так и поныне поют в строю советские воины о легендарной стрелковой дивизии, родившейся полвека тому назад на горных заводах Урала.

У колыбели Тридцатой стоял Василий Константинович Блюхер — один из первых маршалов Страны Советов В ее рядах мужал и креп воинский талант дважды Героя и Маршала Советского Союза Константина Константиновича Рокоссовского.

С историей старейшего и прославленного соединения Советских Вооруженных Сил неразрывно связано и имя нашего земляка-уральца Ивана Кенсориновича Грязнова, вся юность которого прошла в боях и походах.

Ему, двадцатитрехлетнему начдиву, под чьим командованием 30-я стрелковая дивизия закончила «университеты гражданской войны», и посвящен этот документальный очерк.

Книга «Начдив Иван Грязнов» написана на основе исторических документов, воспоминаний соратников и близких героя. Людям старшего поколения она откроет страницы их боевой юности, а нашу молодежь познакомит с героической жизнью тех, кто был в первых рядах борцов за власть Советов.

Автор благодарен за помощь в работе, которую ему оказали ветераны дивизии: С. Н. Богомягков, И. К. Смирнов, А. К. Окулич, С. П. Галунов, A. В. Бархатов, Н. И. Егоров. Много добрых советов он получил от М. М. Бабушкина, Н. В. Воскресенского, М. Д. Голубых, П. А. Гузина, B. А. Зубова, Я. М. Кривощекова, Н. П. Паначева, В. А. Чертополохова. М. Е. Шутылева, а также от Г. Л. Блюхер-Безверховой, А. К. Грязнова, А. К. Грязновой, Д. А. Грязновой, Л. Воронковой-Аронет, А. К. Вострецовой-Кожевниковой и В. М. Калмыкова.

В июньский ведренный день у видной избы Поташек остановился конвой.

— Принимай, начальник! — выкрикнул старший. — В Березовке словили…

Главарь скатился с крутого крыльца волостной управы, недобро глянул на арестованных. Их было двое: один — в гимнастерке без пояса, другой — в матросской тельняшке. Руки связаны, на шеях удавки, только рванись — вмиг схватят намертво.

— Х-ха! — выдохнул сивушным перегаром и ткнул молодого в гимнастерке. — Отговорился, председательский выкормыш. Агитатор. Не жди, больше слушать не будут… Кончай их, ребята!

Засвистели плетки. В ход пошли батоги. Сбили с ног. Удавки перехватили дыхание. Горячая дорожная пыль забила глаза.

— Амба, — донеслось до угасающего сознания.

А жизнь только начиналась…

Кулаки поднялись чуть не по всей округе. Красные флаги были сорваны в Емашах и Ногушах. Бабий плач, начавшийся в Малых Устиках и Поташках, докатился и до Амеровки. Затворы клацали редко, бандиты берегли патроны про запас. Активистов Советов били прикладами, кололи штыками, бросали живьем в могилы и, трамбуя сапогами, злорадно кричали:

— Вот вам земля! Вот воля ваша.

Против мятежников выступил коммунистический отряд рабочего поселка Арти, что затерялся среди невысоких гор юго-западнее Екатеринбурга. Им командовал большевик-фронтовик Трифон Иванович Шевалдин. На второй день артинцы соединились с отрядом Ивана Михайловича Бабушкина, по пятам которого от самого Ново-Златоуста гналась кулацкая банда. У Шевалдина было только тридцать семь бойцов, у Бабушкина — пятьдесят один. Повстанцев — сотни две.

Шевалдин не растерялся. Построил красногвардейцев в плотное каре. Строго-настрого приказал без команды не стрелять. Врагов встретили точными винтовочными залпами с близкого расстояния. Те ответили вразнобой. Непривычных к стрельбе коней кулаков взял испуг. Бандиты повернули и пустились наутек. Только белый пух еще долго кружился в воздухе: у многих вместо седел были подушки, наперники которых разошлись по швам.

Вслед за артинцами в села, охваченные восстанием, направился Красноуфимский рабочий отряд под командованием Якова Семеновича Анфалова. Тогда же в уездном центре был создан военно-революционный комитет, который возглавил председатель Красноуфимского уисполкома Кенсорин Назарович Грязнов.

Первые донесения от Шевалдина и Анфалова были обнадеживающими. Красногвардейцы за четверо суток выбили бандитов из семи деревень и сел. Но предревкома ходил мрачным, сутулился, тянул левой рукой книзу усы. «Не сберегли мы, отец, Ванюшку», — слышался причитающий голос жены.

Принимая новые донесения из отрядов, Кенсорин Назарович ждал, что вот в каком-нибудь из них прочитает: «Отбили, Назарыч, Поташки. Все должное воздано». Но командиры таких сообщений не слали.

…Непоседой рос сын. Жили тогда в поселке Михайловском. Летом Ванюшка в бору да на речке пропадал. Купался до посинения. Увлеченно играл в бабки, в тыльчик. Зимой возводил с друзьями ледяные крепости, затевал на них долгие снежковые баталии. В играх был честен, смел.

Школьником сын запомнился отцу почему-то меньше. За уроки силой не усаживали — все на лету схватывал. Приходскую школу кончил первым учеником. Пришлось расщедриться: послал учиться в Арти, а потом и в Екатеринбург, в коммерческое училище.

А там война. Школа прапорщиков… Боевым командиром вернулся с германской Ванюшка. Немцы целым и невредимым оставили, а здесь, дома, свои же порешили…

Под окнами заржал осаженный с ходу конь. Председатель ревкома поспешил на крыльцо. Прибыл связной от Шевалдина. Пакета не протянул, доложил на словах:

— Разбили нас в Ильчигулово. Войско оттудова прет, — ткнул плеткой в сторону юга.

Кулачье обрело сильных покровителей. Из башкирских лесов высыпали крепко сбитые белогвардейские отряды подполковника Войцеховского и поручика Рычагова. На север рвались и чехословацкие мятежники, захмелевшие после первых военных удач. Контрреволюция шла в наступление, замахивалась на весь Урал.

По небу гуляли зарницы. Рождали их не далекие грозы, а сполохи близких пожарищ. 25 июля белочехи ворвались в Екатеринбург. Неделю спустя красные покинули поселок Арти. Фронт вплотную приблизился к Красноуфимску.

Члены военно-революционного комитета торопились завершить формирование двух регулярных полков. В первый сводились отряды, действовавшие до этого под руководством старого большевика Александра Лукича Борчанинова. Намечалось, что он займет и пост командира. Но Уралобком распорядился по-иному, утвердил Борчанинова комиссаром 4-й Уральской дивизии.

И тогда-то по городу разнеслась необычнейшая новость: живым объявился сын Кенсорина Грязнова, и именно ему предложено командовать 1-м Красноуфимским полком.

…Когда кулаки схватили в Березовке Ивана, его старшая сестра Настя кинулась к ним, умоляя не бить безоружного.

— И ты туда же, краля! А этого не хошь? — осклабился кулацкий сын Пашка Домрачев и плетью полоснул ее по лицу.

Девушка покачнулась.

— Иди, пока цела!

Вслед за Настей с малым Витюшкой на руках из избы выбежала мать, Пелагея Ефимовна. Избитые в кровь, сын и его товарищ матрос Сергеев были уже связаны. Домрачев процедил с коня:

— Вишь, не трогаем боле. На суд поведем. Жди, что в Поташках решат.

Мать хотела идти за сыном, но рядом оказалась Настина подруга Ася Кузнецова.

— Не надо, — остановила Грязнову. — Как бы хуже не вышло. Я пойду…

Ася вернулась в пятом часу вечера. Понурив голову, зашла в избу.

— Суда не было. Забили их, сволочи, и бросили. Теперь за других взялись…

И тут же к Насте:

— Бежим туда. Вдруг не до смерти? Вдруг живые еще?!

Мать уже ничего не слышала. Сдернула с головы платок, уткнулась в него и тихо запричитала.

По задворкам пробрались за околицу и дальше бежали не дорогой, лесными тропами. В пути девушек застала гроза. Ливню только обрадовались: не будет лишних встреч.

И в Поташках никому из чужих на глаза не попались. Притаились около больницы.

— Где бросили, там и лежат. Не зарыли еще, — сказала Ася.

Стемнело. Девушки покинули убежище, и тут заметили, что их опередили: подле замученных суетились какие-то люди. Четверо, вроде, и все низкорослые. Кто бы это?

— Да не дрожите, черти! — цыкнул один баском. — Чухаться некогда. Беритесь, понесли.

Настя по голосу узнала шестнадцатилетнего Максимку Пономарева. Не мешкая, к нему:

— Куда? Зачем?

— Приказ есть.

— Дай хоть осмотреть их.

— Нельзя. Яков Ананьич спешить велел. Может, и выживут.

— Выживут? Правда?.. Ася, сюда, скорее!

Взялись за носилки, понесли. Максимка увлек всех к бараку, что стоял на отшибе больничных построек.

— Там же тифозные! — спохватилась Настя.

— И хорошо, — ответствовал на ходу Максимка. — К ним бандиты не больно-то сунутся.

Встретив санитаров, фельдшер Михайлов распорядился спустить носилки в подполье. Эти двое ему были знакомы. В первый раз он осматривал их еще днем по приказу Домрачева. Тогда заключение было коротко:

— Ухлопали ребят. Мне тут делать нечего…

Схитрил, однако, старый фельдшер: в битых смертным боем еще теплилась жизнь. Но то было часов пять назад. А как сейчас?.. Хорошо хоть ливень прошел, освежил…

Яков Ананьевич долго не произносил ни слова. Но вот распрямился, смахнул со лба испарину и отрывисто сказал:

— Йод. Камфору. Быстрее!

Сутки шли за сутками. Настя безотлучно находилась подле спасенных. В селе не появлялась. Все, что требовалось, добывала Ася. Яков Ананьевич наведывался только по ночам, и то не каждый день.

Три недели действовал подпольный лазарет.

Потом пришло спасение. Однажды ночью бойцы красногвардейского отряда Чесалина застигли бандитов врасплох и выбили из села.

Той же ночью Чесалин переправил Настю и Ивана в поселок Михайловского завода, куда несколькими днями раньше перебралась Пелагея Ефимовна. Настя сразу кинулась в заводскую контору и после долгих звонков связалась с Красноуфимском.

