Глаза у него слипались, но он изо всех сил боролся со сном — знал, что поездка вот-вот кончится. Он удивлялся, почему они так долго едут и почему еще не сделали того важного, ради чего он бросил и чабана, и кош, и вообще забыл про все на свете. Времени было для этого достаточно, но они кружили по городу, пока, видно, совсем не потеряли нужный дом. Он вдруг понял, что это делается с каким-то непонятным умыслом. Ему стало страшно. И сразу стал по-другому относиться к своим спутникам: тот, что сидел рядом, такой разговорчивый сначала, а теперь мрачневший все больше и больше, перестал ему нравиться, а в шофере, который не перекинулся с ними ни одним словом за поездку, ему увиделось что-то знакомое. Где-то он его видел раньше.

Была глубокая ночь, редкие фонари освещали узкую улицу, ее заборы и дома, стоявшие почти вплотную к дороге. Машина затормозила и остановилась. У него мелькнула отчаянная мысль: «Бежать!» Он кинулся наружу, не чувствуя ни холода, ни снега, бившего в лицо. Заметил ограду с приоткрытой калиткой и бросился к ней. Но кто-то догнал его и отшвырнул в сторону, к стене домика. И тут же он услышал надрывный, оглушительный рев мотора. Сноп света от обеих фар ослепил его, но перед этим он успел увидеть нечто, что привело его в ужас: борода у шофера, вцепившегося обеими руками в баранку, съехала набок. Он узнал этого человека!

Руки шарили по стене, в ней подался кирпич. Он потянул его на себя, повернулся навстречу машине, замахнулся, но не увидел шофера. Перед ним был лишь сноп света, и он с силой отчаяния швырнул туда кирпич. Раздался звон разбитого стекла, свет наполовину погас, но все это — и снег, и свет, и страшный рев — надвинулось на него, в груди что-то больно лопнуло, и от этой боли он зажмурил глаза…

Свет пробился из-за неплотно сдвинутых штор и упал на лицо Хаиткулы. Часто ли удается начальнику отделения уголовного розыска насладиться утренним сном? А сегодня в доме царит какая-то особенная тишина. Марал, поднявшаяся совсем рано и уже нарядно одетая, колебалась, будить мужа или нет. Сегодня такой радостный день: Хаиткулы исполняется тридцать лет!

Надо будить! Все равно ее кто-нибудь опередит: или маленькая Солмаз проснется и обязательно растормошит отца, или вот эта черная змея — телефон, молчавший с вечера, зазвенит пронзительно, или же щедрое туркменское солнце, несмотря на мороз и снег, пробьет облака и, проскользнув в щелку между шторами, встанет тонкой золотой перегородкой между ней и крепко спящим мужем.

— Милый, поздравляю тебя, поздравляю…

Хаиткулы спросонья не сразу понял, почему она повторяет над ним одно и то же слово. Жена вложила в его ладони легонькие вещицы, которые он сначала принял за подарки жены. Открыл глаза. Солнечный луч играл на золоченых майорских звездочках.

— Что за шутки, Марал? Их еще надо заслужить. Такие авансы не дают даже в дни рождения.

Марал сделала строгое лицо:

— Товарищ майор, разрешите пожелать вам долгой и счастливой жизни, пусть ваши волосы никогда не станут белыми, желаю вам девятерых сыновей и столько же дочерей и… будущего генеральского звания!

— Куда хватила! Не спеши, ты не Председатель Совета Министров…

Но Марал уже не остановить:

— Товарищ майор, вчера министр подписал приказ о повышении вас в звании. Вечером звонили из Ашхабада… Ты был на работе, я ничего не сказала. Представляешь, как мне трудно было сохранить эту новость до утра?

Хаиткулы выскочил из постели как был, в трусах и в майке, вытянулся перед Марал:

— Служу советской милиции, мой генерал!

Он обнял жену и стал кружить ее по комнате. Проснулась Солмаз, прибежала на шум, раздался кашель матери Хаиткулы из ее комнаты, и вдруг зашипела-зазвонила черная змея — телефон.

— Мовлямбердыев слушает… Ясно… Пусть заезжает в отдел и ждет меня.

— Милый! А завтрак? А день рождения? — Марал не смогла скрыть огорчения.

— Мальчика убили. Как освобожусь — приду.

Он на ходу глотнул из пиалы компота, оделся и вышел.

Нелегко вести порожнюю машину по заснеженной дороге, усеянной островками гололеда. На большой скорости и днем-то есть риск перевернуться, а ночью, да еще с погашенными фарами?.. Не отчаяние ли гнало эту машину, которая пролетела по ночному Чарджоу, и никто не заметил ее, потому что шофер выбирал самые темные, самые безлюдные улицы?

Машину бросало из стороны в сторону, баранка вырывалась из рук шофера, но он упрямо гнал подальше от города. Наконец резко вывернул руль вправо, машина на той же скорости пролетела за ближайший бархан и ткнулась в глубокую рытвину. Шофер заглушил двигатель, вышел из кабины, прислушался… Потом сорвал с машины номер, достал канистру с бензином. Поплескал из нее на крышу и внутрь машины.

Опять постоял не двигаясь и прислушиваясь. Кругом царила тишина.

Наклонившись, стал снятым с машины номером счищать свои следы. Вынул из кармана газету и спички. Газету смял, поджег и кинул под машину. Пламя занялось.

Он пошел к дороге, разбрасывая за собой снег, придавленный его ногами. Пламя даже издалека обдавало его жаром. Он двигался все проворней и проворней, пока не вышел на шоссе. Когда раздался взрыв, он и не вздрогнул. По шоссе направился в сторону Ашхабада. Один раз оглянулся, бархан закрывал место пожара, лишь зарево виднелось над ним. Он отбросил в сторону ненужный теперь номер, не таясь, быстро пошел вперед, зная, что свежий снег надежно укроет его следы, а утром шины грузовиков сотрут их навсегда. Оглянулся еще раз, когда был далеко, — кроме белой мглы, ничего за собой не увидел.

«Счастье с несчастьем смешалось — ничего не осталось» — эту пословицу народ придумал о судьбе таких людей, как Ханум Акбасова. Несчастливые дни начались для нее с момента, когда оставались считанные минуты до взлета самолета, который должен был увезти Мегерема в Махачкалу. Когда он спросил у инспектора, взявшего чемодан: «Я могу уйти?» — и как ни в чем не бывало отошел от нее, как будто камень лег на ее сердце. Что это? Предательство?.. Но возвращались в город они все-таки вместе, в одной и той же милицейской машине. Они ни о чем не говорили, но за эти двадцать минут дороги от аэропорта она пришла в себя. «Семь раз отмерь — один отрежь». Она успела двадцать раз отмерить и отрезала наверняка, когда их выводили из машины:

— Я виновата, что не сдала золото государству. Зачем вы привезли сюда этот труп? Он всегда был плохим помощником. Собиралась показать ему монеты и не успела. Откуда ему знать, что в чемодане!

Мегерем это слышал и во все дни допросов твердил одно и то же: «Не имею никакого понятия, что мне хотела передать бывшая супруга». Следствие не могло доказать его участие в махинациях бывшего директора винозавода, и суд освободил его из-под стражи.

Дело о хищениях на винозаводе было завершено. Открытым оставался вопрос о золоте и драгоценностях, обнаруженных в чемодане Акбасовой.

Она твердила: монеты нашла во время разборки их старого дома. Увидела в груде мусора старинный кувшин, вытащила его с мыслью: «Если клад, сдам государству». Но в кувшине ничего не было. Недавно переезжала на новую квартиру, захватила кувшин с собой — все-таки сувенир! Стала чистить его, выскользнул из рук и грохнулся об пол — покатились монеты. Оказывается, они были замурованы в днище. Она никогда в жизни не видела столько золотых монет, испугалась, подумала, что фальшивые — понесет в банк, а там засмеют. Опозорилась бы… Решила: «Пусть полежат, а вот приедет Мегерем, ему покажу». Хоть и развелись, но все-таки близкий человек, поможет разобраться.

…Бекназар вышел из городского автобуса. Взглянув на номер, прибитый к столбику калитки, он постучал. Залаяла собака, но никто не вышел на стук. Он постучал сильней, из калитки высунулась старуха в длинном халате.

— Кто вам нужен? — Голос был недовольный, но, увидев перед собой незнакомого человека, старуха повторила вопрос с некоторой заинтересованностью. — Кто нужен? Они на работе.

— Все равно. Можно и Ахун-агу, и тетю Мериам… или Меджи-агу. Он, наверное, придет домой обедать?

— Не знаю. Если нет Меджи-аги, то есть его мать.

Теперь она даже настойчиво стала приглашать Бекназара в дом, ей хотелось узнать, кто же это интересуется ее сыном.

Пока она накрывала на стол, Бекназар познакомился с целым табором ее внучат. Еще не приступив к чаепитию, Бекназар рассказал старой женщине, кто он.

— Вах! — Она схватилась за щеку, словно у нее сразу заболел зуб. — Ахун-ага за чужим добром не охотник, у него все есть и все честно нажито. Меджи такой же человек. Мериам-джан тоже довольна всем. Вот мое богатство, мое сокровище. — Она погладила самых маленьких по головам. — Если что сказали про нас, это поклеп. И вся родня наша состоит из честных людей…

Бекназар не поспевал за ней и не сразу втолковал, зачем пришел сюда.

— Дом Мегерем-джана? Этот дом у меня перед глазами как наяву. Вон ту мою внучку видите? Она родилась, в понедельник на рассвете, а дядя Мегерем ломал свой дом в тот же день утром.

— Девочке, наверное, пять лет?

— После Нового года будет шесть.

— Новый год недавно праздновали…

— Мусульманский Новый год еще впереди. Если вы этого не знаете, какой же вы милиционер.

Бекназар пропустил шпильку мимо ушей и стал расспрашивать о доме Мегерема, почему его сломали.

— Не знаю, не знаю почему. Может, им тесно было? Очень много гостей бывало. А жили хорошо. Ой, как хорошо!

— А кто помогал ломать дом?

— Помогали, помогали! До обеда уже и горсточки пыли на дворе не осталось. Мой сын помогал. Соседский сын на экскаваторе работал — пятьдесят рублей получил, шофер — он мусор увозил — столько же заработал…

Выпив пиалу чая, Бекназар попрощался со старухой.

В соседнем дворе его встретил суровый старик, опиравшийся на трость.

— Сын пошел к врачу, сейчас вернется. Ты с ним вместе работаешь?

— Нет.

— Друг?

— Нет.

— Знакомый?

— Нет, яшулы.

— Кто же ты?

Таких неприятных людей Бекназар встретил, пожалуй, впервые. Конечно, хозяин имеет право спрашивать о тебе, может и в дом не пригласить, но вести себя так враждебно…

— Я инспектор уголовного розыска, старший лейтенант милиции Хайдаров. Вашего сына не знаю и другом его не был никогда. Но вы мне знакомы, Халлы Сеидов.

Старик отвел глаза, бросил на землю недокуренную папиросу, долго крутил ее носком сапога, словно наступил на голову змее. Так же мрачно бросил Бекназару:

— Что? Добрались до меня?

«О чем он? Когда-то он всем был хорошо известен, не только милиции. Маклер. Скупщик кожи. Снова занялся тем же самым? Зачем это ему на старости лет?» — так думал Бекназар, а вслух сказал другое:

— У меня разговор к вашему сыну, совсем о другом человеке, не о вас.

Глаза старика впились в Бекназара, и неизвестно, какой дальше был бы разговор у него с инспектором, если бы в эту минуту не появился Семендер, сын Халлы Сеидова. Старик сурово в последний раз посмотрел на Бекназара, отвернулся и пошел в дом, волоча за собой трость.

Бекназар начал сразу с того, что рассказала ему свидетельница сноса дома. Семендер подтвердил:

— Все так и было, кроме одного — денег я не взял с Мегерема. Он же сосед — сегодня я ему помогу, а завтра он мне. Правда, что предлагал пятьдесят рублей, но остальное люди придумали.

Инспектор пошел к еще одному соседу Мегерема и Акбасовой. Шофер Зульпикаров как раз собирался уходить, и Бекназару пришлось выйти с ним на улицу. Зульпикаров сказал, что в чужие дела не вмешивается.

— Странная позиция…

— Нормальная, инспектор. Человеку одному лучше, это каждый скажет. Ни друзей, ни врагов у меня нет, и это хорошо.

— Разве можно жить без друзей?

— Не обманывай себя, инспектор… И у тебя ведь нет настоящих друзей. Друзья — это жена и дети, пока они не выросли. А остальные так, пока рука руку моет — друзья.

Бекназар хотел поговорить с ним по душам, он готов был привести множество примеров бескорыстной дружбы, но Зульпикаров повернулся и ушел.

Раздосадованный неудачей, Бекназар решил дождаться возвращения Меджи, сына разговорчивой старой женщины. Покружив по городу, ближе к вечеру снова постучал в тот дом. Меджи пришел с работы. Он мало что мог рассказать… Да, ломали вместе, закончили работу быстро. Потом Мегерем выставил угощение… Готовил сам Мегерем, который, помнится, жаловался на жену: «Нашла время уехать…»

— Куда она уезжала?

— Не знаю… Помню, что ее не было.

На следующий день Бекназар полдня провел за изучением заводской документации. Как драгоценность, он извлек оттуда приказ о командировке в Ашхабад замдиректора Акбасовой — тогда она еще не была директором — и главного бухгалтера. Ее здесь быть не могло, когда Мегерем сломал свой старый дом.

Хаиткулы доложили, что на 25-м километре шоссе Чарджоу — Ашхабад найден обгоревший остов легковой машины марки ГАЗ-69. Хаиткулы немедленно отправился туда.

У почерневших останков машины стояли начальник местного ГАИ, следователь, криминалист Тамакаев, еще три милиционера.

— Похоже, что тот самый «газик», — сообщил Тамакаев. — Следов от обуви только нет, не сгорел же водитель дотла…

— Снег запорошил?

— Снег расчистили, но следов под ним нет. Уходил, видно, по колее от шин, а следы соскабливал металлическим предметом. Номер с машины снял, им и скоблил.

В полости одной из фар нашлись кусочки оплавленного кирпича, которые сразу же передали на экспертизу. Под другой фарой были обнаружены осколки лопнувшего от высокой температуры стекла.

Хаиткулы рассуждал вслух:

— Одна фара была разбита раньше, у дома, — мы это знаем. С выбитой фарой машина проделала примерно двадцать восемь километров. Если убийство совершено в два-три часа ночи, то, учитывая снегопад и гололед, сюда добралась в четыре.

— Возможно, шофера кто-нибудь видел, — продолжил Тамакаев. — На этом месте, конечно, был большой огонь, как в гигантском тамдыре. Его тоже могли видеть с дороги.

Вмешался начальник ГАИ:

— Попробуем перекрыть шоссе с обеих сторон. Если он на попутной выбрался из города, то должен был обязательно оказаться на пароме. Надо там опросить тех, кто дежурил. На пароме регистрируются все машины. Если же он уехал в сторону Ашхабада, то самое время дать указания в Байрам-Али и в Мары, чтобы осматривали машины, проверяли пассажиров.

Хаиткулы попросил его поторопиться. Потом снова обратился к Тамакаеву:

— Если скоблили следы номером, то его надо искать недалеко, у шоссе. Для него это был лишний груз, обуза, где-то рядом и выкинул.

Он пошел к шоссе, а опергруппа осталась возле сгоревшей машины заканчивать экспертизу.

Хаиткулы вернулся на работу и дождался там подтверждения криминалиста, что осколки кирпича соответствуют кирпичной кладке дома, у которого произошло преступление. Вскоре поступил список машин, проследовавших через паром. В Бухару прошли четыре машины, в Ташкент две и три в Душанбе.

Просмотрев список, Хаиткулы направился к начальнику отдела. Подполковник Джуманазаров согласился с предложением направить в Бухару и Ташкент оперативных работников. Но внес поправку в план Хаиткулы: вычеркнул обе предложенные фамилии и поверх них написал одну: «Мовлямбердыев».

— Именно к тебе соберутся все нити этого дела. Потому ты должен сам во многое вникать.

