уехал».

В тот вечер Оля поздно вернулась домой. Где-то в окне четвертого этажа мужской голос пел:

Раньше Оле понравилось бы. Она прошла мимо своего подъезда. Марья Сергеевна, наверно, дожидалась — там, в квартире, горел свет.

«С этим надо кончать, — решила Оля. — Одно — принять помощь друга, а совсем иное — жить в тягость людям только потому, что они хорошие. Это значит принимать подаяние? Верно тогда Марья Сергеевна сказала ночью о княжне Болконской. Марья Сергеевна — благородный человек, и как же она должна думать обо мне, если я живу у них в конце концов за их счет?»

Перед домом прохаживались две знакомые женщины из соседнего подъезда. Оля слышала обрывки слов:

— Сыр чудесный, но если утром и вечером…

Они удалились, и тени их вскарабкались по стене. Через минуту снова вышли к подъезду, возле которого, медля войти в дом, стояла Оля.

— Я сказала ей: «Послушайте, двести грамм стоят четыре рубля сорок, я вам дала пять…»

«Сдачи не получила», — догадалась Оля. И вдруг лицо обожгло от стыда: она тоже забыла деньги вернуть. А Митя не напомнил. Это было перед ссорой, она взяла у него на стадионе. Оля нащупала в сумке смятые бумажки. «Девчонка, страдала, страдала, а девять рублей зажилила — три трешки». Она вынула деньги — трех рублей не хватало. Ясно, ведь она покупала зубную пасту!

На следующее утро она проснулась рано и побежала на переговорную. Ей нужно было во что бы то ни стало дозвониться до Егора Петровича: он поможет найти работу хоть бы на месяц — там видно будет. Быть самостоятельной. Зарабатывать деньги. Никогда Оля не думала об этом. А сейчас, после ссоры с Митей, ей казалось, что это единственный выход, что так поступают все дети, оставшиеся без семьи. Егор Петрович поймет. Она не придумывала слов, сидела на скамье, дожидаясь вызова, не мигая, глядела перед собой веселыми и злыми глазами. Позвали в кабину — побежала. Долго не могла понять, почему слышится женский голос. Оказывается — вот неудача! — Егор Петрович отправился в объезд по колхозам, будет через неделю.

В тот же день Оля встретила медичку, которая тогда добивалась приема у Белкина. Она все еще не уехала и в свободное время гуляла по чужому и очень нравившемуся ей городу. Девушка подошла к Оле, приветливо заговорила. И, как это почти всегда бывает в несчастье, именно ей, совершенно незнакомой, Оля рассказала все про себя и про Митю. Теперь-то она отлично понимала, что случилось: она ждала от Мити решений, действий и не дождалась; одна мальчишеская растерянность, да еще казенные слова; значит, не так ему хотелось с ней ехать в лагерь. Медичка старательно выслушала, как молодой врач своего первого пациента, и тоже посоветовала искать работу. О чем тут думать? Оля и не спорила. Только где же ее найти?

— А вы пойдите в горком. Вашего Белкина-то уж нет, — добавила девушка, усмехнувшись.

— Как нет? — недоверчиво переспросила Оля.

— А вы не знаете? Да как же это! Ого! Еще как!

Медичка так обрадовалась, что может сообщить эту новость, что даже присвистнула. Насколько ей, постороннему человеку, известно — та самая Рослова, член бюро горкома, которая тогда реплики подавала и ушла, рассердившись на Белкина, и поставила вопрос на бюро. Только Белкина и видели!

— Нет, вы правду говорите? — возбужденно добивалась Оля. — Откуда вы знаете?..

— Это я-то? Да я в горкоме днюю и ночую!

— Нет, о Рословой…

— Ну, и о Рословой говорят. К ней вам и надо в первую очередь.

Не прошло и двух часов, как Оля, не застав Рослову в горкоме, подошла к ее дому в далеком поселке, над которым гудело сразу несколько самолетов. Она не раздумывала, что станет говорить. Ей нужно было видеть Веточку.

К дому Рословой, оказалось, короче всего выйти Крапивным долом. Здесь девочкой Оля собирала щавель, и Митя помог ей наполнить ведро. Та же бахча. И те же повернувшиеся на закат подсолнухи.

Придерживая хрипло кашляющего пса, Рослова встретила Олю у калитки.

— Вот как хорошо! Вы просто молодец, нашли дорогу. А Митю не ждать?

— Он в Калуге, на соревнованиях.

— А я все-таки надеялась, что он сегодня придет.

Было видно, что Веточка огорчена.

— А почему? — растерявшись, спросила Оля.

— Да ведь все собрались. «День дружбы»! Вы разве не знали? Вот как здорово! Идемте же, будете вместо Мити.

Только сейчас Оля поняла, до чего невпопад она явилась. Она увидала накрытый стол под яблоней, узнала Митиных товарищей, Абдула Гамида в парусиновом пиджаке и тюбетейке, сидевшего на ступеньках веранды. И она очень смутилась.

— Ох, я не знала, я в другой раз! Пустите же, это неудобно!

Но было поздно. Веточка догадалась, что Оля хочет убежать — а, видно, неспроста примчалась из города, — и, сильно обняв за плечи, ввела в сад.

И все, что было дальше, Оля наблюдала, упрямо помалкивая, не заботясь о том, чтобы как-нибудь оправдать свое появление. Она не отвечала на бесцеремонные вопросы: «Почему ты не в Калуге?» Чап сверлил ее тревожно-пристальным взглядом, — вероятно, догадывался, что она пришла не на праздник. Абдул Гамид тоже чувствовался за плечом, но он-то не станет любопытствовать.

В зарослях ежевики Веточка воевала со своим сыном Афонькой. Его нельзя было увести из сада: кошка принесла котятам маленького ужа, и малыш был в восторге.

Мальчики ждали хозяина дома, капитана Огнева, и поминутно выбегали к калитке. Абдул Гамид, к которому все-таки подошла Оля, чтобы не сидеть одной, рассказал ей, что он ждет грузовик из города, чтобы утром отвезти сено для своей коровы и для коров еще двух учительских семей. Так повелось давно: аэродром шефствует над школой, и каждое лето учителям разрешается накосить несколько грузовиков аэродромной травы. Огнев помчался на аэродром распорядиться, с какого участка брать стога.

Капитан Огнев ворвался в последнюю минуту.

— Прошу за стол! Олег, Вася, Игорь, Эдик, Женька, — отсчитывала Веточка, пропуская к столу Пивоварова, Базарова, Шапиро, Мотылевича, Постникова.

Чап ревниво ждал, чтобы сесть рядом с хозяйкой, но та внимательно посмотрела на него и сказала Оле, показывая на место рядом с собой:

— Садитесь, Оля.

С другой стороны возле Оли примостились на одном табурете Афонька и румяный, сероглазый мальчишка в черном кожаном шлеме — сын дважды Героя Советского Союза. Это и был тот Салаватик, любимец Веточки, которого она обещала Мите показать. Салаватик сразу облюбовал себе в соседи Олю и, видно, не ошибся: не было в саду Рословой другого человека, кто бы, как Оля, так нуждался в немногословно-ласковом обществе маленьких.

Чапа заставили произнести первый тост.

— Я так скажу, Елизавета Владимировна… Это, может, наш последний «день дружбы». Хотя я глубоко не верю в это. — Чап ужасно косноязычил. — Скоро отъезд. А Бородин вообще смотался. Неизвестно, кого куда занесет в конце концов. Но память о нашей дружбе всегда останется. Пусть идут годы… — Он помолчал, воззрившись в небо, не то ища подходящих слов, не то слушая гул самолетов. — Пусть летят самолеты над головой. Но вот что мне хочется сказать… Каждый человек, тем более комсомолец, стремится понимать, что происходит вокруг него, чтобы правильно жить, занять свое место в жизни. Понимаете? Человек никогда не хочет быть маленьким! Даже в детстве… Вот вы, Елизавета Владимировна, это очень хорошо чувствуете.

— Попрошу все-таки без культа личности, — прервал оратора Огнев и, чокнувшись со своим соседом, с маху выпил за свою Веточку до дна.

Все повставали со своих мест, отчего снова стало тесно вокруг стола. Мальчики чокались с Рословой и друг с другом. Абдул Гамид пригнул голову Чапа и в знак одобрения дал ему подзатыльник.

В эту минуту, когда Оля стояла с рюмочкой в руке, Салаватик снял с себя пионерский галстук и молча сунул Оле в руку медный галстучный зажим. Оля с улыбкой посмотрела на мальчика.

— Такие давно вышли из употребления, — сказала она Салаватику.

— А я ношу… Это еще отцовский.

Он положил упрямо свою руку на ее, державшую этот зажим, закрыл ее ладонь и при этом очень смешно подморгнул.

— Если за дружбу, тогда давайте выпьем за Олю Кежун! Хорошо, что она к нам пришла, — сказала Рослова.

— Я просто не знала.

— Нет, знала, знала, — не стала слушать Веточка и, пока мальчишки разливали вино по рюмкам, крепко сжимала рукой Олины плечи.

— А ведь я работал с вашей мамой, — произнес кто-то на дальнем конце стола.

Оля, никогда не встречавшая этого человека, растерянно взглянула на Веточку. Та пояснила тихо:

— Это каменщик Брылев.

— Еремей Ильич!

— Он самый.

Рядом с летчиком сидел незнакомый Оле мужчина с рябоватым лицом, голубоглазый, невидный из себя, как будто и присевший поглубже, чтобы не обращали на него внимания. Его, верно, припекло на солнце — он надел фетровую шляпу и из-под ее пыльных, замасленных полей улыбался Оле. Когда все обернулись на его возглас, он снял шляпу, обнажив влажную лысинку с тончайшими волосками на висках, и стал вытирать платком мокрый клеенчатый ободок внутри шляпы.

Так вот он какой, тот Ерема, о котором мама рассказывала, когда играли в фанты. Столько нахлынуло сразу воспоминаний, что Оля молча села, забыв даже ответить Еремею Ильичу. Так посидела она недолго, слушая разговор; потом осторожно привстала и вышла из-за стола. Оттого, что среди мальчишек Оля увидела маминого сослуживца, она представила себе, что тут же могла быть и мама; и эта мысль, уже без примеси заботы о себе и собственном горе, заставила ее выйти за калитку.

В поле теленок гулял по жнивью. А на проселке, в ослепительном солнечном свете, кто-то стоял посреди дороги, разговаривал сам с собой и жестикулировал. Оля узнала Салаватика только по школьному портфелю, который только что подарила ему Веточка. Мальчик расставил ноги и сел, засмеялся, сидя уже на земле. Портфель лежал в пыли. Салаватик не думал, что кто-то наблюдает за ним в минуту его полного блаженства.

Оля оглянулась. Веточка стояла рядом.

— Вот шкода! — сказала она, заглядевшись на Салаватика.

— Откуда Брылев у вас? — спросила Оля.

— А вы что знаете о нем?

— О нем мама много рассказывала. Он изобрел контейнер для кирпича.

— Вот видите, как получилось. Он наш сосед. — Рослова внимательно посмотрела на Олю. — А почему вы не поехали в Калугу?

— Мы с Митей разбежались кто куда, — спокойно ответила Оля.

Скрипнула калитка. Длинный Чап озабоченно выглядывал Олю. Рослова сказала ему:

— Ты уйди, Чап. Нам поговорить нужно.

И когда Чап послушно исчез, Веточка переспросила:

— Ведь нужно?

Оля кивнула головой.

— Сейчас пойдем к рыбакам, там и поговорим, — сказала Рослова. — Этот день всегда кончается у нас на озере. Пойдем?

— Он заскучал со мной, — сказала Оля, думая о своем.

До рыбацкого стана на берегу озера было километра два. Капитан Огнев и каменщик ушли вперед. Мальчишки окружили Абдула Гамида. Шли, пели песни. Оля не отходила от Рословой, а позади плелся усталый Салаватик. На полпути догнал компанию Веточкин пес, «коломенский сенбернар», и тут, вдали от дома, оказался на редкость ласковым, развилялся Оле хвостом.

Озерко мутилось по-вечернему. Ястреб кружил в небе — чуял поживу: ему видно с высоты, как рыбаки в резиновых сапогах раскладывают невод на пригорке. Стороной шло стадо. А дальняя деревня с края аэродрома была освещена закатным солнцем, и ярко выделялось на изгороди красное одеяло, в небе — белое облачко, и по жнивью бежали из деревни к озеру мальчишки.

Когда Рослова и Оля подошли к стану, летчик и каменщик сталкивали лодку в воду. Прямо на берегу стояла хибарка, в которой возилась у печи женщина. Больной рыбак с лихорадочным румянцем на щеках знобко ежился, пил воду из графина. А у корыта, в котором плескались маленькие утята, расселись три девочки, поджав босые ножки. И синий виток дыма поднимался над станом.

Рыбаки знали летчика, и было видно, что не впервые к ним приходят городские люди подсоблять тащить невод.

— Оля, сюда, — сказала Рослова, прыгнув в лодку.

Они поплыли вдоль берега. Рослова — на корме, а Оля гребла.

— Что случилось у вас? — спросила Рослова.

Оля задержала весла в воздухе, следя за тем, как бегут с них прозрачные капли.

— Когда человеку плохо, другому с ним скучно.

Эта мысль неотвязно преследовала ее, но, когда она впервые произнесла ее вслух, ей стало стыдно, и она заторопилась:

— Это в общем не важно. Этого не поправишь. Я пришла потому, что когда мы с Митей ссорились, я сказала сгоряча, что вы… вроде Белкина. А сейчас узнала, что это неправда. Совсем неправда. Ведь вы после этой истории воевали за нас.

— Но Белкина прогнали не из-за вас, — возразила Веточка. — И воевала я не за вас. Белкина давно надо было снимать, мы опоздали с этим. И то, как он с вами обошелся, — это только было лишнее доказательство. Но теперь об этом даже не стоит говорить. Его нет.

— А разве ж он один? — спросила Оля.

— Их много?

— Да та же Болтянская, наш директор. Вы же знаете лучше меня.

— А еще кто?

— Есть и еще… Пантюхов, не слышали? Ох, это фрукт. Как такого земля носит!

Оля вгляделась в даль озера.

Двое рыбаков сбрасывали из лодки невод. Было видно, как возникла на воде цепочка поплавков. Летчик и каменщик били веслами по воде, сгоняли рыбу.

Оля тихо плескала веслами. Лодка почти стояла на месте. Рослова задумалась над тем, о чем говорила сейчас Оля. Пока человек молод, в нем огромный заряд совершенствования, хочется быть, как Владимир Маяковский, не меньше; или «как мой старший брат — вся грудь в ленточках»; или как Антон Семенович Макаренко. И вдруг встает перед глазами казенный человек, самодовольный в своей показной активности, но, в сущности, даже нерасторопный, ожидающий от начальства не только мелочных указаний, как действовать, но и как видеть! Сверху, дескать, виднее! Он считает своей первой обязанностью видеть жизнь не такой, какая она есть (чтобы, понимая ее несовершенство, изменять ее!), а какой хотелось бы, чтобы она была, — за это ему будто бы и место в жизни обеспечено… И он деспотичен: чтобы все разделяли с ним его готовые представления. Он-то в курсе дела! И вот Оля глядит на такого: «Фрукт! Как только земля носит!» А там, глядишь, сама начнет судить обо всем с напускным цинизмом, чтобы не казаться чересчур наивной, глупой; будет делать вид, что не следует удивляться существованию таких «экземпляров человечества». Встреча с таким преуспевающим — это подчас самое страшное открытие на пороге зрелой жизни. Каким же самому быть? Достаточно ли защищен от таких? Что такое «идеализм», и что такое «глупость», и что такое «таких не бывает», и что «с волками жить — по-волчьи выть»? Терпимость взрослых потрясает детскую душу.

— Оля, а вы во «фруктах» разбираетесь? — Веточка поглядела на Олю и вдруг с неожиданной улыбкой спросила ее: — Оля, а вы думали, чему учит нас существование такого человека, как Белкин?

Оля взглянула на нее недоверчиво.

— Бороться надо за себя, за всех! — Рослова пристукнула кулачком по борту лодки. — Вы-то хороши! Вы свою обиду восприняли только как собственную. А у нас такая обида не собственная. Ведь вы хотели в лагерь не для того, чтобы замкнуться в своих переживаниях, а для того, чтобы работать вместе, чтобы соединилось все это — и чувство, и дело. Но Белкин вмешался — и вы сделали все, как он хотел: поссорились, разбежались. Как же вы ему позволили?

— А что же было делать?

На этот вопрос Веточка не ответила. Они подплыли близко к неводу, так что бечева, протянувшаяся над водой, терлась о борта лодки. Что-то кричал Еремей Ильич — он лучше всех помогал рыбакам. Он требовал, чтобы Оля с Веточкой тоже хлопали веслами по воде. Абдул Гамид расшумелся в своей лодке, мальчики, смеясь, держали его под локти.

— Вы Маяковского любите? — спросила Рослова.

— Очень…

— А помните у него: «Любить — это значит в глубь двора…»? Помните, как дальше у него? Знаете, Оля, когда я думаю о любви, мне кажется, что ничего не было сказано умнее, правдивее, человечней. Помните?