— Спасибо, дочка. Спасибо, родная. Ване, Ване, приветы, — только и сказал отец.

Кенсорин Назарович Грязнов — председатель Красноуфимского уездного исполкома и военно-революционного комитета, член КПСС с 1918 года.

Командир 1-го Красноуфимского полка поднялся в добром настроении. Порадовал Найхин. На рассвете его батальон выбил белых из поселка Бисертского завода. Грязнов задумался над тем, как лучше развить достигнутый успех, но неожиданно позвонили из штаба дивизии. Сообщение было тревожным. Дрогнул весь левый фланг 3-й армии. Белогвардейские части начали быстрое продвижение вдоль линии железной дороги на Кунгур. Иван Кенсоринович озабоченно покусал губы и сказал ординарцу:

— Скачи к Найхину. Пусть немедля отходит. Всем приказано отходить.

— Поздно, — проговорил кто-то за спиной. Грязнов обернулся — на пороге стоял незнакомый боец в мокрой шинели.

— Откуда вы?

— От Найхина. Батальон окружен. Выйти можно только вплавь через пруд, но сильно мешают огнем.

С отходом командир полка решил повременить. Прежде сделал все возможное для того, чтобы выручить бойцов Найхина. Короткие отвлекающие удары других рот несколько обезопасили их переправу через пруд. Батальон вышел из окружения в половинном составе.

Четверо суток отрывались от преследователей. Оставили Манчаж, Юву, Криулино, Верхнюю Сарану. Прошли уездный центр. Сил для защиты города не было. Советские учреждения из Красноуфимска эвакуировались.

И вот достигли назначенного строгим приказом рубежа. Остановились в шести верстах южнее Суксунского завода.

Грязнов распорядился оборудовать окопы по склонам горы Песчаной. Стрелки рыли ячейки метрах в пятнадцати-двадцати друг от друга. Отделения готовились драться за роты, взводы — за батальоны. Молчали бойцы, даже завзятые весельчаки забыли шутки-прибаутки. Грязнов неторопливо вышагивал вдоль линии окопов. Бойцы узнавали его по особым сапогам, голенища которых были выше колен, и знакомой фуражке. Обычно Иван Кенсоринович носил ее лихо, по-юнкерски. Сейчас козырек был надвинут на самые брови, и многим казалось, что и без того невысокий командир сдал в росте.

Поторапливать бойцов не приходилось, трудились на совесть. Грязнов свернул самокрутку, прикурил от зажигалки и принялся в который уже раз оценивать подходы к Песчаной от Янчаково. Оттуда, видать, и попрут беляки на прорыв к Кунгуру. Две дивизии — 3 и 4-я Уральские — должны остановить их. Дивизии!.. Если начистоту, то и бригадами их трудно назвать: и в той и другой только по два стрелковых полка, обескровленных, измученных.

На севере второй день пальба и снарядное уханье — это отбиваются полки 3-й Уральской. «А сколько мы продержимся? — подумал комполка. — Резервов-то никаких!»

О том же тревожились и члены Реввоенсовета 3-й армии. Они телеграфировали командующему Восточным фронтом, что армия переживает критические минуты, что срочно нужны резервы. Фронт отвечал: «Мы бессильны чем-либо помочь…»

Дойдя до правофланговой роты, Грязнов хотел было повернуть обратно, но его удержали чьи-то испуганные голоса. Командир резко обернулся. С тыла бежали повозочные.

— Обошли нас! Обошли! — кричали те. — Конница прет. Казаки!

Вдали действительно мельтешила какая-то темная масса. Похоже, конница.

Роты в спешном порядке развернулись для отражения атаки с тыла. Пулеметчики выкатили «максимы» на новые площадки. Стрелки защелкали затворами. Вскоре силуэты первых всадников стали хорошо различимы. Двигались они почему-то походной колонной. «Не подвох ли?» — заволновались бойцы, наблюдая за конными сквозь прорези прицельных планок.

— Смотрите! Смотрите! — неожиданно выкрикнул молодой пулеметчик Иван Парамонов. — Флаг-то какой! Ура! На-аши!..

Соседи зашикали:

— Тише! Ослеп, что ли, со страху?

Но пулеметчик оказался прав. Через несколько минут в этом убедились все и, как по команде, кинулись навстречу конникам. Грязнов не отстал от самых прытких. Забыв про солидность положения, мчал наперегонки с бойцами и в числе первых достиг всадников, шедших под алым стягом.

— Где командира найти? — спросил приземистый в бурке с красным бантом.

— Я, — подался вперед Иван Кенсоринович. — Грязнов — командир 1-го Красноуфимского…

— Карташев, — козырнул старший конной группы. — Командир 1-го Оренбургского социалистического казачьего полка имени Степана Разина. Из отряда Блюхера мы.

— Не слышали про такой, — качнул головой Грязнов.

— Это верно, — с улыбкой отозвался Карташев. — Про нас и Москва, и армия четыре месяца ничего не слышали. Да не потерялись, как видишь. От Троицка через Белорецк к вам, на север пробивались. Не веришь еще? Ладно, вот и бумага есть. Читай. Нам тут вместе теперь оборону держать.

Прочтя переданный ему документ, Грязнов поднялся на пригорок, помедлил, а потом резко выбросил левую руку и звонко скомандовал:

— Ста-ановись!

Красноармейцы проворно и ладно построились.

— Товарищи! — торжественно произнес Иван Кенсоринович. — Это — наши братья. Это — красные казаки! Они пробились к нам из глубокого вражеского тыла. Пробились, чтобы в единении с нашими уральскими войсками бороться и бить заклятую белогвардейщину…

Рассыпались красноармейские шеренги. Не ожидая на то особого приказа, начали спешиваться и конники. Жали друг другу руки, обнимались, менялись кисетами, делились куревом.

— За табачок спасибо. Забористый!

— Это с отвычки. Средний…

— Говори! После листвы такой и конягу свалит.

— А притопали как с такого далека?

— А так вот, с винтовкой да шашкой.

— На конях-то можно…

— И пехота шла с нами.

— Ну! И много?

— Шесть полков прикрывали. В каждом штыков по тысяче, считай.

— Это сила!

У командиров времени на долгие перекуры не было. Александр Ермолаевич Карташев знакомился с обстановкой, изучал разведданные о противнике. Он согласился с Грязновым, что наиболее опасное направление — район Янчаково. Взвесив все «за» и «против», командиры полков выработали общий план обороны и боевого взаимодействия.

Теперь красноуфимцы смогли сократить разрывы между ротами и батальонами и добиться большей плотности огня. За свой правый фланг они уже не беспокоились: его надежно прикрыли спешенные сотни разинцев, а позади, в ельнике, Карташев расположил конный резерв. Туда же отвели нерасседланных лошадей спешенных подразделений.

— Это как бы вторым резервом будет. Двину первый, пойдет дело, сразу и спешенных на коней, чтобы уже всей лавой гнать беляков взашей. Понял?

— Наступать, значит, думаешь? — оживился Грязнов.

— А ты, что, против?

— Хорошо, как удастся…

— Воевать, да не наступать — лучше не воевать, — рассудительно проговорил Карташев.

В тот же вечер, перепоручив полки заместителям, оба командира верхом выехали в Кунгур в штаб дивизии. По дороге Иван Кенсоринович узнал, как создавались первые в республике красные казачьи части, как в борьбе с дутовцами креп их союз с красноармейскими и рабочими полками. Когда Карташев рассказывал о партизанском главкоме, Грязнов не удержался, спросил:

— Блюхер? Нерусский, наверное?

Карташев улыбнулся:

— Белогвардейцы его «фон Блюхером» кличут, шумят, что он немецкий генерал, продавшийся большевикам. Да и где им поверить, что простой мужик провел за собой многотысячное войско и бил их, где только не попадались под руку. Но ты знай и своим втолковывай — наш Василий Константинович, русский из русских. Ярославский он. Вырос в деревне, после рабочим стал, в шестнадцатом в партию вступил. На германской крестов, медалей, ну и ран, конечно, вот так наполучал. Словом, боевик настоящий.

Первый начдив 30-й дивизии В. К. Блюхер, впоследствии Маршал Советского Союза.

Шел первый день нового 1919 года.

1-я Красноуфимская бригада отступала. Бойцы тяжело шагали переметенным Осинским трактом. Рядом под белыми шапками дремали мохнатые ели. В лесу тишина, стужа даже ветрам крылья прихватила.

Бригада спешила к Каме. Грязнов отдал коня раненым и грелся ходьбой. Думалось разное. На память пришла слышанная еще от деда Назара примета: как встретишь Новый год, так и проживешь его. Стало не по себе. Иван Кенсоринович сердито ругнул себя: «Поддался побасенкам».

Вышел из колонны, свернул на обочину. Поплясав на снегу, утоптал крепкую площадку. Расправил под ремнем складки шинели и приосанился, как на смотру. Бойцы видели обращенное к ним живое открытое лицо и с удовлетворением отмечали, что комбриг, как и в добрые времена, энергичен и бодр.

— Подтянись, подтянись, ребята! — звонко выкрикнул он. — Иль не вас командарм орлами Урала величал? Выше головы, земляки!

Люди зашагали четче, перестали супиться, цепляться за пятки идущих впереди.

Комбриг смотрел на бойцов и думал: сколько же в них силы, полгода в боях, и в каких… Ушедший год был нелегким. В Красноуфимске долго не продержались, соседи не помогли закрепить успех. Вернулись в старые окопы на склоны Песчаной.

В обороне простояли шестьдесят суток. Во второй половине декабря был сдан Кунгур. Начдив издал строжайший приказ: «Отступать медленно, задерживаясь на каждом рубеже и селении». Так и отходили бойцы Грязнова.

Под селом Орда вновь встретились с Иркутской дивизией полковника Гривина. 24 декабря колчаковцы цепями пошли на снежные окопы бригады. Отбиваться пришлось целый день. А когда наступила тьма, контратаковали сами, навязав рукопашную на улицах села.

Но праздновать победу не пришлось: в ту же ночь на севере случилась катастрофа, части 29-й дивизии оставили Пермь и отступили за Каму. На левом берегу остались только полки 30-й (такой номер 4-я Уральская получила после включения в нее частей 3-й дивизии).