Хаиткулы не возражал.

Из-за непогоды в Ташкенте самолет вылетел из Чарджоу на три часа позднее. Если бы не это, нужные машины можно было бы задержать и проверить в пути. Теперь же пришлось искать их по адресам.

Первый из указанных в списке водителей, как выяснил у него Хаиткулы при встрече, возле Чарджоу никого в машине не подвозил.

Второго не оказалось дома. Хаиткулы поехал на базар: ему сказали, что Берекет (так звали владельца машины) отправился туда на петушиный бой.

В одном из углов базара под большим тутовником собралась толпа болельщиков. Часть их сидела на помосте с пиалами в руках, другие расположились на земле, подстелив под себя что попало. Рядом повар готовил плов.

Протиснувшись к площадке для боя, Хаиткулы увидел Берекета. У того был приплюснутый нос, лицо с резкими чертами, от левой брови до виска шел красный вздутый рубец. Видно было, что это азартный игрок. Он держал в руках своего петуха, куцего и давно потерявшего в жаркой схватке гребешок.

— Дядя, ты уверен в своем петухе? — громко, чтобы все услышали, произнес Берекет.

Это было обращение к сопернику. Обращение и как бы оповещение о начале боя.

— Если бы я не был в нем уверен, сидел бы дома в Яншюле.

Смуглый рябой хозяин петуха, в тюбетейке и полосатом халате, сердито сказал это и тут же бросил кусок сырого мяса своему петуху. Тот на лету схватил его и вмиг проглотил. Так же сердито рябой спросил:

— Какие будут условия?

Берекет как будто ждал этого вопроса и весело прокричал:

— Возьми-ка палку в руку и прочерти сам круг. Мой петух убьет твоего «тбц», а потом сам вынесет его за круг. Если он это сделает, рассчитывайся с приваром!

Рябой хотя и не понял незнакомого ему словечка «тбц» (попросту говоря, «чахоточный»), но уловил, что за ним скрывается что-то отнюдь не хвалебное. Он покраснел от гнева:

— Прошу не оскорблять моего петуха. Из такой дали я приплелся, чтобы он дрался с твоим цыпленком! Если мой Гахрыман (герой) уступит твоему победу и жив останется, я ему сам перережу глотку. Называй ставку и привар.

— Один баран и… — Берекет гладил по голове рвавшегося в бой своего Басара (хваткого), — и ящик водки за то, что он вынесет труп из круга!

Болельщикам хорошо был знаком этот словесный ритуал, предшествовавший бою. Они получали от него не меньшее удовольствие, чем от самого поединка. Симпатии всегда были на стороне того, кто не обижался на соперника и умел сохранить достоинство. Проигрыш в словесной схватке был плохим признаком, предвестником поражения петуха.

Стороны пришли к соглашению, и петухов выставили в середину круга. Они бросились, как тигры, друг на друга. Разговоры и смех вокруг разом смолкли.

Петухи то с растопыренными крыльями, выставив вперед когти, обменивались ударами клювов, то разбегались. Гахрыман был активней. Ему несколько раз удавалось вспрыгнуть на спину куцему — он при этом широко расправлял крылья и был похож на большую летучую мышь. Кривым клювом он долбил голову сопернику, а когти, как ножи, вонзал тому в бока. Куцый какое-то время выглядел растерявшимся и беспомощным, и в черной шевелюре его хозяина в эти минуты, наверное, пробился не один седой волос.

Но вот куцый, собравшись с силами, резко сбросил противника со спины и несколько раз отчаянно стукнул его в голову. Удары были страшные, кровь залила голову Гахрымана.

Это уже был успех. Берекет от радости напыжился и одобрительно прокричал: «Молодец, Басар!» Захлопал в ладоши, потом стал ходить вдоль границы площадки, делясь радостью с болельщиками. Но радость оказалась преждевременной.

Петухи разошлись в стороны для передышки. Басар устал больше, и Гахрыман это почувствовал, он вдруг весь надулся — казалось, он собирается мстить за только что перенесенный позор — и грозно, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее пошел вперед. Вдруг он подпрыгнул так высоко, что Басар растерялся, не понимая, откуда ждать удара. А Гахрыман уже оказался на его спине. Он стал долбить голову Басара с такой силой, что у того вот-вот должна была появиться дыра между глаз. Куцый все же сумел засунуть ее под крыло, и тем только спас себя от верной гибели.

Рябой не мог сдержать радости, он спрыгнул с помоста с воплями:

— Народ, смотри, как ощипывают куцего цыпленка! Берекет-джан, пока базар не разошелся, подумай о баране, а то поздно будет!

Берекет не выдержал:

— Басар, нажми!

Крикнул и осекся — Басар не подавал признаков жизни.

Отряхиваясь, рябой поднялся со своего места.

— Бой окончен! — И стал завязывать кушак, всем видом показывая свое торжество.

В этот миг произошло то, чего никто не ожидал. Басар, лежавший бездыханно на земле, весь усыпанный собственными перьями и совсем не сопротивлявшийся теперь уже редким ударам тоже еле передвигавшегося Гахрымана, одним рывком вдруг поднялся с земли и грудью встретил очередной наскок врага. Откуда эта живучесть? Или все, что было перед этим, было не только слабостью, но и хитростью?

Давно остыл чай у тех, кто его пил, остыл и плов у тех, кто облизывал все свои пять пальцев. Кто-то нечаянно вылил пиалу на голову сидящему ниже, но тот и ухом не повел.

Хаиткулы тоже был захвачен зрелищем, но не забывал следить и за Берекетом. Тот подбадривал Басара, а порой как бы забывал о нем, впадая в панику и изображал отчаяние. Этот прием был направлен против хозяина Гахрымана и был сплошным притворством. Он таким манером усыплял бдительность рябого, не давая тому вовремя поддержать своего выученика.

Беспрерывные атаки Гахрымана, не дававшего себе отдыха, обессилили его. Хаиткулы он нравился больше, чем Басар: напористость привлекательней, чем обманные приемы. Для такого бойца, как Гахрыман, и поражение не станет позором!.. И все же сил ему теперь не хватало. Он отступил к черте.

Куцый навалился на него всей тяжестью, свалил и с невероятной злобой стал долбить его голову. И после того как глаза Гахрымана закрылись навсегда, куцый не переставал клевать его. Затем Басар расправил крылья, клювом выволок бездыханного Гахрымана за черту и прыгающей походкой направился к хозяину, словно спрашивая: «Ну, как я его?»

Рябой, забыв о ноже, спрятанном в голенище сапога на тот случай, если бы Гахрыман струсил и за это надо было бы ему перерезать горло, сидел на земле и стенал от горя.

Берекет, подхватив своего любимца, высоко поднял его над головой и уже собрался принимать поздравления, как почувствовал, что кто-то взял его за локоть.

— Извините, Берекет-ага, надо с вами поговорить…

То, что личность убитого до сих пор не была установлена, раздражало прокурора-криминалиста Тамакаева. Вот и сейчас, когда на столе затрещал телефон, он поднял трубку и резко бросил в микрофон:

— Кто? Что? Кого вам?

Он обычно отличался подчеркнутой вежливостью и сейчас сам удивился своему тону. Собрался было изменить его, но, узнав голос собеседника, продолжил так же:

— Ну что ж вы зря звоните? Думаете, и мы тоже попусту проводим время?

Но на том конце провода, видимо, сказали что-то заслуживающее внимания, потому что он вдруг гораздо мягче сказал: «Приходите, приходите сейчас же».

Через короткое время он услышал приближающиеся к кабинету шаги. Вошел Талхат Хасянов. Без лишних слов он положил перед Тамакаевым лист бумаги.

Чем дольше читал Тамакаев, тем больше менялось его лицо.

«Радиограмма. В Дашгуйы, оставив кош, ушел неизвестно куда подпасок чабана Сарана. Никто не видел его с утра. Если не принять срочные меры, мальчик может погибнуть. С песками он незнаком. Радист (такой-то)».

— Когда послана радиограмма?

— В день убийства подростка.

— Искали подпаска?

— Все посты предупреждены…

— Вызывайте из Дашгуйы родителей подпаска, покажите им убитого. Может быть, это их сын… Какие у вас еще есть сведения о подпаске?

— Зовут парня Акы, фамилия Довранов. В прошлом году окончил школу. В семье он единственный ребенок. Сначала хотел поступать в политехнический, но сразу же после выпускных экзаменов круто переменил намерение. Удивил всех — решил стать чабаном. В школе три последних года был секретарем комсомольской организации. Скромный, вежливый, работящий — так о нем говорят и учителя и комсомольцы. Но бывал и вспыльчивым… Чабан Саран с родителями Акы в хороших отношениях. Его пока трудно заподозрить в чем-либо.

— Кто из родных Акы живет в городе?

— Никого.

— Знакомые, друзья, близкие есть?

— Никого нет.

— Надо ехать в кош.

Талхат сделал в блокноте пометку: собрать сведения о старшем чабане Саране.

Он вышел из кабинета. Ехать надо завтра же.

Поздно вечером ему сообщили, что Доврановы опознали своего сына Акы.

…Утро. Как на пружине, Талхат вылетел из-под одеяла. Растерся мокрым полотенцем. Жена готовила завтрак. Вошла в комнату с кувшином молока, ворча так недовольно, что муж прислушался:

— Теперь до нас дошла очередь, никого не боятся. Ух, эта шпана! Испоганили дверь так, что смотреть противно.

— Что нарисовали? Возьми да сотри.

— Ты пойди посмотри, что за рисунок, его и ножом не отскоблишь.

Талхат вышел на улицу, посмотрел на дверь и почесал затылок. Возвращаясь, наступил у самой двери на бумагу, сложенную вчетверо. Видно, положили под дверь ночью.

Пришлось позвонить подполковнику Джуманазарову:

— Ночью на двери подъезда кто-то нарисовал черной краской череп со скрещенными костями, а под дверью оставил записку: «Пожалей себя…»

Подполковник ответил, что тот же рисунок появился на дверях и у него самого, и у Хаиткулы, и у Бекназара Хайдарова. Записки неизвестный подбросил тоже.

Ничего себе! Хаиткулы ищет преступников в Ташкенте, он, Талхат Хасянов, собирается в далекое путешествие, а эти разгуливают у дверей их квартир!

И все же подполковник велел ему ехать. Хасянов держал в руке трубку, из которой доносились прерывистые гудки, и ему казалось, что гудки просят его: «Не уезжай, они здесь — в городе, в степи тебе делать нечего».

Милиция Ташкента разыскивала двух преступников. Берекет оказался тем самым шофером, который подвез на своей машине двоих неизвестных, подсадив сначала одного, затем другого. Они предупредили его, что, если он проболтается, ему перережут горло, но он не стал ничего скрывать. Было установлено наблюдение за железнодорожным вокзалом, но Хаиткулы считал, что преступники скорее всего могли воспользоваться самолетом, чтобы быстрее оторваться от преследования.

Было решено составить списки всех пассажиров, улетавших из Ташкентского аэропорта в тот день. Хаиткулы предложил сузить поиск, принимая к сведению сначала только туркменские фамилии. Список составил несколько страниц блокнота.

Он был передан в Управление ташкентской милиции, которая начала проверку всех перечисляемых лиц. Проверялись ЖЭКи и гостиницы, выяснялось место проживания каждого, цель поездки.

Теперь Хаиткулы было о чем доложить в Чарджоу. Разговор с Джуманазаровым сначала привел его в замешательство, потому что подполковник рассказал о подброшенных записках угрожающего содержания, о разрисованных дверях. Это сообщение навело Хаиткулы на новую мысль — еще более сузить поиск среди авиапассажиров. Надо в первую очередь проверить тех, кто вылетел в тот день из Ташкента в Чарджоу. В списке оказалось пять человек.

В конце телефонного разговора подполковник сообщил Хаиткулы, что получен приказ о присвоении ему звания майора. Хаиткулы был обрадован новостью, хотя и покраснел при мысли, что несколько дней украдкой носит в кармане майорские звездочки. В тот же день он решил вернуться в Чарджоу, предоставив ташкентской милиции до конца распутать дело с невыясненными личностями пассажиров.

Два человека сошли с трапа самолета, прилетевшего из Ташкента. Они вышли на стоянку автомашин и, отказавшись от услуг водителей машин с зеленым огоньком, наняли частный «Москвич». Через некоторое время они были на окраине города. Машина, развернувшись, уехала в город. Двое же, подождав, пока она скрылась, пошли в обратном направлении. Тот, который был моложе и выше ростом (назовем его Длинный), семенил за бодро шагавшим Стариком. Он не мог понять, почему они должны идти пешком после того, как «Москвич» привез их к нужному пункту. Он чувствовал смертельную усталость и мечтал хорошо поесть и выспаться. Увидев, что Длинный отстает и что-то зло бормочет под нос, Старик сказал:

— Если не хотим сами себе вырыть могилу, мы должны быть очень осторожны. Думаешь, в Чарджоу милиция спит? Что, я должен тебе объяснять, как быстро они могут работать?

У него начался приступ кашля, слова будто застряли в горле. Длинный не стал возражать, хотя все сказанное не успокоило его, наоборот, посеяло в душе панику. Невольно он огляделся. То, что Старик задыхался от кашля, не вызывало у него жалости: это чувство не было ему знакомо. Но злорадства тоже не возникло. Он все же очень ценил этого человека, который столько раз помогал ему. Длинный сознавал, что его собственная горячность давно бы его подвела — сидеть бы ему уже за решеткой. Старик все хорошо рассчитывал, причем весь отсчет он вел от худшего, и потому всегда выходил сухим из воды.

Судьба свела его со Стариком пятнадцать лет назад в колонии. Считанные дни оставались до освобождения, а он позарился на деньги одного из «компаньонов», но был пойман с поличным. Неминуемую расправу остановил он — Старик, неизвестно откуда взявшийся в самую страшную минуту.

Длинный буквально упал к ногам своего спасителя, но тот в благодарности не нуждался, только посмотрел на него свысока и прошел мимо, не сказав ни слова… Вторая встреча со Стариком произошла уже на свободе и связала их накрепко.

Старик быстро шел вперед и тоже думал о них двоих. Он думал, что тот дальний его расчет в колонии оправдал себя — Длинный оказался именно тем, кто ему нужен. Родные дети — продолжатели рода, а вот такой человек, верный, как собака, и обозленный на весь свет — продолжатель его делишек.

Они подошли к небольшому дому. Старик сильно постучал, загремела цепь, захрипела, залилась яростным лаем собака. Длинному сделалось не по себе, он сунул руку в карман, но Старик перехватил ее.

— Ты что? Здесь живет друг[1]. Скажу, где надо будет взяться за нож.

Длинный опустил руку:

— Буду ждать, башлык. Вот только собак я не люблю: как залают, черти начинают плясать в душе.

— Знаю, собаки колонии мне до сих пор снятся.

Собака немного успокоилась, видно, кто-то вышел во двор. Потом хриплый голос спросил:

— Кто там?

Лицо Старика просветлело. По-азербайджански сказал:

— Не бойся, открывай. Это я.

Загремели засовы, калитка приоткрылась. Среднего роста, полный, с густыми бровями, бородой и усами хозяин торопливо впустил их во двор. Приход нежданных гостей взволновал его.

Только в комнате он успокоился:

— Живы-здоровы, гости? Благополучно доехали? Ждал вас!

Старик отвечал ему, но смолк, как только на пороге появилась старая женщина во всем черном. Хозяин продолжал расспрашивать их, но Старик не отвечал, пока женщина не вышла. Его не заставили говорить и ссылки хозяина на то, что она совсем глухая.

Хозяин принес и раскупорил бутылку. Выпили, и он стал жаловаться:

— От Ханум никаких вестей. С чем я теперь остался? Одна эта лачуга… Деньги, черт с ними, не жалко их, а монеты вот…

— Не жалуйся, Мегерем! Будь мужчиной! Моли бога, чтобы тебя не тронули! Подумаешь, двести золотых монет! По старым временам это самая ерунда. У моего отца был слиток золота с лошадиную голову, чайники и пиалы были из чистого золота, ковры иранские, караван-сараи… И ничего этого больше нет. А ты говоришь, монеты! Твоя Ханум жива-здорова, она пока в Чарджоу… Но слышал, что и под золотые монеты суд подкапывается…

— Думаешь, докопаются? Тогда я совсем, считай, пропал. — Мегерем скрестил волосатые пальцы, хрустнул ими и добавил: — Мы все пропали.