Веточка медленно прочитала всю строфу. Мягкие, нежные ее губы слегка раздвинулись в улыбке, сразу изменившей выражение ее лица.

— В первый раз я поняла это, глядя на Анатолия. Мы еще не были женаты, и ребята ходили ко мне из города, заботились, чтобы я не простудилась, дрова кололи, печку топили. И Анатолий, он так уставал — все время шли ночные полеты, но ему хотелось самому все дела на свете переделать: и для меня, и собственные свои. Может, неинтересно?

— Ой, что вы!..

— Знаете, Оля, сегодня Чап своим тостом напомнил многое. Сразу нахлынуло… А мой Анатолий буркнул: «Попрошу без культа личности». Ведь врет все: разве это не у него самого культ личности, ведь я же изменилась, располнела? Я теперь взрослая женщина, мать. А он не замечает этого. И ребята тоже. Так и надо! Что с того, что годы идут! Как мы счастливы с Анатолием — даже страшно!

— Веточка, если бы вы знали… Я так себя ненавижу, я так себя ненавижу, я так все испортила.

Но Рослова почему-то не дала Оле высказаться, рассердилась, качнула лодку, уцепившись руками за борта.

— Так вот, меньше мечтательности, Оля! Я все понимаю! Меньше уединенности, расслабленности, изнеженности. Вы там уединились чересчур. Мне почему-то становится лучше, когда я держусь ближе к людям. Право, может, и вам так будет лучше? С ним не расставаться, а все-таки к людям ближе. Вот и сейчас давайте к людям!

Они подгребли к берегу, и Веточка выпрыгнула из лодки в объятия своего Анатолия. Рыбаки тащили бечеву по берегу. Кто пропустил ее за спиной, кто у локтей, кто, как Абдул Гамид, натянул себе на плечо и шагал прочь от озерка, будто чтобы больше на него и не оглядываться. Еремей Ильич поймал две рыбешки и спрятал их в карман.

— Ну, давай доить! — крикнул он самому себе и побежал, обгоняя цепочку рыбаков, чтобы схватиться впереди всех за лямку — «доить» невод.

Невод менял форму. Дети заглядывали в него, как в плетеную корзину, — там билась серебряная чешуя.

Домой вернулись поздно, в темноте. Возле калитки стоял грузовик, вернее — целый стог душистого сена. Эдик Мотылевич заметил, что в темноте грузовик похож на голову в очках, с лохматой шевелюрой и имеет профессорский вид. Внесли в дом корзину с рыбой. Оля хотела быть одна и взобралась на верхушку стога. Она видела, как ужинали мальчишки на веранде, как Огнев все не мог уняться: восхищался большим судаком, держа за жабры, взвешивал его на руках, смотрел в зубы, бил по боку, как корову.

Потом кто-то стал карабкаться к Оле на грузовик. Это Салаватик.

— Ты не спишь? — спросила сверху Оля.

— Я сейчас убегу, — прошептал мальчик. — Ты только зажим отдай обратно.

— Зачем же ты дарил?

— Я хотел… Мне ничего не жалко, — сбивчиво шептал Салаватик. — Но ведь зажимы теперь не носят, как же я могу зажим дарить? Сама понимаешь. Веточка надо мной посмеялась. Так что отдай обратно.

— Безоговорочно?

— Да уж… потерпи; я что-нибудь другое подарю.

Он убежал с зажимом. Оля вслушалась в его удаляющиеся шаги, в отчетливые звуки ночи. Неутомимая Веточка растапливала печь; там, в доме, пылал огонь, и резко выделялись цветы в горшках на окне, и красное пламя отражалось в стеклах. Где-то в деревне заплакал ребенок. Дикторский голос по радио читал текст для газет — медленно, по слогам.

— По бу-кы-вы-ам… — отчетливо произносил диктор.

Все слышно.

— По бу-кы-вы-ам, — снова повторил диктор.

Оля улыбнулась. Она тоже по буквам, по складам разбиралась в том, что с ней произошло. Неужели никогда больше не испытают они с Митей то чувство, будто они одни в целом мире? Неужели этого не надо? Или Веточка не все сказала?

Снова кто-то карабкался к ней, шуршало сено под чьими-то руками.

— Помогите-ка, Оля, скольжу, — шептала Веточка. — Хорошо тут у вас. Сейчас уйду, а то рыба сгорит.

Сидя рядом с Олей, она глубоко вздохнула, чтобы отдышаться, и сказала:

— Вот что хотела вас спросить. Только отвечайте на совесть. Вы работать хотите?

Оля отпустила руку Веточки.

— Рубить дрова?

Веточка сперва не поняла, а вспомнив, рассмеялась.

— Вот, вот… Я сейчас с Брылевым говорила. Он может вас взять на временную работу. До начала занятий в школе. Говорит, нормировщица нужна. Хотите?

— Хочу. Сейчас с ним поговорить? — Оля нетерпеливо вскочила на колени.

— Что вы! Сейчас поздно. Оля, только вы подумайте, не спешите. Он говорит: дело все-таки утомительное, возьметесь — бросите, нехорошо будет.

— Нет, не брошу.

Пожав ей руку, Веточка скользнула на землю, из темноты донесся ее голос:

— Ну, смотрите же!

Брылев сказал, что она будет хронометрировать работу грузчиц и шоферов на выгрузке кирпича вручную, но в первый раз она совсем растерялась: что же хронометрировать?

Оля не различала лиц. Какие они — старые, молодые? Ей некогда было разглядывать. Она видела только, как четыре пары рук в рукавицах сбрасывают с грузовика кирпич, и чьи-то острые лопатки ходят ходуном в вырезе потемневшей от пота майки, и пыльная коса, не забранная под платок, летает со спины на грудь и обратно.

Ближе к полудню все стало от зноя тягучее, поплыло. Рано утром звон кирпича был сух и короток, а теперь он стал длительным, певучим; плыл пар над радиатором грузовика, надвинувшегося на Олю, плыли розовые пятна перед глазами.

Кажется, ничего особенного не происходит. Сиди и записывай чужую работу — дело нехитрое. Но то, что, сидя под открытым небом, на глазах у людей, надо бесцеремонно вглядываться в тяжелую работу, именно вглядывание в чужой труд было утомительным душевным испытанием. От одного этого измучаешься… Оля ссутулилась на своих трех кирпичиках; пот натекал на губы — она его слизывала; и она давно уже чувствовала, что паспорт, спрятанный на груди, прилип к телу — мокрый, а некуда его девать, и нет времени.

Кто-то подошел, заглянул в ее записи.

— Хронометраж, скажите пожалуйста! Что же это за специальность — кирпичи грузить?..

Она прижала блокнот к груди.

Одна из грузчиц глянула в ее сторону:

— Ты бы в холодок села. Что ты тут пишешь?

— Сама еще толком не знаю, — ответила Оля. — А зачем вы подметаете? — спросила она, в свою очередь, показывая на веник в руке грузчицы.

— А чтобы чисто было. — Лицо говорившей по самые глаза завешено от пыли косынкой, но глаза улыбаются. — Под метелочку прибираем!

Грузовики подходят неравномерно: то сразу пять-шесть машин, тогда шоферы ругаются, нетерпеливо сигналят, а то целый час ни одной машины, и грузчицы спят в тени штабеля.

Молодой шофер выскочил из кабины, откинул борт небрежным движением, с ходу стал форсить, заигрывать с грузчицами. Те работают попарно: две — в кузове, две — на земле. Самая маленькая среди них — в нижней паре. И эту маленькую Оля приметила: зовут ее Тосей. Когда верхние отдыхают, она ставит голые локотки на доски кузова грузовика.

— Ты за нашей Тосей не ухлестывай! — крикнула одна из грузчиц. — Она у нас бригадир.

— Бригадир — это звучит гордо! — подхватил шофер, переиначив знакомое Оле горьковское изречение.

И оттого, что грузчицы, оказывается, молодые, а веселый шофер читал, видно, те же книги, что и Оля, — странно, от таких пустяков ей стало легче, она почувствовала себя здесь не такой уж посторонней.

Когда вечером Оля в автобусе вернулась в город и приплелась домой, ее так сморило, что в ответ на разные рассуждения Марьи Сергеевны о том, что Оля слишком дорогой ценой хочет расплатиться за свое самолюбие, она только утвердительно кивала головой, прихлебывая крепкий чай из большой чашки. Она немножко оглохла. Привстав, почувствовала, что ноги подкашиваются, и снова села. А Марья Сергеевна продолжала говорить о том, что в будущем году попасть в вуз будет не легче, чем в нынешнем, и чтобы попасть, надо отлично кончить школу, а чтобы отлично кончить, надо хорошо отдохнуть, а это не отдых — грузить кирпичи… да хотя бы даже смотреть на такое занятие! Это было продолжением вчерашнего спора, и Марья Сергеевна подумала, что Оля смеется над ней, соглашаясь со всем, против чего вчера возражала, и только тут заметила, что Оля спит, и, оборвав себя на полуслове, кинулась стелить ей постель.

Пересилив себя, Оля стала ей помогать и неловко обняла ее и поцеловала, и Марья Сергеевна прослезилась и засморкалась. Ее растрогала даже не Олина нежность, а то, какие у нее пыльные — гребенкой не расчесать, — пропахшие кирпичной пылью волосы. И она поняла, что для Оли в этот вечер простая забота о ней значит больше, чем самые умные советы.

— Да, девочка не то что мальчик, — пробормотала она и ушла ставить воду на плиту.

Но Оля уже снимала туфли и ничего не соображала. Какой-то дядя снова вел ее по мосткам и косогорам строительной территории, усаживал на трех кирпичиках, советовал не мельтешить перед грузчицами; вот она сидит одна, еще никого нет: ни грузчиц, ни шоферов; безобразный пустырь, откуда виден весь Дикий поселок, домик Глаши, даже сарай Прасковьи Тимофеевны в глубине двора, где она провела несколько ночей… «Любить — это значит в глубь двора вбежать и до ночи грачьей, блестя топором, рубить дрова, силой своей играючи…» Но ведь такой восторг, такую рубку дров в глубине двора Оля испытала давным-давно. Любить — значит ни свет ни заря ворваться в комнату; он спит с зажатыми кулаками, точно во сне дерется, а ты присела за его столом и корпишь над тригонометрией. Любить — бежать рядом с ним по пушистому снегу за розвальнями, а в них полно ребят, и они вразнобой поют: кто — про Дунин сарафан, кто — про сизого селезня. Любить — выпалить всю правду в глаза лицемерам, а потом прибежать к нему и все-все повторить, чтобы он тоже радовался, гордился ею. А ненавидеть себя, беспорядочную, капризную, заносчивую? Это все то же, все то же… Вздохнув, она потянулась с зажмуренными глазами за карандашом, желая записать что-то в «наблюдательный лист» и не сознавая, что это уже во сне.

Овражная улица такая захолустная, ни разу ее даже не переименовали. Он родился на Овражной. Там росла в щели забора старая липа. Он карабкался по ее дуплистому стволу и сорвался. С тех пор стал себя помнить. Когда же это было?

Во дворе была горка. Зимой он катался с нее на салазках. Тогда еще звали его Сверчком, потом стали звать Редькой. Переименовали. Когда он был Сверчком, он ревел, если было больно, чтобы все слышали. Но как-то упал на обе ладони, ушибся. Вскочил, огляделся, чтобы заплакать, а никого нет. И он не заплакал. Кто пожалеет, если никто не видел? Он старательно слизал с рук кровь и грязь.

Он так давно жил на Овражной, что, если спрашивали: «Сколько тебе лет?» — отвечал, как старик: «Я уж позабыл, когда родился». Этому его научил отец.

Не у всех детей есть отцы и матери, а у него были. Ему приходилось отстаивать самостоятельность. За обедом первый, раньше отца, отодвигал от себя тарелку со щами. Говорил: «Сыт!» — и кулаками изображал на собственном животе, как конь по мосту скачет. Мать догадывалась, что этому его научил летом в деревне дядя Боря.

Свою мать Редька любил и слушался, а чужих матерей презирал. Потому что глупые-бестолковые.

— Гога, ты зачем сел на мокрую землю?

— Нэ-э!

— Не нет, а да. Встань немедленно.

Он презирал таких матерей. Ложился брюхом в траву, расставив локти, как бы подбадривал непослушного Гогу. Показывал пример.

Ему не было полных пяти, а он уже без провожатых ходил в парикмахерскую. Матери некогда. Он садился в кресло, усмирял ноги, чтобы зря не болтались, говорил заученные слова:

— Спереди подровнять, сзади на нет, с боков… — задумывался, припоминая. — С боков…

Знакомый мастер гладил по голове, набрасывал салфетку и туго увязывал вокруг шеи. Он был хороший. Редька доверял ему, знал, что больно не будет. И приятно слушать, как ножницы стрекочут у него в руке.

Не у всех детей есть отцы и матери, и не каждый живет на кладбище, а он жил. Но не сразу оценил эту свою удачу, а когда пошел в школу. Жил-то он, впрочем, не на самом кладбище, а на просторном дворе, мощенном мелким, с голубиное яйцо, булыжником. Тут стояла двухъярусная церковь — «Родион над оврагом». Шумный это был двор, куда со всего города везли покойников. С переносной треногой появлялся фотограф и накрывался черным платком. В ларьке со спиртными напитками тетя Глаша в крахмальном белом халате; ее, смеясь, зовут «наш доктор». За углом конторы мраморных дел мастера — там всегда стучат молотки и много каменной крошки. На этом булыжном дворе, зараставшем летом травой, стоял пятиэтажный дом, где на втором этаже жили Костыри, то есть Редька с родителями. Его еще на свете не было, когда дом надстроили. В трех верхних этажах, правда без лифтов, жили в отдельных квартирах. А нижних два остались от давних времен, и там квартиры коммунальные, тесные. Когда-то весь кладбищенский причт обитал в двухэтажном домишке, от той поры старуха просвирня гнездится в одной квартире, все ее зовут бабой-ягой, ее внук гоняет на мотоцикле, а сама она утром и вечером прогуливает на поводке своего белого шнурового пуделя.

Под старой липой жильцы облюбовали местечко для отдыха. Там забивали «козла» азартные игроки, братья Архиповы — пенсионеры, сторож Ефим и рослый, наголо бритый курильщик — его звали Полковником. Он курил не сигареты, а трофейную трубку. Редька стоял у него за плечом и морщился от табачного дыма. Тут ему все было интересно. Отец не любил игроков и, когда шел мимо к Глашиному ларьку, обзывал их: «Гигиенисты». А они только отмахивались от него, как от дыма.

На зеленых скамейках вдоль боярышника и дощатого забора под вечер усаживались женщины. И судачили.

— Сенька опять загулял, — начинала одна.

— Петька, — поправляла другая.

— Петька? — переспрашивала третья.

Он недолюбливал этих, на скамейках. Мать ни с кем не судачила, ей некогда.

Был еще манеж с песком для маленьких, деревянные лошади на качких полозьях — там вечно эта мошкара, с нею нечего делать. Матери, глядя на них, вздыхали:

— Чьи бы бычки ни бегали, а телятки наши.

У Редьки такая способность: он запоминал все непонятное.

Неторопливый художник являлся по воскресеньям из города. Приходил на целый день, ставил табуретку с холстом на подрамнике и рисовал кладбищенскую церковь. Он был левша. Это Редька запомнил, потому что удивился. И «Родиона над оврагом» с его ржавым ребристым куполом, щелевидными оконцами и красно-кирпичным крыльцом, с глубокой нишей в фасаде, где стояла статуя тезки — святого Родиона, Редька оценил, одобрил всю эту красоту раньше на картинах художника. Небеса там выходили голубее, облака — пышнее, крыльцо — краснее, Родион — белее, трава — зеленее. И по-разному это гляделось, если сперва издали, а потом подойти ближе. Такой уж был художник. Он рисовал на продажу и, надо думать, хорошие деньги загребал на рынке. Об этом тоже болтали женщины:

— Нет таких граблей, чтобы от себя гребли.

Они поджимали рты, Редька и это запомнил. Он легко схватывал чужую походку, гримасы, жесты. Когда повели его в городской сад, всего пять минут постоял спокойно перед раковиной оркестра, а потом смешил отца, показывая, как скрипачи разом махали смычками, а дирижер лениво шевелил палочкой у себя под носом, будто ногти разглядывает.

Весело бывало на дворе в праздничные дни. Дворничиха Рауза вывешивала флаги в подъездах и у ворот. Редька всегда огорчался: почему так скоро снимают и уносят — на третий день? Нескучно бывало и в будни, потому что во второй половине дня из города начинали везти покойников. Сразу двух, а то и трех. Прежде, говорят, доставляли на лошадях, крытых черными попонами с серебром. А теперь — в коммунхозовском автобусе. И такая узкая эта Овражная, что похоронный автобус подавали в ворота осторожно, задним ходом. Начиналась суматоха, как бы развернуться поудобнее. И часто бывало, что кто-нибудь из пассажиров — родственник или сослуживец покойника — выскакивал в нетерпении, бежал без шапки рядом с дверкой, указывал шоферу и вообще суетился. Девочки протягивали георгины скорбящим родственникам. Стороной проходила кучка старших ребят, с ними он не водился, потому что обиделся. Один был скуластый, рябоватый, с бесшабашно-наглым лицом. О нем мать мудрено высказалась: «Этот в поминальный день на отцовской могиле камаринского пляшет». Его почему-то звали Соплей. Однажды Редька вмешался в компанию, а Сопля потянул его за нос и сказал товарищу:

— Ты знаешь, как он глуп? Не понимает, что ты ему говоришь.