Под Новый год Блюхер приказал бригаде Грязнова совершить марш в район Осы и закрепиться так, чтобы противник не смог с ходу форсировать Каму и вклиниться в стык между частями 2 и 3-й армии.

…Грязнов давно сошел с обочины и теперь шагал рядом с бойцами. Тревожные мысли не отпускали его. Начдив предписывал «ни в коем случае не отрываться от флангов соседей». Как ни заботились об этом, правый фланг оставался обнаженным.

Но комбриг был тем собранней, чем сложней обстановка. Он максимально ускорял движение бригады, чтобы вырвать время для подготовки обороны на новых рубежах.

Полки вышли к Каме. Без спешки заняли оборону. Толково распределили огневые средства, наладили надежное взаимодействие. Не опоздала и артиллерия. А сколько хлопот было с ней на марше! Особенно с гаубицами, которые вначале похода разобрали. Стволы приспособились везти на дровнях. Для лафетов мастерили и сани, и лыжи всяких конструкций, но ничто не выдерживало, все рассыпалось. Тогда гаубичники снова собрали орудия, подпряглись к лошадям и потянули гаубицы своим колесным ходом.

Что и говорить, артиллеристы в бригаде — народ особый, каждый второй — коммунист. Тут и ветераны партизанских боев, тут и канониры Кронштадтской береговой во главе с комбатам Аркадием Сивковым.

Да вот он и сам.

— Орудия на местах, — доложил комбригу. — Позиции оборудованы и НП подобрали хороший.

— Спасибо, друг, — сказал Грязнов и покрутил пуговку с якорем на черной шинели артиллериста. — Только боюсь за вас. Уж больно ребята ваши заметны. Как галки на снегу…

— Не беспокойся, близко не подпустим. А прикажешь, и в атаку пойдем. Пуганем одним видом.

Через день к Осе подошла только что прибывшая на фронт 7-я Уральская дивизия горных егерей князя Голицына. В ее состав входил и 25-й Екатеринбургский полк, шефом которого был сам Колчак. Загремела округа.

доносил Грязнов начдиву на третьи сутки разыгравшегося сражения.

Иван Кенсоринович безотлучно находился на переднем крае. Не покидал сражающиеся роты и военком бригады Мяги.

Комиссар прибыл в бригаду три месяца назад. В армии до этого никогда не служил, был сугубо штатским питерцем, к тому же и в годах, в отцы командиру годился.

Советами по командной линии Мяги особо не докучал, но в воспитательной работе сразу занял положение непререкаемого авторитета. И первого в оборот взял ни кого-нибудь, а самого Грязнова.

— Ты, Иван Кенсоринович, как я понял, человек строгий. На войне без этого нельзя. Но одной строгостью не возьмешь. Красному командиру прежде всего с душой подходить к людям надо. А ты бываешь крут не в меру, — высказал как-то с глазу на глаз. — Умей, брат, и отходчивым быть.

Не вскипел, не заспорил тогда Грязнов, сдержался себе на удивление.

Другой раз Мяги задел еще больше.

Это было после ноябрьского собрания, на котором коммунисты давали клятву до тех пор не слагать оружия, пока хоть одна белогвардейская сволочь будет на советской земле. В бригаде усилился приток заявлений в партию.

— Комиссар, а за меня поручиться можешь? — не утерпел и комбриг.

— Как за боевика, всем сердцем, — ответил Мяги и тут же добавил: — Но хотел бы в тебе и такого же умелого политического вожака видеть.

«Мудришь, старик. На речи-то ты мастер. А каким на деле будешь?» — обиделся тогда Грязнов.

Под Осой раскрылся настоящий воинский характер комиссара. Пулям кланялся редко. Всегда был там, где требовалось призывное слово и личный пример коммуниста.

Утром 8 января над полком Артемьевского нависла угроза полного истребления.

— Сам поведу анфаловцев в контратаку. Иного выхода нет. Только этим спасем бригаду, — заявил комбриг.

— Я с тобой, — коротко произнес комиссар.

И вот навстречу егерским пулям рванулись седовласый и юный, ведя за собой бойцов. Они были рядом и в гуще штыковой схватки.

Десять суток не стихали жестокие бои под Осой. Наступление княжьего войска было остановлено, горные егеря за Каму не прошли.

12 января подтянулись запоздалые резервы 2-й армии, и только тогда бригада Ивана Грязнова получила долгожданный отдых. Похоронили убитых, переправили в тылы раненых.

В деревнях, куда отошли полки, закурились дымки над банными избушками. Бойцы до изнеможения хлестались вениками, пулями вылетали на снег и снова кидались в парное пекло. Взводные надрывались до хрипоты:

— Совесть имейте, ироды! Люди вас ждут!

Да где там…

Потом самоварничали, отсыпались, снимали трехнедельную щетину, а с нею и последнюю усталость смертельно тяжких дней.

И вдруг…

— Поднимаюсь! Трево-ога! — прокричали по избам дневальные.

Бригада получила приказ: в кратчайший срок, любыми силами, в любом составе выйти в район Очерского завода. Чем вызвана такая спешка, не объяснялось.

И снова двинулись по морозу, заснеженным узким проселком. Головные дозоры угадывали его по едва заметным санным колеям.

На ночлег в деревни не заходили. Ложились в снег при кострах, при них и поднимались. Сборы под звездной крышей проходили быстро. Комбриг торопил полки.

К вечеру 18 января бригада достигла места назначения. Старший квартирьерского разъезда на ходу доложил, что Блюхер уже здесь и что полки могут нынче заночевать в избах поселка и окрестных деревень.

Грязнов немедля направился к начдиву.

— Молодец, комбриг! Молодец, что и говорить! — по-братски просто встретил Блюхер. — За Осу спасибо, за то, что к нам в Очер в самое время подоспели, тоже спасибо.

Расспросил о потерях, о настроениях бойцов. Прошелся по горенке раз, другой. Остановился. Положил на плечо Грязнову руку и мягким баритоном произнес:

— Знаю, досталось вам… Но обстановка такова, что надо снова идти в бой. Наши разведчики перехватили приказ генерала Пепеляева. Части 1-го Сибирского корпуса с рассветом пойдут на Павловский и Очерский заводы. Главный удар будут наносить штурмовые батальоны.

— Это те, которых Колчак своей гвардией называет?

— Они.

— Не встречались еще…

— Теперь придется. Ударная бригада полковника Рубановского сосредоточилась здесь, в Дворецком, — придвинув карту-десятиверстку, указал Блюхер. — Ваша задача — перехватить, разбить ее батальоны на пути до Очера и взять Дворецкое. Нужен сильный упреждающий удар. Будет он — будут спутаны все карты Пепеляева…

Начдив сообщил Грязнову, что еще 5 января в Вятку прибыли члены специальной комиссии ЦК РКП(б) и Совета обороны Ф. Э. Дзержинский и И. В. Сталин, которым поручено расследовать причины сдачи Перми и оказать помощь местным организациям в возрождении боеспособности частей 3-й армии. За первые две недели представители ЦК сделали многое. Упорядочили работу штаба и тыловых учреждений армии, наладили снабжение войск, укрепили полки наиболее пострадавшей 29-й дивизии. На фронте уже появились и новые подразделения — батальоны ВЧК и тысячный отряд лыжников, по-зимнему обмундированный и вооруженный скорострельными пушками и пулеметами.

— Положение армии становится более прочным, — заключил Василий Константинович. — Республика ждет от нас смелых и решительных действий, и мы должны доказать, что способны на это.

19 января в 3.30 полки Грязнова были уже на ногах. Бойцам 2-го Красноуфимского предстояло следовать к Дворецкому по прямому пути.

— Везет тебе, Семеныч. Топать много не придется, — поддел Артемьевский Анфалова перед расставанием.

— Говори! — буркнул Анфалов.

За этими незлобивыми шутками командиры полков скрывали предбоевую озабоченность. Задачи у каждого были трудными: одному принимать на себя лобовой удар штурмовиков, другому, после маневра по лесам, завершить дело контратакой с фланга и тыла.

Прошло несколько часов. Когда зимний рассвет высветил белую колокольню церкви Дворецкого, от села донесся звенящий хруст снега.

— Они! — пролетело по окопам первого батальона.

Анфаловцы взялись за винтовки. Наступающих пока было не видно, но печатный ритм шагов все нарастал и нарастал.

Красноармейцы поспешили с огнем. Далекие залпы не нанесли штурмовикам урона. Те, словно на показном учении, перестроились в цепи и двинулись на сближение. Это были отборные головорезы Колчака. Они еще не знали поражений. У них была особая тактика: в атаке не ложиться, наступать, расстреливать и опрокидывать противника, шагая в полный рост.

Первый батальон не выдержал такого натиска, и марширующая лава опрокинула его. Два других оказались более стойкими, панике не поддались и встретили врага дружным огнем. Штурмовики не пригнулись и теперь. Они шли перекатами, цепь за цепью.

Но вот заговорили орудия Аркадия Сивкова. Заслышав их уханье, красноармейцы почувствовали себя увереннее. Но даже снаряды не сломили зловещую цепь, как заведенная, она приближалась все ближе и ближе.

Анфалов нетерпеливо глянул на часы. Стрелки показывали без пяти девять: «Не все еще потеряно, Артемьевский вот-вот должен ударить».

Чуть приподнялся и скорее угадал, чем услышал, — там, далеко впереди, за селом, загремела пальба.

Комбриг не ошибся во времени общей атаки: хотя с большим трудом, полки установили боевую согласованность. И дрогнули штурмовые батальоны, смешались их ряды…

Было около двенадцати, когда Анфалов направился с докладом к командиру бригады. Припадая на протез, он шагал по улицам освобожденного села. Войдя в штабную избу, Анфалов застал комбрига за допросам пленного.

Грязнов обернулся и торопливо встал:

— Жив, Семеныч!

— Я-то жив, но сколько наших полегло…

Большой ценой заплатила 1-я Красноуфимская бригада за победу под Дворецким, но сила ее примера была огромна.

В наступление перешла 3-я бригада И. С. Павлищева. Затем в штыки ударили красноармейцы бригад И. Д. Каширина и Н. Д. Томина. Белогвардейский фронт был прорван.