Это уточнение не понравилось гостям.

— Товар готов? — вмешался в беседу Длинный.

— До рассвета должны привезти… Когда хотите вернуться?

— Завтра.

— Каким образом?

— По воздуху.

— Опасно, там много глаз.

— Не так, как тебе кажется. Мы хорошо знаем обстановку в аэропорту, видели… Да и что мы — дураки, чтобы везти в руках?.. Срочно нужны два паспорта. Эти уже не годятся. На, возьми. Хочешь — сожги, хочешь — сохрани.

Он кинул на стол две книжечки. Старик вынул из-за пазухи еще две:

— Возьми и эти, попользовались…

Мегерем забрал их, вышел из комнаты, потом вернулся с тряпичным свертком:

— У меня есть два, только фамилии не туркменские… и фото надо бы сменить.

Длинный взял паспорта, посмотрел их, усмехнулся:

— Сойдут… на фотографии никто не смотрит, все спешат. Паспорта настоящие?

— Настоящие. Один младшего брата этой старой, два года назад умер, другой соседа… Вчера приходил, в гости, выпили… Выронил из кармана. Пользуйтесь теперь, вернем ему потом, или новый получит.

Длинный хотел положить оба паспорта к себе в карман, но Старик протянул руку:

— Дай их мне. Я знаю дагестанцев. Могу найти с ними общий язык.

Горбатая старуха без конца меняла на столе чайники, блюда с едой, приносила новые бутылки, опоражнивала пепельницы… Длинный знал от Мегерема, что в доме, кроме них и старухи, никого нет, но все же вышел во двор, осмотрел его весь. «Неужели она одна нас так быстро обслуживает?» — подумал он и заглянул на кухню под навесом, но и там никого не увидел. Вернулся в дом. Старик уже укладывался на покой.

Длинный лег рядом, но не спал, прислушиваясь к ночным звукам. Иногда присаживался на постели и слушал, как за стеной сопит во сне хозяин дома. К утру задремал.

Мегерем проснулся как ужаленный, когда тени на стене против окна стали бледнеть. Вынул из-под подушки будильник, посмотрел на него. Встал. Открыл форточку, прислушался. Сквозь стекло ничего не мог разглядеть — за ночь мороз нарисовал на нем причудливые узоры. Длинный спал чутко. Как только Мегерем в носках подошел к окну, он сразу проснулся. Конечно, он был уверен в надежности их хозяина, но не стоило, чтобы те, кто придет с «товаром», видели их. Мало ли какие могут быть люди! Может быть, честные, а если с пятном? Тогда им легко за счет его и Старика почиститься перед милицией.

Мегерем едва слышно подошел к двери, без скрипа осторожно открыл ее и вышел. Длинный помнил, что днем дверь еще скрипела — когда Мегерем успел ее смазать?.. Он так же тихо встал, подошел к окну и поскреб по стеклу. В открывшееся в снежном рисунке отверстие увидел стену и часть двора.

За забором видны были усыпанные снегом деревья, свои длинные ветки они протянули во двор Мегерема. Длинный ждал, вот-вот посыплется с веток опушивший их снежок или же кто-нибудь вдруг появится на гребне забора. Он увидел Мегерема, стоявшего у самой стены.

Все произошло мгновенно. Мегерем присел и вытащил белый камень из нижнего ряда ограды, в дыре показался небольшой сверток. Мегерем принял его, затем водворил камень на место. Метнулся к дому.

По-кошачьи переступая, подошел к своему ложу, положил сверток под подушку, потом осторожно заглянул в соседнюю комнату — гости крепко спали.

Утром Старик потребовал у Мегерема книжку стихов Расула Гамзатова. Мегерем с Длинным так и разинули рты — Старик мастер на выдумки… Делать нечего, пришлось рыться на полках. Сын переехал на новую квартиру, всех книг не успел забрать.

В одиннадцать все трое были в аэропорту. Старик подошел прямо к дежурному милиционеру, одиноко стоявшему у дверей вокзала. Подошел, протянул ему сборник стихов, а когда тот разглядел, что за книга, Старик раскрыл ее — внутри лежали два паспорта.

— Сынок, очень много народу в кассу. Прошу тебя, возьми два билета до Чарджоу. Гостили здесь. Какие вокруг приветливые люди! Помоги нам, сын мой.

Добродушный усатый милиционер расплылся в улыбке:

— Какой может быть разговор, яшулы, подождите минуточку…

Минуточка затянулась, они ждали и волновались. Старик уже стал поглядывать на выход. Но вот появился добряк милиционер с двумя билетами на рейс через час.

Как только была объявлена посадка, Старик и Длинный встали в очередь для регистрации билетов и досмотра ручной клади. Старик видел, что на проверке стоит знакомый ему милиционер, и был спокоен. Но надо же такому случиться, что в тот самый миг, когда подошла очередь Старика, усатый милиционер отошел. Его место занял молодой сержант. Старик закашлялся, замахал руками, как эпилептик, на него все стали смотреть. Усатый милиционер обернулся:

— Проходите, проходите, яшулы, — ласково пробасил он, пропуская и Старика, а за ним и Длинного, не обратив внимания на их кладь.

Мегерем вздохнул с облегчением, увидев, что они идут к самолету. Сел в машину, с легким сердцем хлопнул дверцей… На первом перекрестке пришлось резко затормозить — красный свет! Машину качнуло вперед, и в ту же минуту Мегерем услыхал, что барабанят в правое боковое стекло. Он повернул голову и увидел знакомое лицо. Сердце его упало, он узнал Бекназара Хайдарова.

Сойдя с самолета, Хаиткулы буквально на пять минут забежал домой. Расцеловал мать, пошутил с Марал, поиграл с Солмаз, глотнул из пиалы чаю и умчался к себе.

Он уже знал, что убитым оказался подпасок из отдаленного коша, знал, что Талхат уехал туда. Еще из Ташкента он позвонил и назначил на сегодня совещание.

Когда все собрались, первым поднялся с места солидный капитан, прибавивший на свои погоны последнюю звездочку, когда ему было за пятьдесят:

— По картотеке, товарищ майор, проверили всех бывших заключенных. Большинство нормально трудятся, многие завели семьи, ведут себя примерно и доме. Есть, конечно, и такие, что могут вот-вот заняться старым. Проверяли их, установлено: у каждого алиби… Я бы все-таки как следует присмотрелся к доктору. Не замешан ли он в этом убийстве? Женщина живет одна, симпатичная. А если у нее был еще кто помоложе? Из-за нее можно бросить кош и пройти пешком сто километров… Доктор, может, их и застал.

Следующий, это был старший лейтенант, говорил о докторе. Дал ему полную характеристику:

— …Дело свое знает, но человек легкомысленный. У него жена, трое дочерей. Главный врач больницы, сослуживцы и соседи говорят о нем только хорошее. Правда, об одном из его друзей было сказано: «Жаль, доктор водит с ним дружбу, это пустой и жадный человек, от одного вида золотой вещи становится больным». Бывшие пациенты присылают доктору много писем, во всех слова благодарности…

— Внимательно прочитайте их и доложите мне, что в них заслуживает вашего внимания. Извините, что перебил.

— Бердыева работала в той же больнице, где доктор. Сейчас она арестована, содержится в КПЗ. На допросах повторяет одно и то же: не знает, кто курил у нее в комнате. Показания о ее муже достоверные, мы проверили. Находится в исправительно-трудовой колонии.

— Спасибо. Ваши предположения об убийце?

— Считаю ошибочным предположение, будто это убийство из ревности.

Хаиткулы посмотрел на Бекназара: «Твоя очередь!»

Бекназар раскрыл папку:

— Верно. Связь подпаска с этой женщиной — нелепость. Точно известно, что в городе он раньше не бывал, в аул или кош она никогда не ездила. Кроме того, последние события имеют мало отношения к ней. Поджог машины, подметные письма, рисунки на дверях — при чем здесь убийство из ревности?.. Я считаю, что мотивы преступления или нажива, или месть. Дело с золотыми монетами, которое тоже остается неясным, возможно, имеет отношение к убийству. Не зря Акбасова так упорствует в своих выдумках, она явно многое скрывает… Я бы хотел, товарищ майор, съездить в Махачкалу, чтобы повидать ее бывшего мужа. Этот развод вызывает у меня сильные подозрения: нет ли здесь маскировки?

Бекназар сел. Хаиткулы вынул из уже распухшего дела лист бумаги, прочитал его про себя.

— В пепельнице были окурки с отпечатками пальцев другого человека, не доктора, не подпаска, не ее самой. Мальчик в ее дом не входил, это очевидно. Похоже, доктор говорит правду, что не знает, кто курил у его знакомой. Включите-ка запись допроса женщины.

Нашли нужную ленту, включили диктофон.

— «…Сначала вы отрицали, что у вас в гостях был врач, потом на очной ставке признались, что пили с ним. Верно?

— Сразу не вспомнила.

— Или стеснялись?

— Да.

— Может быть, вы курили сигареты?

— В рот не беру эту гадость.

— Допустим… А доктор курит?

— Не знаю.

— Если в доме не было курящих, то пепельницу должен был кто-то принести с собой.

— Пепельница наша. У меня муж курит.

— Кто убирает у вас в доме?

— Я сама.

— Да, свекровь у вас стара для этого. Почему же вы не убрали пепельницу из-под кровати? Ваш муж курил в этой комнате несколько лет назад. И столько времени вы не убирали под кроватью? Между прочим, там очень чисто…

— Ох, голова болит…»

Хаиткулы сделал заключение:

— Женщина определенно хочет скрыть от нас, кто был у нее в ту ночь, кроме доктора. То, что совершено под окнами этой женщины, еще не доказывает ее причастности, но факт пребывания у нее в эту ночь еще одного человека, не любовника, а совсем другого, о ком мы даже не догадываемся, свидетельствует против нее. Еще раз попытайтесь убедить ее, что правдивые показания очень нужны и следствию, и ей самой. Что касается доктора, склонен согласиться с Хайдаровым, что он непричастен к этому делу. Он признался, что не захотел выйти через калитку, чтобы отвести следы от этой женщины вообще.

Хаиткулы рассказал обо всем, что произошло в Ташкенте. Подытожил совещание:

— Завтра с утра получите фотографии преступников, сделанные по словесному описанию ташкентского свидетеля. Возможно, что преступники уже не в Ташкенте. Они или их друзья начали орудовать здесь. Считаю, что к розыску надо подключить общественность, комсомольцев. Хайдаров завтра вылетает в Махачкалу. Для остальных сбор утром здесь.

Талхату не повезло с шофером: парень хотя и молод, но замкнут не по летам. Он не то что сам не затевал разговора, но и собеседника не поддерживал.

— Долго еще?

— Два… или три.

— Чего?

— Километра.

Вот и весь разговор.

Зрелище пустыни совсем не однообразно, как иногда пишут ненаблюдательные журналисты. Тем более пустыня не однообразна здесь, где не исчезли все признаки растительности.

С обеих сторон дорогу теснят высокие, как холмы, барханы, а потом сразу же открывается просторное плато, сплошь поросшее саксаулом, высоким, с толстыми, в обхват, стволами. Едешь и забываешь, что ты в Каракумах, — вокруг настоящая лесная чаща.

Они проехали еще один бархан, а за ним до самого горизонта открылась равнина, на которой как на ладони был виден аул Дашгуйы. Различались водопойные корыта, колодец, а за ним верхушка юрты чабана Сарана.

Справа невдалеке виднелся еще один кош, к которому между барханами протянулась узкая белая ниточка не то тропы, не то дороги. Талхат показал рукой: «Свернем». Тяжело и медленно «газик» пополз по песку то вверх, то вниз. Оставив позади бархан, уперся радиатором в склон. В пятнадцати шагах перед ними зияла открытая дверь черной кибитки.

Кош чабана Гарагола. Не прошло и пяти минут, а они уже сидят внутри кибитки на устланном коврами полу, дымятся неприхотливые яства, чайнички с зеленым чаем стоят у ног гостей и хозяина.

— Вчера я сказал подпаску: завтра ждать двоих гостей, надо готовиться к встрече. Так и есть…

В кибитке было тепло, со лба хозяина капал пот, но он не снимал бурку. Кивнул в сторону возившегося у очага подпаска:

— Мыратберды подтвердит — вышло так, как я говорил…

Подпасок повернулся:

— Да, точно так.

— Я ему сказал, что один гость будет высокий, другой пониже. Не верите? Посмотрите на свои коврики…

На самом деле они сидели на ковриках разного размера, по их росту. Шофер буркнул что-то неразборчивое себе под нос. Талхат не мог понять, шутит или всерьез говорит чабан. Сказал:

— Извините, предсказание, наверное, относится не к нам, мы к вам ненадолго и почти случайно заехали.

— Все правильно, двое — это вы. Вчера пил чай, — смотрю, две чаинки в пиале стоймя плавают, одна длинная, другая покороче. Глубоко плавают, значит, надо ночлег приготовить.

Обогревшись, Талхат с Гараголом вышли посмотреть овчарню. Порывистый ветер проносился над обледеневшими снежными буграми. На северных и западных склонах бархана, между сухими стеблями травы, снег не таял — обветренный студеным зимним ветром, он постепенно превратился в комья льда. Ветер отшлифовал их до зеркального блеска, и солнце отражалось в них, разбрасывая во все стороны слепящие блики.

У самой овчарни остановились. Талхат засмотрелся на отару. Потом повернулся к чабану.

— Мне рассказали, что в позапрошлом году в невиданные здесь морозы вы сберегли весь скот. Я читал и статью о том, как еще до морозов вы за пять дней собрали всю свою отару, разбежавшуюся во время неожиданного бурана. Автор очерка, правда, не отметил еще одно примечательное событие, случившееся в Дашгуйы. Старший мастер, занятый здесь у вас рытьем колодца, заболел в последний день работ, а народ уже собрался в ожидании* такой нужной для них влаги. Никто не осмеливался спуститься в колодец. И вот на эту глубину в сотню вытянутых человеческих рук спустился Гарагол-ага и поднял наверх первую миску воды…

Талхат говорил, а у чабана увлажнились глаза… Он никогда не думал, больше других он трудится или нет. Если бы Талхат продолжал в том же духе, то душа чабана потекла бы, как течет кусок сливочного масла, застигнутый солнечным лучом… Талхат Хасянов видел, как растроган старик, и сам был тронут.

— Гарагол-ага, я все это не зря говорю. Вы тот человек, которого все почитают. Я приехал из такой дали, чтобы посоветоваться с вами…

Гарагол поднял голову и пристально посмотрел на него:

— По поводу убийства подпаска Сарана?

— Да, Гарагол-ага.

Талхат от смущения и нетерпения стал раскачивать здоровенную ветку саксаула, наконец сломал, бросил ее рядом с Гараголом, присел на нее.

— Вы хорошо знаете Сарана?

— Что мне сказать, сынок… Саран-ага лет на двадцать старше меня. Они приехали сюда перед войной. Откуда, кто они такие — в те времена не спрашивали друг друга. В те годы люди были дружными, словно от одной матери родились. Потому и войну выиграли, сынок… Он тогда носил короткую черную бороду. Была у него одна смена белья. Семья поселилась в доме, где жила когда-то прислуга сбежавшего за границу Мухат-бая. Жена была как он. Всегда в одной и той же одежде ходила. Мы все так одевались. Когда я на фронт уходил, он еще не получил повестку. Помню, сказал; «Временно задерживают». Потом куда-то уехал. После войны мужчины возвращались домой в гимнастерках, а он приехал в бостоновом костюме. Помню, коричневый такой, с синими прожилками, все завидовали… Вернулся он в сорок седьмом или сорок восьмом году.