Таких слов Редька никому не прощал и стал держаться подальше от «кодлы». Впрочем, он не знал, что они «кодла», пока не услышал разговор на скамейках.

— Эти кодлы по дворам и чердакам хорошо сбились.

Играл духовой оркестр. Уезжали автобусы. Снова на дворе тишина. Только скачет через веревку девочка с третьего этажа, из инженерской семьи. Как-то она приковала к себе его внимание безумной щедростью: всех угощала «Мишками на Севере». Потом он догадался, что она не дурочка — просто ей было нужно, чтобы скорее съели конфеты, потому что собирала серебряные бумажки, в которые они завернуты. Все что-нибудь придумывают для собственного интереса. Два щенка, рыча и тряся ушами, тащат драную кепку под крыльцо. Пробежит по карнизу кошка Машка, прыгнет в форточку. Там, в окне у дворничихи, белка вертится в клетке.

На задах церкви, со стороны алтаря, была прежде сторожка. Говорят, в войну разобрали на дрова, остались отвалы извести и камня. И на той извести из камней вымахнуло несколько осинок. Там собиралась «кодла», главным был Цитрон. Он ходил в желтой каскетке, нарядный — в бриджах и красных туфлях. И никогда не смеялся, а только кисло морщился. Ломаясь, объявлял во всеуслышание:

— Джаз Олстропа под управлением вдовы покойного! Исполняется «Как плакала старая обезьяна»!

И начиналось!

— Кошачий концерт, — говорили женщины на скамейках.

Цитрону ребята подчинялись. Он уже побывал в спецПТУ. Всегда говорил только о себе. Как хорошо было в спецПТУ, какие предпочитает сигареты, чем обольщает девчонок и почему обожает предметы из кожи: тужурку на «молнии», красные остроносые туфли, толстые перчатки с дырочками. Редька знал, откуда у него водятся деньги, хотя об этом Цитрон не рассказывал: просто он заставлял ребят, что помладше, собирать на ипподроме под скамьями пустые бутылки. Бутылок для Цитрона Редька не собирал. Но скоро перестал дичиться. Все началось с того, что Цитрон уголком платка вытолкнул из-под его века жгучую соринку. С Редькой всегда что-нибудь случалось. Он долго крепился, расставив ноги и оттопырив губу.

— Порядок, — сказал Цитрон и показал соринку.

Только-то и всего, а Редька возликовал: порядок! Всегда хочется подчиняться сильному и ловкому, если тот тебя не обижает.

Но был случай, когда он обиделся надолго. Заговорили про его отца, про то, как он перестал быть наездником и сделался сторожем в ипподромных конюшнях. И Сопля придумал, будто отец подговорил конюшенных мальчиков утащить ночью мешок овса, а потом даже не поделился выручкой. И что вообще жулик великий, только и хорош, когда возле тети Глаши постоит.

— Мой отец честный, — сказал Редька.

И тут Цитрон вставил что-то веселое, Редька не понял.

— Левая рука у него честная, он ее прячет за спину, — согласился Цитрон и, помолчав, добавил: — А правая не отказывается.

— А почему левая честная? — простодушно спросил Редька.

Вот когда он их рассмешил!

— Что я тебе говорил? — напомнил Сопля Цитрону.

И тут Редька круто повернулся и пошел из осиновой рощи. Он не так обиделся за отца, как на себя обозлился за то, что Сопля напомнил Цитрону свои слова. Как же сразу не сообразил! Дурак из него пошел… Левая честная, потому что порченая!

Редька любил отца, хотя не так, как мать: за него почти не обижался. Когда отец бывал под хмельком, он становился озорным и веселым.

— Хочешь, подушку проглочу? — разыгрывал он Редьку.

— Не надо, папка, не надо!

— Я возвращу, чего боишься? Сухая будет!

— Мать заругает.

— А я и мать проглочу! — пугал он сына.

Как-то подсадил его на бельевой шкаф, дал держать рюмку с вином, научил, что кричать.

— За милых женщин! — кричал Редька, как научил отец.

И оба от души смеялись. Отец хохотал, задрав кудрявую голову, пока на крик и смех не пришла с кухни мать.

А вообще он был в семье на равных с отцом, часто с его заступничеством выходил сухим из воды. И за это потешал всякими смешными словами, подслушанными во дворе. Отец любил вспоминать, какие призы брал на скачках, пока не сломал руку. Рассказывал и про свою молодую жизнь, каким был лихим табунщиком в алтайском совхозе и как в тайге прямо с коня землянику собирал.

— Врет! Врет твой папаша! И не краснеет! — кричала мать, сияя от радости: она любила, когда отец бывал дома. Редька понимал, что он врет, но ему нравилось.

— Это знаешь когда было? Давно было… — грустно досказывал отец.

— Когда Иисус Христос проигрался в штос?

Мать только руками разводила — откуда что берется у мальчика. Будто на хвосте приносит. Отец смеялся и небольно щелкал по лбу.

Есть много семей, где годами будильник лежит и звонит на животе, на циферблате. Не потому, что так нравится людям, а просто от небрежения, от незаботы. Такая была семья у Редьки. Отец стал работать возчиком при оранжерее, ухаживал за старым мерином. Иногда Редька приносил отцу из дому что-нибудь поесть. И подолгу стоял возле Маркиза, оглядывал с костреца до гривы, удивляясь, что мерин так терпелив, свыкся со всеми неудобствами жизни. К щеке у него прижата за ремнем уздечки истрепанная книга нарядов. Книга закрывает левый глаз. А мерину хоть бы что — терпит.

Поскучав без матери, Редька шел на макаронную фабрику, в столовую, где она работала котломойщицей. На его взгляд, она была лучше всех. Но он, конечно, не догадывался, какая мать была смолоду.

До замужества мать была заводная, форсистая. Тогда еще в городе жил дядя Боря. К нему в гости приходил товарищ, жокей с ипподрома. Красивый, кудрявый, куражный. Говорил: «Я Сергей Есенин, а ты Айседора Дункан!» А ее как раз звали Дуней. Она тоже что-то в ответ подбирала: «Так ты повесься!» У него брови на лоб: «Это зачем же?» — «Раз ты Есенин, а я Дуня…» За шутками они и поженились, — и все было хорошо. А потом — как она полюбила Роденьку! Сверчка своего!

— Мамка, иди скорей, Кудлай дерется больно… — Прибегал босой, и по всхлипываниям она понимала, что плачет давно, с тех пор, как бабка пошла на рынок. И что ему надоело плакать, это уже не плач, а противная икота, неукротимая икотка детской обиды. Она подхватывала его и душила в объятиях, целовала, утешала, как умела. Любила его, потому что маленький, нечего с него требовать. Потом поубавилось этого чувства. (Потом мы так же любим, только все чаще нам начинает казаться, что уже можно с них требовать, чтобы были такими, какими нам желательно их видеть. А они совсем не такие.)

Муж совсем перестал радовать. Но уже поздно что-нибудь менять. Сперва руку повредил, пришлось уйти из наездников. Потом, в сторожах, случилась эта нехорошая история с мешком овса. Выгнали из ипподромных конюшен. Без работы не остался. Даже поближе на работу ходить. А от семьи стал подальше. Он презирал работу возчика, и Дуня просто в отчаяние приходила: заработков не видно.

Был у Сергея Костыри старший брат. Тоже когда-то человек: штабной адъютант, красавец кавалер. Девушки по нем сохли, но он спился после войны. Остаток дней провел в парикмахерской, сидел в синем халате у гардероба. Однажды в женский день явился к Дуне с подснежниками — лицо отечное, хотя хранящее следы прежней красоты, какое-то дамское пестрое кашне вокруг шеи и штатский демисезон с железнодорожными пуговицами. Дуня сразу и не узнала — только по голосу, по манерам. Вот они какие — Костыри.

С больной рукой Сергей маялся: подвижности никакой, упряжь хоть коленкой вздевай, плечо тянет, томит по ночам. Не прощал докторам своей инвалидности.

— Я им этой самой рукой еще кукиш покажу! — грозился Костыря.

Он и прежде любовался собой: какой волевой и упорный! А пришла пора болезни, стал просто хвастать этим свойством характера. А никакой он не волевой и не упорный. Два года грозился показать кукиш хирургу из районной амбулатории. Этот хирург сильно невзлюбил его за то, что больной приходит на прием под хмельком, без почтения к медицине. В то время уверовал бывший наездник в одного знахаря на пасеке, что возле оранжереи, — тот сажал пчел на больную руку. От одной — постепенно до двадцати. Редька с ужасом глядел на голое отцово плечо и на стакан с пчелами. Изжаленный, отец мрачно натягивал рубаху и грозился:

— Этой самой рукой я еще покажу кукиш ихнему Федору Федоровичу.

(Кто знает, в какую минуту взрослеет маленький человек, — когда за нос потянут: «Ты знаешь, как он глуп?»; или когда тетя Глаша перегнется через прилавок, сунет тайком стакан в руку: «Беги, снеси дядькам, скажи — напрокат, они выпьют, а я тебе конфетку дам»; или когда мать, сгоряча, не подумав, проболтается, отчего расчудесного папашу выгнали из ипподромных конюшен. Когда человек взрослеет? Ведь бывает — в одну минуту. Хотя когда в школу пошел — верно, была крупная перемена в жизни.)

И еще — лето в деревне, проведенное у бабушек.

Две бабки у Редьки, обе в соседних деревнях живут: мамина бабка — в Канабеевке, отцова — в Малом Починке. Лучше жилось у маминой бабки, там дядя Боря. Хотя он колхозный счетовод, а очень ловко гнул и сплетал из тонкой проволоки человечков. Не было у него своих детей — тут Редьке определенно повезло. И по грибы до зари, и на реку искупаться, и на лошадь верхом усадить — дядя Боря великий мудрец и большой добряк; как он, смеясь, про себя говорил: «Человек человеку — друг, товарищ и брат». Бабка стала учить молиться. Но Редьке неохота. И запомнилось, как дядя Боря шепнул, чтобы бабка не услышала: «Она тебя научит махать рукой от пустого лба к пустому желудку». И хотя про пустой желудок сказано напрасно, потому что в деревне Редьку кормили до отвала, он запомнил дяди Борины слова. Он запоминал все смешные слова, потому что верил им больше.

В деревне иногда находило на него блаженное состояние покоя, немоты. Не хотелось ничего говорить, никого слушать. Хотелось быть одному со всем, что кругом. Со всем вместе. Смех жеребенка, и поматывание головой его матери Звездочки, запряженной в бочку на двух колесах, и скрип этих колес по мягкой дороге за частоколом сада, и колодезь с высокой водой в березовых листьях, и паровозный свисток, казавшийся прямым, точно луч, и снопики солнечного света сквозь доски нужника на краю огорода — все, все в деревне настраивало его на хорошее. На что хорошее, он и сам не мог бы сказать. С утра до вечера, когда дядя Боря сидел в колхозной конторе и пальцем грозил ему, подбегавшему под открытое окно, он чувствовал, что с дядей Борей не пропадешь.

В последний день на станции, в буфете, пока ждали поезд, Редька обедал, стреляя глазами. От вермишельного пудинга с клубничным сиропом привередливо отказался, потребовал, наоборот, бифштекс с жареным луком. Горчицу ему несли две подавальщицы с разных столов. Дядя Боря в вельветовой куртке сидел напротив, как добрая, умная собака, и смотрел. Любовался напоследок, как он ест.

А потом вот что случилось в городе: он потерял веру в себя.

Он перешел в четвертый класс. Сменилась учительница. В первой четверти нахватал двоек и за глупую выходку попал в стенную газету. Но ведь сам же подвел мать к стенгазете в школьном коридоре, когда ее вызвали к директору!

— Смотри, мама, как меня разрисовали.

Она обомлела. Но и жаль стало — жаль за детскую отвагу. Ведь сам же привел, ткнул пальцем. И какое горькое слово придумал — разрисовали! Другие не так.

Дома все по-прежнему. Только черная кошка Машка раздалась, ожидала котят. У нее почернели губы. Пушистый толстый живот порыжел, стал светлее обугленно-черных лапок.

В квартире, кроме Костырей, жили молчаливая татарка Рауза, подметавшая двор, и Лилька, работавшая штукатуром на заовражной стройке. Так же по вечерам Лилька висит на телефонном шнуре в прихожей. Балагурит, смеется, чуть что: «Я не хромая!..» Как будто надо уверять ухажеров, что у нее обе ноги одинаковые. И так они валом валят. По утрам, прежде чем влезть в замызганную штукатурскую робу, она пальцами взбивает локон; в открытую дверь Редька видит: похоже, будто мать взбивает в тазу мыльную пену.

— Ты чего заглядываешься! Я не хромая!

Эта Лилька с ее перемазанными в извести дружками-штукатурами — предмет особых наблюдений Редьки. Тут какая-то тайна, которой он не понимает. Однажды подслушал на лестнице, как один штукатур говорил другому:

— Иди смелей, я не мешаю. Я с ней не живу. Она меня обслуживает.

В тот день Редька впервые задумался о Лильке. Не нравилось, что висит она на телефонном шнуре весь вечер. И врет. Все врет, врет… Отец тоже врет, но хоть не обманывает. А Лилька врет, чтобы всех обмануть.

В сентябре отца посадили. Просто домой не вернулся с ипподрома. А что натворил, никто толком не знал. Говорили, что схлопотал две недели за мелкое хулиганство. Это было событие, о котором нельзя сказать одним словом: хорошее или плохое. Плохо, что мать изревелась, стала злая, приказала ходить до школы к мерину, кормить, поить, чтобы не издох без отца. А хорошо, что можно под этим предлогом опаздывать на первые уроки, а то и совсем пропускать занятия. Утром он поил из ведра Маркиза. А потом котятам давал молока. С котятами куда веселее; они тыкались в блюдце и отходили, шатаясь от сытости, с черными мордочками, забрызганными молоком, как штукатуры известкой.

И все-таки плохого теперь было больше. Или оно стало заметнее?

Время тянулось медленнее. Жить стало скучнее. Только и радости, что карбидный фонарик купил на сбереженные деньги. В прошлом году другая была жизнь — хорошая. В прошлом году он был записан в два кружка — в шахматы учиться и в кружок кукольного театра. Он сшил и раскрасил куклу. Нина Владимировна хвалила, даже сказала, что кукла получилась с лицом Петра Великого. Хотел еще учиться на балалайке. Потом стал вышивать крестиком — правда, скоро надоело. В прошлом году всем классом ходили в театр. Ему понравилось, бредил во сне после спектакля. Утром насочинил матери такое, что сам смеялся.

— Туман в театре стоял густой-густой. Даже на сцене люди не видели друг друга! Все попростуживались! Актеры отказались играть — такой поднялся кашель!

— Уж не жар ли у тебя самого? — сказала мать.

У него, верно, была сиплота в горле и нос заложен. У него вообще простуженный голос — так сказала Нина Владимировна на уроке пения.

Вот что было в прошлом году.

А тут эти двойки — откуда они набежали? И стенгазета. Новая учительница, Агния Александровна, стала звать не Сверчком, не Редькой, а Родионом. Говорит: как в метрике, так и надо звать. И уже три раза выставляла за дверь.

В сентябре и двор сделался какой-то чужой, горластый. Со всех своих деревень съехались жители дома. Недружно утрясались возле курятников и сараюшек. Стали пропадать по квартирам вещи: кто-то ворует. Вдруг явился милиционер с погонами — инспектор из детской комнаты. В осиннике за церковью подошел к ребятам. У всех сразу уши торчком. Для начала прицепился к Цитрону:

— Как насчет трудоустройства, молодой человек?

Цитрон вежливо ответил, что хочет работать экскурсоводом.

— Кем, спрашиваю?

— Экскурсоводом.

— А ежели в строймонтажное управление?

Цитрон медлил с ответом.

— Вынь руки из карманов, когда старшие с тобой говорят! — вспылил инспектор.

— Кем же там работать? — лениво осведомился Цитрон, руки и не подумал вынуть.

— Пойдешь в бригаду сантехников. Подучат.

— Я не могу физическим трудом заниматься.

— Это почему же?

— Почему?.. Брюки узкие.

Матери всего не скажешь. Первое дело, ей некогда, она еще и ограды на могилках нанимается красить, подрабатывает. А главное — злая стала без отца. Кусачая, как осенняя муха. Редька все вымещал на Женьке. Был во дворе при нем хвостик. Редька приводил его к себе в квартиру и пугал. Нарочно пугал, чтобы тот плакал. Поджег, к примеру, над столом несколько спичек, обугленные, они стали похожи на чертенят.