так отметили геройский порыв Тридцатой члены комиссии ЦК РКП(б) и Совета обороны.

Прислал свою телеграмму и Революционный военный совет Восточного фронта:

31 января 1919 года В. К. Блюхера назначили помощником командующего 3-й армии. Командование 30-й стрелковой дивизией принял Николай Дмитриевич Каширин.

Сын потомственного казака Верхнеуральского станичного атамана, подъесаул казачьих войск, заслуживший шесть офицерских орденов, и вдруг — командир пролетарской дивизии! Можно ли верить ему?.. Для кого как, а для бойцов 30-й дивизии этого вопроса не существовало. Каширин пользовался в соединении не меньшей популярностью, чем Блюхер.

Все знали, что весной 1918 года Николай Дмитриевич организовывал первые в стране красноказачьи отряды, а воевать с дутовцами пошел уже большевиком. Он был героем легендарного партизанского рейда. Вместе с Блюхером прорывался из окружения от самого Оренбурга.

Перед отъездом Василий Константинович побывал в Нытве, в штабе 3-й бригады. В тот день Грязнов наведался к соседям. Проводы начдива отметили торжественным обедом, состоявшим из каши и морковного чая. Громких речей не произносили. Хоть и небольшой поселок Нытва, но и в нем отыскался профессионал-фотограф. После обеда все вышли на улицу и расположились перед камерой. Павлищев сел справа от Блюхера, Грязнов — через товарища слева. Был он все в той же видавшей виды старой шинелишке. Блюхер участливо спросил:

— Не мерзнете?

Командный состав 30-й стрелковой дивизии (сидят, слева направо): М. В. Калмыков, В. А. Зубов, И. С. Павлищев, В. К. Блюхер, начштаба Цветков и И. К. Грязнов.

Наступил май. Вместе с долгожданным теплом он принес стране добрые вести с юга Восточного фронта. Дивизии Фрунзе перешли в могучее контрнаступление, разбили Западную армию белых и повергли в бегство ударный корпус Каппеля.

Во многих сводках о действиях Южной группы войск особо подчеркивались героические дела недавних однополчан тридцатников — красных казаков бригады Ивана Каширина. Благодаря кавалеристам, был взят Бугуруслан, они же первыми ворвались на улицы Белебея.

264-й Верхнеуральский стрелковый полк, прежде подчинявшийся И. Каширину, теперь был включен в состав бригады Грязнова. Боевые удачи земляков взбудоражили верхнеуральцев. Полк захватил митинговый азарт: он требовал отправки на юг.

Грязнов и комиссар Мяги немедля выехали к верхнеуральцам. Командир полка встретил их тем же агрессивным наскоком:

— Видите, прав оказался Иван Дмитриевич. Там главная борьба. Там и развернуться смогли вон как! А мы? Шагу вперед не сделали. Все в грязи топчемся…

— Да, Иван Каширин таков, — спокойно ответил Мяги и сразу спросил: — А за нас с вами кто здесь оборону держать будет?

Погорельский насупился:

— Я что, народ спросите…

— За тем и приехали. Собирайте всех, кто свободен, — и, повернувшись к Грязнову, комиссар посоветовал:

— А выступать придется тебе, Иван Кенсоринович. Люди должны знать, что их командир думает.

Выйдя к бойцам, Грязнов сдержанно поздоровался и безо всяких предисловий начал:

— Что ж, значит Верхнеуральск ваш, а Пермь и Кунгур нет? Выходит, пусть каждый воюет за свой город, за свое село, за свою станицу?.. Нет, мы служим в Красной Армии, и пролетарская солидарность для нас превыше всего. Мы прокладываем дорогу к счастью не только себе, а всей бедноте, всему трудовому люду.

Ряды ответили разноголосым гулом. Выждав, комбриг продолжил:

— Мы с комиссаром вчера были в 3-й бригаде у богоявленцев, в 269-м полку. Их завод от Белебея, сами знаете, куда ближе, чем ваши станицы. А чтобы к домам ближе подаваться, никто и речи не ведет. О другом люди думают. «Просим уменьшить наш хлебный паек с 600 граммов до 400. Отчисленный хлеб передавать детям Москвы. Просим передать рабочим Москвы, Петрограда и нашему вождю товарищу Ленину, что скоро пойдем в наступление. Пощады врагу не будет. Победы добьемся обязательно!» — так ответили они на успехи дивизий Фрунзе. Это — интернационалисты! А вы?

— Наступать-то и мы готовы…

— Где там! Все митингуете.

— Будет, комбриг. Подковал и будет, — нетерпеливо тряхнул бородой пожилой красноармеец. — Скажи лучше, когда и мы двинемся?

— Двинемся, товарищи. Скоро двинемся и так, что до самой Сибири погоним Колчака…

— Вот и оратором становишься, — заметил Мяги, когда возвращались в бригаду. — Только зачем богоявленцев пристегнул? Ведь не были там.

— Но письмо-то их вместе читали. Ну, а прибавил так, для крепости.

— И то верно…

Вскоре у верхнеуральцев побывал и начальник дивизии Николай Дмитриевич. Поговорил с земляками начистоту, и полк окончательно вошел в русло прежней жизни.

Уезжая из бригады, Каширин приказал комплектовать группы из смелых боевиков и учить их решительным наступательным действиям с преодолением крупных водных преград.

— Значит, за Каму махнем? — не сдержался Грязнов.

— Не загадывай. Всему свое время…

Но газеты торопили это самое время и звали вперед.

Никогда еще Иван Грязнов не видел, чтобы люди так жадно тянулись к газетам. «Правда», «Красный набат» и свой дивизионный «Красноармеец» переходили из рук в руки. Ротным чтецам не было покоя: по нескольку раз, от строки до строки перечитывали товарищам каждый свежий номер.

Наконец, был дан приказ о начале общего наступления. 5 июня в предрассветные сумерки комбаты и ротные властным кличем «Даешь Урал!» подняли из окопов бойцов.

К исходу вторых суток наступления 1-я Красноуфимская бригада выбила колчаковцев из Нового и Старого Колесура, а также из Селт и Сектыря. Сосредоточились в районе деревни Шадринка. Около полуночи Иван Кенсоринович Грязнов открыл совет командиров. Решали, как развивать наступление дальше.

Под чистым июньским небом о том же толковали и бойцы.

— Порыв не терпит перерыва.

— Лиха беда — начало.

— Теперь пойдем, брат…

На стороне врага все еще оставался перевес в силах. Против красноармейских полков девятиротного состава дрались пепеляевские части, имевшие шестнадцать рот. Да и роты были разные: у наших — по 120 штыков, у неприятеля — по 150.

Но наступающие были неизмеримо сильней морально. На самые тяжелые участки боя шли коммунисты. Партийцы первыми ударяли в штыки, увлекая за собой остальных.

Пять долгих месяцев понадобилось колчаковцам, чтобы пробиться от Камы к берегам Вятки. Обратный путь они проделали куда быстрее. Уже 21 июня 1919 года в журнале боевых действий 30-й дивизии появилась запись:

Зимой Кама бойцам Грязнова как-то не приглянулась. Замерзшая, переметенная снегами, не удивила ни красой, ни ширью. До любований ли было? Теперь — не то: стояло лето, и не отступали, а с победой шли. Всюду слышалось:

— Так вот ты какая!

— И впрямь, красавица!

Зачарованно смотрел на Каму и комбриг. Не хотелось уходить от берега. Но звали дела. Надо было подтянуть тылы, разыскать мастеров для ремонта трофейных катеров, предстояло наладить связку плотов, достать лодки из окрестных деревень, а главное — тренировать и тренировать группы десантников.

30 июня подготовка к форсированию была закончена. Вечером, перед броском за Каму, решено было отдохнуть. На полянах, под разлапистыми елями поднялись сцепившиеся штыки винтовок. Бойцы разбились на группки. В каждой говор, в каждой про свое толкуют.

Иван Кенсоринович пришел к землякам 262-го Красноуфимского полка. Бойцы потянулись к нему. Громкие разговоры забылись. Посидели, помолчали, а потом, не сговариваясь, затянули песню. Ее сложили артинцы 3-й роты, сложили о себе, о родном заводе, но песня и другим пришлась по душе, незаметно стала любимой во всем полку.

Запели тихо, с печалью:

Второй куплет зазвучал сильнее, мужественней:

Песня была долгой: с каждым памятным боем к ней добавлялись новые и новые строки.

«Что сложат песенники после Камы? — подумалось Грязнову. — И как все будет там, на уральском нашем берегу?»

Разведка приносила обнадеживающие сведения. Боеспособность армии генерала Гайды катастрофически падала. Некоторые части ждали красных не для борьбы, а для перехода на их сторону. Вот и вчера разведчики доставили любопытный документ.

«В добрый, так в добрый. Хорошо, если так и станет. Меньше смертей. Быстрее Урал вернем, — думалось Грязнову. — А с кем-то свидеться удастся?»

Он опустил руку на полевую сумку, где лежала газета «Красный набат» с короткой заметкой «Герои нашей борьбы». В ней говорилось:

Скорбью делу не поможешь. Комбриг поднялся, вынул старинные отцовские часы. Время.

— Теперь, ребята, самое главное — быстрота.

Когда десантники, переплыв реку, ринулись на штурм неприятельских окопов, старенькая шинель и потертая кожаная фуражка комбрига замелькали впереди. Не мог он в таком бою отказать себе в праве быть первым…

Форсировав Каму одновременно у села Туродачий, Оханска и Усть-Нытвы, бригады 30-й дивизии устремились на восток.

1 июля 1919 года 29-я стрелковая дивизия освободила Пермь, а передовые батальоны 21-й дивизии вступили на улицы Кунгура.

— Наши идут! — летела по городам и поселкам Урала радостная молва.

В Екатеринбург в числе первых пришла 28-я стрелковая дивизия под командованием Владимира Азина. Дороги 30-й дивизии оказались более долгими. Но и ее полки успели стать участниками парада, который проходил на Верх-Исетской площади только что освобожденного Екатеринбурга.

Там и разыскал Грязнова порученец Азина.

— Вас ждут, товарищ комбриг.

— Кто?

— Сестры[4]. Вот адрес.

— Визовская больница? Знаю, найду. Спасибо, друг.