Гарагол, одетый в бурку, под которой была видна легкая рубашка, говорил медленно, выбирая каждое слово. Казалось, то, о чем он рассказывает, он видит на песке. На короткий миг поднял взгляд к небу, а на Талхата ни разу не посмотрел. Талхат понял почему: за глаза говорить о другом человеке — это, видите ли, дело такое…

Инспектор перед поездкой сюда нашел кое-кого, кто немного знал Сарана. Никто, конечно, и намека не сделал, что Саран мог быть причастен к убийству своего подпаска. Но некоторые факты из его жизни показались Талхату примечательными. Один из стариков сказал: «Саран никогда не был бедняком, он из имущей семьи».

Гарагол стряхнул с полы песок, встал, пошел к кошаре. Талхат решил, что на этом разговор закончился, постоял, потом подошел к колодцу в нескольких шагах от кошары. Услыхал издалека голос чабана:

— Гостей почему-то у него бывает много.

— Видели их?

— Одних видел, других не видел.

— Когда приезжают гости, то приглашают и соседей.

— Саран так же делает. Бывает все же, что не показывает своих гостей.

— Гарагол-ага, не слышали: к нему за последние месяц-два кто-нибудь приезжал?

— Почему не слышал… Совсем недавно приезжали к нему двое из Ашхабада, пересчитали баранов и уехали.

— Саран не сказал, кто приезжал?

— Сказал, что поступило на него заявление, приехали проверить… Мы и не спросили, кто и откуда приезжал, это его подпасок моему сказал, что были из Ашхабада «особенные люди».

— Кто мог приезжать из Ашхабада считать овец? Из министерства… из народного контроля? Разве колхоз не должен был об этом знать? И меня должны были предупредить.

— Мне он ничего не сказал… Может, подпасок больше знает?

Старый чабан остался на улице, а Талхат вернулся в кибитку. Присел на коврик, подпасок налил ему чай. Талхат пригласил его тоже выпить пиалу. Чтобы не обидеть гостя, тот присел рядом.

— Подпаски все время заняты делом или находят время поговорить друг с другом?

— Время бывает. Мы ведь рядом живем.

— Непонятно, почему Акы ушел в город… Если не было там неотложного дела, то это не очень хороший поступок, правда?

— Услышать о нем плохое не хочется, товарищ…

— Называй меня Талхат-ага.

— Талхат-ага, он был очень хорошим парнем.

— Верю. Только вот скажи, если он хороший парень, к тому же комсомолец, мог он оставить кош, не сказав ничего своему другу?

Подпасок держал пиалу в руках, но не пил из нее, молчал.

— Ты мог бы так поступить — бросить друга и уйти?

— Не мог бы.

— А он…

— Нет, он не бросил друга. Ему надо было идти.

— Одними словами никого не убедишь. Нужно доказать, что у него была важная причина бросить кош… Мы сейчас разыскиваем тех, кто замешан в преступлении. Если ты не поможешь, другой не поможет, мы не найдем их.

— А вы поверите мне?

— Поверю.

Подпасок посмотрел на дверь, на стены, словно у них были уши, понизил голос:

— К ним пришли гости…

— Овец пересчитывать?

— Нет, после тех. Акы утром пришел бледный как смерть. Говорит: «Я должен добраться до села, нужно разоблачить…» Так и сказал! Заторопился, а я не спросил, кого надо разоблачить. Помог ему собраться, потом вышли за барханы, он только одно мне сказал: «Скоро вернусь с людьми. Тогда обо всем узнаете». Очень спешил.

— Может, он не поладил с Саран-агой? Какие у них были отношения?

— Он уважал Саран-агу, как родного отца.

— Почему же, когда он к тебе пришел, ты ему не сказал, чтобы без ведома Саран-аги он ничего не делал? Растерялся?

— Это верно, почему же он не посоветовался с чабаном?.. Нет, без его ведома он ни одного шага не сделает, если только…

— Что «если»?

— Если на него самого не обидится…

— Верно! И я об этом подумал.

Талхат поднялся:

— Надо пройтись.

Лежавший на улице под дверью куцый кобель, большой, как теленок, не поднимая морды со своих лап, пошевелил кончиками обрезанных ушей. Насторожился, но не залаял. Талхат прошел мимо него спокойно, знал, что чабанские собаки людей не трогают. Не оглядываясь, быстро пошел прочь от коша. Показалось, что кто-то крикнул вслед: «Будь осторожен!» Кто кричал? Кого остерегаться, непогоды или Сарана? Показалось, что кричали, или нет?

Тот, к кому спешил на свидание Талхат, встретил его еще в низине, далеко от своего коша.

Саран сидел на ишаке спиной к Талхату и, оперев о седло транзистор, слушал последние известия. Овцы разбрелись по всей лощине; везде, где можно было, они щипали сухую траву, выбирали из-под снега незамерзшие зеленые побеги, выгрызали из песка корни белой песчаной акации. Один сторожевой кобель сидел недалеко от Сарана, навострив уши на незнакомца, другой бегал за отставшими овцами, загонял их в отару.

Как будто у него на затылке были глаза, Саран резко обернулся к Талхату. Инспектора удивил цвет его лица — темно-матовый, даже синяков под глазами, обычных у чабанов от недосыпа, не было видно. Как будто постоянная тень закрывала его. Одна рука Сарана придерживала приемник, другая держала ремень перекинутого за спину ружья. Дождавшись, пока Талхат подойдет, он слез с ишака. Протянул Талхату обе руки:

— Здравствуй, милиция! Жив-здоров, все нормально? Семья, дети здоровы? Дома все в порядке?

Таков обычай — забросать гостя вежливыми вопросами. Талхат ответил одной короткой фразой: «Спасибо, все в порядке» — и о том же самом спросил у Сарана.

Саран на каждый вопрос отвечал «слава богу», в то же самое время снимая с седла сумку. Развязал ее. Под невысоким барханом, прикрывшим их от ветра, расстелил коврик, а на него выложил сачак с ковурмой[2] и чуреком, отвинтил крышку термоса.

— Я приехал из Чарджоу. Разыскиваем убийцу вашего подпаска. Хочу, чтобы вы помогли нам.

— Акы — сын моих соседей. Они очень хорошие люди. Никогда я не мог подумать, что он так поступит со мной. Исключительный парень был, честный, работящий. Лучше бы я правую руку себе отрубил, чем его потерял. Такой позор на мою голову! Эх, черт побери, было бы здоровье или лет на двадцать поменьше, сам бы нашел кровопийцу! Своими руками растерзал бы, пусть потом расстреляют!

Талхат, глядя в глаза Сарану, спросил:

— Саран-ага, подпасок потерялся в прошлую пятницу?

— В пятницу.

— Кто к вам за день до этого приходил?

— Такой, как ты, сынок. «Из Ашхабада я, из милиции», — сказал. Как он приехал, так я покой потерял. Я тебя увидел, опять черти на душе заскребли. Ты разве не заметил?

— Заметил. Как себя назвал приезжий?

— Эх, милисе-хан, разве я запомнил? Памяти уже нет совсем.

— Он был в форме?

— Штатский.

— Он один был?

— Ко мне приехал один. Не помню точно, вроде бы говорил, что в другом коше остался его товарищ… Да, да, так и сказал, и машина, говорил, там осталась. «Товарищ проверяет одно дело, а я у вас другое…»

— Вы верите, что это был милиционер?

— Документов я не спрашивал. Если у человека нет государственных дел, зачем ему сюда тащиться? В наше время свободных от работы рук не бывает…

— Понимаю, куда клоните… Думаете, и я себя выдаю за другого?

— Вах, молодец! Если ты врешь, что я могу с этим сделать? Кругом степь, жаловаться некому, документов от тебя тоже никто не потребует.

Талхат сунул руку в боковой карман, пальцы коснулись рукоятки пистолета, поискал в другом, вынул удостоверение. Саран не поленился прочитать в нем все, что можно, вернул Талхату.

— Видно, впредь надо будет делать так же.

— Еще один вопрос, яшулы, а потом разойдемся в разные стороны.

— Можешь задать два, сынок, мой рот платы не берет.

— Кто приезжал к вам пересчитывать отару? Фамилии их знаете?

Талхат готов был поклясться, что Саран не ответит на этот вопрос.

— Уруссамов и Ходжакгаев. Из народного контроля. Люди из себя видные. Все переживали, не угощаю ли я их из государственного кармана.

— Как они себя вели?

— Обыкновенно. Пересчитали скот два раза. Два раза! Как будто мне верить нельзя.

— Саран-ага, ваш гость не мог ничего дурного сделать подпаску? Акы встречался с ним?

— Гостя мы проводили вместе, ничего плохого при мне он ему не мог сделать.

— Если разрешаете, я еще один вопрос задам… Стало известно, что Акы говорил… говорил… что Саран-ага, мол, не тот, за кого себя выдает, надо, чтобы об этом все узнали…

Саран так и подскочил, опрокинул термос на коврик.

— Вранье! Клевета! Черт их возьми, какие негодяи, завидуют, а потом…

Лицо его из темно-матового стало совсем черным, казалось, его сейчас вывернет наизнанку от злобы.

— Верите им? Хорошо! Поедемте вместе туда, откуда приехали! Ведите, ведите меня, поставьте к стенке! Я — старый человек, свое прожил, мне терять нечего!

Талхат и вправду повел бы его к машине, если бы, кроме подозрений, у него были хоть какие-нибудь улики. Ему показалось, что на этот раз Саран не сумел достойно ответить на вопрос.

Талхат поднял голову, посмотрел на небо, тучи расходились, колючее весеннее солнце ударило в лицо. Он зажмурился, а на душе у него вдруг стало легко.

— Саран-ага, прощайте. Спасибо за беседу.

Он повернулся к старику спиной и твердой походкой пошел в сторону коша Гарагола. Услыхал за собой шум, оглянулся — не с лаем, с каким-то жутким клекотом на него мчался сторожевой волкодав. Талхат опустил руку в правый карман, выхватил пистолет, увидел, как Саран вскинул ружье. Грянули разом два выстрела.

Аэропорт в Махачкале меньше, чем в Ашхабаде, но больше, чем в Чарджоу. Народу больше, чем у нас, машин больше. Только собрался залезть в такси и вдруг — кого я вижу? Мимо проходит старый знакомый — Мегерем, чуть плечом не задел. Меня не заметил. Смотрю ему вслед, потом думаю: «Чего стоишь? Иди за ним!» А он уже в «Жигули» садится, за руль — его, оказывается, машина. Эх, прозевал, ругаю себя. «Жигули» отъезжают, я все еще иду за ними. На перекрестке красный свет вспыхнул, машина остановилась. «Не уйдешь», — подгоняю себя и за ней бегом. Успел! Наклоняюсь, стучу по стеклу. Мегерем сначала уставился сердито, потом открыл переднюю дверцу. Сажусь, на зеленый свет все машины впереди, и те, что были рядом, умчались, а мы все стоим — сзади водители нервничать стали. Это Мегерем на меня продолжает смотреть, как на привидение, даже рот открыл.

— Поезжайте, Мегерем-ага, не задерживайте задних.

Тронулись. Думал, Мегерем начнет беседу — ничуть не бывало.

— Ну как, Мегерем-ага, все в порядке? — Я ему даже улыбнулся, чтобы поднять его настроение. Расчет был неверный, потому что он еще больше помрачнел, но все-таки ответил:

— Сначала собьют с ног, а потом спрашивают: «Не ушибся?» Или вы уже завидуете и этой моей жизни, без дома, без близких?

— Мегерем-ага, напрасно обижаете меня. Мы с вами можем сохранить знакомство — вдруг пригодится. Перед поездкой сюда я видел Ханум. Передает вам привет. Сказала: «Пусть обо мне не беспокоится, я здорова».

— Рад, что здорова. А настроение у нее какое?

— Тюрьма, конечно, не санаторий, но похоже, что привыкла к новой обстановке. Даже шутит со всеми, меня без конца задевает. Наверно, простить не может.

Ханум я действительно повидал перед отъездом. Последняя ее версия о золотых монетах заключалась в том, что золото ей досталось по наследству от матери. Мать умерла недалеко от Махачкалы, в Цумада, это мне удалось легко установить, но хотелось проверить этот факт и у самой Акбасовой.

Когда ее привели, она как будто обрадовалась, что видит меня. Села, как когда-то сидела у себя в кабинете, облокотясь на стол красивыми полными руками.

— Грузчик, почему нет магнитофона? Решили просто поболтать?

— Еду в Дагестан. Если хотите что-нибудь передать своему бывшему мужу, говорите. Я готов.

— Эх, грузчик, грузчик, опять хитрите, опять сети ставите. На этот раз какие? Отняли работу, свободу… А теперь?

Я стал ей твердить про то, что она сама себе поможет, если расскажет всю правду и о золоте, и обо всем остальном. Честное слово, мне жаль эту женщину. Такая красавица и неглупа. Не понимаю, почему с таким упорством она цепляется за дурное?

— Грузчик, вы уже всю правду знаете.

— Почти всю. Надо будет еще доказать, что мать оставила вам богатое наследство. Вы говорили, что она умерла шесть лет назад в своем ауле. В Чарджоу она только один раз приезжала, в Махачкале тоже редко бывала, всю жизнь прожила в родном селе… В каком?

— В Цумада.

— Мне придется съездить туда, разузнать, как вы там жили. Если ваши слова подтвердятся, буду отчасти рад за вас. Если бы вы, Ханум, могли упредить меня сейчас, как это было бы нужно нам всем! Вам в особенности.

Веселость Ханум уже испарилась, как мартовский снег. Она слушала меня, а постаревшее на глазах ее лицо, усыпанное сеткой морщин, не меняло своего выражения. Она больше ни о чем не спрашивала меня, не спорила, как это было на других допросах. Она однажды обиделась на меня за то, что я «копаюсь» в ее прежней жизни, уверяла, что я ничего не пойму в ней. Может быть, по молодости я правда не во всем могу разобраться, но я не верю ей, например, когда она говорит, что ей не повезло — она не встретила ни одного хорошего человека, особенно среди мужчин. Они, мол, ее развратили, пользовались ее красотой не для того, чтобы сделать ее и себя счастливыми. Красота помогла ей сделать карьеру… Думаю, не в красоте и не в мужчинах дело, а просто в алчности. Ну а дальше? Что будет с ней дальше?..

— Вам в какую гостиницу? — спросил Мегерем.

— А какую посоветуете?

— Поехали в «Каспий», будете морем любоваться… «Люкс» для вас обязательно найдется.

— Ошибаетесь, если думаете, что милиционер, приезжая в командировку, может жить в «люксе». В нем слишком мягко для меня, боюсь — разучусь работать…

Почему после этих слов Мегерем сделал мне неожиданное предложение? Из вежливости?

— Не хотите у меня остановиться? Приглашаю… Только лачуга неказиста и еду готовить придется самому.

— Спасибо, мне лучше в гостинице. Я пробуду здесь дня два-три, возможно, нам с вами придется встретиться. Оставьте свой адрес… Как-никак десять лет дышали в Чарджоу одним воздухом. А может, бывали вместе на одном тое, может, на похоронах шли за одним и тем же гробом, а то и несли его вместе, а?

— Едва ли. Мы разные люди, общих друзей у нас нет… Может, теперь будут?.. Запишите адрес, рад буду вас встретить.

Адрес я записал, хотя он у меня уже был… Ищет дружбы с милицией Мегерем. Ах, бестия, волк в овечьей шкуре!

Дорога шла круто вверх по узким улочкам — выше и выше. Открылся прекрасный вид на город, в котором тесно сплелись древнее и новое, природа и цивилизация. Махачкала — город очаровательный и своеобразный… Потом дорога пошла вниз, раздвоилась, одна улица повернула, другая вывела нас к входу шестиэтажной гостиницы, торец которой, казалось, уже полоскался в Каспийском море. До скорой встречи, Мегерем.

Состояние Хаиткулы в последнее время было таким неважным, что он совсем потерял покой. Как это можно назвать? Что происходит?

За обедом, сидя в кругу родных, он спросил:

— Мама, на кого я сейчас похож?

Мать ласково ответила:

— Ты похож на моего единственного и любимого сына.