— Видишь, чертенята.

Он пошевелил их пальцем, нарочно, чтобы танцевали. Когда прибежала за Женькой его мать, тот ревел. А Редька ехидно улыбался. Потом смел угольки в ладонь и бросил в помойное ведро.

Поздно вечером в субботу побежали жечь мотоцикл. Редька не догадывался, что будет так страшно. Никто не знал, как это делать, даже Цитрон. Они прихватили газет и консервную банку с керосином. Цитрон насовал бумажных жгутов в спицы колес и под седло мотоцикла, плеснул из банки, бросил зажженную спичку и побежал. С минуту сидели в кустах, чтобы поглядеть. Потом молча все разом кинулись бежать. Страшно было то, что самый главный заводила, Цитрон, бежит шибче всех. Бежит и машет на бегу рукой. Надо понимать, приказывает: врассыпную! Но все бежали гуськом. Позади всех — Редька. Совсем задохнулся, воровато поглядел еще раз сквозь кусты и увидел охваченную огнем машину.

Растекаясь под колесами, выгорал на земле бензин из бака. Огненная лужа озарила неровным светом кладбищенские ворота — каменную арку с выложенной кирпичом славянской вязью: «Прими мя, боже, во царствие твое». Языки пламени метались как бешеные. Свистел милицейский свисток. Распахивались окна по всем этажам. Ужас охватил Редьку, когда подумал: «Не загорелся бы отцовский мерин: он ведь привязанный!»

Рауза, уходя подметать, не запирает дверь своей комнаты. Туда, в темноту, и подался Редька, там и отмылся. Тщательно, с мылом и мочалкой, чтоб никакого духу не осталось от поджога. В минуты опасности он становился догадлив и хитер. Но мать тоже догадливая, только виду не подала. Верно, сама испугалась. А когда легли спать и свет погасили, он почуял возле носа пахнущий кухонным запахом материн кулак. А потом его больно потянули за чуб. Потянули и шмякнули темечком о подушку. И еще раз. И еще… И все без слов. Он молчал, будто не его шмякали, его тут и нету. И мать, ничего не сказав, удалилась.

Натерпевшись страху и притаившись в своем углу без сна, он все же праздновал победу. Зачем он побежал, вмешался в это дело и страху натерпелся, он и сам не знал. А все же с кем-то наконец он расквитался этим страхом. Этим проворным пламенем, растекшимся огненной лужей. Этим бегством в кустах расквитался за скуку одиночества в пустой квартире, за то, что отец в каталажке, за эти двойки, за Лильку — что она повадилась на кладбище! Ведь мотоцикл свой, с их двора: Васьки Петунина из десятой квартиры. Чуть вечер, они с Лилькой целуются на могилах. Но если охота целоваться, тогда ходи пешком, ведь близко же. А то еще мотоцикл выкатывают за ворота для ночной прогулки.

На какое-то мгновение защебетали птицы, зажужжали пчелы, собаки залаяли, заквохтали куры, и по пыльной дороге за частоколом сада покатилось скрипучее колесо — Редьке снилась деревня. В ту же секунду он очнулся. Страх обступал его в темноте: вдруг вспомнил, что в пятом этаже окно было открыто, там стоял Полковник — бритый наголо курильщик в пижаме. Может, он любит покурить перед сном — хоть в окно, хоть в форточку? А вдруг увидел, признал, докажет?

На том и кончилось… Он крепко заснул.

А утром ему сказали во дворе, что всех в милицию отвели: и Цитрона, и Темина, и Соплю, и Сенькина. Прямо с постелей всех собрал и увел в милицию инспектор. А зовут его Потейкин. Но Редьку Потейкин не взял. Это почему же? Пожалел маленького? Или дал выспаться дома в постели, а возьмет сегодня? Или Рауза вступилась?

Что бывает с человеком, если его корешков возьмут, а его забудут взять? Или сделают вид, что не заметили? Редька притворился, что он такой, как все вокруг честные люди, — обыкновенно ходит, ногами подгребая; обыкновенно Маркиза моет щеткой; обыкновенно сидит за партой. А на самом деле все было не так.

Мать рано с работы пришла — сказалась больной. Вернувшись из школы, он с особой старательностью съел все, что она подала: яичницу, чайный сырок, компот из яблок бабкиного сада. Вышел во двор. Васька Петунин с каким-то любителем копался в обгоревшем мотоцикле, разложив брезент, разбросав гаечные ключи, отвертки, рулон изоляционной ленты. И никто б ничего не подумал, если бы не баба-яга. Она следила из окна. Они встретились взглядами. Баба-яга гладила костлявой рукой белого пуделя, но вдруг сорвалась и в тот же миг явилась в подъезде.

— Вот кто поджигатель! Вяжи его, Васька! Паразит, зараза!

Стоя на коленях, Васька улыбался. И любитель уткнулся носом в сгоревший бак — ему тоже забавно. Но как разорялась старуха!

— Полундра, дряхлая… — примирительно отозвался Редька.

Он не знал, бежать ли или держаться обыкновенно, будто ничто его не касается. Но страшно было, что мать услышит.

— Бандиты! Стрелять таких надо! — визжала баба-яга. И шарила глазами по всем окнам, кого бы звать в свидетели. — Отец оторвист, и сын — в ту же линию!

— Это старо, бабушка, уж я слыхал и забыл, — возразил Редька, стараясь только быть бдительным, чтобы упредить любое движение Васьки. Старухи он, в общем-то, не боялся.

Пудель лаял из окна. Люди оглядывались, Васька разогнул спину и незлобно укорил бабку:

— Подумаешь, мотоцикл. Старье! Давно пора на свалку.

Редька догадался, что он боится Цитрона и хочет миром кончить, чтобы был порядок.

— Вот и я говорю… — начал было Редька. Но осекся: мать стояла в подъезде.

Так вот зачем она сказалась больной! Чтобы заступиться!

— Цыц, дьяволенок! — крикнула сыну. А старухе с горькой надсадой сказала: — Советую, Анна Петровна, в Бонн подать заявление: пусть вас зачислят в фашистскую партию. Там все можно. Там даже так можно — взять ребенка за две ноги и разорвать пополам…

Она выпустила руку Редьки — а ведь больно ухватила — и показала, как это будто бы делается в Бонне. И этим он воспользовался. Тоже изобразил руками и страшной гримасой:

— Р-раз! И порядок!

И побежал в кладбищенскую калитку.

Он только на людях старался смело держаться. Каверзно, вроде отца. Оказался один — свернул в боковую аллею, пошел медленнее, тише. Потом остановился. Свежий ветер с утра подмел дорожки. Сосновые шишки валялись по обе стороны. Он поглядел на знакомую сосну. Под ней особенно много шишек.

— Эк тебя, как насорила! — сказал Редька и прислушался. Будто она могла возразить.

С малых лет он любил придумывать, чего нет на самом деле. Иногда без нужды видел, как мяч сам собой прыгает в окно. Иногда — будто кошка, лежа на боку, кормит крысу. Не было страшно от собственных выдумок. Он брался за голову — шел по Овражной, и просто была интересна собственная тень. Короткая полдневная тень, схватится ли она тоже за голову? Он усмехался, убедившись, что схватилась, и быстро озирался: не увидел ли кто?

А день после ночной суматохи был заспанный. Долгий-долгий, бессолнечный. Над сосной хлопала крыльями галка. Ему казалось, что она плывет на веслах. Гребет изо всех сил — против течения, чтобы только уплыть. Уплыть подальше отсюда.

Так прошло несколько дней, и все забылось. Он мчался на велосипеде в сторону оврага. Мелькали памятники, ограды в кустах жимолости, золотые березы, нарядные, пронизанные светом. (Являлось ли вам хоть раз желание увидеть, к тому же в самом неподходящем месте, будничную, даже печальную жизнь внезапно преображенной в ваших глазах, праздничной до полного ликования? Таким было осеннее кладбище, и он мчался на велосипеде, разгоняясь под гору.)

— Разуй глаза! Слышь, глаза разуй! Береги-ись!

Разуй глаза!

В восторге соучастия бежал за велосипедом Женька, увязанный в платок толстым узлом на груди. Ему не хотелось отстать. И он кричал бескорыстно вдогонку.

— Разуй глаза-а-а!

Этот крик-мольба наконец отдалился и затих. Велосипед мужской, отцовский. А Редька был того невеликого роста, когда еще можно просунуть ногу сквозь раму и, прилипнув сбоку, извиваясь на каждом обороте педалей, катиться глухими тропами в пролом ограды. Там он оставил велосипед у березы. Подождал Женьку. Пошли вдоль ручья, журчавшего на дне оврага. Это была даже не речка Луковка, куда ходили купаться, — та хоть название заслужила. Но вода, журчавшая без названия, тоже полна жизни — какими-то травками, пузырьками. И Редька серьезно провожал прозрачную воду. За ним ковылял запыхавшийся Женька.

— Ух, жизнь собачья! — проговорил Редька.

Всякий раз, когда бывало беспричинно весело и нравилась житуха на белом свете, он выражал свои чувства пискливым возгласом: «Ух, жизнь собачья!» И тонко завывал. Вопреки здравому смыслу.

Они вышли на взгорок. Вдали виднелась оранжерея. А на краю кладбища травянистый пустырь, еще не заселенный, — там под навесом стояла телега кверху оглоблями. И у коновязи дремал отцовский мерин. У него под копытами воробьи прыгали над лошадиными яблоками.

Редька, как хозяин, подошел к мерину.

— Но-о, не балуй!

И ткнул его кулаком в морду.

— Кусается, стервец!

А Женька стоял в стороне. Остерегался. И это нравилось Редьке. Он уже знал, что старый мерин не кусается. Бывают же у лошадей такие поповские морды. Лохматые, добродушные. Он вынул сахар из кармана, сунул ему в желтые зубы. Мерин взял осторожно. Потом постучал копытом. Редька рассмеялся.

— Видишь, ногой просит! Отец выучил… Но-о, колода, не балуй!

Он то смеялся по-детски, то начинал говорить мужицким голосом. И видно было, что уже привык быть за конюха и по душе ему власть над добрым животным: охлопывал мерина, гладил ему губы, трогал за худые ляжки. Он был болтлив и радовался тому, что есть свидетель.

— Довел отец меринка. Запорол.

— Сахаром кормите? — осведомился Женька вежливо.

Редька недоверчиво покосился: не смеются ли над ним?

— Траву косим на бугорках. И овса покупаем. Только отец выгадывает на овсе: неполной мерой дает. Я-то все вижу.

— А как зовут?

— Маркиз. Больно стар. На живодерню пора. Отжил свое. Но-о, черт!

Беспощадным этим словам мерин отвечал, как детям отвечают все домашние животные: ушами, седой мохнатой губой, жидким хвостом.

— А чего он ротом дышит? — спросил Женька.

— Гайморит у него.

— Как, говоришь?

— Ну вроде насморка… Отец выйдет, в дорожную бригаду подастся. А тут не прокормишься. За три года пять возчиков сменилось.

Женька отвлекся.

— Слышишь?

Куковала кукушка. Редька посмотрел в сторону звука.

— Я кукушкам не верю, — сказал он. И потянулся рукой под гриву Маркиза. — Эх, я, глаза на затылке! Хомут менять надо! Вишь, холку в кровь стерло!

— Вот я тебе холку натру! — грубым голосом отозвалась мать, выходя из кустов. Видно, давно его искала. — Обуза ты моя! Бремя тяжкое!

Он только успел показать Женьке на велосипед у березы.

Пошли быстро. Мать впереди, за нею Редька. Женька далеко отстал, борясь с велосипедом. На поляне, где мальчишки гоняли мяч, мать задохнулась, сорвала с головы платок, стала снова повязываться. Он делал вид, будто все ему нипочем.

— Как дальше думаешь жить? — горестно спросила она.

— Еще не решил, — ответил ей в тон. И позволил себе спросить: — Куда идем-то? Горячку порешь.

— В исполком. На комиссию.

Белый свет потемнел, и звуки дня стали глуше. Березы роняли листву над оврагом. Бежала озабоченная собака. Петух гулял с курами. «Петух меня ненавидит», — вдруг пришло в голову Редьке.

Началась асфальтовая улица, знакомая по пути в школу. У магазина «Продукты» — автомат с газировкой. Глазок светился.

— Дай три копейки.

Мать порылась в сумке, нашла монету. Со злостью, но и с жалостью смотрела, как он сунул монету в щель. Он все-таки перетрусил: вода пролилась раньше, чем он успел подставить стакан.

И снова шли. Мать впереди, за нею Редька.

Ремонтировали мостовую. Под заливочной машиной гудело жаркое пламя. Рабочие лепили на асфальт гудроновые заплаты. В начале работ был поставлен для транспорта восклицательный знак — черным на желтом. Железный переносный столбик, на нем желтый круг. Редька огляделся и повернул дорожный знак тыльной стороной. Посвистывая, прошел мимо рабочих. Отчаяние велело ему это сделать, и он это сделал, себя не спрашивая.

Мать стояла, дожидалась.

— Хотят на тебе отыграться, потому что ты маленький. — Она говорила что-то обдуманное, секретное. Он прислушался. — А ты не был с ними и не знаешь. Маркиза поил — и все дело. Ты только отпирайся. Тебя Потейкин выручит, он обещал.

Мать положила ему на плечо руку, но он грубо высвободился, ускорил шаг.

— Ты что? — Мать догнала, потянула за рукав. — Ты чего на меня-то злишься? Чего тебе еще надо?

— Чего надо? — Он сжал кулаки. — Чего надо? Чтобы Потейкин в дом не похаживал!

— Вот глупый! Потейкин за тебя старается. Он и отца привезет на комиссию. Пускай смотрят, что за птица наш папаша расчудесный.

…Расчудесного папу доставили в исполком в «раковой шейке». Так называли городские знатоки синюю с красной полосой милицейскую машину. Заключенный Костыря держался независимо. Чувствовал себя как дома, был даже доволен, что предстоит разговор на комиссии — сына в обиду не даст.

— Когда же пить бросите, гражданин Костыря? — спросил Потейкин, насладившись молчанием. Оно часто казалось ему важнее слов.

— Семнадцатого ноября, — ответил Костыря.

— Это почему же?

— Мой батя в этот день преставился. Надо же помянуть как следует.

— Одна несуразица, — пробормотал Потейкин. И, как всегда, со вздохом добавил: — Под протокол…

Костыря улыбнулся. Было видно, что он считает Потейкина глупее и ниже себя. Когда отец Редьки улыбался, вокруг рта мускулы твердели и казались давно затянувшимися рубцами.

Проехали через речку Луковку. Машина посчитала доски деревянных кладок. И снова, увещевая по-хорошему, говорил Потейкин:

— Был наездником, призы брал. Что ж ты так опустился, Сергей Александрович?

— Я человек отживший, гражданин начальник, — нисколько не огорченно откликнулся возчик, не принимая дружеского тона собеседника. — Мне бы только чисто ходить: паразитов бы не было.

Потейкин дал закурить.

— Не курю, — отрезал Костыря.

Ехали уже по асфальту и часто останавливались у светофоров. В ту ночь, когда сожгли мотоцикл и Потейкин по списку детской комнаты милиции задержал всю «кодлу» кладбищенского двора, он и в уме не имел Родиона Костырю: парень на учете не числился; Потейкин только заглянул по своим делам на квартиру к дворничихе, а в прихожей навстречу выбежала Авдотья Егоровна, стала просить не трогать мальчика. Сама же проговорилась. Так у нее глупо вышло: знала бы, да помалкивала. Женщина достойная, немолодая, а плакала, как девочка. Рауза по-соседски показала: хорошие люди, даром что отец зашибает и сейчас отсиживает за мелкое хулиганство, — он жучкует на ипподроме. А Редька — хоть и гвоздок, а добрый, котят молоком кормит, за лошадью присматривает. Уходя, Потейкин обещал Авдотье Егоровне зайти на досуге, познакомиться с мальчишкой. Навел справку в школе — дела у него из рук вон: двойки, своевольничает, уроки пропускает. И заглянул он к Костырям не раз, а уже, считай, три раза. Жаль женщину — усталая, одинокая при живом муже. А улыбнется — всю комнату озарит. Как-то делал обход на кладбище, уже в сумерки поздние — Авдотья Егоровна после работы чью-то ограду освежала. Снова говорили. Он ей посоветовал не беспокоиться: на комиссии против облыжного заявления гражданки Петуниной он свое мнение выскажет — заступится. А сейчас было неловко ему, что лично затеял везти Костырю на заседание, так сказать, папашу показать, — и вот везет.

— …Выгодно плотничать, я плотничал, — с некоторой игривостью говорил Сергей Костыря. — Выгодно землю копать, я копал. В совхозе коней табунил. А пришел случай — сделался наездником. Тоже счастье в решете ловил.

— Казенным овсом проторговался, — вставил Потейкин.

— Лучше овсом торговать, чем совестью, — гордо возразил Костыря. — Шуму подняли вокруг мешка с овсом! Теперь я тунеядец. Чуть что — пятнадцать суток.

— Мальчишку пожалел бы.