Больничный адрес не смутил Ивана Кенсориновича: Настенька — медичка, а Аня, видать, в помощницах при ней. Но как попали сюда?

Встреча оказалась нерадостной. Старшая сестра не врачевала больных: ее подкосил тиф. Исхудавшая, с отметинами рваных ран на лице, Настя дотронулась до алой ленточки на груди брата и залилась слезами.

— Ты не волнуйся, Ваня, — успокаивала Анна. — Кризисы миновали. Ваш приход помог лучше всяких лекарств. А знал бы, какой она была месяц назад? Совсем не жилец. Спасибо маме, послала меня к ней. Ведь одна, совсем одна была… А сколько до этого мук приняла, сказать страшно!

…Когда советские войска оставили Красноуфимск, Пелагее Ефимовне Грязновой объявили, чтобы она вместе с детьми собиралась на высылку в Сибирь.

Настя решила пожертвовать собой, но спасти близких. Пришла к коменданту Костьке Курашкову и заявила:

— Берите меня. Делайте, что хотите, а мать с ребятами не трогайте!

Такой «добыче» враги обрадовались. Настю отправили, как когда-то брата, на «суд» в Поташки. Допросы вел тот же Пашка Домрачев. Угрожая расстрелом, требовал от девушки публично отречься от отца и брата и выдать всех оставленных ими «красногвардейских шпионов».

Настя молчала. Шесть недель томили ее в одиночке, терзая каждодневными пытками на допросах. Ничего не добившись, повели на расстрел.

Обреченных было двенадцать человек.

Местом казни выбрали ложок близ деревни Перепряжка. Остановили. Зачитали приговоры каждому из смертников. Но только взвели курки, из темноты внезапно выскочил верховой и протянул старшему какую-то бумагу.

— Приказано Грязнову не трогать.

— Хитры! — процедил начальник конвоя. — Учуяли, что Кенсорин с Ванькой опять близко подошли, за шкуру свою испугались. А ну, девка, выходь из строя!

…И снова тюрьма, снова пытки. На смену кулацким сынкам пришли колчаковские контрразведчики. Эти мучили более изощренно, но тоже ничего не добились.

В конце марта 1919 года Настя вырвалась на волю. Дома оставаться было рискованно. Тайком пробралась в Екатеринбург и вызвалась быть сестрой милосердия в бараках, где лежали в сыпняке пленные красноармейцы. Ухаживала за ними, пока не свалилась сама…

Грязнову разрешили съездить к матери.

К проводам отпускника готовилась вся бригада. В каждой роте писали письма: после почти годичной безвестности бойцы и командиры получили возможность дать знать о себе родным и близким.

Перед отъездом комбригу вручили объемистый мешок почты. Но он не казался таким тяжелым, как полевая сумка, где рядом с сообщением о смерти отца лежал большой список тех земляков, которые сами ничего и никому уже не могли сказать о себе…

Все дни, пока сын был дома, Пелагея Ефимовна оплакивала мужа. Иван молчаливо ходил по избе. Он немало повидал смертей на своем недолгом веку, но утешать людей в горе так и не научился. И сейчас хотел одного — скорее вернуться к товарищам.

Семнадцатилетний Александр, который за последний год здорово вымахал в росте, уговорил брата взять его с собой.

Когда тронулись в дорогу, со стороны трудно было угадать, кто из них старше. Сашок шагал рядом с Иваном, сутулясь, как отец, и по-мальчишечьи досадуя, что обошел ростом брата-комбрига. Мать провожала сыновей до околицы. А после долго смотрела вслед со слезами на глазах, с новой тревогой на сердце.

Брат Ивана Грязнова — Александр Грязнов.

В боях не заметили, как отзвенело бабье лето. Когда стало спокойней, удивились: вокруг все мрачно, сурово, березовые колки тоскливо глядят голыми, черными ветвями. Смотреть на такое и в доброе время радости мало, а когда на душе стынь — совсем плохо. Сердце щемила боль: Москва на осадном положении, сытые кони вынесли деникинские полки под самую Тулу.

В эти суровые дни во всех частях можно было видеть нового военкома дивизии Валентина Михайловича Мулина. Его узнавали издали по длиннополой шинели, по смоляным усам на красивом волевом лице. В каждой роте уже знали биографию комиссара. Старый большевик, он работал в подполье, познал аресты и царскую каторгу. Из Сибири бежал. За годы эмиграции объездил чуть не полмира. Встречался с В. И. Лениным.

Комиссар видел свой долг в том, чтобы постоянно находиться в гуще масс. Окопы передней линии были основным местом его работы.

В середине октября наши армии вновь перешли в решительное наступление против Колчака. Через переправы и плацдарм на сибирском берегу реки, которые с трудом отстаивала 30-я стрелковая дивизия, буквально в считанные часы были переброшены левобережные части.

В наступление перешли обновленные и пополненные полки и дивизии. Партийные, советские и военные организации Урала провели широкую мобилизацию по городам и рабочим поселкам. Фронт получал десятки маршевых рот, семь новых крепостных полков, одну стрелковую и одну кавалерийскую дивизии. В красноармейские части влились те, кто на своих плечах вынес все тяготы колчаковщины.

У врага же резервов больше не было. Его тыл стал тем же фронтом. За спинами колчаковцев поднялась могучая народная армия — сорок тысяч сибирских партизан. Белая гвардия покатилась на восток, к Петропавловску.

30-я стрелковая дивизия, действуя на правом фланге 3-й армии, упорно наседала на врага севернее железнодорожной магистрали. Рядом двигались войска М. Н. Тухачевского.

Десять суток безостановочно шли вперед. Достигнув озер Черное и Щучье, внезапно остановились. Вслед за этим получили еще более странный приказ начдива: отвести полки обратно на расстояние суточного перехода, оставив на линии соприкосновения с противником лишь незначительные прикрытия.

Встревожились и в штабе армии. Понеслись телефонные запросы.

— Что вы делаете? Почему прекратили наступление?

— О наступлении не забываю, — спокойно ответил Е. Н. Сергеев, — действую, сообразуясь с обстановкой, а она настоятельно требует перегруппировки сил. Уверен, что, сделав это, добьемся значительно большего успеха.

— А сроки?

— Выдержим в точности.

Штаб армии одобрил план Сергеева. Евгений Николаевич решил больше не отталкивать противника лобовыми ударами, которые особого урона колчаковцам не приносили. Местность, куда вышли полки дивизии, да и сам характер расположения вражеских сил диктовали вести бои за окружение противника.

Третий начдив 30-й дивизии Е. Н. Сергеев, впоследствии профессор Военной академии имени М. В. Фрунзе.

Полкам Ивана Грязнова не везло: в броске на Томск они не участвовали, а к вокзалу Тайги подкатили словно пассажиры. Бригада находилась в дивизионном резерве, налаживала на новых местах гарнизонную службу, приводила в порядок отбитое у врага хозяйство.

Иван Кенсоринович квартировал один. С Мяги распрощался еще до Оби. Комиссара отозвали на работу в Центр. Привык к нему комбриг, и бойцы почитали за отца. «Новый, говорят, молодым будет. Поладим ли?» — тревожился Грязнов.

Вечера часто были свободными, и комбриг допоздна засиживался над книгами: перешла, видать, от Сергеева добрая привычка.

В тот вечер он тоже сидел один. Постучали.

— Кто?

— Обогреться не пустишь, командир? — донесся из-за двери голос. И перед Грязновым вырос высоченный человек в малахае, барчатке, синеокий, улыбчивый.

— Над чем сидим? Ого-о! — пробасил, напирая на «о». — Клаузевиц! Мольтке! Понятно, военное искусство грызем. Это хорошо… Что ж, давай знакомиться: Сергей Кожевников.

— Грязнов… Постой, а ты не Горного полка комиссар?

— Был, — ответил и, не церемонясь, попросил: — Помоги барчатку скинуть. Не в ладах с нею вот, с левой…

— И где же?

— Недавно. За Ишимом уже.

Скидывая большущий сибирский малахай, гость продолжал:

— Парень был, что надо, а теперь стал, как лунь…

— Контузия?

— Не только. Под землей полежать успел, санитары даже за своего признавать не хотели.

— К нам какими судьбами?

— Работать. Комиссаром к тебе назначен.

— Рад, — отозвался комбриг. Кожевников определенно нравился ему.

Разговорились. Оказалось, что они погодки. Почти в одно время жили в Екатеринбурге. Кожевников приехал туда из Лысьвы после двух лет учительства в школе. Думал в институт поступить, да не получилось, молодой учитель-большевик с головой ушел в партийную работу.

Дни Октября встретил депутатом Совета, разоружал контрреволюционеров, ведал финансами, а когда вспыхнул мятеж белочехов, вместе с И. М. Малышевым выехал на фронт под Златоуст. Вернувшись в Екатеринбург, нес охрану особняка, в котором содержался под стражей низложенный Николай Романов.

— Да, не биография у тебя — романтика! — заметил Грязнов. — А не заскучаешь у нас? Работы почти никакой. Плетемся в хвостах, с пленными да тифозными только и возимся.

— Сибирь, она вон какая! — кивнул на карту Кожевников. — Придет время, пошагаем первыми.

Слова комиссара оказались пророческими. Прямо со станции Тайга 1-я Красноуфимская бригада была выдвинута в авангард наступающих войск Восточного фронта. Ей предстояло за две недели одолеть пятьсот с лишним верст, освободить Мариинск, Ачинск и Красноярск.

Темпы были высокими. Но теперь под рукой было достаточно паровозов и вагонов. Перегон за перегоном брали в эшелонах. Случалось, что железнодорожный путь был разрушен. Тогда садились на сани и, понукая трофейных коней, мчались до уцелевших станций. Где с боем, где мирно добывали новый подвижной состав и опять неслись вдогон врага.

28 декабря красноуфимцы выбили колчаковцев из Мариинска. А в первый день нового, 1920, года достигли окраин Ачинска. К ночи сопротивление противника было сломлено. Семитысячный Ачинский гарнизон капитулировал. Бои не утихли лишь в районе вокзала.

Там и отыскал Грязнова помначштаба Николай Воскресенский.

Помощник начальника штаба 1-й бригады 30-й дивизии Н. В. Воскресенский. Ныне персональный пенсионер, проживает в г. Златоусте.