Сидевшая напротив Хаиткулы, слегка встревоженная его вопросом Марал наморщила лоб:

— Ты похож на должника, который назанимал столько у разных людей, что не знает, с кем первым расплачиваться…

Хаиткулы рассмеялся. С облегчением вздохнула и Марал, как будто эти слова объяснили состояние мужа и ее самой. Улыбнулась мать.

«Да! Я — должник, — думал Хаиткулы. — Должник родителей подпаска, должник своего дела, профессии, своей совести и хлеба, который я ем. Даже Каландарову я должен — не могу назвать ему преступников, и неизвестно еще, когда смогу назвать. Я — должник своей жены, которую редко балую лаской, теплым словом. Должник своей дочери, с которой не успеваю проводить времени столько, сколько требуется ребенку. Должник матери, с которой не могу посидеть рядом, чтобы спокойно поговорить о ее здоровье, о нашей семейной жизни, послушать ее рассказы о молодости, не могу повезти ее туда, куда она давно хочет поехать, — в места ее юности. Ежедневно, ежечасно она волнуется за меня, и жизнь ее, наверно, сокращается от этого еще быстрей. Я — не должник, я — виновник ее печали…»

Так думал Хаиткулы и находил все больше и больше причин, чтобы объяснить нынешнее свое состояние, вспоминал и других «кредиторов», с которыми ему все труднее расплачиваться, — это и друзья, которых он забросил, и однокашники, и педагоги, которых он больше не поздравлял с праздниками… Горькие мысли лезли в голову!

Нагруженный ими, Хаиткулы отправился на работу и нос к носу столкнулся с Каландаровым. Пошли рядом. Хаиткулы не стал скрывать перед другом своего состояния, рассказал ему о словах, сказанных Марал. Каландаров тоже рассмеялся.

— Глубина любой оценки, товарищ Мовлямбердыев, заключается не только в ее истинности, но и в своевременности ее вынесения! Слова твоей жены я понимаю прежде всего так: ты должен в первую очередь рассчитаться с нами.

Он опять весело рассмеялся. «Первый кредитор попался на моем пути, — подумал Хаиткулы, — и сразу же требует свой долг…»

Войдя в кабинет, сел за стол, обхватил голову руками. Телефон не дал разгуляться мрачным думам.

Один из дружинников установил адрес некоего Темирова, который в тот роковой день вернулся самолетом из Ташкента в Чарджоу. Сейчас этот Темиров дома, можно застать. Хаиткулы пулей вылетел из кабинета, сел в дежурную машину, назвал шоферу адрес.

Там он постучал в приоткрытую дверь. Чей-то голос ответил: «Войдите». Хаиткулы вошел, снял в прихожей ботинки. Никто его не встречал. Столовая тоже была пуста, зато в спальне на кровати лежал человек. Окна были завешены, но сквозь полумрак Хаиткулы разглядел этого человека: лицо страдальческое, голова обвязана полотенцем. Приподнявшись на локте, он показал Хаиткулы на кресло:

— Садитесь. Простите, что лежу, — ужасная мигрень. Сейчас отпустила… Но я вас не знаю.

— Я из уголовного розыска. Майор Мовлямбердыев. А вы ведь Шерип Темиров, верно?

Хаиткулы был в штатском, поэтому Темирова он застал врасплох. Больной заволновался:

— Склад ограбили?

— Нет. Склад никто не ограбил, я бы знал об этом. Совсем по другой причине разыскиваем вас со вчерашнего дня.

— Еще вчера искали? Что я сделал?.. Да, да, сегодня уже приходили, спрашивали, ездил я в Ташкент или нет. Ездил… Мигрень, наверное, от этого разыгралась. Приходят, ничего не говорят, а только спрашивают… Какая-то неразбериха вокруг.

Хаиткулы надо было его успокоить, чтобы новый приступ мигрени не помешал их разговору:

— Шерип-ага, мы разыскиваем других людей, а вы нам можете помочь. Они, по-видимому, летели на том же самолете…

— Вот как? — Больной откинулся на подушку. — А я-то, по правде говоря, испугался, хотя мне нечего бояться. И все же заведующий складом — нелегкая должность, согласитесь! Мало ли что может произойти. Сторож есть, а все равно, как спать ложусь, все мысли в голове о складе. Жена давно не дает покоя, брось его, говорит. А как его бросить? Привык к нему за столько лет.

Хаиткулы ерзал от нетерпения, Темиров это заметил.

— Из Ташкента в Чарджоу с вами летели еще четверо местных. Знакомые были среди них?

— Нет.

Помолчав секунду, добавил:

— В самолете с двумя студентами познакомился.

— Как их звали?

— Одного Омаркулы, другого не то Аллакулы, не то Аллаберды.

— Местные?

— Один точно городской — Омаркулы. Кажется, сказал, что живет напротив автопарка… Ребята хорошие, не из этих шалопаев, которых столько развелось.

— Напротив какого автопарка, он не сказал?

— Нет. Может быть, против пассажирского парка? Городской сказал, что у него дядя таксист.

…Эти обрывочные сведения вывели Хаиткулы точно к тому, кого он поехал искать. Первая же дверь, в которую постучал майор, открылась, и на пороге стоял Омаркулы собственной персоной. Хаиткулы коротко изложил суть дела. Омаркулы рассказал:

— Последний экзамен мы сдали досрочно, решили пораньше вернуться. Договорились ехать в аэропорт: если будут билеты, полетим, а если не будет — поедем вечерним поездом. Билетов никаких не было, но нам повезло, купили с рук у кассы возврата два билета.

— Кто сдавал билеты? Вы их раньше видели?

— Нет, первый раз.

— Описать сможете?

Омаркулы задумался.

— Смогу. Один среднего роста, полноватый, старый. Другой помоложе, высокий… Больше ничего не знаю.

— Вспомните другие подробности, все до мелочей. Это важно!

Студент почесал в затылке:

— Хм… как это все тогда было? Да, да, билеты нам продавал молодой, высокий. У нас были две купюры по двадцать пять рублей, а мы им должны были заплатить тридцать два рубля. У него не было сдачи, и он пошел к старику… Ага, вспоминаю. Когда он к старику подошел, тот сильно кашлял и никак не мог залезть в карман за деньгами, просто бился в приступе. Я им показал на часы: мол, опоздаем. Яшулы, сердитый, видимо, человек, махнул рукой в нашу сторону и что-то сказал высокому. Тот вернулся к нам, отдал одну купюру, сказал: идите, а то отстанете.

— На какие фамилии были выписаны билеты?

— Мой на Аташгирова, а приятеля — не помню… Бегов.

— Не боялись, что не пустят в самолет, в ваших паспортах другие фамилии стоят?

— Немного боялись, но на регистрации в паспорта не посмотрели.

Следующим этапом маршрута Хаиткулы была мастерская Союза художников.

Его встретил худой и бледный молодой человек — руководитель мастерской. Хаиткулы вынул конверт с пачкой фотографий тех самых изображений, которыми кто-то разукрасил его двери и двери его коллег. Художник перебрал всю кипу, сунул обратно в конверт:

— Это не наше художество.

— А как вы считаете, один человек нарисовал это или не один?

— Не знаю… Может быть, и один. Любой пацан их нарисует.

Нелюбезный прием возмутил Хаиткулы. Но он не подал вида, а сделал другой заход:

— Рисунки имеют отношение к тяжелому преступлению, поэтому надо попытаться найти этих, как вы выразились, любых пацанов.

Руководитель мастерской был, пожалуй, не только равнодушный, но и капризный человек. То, как он небрежно открыл пакет, как раскидал фотографии по столу и как разглядывал каждую из них — презрительно выпячивая губы, поворачивая голову то налево, то направо, а вместо слов издавал стонущие гадливые звуки, — должно было значить, что его не особенно-то волнуют милицейские заботы и что он даже удивлен дилетантизмом работника милиции, принимающего в расчет такую мелочь, как эти рисунки.

Хаиткулы весь кипел, но терпеливо ждал. «Кому только не доверяют такую сложную работу, как руководство художественным коллективом! — сердито думал он. — За что его назначили на эту должность, за талант руководителя или за талант художника? Что-то я не припоминаю его картин на выставках здесь, тем более в Ашхабаде. Может быть, решили — раз он бездарен, пусть проявит себя на этом посту?»

Но вслух он сказал другое:

— Я очень уважаю труд живописца и жалею, что мы незнакомы, хотя живем в одном городе. Надеюсь познакомиться с вашими работами. Думаю, что смогу их оценить по достоинству, я ведь тоже немного знаком с этим ремеслом. Я в школе рисовал. Помню, даже автопортрет маслом написал.

Художник смягчился, осторожно собрал снимки и уже не так сухо проговорил:

— Вы бывший художник и не догадались, как сделан этот рисунок?.. По трафарету!

Хаиткулы давно догадался об этом, но ему важно было подтвердить свою догадку.

— Вот как? Но кто мог изготовить трафарет?

— Не знаю… Но догадываюсь. Если хотите, вечером сходим в один дом.

Чувствуя, что они выходят на нужный след, Хаиткулы не стал донимать художника расспросами.

Он вернулся в свой кабинет. Его поджидал инспектор, собиравший материалы о докторе.

— Прочитал я все письма, которые писали ему больные, и задумался: очень они похожи одно на другое. Я подчеркнул в них некоторые строчки. Давайте, я буду читать одно письмо, товарищ майор, а вы следите в других… «Доктор лечит своих пациентов двумя видами лекарств: медицинскими препаратами, а также чутким отношением к больному. Некоторые врачи грубым обращением сводят на нет результаты, которых они добились применением лекарств или уколами. С нашим доктором этого никогда не бывает. Природа наградила его золотым сердцем и доброй душой. Это счастье для больных. Я ему благодарен по гроб жизни…» Видите, товарищ майор, слова по-разному расставлены, а смысл один и тот же. Получается, что доктор не только медицинскую помощь своим больным оказывает, но еще и письма им помогает писать.

Хаиткулы расхохотался.

— Отлично! Наверно, и конверты для писем сам покупает! Следствию, может, и не пригодится, этот факт, но на характер доктора проливает свет. Молодец инспектор!..

— Спасибо, Хаиткулы-ага. Разрешите идти?

В шесть часов вечера Хаиткулы снова был в художественной мастерской.

— Едем?

Служебную машину он отпустил, взяли такси. Художник попросил майора сесть на переднее сиденье.

— Не могу там сидеть, только сзади — такая привычка. Здесь можно сосредоточиться, обдумать все, что за день произошло, и решить кое-что. Вы уж меня извините.

Какие удивительные бывают характеры! Утром он смотрел на Хаиткулы чуть не волком, а сейчас готов распахнуть душу.

— Вы знаете, майор, мне очень хочется вам помочь. Давно я не был занят каким-то настоящим, серьезным делом… Посмотрите на меня, ведь я на обе ноги хромаю: и здоровья нет, и творчеством занят, прямо скажем, своеобразным. Посмотрите вперед — видите: панно, лозунги, призывы — все это моя работа, но мечтал я о другом.

— О чем же?

— Майор, майор! Знаете, как я начинал свою жизнь? Я — специалист с высшим образованием, диплом защитил на «отлично». Сокурсники уже стали знаменитостями, лауреатами. Я тоже начинал как они… — После долгой паузы художник продолжал: — Я рано женился, товарищ майор, но мне не повезло с женой. Она оказалась алчной. Ничем не интересовалась, кроме презренного металла. «Ярмамед, сколько заработал?» — это был ее любимый вопрос. Терпел ради наших двоих детей. Семь лет прожили кое-как. Работал как вол. Думал, насытится вещами, успокоится, я все брошу и займусь любимым искусством. Но она была ненасытна как удав. Я наконец не выдержал. Работал все те годы без выходных и без отпусков, подорвал здоровье. Не знаю, остались ли во мне способности живописца. Музы мстительны. И все же хочу опять вернуться к искусству. Месяц еще повкалываю в мастерской и брошу ее!

Хаиткулы так сосредоточенно слушал своего спутника, что не заметил, как они остановились. Шофер таращил на него глаза: будем сидеть или все-таки рассчитаемся?.. Хаиткулы очнулся и понял, что приехали.

Их впустила в дом женщина, и они поняли, что пришли к ужину — хозяин сидел за накрытым столом.

Ярмамед сказал ему, кто такой Хаиткулы, зачем он привез его сюда.

— Говорите, товарищ из угрозыска, я вас слушаю.

— Припомните, пожалуйста, вам в последние дни не заказывали трафарет с этим рисунком?

Он вынул из конверта несколько фотографий.

Хозяин мельком, но внимательно взглянул на них, потер обеими руками свои небритые щеки, потом вложил всю пачку в конверт, протянул Хаиткулы.

— Такие вещи делаю только я. Моя работа. Постараюсь вспомнить, когда кроил…

Он зажмурился, как ребенок, который собирается играть в прятки, потом снова открыл свои большие черные глаза.

— В базарный день, в позапрошлое воскресенье, пришел какой-то человек и попросил срочно сделать трафарет. Именно такой. Знаете, их на подстанциях и на опорах высоковольтных передач укрепляют — «Осторожно. Высокое напряжение!» или «Не влезай — убьет!». Я решил, что он электрик, не стал ни о чем спрашивать. Не успел он выпить один чайник, как трафарет был готов. Ушел, спасибо не сказал, а дети потом говорят: «Посмотри, что он оставил». Смотрю: две десятки на столе. Не бежать же за ним вдогонку… Деньги деньгами, а в просьбе я никому не отказываю. Сегодня человеку поможешь, глядишь, эта помощь завтра к тебе вернется, а не завтра, то хоть через сорок лет, но вернется. Если не ко мне, то к моим детям или внукам.

— Вы не знаете, наверное, что с помощью вашего трафарета четырем ответственным работникам милиции на дверях намалевали черепа с костями. Я это говорю, чтобы вы поняли, насколько серьезно порученное мне дело, — Хаиткулы строго смотрел на хозяина.

— Ты смотри, вон откуда ветер дует! А я на эту штуку свой последний картон истратил…

— Поэтому…

— Поэтому… разделяю ваше законное желание узнать, что это был за человек. — Хозяин почесал в затылке и задумался. Затем стукнул в стенку и выкрикнул чье-то имя. Послышался топот детских ножек, прибежал один из ребятишек.

— Пойди спроси у матери, знает она того человека, что принес нам две десятки.

В дверях показалась женщина, она осталась стоять у порога, не входя в комнату.

— Его сосед к нам привел.

— Пойди поговори с ним: откуда он его взял? — Хозяин опять потер ладонями обросшие щеки.

Она ушла и вернулась — оказалось, сходила безрезультатно: соседи не знают его, зашел в их дом по ошибке, искал резчика. Ну и показали наш дом…

Легко разматывавшаяся нить вдруг оборвалась. Хаиткулы огорчился. На помощь пришел резчик:

— Ладно! Товарищ полковник… извините, майор, если пришли ко мне, то теперь за меня и держитесь. Смотрел я однажды кино, один там ходил по толкучкам, базарам, кино… Так и я могу пройтись, время у меня есть, я, как говорится, свободный художник.

— Если встретите его, узнаете?

— Какой разговор, товарищ майор! Бог не обделил меня памятью.

— Может быть, начнем не с базаров и кинотеатров? — Хаиткулы почувствовал, как азарт поднимается в нем. — Вы подумали, что он мог быть электриком. Давайте обойдем сначала подстанции. Вдвоем нам будет не под силу обойти весь город, возьмем на помощь побольше комсомольцев. Договорились?

В помощь мне выделили капитана Рамазанова. С утра он разбудил меня телефонным звонком и через пятнадцать минут прибыл в гостиницу. Это оказался типичный кавказец — приветливый, остроумный, веселый.

Я настаивал на немедленной поездке в Цумада. Рамазанов отговаривал:

— Мегерем сразу узнает об этом.

— Каким образом? Дорога туда длинная и тяжелая, сто километров по горам. Можно добраться только на лошадях, ты сам мне говорил… А Мегерем в городе…

— Слыхал когда-нибудь, как эхо в горах отдается?

— Как-то слыхал… давно.

— Так знай, что камни в горах не мертвые, эхо — их голос, их язык. А Мегерем — горец, не так ли? Горы ему сразу скажут, кто приехал в село, зачем приехал, с кем говорил, о чем говорил… Давай начнем с другого. Кого из здешних знакомых Акбасовой ты хотел бы повидать? С них и начнем.