— Это верно. — Костыря улыбнулся. — Дитя родителей не выбирает.

В коридоре перед дверью, за которой заседала комиссия, было тесно, шумно. Редька не различал голосов — женщины бестолково входили и уходили, бестолково галдели и только в дверь заглядывали с осторожностью. Все здесь нехорошо! Если бы кто сказал Редьке, что не надо бояться, может быть, длинный коридор исполкома со множеством дверей не показался таким скучным, но никто не сказал. И все было скучно: как Потейкин провел отца в толпе женщин и отец на ходу улыбаясь, кинул матери: «На той неделе встречай! Запасайся». На нем старые галифе, жокейская шапочка — такой он, как дома. Кривые ноги в пыльных сапогах. Только что трезвый… И как мать догнала Потейкина, о чем-то спросила, заискивая. Напомнила о себе, что ли? А тот начальственно пригласил ее: входите; она, крадучись, вошла за ним в дверь, за которой заседала комиссия. Тайна у них завелась, чаи распивают — скажи пожалуйста. Хоть бы скорее вернулся отец, он и сейчас ничего не заметил, как мать лебезит. «Дурак из него пошел», — думал Редька. Он прятал голову за чьей-то спиной, притулился, чтобы не увидели: Цитрон со своей «кодлой» прошел на вызов в полуоткрытую дверь. Сейчас он понимал, зачем Цитрон затеял поджог — он сам имел виды на Лильку, а потом бежал шибче всех. Сейчас небось на комиссию пришел с пустыми карманами. Петунин не зря его ножа боится: вот ведь и сам не пришел, и бабке не велел, — пусть своего пуделя пасет, а в чужие дела не вмешивается.

Редька все поглядывал по сторонам. Бабы-яги он не боялся. Очень боялся, что придет Полковник. Пробежала опоздавшая Агния Александровна — опять отвернулся. Слабая надежда, что его забудут, исчезла. Он потер мокрые ладони, прислонился затылком к холодной стене и улыбнулся.

Вдруг все стало ясно — это пришло отчаяние. Хуже всего, когда человек начинает сам себя считать плохим.

Теперь ясно и разборчиво слышались голоса женщин. Тут они так же судачили, как на скамейке во дворе.

— …Хватит дедов ворошить, сваливать на пережитки.

— А что у дедов было-то? В детстве в городки играли. Раз в году бродячий цирк. Или табор цыган с дрессированными медведями.

— А велосипед в диковинку был. Мотоцикла тоже от скуки не подожжешь. Потому что его и в заводе не было.

— А у нонешней молодежи все есть. Даже слишком много: радио, кино, телевизоры.

— Теперь еще ипподром открыли. А на кой он нам в Рожкове?

Редьку не видели, не замечали. Он сидел и слушал. Слушал, пока снова перестал различать голоса. И тогда Потейкин поманил его в открывшуюся дверь:

— Давай, Редька! Твоя очередь мыться.

В комнате за столом сидела комиссия. На скамьях у стен — родители, люди из ЖЭКа, милицейские-женщины из детских комнат. Эти в кителях и погонах. И все обернулись на дверь, когда Потейкин толкнул в нес впереди себя Редьку.

Цитрон, Сопля, Темин, по кличке Руслан, и кудрявый Сенькин стояли перед столом. Редьку поставили с ними рядом. Он плохо соображал. Еще хуже слышал голоса, потому что те, кто спрашивал, говорили громко и перебивали друг друга. А державшие ответ говорили тихо или совсем не отвечали. Не было их слышно. Только отдельные выкрики достигали его ушей:

— Откуда нож?

— Купил.

— А мотоцикла, говоришь, и в глаза не видел?

Молчание.

— Смотри, какой вырос! В ботву пошел!

— Дети! Какие ж это дети! Скоро в армию провожать!

— Этот и в седьмой класс перешел так — вроде переполз по-пластунски.

Пока смеялась комиссия, Цитрон крепко сжал его локоть. Но он даже не шевельнулся.

— А это Родион Костыря?

Тот, кто задал вопрос, только поглядел на Редьку и сразу показался ему хуже всех за столом. Тщательно выбритые розовые скулы блестели, губы сомкнуты, и только ярко-зеленые глаза улыбались, ничего доброго не обещая. Подождав ответа для порядка и не дождавшись, председатель отодвинул рукав и взглянул на часы — это Редька заметил: дядя торопится…

— Какие папиросы куришь?

— «Прибой», — не раздумывая, ответил Редька.

— Сколько стоит пачка?

— Десять копеек.

— На сколько хватает?

Вопросы следовали один за другим, без передышки. И Редька, точно в игру втянулся, отвечал так же быстро, пока мать наконец не выдержала:

— Да он все врет! Не верьте ему! Ну, зачем ты врешь, Редька? У нас никто не курит, даже отец не курит!

Тут вмешался один голос. Разумный и тихий. Спрашивала, видно, добрая женщина:

— Почему в школу не ходишь?

— Не хочу в школу.

— Скрытный он у меня. Упрямый, — вздохнула мать.

— С такими дружками хорошего не наберешься, — отозвался Потейкин.

— Почему ты так озлоблен, Родион? — заговорила Агния Александровна. — Говори громче. Нам не слышно… Плохо относишься к матери.

Это была неправда. Он молчал. Дышал и молчал. Зачем она говорит неправду?

Добрый голос сказал:

— Пусть эти пока посидят в коридоре.

Когда вышли дружки, Редька чуть слышно буркнул:

— Я не озлоблен. Я плохо не отношусь.

— Что тебе мешает стать хорошим? — спрашивала Агния Александровна. — Говори громче!

— Не знаю. Я к маме отношусь хорошо, но грублю иногда. — Он пояснил: — Из-за несдержанности. Я ей помогаю, хожу в магазин.

Отвечал добросовестно, все это чувствовали.

— Ты вот что скажи нам, мальчик…

— Короте́нько, короте́нько, Агния Александровна, — торопил тот, с блестящими скулами. И Редька услышал, как стучит его карандаш по столу. — Кто же поджег мотоцикл? Отвечай!

Он не придумал заранее никаких ответов. И сейчас перед глазами почему-то был только восклицательный знак и бежала озабоченная собака. А то, о чем мать по дороге говорила, совсем из головы выскочило. Такое было у него молчание. Но когда тихий голос доброй женщины подсказал: «Можешь не отвечать, если не хочешь…» — он, глядя в пол под ногами, выговорил:

— Ну, пускай будет — я поджег.

Мать всплеснула руками. Отец улыбнулся, мускулы вокруг рта потвердели: он одобрил! А Потейкин вскочил и сердито махнул рукой:

— Ножа испугался! Запугали тебя, вот и болтаешь, глупый!

Теперь ярко-зеленые глаза уставились на мать. Карандаш постучал по столу.

— Прошу ближе. К вам, мама, школа имеет большие претензии. Мальчишка безнадзорный. Вам его не жаль?

— Стыдно мне… — Глаза ее налились слезами.

— Стыдно — какое редкое слово, — ровным голосом подтвердил председатель и поглядел под рукав.

У нее не было страха перед людьми. Другие матери боялись: вовсе не шли в школу на вызов или придуривались. Авдотья Егоровна была доверчива к людям, которые ведали судьбой ее сына. Ей хотелось только, чтобы они пришли и сами увидели. Бабушки нету, он выбежит — простудится. В прошлую зиму четыре пары варежек потерял. Бросит на снег и пойдет играть. Думает, что вернется — они там же будут. Бабушка какие варежки прислала, еще прабабка девчонкой в них бегала. Что ж, выстирали, на радиатор положили, высушили. Пошел с ними в школу, вернулся: «Я одну варежку потерял…» Разве обо всем скажешь, можно ли у людей время отнимать?

— Что я могу сказать: долго болела, — говорила мать. — Две операции, желчный пузырь удаляли. Я — в больнице, мальчишка один…

— Короте́нько, короте́нько.

— Я сама не понимаю, что с ним случилось. Разбаловался. Был такой тихий, ласковый, все Сверчком звали. А теперь стал Редькой.

— Когда же он стал Редькой? — спрашивал чей-то голос — Ведь и молоко на плите не в одну минуту сбегает. Не уследили, значит?

— На уроки систематически опаздывает. Или совсем не приходит, — подбавляла масла в огонь Агния Александровна.

— Потому что на кладбище. За Маркизом ухаживает.

Редька взглянул на мать — сама его посылала вместо отца! Уже забыла?

Да, забыла. Она хотела делиться с людьми своим одиночеством и бессилием, а получалось, что Редька виноват. И она уже не понимала, что говорит:

— Мерин старый, но ведь рослый какой. А он на него взгромоздится — наездник. Боюсь, не убился бы. Станешь наказывать — молчит. Или плачет.

Ее слушали со вниманием. Редька это чувствовал. Тот же добрый голос спросил с укором:

— Молчит? А разве слезы — это молчание?

Мать ничего не сказала. Кто-то дал ей стакан воды — попить. И снова упрямо звучал добрый голос, и Редька уже понимал, что с этой теткой, куда ни шло, разговаривать можно.

— Правду говорят, что ты с лошадью подружился? По ночам ее сторожишь?

— Я только по вечерам сторожу, это зря наговаривают… — И вдруг, все застилая в глазах, тоска по справедливости, обида за Маркиза подсказали самые нужные слова. Он повернулся к отцу: — Я-то мерина твоего сторожу, а только ему новый хомут нужен, холку натерло — слышь, отец? Долго ты там сидеть собираешься?

— А ты без хомута вываживай, — отозвался отец и пояснил комиссии: — Лошадям с древнейших времен полагалось — все двадцать четыре часа на ногах! Ты в поводу вываживай.

Все смеялись. Карандаш сильно стучал.

— Вас не о лошади спрашивают! Что вы о сыне скажете, папа?

— Доложено правильно. Говорить не о чем.

— Вы его любите?

— А я конюх. В оранжереях.

— Странный ответ.

— Он плохо слышит, — пояснила мать.

— Вы отец? Или только жилец в доме? Только койку снимаете?

Отец молчал.

— А это что? — возвысил голос тот, с блестящими скулами, заинтересовавшись жокейской шапочкой, которую мял в руках Сергей Костыря.

— Это от прошлых лет. Наездником работал на ипподроме… А вы, гляжу, и сами не знаете, о чем меня спрашивать: о лошадях или о детях. — Костыря перешел в наступление: — С лошадьми-то как управляться, я могу научить, а вот с детьми… — Он вытянул вперед сжатые в ладонях руки: — Вожжи держать есть три способа: французский, немецкий и английский.

— Считаю ваше поведение непродуманным, несерьезным, — оборвал председатель. — Хороши родители! Значит, вы сами мальчишку в конюхи произвели?

— Доложено правильно. Говорить не о чем, — отчеканил отец, опустив руки, только что державшие коня на вожжах.

— А ведь мы вас оштрафуем, гражданин хороший.

— Вам нужны мои десять рублей. Остальное вас не интересует, — спокойно, с достоинством отозвался Костыря. И Редька обрадовался тому, как заступается за него отец — лучше Потейкина!

— И еще кличку сыну придумали: Редька! А выходит, что… хрен редьки не слаще, — со злостью бросил тот, с розовыми скулами, и сомкнул рот.

И этой шутке все обрадовались. Они устали заседать и смеялись. Смеялись! Он повернулся и пошел за дверь. Он просто спрятался от смеха за дверью. Он стоял, прижав закрытую дверь спиной. Но все равно слышал, как там смеются над отцом.

— Короте́нько, короте́нько, товарищи, — слышался усмиряющий голос того, навсегда ненавистного человека.

Домой он возвращался в одиночку — без матери.

Шел и посвистывал.

С этой стороны ремонтируемого участка улицы был тоже выставлен восклицательный знак для проезжего транспорта. Редька секунду-другую раздумывал. Потом, не вынув рук из карманов, обошел столбик. Пусть стоит как стоял.

В тот день холодный ветер принес дыхание зимы. В сумерках началась поземка. Чуть прибелило снегом дорожки, могильные плиты. И пока Редька пробирался знакомыми тропами, он знал, что там, за кустами, на пустыре ждет его Маркиз. Это делало его счастливым. Чтобы протянуть время, он не спешил.

Прошло десять дней, как посадили отца, как началась у Редьки тайная жизнь. После школы он с портфелем шел к Маркизу — поить, кормить, впрягать в телегу, возить песок и гравий. Сначала он делал все без охоты, мать принуждала. Мерин так себе — по правде сказать, дохлый. Старик. Но однажды заржал. Громко-громко. И голову повернул — стороной проехал в город конный взвод милиции. Так смешно стало: мерин от волнения и хвост поднял, и яблоки накидал под ногами.

На кладбище Редька был как дома. Все равно как и в теплые дни, влюбленные гуляли по дорожкам, целовались в глухих местах на скамейках. Он подкрадывался — ах, опять эта Лилька с наведенными бровями и голубыми ресницами! А с нею кто? Васька Петунин? Ну, ма́ком — уж больше мотоцикла не оставит в воротах! Лилька закидывает голову, изгибается для поцелуя. Редька поглядывает и тоже губы вытягивает. Задев нечаянно ветку, приседает, чтобы не заметили.

— Давно хотела спросить, Вася, — томно спрашивает Лилька, — склеп — это скульптура или помещение?

— Помещение, — отзывается Вася.

И верно что помещение: склеп, о котором спрашивает Лилька, вроде кирпичного амбара на задах бабкиного двора.

Насладившись услышанным и подсмотренным, Редька шел по дорожке дальше. На другой скамейке сидела женщина, тоже знакомая, из их дома. Перед ней коляска с младенцем. Редька прятался за кустами и подслушивал ее умильную болтовню.

— А мы теперь ротик вытрем… «А мы, скажи, не хотим…» — развлекая себя, на два голоса вела она разговор. — А теперь носик… «А мы, скажи, обратно не хотим…» А мы цыпику дадим рожочек… «А мы назло сделаем пипи…» Ай-яй-яй, какая лужица!

«Глупостями занимается», — заключал он и шел дальше.

На краю открытой ямы сидели могильщики. Отец говорил, какие раньше бывали бородатые, несытые на водку могильщики, а эти ненастоящие: студенты из местного педучилища. Они тут к стипендии подрабатывают. Один, в берете и в очках, был знаком с Редькой.

— Редька, подь к нам в компанию! — кричал очкарик.

И он присаживался на веревках, измазанных глиной и снегом. У могильщиков перекур. Они беззлобно препирались, кидались комками земли. Еще молодые.

— Что ж ты глину-то на живые цветы бросаешь! — укорял один другого.

— Тесно!

— Поживем — еще тесней будет! Через тридцать лет семь миллиардов гавриков будет на Земле. Где ж их всех разместить — живых и мертвых?

— Выходит, Мальтус даром что поп, а все предвидел.

Хороши могильщики! Что говорят, ни черта не поймешь. Они смеялись, а он хмурил брови. Не любил непонятное, не любил, когда без него смеются. Какого-то еще Мальтуса выдумали!

— В школу ходи, там тебе все объяснят, — говорил очкарик в берете. — Учиться надо, а не вожжами трясти. Утром по радио дети выступали — слышал?

— По радио? Это артисты говорили, а не дети. — Он понимал, что какое-то коленце надо выкинуть, чтобы студенты без него не смеялись. — Это все нарочно. За это им деньги платят. Нет таких граблей, чтобы от себя гребли. А учатся, потому что заставляют. А если бы не заставляли, зачем это надо? Хорошо: принять на ночь таблетку, а утром все знаешь!

Теперь студенты смеялись вместе с ним. И не над ним, а над кем-то из своих. Тому, видно, как раз впору пришлось его мечтание.

— А ну, Редька, рассказывай, как тебя на комиссию таскали!

И он с готовностью плел всякую несусветицу:

— Мать меня заперла в комнате. Сказала: «Ты у меня насидишься!» — и ушла. А эти мильтоны на трех мотоциклах приехали. Через форточку меня потащили. Потейкин на меня наручники — р-раз! И — прямо в суд! Привели, усадили на скамью подсудимых всю нашу кодлу: и Цитрона, и Соплю, и Руслана, и Сенькина. Сенькин — маленький, кудрявенький, на него кричат: «Что это за амур-переросток?» Толпа собралась — все из нашего двора. Лилька всем по телефону растрепала. Баба-яга визжит в дверях: ее с пуделем не пропускают…

Студенты слушали: ох и врать же здоров малый! Чего никогда не было, еще прибавит с три короба.

— Тут выходит Потейкин. — Редька вскочил на бугорок, простер руку с портфелем. — Стал сроки запрашивать! Цитрону — два года. Руслану — год условно. Мне тоже спецПТУ запросил… Р-раз! Суд уходит на совещание. А мильтоны стоят с шашками наголо… Р-раз! Команда: «Встать, суд идет!» В зале тихо-тихо, у меня коленки дрожат. Думаю: «Поджигал — не дрожали? А теперь испугался?» Зубы так стиснул, аж губу закусил, кровь выступила! Вот глядите!

И он показал всем свою губу. Очкарик взял его за подбородок, в глаза поглядел.

— Да ведь врешь ты все, Редька! И не поджигал ничего.