Одновременно с частями 1-й бригады на станцию Зима прибыл полевой штаб начдива. Альберт Янович давно недомогал. Беспрестанные поездки на перекладных, ночлеги на снегу разбередили старую рану. Но на ногах удержался до последнего боевого дня и только с подписанием перемирия сдался врачам. Начальник штаба С. Н. Богомягков также оставил дивизию. Он получил задание нелегально пробраться в Иркутск, чтобы оказать помощь ревкому в военном руководстве и подготовить все для скорого размещения в городе частей дивизии.

Свои обязанности начдив перепоручил комбригу 1-й, а руководство штабом — другому надежному помощнику, двадцатидвухлетнему Михаилу Голубых, немало послужившему рядом с Блюхером, Павлищевым и Сергеевым.

15 февраля 1920 года Грязнов, Голубых и военком Сергей Кожевников подписали очередной оперативный приказ войскам 30-й стрелковой дивизии. В нем указали, что, «по сообщению командования чеховойск, последние покинут первую договорную деповскую станцию не ранее 20 февраля», и, назначив полкам 2 и 3-й бригады новые пункты дислокации, обязали их командиров «по сосредоточении в указанных районах ежедневно производить строевые занятия».

Последняя формулировка приказа никого уже не удивила. Времена стали иными. Войска 30-й готовились к большому и радостному событию — к торжественному вступлению в столицу Восточной Сибири.

Когда Лапин вернулся в дивизию, полки двинулись на Иркутск.

…Воскресенье 7 марта 1920 года выдалось морозным Но полуденное сибирское солнце светило весело и щедро. Иркутск был в праздничном убранстве. Стены домов и балконы украсились портретами вождей революции. Всюду лозунги, увитые гирляндами хвои: «Привет освободителям!», «Да здравствует Советская власть!», «К социализму!»

Полк за полком проходил через Триумфальную арку, за которой высилась огромная фигура рабочего. В одной руке — молот, другая взметнула древко знамени с приветственной надписью: «Слава 30-й стрелковой дивизии». И арка, и фигура рабочего были сделаны изо льда, который искрился и пламенел на солнце.

Когда первые ряды красноармейцев вступили на центральную площадь, грянули залпы артиллерийского салюта. И полился могучий напев «Интернационала». Гимн пролетариев земли ширился, переливался волнами над чеканными рядами тридцатников.

Иван Грязнов гарцевал на буланом коне следом за бригадным знаменщиком Семеном Тукановым. Перед глазами колыхалось алое полотнище, на котором светились слова: «Мир хижинам — война дворцам!»

Перед трибуной бойцы остановились. Сверкнула вороненая сталь штыков.

Начался митинг. Его открыл председатель Иркутского военно-революционного комитета А. А. Ширямов:

— Товарищи! Сегодня мы чествуем лучших сынов Красной Армии — бойцов Тридцатой дивизии. Бойцов, вышедших из уральских заводов, из поволжских и сибирских сел. Сегодня мы возглашаем пролетарскую славу героям Тридцатой. Вами пройден великий путь. Впереди осталось мало. Победа за нами. Привет Тридцатой!..

Когда по площади, печатая шаг, проходили полки, на трибуне решались неотложные дела. Альберт Янович Лапин представил членам Иркутского ревкома Грязнова:

— Знакомьтесь. Самый боевой комбриг. Обо мне решение состоится в самые ближайшие дни, Тухачевский вызывает к себе, поеду на запад. Дивизию примет он. Его и считайте начальником гарнизона[7].

Вступление 30-й стрелковой дивизии в Иркутск. Март, 1920 года.

Зимовать на Селенге не пришлось. В сентябре последовал новый приказ: 30-ю дивизию перевести на Запад.

Передислокация соединений 5-й армии началась еще в июне. Первой из минусинской тайги отбыла 27-я Омская дивизия. В июле с горняками Черемхово распростились бойцы 51-й блюхеровской и прямо с марша ринулись в битву за Каховские плацдармы. Теперь пришел черед выйти на европейские просторы страны и тридцатникам Ивана Грязнова.

С головными эшелонами ушла 88-я стрелковая бригада Ильи Корниловича Смирнова[9]. Следом за красноуфимцами выступили в далекий путь полки 90-й бригады, новым командиром которой стал Александр Константинович Окулич. 89-я стрелковая бригада Михаила Васильевича Калмыкова покидала Забайкалье последней.

В Иркутске Иван Кенсоринович сделал непродолжительную остановку.

Жители города собрались на митинг, чтобы поздравить уральцев с награждением Почетным революционным Красным знаменем ВЦИК и объявить о своем ходатайстве присвоить дивизии наименование «Иркутской».

Обращаясь к собравшимся, Грязнов сказал:

— Товарищи! Вы знаете имена полков нашей дивизии. По ним можно судить о том, где они родились и откуда пошли на борьбу за власть Советов. Теперь и на знамени дивизии будет начертано имя — «Иркутская!» Оно скажет, как далеко мы шагнули от Урала. Завтра оно поведет нас еще дальше, к новым победам.

После митинга выдалось несколько свободных минут. Иван Кенсоринович отыскал на перроне Сергея Кожевникова, которого еще весной перевели на работу в политуправление армии.

— Ну, начагитпропа, жалеешь, что не с нами?

— Еще бы! — откровенно признался Кожевников.

— А может, махнем вместе?

— Нельзя.

— Ну, а нас, как думаешь, куда пошлют: на польский или на Врангеля?

Военком 1-й бригады 30-й дивизии С. Н. Кожевников, впоследствии армейский комиссар, начальник политуправления Харьковского военного округа.

Крым был рядом. Но с ходу его не возьмешь. Бригады остановились. Штаб дивизии расположился в хуторке близ разрушенной железнодорожной станции Джимбулук.

Утром 4 ноября И. К. Грязнов вместе с начальником штаба С. Н. Богомягковым выехал на рекогносцировку в расположение бригады Калмыкова. По небу плыли хмурые низкие тучи. Солончаковая земля была налита той же свинцовой тяжестью. Впереди, куда ни глянь — мелководные заливы, гнилые, удушливо-смрадные. Ветер гнал по ним грязные буруны.

Крымская земля рисовалась уральцу вечно цветущим и залитым солнцем краем. А что на поверку? Вроде к самым воротам подошли, а благодатной природы не видать.

— И когда же это будет хваленый ваш рай, Степан Николаевич? — опросил Грязнов.

— К морю выйдем и будет, — спокойно ответил Богомягков. — Крым, он особый. Все вот это как бы для контраста, чтобы удивить после.

Грязнов и Богомягков понимали, что именно их дивизия предстоит сказать решающее слово в атаках Чонгарской и Сивашской переправ, однако многое еще было не ясно, многое не решено.

О противнике в бригадах знали только то, что до разрушения мостов за Сиваши проследовали Кавказская и 2-я Донская дивизии. Но кто из их полков осел на месте, кто двинулся к Перекопу, установить еще не удалось.

Известно было и то, что весь противоположный берег изрезан окопами и траншеями, утыкан бетонированными и бронированными пулеметными гнездами, опоясан проволочными заграждениями. Эти укрепления возводились но планам французских военных инженеров, которые Таганашские и Тюп-Джанкойские позиции назвали «крымским Верденом».

Общие сведения имелись, но конкретных и достоверных данных о расположении, количестве и обороноспособности линий неприятельских укреплений дивизия пока не получила. Выяснить все это предстояло разведчикам. Но как переправиться на вражескую сторону? Хотя пролив перед 89-й бригадой был неширок, но глубина его достигала полтора, а то и два человеческих роста.

— Да, брода тут не найдешь, — сказал Грязнов, обращаясь к комбригу Калмыкову. — А наш понтонный парк застрял и неизвестно когда прибудет…

Михаил Васильевич покрутил черный ус:

— С понтонами тут тоже ничего не выйдет. Не только не дадут высадиться, а и близко к воде поднести эти штуки. Все пристреляно. Да вот и нас заприметили. Ложитесь!

Метрах в двадцати от рекогносцировочной группы разорвался снаряд.

— В укрытие! — распорядился Калмыков.

Все подчинились. Короткой перебежкой достигли щели, служившей комбригу командным пунктом и местом отдыха.

— Обзор, конечно, похуже, зато кланяться не надо, — сказал Калмыков.

— Тяжелыми бьют, — определил Грязнов.

— А корректируют с тех вон вышек. Как на полигоне устроились. Взгляните, — Калмыков предложил свой бинокль.

— Посбивать бы их.

— Чем? Нашими легкими?

— Да, нужен тяжелый дивизион, но его нет, — произнес начдив, не отрывая от глаз бинокль. Потом, кивнув на высокий крымский берег, твердо сказал:

— И все же там мы должны быть!

— Будем, — отозвался Калмыков.

— Когда?

— Этой ночью. Перекинем наплавной мостишко, и будем. После за старый возьмемся. Сваи-то под водой не сгорели…

— Так. А теперь скажешь, материал подавай?

— Не скажу. Тут мы кое-что нашли, они, видать, собирались второй мост строить. Заготовки я приказал по берегу рассредоточить, чтобы ненароком не подожгли.

— Молодцом! — оживился Грязнов.

— Мастеров бы только да инструмента побольше, — в первый раз попросил Калмыков.

— Со всей охотой, Михаил Васильевич, но… — развел руками начдив. — Сам знаешь, под Александровском пробка. Пока не восстановят пути, не будет и инженерного батальона.

В бригаде Александра Окулича дела были тоже неважные. Комбриг приказал найти брод. Пешие и конные часами ходили по сводящей ноги воде. Но уж больно широко на их участке разлилось Гнилое море — версты на три. Утопили нескольких лошадей, сами поморозились, а путного ничего не нашли.

Доложив об этом Грязнову, Окулич сразу завел разговор о том, что на западном берегу Чонгара разведаны удобные бухточки, где можно скрытно сосредоточить плавсредства.

— Лодки, значит, нужны. А где их добыть?

— В Геническе, — подсказал комбриг.

— И правда, рыбаков там много, — поддержал Богомягков. — Думаю, начдив 9-й поможет нам.

— Идея, — согласился Грязнов и приказал начальнику штаба тотчас же послать гонца к Н. В. Куйбышеву.