— Хорошо. Если боишься гор, начнем, скажем, с хирурга Афзалова.

Али Муртаза Афзалов работал в областном отделе здравоохранения. Принял нас в своем кабинете. Перед нами сидел за письменным столом очень старый человек, совсем седой, с детскими голубыми глазами.

— К вашим услугам. О чем вы хотели бы поговорить? — резко произнес он, не дав открыть рот капитану Рамазанову, собиравшемуся разразиться тирадой, вопрошающей о здоровье.

Рамазанов коротко изложил суть дела. При имени Ханум Акбасовой лицо хирурга дрогнуло. На худом лице с тонкой, дряблой, почти прозрачной кожей появилась улыбка, такая широкая, что казалось, эта тонкая кожа не выдержит и лопнет.

— Что поделывает сейчас Ханум? Сколько лет не видел ее! Глаза все такие же красивые? И голосок такой же нежный?

С трудом мне удалось направить разговор в нужное русло. Хирург рассказал, что в начале войны Ханум окончила краткосрочные курсы медсестер и поступила в здешнюю больницу, в хирургическое отделение. Когда больницу превратили в госпиталь, они стали работать вместе, и это продолжалось до самого конца войны. Ханум в те годы трудилась не щадя сил, ее считали незаменимой сестрой. Администрация ее ценила, больные любили. Сколько раз подменяла Ханум падавших от усталости сестер, перед этим отдежурив свои трудные часы!.. После войны сменила профессию?.. Можно только пожалеть об этом, потому что в ее лице медицина потеряла замечательного работника.

Хирург снабдил нас адресами тех, кто в те времена работал с Акбасовой. Мы поспешили к ним. Ничего существенно нового от них мы не узнали, но иные детали я отмечал.

Одна из подруг сказала:

— Если бы Ханум не вышла замуж, она не изменила бы своей профессии…

Она вышла за Мегерема, когда тот, оправившись после ранения (он лежал в госпитале, где работала Ханум), был демобилизован. Это он, Мегерем, получив хорошую должность в областном отделе коммунального хозяйства, уговорил свою жену бросить больницу. Так началась ее карьера администратора. Мегерем сделал ее директором гостиницы. Но вскоре подвернулась новая должность, в ювелирном магазине.

Одного из близких знакомых Ханум по ювелирным делам я спросил:

— После войны жили мы не очень-то легко. Вы это помните… Говорят, родители Ханум ей очень помогали. Они состоятельные люди?

— Что вы, что вы! Тот, кто вам это сказал, лжец. Ханум сама возила в аул продукты и одежду. Родители ей были так благодарны! А видели бы, в чем она сама ходила! Всегда в одном и том же ситцевом платье…

Мы встретились с бывшим директором ювелирного магазина, ныне пенсионером Сулейманом Додоевым. Живет он у черта на куличках, но мы туда сразу двинулись, хоть и порядком устали за этот день. У Додоева своя сакля с высоким забором, пожалуй, на целый метр выше, чем у соседей. Ворота металлические. Внешний вид, в общем, что надо, не хватает только таблички: «Осторожно! Во дворе собака».

Нас пустил во двор молодой парень, разгуливавший в одной рубахе, несмотря на холодный день. Где-то рядом гавкала собака, но парень успокоил:

— Это соседская. У нас нет собаки, никак не можем бабушку уговорить. — Словоохотливый юноша рассказали том, как бабушку в молодости укусила собака, и с тех пор она их терпеть не может. Он довел нас до веранды, постучал в одну из двух дверей, а сам исчез куда-то. Веранда была просторная, светлая. Мы, как положено, обувь сняли, повесили плащи на рога горного архара, прибитые к стене. Дверь, в которую постучал парень, открылась, и из нее вышел человек почтенных лет в высоченной папахе, слегка расширяющейся книзу, в элегантном костюме, поверх которого нараспашку был надет дагестанский халат с черным бархатным воротником. На ногах у него были изящные ичиги. Честное слово, он был похож на Хаджи-Мурата на рисунках к произведению Льва Толстого. Только борода и усы не черные, а светло-каштановые.

Человек с нами не поздоровался, посмотрел строго и прошел в другую дверь, оставив ее открытой. У нас если гостя встретят таким манером, он сразу же назад пойдет. Но… обычай не клетка с попугаем, не переставишь. Или это только причуда хозяина? Тогда надо терпеть — дело важнее всего.

Комната, в которой мы очутились, была просторной и очень теплой. Свет заливал ее всю через три широких окна. А стен и пола я не увидел — сплошные ковры. Диваны и стулья обиты одинаковой тканью, разрисованной старинным нежным орнаментом. Посередине комнаты — квадратный столик, покрытый скатертью.

Я собирался сесть на диван, но хозяин так же молча показал на пол. Вокруг столика лежали продолговатые подушки и мягкие тонкие матрасики. Капитан Рамазанов сбросил шлепанцы, которые мы надели на веранде, взял матрасик, две подушки и расположился за столиком, скрестив ноги. Посмотрел на меня, кивнул: садись без церемоний! Сказал шепотом:

— Положи подушку под колено… Пенсионер, видно, человек со старыми привычками, надо ему угодить, а то, угостив от души, отправит ни с чем…

Опустив глаза до земли, вошла молодая женщина, молча, не отвечая на наши приветствия, поставила на стол что-то вкусное. Когда она вышла, появилась другая, принесла миску яхна[3] и бутылку коньяка. Стопочки, отделанные серебряной резьбой, были чуть больше наперстка. Капитан начал что-то возбужденно говорить по-дагестански. Видимо, о том, что нам все здесь очень нравится. Таков обычай — хвалить дом, где принимают с добром. Сулейман-ага сел и, взмахнув рукой как-то по-особому изящно, наполнил стопки.

Капитан, не ожидая ни приглашения, ни тоста, мгновенно опрокинул свою. Сулейман-ага тоже спрятал стопку в бороде. Я еще ни одним словом не обмолвился с хозяином с тех пор, как мы оказались здесь. Понял, что отставать от них неудобно, и сделал полглотка. Потом наши руки дружно протянулись к миске. То ли потому, что я был в гражданской одежде, то ли мой возраст не заслуживал особого почтения, Сулейман-ага не обращал на меня никакого внимания. Меня это немного задело, но… надо терпеть. Хорошо, что он хоть на Рамазанова смотрит, так и ощупал взглядом его китель, вплоть до погон и звездочек на них.

Стопки наполнились и опрокинулись еще два раза. Никто не угощал, никто не заставлял нас пить и есть «насильно», как это бывает у нас (обидимся, мол)… Когда со стола все убрали, мы несколько минут сидели молча (тоже обычай?), каждый, казалось, обдумывал что-то свое.

Наконец очередь дошла до беседы. Разговор начал капитан Рамазанов. Несколько слов произнес по-дагестански («Мы пришли по важному делу»). Яшулы пенсионер оживился, и я впервые услыхал его голос. Удивился, что он такой звонкий, молодой.

Рамазанов, то и дело поглядывая на меня, говорил долго и обстоятельно. Кроме двух слов — «туркмен» и «Хайдаров», — я ничего, конечно, не разобрал… Сулейман-ага выслушал не перебивая. Затем начал говорить сам.

Капитан переводил мне:

— Пусть гость не удивляется: в родном доме все должны говорить только на родном языке. Если бы я не сидел в этой комнате, где много-много лет назад моя дорогая мать родила меня, я говорил бы на другом языке…

Он помолчал.

— Если в мой дом пришла милиция, то я не имею права ничего скрывать. Расскажу о Ханум Акбасовой все, как было…

Вот что рассказал Сулейман-ага.

В ювелирный магазин Ханум взял он, лично добился перевода ее из гостиницы. Взял не из-за ее красивых глаз, а из-за качеств, которые были известны всем, — честности и преданности делу. Вместе работали много лет. Никаких претензий к ней не было. План всегда выполняли. Книгу предложений приходилось менять чуть не каждый месяц: если бы она была и в десять раз толще, все равно не хватило бы места для пожеланий и благодарностей директору и продавцам. Но однажды… Это было через несколько лет после того, как Ханум пришла работать в магазин. Однажды на дне рождения сына одного из работников магазина Сулейман-ага увидел Ханум в таком виде, что не поверил своим глазам. Шею ее украшало колье с драгоценными камнями. На пальцах сверкали золотые кольца… Не два, не три!.. Их было много, не сосчитать. В ушах висели роскошные золотые серьги, такие тяжелые, что казалось, ее красивые уши вот-вот оторвутся. Откуда это все? Никогда прежде он не видел на ней золотых вещей. Или слеп был?

Потом ювелирный магазин обворовали. Следователи были очень опытные, но и они не могли найти пропажу в несколько сотен тысяч рублей (на старые деньги). У продавцов, у Ханум Акбасовой сделали тщательный обыск — никаких следов. Словно земля поглотила золото. От работы ее сразу освободили. Год нигде не работала, болела, потом исчезла. Сначала не знали, где она, но со временем выяснили — уехала в Туркмению. Дагестанский климат ей вроде бы стал вреден… Сулейман-ага после той кражи резко изменил свое отношение к ней: чувствовал, что она причастна к ограблению, но доказательств не было.

— По какой статье тогда освободили Ханум от работы? — спросил я Рамазанова, когда Сулейман Додоев кончил свой рассказ.

Капитан перевел. Я посмотрел на старика, он немного поблек, пока рассказывал, — лицо осунулось, глаза воспалились.

— Как не внушающую доверия.

— Как же вы могли уволить ее по этой статье, если не было никаких доказательств ее причастности к ограблению?

— Мы ждали, что Ханум обжалует приказ. Не знаю почему, но она этого не сделала. Внешне наши отношения не изменились. Встречаясь, мы здоровались. Иногда она даже поздравляла меня с праздниками, через других приветы передавала. Странно? Странно… Юрисконсульт меня пугал: смотри, возьмется за вас, почему уволили? Скандал будет… Видно, она сама не хотела никаких скандалов, надеялась, что дело это забудется. Забылось, но, вижу, не совсем… Вы хотите найти разгадку. Желаю удачи!

Машина ГАИ скоренько вывезла нас за пределы города, где нас ждал готовый к старту вертолет. Полчаса мы облетали крутые бока зеленых гор, потом летчик замахал рукой: смотрите вниз. Цумада! Сверху аул был похож на небольшое стадо, поднимающееся по склону ущелья.

Председатель поссовета выслушал нас, потом отвел в свою саклю, сказал жене:

— Ребятам надо немного отдохнуть, туркмены, я знаю, пьют чай без передышки, вскипяти-ка чайник побольше…

Горцы, оказывается, тоже умеют чай пить — не торопятся, подслащивают его хорошей шуткой, анекдотами. После такого чаепития усталость как рукой сняло. Хозяин был очень радушный, даже чересчур.

— Вы приехали сюда по делу. Но, я думаю, дело и до завтра подождет. Предлагаю, друзья, прогуляться по горам. Такой красоты вы нигде не увидите. Прихватим ружье: может, повстречаем джейрана. Один тут давно пасется на скалах, но я пока его не трогал.

Рамазанов всплеснул руками:

— Эй, машаллах[4]! Почему мы так долго собирались к тебе! За кусочек джейранины, поверь мне, братишка, ты променял бы целую отару овец.

Он смотрел на меня так восторженно, что я испугался — вот-вот соглашусь с ними. А ведь дашь согласие хозяину, он на попятную уже не пойдет. Пересилил себя, а Рамазанов понял, почему молчу, и сам остыл:

— Друг наш! — обратился он к председателю поссовета. — Ради охоты я готов жизнью пожертвовать, но есть кое-что поважнее. Если вы действительно хотите, чтобы мы с вами поохотились, помогите нам сначала заняться делами.

Я подробно рассказал радушному хозяину, что привело нас сюда. Вижу, он сник… Рамазанов это заметил:

— Что, Акбасовы ваши родственники?

— Понимаете… Село — это одна семья. — Председатель говорил медленно, осторожно подбирая слова. — Один организм. Если, скажем, у человека ноготь сломается, то эта боль всему телу передается… Но изобличение преступников, если они тут обнаружатся, входит в мои обязанности. Помогу вам всем, чем могу. А охота, конечно, откладывается.

Он повел нас куда-то. Шли мы не то по тропинке, не то по лестнице, круто ведущей вниз. Дворы здесь огорожены каменными оградами метровой высоты, идущих навстречу женщин с кувшинами воды нам приходилось пропускать, прижимаясь спиной к стенам. Я один раз оглянулся, и мне показалось, что домишки сидят друг у друга на плечах. Подумал, что если нижний дом свалится, то другие один за одним посыплются вниз. И еще меня удивило, как легко, будто козлики, носились вверх-вниз совсем маленькие ребятишки. Древние старухи иногда подходили к калиткам своих дворов и пристально всматривались в нас: нет ли среди нас знакомых? А старики, сидевшие по двое, по трое на камнях, не подавали признаков жизни. Настоящие идолы. У нас, когда старики соберутся, сразу начинается веселье — подзуживают друг друга, смеются без умолку. Эти, мне показалось, навсегда забыли и смех и беседу, каждый ушел в себя, каждый решает очень важный вопрос. Вся мудрость мира, казалось, воплотилась в этих безмолвных, неподвижных фигурах.

Я дотронулся до плеча нашего провожатого: мол, зря проходим мимо них — они что-нибудь знают о родителях Ханум, а может быть, и об оставленном ей наследстве. Он махнул рукой:

— Что ты! Нам не они нужны, а их родители и старшие братья. Те знают больше. Это ж малые ребята по сравнению с теми.

Что это за люди могут быть, сколько им лет, если он этих называет «ребятами»?! Я был так удивлен его словами, так задумался, что не рассчитал своих шагов и чуть не сел на спину идущему впереди нашему другу. Он как раз остановился у одного двора. Мы подождали отставшего капитана Рамазанова, потом, пригнувшись, протиснулись в низкую и узкую калитку и очутились в широком дворе. Внутри двора, вдоль ограды, стояли штабеля кизяков. В коровнике мычали коровы, где-то блеяли козы, кудахтали куры. Из дома на веранду вышел человек и стал махать нам. Эти знаки мы поняли как приглашение войти. Наш провожатый сказал:

— Поняли, какой у него слух? Калитка скрипнула, а он уже услыхал… А бурку видите на нем? Знаете, сколько она весит?.. Даже молодому ее тяжело носить. Этот старик родился в 1892 году. Книги сохранились, о нем есть запись. Его, конечно, стариком можно назвать, но проживет он еще долго.

Старик не стал ждать, когда мы поднимемся на веранду, спустился сам по деревянной лестнице. Если вглядеться, было видно, что все-таки он очень старый. Его рукопожатие было как прикосновение наждачной бумаги, кожа ладони уже потеряла эластичность. И весь он был похож на высохший урюк, кожа, казалось, приклеилась к костям. Но бодрый и жизнерадостный старик. Поздоровался очень приветливо, серьезно стал слушать председателя поссовета. Тот говорил ему что-то долго, а он все слушал внимательно. Когда председатель замолчал, старик вдруг начал смеяться тихим, похожим на журчанье ручейка смехом.

Не переставая смеяться, вывел нас со двора и повел по той же тропке обратно наверх. Через два дома мы вошли в совершенно пустой двор. Не слышно было ни мычания, ни блеяния. Никаких штабелей кизяка. Короче говоря, никаких признаков жизни. Я сначала не понял, зачем нас привели сюда. Но старик так же резво подвел нас к двери дома, вынул ключ, отпер замок. Мы вошли в комнату. В ней было темно, старик отодвинул занавеску. Стало видно бедное убранство: постель, покрытая дешевым одеялом, посреди комнаты сандал — печка для обогрева комнаты зимой. Между окнами в рамке висела фотография. Старик снял ее и передал мне, он, наверное, считал меня здесь главным или наиболее заинтересованным лицом. До этой минуты он вел себя с нами как с глухонемыми, а сейчас заговорил:

— Акбас, отец Ханум, — показал он на скромно одетого пожилого человека на фотографии. — А это Зунзула, мать Ханум… Вот и сама Ханум.