Он не старался высвободиться из перепачканных в глине ладоней очкарика. Но потом стало грустным его лицо, он спросил очкарика:

— А как ты думаешь, пошлют меня в спецПТУ?

Тот ничего не ответил. Редька высвободился, медленно отвернулся. Забросив портфель за плечо, пошел своей дорогой.

Он не знал, какое решение приняла комиссия: обещали дать срок на исправление. Мать твердо сказала: пошлют в спецшколу. Рауза, когда он ее спросил, молча покачала головой: нет. «Кодлу» он теперь избегал, боялся. «Их-то возьмут», — сказала Рауза. Потейкин навещал квартиру. Когда он в первый раз пришел, мать была на работе. Редька видел, как Потейкин обошел комнату, оглядывая и ощупывая разные вещи и вещицы — и двух песиков на этажерке, и книжку, — и даже потрогал будильник, лежавший на животе. И только отцовские призы — самое интересное, что было в комнате, обошел без внимания, а может, из деликатности к личным вещам хозяина квартиры. Зачем он повадился в их квартиру, опекун? Такими мыслями была полна голова Редьки после веселого разговора с могильщиками.

А позади уже бросали землю лопатами.

— Ты знаешь, он не глуп, — сказал один студент другому.

— Вообще дураков среди детей не больше, чем среди взрослых, — серьезно ответил другой.

В этот вечерний час вдали у ворот духовой оркестр бухал разобранную по всем трубам траурную мелодию.

Знакомая часовня, куда заглянул Редька, была погружена во мрак. Темно, а совсем не страшно. Под иконой стоял подсвечник в курчавых отеках стеарина. Редька зажмурился, потом открыл глаза, и вдруг подсвечник превратился в белого пуделя. Даже, кажется, пошевелил ушами. Сделав это открытие, он повеселел и выбежал из часовни. Вспомнил, что во дворе, в нише на стене церкви, у ног статуи, всегда лежат богомольные подношения: краюхи хлеба, яблоки, свежие цветы в баночке. За босыми пятками святого зачем-то ламповое стекло. И он побежал назад, во двор — только бы мать не увидела.

Оглядевшись, вскочил на цокольный желобок, дотянулся до яблок и стал загружать ими полы курточки. Была минута соблазна — он взял большое яблоко на зубок. Но потом и его бросил к остальным.

Совсем уже стемнело. Маркиз издали заржал — услышал шаги.

Редька поднес ему на ладони самое большое яблоко, обтерев предварительно о рукав. Маркиз взял осторожно, подняв мохнатую губу и оскалив желтые зубы.

— Улыбочки оставь!

Рукой Редька нащупал стертое в кровь место на шее мерина. Ему самому оно не давало покоя ни в школе, ни даже в постели перед сном. Маркиз тихо ржал, улыбался. Стучал передней ногой, просил еще яблок. Есть же такие заморенные, плохие лошадки. Никудышные меринки с отвисшей нижней губой, обиженной мордой, с утолщениями и буграми в коленях. По городам, даже таким небольшим, как Рожково, они почти что вывелись. А можно их увидеть при домах отдыха, в коммунхозовских оранжереях или лесных питомниках.

— Жуешь? Ну, жуй, жуй.

Он вытащил из портфеля сырую морковку. Он и сам любил в тот год сырую морковку. И Маркиз хрупал, громко хрупал.

Потом Редька принес ему ведро с водой. Потом щеткой тер лысые ляжки мерина. Потом расчесывал хвост, гриву. — А теперь — левую ногу… «А мы, скажи, не хотим…» — вполголоса повторял он игру матери с ребенком. — А теперь — правую. «А мы, скажи, станем брыкаться…» А хвост — расческой. «А тебе, скажи, от мамки попадет, если узнает…» А челку — ножницами… «А мы кусанем! А нас, скажи, конюх Костыря, твой папаша расчудесный, не поил и не кормил». А мы с тобой и сена пожуем, а не то — болтушку с отрубями и с овсом. «Нам, скажи, еще лучше — морковку да яблоки подавай…»

Старый мерин хрупал и хрупал морковкой. Удивительный уют был в этом мерном звуке.

Голодный, счастливый Редька возвращался впотьмах, посвечивая перед собой карбидным фонариком. Ему не хотелось домой. Он медлил. Безлюдна была площадка возле ворот. Не сразу различишь — там стоял под аркой Потейкин. Покуривал, дожидался кого-то. Редька тоже подождал. Бросив окурок, Потейкин направился в их подъезд. Он пошел за ним следом. Крался, таясь. Возле подъезда Редька отпустил Потейкина и долго стоял, от нечего делать заглядывая в знакомое окно дворничихи. Там на подоконнике кружилась белка в колесе. И котенок нетерпеливо глядел на белкино верчение. И он глядел, стоя под окнами.

Отец вернулся, когда его не ждали. Мать была на работе. В тот вечер девчонки, продававшие георгины, находились под особым наблюдением Редьки. Он и сам не понимал, зачем он к ним привязался. Крался с подветренной стороны, точно охотник за антилопами. На асфальте у входа в церковь, где обычно гроб выносят из автобуса, девчонки писали мелом и поглядывали на Редьку. Он прыгнул — они разбежались. Осталась надпись большими буквами: «Редька, не коси глаза! Мы над тобой смеемся!» Он погнался за ними. А одна, пока он гонялся по всему двору, успела нацарапать: «Твой отец вернулся. Опохмеляется!» И Лилька в форточку крикнула:

— Отец тебя ищет! У кого, говорит, ключ от квартиры?

Он все на свете забыл от радости. Понял, где искать — в толпе мужиков возле палатки! Всех растолкал. Отец уже отстоял очередь и сейчас любезничал с тетей Глашей. Она высилась в своем окошке. Толстая, в белом халате, скрестив на груди руки, слушала, ожидая, пока освободится стакан. Отец был в кураже, болтал без умолку. Слабо прижал сына больной рукой к себе. Прижать-то прижал, а вот понял ли?

И Редька вдруг как-то сник, коротко осведомился:

— Отсидел? Что ж не дождался дома выпить?

Отец стаканом показал на тетю Глашу.

— Ты ее слушайся! — подольщался к ларечнице, потому что она угощала в кредит. — Это наш доктор, сынок, наш доктор!

Кто-то чужой смеялся: а ведь похоже! Кто-то подталкивал отца в спину.

— Отсидел? — повторил Редька.

— А тебе что? — разозлился отец. — Вот запру в комнате, отсидишься! — Он выхватил ключ из его рук и отвернулся.

Редька выбежал из толпы.

Много пустых ящиков громоздилось у черного хода фабричной столовой. Там жгли ненужную тару. Дожидаясь матери, Редька постоял у костра. Сейчас он почему-то впервые понял, что от отца мало проку. Разве он спросит: как ты живешь, почему в школе неинтересно? Если бы отец спросил, что случилось раньше, двойки или тот карниз, по которому он прогулялся на втором этаже, из окна в окно, на глазах всего класса. Что раньше? Агния Александровна говорит: учится плохо и хулиганит. А на самом деле отыграться хотелось ему, отыграться после двоек — вот и пошел по карнизу.

Две женщины в грязных халатах вынесли тяжелый котел. Он узнал мать, а та его не сразу заметила за дымком костра.

— Твой явился, — сказала вторая.

Мать убрала прядку со лба, кивнула Редьке.

— Мой.

— Хороший он у тебя.

— Хороший, когда спит. Я его только спящего и люблю.

— Небось только и видишь, когда спит.

Вторая была старше матери. Седина у нее в волосах.

Когда он подошел к матери, на пороге вырос, вытирая руки полотенцем, знаменитый шеф-повар Ефремыч — тот, которого «забортовали». Лицо у Ефремыча создано для белого колпака: рыхлое, отвислые щеки, картофельный нос, надрубленный на конце. Никто не любит Ефремыча, а Редька всегда дразнит.

— Ну, чего уставился? — спросил Ефремыч.

— А тебе жалко?

— Нечего тут разглядывать, проваливай! Ишь какой отчаянный, никого не боится!

— А чего тебя бояться? Дай лоб пощупаю — может, рога растут?

Ефремыч рассмеялся. Мать покачала головой:

— Дети есть дети.

Они возвращались домой, тесно прижавшись друг к дружке. Серебром сверкала речка Луковка. Такие были тут хорошие места — луга примятые, еще травянистые после первого снега. И река, будто нарочно, чтобы удлинить свой путь, уходила вдаль широкими излуками. На берегу росли старые ракиты. В них шумели галки, они летали над головами матери и сына. А на другом берегу, в Заречье, куда вели деревянные кладки, зажглись огни районной ярмарки. Там, над деревьями, плыли лодочки аттракционов. Там слышалась музыка.

Редька склонил голову набок, следя за полетом галок, вращал тонкой шеей.

— Мамка, а верно, птицы людей называют — медленные?

Она сперва не поняла, потом усмехнулась:

— Выдумываешь. — И вслух повторила свою мысль: — Только спящего тебя и вижу.

Редька ни слова не сказал про отца. Он мстил ему за нехорошую встречу у палатки.

— Пойдем на ярмарку? — предложил он. — Чего мы дома не видали?

— Не купцы мы, сынок. Нам на ярмарке делать нечего.

Она присела на пенек, привлекла к себе, прижала ногами. Он потрогал мягкий платок на ее лбу, смахнул с него что-то — вправо и влево. Она покраснела, улыбнулась, как взрослому мужчине, от этой ласки. Тогда он застегнул верхнюю пуговицу на ее кофте, у шеи. И она позволила ему. И он еще взял ее палец своими двумя маленькими. И так они покачали свои две руки. Мать тихонько отталкивала его и гладила. Она была и нежна и груба с ним, все у нее смешалось в этот час.

— Красиво, правда, мамка? — говорил он, заставляя ее любоваться дальним горизонтом с деревьями, заречными огнями и аттракционами. — Мамка, ты когда-нибудь каталась на «чертовом колесе»?

— Я, милый, на таких колесах каталась…

— Голова не кружилась? Ну, пойдем, пойдем. Тут всего ничего.

Он тянул ее за руку. Она слабо сопротивлялась. Тогда он сказал:

— Зачем нам домой? Отец вернулся.

Он сказал об этом так, будто нашел главный довод, чтобы идти кататься на «чертовом колесе».

— Что ж ты сразу не сказал? — крикнула мать. — Как же он в квартиру войдет? Ключ-то, ключ у нас!

— Не беспокойся, я отдал. А ему и не понадобится: он у тети Глаши лечится. Ну пойдем!

— Лечится?

И опять она не сразу поняла, что он говорит. Вдруг глаза ее наполнились слезами. И странно: в ту же минуту улыбка осветила лицо. Авдотья Егоровна умела жить минутой: если есть радость в жизни, значит, еще повторится. Может, и бабушка скоро приедет. Ведь обещала.

И они быстро пошли над глубокой выемкой железнодорожного пути. Вечерело. Впереди горел зеленый семафор. Внизу блестели рельсы.

— Я тебе одну историю расскажу. — Она заглядывала в глаза сыну.

— Какую?

— Только это факт, а не сказка.

Поезд с его долгим грохотом и шумным ветром заполнил выемку полотна. Мать рассказывала про какого-то слона во Вьетнаме и смеялась. А он ничего не слышал. Наконец поезд промчался.

— …Представляешь, слон с медалями! В джунглях его все партизаны знают! На весь Вьетнам он знаменитый! Одну медаль ему дали за войну, другую — за трудовые подвиги. Это мне давеча Анисим Петрович рассказал.

Мать увлеклась, глаза ее помолодели.

— Ну и что… — хмуро протянул он. — Слон и слон. Подумаешь! — Он вдруг остановился. — Пусть не ходит к нам Потейкин. Мамка, пусть не ходит, пусть дорогу забудет!

Куда девалась радость минуты! Ей стало нехорошо, скучно. Что это сын так плохо о ней думает?

— Анисим Петрович хочет помочь тебя воспитывать. Ты-то вот никому не помогаешь. А он помогает.

— А я не люблю помогать. — Он сжался, поди разожми его.

— Когда тебе помогают, любишь?

— Это их дело, раз помогают — значит, это им нравится. Для себя делают, а не для меня.

— Ты так думаешь? — не зная, как возразить, спросила мать.

— Я так думаю.

— Сил моих нету… Бремя мое тяжкое.

Так бывает: один раз поговоришь с человеком, и после этого он то и дело попадается на глаза. Не прошло трех дней — Редька снова повстречался с Полковником, к тому же при чрезвычайных обстоятельствах.

Целое путешествие — дойти до ипподрома. Сперва через знакомую, заросшую бузиной калитку — на кладбищенскую дорожку. Потом через овраг мимо оранжерей — в зимний солнечный день далеко сверкают, точно осколки битой посуды, стеклышки их остроугольных крыш. Вот уже издали слышно, как сотрясается воздух, а это духовой оркестр бухает веселую музыку. Надтреснуто звонит какая-то жестянка вместо судейского колокола. Хочется бежать из последних сил, чтобы не пропустить той минуты, когда рванутся кони и пестрые наездники в «качалках», прямые, точно идолы, натянут вожжи в руках. И весь этот сбившийся комок лошадей и «качалок» побежит, побежит по дальнему кругу. Очень уставал он в дни таких путешествий — и от всех предосторожностей, чтобы отец не увидел, и просто так — от пройденного расстояния, и от волнения азарта. Скуки как и не бывало.

В репродукторе жалко хрипел галоп из «Орфея». Игроков вдруг всех прибивало к кассам. Деньги считали в одиночку, а спорили кучками, вырывая из рук программки. Милиционер толкал к выходу пьяного, а за него заступались. Дело шло к драке. И Редьке казалось: все ощетинилось, все ему угрожает, и надо внимательно пробираться в толпе сумасшедших, не то затопчут.

Под ногами снежная жижа, в ней мусор, картонные билетики. Говорят, если посчастливится, можно найти и выигравший. Иногда теряют. Или впопыхах не тот выбросят из кармана. Редька не забывал об этом. Он не знал, сколько стоит хомут. Но, конечно, дороже, чем пять карбидных фонарей. И ему была нужна большая удача.

Он не заметил, как выросла перед ним вся команда. И бежать поздно.

— Здоро́в! — Цитрон протянул руку.

— Здоро́в! — Он подал прямую ладошку.

Он ничего не сделал им плохого на комиссии. Даже взял на себя вину: чего еще надобно им от него? И все-таки он старался их избегать. Это ему удавалось, потому что сами они после комиссии перестали сбиваться в кучу. Только однажды Сопля сорвал у него с головы шапку и далеко закинул ногой. Редька подобрал, надел и удалился, не оглядываясь. И вот они тут! Цитрон с интересом разглядывал Редьку. Значит, сейчас что-то произойдет.

— Что ты тут делаешь?

— А ничего.

— Чего-чего, а ничего? Мурлошка… Отвечай, что дольше заживает: колотая рана или резаная?

Редька насупился.

— Не знаешь? Не приходилось? А ну, стань на колени, — вполголоса приказал Цитрон. В толпе такой разговор никому не слышен. — Кому говорю…

— Не встану.

За это надо уважать. Цитрон кисленько усмехнулся:

— Он, значит, гордый. Запишем. А ну-ка ты, Сенькин, покажи ему, как стоят на коленях.

И то, что кудрявый Сенькин тотчас выполнил приказ, оказалось даже страшнее ножа, сверкнувшего в рукаве у Цитрона.

— А ты рядом становись, — ласково, как маленькому, приказал Цитрон.

Редька медленно опустился на колени. Он сделал вид, будто ищет в снегу билет. Но на самом деле стоял на коленях перед Цитроном, уставясь в его красные туфли с рисунчатой наколкой и фигурными кантами.

Возвышаясь над двумя мальцами, Цитрон тоном экскурсовода в музее объяснял остальным:

— Уж так устроена анатомия человека, такие коленки у него: вперед гнутся. Не то что, к примеру, у курицы или кузнечика.

Урок выполнен, можно встать. Снова звонила жестянка в судейской будке. Бежали люди к кассам.

— Вон твой папаша. — Руслан показал рукой.

— Дурачкам советует, на какой дубль ставить, — рассмеялся Сопля. — Если дуриком выиграешь по его совету, давай долю. А проиграешь — только его и видели.

Толпа прижалась к барьеру. На дорожке бежали пять лошадей в упряжках. Катились «качалки». Катились, нет, мчались стремглав. Кони растянулись по кругу.

И в эту минуту кто-то тронул его за плечо. Он обернулся — Полковник.

— Идем. Помоги нам.

Редька качнул головой.

— Ну?

Полковник пробирался в толпе, не обращая внимания на то, что происходило на беговой дорожке. Несколько раз он махнул рукой Редьке, звал с собой.

— Ну?

Не выпуская из виду высокую фигуру Полковника, Редька с опаской следовал за ним в отдалении. Он и сам не понимал, почему так насторожен, наверно, потому, что весь ипподром с уханьем толпы, и топотом копыт, и ножом в рукаве Цитрона подстерегал его, грозил бедой. Чем же лучше других этот Полковник? Куда он приманивает? Тетя Глаша посылала стаканы алкашам напрокат. А этот? Чего он там хитрит? И он медленно шел по тропе за Полковником. Он не чувствовал, что уши его горят. Такого не бывало в его жизни — заставили стоять на коленях. А что теперь придумал Полковник?