— Ну, а мост? В каком он состоянии?

— Восстановить можно. Но место обстреливается. Без поддержки артиллерии мы беспомощны что-либо сделать.

— Так, Александр Константинович, — задумчиво проговорил Грязнов. — Нужны, позарез нужны тяжелые дальнобойные орудия. Но где их сейчас взять…

Чтобы избежать напрасных потерь, И. К. Грязнов оставил у переправ лишь восстановительные команды, сторожевые батальоны и подразделения пешей разведки. Остальные части отвел в глубь Чонгарского полуострова.

Начдив сознавал: дневные атаки успеха не принесут. А если штурмовать ночью? Всей дивизией? Такого в практике еще не было. Так будет!

Составили план предстоящего боя. Важнейшие его элементы Иван Кенсоринович контролировал лично. Подготовка велась по ночам. Грязнов добивался, чтобы во всех полках были отработаны приемы преодоления проволочных заграждений, рвов, способы блокировки и подавления опорных пунктов и других очагов сопротивления. Каждое утро, после ночных баталий, Грязнов выезжал на передний край. Выслушивал доклады разведчиков и саперов, вместе с комбригами уточнял детали предстоящего форсирования.

Калмыков свое слово сдержал: навести «мостишко» он-таки сумел, и его разведчики побывали на той стороне. Но чего это стоило! Шесть раз спускали саперы на воду звенья двухбревенчатой нитки, и шесть раз артиллерия белых сводила на нет все их труды. Лишь при седьмой попытке удалось дотянуться до крымского берега и перебросить по зыбким и обледенелым бревнам разведчиков. Они выяснили, что передний край обороны противника удален от воды и подступы к нему могут послужить удобным плацдармом.

Вслед за разведкой в ночь с 6 на 7 ноября на береговую кромку Тюп-Джанкойского полуострова вступили роты комбата Петрова. Они уточнили начертание первой линии врангелевских укреплений, засекли пулеметные точки, выявили позиции легких орудий.

А на своем берегу бойцы Калмыкова каждую ночь развертывали трудовые «субботники». Саперы заготовляли звенья наплавного моста. Подбирались и к сваям сожженного. Под водой, на глубине полуметра, пришили к ним поперечины, укрепили доски настила.

На участке бригады Окулича тоже не сидели без дела. Правда, первую партию лодок, доставленных из Геническа, врангелевцы разнесли в щепы еще по дороге к «удобным бухточкам». Вторую доставили в целости и спустили на воду, но рыбацкие баркасы могли плыть лишь незагруженными. Чистой воды и четырех вершков не было. Дальше шло илистое месиво. Килевые лодки глубоко зарывались в него. Начинать посадку можно было только в 150—300 метрах от берега. Скрытность действий терялась, и от десантной операции пришлось отказаться.

У саперов дела шли лучше. Мост по возможности привели в порядок. И разведчики 268-го стрелкового полка не раз уже проникали до первой линии прибрежных проволочных заграждений.

9 ноября М. В. Фрунзе, совершавший объезд войск фронта, созвал в штабе 4-й армии Военный совет. От 30-й дивизии на совет были приглашены начдив и начальник штаба. По пути Грязнов и Богомягков обдумывали, как доложить командующему о том, что им крайне нужны понтоны, тяжелая артиллерия и многое другое.

Но когда приехали на станцию Рыково, то свои заботы показались малозначительными: оба были поражены вестями из дивизий армии Корка. Наступательные действия на Перекопском направлении, оказывается, развернулись еще вечером 7 ноября. Три часа на морозе полки и бригады месили непролазную грязь Сиваша, чтобы затем внезапно ударить в штыки на кубанцев генерала Фостикова и к утру 8 ноября очистить от противника почти весь Литовский полуостров. Днем 51-я дивизия Василия Блюхера пошла на штурм Турецкого вала. Три атаки захлебнулись. Четвертая, ночная, принесла победу.

Перекоп был взят. Но ворота в Крым все еще оставались закрытыми. Войска остановились перед сильно укрепленными Ишуньскими позициями. Прорвать их с ходу не удалось: Врангель перебросил сюда конный корпус Барбовича. Агентурная разведка доносила, что и Донской корпус готовится перейти от Чонгара к Ишуню. Части Корка, понесшие в беспрерывных двухсуточных боях огромные потери, попали под яростные контратаки белоказаков и с трудом отражали их.

— Надо одновременно атаковать противника со стороны Перекопа и со стороны Чонгара, — заявил Михаил Васильевич, открывая Военный совет. — Иначе еще одна зима военных действий.

Командующий сделал паузу, обвел взором присутствующих и, отыскав примостившегося в дальнем конце стола Грязнова, задержал взгляд на нем. Фрунзе знал, что уральцы 30-й и 51-й связаны боевым товариществом. И сейчас, когда бойцам Блюхера неимоверно трудно, кому как не тридцатникам прийти на выручку. Но уж больно молод их командир. А другим до Чонгара далеко, и неведом он им.

— Вся республика смотрит на вас, — медленно и с какой-то особо подкупающей теплотой в голосе проговорил Фрунзе.

Грязнов пружинисто поднялся. «Ишь ты, словно вырос на глазах», — отметил Михаил Васильевич и прямо спросил:

— Вы можете выполнить стоящую перед нами задачу?

Молодой начдив смело глядел в прищуренно-испытующие глаза командующего:

— Да, можем. Вверенная мне дивизия состоит из лучших революционных пролетариев Урала и закаленных сибирских партизан.

Уже другим тоном Фрунзе сказал:

— Из тыловых дивизий передаю вам на усиление гаубичную и тяжелую артиллерию. Богаче станете.

Вернувшись с военного совета, Грязнов вместе с комиссаром дивизии Романовым направился в бригады.

— Кого первым пошлем в бой, комиссар?

— 268-й и 266-й.

Как ни любил Иван Кенсоринович части родной Красноуфимской бригады, как ни гордился ими, но не забывал, что они только младшие братья в семье полков дивизии. А бойцы 268-го стрелкового под ружьем с марта восемнадцатого. От них и пошли на Урале все другие регулярные полки РККА. А ветераны 266-го?.. Они еще красногвардейцами бились с Дутовым. В рядах Коммунистического батальона Екатеринбурга поднялись на борьбу с белочехами и в первых же схватках с ними заслужили право нести до полной победы имя геройского уральского большевика Ивана Михайловича Малышева.

Комиссар, между тем, продолжал:

— Им нельзя отказать быть первыми. Это большой политический фактор.

— Согласен. Но надо и самих спросить.

Пришпорили коней и через час добрались да 3-го батальона 268-то стрелкового толка. Грязнов рассердился, увидев, что командир сменил удобную стоянку бойцов на полуразрушенную кошару невдалеке от Сивашского моста.

— Что за передислокация, Александр Константинович? — напустился Грязнов на комбрига Окулича. — Там люди и обогреться могли, а здесь?

— Здесь теплее, к Крыму ближе, товарищ начдив, — ответил за комбрига рыжебородый веснушчатый боец.

— Я вас опрашиваю, Окулич?

— Ругал уж их. Но заслышали гул орудий с Перекопа — не удержать.

— О чем тут спрашивать, начдив? — проговорил за спиной комиссар.

— Вижу, — ответил тихо и, возвысив голос, обратился уже ко всем:

— Верно действуете, уральцы! Пора вперед. Пора в последние атаки! Фрунзе говорит, вся страна, сам Ленин смотрят на нас.

От Окулича начдив с военкомом поехали в бригаду Калмыкова.

266-й малышевский полк второй день стоял на отдыхе в развалинах хутора Васильевского. Высокий, худой комполка Аронет был хмур.

— Ты что, не в себе, Владимир Андреевич?

— Да так, — кинув руку на эфес неизменной своей спутницы — шашки, ответил Аронет. — Без дела мерзнем.

— Дело будет. До штурма считанные часы остались.

— Да!? — меняясь в лице, переспросил Аронет.

— Вот теперь человек человеком, а то как ворон был…

10 ноября Грязнов вернулся в штаб. Промокший пахнущий горькой солью Сивашей, но полный энергии и молодого задора он рассказывал Богомягкову:

— Канонада на Перекопе к югу удаляется. Сам слышал. Пошли, слово даю, опять пошли!.. Знаете, что Калмыков замыслил? Сейчас, когда на Перекопе успех, считает — нужно всей бригадой идти на переправу. Первый полк делает разведку боем. Два других поддерживают немедля. Общий штурм. Остановок быть не может. Весь Тюп-Джанкойский полуостров думает с ходу брать. Каков, а?!

— Думать можно, — не загораясь, откликнулся начальник штаба. — А действовать не придется.

— Почему?

— От командарма новые указания получены. Читайте.

Грязнов устало присел на скамью, скинул фуражку.

Командующий 4-й армии Лазаревич ставил в известность, что активная операция частей армии тормозится и сегодня, 10 ноября, никак не может быть проведена: нет тяжелой артиллерии, нет самолетов, суда Азовской флотилии вовремя не пришли. Приняв все это во внимание, Фрунзе санкционировал: войска 4-й армии смогут начать самостоятельные действия не ранее 13 ноября Начдив и сам понимал: до полной готовности к штурму еще далеко. Выделенные Фрунзе 42-линейные пушки, 48-линейные и 6-дюймовые гаубицы — в пути. К вечеру может, и подтянутся, но пока… У Калмыкова сто́ящей переправы нет. Только перекинули настил по обгоревшим сваям моста, но заухали дальнобойные Врангеля, и все разнесли по бревнышку. Правда, комбриг и теперь твердит: «Ничего, выручит наплавной!» А как артиллерию, конницу и боезапас по бревенчатой нитке перекинешь? И все же время не ждет. О Блюхере, о всех остальных частях армии Корка помнить надо.

Расправив листки телеграфной депеши, Иван Кенсоринович принялся перечитывать ее и неожиданно чему-то улыбнулся.

— А отсрочки может и не быть, Степан Николаевич, — обратился к Богомягкову и с привычной горячностью заговорил:

— Да, Фрунзе и Лазаревич указывают, что пока самостоятельно на штурм идти нельзя. Это так. Одним рано и не по силам. А если вместе, если разом с частями Блюхера? Как тогда?.. Будь здесь Михаил Васильевич, верю, сказал бы: «Только сейчас и не иначе, только в часы, когда на Перекопе вновь наметился перелом к настоящему и полному успеху!»