Ханум сидела между родителями. Совсем юная, необыкновенно красивая, в цветастом нарядном платье. Старик еще что-то прибавил. Рамазанов показал рукой в окно и перевел:

— В этом дворе снимались.

А старик, как будто его спугнули, вдруг засуетился, задернул шторку, подтолкнул нас к двери, снаружи тщательно запер ее. Ключ положил в карман бурки, а карман застегнул на английскую булавку. Мы вышли со двора, так и не обменявшись между собой ни одной фразой, а старик засеменил дальше. Мы трусили за ним. Вижу, опять мимо тех стариков проходим. Вот бы остановиться… Так и есть: наш вожатый остановился перед тремя изваяниями, сидевшими на большом камне, прикрытом козлиной шкуркой.

Стал что-то тихо им объяснять, а сам посматривает в нашу сторону. Что тут было! Старики вдруг ожили! Сперва у одного, потом у второго, а затем и у третьего, как по команде, раскрылись рты, и, глядя на нас, все трое стали хохотать. Наш старик опять принялся смеяться. Смотрю, они все вытирают слезы. Я думал, надорвутся от смеха. Мне стало неловко, но посмотрел на Рамазанова и на председателя поссовета — те тоже хохочут. Тут и мне смешно стало, залился, но переборщил — старался не отстать от стариков, только голос у меня оказался слишком громким. Ребятишки сбежались, стали глядеть на нас, а мы не умолкаем.

Смех разом оборвался, как только перестал смеяться старший горец, который привел нас сюда. Шикнул на детей — вся стайка разлетелась. Один из трех стариков, который сидел посередине, стал рисовать что-то в воздухе и объяснять Рамазанову. Мне потом перевели:

— В этом ауле родственников у Акбасовой, кроме меня, не осталось. Если бы у ее родителей были золотые монеты, то и эти горы должны были бы быть золотыми. Если покойный Акбас за всю свою жизнь держал в руках хотя бы пять таких монеток, то, значит, его куры несли не простые яйца, а золотые… Теперь посмотрите туда: разве наши горы золотые?.. И в курятник войдите: какие там яйца лежат? Золотые?.. Нет, куры, к сожалению, все еще несут обыкновенные яички…

Жаль, что в протокол нельзя занести то, что к делу не относится прямо… Я договорился с этим стариком, что суть его слов будет изложена на бумаге, и попросил его утром прийти в поссовет.

Мы заночевали в ауле, решив, что спозаранку можно пойти навестить нашего джейрана.

Вернувшийся из аула Дашгуйы Талхат рассказывал Хаиткулы:

— …Я шел обратно и мыслями был уже далеко от Сарана. Вдруг слышу, гонится кто-то за мной. Инстинктивно опустил руку в карман за оружием, оглянулся: собака… нет, тигр… нет, сам дьявол был передо мной. Глаза как плошки, пылают злым огнем. Никому не пожелаю такой встречи! Руку не успел выдернуть из кармана, прошептал только: «Эх, Саран…» — и тут грохнули два его выстрела. Одна пуля просвистела рядом, другая настигла волкодава. Собака взвизгнула, мордой ткнулась оземь, покатилась по песку…

— Дальше?

— Дальше? Пошел, куда и собирался.

— А Саран?

— Остался за барханом.

Едва только он закончил доклад, Хаиткулы позвонил в горком народного контроля и попросил выяснить, есть ли в республиканском комитете такие сотрудники — Уруссамов и Ходжакгаев. Затем стали подытоживать…

Как относились друг к другу подпасок и Саран? Прекрасно. Отношения между их семьями тоже ничем не были омрачены за долгие годы. Саран не мог нахвалиться своим подпаском: дескать, готов в любую минуту отдать ему свою чабанскую палку и будет спокоен за овец, за весь свой кош. Подпасок о чабане тоже говорил только хорошее: Саран-ага пуще глаза бережет народное добро, всех должностных лиц, приезжающих к нему, угощает за свой счет, даже выделяемого колхозом ежемесячного «законного» барана никогда не режет. Акы все говорил и о доброте чабана: треть ежегодной премии (исчисляемой в овцах и ягнятах) тот всегда отдает ему.

Но что же произошло потом? В кош кто-то приезжает и вызывает большое волнение подпаска. Тот бежит в соседний кош к своему другу и сообщает, что намерен кого-то разоблачить… Кого же? Сарана или приехавшего гостя — предположительно из Министерства внутренних дел, то есть из Ашхабада. Впрочем, из министерства или из Комитета народного контроля? Когда речь заходит об имени этого человека, то память начинает изменять Сарану, хотя он запомнил фамилии тех, кто приезжал раньше. Возможно ли такое? Хаиткулы говорит, возможно. Талхат уверяет, что не может быть.

Хаиткулы считает, что последний приезжий — действительно существующее лицо. У гостя спрашивают документы? Нет. Можно убедить тех, кто живет в коше, что он приехал с проверкой поступившего в министерство сигнала? Можно. Какой бездельник действительно поедет зимой в пустыню просто так?..

Талхат считает все эти разговоры умело построенными увертками. Но с какой целью нужны эти увертки, он пока не берется объяснить.

Вот к каким соображениям в конце концов они пришли:

а) Если последний контролер был на самом деле, то чабан мог испугаться какого-то разоблачения, связанного с непорядками в коше, и пробовал подкупить приезжего. Подпасок при каких-то обстоятельствах узнает об этом, разочаровывается в хваленой честности Сарана и решает его разоблачить.

б) Все видели гостя Сарана, приехавшего в его кош самым последним. Но Саран никого не знакомит с ним. Может быть, он находится с этим человеком в постоянной связи с взаимовыгодным интересом. В чем этот интерес — в утаивании лишней отары или в торговле смушками?

в) Гибель подпаска связана с его намерением разоблачить Сарана и приехавшего контролера. Вероятнее всего, один из двух приезжавших немного раньше «контролеров» был и последним. Оба являются теми, кто ускользнул от милиции в Ташкенте (студент, купивший у них билеты на самолет, назвал их фамилии — Аташгиров и Бегов).

г) Следует очень тщательно изучить биографию Сарана.

д) Кто украсил рисунками двери в Чарджоу? Имеют ли к ним отношение доктор и его любовница? Кто курил у нее?

е) Аташгиров и Бегов не настоящие фамилии преступников. Под какими именами и с чьими паспортами они укрываются сейчас? Откуда эти люди?

К концу этих прений между Хаиткулы и Талхатом собрались и другие работники угрозыска. Беседа, таким образом, переросла в оперативное совещание. Выросло и количество вопросов, подлежащих немедленному решению.

Когда последний пункт дальнейшего следствия был определен, зазвонил телефон. Это был звонок, которого Хаиткулы ждал с нетерпением. Выслушав, что ему сказали, он положил трубку и обратился сразу ко всем:

— Друзья, мы совершенно напрасно недооцениваем себя. Мы хоть и не гениальные мыслители, но, по крайней мере, сегодня каждый из нас может сказать себе: «Я — проницательный милиционер». Разумеется, не вслух…

Ответом стал общий смех. Когда он стих, Хаиткулы довел до сведения собравшихся услышанное только что:

— Можем возле пункта «б» поставить галочку. Ни в министерстве, ни в Комитете народного контроля Уруссамова и Ходжакгаева нет и никогда не было. В кош Сарана никого не направляли…

Талхат буквально сорвался со своего места:

— Значит, последний гость Сарана не мог быть причиной гибели подпаска. Все дело в тех двоих. Саран с ними в сговоре, надо его как следует проверить или сразу же принять в отношении его серьезные меры…

Посыпались самые разные предложения. Хаиткулы снова взял слово:

— Вывод напрашивается сам собой: последний гость Сарана был одним из тех двоих. Сарану сейчас деваться некуда, едва ли он предпримет какие-то чрезвычайные шаги. К тому же за ним оставлено наблюдение. Талхат Хасянов выполнил задание на «отлично». Возможно, что приезд Бекназара Хайдарова даст дополнительный материал, пока же нам усиленно следует продолжать розыски обоих преступников.

Все разошлись.

Дежурный милиционер сказал, что явились художники. «Очень кстати, — подумал Хаиткулы. — Трафарет — недостающее звено, которое надо восстановить как можно быстрее».

Маленькое звено, оказалось, доставил тот самый, вчера небритый, а сегодня побрившийся и от этого помолодевший товарищ Ярмамеда, резчик.

— Я привык работу делать досрочно, товарищ под… ох, товарищ майор. — Он улыбнулся, его черные глаза лукаво смотрели на Хаиткулы. Вынул из внутреннего кармана лист бумаги и протянул майору. — Вот он!

Это был рисунок, изображавший того типа, что заказал ему трафарет. На Хаиткулы смотрел человек в ушанке, сдвинутой на левое ухо. Горло туго обмотано шарфом. Лицо продолговатое, но с очень широким ртом, портящим его.

Хаиткулы так прокомментировал рисунок:

— Пьяница. Наверное, неженатый, а если женатый, то давно измучивший свою семью. Лет тридцать ему. У этих типов в кармане всегда пусто. Трафарет заказал, конечно, не для себя, и деньги были не его. А если он так свободно ими распоряжался, значит, десяток было не две, а гораздо больше. В глазах одно выражение: «Наконец напьюсь в стельку». Того, кто обещает снабдить их спиртным, такие люди не спрашивают, кто он и на что их толкает, — плати, и все!..

Ярмамед смотрел на Хаиткулы пораженно, а его товарищ раскинул руки в стороны, как мулла в молитве, выражая свое восхищение. Глаза он поднял к потолку, губы его шевелились. Хаиткулы, сам всегда склонный к шутке, посмеивался театральной позе резчика: «Сейчас он, наверное, про себя произносит такой монолог: „О аллах, если я до сих пор думал, что я знаю людей, то это ложь. Ты дал всем людям ум, не обделив и меня. Ты дал им проницательность, не забыв и про меня. Я тебе за это очень благодарен. Но скажи на милость, из чего ты сотворил ум и глаза этого человека?!“»

— Дорогой друг! Что вы там бормочете, глядя в потолок? Я все слышу. Хотите, повторю? — Хаиткулы произнес вслух то, что придумал про себя за художника. Ярмамед молчал, не зная, что сказать на это, а резчик, вытаращив глаза, смотрел на майора:

— Неужели я все это произнес так громко, вы повторили мою молитву слово в слово?.. Или вы читаете мысли на расстоянии, товарищ подпол… майор? У вас интуиция человека творческого труда. Мне лично было бы интересно встречаться с вами почаще.

Хаиткулы смеялся. Рассмеялись и они.

Когда они ушли, Хаиткулы отнес рисунок в фотолабораторию. Здесь его переснимут и размножат, чтобы потом раздать участковым. А те сначала обойдут все домоуправления, а если там не вспомнят такого жителя, то они будут многократно из конца в конец обходить свои участки, вглядываясь в прохожих, чтобы рано или поздно сказать: «Это он!» Один или двое инспекторов по заданию Хаиткулы обойдут городские подстанции и конторы связи, а он сам с резчиком в воскресенье прогуляется по рынку и другим оживленным местам.

Никогда не думал, что придется вести свои записи в таком не приспособленном для этого занятия месте. То ли было в гостинице «Каспий» — мягкое кресло, просторный стол, шум прибоя и морская ширь перед глазами! Нет, больница, как бы ни была она комфортабельна, для этого не приспособлена.

Соседи по койкам заснули, я лежа корплю. Вместе с вещами врачу передали мою тетрадку, а он принес ее мне. С чего начать, вернее, продолжать? Голова болит, мысли разбегаются…

На охоту рано утром мы отправились втроем. Пилот отказался — «лучше книжку почитаю». Ну читай, а мы пошли… Председатель поссовета шел впереди, а мы со своими ружьями за ним, то и дело отставая. Путь шел наверх, туда, где виден снег. Сначала идти было легко, но с каждым шагом ружье делалось тяжелее. Захотелось крикнуть горцу: «Не хочу джейранины — может быть, постреляем здесь зайцев?» — но я постеснялся капитана Рамазанова. Я и так стал, по-моему, ему обузой. Он — горец, привык ходить по горам, а теперь плетется со мной рядом. Я видел, как ловко он ставит ногу на камень, находя устойчивый, как хорошо он выбирает дорогу среди скал. Смотрел и завидовал. Если бы сейчас мы были не в горах, а в степи, то первым шел бы я. Впрочем, нет — я не мог бы оставить товарищей позади, шел бы вместе с ними. И что это со мной случилось? Бывал же я в горах и раньше! В Чули, в Кугитанге мы поднимались еще выше, чем здесь, да и погода тогда была похуже, просто жуткая. Впрочем, понятно: если бы мы шли не за джейраном, а, как тогда, гнались бы за бандитом, я давно был бы на самом верху.

Получилось так, что мы обманули старика, с которым договорились утром еще раз встретиться. Мы в поссовет не опоздали, мы не вернулись туда вообще. Кроме председателя: он получил пустяковые ранения и потребовал, чтобы его оставили в ауле. Нас с Рамазановым на вертолете переправили сюда. Какое счастье, что мы не соблазнили охотой летчика! Неизвестно, что было бы с нами всеми…

Хорошо помню стук башмаков по камням. Кто это бежал? Когда? До того, как все случилось, или потом, чтобы оказать нам помощь? Ничего не могу вспомнить…

Итак, местный горец первым дошел до уступа на горе, где, предполагалось, нас ждет джейран. Мы тоже дружно атаковали гору и, почти не отдыхая, взлетели наверх. Кому первому пришла в голову идея отметить успех ружейным залпом? Неужели мне? Горы нам этого не простили. С ближайшего склона сорвалась солидная глыба. Я видел ее. Видел, как она сшибла с уступа еще несколько приличных камней. Они сталкивались между собой, и, по-моему, искры летели из них. Я смотрел на товарищей. Они смотрели вверх. Я успел еще раз взглянуть туда. Дальше что было… не знаю. Помню, что меня удивило, — камни падают на нас будто с точным прицелом.

Врачи быстро вернули нас в строй. Мы оба могли передвигаться по палате и по коридору, хотя перед глазами иногда вращались круги. Ушибов или переломов не оказалось ни у меня, ни у Рамазанова, и все же эти врачи молодцы. Рамазанов, конечно, очень боялся за меня и все повторял: «После такого дождя остаться в живых — это большая удача, братишка туркмен». Чтобы поднять мое настроение, он рассказывал довольно комично о наших первых часах в больнице:

— Очнулся и сразу же понял, что мы в больнице. Лежу затаившись, а глаза чуть-чуть приоткрываю, осматриваюсь… Потихоньку пробую шевелить руками и ногами — на месте, но очень тяжелые, а икры так и зудят, будто пчелами искусанные… Понял, что конечности мои не в гипсе, стал выбираться из-под одеяла. Мне интересно было, где ты. Вижу: рядом, на соседней койке. Я тебя за плечо тряхнул, а ты проснулся и вскочил на кровати, решил, наверное, что это в армии утренняя побудка. Потом простонал: «Вах!» — и упал на спину…

Но в иные минуты капитан совсем другим тоном делился со мной:

— Не знаю, прав ли я, но сейчас поведение нашего провожатого вызывает большие подозрения. Не заманил ли он нас в западню?

И я сначала стал склоняться к этой же мысли, даже еще до того, как ее высказал Рамазанов. Или так бывает всегда — когда в беде один уцелел, то его начинают подозревать в коварстве… Но я не высказал своих сомнений капитану. Согласиться с ним — значит непроверенный факт поставить на обе ноги. Рановато. И я промычал что-то неопределенное, вроде:

— Но как он мог знать, что глыба не трахнет его по голове, стоял же рядом.

Я вспомнил один фильм и задал вопрос капитану:

— Мы стреляли из ружей?

— Стреляли.

— Сразу из трех?

— Залпом.

— Если так, то мы сами себе на голову сбросили лавину. Годы не только людей старят, но и горы. Скалы трескаются. Ветер их обдувает, делает неустойчивыми, дробит на отдельные глыбы. Малейшего толчка достаточно, чтобы какой-нибудь камень потерял опору…

— Что еще?