Он издалека видел, как Полковник нырнул под изгородку и похлопал по гриве рослого рыжего жеребца. Он давал ему сахар с ладони. Обернувшись, снова поманил к себе Редьку. Жеребец — каких не бывает! Редька положил руки на барьер — глаз не сводил с коня. Его голова кивнула ему раза два. В эту минуту солнечный свет засиял над ипподромным нолем. Гибкая шея шелковисто сверкнула. И бросились в глаза Редьке красные накопытники на тонких бабках коня.

Полковник о чем-то разговаривал с фотографом — тот уже изготовился со своим фотоаппаратом. Верно, прославился сегодня этот конь: в солнечном свете бока его лоснились, тяжко дыша. И не зря же будут его фотографировать! Редька сунулся под барьер. Кривоногий дядя в соломенной — лошадиной — шляпе-брыле, с начесом на лбу и деревянным подбородком снимал с коня сбрую. Когда обходил его с хвоста, то шел шатко, вперевалочку. Во рту у него была цигарка-самокрутка. А Полковник коротко держал повод, не давая коню свободы.

— Ну иди же! — позвал еще раз Полковник.

Может быть, ему хотелось, чтобы Редька снялся вместе с ним и с конем? А может, все это одна хитрость? Ловушка?

— Возьми и стань рядом! — приказал Полковник и показал хлыстом на кучу сложенной сбруи.

У Костырей на стене висят и нагавки и шоры, вся конная амуниция, и Редька знал ее наизусть, но и тут он не двинулся с места. Он только спросил этого, в соломенной шляпе:

— А как зовут?

— Лозунг.

Конь шел за Полковником, поставив хвост метелкой. Ход у него капризный, в два следа: перед и зад параллельно. Кривоногий дядька, он, видно, конюх, собрал все имущество. Шли рядом — конюх и Редька.

— Ты откуда здесь взялся? — спросил конюх.

— Ниоткуда.

— А чего тебе нужно?

— Мне бы хомут у вас раздобыть.

— Хомут? — Конюх громко расхохотался.

— Ты чего коня пугаешь? — отозвался на ходу Полковник.

— Пацан хомут ищет! У нас хомутов нету!

Полковник снова поманил, и на этот раз Редька подбежал, пошел рядом с Полковником, с другой стороны коня.

— Зачем тебе хомут? — серьезно спросил Полковник.

— Маркизу холку натерло, — ответил Редька.

И вдруг обозлился на себя — за свой неузнаваемый, хриплый голос. От этой вырвавшейся из горла хрипоты он почувствовал себя жалким, униженным, трусом. Вероятно, Полковник был из догадливых, он только пристально посмотрел на мальчишку и деловым тоном спросил конюха:

— А где, в самом деле, хомуты покупают? Говорят, весной в Козельце продавались. В сельпо на базаре… — Он поманил за собой Редьку: — Идем к нам в конюшню. Помоги Трофимычу сбрую донести.

Но и тут Редька упрямо качнул головой. Вдруг сорвался, опрометью кинулся назад, в толпу.

— Ото ж дикой! — сказал Трофимыч.

Мать не знала. Он не сказал ей — ведь они же скоро вернутся.

Зато Трофимыч вышел проводить Полковника, принес кошелку с провизией. Полковник принял ее без радости, потому что кошелка была плетеная, из цветной соломки, с красно-желтыми петухами. Бабья сумка.

— Шлях дальний. Вечерять будете.

— Что ты, Трофимыч, побойся бога, — укорял Полковник, заглядывая в кошелку.

— А твоя лошадка? — спросил Трофимыч Редьку. — Аргамак настоящий! Батька нынче в норме? Ничего, я догляжу в случае надобности.

Автобус был старый, дверки долго не открывались, толпа добродушно лезла напролом. В стеклах пылали розовые пятна утренней зари.

— Добре, валяйте! — крикнул Трофимыч.

И вся дорога показалась такой же — совсем не страшной, домашней. С Полковником были они в этой чужой толпе, как заговорщики. Приятно поскрипывали, если пошевелить пальцами, новые сапоги. Полковник о чем-то спорил с соседом-инвалидом, оба, оказалось, на одном фронте воевали. Потом задремал над плечом Редьки.

Козелец выплыл в окне из-за сосновой горы — пышный от дымов, пряничный, медовый. Зимнее солнце тоже сияло по-домашнему. Они сразу нашли сельпо, купили красивый хомут с красной и черной кожей в полоску. Купили еще и скребницу в придачу. Денег хватило. Еще осталось. Полковник вынес хомут из лавки на сгибе локтя. А скребницу уложил в кошелку.

Так они и толкались по воскресному базару. Редька хотел все рассмотреть. С Полковником он не стеснялся быть маленьким. Каким-то чутьем он догадывался, что Полковнику это по душе. Может, потому он и догадался, что услышал, как за пивным столиком Полковник сказал случайному собеседнику, с которым разговорился:

— Подумаешь, петухи на кошелке! Я не стеснительный. У нас, у мужчин, до старости есть такая привилегия — оставаться мальчишками.

И они оба поглядели на Редьку со взрослым дружелюбием. И он потом дожидался на крыльце, чтобы идти дальше.

Они долго шатались по рядам, крытым навесами. Редька то подзывал Полковника, чтобы вместе подивиться чему-нибудь, то терял его из виду. Все ему было интересно: велосипеды, гора деревянных ложек, елочные украшения, молочный ряд с творогом, сметаной и ряженкой в глиняных кувшинах. Он шел за широкими спинами торговок, замотанных в полушалки, глядел, как они вытаскивали бумажники из подолов. Лотки были отгорожены один от другого развешанными поперек юбками, блузками и прозрачными плащами. Он задевал их головой, переходя из ряда в ряд. Торговки все-таки больше его интересовали, чем покупатели. В оренбургских платках или шерстяных полушалках, в зеленых выцветших пальто с цепочками из английских булавок на воротниках, эти женщины как будто оборонялись от напиравшей на них толпы. Они откровенно презирали скупую деревенщину и все же снисходили до разговора с нею. Одна чесала за ухом, отводя пальцем жирную прядь, и жевала. Но у нее были умные цепкие глаза, и Редька в первый раз в жизни подумал, что человек может быть похож на паука: торговка билась, как с мухой, со своей случайной жертвой. «Вот паук-то…» — подумал Редька. Его интересовали торговки, но они ему не понравились.

Было далеко за полдень, когда они прямиком вышли на шоссе, нашли кривую корягу, смели снег, уселись и стали дожидаться автобуса. Полковник извлек из кошелки брынзу и ковригу хлеба, домашние пышки с вишней и две бутылки молока. Оказывается, Трофимыч — однополчанин Сапожникова, из одного эскадрона. И пока Редька уплетал за обе щеки все, что ему предлагал Полковник, тот рассказывал интересные истории про червонных казаков, про Якира, Федько, Дубового, даже про тех, кого ему видеть не привелось, — про Котовского и Щорса.

Автобуса все не было, и это ожидание в лесу уже становилось похожим на дальнее путешествие.

Редька тоже кое-что рассказал: про дядю Борю, про то, как Потейкин учил его быстро расставлять фигуры на доске, а сам играть не умеет. А про водку — молчок, он ведь однажды попробовал. Тетя Глаша дала ему стакан: «Жмурика привезли, беги, сынок…» Это значит — надо искать подходящего, кому выпить охота, — не все провожающие в суматохе замечают Глашин ларек, он неудобно стоит: в сторонке от церкви. Один дал ему глотнуть из стакана — за упокой. Но его потом мутило в осиновой роще.

Почему он не признался в этом Полковнику? А просто не надо ему все знать. Никому не надо все про себя выбалтывать.

Сапожников слушал, покуривал трубку, глядел на мохнатые сосны, на темные холмы, на дальний зимний горизонт, подернутый дымкой. Иногда ощеривал в улыбке зубы; длинные морщины на его щеках, поперек лба и на голой шее становились заметно похожи на ремни уздечки. Редька не знал и даже не думал, зачем понадобилось Полковнику ездить с ним в Козелец.

А сам Сапожников мог бы это объяснить? Так, значит, ему понадобилось.

В квартире на пятом этаже, где он жил с женой, дочкой и внуком, в кабинете на стенах висели сабли, фотографии червонных казаков в папахах и портупеях, над низкой тахтой — арапники и стремена. Возле тахты на полу лежало похожее на кресло седло с оторочкой и медными плашками — то самое, над которым издевался Сергей Костыря. Все это на виду, для глаз. А в ящике письменного стола для памяти — пачка тех детских писем в конвертах. Он хранил их, потому что то была самая дорогая память о прожитой жизни.

Весной сорок пятого года механизированный кавкорпус, сильно поредевший и не восстановленный после боев у озера Балатон, был расквартирован в маленьком городке, затерянном в Альпах. Было скучно, хотелось домой, в Россию. Конники завели переписку с подшефным детским домом и выбрали самых обездоленных ребят — ленинградских, блокадных, подраставших четвертый год где-то в глуши, за Вологдой. Такая была пора в собственной жизни Сапожникова: как умел, он писал детям слова утешения. Радовался, когда спустя два месяца приходили ответы — доверчивые детские письма. Однажды он отписал всем сразу — общее письмо, и все фамилии перечислил в три строки. Там, в России, — незнаемо где, незнаемо чьи, — дети обиделись. Пришлось ответить каждому в отдельности. Комсомольская организация корпуса высылала подшефникам деньги, отчисленные личным составом из зарплаты. Но Сапожников, затеявший всю эту переписку, догадался, что лучше будет, если отправлять не деньги, а посылки — то, чего дети сами себе желают.

Приятно было знать, что в далекий темный городок по вечерам приходит почта в швейную мастерскую, где работают девочки. Почти ни у кого из них нет даже дальних родственников. Все ждут ответа, «как соловей лета». Требуют фотографий дяди Пети, он их главный корреспондент. Три раза ему пришлось фотографироваться. Малыши присылали рисунки и писали аршинными буквами. Один спрашивал, когда у дяди Пети начнутся каникулы. Он и сам мечтал о каникулах, только где же они, за какими горами… «Кто там улицей крадется?» — пела незнакомая девочка на концерте самодеятельности и сообщала об этом в письме. Почему ее звали Хильдой? Ее день рождения отмечали в детдоме вместе со многими в Международный женский день, и она верила, что родилась восьмого марта… Хорошие часы в жизни Сапожникова были, те, когда он уходил в красивый, столетиями выхоженный тирольский лес, где каждая ель глядит вокруг себя с достоинством и понимает свое особое предназначение на земле, и думал об этой девочке: не знаешь ее, а она пишет ему, пишет все, что может, о себе: как фотографировались в «выступательных костюмах», как ждет, что скоро их переведут в первую смену, сейчас не успевают в кино: сеанс начинается в семь вечера, а еще уроки. Так жалко! Ужасно! Ей хотелось поделиться большой обидой — и было с кем! И этот кто-то был он, Сапожников, в далеком тирольском лесу.

Он написал ей, как взрослой, про свою беду, про погибшую семью в Ленинграде, и что он никому не нужен, один остался на белом свете — пожалуй, он и Хильда. В ответном письме было много детских рисунков — кошка, клоун, снежная баба с угольками вместо глаз — и вдруг неожиданная приписка:

И сейчас доверие Редьки, их взаимный обмен тайнами снова делали его счастливым. Так они, болтая о чем придется, загорали под зимним солнцем, дожидаясь автобуса на шоссе.

— Вы к ней приехали? — спросил Редька.

— Нет. Послали туда комсорга Чеснокова. Вернулся, рассказал нам, как хорошо его встретили и провожали, даже с уроков сбежали на вокзал. Он им привез сто заграничных сказок с разноцветными рисунками — Андерсена и братьев Гримм. А еще поехал с директоршей в колхоз и купил — что бы ты подумал? Никогда не догадаешься! Лошадь купил! Очень она им была нужна — в лес за дровами ездить.

— А я люблю лошадь, — вдруг ни с того ни с сего сказал Редька.

— Ты человек будущего, — убежденно проговорил Полковник.

— Почему?

— Сейчас наступил век моторов. И, по-моему, люди с детства не знают животных. Почти что всех мы искоренили за ненадобностью: и лошадей, и верблюдов, и осликов.

— И волков, и слонов, — подтвердил Редька.

— Были зубры — почти их нету! Скоро китов не станет. И черных лебедей. Куда это годится?

Они задумались: в самом деле, куда это годится?

— А наступят времена, — продолжал Полковник, — мы перестанем истреблять животных и начнем приручать. В колхозах разведем тетеревиные стада. Лисы станут забегать в кинотеатры.

Редька засмеялся. Ему это понравилось и хотелось придумать что-то похожее.

— Белки станут нам орехи собирать, — придумал он. — А по деревенской улице будут гулять страусы, верно?

— Как куры, — даже не сморгнув, поддержал Полковник.

— А со змеями… тоже можно иметь дело?

— Ого! Змеи станут нянчить младенцев в колыбелях! Уже и сейчас в Индии…

— Ну и врешь ты! — восхищенно крикнул Редька. Автобуса не дождались. Продрогли и пошли пешком. Редька был оживлен и весел. Он наслаждался самой высокой наградой — достигнутой целью. Все видели в тот воскресный день на Зарайском шоссе счастливого человека.

Грузовик с горой валенок в кузове догнал их и остановился.

— В город? Давай поехали! Автобуса не будет.

— А куда вы их везете? — спросил Редька, взбираясь по колесу через борт и отмахиваясь от услуг Полковника.

— Валенки? Зима на дворе! Ты что, глупый?

Так и поехал он, лежа на валенках. Еще и переобулся на всю дорогу, а то в сапогах холодно… Рядом Полковник. Между ними хомут. Валенки были новенькие, а Полковник вдруг развеселился неизвестно по какой причине и запел:

Сперва Редька был серьезен, задумчив. Но когда грузовик раскатился под уклон, он рассмеялся и с тоненьким подвыванием крикнул навстречу морозному ветру:

— Ух, жизнь собачья!

А в понедельник утром его наказали: заперли.

— В школу не пойдешь, — сказала мать. — Отец вернется — сам откроет, знает, где ключ.

— Я спать буду.

— Ничего. Он тебе еще даст порцию.

Заперев комнату снаружи, она спрятала ключ в прихожей за дверной карниз.

Он скучал. Чего только не придумывал, чтобы не сильно скучать. Слушал, как шумит морская раковина. Надоело — положил на комод. Из мамкиных бигуди строил крепость и развалил ее кулаком. Потом быстро расставлял фигуры на доске, сметал и снова расставлял — еще быстрее. Ходил с закрытыми глазами, изображая слепого.

Ему было долго ждать, пока мать вернется. Она озлилась, потому что вчера из школы приходила Агния Александровна. Пригласила к директору. Вот ведь какой несчастный случай: сколько раз пропускал уроки в будние дни, и все сходило с рук, потому что мать на работе и не видит. А тут воскресенье, никаких уроков не пропустил, но мать оказалась дома, повсюду искала его, когда удалилась Агния Александровна. Вот и попало ему ни за грош, ни за денежку.

На отца мало надежды, хотя, может быть, покупка ему понравится. Редька спрятал хомут под кроватью. Отец еще не видал, потому что пришел домой поздно, ушел спозаранку. Он, наверно, объяснил бы матери, что сам выдал деньги. «И ничего хомут, чего ты озлилась?» Лишь бы не узнал, что ездил с Полковником.

Из коридора Женька царапался в замочную скважину:

— Открой. Чего заперси-и?

— А на кой ты мне нужен!

Он разглядывал свое лицо в мамином зеркале. В первый раз в жизни всматривался в свое лицо. Глухо слышалось, как духовой оркестр выводил печальные звуки у ворот кладбища. (И под эти траурные звуки каждый, кто заглянул бы с Редькой в зеркало, увидел бы обыкновенного голорукого мальчишку в маечке. Он был некрасив некрасотой одинокого, забытого, запертого на ключ человека.)

За дверью слышался телефонный разговор. И все — одно и то же. Пятый день Лилька на бюллетене.

— …Хоть бы продали, деньги выручили, а то — подожгли! Ни себе, ни людям. Идиоты! Правда, Васенька? Потейкин так и сказал: безмотивное преступление.

Он заглядывал во все зеркала: и в то, что круглое на комоде, и в то, что на стене с воткнутыми в рамку фотографиями, и в то, что маленькое на подоконнике, перед которым обычно брился отец. Оно было приставлено к темно-синему цветочному горшку на тарелке. За окном снег на ветках, и от этого на подоконнике светлее, можно хорошо себя разглядеть. Когда Редьке надоело изучать себя и строить страшные гримасы, он вынул из ящика стола картонную маску, которая сохранилась с прошлогодней елки, — узенькая маска с малиновым носом и шелковистыми усами. Он накрутил на уши шнурки маски, сделавшей его рыжим пьяницей.

Маленький, рыжий, голорукий пьяница с шелковистыми усами стоял посреди комнаты.