Побывав в последние дни у самой линии огня, начдив с уверенностью говорил, что сегодня противник явно не тот, подавлен, растерян. Грязнов чутьем угадывал — момент решительных атак назрел.

— Я — за, — поддержал начдива комиссар Романов. — Садимся за приказ.

— Приказываю, — возвысив голос, произнес начдив, — комбригам 90 и 89-й в целях разведки нанести короткий и сильный удар противнику На своих участках, в случае успеха развивая его в решительную операции по выходу на Крымский полуостров…

— Верно, в целях боевой разведки, — подчеркнул начальник штаба. — Против этого никто нам не возразит.

— Итак, — тряхнул головой Грязнов и твердо сформулировал завершающие строки приказа: — Подготовительную к удару работу произвести в полной скрытности от противника, самый удар нанести быстро, решительно и в полном взаимодействии. Начало операции в 2.00 11 ноября… О получении приказа и отданных в развитие его распоряжениях донести. Донесения через два часа.

Приказ за № 2088 был подписан в восемь часов вечера 10 ноября. Копии его ушли в бригады.

Ночью Богомягков коснулся плеча задремавшей начдива:

— Иван Кенсоринович, к прямому проводу вызывают.

Грязнов спустился в телеграфную, мельком глянул на часы: шли первые минуты новых суток. Подхватил с пола конец узкой ленты.

— Здравствуйте, товарищ Грязнов, — телеграфировал командарм Лазаревич. — Только что получил ваш боевой приказ… Как вы предполагаете организовать этот удар и почему, собственно, вы решили произвести его сегодня ночью, а не так, как было указано мною вчера?

Начдив уже собирался пояснить командующему, что он, вероятно, не обратил внимания на слова: «в целях боевой разведки», но Лазаревич опередил его:

— Если преследуется только целью разведка, то я конечно, ничего против иметь не могу.

Опасения командарма вызывала вторая часть основного параграфа приказа. Он напомнил, что подготовка к наступлению, как в инженерном, так и в артиллерийском отношении, далеко еще не закончена и посоветовал «ограничиться более скромными заданиями чисто разведывательного характера».

Грязнов встревожился: если так, надо отменять приказы Калмыкова и Окулича. А может, все-таки довериться их инициативе? Прямого запрета командарм не высказывает и даже разрешает «в случае обнаружения полной слабости противника переходить в общее наступление». Разрешает! А эти слова: «от 6-й армии до сих пор сведений о занятии укрепленных позиций еще не получил». О чем они говорят? Да, армия не получила, но Окулич опять и опять передает, что канонада на Перекопе продолжает удаляться к югу. Нет, отступать от задуманного нельзя.

Метра два ленты сползли вниз абсолютно чистыми. Лазаревич давал время на обдумывание. Мысли роились, перебивали друг друга. Пора же и отвечать.

— Здравия желаю, товарищ командарм! Серьезная операция мыслится мною только при наличии высказанных вами пожеланий, но, так как предпринимаемые до сих пор разведывательные поиски не дали мне… — передохнул, оглянулся на Богомягкова и, перехватив его молчаливый кивок, рискнул сгустить краски, — не дали решительно никаких существенных материалов, а также учитывая некоторую подавленность противника, порождаемую нашими успехами на Перекопском перешейке, я решил произвести серьезную разведку боем, дабы проверить всю силу устойчивости противника, и буду удовлетворен, если мне удастся, овладев первой линией, закрепить небольшой плацдарм на Тюп-Джанкойском полуострове для целей будущей операции…

Ответ командующего обрадовал Грязнова:

— Вполне согласен с Вашим предложением, но только прошу держать меня в курсе дела и ориентировать телеграммами, не стесняясь даже вызовом меня к прямому проводу.

Командарм сообщил, что распорядится «только что прибывшему бронепоезду с 3 легкими орудиями немедленно отправиться на ст. Джимбулук»; «одной бригаде 23-й дивизии быть готовой к выступлению по первому требованию», а пяти аэропланам, если позволит погода, вылететь для разведки и бомбометания».

— Не помочь ли вам наступлением 9-й дивизии на Арбатской стрелке? Достаточно ли патронов? — поинтересовался Лазаревич и в конце разговора добавил:

— С открытием движения по железной дороге завтра могу прислать 500 пудов хлеба, 15 пудов чая и 50 пудов мяса.

— Это немного, — ответил Грязнов, — но для начала и это хорошо.

Телеграфист отстучал свое, и в аппаратной стало тихо.

Перейдя к телефонистам, Иван Кенсоринович распорядился:

— Запросите Калмыкова, какова обстановка?

Комбриг 89-й, не мешкая, доложил: 266-й полк — у переправы, 267-й — за ним, укрыт в окопах и щелях. Кононов в резерве. Артгруппа Сивкова готова открыть огонь.

— А с мостишком беда, — огорченно признался Калмыков. — Еще час назад был цел. Теперь разорван. Опять наращиваем звено за звеном…

— Дайте-ка трубку, — потребовал Грязнов, и уже обращаясь к тому, кто был на другом конце провода, проговорил:

— Расправляй усы, командир. Ничего не меняется. Действуйте!

Грязнов слышал, как Калмыков возбужденно продублировал своим командирам: «Все остается в силе, товарищи! Выполняйте приказ!»

И в трубку:

— Отбываю на переправу. За себя оставляю Марченко.

Ночь выдалась на редкость темной. Густой туман надвинулся с моря тоже кстати: щупальцы прожекторов не доставали до пролива, не высвечивали бойцов. Но морозный ветер пробирал до костей.

Первое сообщение Марченко передал в четвертом часу утра: саперы связали бревенчатой ниткой оба берега, полк Аронета пошел на переправу.

— Началось! — облегченно проговорил Грязнов.

Спустя полчаса ему уже была известна вся картина наступления.

— Степан Николаевич, запишите для передачи штарму. В 3.30 11 ноября части дивизии приступили к выполнению приказа № 2088. В целях боевой разведки производят короткий сильный удар по укрепленным позициям на крымском берегу. Два батальона 266-го полка закончили переправу. Третий — начинает. Потери от артогня не выяснены… А далее передавайте прямо так: по сосредоточении полка начнется артподготовка, за которой последует штурм укреплений противника.

Это донесение поступило к командарму почти одновременно с телеграммой штаба фронта о занятии частями Корка Ишуньских позиций врангелевцев.

В 5.10 дивизионная артиллерия открыла огонь по первой линии Тюп-Джанкойских укреплений врага. Пробив проходы в проволочных заграждениях, орудия перенесли огонь в глубь неприятельской обороны. Бойцы рванулись вперед. Топорами, прикладами и штыками рвали «колючку», кидали на нее шинели и бежали дальше, к окопам врага.

Командир 266-го Коммунистического имени И. М. Малышева стрелкового полка В. А. Аронет. Впоследствии — полковник, преподаватель курсов «Выстрел».

От Джанкоя 30-я дивизия повернула на юго-восток, к Феодосии. Конный корпус Н. Д. Каширина повел наступление на Керчь и уже 16 ноября 1920 года М. В. Фрунзе послал Владимиру Ильичу Ленину очень краткую и очень значительную телеграмму:

В Феодосии 30-ю стрелковую дивизию посетили командующий и члены Реввоенсовета 4-й армии.

— Отныне Красное знамя — знамя борьбы и победы реет в долинах и на высотах Крыма и грозным призраком преследует остатки врагов, ищущих спасения на кораблях, — сказал командарм Лазаревич, выступая на торжественном митинге. — Фрунзе особо отмечает героическую атаку вашей, 30-й стрелковой дивизии Чонгарских переправ. Честь и слава погибшим в борьбе за свободу! Вечная слава вам, творцы революции и освободители трудового народа!

Начальнику дивизии Грязнову, комиссару Романову и другим героям незабываемого штурма были вручены ордена Красного Знамени.

Позднее 30-я первой из частей РККА получила почетнейший титул — «имени ВЦИК». Ходатайствуя об этом, М. В. Фрунзе писал председателю Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Михаилу Ивановичу Калинину:

Страна переходила к мирной трудовой жизни, но ее защитникам еще было рано выпускать оружие из рук.

На освобожденной земле Украины разбойничали банды Махно и других атаманов. Ликвидировать махновщину республика призвала и 30-ю стрелковую дивизию. И здесь Тридцатая проявила воинскую доблесть и героизм. За образцовое выполнение боевых заданий на фронте борьбы с махновщиной командующий войсками Украины и Крыма М. В. Фрунзе наградил И. К. Грязнова личным оружием — серебряной шашкой и револьвером.

На снимке (слева направо): командующий ВВС РККА Я. И. Алкснис и И. К. Грязнов — заместитель начальника Управления механизации и моторизации РККА.

Т. И. Шевалдин впоследствии стал генералом Советской Армии, после Великой Отечественной войны был заместителем командующего войсками Уральского военного округа, умер в 1953 году.

«Красный набат», № 68 (154), 1 апреля, 1919 год.

М. М. Бабушкин проживает в поселке Арти, накануне 50-летия Великого Октября награжден орденом Красного Знамени.

Старшие сестры И. К. Грязнова — Анастасия Кенсориновна, член КПСС с 1920 года, и Анна Кенсориновна, член КПСС с 1919 года, — ныне персональные пенсионерки, живут в Свердловске.

В районе г. Седан во время франко-прусской войны 1870—1871 гг. была разгромлена и пленена французская Шаланская армия.

ЦГАСА, ф. 1346, оп. 2, ед. 1156, л. 91.

Приказ о назначении И. К. Грязнова начальником 30-й стрелковой дивизии был подписан 14 марта 1920 года.

А. К. Грязнов ныне полковник в отставке, проживает в г. Ялта.

В конце зимы 1920 года 1, 2 и 3-я бригады дивизии соответственно получили №№ 88, 89 и 90.

В 1921 году Дебора приехала с делегацией иркутян в дивизию и стала женой начдива. Ныне Д. А. Грязнова живет в Москве.

М. Д. Соломатин ныне генерал-полковник танковых войск в отставке.

М. В. Фрунзе на фронтах гражданской войны. Воениздат, 1941, стр. 444, 450.