В окно далеко был виден двор. Быстро ходил отец на кривых ногах. Редька проводил его взглядом — тот направился прямым ходом к тете Глаше. Теперь жди его!

В предрассветной мгле кладбищенскими аллеями бежал Редька с карбидным фонариком — с Маркизом управиться и в школу, чтобы поспеть за пять минут до звонка.

Времени не хватает, день в декабре короткий. Забыв пообедать, в стайке таких же, как он сам, после школы расчищал конкурное поле от снега, таскал сено на вилах, чистил наждаком грязное железо трензелей, мундштуков.

— Дайте я ее оседлаю, — просил Полковника, пытаясь взобраться на неоседланную лошадь.

Он не мог дотянуться до холки, чтобы уцепиться. А лошадь-то ведь со всех сторон гладкая. И старшие подсаживали его, ухватив сзади за ногу.

Люди, занятые по горло, — вот кто с утра заполнял манеж и конкурное поле: милиционеры из конного взвода, ученики, кузнец Иван. Тут было настоящее дело, оно-то и привлекало ребят. И страшнее всего было не успеть выучить уроки. Петр Михайлович требовал показать ему дневник и звонил по телефону Семену Ильичу, справлялся. Чуть что неладно — прогонял.

Прибегая из школы, Редька нехотя нес дневник в конторку Полковника. Попона на стене, шлем и картинка из «Огонька» — красавица на коне. А на подоконнике красная эмалированная кружка, осколок гребня, чьи-то железнодорожные билеты… Он все здесь знал, до последней катушки черных ниток. И не хотелось уходить. Тут ему было не скучно.

Трофимыч подтрунивал:

— Кто ж мотоцикл спалил? А я знаю кто. Ты и спалил. Жупан забыл сменить — дымом пахнет! Поставишь магарыч — промолчу.

Трофимыч все предметы называл по-своему. Редьке это нравилось: полковничье полотенце на стене Трофимыч величал рушником.

Бросив дневник на стол, Редька вырывался из цепких рук Трофимыча на конкурное поле. Тут каждый день события. И все кони разные.

Одного коня никак нельзя было «отработать». Не давался он ни опытным конникам-милиционерам, ни даже Полковнику. А девчонка из седьмой школы села и поскакала. Дала шенкеля, и сумасшедший конь, храпя и развевая гриву и хвост, распластался в воздухе, пожирая пространство. Полковник догнал, перехватил, повис на уздечке. И у коня и у Полковника глаза диковато смеялись. А девчонка задохнулась, не знала, смеяться или плакать.

— Ты теперь его не ласкай, не наказывай, а промни хорошим шагом, — посоветовал Полковник девчонке.

Все ребята сгрудились и слушали.

— От людей можно сховаться, но от коня не сховаешься: не боится он тебя! — дразнил, кричал издали Трофимыч.

— Зато любит! — пробормотала девчонка. И по ее голосу было понятно, какой ценой досталась победа. Она наклонилась с коня над Полковником и говорила ему: — Никого не признает, а меня любит! Кузнецу рукав оторвал и вас, дядя Петя, два раза сбросил. А меня — ничего, любит.

Она была совсем маленькая, похожа на ту, что на дворе конфетные бумажки собирала. И Редька ей позавидовал.

Авдотья Егоровна после работы приходила за Редькой, как некоторые другие матери, — приносила из столовой еду, искала в толпе ребят. Сосед по дому, Полковник, — седой, в распахнутом реглане, под которым видна ковбойка, в зеленых галифе, в испачканных, мокрых сапогах — держал переднюю ногу коня, в компании милиционеров и кузнеца разглядывал треснувшее копыто. Вполголоса спрашивал ее:

— Ну, зачем пришла? Он же был в школе. Я сам проверил.

— Боюсь, как бы не убился.

— Коня не надо бояться. Я верблюдов в детстве боялся. — Он отводил женщину в сторонку, закуривал трубку. — Ты на него хомут не вздевай. Ему, понимаешь, хочется солнца, а идет дождь. Хочется поскорей воскресенья, а только вторник. Хочется гонять футбол, а простудился. Хочется, чтоб тебя поняли, а ни черта не понимают! — Полковник показывал, где искать Редьку.

Мать совала Редьке в руку пирожок, вздыхала:

— Будешь голодный, голова закружится, упадешь с коня и убьешься… Сапоги-то заляпал твой Полковник. Надо же так измазаться!

Уминая пирожок за обе щеки, Редька старался ей втолковать, почему Петр Михайлович вызывает всеобщую любовь и уважение. Моет ли сапоги в ледяном ставочке, лежит ли в конюшне на сене, читает ли газету в конторке — все ученики смотрят и смотрят, со всей зоркостью караулят, когда пойдет из манежа домой, чтобы провожать гурьбой. Пусть все видят: идут с Полковником, живут в одном доме с Полковником. Редька презирал всякие нежности, но тут хотел, чтобы мать его поняла.

— Он же крестьянствовал! — взахлеб объяснял он матери, не сводя глаз с Петра Михайловича. — С шести лет сидел на лошади! Дед еще постромками его привязывал. Погонычем был в Сальской степи.

— Что такое погоныч?

— Три лошади плуг тащили, а Петр Михайлович на средней сидел. Это и есть погоныч. А плуг был тяжелый, аксайский.

— Это он сам рассказал?

— Сам рассказал. Дед ему не давал пшеницу сеять, только овес и ячмень. И на пяти лошадях пахал! Дед уйдет в церковь, а он наставит прутиков на лугу и скачет с шашкой. Р-раз — и все прутья срежет! Лошадь, бывало, ерундовая, злющая, а он: «Дайте я ее подседлаю». И знаешь, мамка, другая лошадь взрослых не слушается, а под мальчишкой идет. — Он помолчал и вдруг спросил: — А ты верблюдов видела?

— Только в зверинце.

— А я боялся бы верблюдов.

Уже в сумерках зимнего дня возвращался домой. Очень усталый, а еще надо навестить Маркиза. Немного кружилась голова. Может, от голода? Пахло торфяным дымком из низких оранжерейных труб. Запах дыма вызывал слюну. Он озабоченно проверял себя: откуда же эта слюна? Грузовик возле оранжереи слюны не вызвал. Милиционер, возвращавшийся из города, слюны не вызвал. Он успокаивался: значит, еще не так голоден, чтобы упасть и убиться.

Он уносил в себе прожитый день: голова кружилась от усталости, перед глазами скакала девчонка из седьмой школы, во рту — голодная слюнка, в ладонях — тяжесть полного ведра и запах конской шерсти. Он был счастлив оттого, что все рассказал матери о Полковнике. Впервые сумел окатить водой рыжего коня — всего, от холки до хвоста, — и ладонями отжал воду с крупа, да так сильно, что мускулы под кожей у коня дрожали и в электрическом свете денника переливалась холеная влажная шерсть. Ох как хорош был прожитый день!

Но когда он пришел на свой двор, уже безлюдный в такой час, его вдруг охватило ощущение тревоги: почти на всех окнах пятиэтажного дома были подвешены скрученные веревками или шпагатом елки. Вид у них был такой несчастный, будто их изловили в лесу и связали. За ним водилось и раньше — выдумывать, чего нет на самом деле, — он не боялся своих выдумок. Но сейчас даже вспотел от мысли, что связанные елки неспроста связаны, оттого что увидел в глубокой тени за углом церкви милицейскую машину. И возле нее курильщиков. По тому, как упрятали милицейский «бобик» и как попыхивали возле него огоньки сигарет, он догадался, что за кем-то приехали, кого-то должны увезти.

Лунный свет заливал просторный двор, на снежной горке баба-яга прогуливала пуделя. В сиянии луны роилось и исчезало в испуганных глазах Редьки это видение старухи с ее белым псом. И по какой-то необъяснимой догадке он тотчас решил, что старуха знает, за кем приехали, кого увезут. Знает! И вот вышла, чтобы увидеть, — ждет. Он сжался в комочек и скользнул сторонкой. С кем же, если не с ним, вышла проститься баба-яга.

Какая-то минута, одна-единственная, отсекла хорошо прожитый день от этого зловещего, облитого лунным светом двора. И вот он крался, измученный страхом, не зная, куда податься, чтобы спастись от самого страшного — от предстоявшего ожидания расплаты. Сейчас будут брать Цитрона и всю «кодлу». Чего они только не натворили: напивались и горланили, срывали шапки с прохожих, разворовали не один телефон-автомат, угрожали расправой Ваське Петунину. И Редьку поставили на колени. Им наказание будет по заслугам. Но по справедливости ведь и его должны взять! Как пить дать возьмут. Но лишь бы врозь! Лишь бы не сегодня! Сейчас самое страшное — это очутиться с ними в одном «бобике». Чего же они там медлят, милиционеры, покуривают?

У трех освещенных окон полуподвала, где помещался красный уголок ЖЭКа, стояли беспечные люди. Слышался звук баяна. Но и топот ног в красном уголке, и этот беспечный перебор пляски представились Редьке топотом неумолимой погони.

Он побежал домой. Приоткрыл дверь — милицейская фуражка на комоде. Кровать Редьки у самой двери, за шкафом. Он неслышно юркнул на кровать. Затаился, обеими руками опершись на одеяло.

За столом были двое: мать и Потейкин. Они вели обычный разговор. Мать рассказывала об отце, о его работе, о Маркизе, который записан в годовой план доходов оранжереи.

— А как же… — соглашался Потейкин. — Коне-часы, коне-дни. Хотя они дешевые, а ну-ка помножь их. Сколько рабочих дней в году?

— Это только шалых детей растить трудно, — сказала мать. — А планы выполнять куда легче.

— Трудно? — вдруг со всей душевностью спросил Потейкин. — Так зачем же рожали, Авдотья Егоровна? Одна несуразность.

— Да я б еще пятерых народила, товарищ Потейкин! — жарко заговорила мать. — Ведь никакой другой красоты нету! Ни уюта, ни семейного ужина. Когда нет никого, чтобы доброе слово сказал… А тут сокровище! Он у меня вот какой был! Сверчок! Тут что я, что Валя Терешкова, что сама английская королева, мы все равны! Все матери. Как же отказаться от единственного света в окошке?.. Ну и подворотничок же у вас, Анисим Петрович! Как мышь, серый. Постирать некому? А еще офицер!

Редька заглянул в комнату из-за угла шкафа. Мать была, как обычно, скромно одета, но только не по-всегдашнему оживленная. Неужели думает его спасти такими разговорами? Страшнее всего было, что Потейкин в такой ужасный час сидел с расстегнутым воротничком, даже грустный, вежливый с виду, а мать рылась в ящике комода, искала белый лоскут.

— Свежий пришью, — сказала мать. — У меня кусок полотна остался от наволочки.

Они негромко смеялись, как будто все главное уже решено и они условились ни о чем важном не говорить. А только смеяться.

— Теперь у меня пуговицы все на месте. И петля на кителе в порядке. Еще не знаю, как кисель варить. Если позволите, приду за крахмалом, — смеясь, придумал Потейкин.

— Не ходили бы вы к нам, — вдруг перестав смеяться, осторожно сказала мать. — Люди что думают.

— Не буду, — помолчав, печально отозвался Потейкин.

Редька выскользнул в коридор. Никому он не нужен. Вдруг появилось такое чувство, что от страха можно отмыться. С мылом и мочалкой, как после поджога, в темной комнате Раузы. Сегодня она была дома, но Редька ей доверял, не боялся ее, жаль только, что неразговорчивая. И сейчас она впустила без слов. Белка кружилась на подоконнике. Котенок подрос, костлявый, длинный, — вытянувшись, спал на чистой постели. Он взял котенка на руки.

— Спит, — помолчав, сказала дворничиха. — Ты лучше пойди в красный уголок, там елка.

— Мне с Куциком интереснее.

— Как ты его зовешь?

— Куцик. У него хвост короткий. — Он отдал Раузе спящего котенка.

— Чего к себе не идешь?

— Там Потейкин.

— Ну и что ж?

— Он меня увести хочет.

— Как увести? Выдумываешь ты все, Редька.

— Да так. Возьмет за уздечку и уведет. Все говорили: он добрый, выручит. А я добрый? — озлобляясь, спросил Редька и сам ответил: — Глупости это! Зачем это нужно — быть добрым?

— Сам-то кормишь Маркиза? И котят поил молоком. Зачем это нужно? — тоже почему-то волнуясь, спросила Рауза.

— Затем, что Маркиз лошадь! Его жалко. Он никаких слов не выдумывает — «совесть» там, глупости разные… — Он запнулся и вдруг, сам не понимая себя, сказал со всей решимостью: — Уведу Маркиза!

Как это раньше не приходило в голову? Мгновенно представилось, что дружба с Полковником и поцелуй Бедуинки были только подсказкой того, что он должен сделать.

— Куда ж ты его уведешь? — спрашивала дворничиха.

Он не слышал. Он вспомнил, как отец терпел по двадцать пчел на больном плече. И ему самому нет другого исхода, как вытерпеть все, что придется, но только увести Маркиза, спасти, пока их не разлучили. Пока его самого не сунули в «бобик» эти курильщики.

Он с трудом протиснулся в калитку, забитую снегом.

— Порядок! — сказал он себе осипшим голосом и быстро пошел по кладбищенским аллеям.

Что с ним творилось, ему самому было непонятно. Наверно, то же, что с кладбищем. В такой поздний час он тут не бывал. В сильном лунном свете деревья, как только он отводил взгляд, перебегали с места на место, заводили игру в пятнашки. А знакомая часовня делала вид, будто знать ничего не знает: иди себе и помалкивай.

— Порядок, — назло ей вслух проговорил Редька.

Издали привычно заржал Маркиз. Как он узнал, что это Редька бежит в такой поздний час? Видно, заждался, истосковался — вот и встречает ржанием, высоко вздернув стариковскую голову.

Под темным навесом отблеск луны отразился в перламутровом зрачке старого мерина. Редька дотянулся до его шеи, стал надевать уздечку. И Маркиз наклонил голову, помог.

Редька повел его из осторожности через улочки оранжерейного поселка. Как будто проваживает шагом — ну, как обычно! Улочки были в сугробах, точно глубокие траншеи. Только пробиты дорожки к низким стеклянным лазам в теплицы. Там сквозь морозные стекла тускло светили лампочки и зеленым огнем пылала сочная листва рассады. И снова тянулись искристые стены снега. Что-то знакомое, вроде исполкомовского коридора со множеством дверей, только торжественное от снега и луны. Он был счастлив, что нет ни души, что он идет вдвоем с Маркизом, уводит туда, где будет ему теплый, чистый, светлый денник. И вдоволь овса. Придут ветеринары, осмотрят, станут лечить. Потейкин ничего бы не понял: зачем в лунную ночь мальчишка угоняет старого мерина? «Под протокол», — сказал бы. И тот, кто выглянул бы на улицу из морозных стекол теплицы, тоже ничего бы не понял — луна освещала поверх сугробов одну только лошадиную голову; где сугроб пониже, там видно, как остановился конь, устал идти, а кто-то, кого не видно, тянет его в поводу. И он снова идет.

Старик шел равнодушно. Старик мотал головой в такт каждому шагу. Старик не пугался теней, может, их и не видел. Он ничего не пугался, верно, от старости. Он шел напрямик, точно знал дорогу. И постороннему человеку, если бы он взглянул, могло бы и так показаться, что это мерин взял с собой Редьку и ведет в поводу.

Так они прошагали навылет весь оранжерейный поселок. «Кто там улицей крадется?» — вспомнил Редька и восторженно засмеялся. И вдруг вспомнилось смешное — как Сапожников сказал однажды: чтобы украсть самую высокую лошадь, цыгану не нужна самая долгая ночь.

А ночь была долгая. Путь долгий. В снежном поле торчали нечесаные будылья желтой травы. Редька дал себе отдохнуть. Вдали сверкали стеклянные крыши оранжерей. Все было так ярко высветлено луной, что даже стали видны дальние ветлы над оврагом, темнела на горизонте однорукая мельница.

Потом он повел Маркиза через конкурное поле. Оно было уставлено барьерными препятствиями. Вселяя в душу бесприютное чувство зимней покинутости, чернели тут и там оставленные до весны фанерные шлагбаумы, изгородки из хвороста, аркадные стенки. И только худой, высокий мерин и впереди него неуклюжая фигурка в ватнике медленно двигались под луной. Редька шел, как ходил по карнизу на втором этаже школы. Шел и не думал, что за это полагается. Он вернул веру в себя.

Во всем была тайна: в знакомом ставке, задернутом льдом, в фигурках конкурного поля, в запертых воротах каменной конюшни с графскими гербами, на которых скрестились выцветшие, когда-то розовые, рыцарские мечи и обнимались, встав на дыбки, бурые медведи. Конюшни молчали, спали мертвым сном. Своя была тайна у Редьки — не Лилькина, не мамкина, — своя собственная. Та, что у него с Маркизом.

Он оставил старика одиноко дожидаться под гербами. А когда изнутри распахнул тяжелые створки ворот, они открылись медленно, как врата рая.

Маркиз равнодушно вошел. Редька снова вел его в поводу.