— Горы, по-моему, живой организм в природе. Они тоже растут. Происходит их перемещение. Очень резкие смещения мы называем землетрясениями, а мелких не замечаем и не чувствуем…

— Ты геолог, братишка туркмен?

— С чего ты взял?

— Тогда не мучайся, не учи горца.

Мне показалось, что Рамазанов слегка разозлился на меня, я решил не продолжать свои научные изыскания в области горообразования, чтобы не рассориться с капитаном.

— Сдаюсь!.. И скажу правду: у меня тоже кой-какие сомнения закрались. Но не только не по поводу нашего горца, а больше в связи с Мегеремом. Доказательств никаких нет, но, когда я падал и терял сознание, почудилось, что слышу топот не то ног, не то копыт, даже ржанье донеслось, и, по-моему, мелькнул силуэт человека. Возможно, это были галлюцинации.

— Если бы Мегерем приехал, то председатель поссовета это знал бы и не стал от нас скрывать. Ну а если он скрывался в горах — что у него, шапка-невидимка есть, что ли? Как он мог узнать, что мы собрались на охоту? Кто ему доложил, что мы именно в ту сторону идем? А знал бы, не смог бы обогнать…

На третий день жизни в больнице мы стали изнывать от нетерпения. Своими разговорами о «срочных делах» мы порядком надоели врачам. На пятый день с нас сняли повязки, а после осмотра выписали с условием, что мы должны через день приходить показывать заживающие ушибы. Мы расписались под резолюцией «Выписаны по настоянию больных».

Что делать дальше? Возвращаться в аул или поближе познакомиться с образом жизни Мегерема? Решили, что начнем с последнего. Я заглянул в блокнот, где был записан адрес Мегерема. Поразительное совпадение! Оказалось, тот живет по соседству с Сулейманом Додоевым, у которого мы были. Рамазанов предложил еще раз заглянуть к нему. Не обидится ли старик?

— У нас нет другого выхода.

Старик действительно не обиделся. Он сам открыл нам, встретил радушно:

— А, это вы опять!.. Чувствовал, что вернетесь. Это не вы шарф забыли в прошлый раз? Простите, но у нас дома укоренилась такая шутка. Есть у нас хороший знакомый, который после каждой вечеринки наутро приходит снова, чтобы попробовать еще раз наших угощений, и мы его каждый раз спрашиваем: «Не ты забыл вчера свой шарф?» Но извините за болтовню. Что вы сейчас хотите от меня?

Когда мы подходили к его дому, я оценил обстановку: окна дома Сулейман-аги выходят во двор Мегерема. На поставленный ребром вопрос я ответил тоже в лоб:

— Сулейман-ага, нам надо знать, ваш сосед был дома с двадцать первого по двадцать третье февраля или не был? Если…

Хозяин поднял предостерегающе руку, мол, довольно.

— Какой день у нас был двадцать первого?

— Суббота.

— Так, так… Суббота, воскресенье, понедельник… Нет, в эти дни его дома не было. Собака бегала по двору. Привязал он ее позавчера утром. Значит, приехал ночью или на рассвете.

Позавчера — это двадцать третьего… Выяснилось, кроме того, что машины в те дни тоже не было во дворе. Это мне не понравилось, потому что, если бы он поехал в Цумада, то машина ему не понадобилась бы. Проехать туда можно только на лошади или на ишаке. Ничего не поделаешь, надо возвращаться в горы.

В Цумада мы опять встретились со стариками, записали их показания. Попутно я выяснял, не видел ли кто в эти дни Мегерема. Нет, не видели. Со стариками поделились сомнениями о причинах обвала, они недоверчиво пожимали плечами: странно, странно. Тогда я предложил им провести эксперимент — повторить все снова. Взяли в попутчики одного из старцев, он, конечно, сам вызвался пойти, и так резво шел!.. Поднялись на то же место. Дали залп… Я голову втянул в плечи. Тишина! Не только камень не сорвался, ни одна песчинка не скатилась. Надо было уже спускаться вниз, но тот старик пошел по гребню в другую сторону, мы за ним, и вот он показывает на едва заметную тропку — я бы в жизни ее не увидел, хоть год бы здесь ходил. Тропа спускалась с соседнего склона. Поднялись по нему еще выше, до небольшой площадки. Старик поковырял палкой какую-то кучку, говорит:

— Здесь был человек. Привязывал свою лошадь. Навоз остался.

Место для укрытия было очень подходящее. Скалы со всех сторон закрывали площадку, они были выщерблены ветрами и дождями так, что получились естественные ступени, можно было быстро подняться наверх. Мы поднялись. Здесь тоже было ровное место и груды разбросанных на нем камней! Вот откуда начал литься тот смертоносный дождь! Я посмотрел вниз — обломки усыпали то место, где мы стояли и сегодня, и в тот роковой день.

Спускаясь вниз, Рамазанов задержался в том укрытии, собрал в платок горстку навоза. Старик усмехнулся:

— В городе не хватает?

Капитан серьезно ответил:

— Навоз поможет найти коня, который был привязан здесь.

Но старик решил, что над ним смеются, обиделся:

— Э! Мы, конечно, старые люди, в городе никогда не были, поэтому мозги у нас помутились. Если ты, сынок, скажешь, что в этой куче можно не только коня найти, но и вожжи к нему, тоже поверю. Вы тоже состаритесь, и пусть вам посчастливится иметь такую же седину, как у меня, такую же бороду!

Старик действительно был очень красив, борода и седые волосы делали его похожим на героя кинокартины.

Пока они препирались, я обошел площадку, внимательно осматривая ее — не найду ли еще чего-нибудь. Так и есть: вижу, что-то белеет в камнях с подветренной стороны. Помахал рукой Рамазанову: беги ко мне! Тот подошел вместе со стариком. Я приподнял камень, и Рамазанов вытащил из-под него скомканную газету. Оказался сверток. Развернули, посыпались из него крошки хлеба, корки сыра, дольки чеснока. Видно, долго он здесь ждал!

Рамазанов и этот сверток положил в сумку, а старик все ворчал: видно, и это показалось ему причудой городских. В горах лишняя вещь — ненужная тяжесть, но в нашем положении мы руководствовались русской пословицей: «Своя ноша не тянет». Все, что нес в своей сумке Рамазанов, было дороже золота.

Провожатый пригласил нас к себе домой, мы не могли ему отказать, но перекусили наспех и сразу же вылетели в Махачкалу.

Вышли из вертолета и, чтобы не терять времени, взяли такси. В управлении спрятали «вещественные доказательства» в сейф. Что делать дальше? Срок командировки кончался, а я только-только вышел на след — на чей, правда, неизвестно. Позвонил в управление, попросил дать телефонограмму в Чарджоу: «Хайдаров задерживается в связи с необходимостью продолжения расследования». Ну а дальше?

Рамазанов, по-моему, предложил единственно правильное: посмотреть, как ведет себя в эти дни Мегерем. На следующее утро пораньше на такси, не на служебной машине поехали к дому Мегерема. Стали в сторонке, за углом, чтобы нас не увидел никто, кто мог бы выйти оттуда. Повезло. Я боялся, что зря будем проводить здесь время, вдруг вижу, из ворот выезжают белые «Жигули». Он! Мы попросили шофера следовать за этой машиной на таком расстоянии, чтобы Мегерем не заподозрил погони. Едем… «Жигули» набирают скорость, мы тоже, и все время держимся на одном и том же расстоянии, будто Мегерем взял нас на буксир. Выехали на окраину. «Жигули» петляли по узким улочкам между маленькими домиками, машин здесь было мало. Чтобы не привлечь внимание Мегерема, мы отставали от него и угадывали его трассу по свежим следам шин — начал идти снег. Но вот увидели, что он остановил машину у домика, ничем не отличающегося от соседних. Запомнили дом, но все же вышли из машины, чтобы случайно кто-нибудь не доложил Мегерему, что в такси сидят двое и кого-то ждут. Таксист включил зеленый огонек, мы же завернули за ближайший угол.

Как назло, погода стала портиться. Поднялся ветер. Вороны делали над нами круги, зловеще каркая. Если вороны каркают, большой снег пойдет. Так и есть, он повалил хлопьями, поднималась метель. Ноги мерзли. Долго так стоять?.. Сквозь снежную пелену мы не заметили, как Мегерем вышел из дома. «Жигули» вдруг тронулись, мы поняли, что сейчас будем спасены от холода.

Капитан снял свою шапку, сбросил с нее сугробик снега, я проделал то же самое. Притопывая на ходу, чтобы согреть ноги, пошли к таинственному дому. Калитка была не заперта, и мы вошли во двор. Никого. Дорожка вела и к дому, и дальше, к гаражу в глубине двора. Не знаю почему, но Рамазанов пошел сразу к гаражу. Я следом. И тут мы услышали звук, который заставил нас забыть о морозе. Конское ржанье, удары копыт об пол. Но где же сам конь? Ага, вот где! За гаражом виднелось еще одно строение, повыше — там он и был. Видимо, почуяв нас, он заржал еще громче, как-то очень бодро. Видно, хороший конь, откормленный. В горах от такого ржанья камни вниз посыпались бы!

Рамазанов так и рванулся к стойлу. Но в это время раздался скрип открывающейся двери, из дома вышел человек средних лет в черном спортивном костюме. Посмотрел на нас, не проявляя никакого беспокойства. Рамазанов нашел выход из положения:

— Мы из милиции. Коня увели из одного колхоза, мы и проверяем. Разрешите взглянуть на вашего, и сразу же уйдем, товарищ…

— Загиди.

— Разрешите, товарищ Загиди?

— Пожалуйста, пожалуйста.

Такой красавец конь мог бы украсить конюшню любого полководца древности. Шея длинная, точеная, уши тонкие и высокие, ноги стройные, гордая осанка. Рамазанов извинился:

— Нет, не колхозный конь. Но он мне знаком. Где я его мог видеть дня три назад?

Хозяин сам пришел на помощь:

— Если были здесь три дня назад, могли его видеть на улице и на шоссе. Мой друг на нем ехал. В его аул на машине невозможно добраться, вот он и попросил одолжить скакуна. Если бы вы минут на пять раньше пришли, застали бы его.

Я предложил запротоколировать разговор. Хозяин не стал возражать, пригласил нас к себе. Пригласил и двух свидетелей, которых я разыскал на улице. Я заметил, как перед этим Рамазанов в стойле нагнулся и поднял что-то с пола (образец навоза!).

В доме мы обогрелись и посидели несколько минут. Хозяин оказался словоохотливым. Рамазанов спросил:

— Не жалко было такого коня отдавать, хотя бы и на время? Таких, наверное, мало осталось. Им цены нет, этим лошадям…

Хозяин весь встрепенулся, почувствовав сочувствие в словах капитана:

— Вы правы, товарищ милиционер. Я очень люблю своего иноходца. В другой раз попросили бы у меня, я сказал бы: «Душу мою возьмите, все, что в этом доме, возьмите, но только не его». Настоящее чудо этот конь!.. Но вот, бывает, тестю приходится уступать, попросил, а я дал коня. Три дня его не было дома, а как изменился! И ржет не так весело, как всегда, и аппетит испортился. Видели — ячмень не доел?..

Мы попрощались с владельцем чудо-коня. Шофер не дождался нас. Рамазанов был расстроен этим, хотелось побыстрее добраться до города. А где здесь взять машину? Пошли в сторону шоссе, чтобы на попутной доехать до автобусной остановки.

Шли минут пятнадцать, слышим, сигналит кто-то. Оглядываюсь, такси догоняет. Шофер извиняется: «Думал, все, потерял вас».

— Я же, знаете, товарищи, за теми «Жигулями» мотался. Думал, вы здесь надолго, посмотрю-ка, куда он путь держит.

Он назвал адрес, куда уехал Мегерем. Мы поблагодарили его и попросили отвезти к ближайшей столовой: все же голод не тетка, да и голова лучше работает не на пустой желудок.

Рабочий день еще не кончился, и мы потом направились сразу в кабинет начальника управления. Выслушал нас, вместе все взвесили. Пришли к одному выводу: настала пора беседовать с Мегеремом. Решили не откладывать и, если он сейчас дома, попросить приехать.

Я не сразу узнал его, когда он вошел в комнату. Похудел, осунулся. Путь от двери до стола дался ему нелегко — не шел, а ковылял. Сразу не мог взять себя в руки — голос дрожал. Начал говорить он, глядя в мою сторону:

— А я к вам в гостиницу раз десять в эти дни приходил, хотел поговорить с вами… Не застал.

— Занят был. Вы садитесь…

— Слушаю вас… Только хочу предупредить, что времени у меня мало. Дал слово сыну и снохе, что сегодня пойдем в театр, вот билеты. Достать было трудно, пришлось переплатить…

Он вынул из кармана билеты и показал их мне. Я на долгую секунду задержал взгляд на билетах, потом посмотрел ему в глаза:

— Боюсь, что в театр вы, Мегерем, сегодня не пойдете. Дайте билеты, мы их передадим сыну и снохе, а с вами сегодня будет длинный разговор…

За два дня инспектора и дружинники обошли все подстанции и отделения связи, но никто не узнавал изображенного на рисунке человека. Хаиткулы понял, что настала его очередь. Вызвал резчика, посоветовался, откуда начинать обход — с ресторанов, базара или пивных.

Резчик выдвинул свой план:

— У ресторанов такие типы не останавливаются. Коньяк им не по карману. Для них нет милее слов, чем «Безмеин», «Сахра», «Тербаш». Надо объехать все винные магазины, пивные ларьки, рынки.

Они безрезультатно кружили по городу почти весь день. Когда все обессилели (спидометр машины показал, что за день проехали двести километров), Хаиткулы скомандовал: «Хватит!» Он решил сойти у маленького базарчика, у которого они останавливались уже утром, отсюда до дома близко. Шофер должен был отвезти резчика-художника домой.

Хаиткулы вышел, хлопнув дверцей, и сразу же услыхал, как задняя дверца раскрылась. Обернувшись, увидел, что художник выходит тоже. Он буквально выскочил из машины и, крикнув майору: «Подожди, я сейчас!», кинулся куда-то. Был уже вечер, и резчик пропал в темноте. Хаиткулы снова сел в машину.

«Интересно, что это он там увидел? Я тоже хочу посмотреть», — проговорил шофер, развернул машину и направил дальний свет туда, куда убежал их спутник. Они увидели, что тот возвращается, но не один, а с человеком, упиравшимся и закрывавшим лицо от света фар. Издалека узнать его было нельзя, и, только когда оба приблизились, Хаиткулы узнал знакомую шапку с обвислыми ушами. И понял, что «пропажа» нашлась. Художник подтолкнул человека к машине:

— Вот он, товарищ подполковник… Целый день не давал покоя, заставил столько мотаться зря.

Ветер донес до Хаиткулы запах спиртного, человек шатался как огородное пугало во время бури.

— Ну-ка, повернитесь, посмотрим на вас. Кто вы? Что делаете здесь?

— Домой иду… я иду домой, а ты куда? Ты кто? Какого черта здесь шляешься? — Голос у него был звонкий, еще неиспитой.

Хаиткулы подошел к нему вплотную:

— Мы из милиции. Поедете с нами!

— Куда? Домой?

— Сначала в отделение, а потом домой. Как зовут вас?

— Ат-ат-Атабай… Хаитбаев.

Говорить с ним сейчас было бесполезно, да и охота у всех пропала. Домой везти рискованно, утром опять забьется куда-нибудь, ищи потом. Решили сдать в вытрезвитель. Дежурного по вытрезвителю Хаиткулы предупредил, чтобы задержанного утром доставили к нему. Художника дружески хлопнул по плечу: «Спасибо! Оказали нам неоценимую услугу!»

Утром, когда к нему привели Хаитбаева, не понимавшего, как он сюда попал, Хаиткулы показал ему рисунок.

— Вы этого человека знаете?

Хаитбаев посмотрел, вернул рисунок майору:

— Нет, не знаю.

— Всмотритесь лучше.

Хаитбаев долго смотрел на свой портрет. Было видно, что с похмелья он медленно собирает свои мысли, словно хлам, разбросанный в старом сундуке.

— Откуда вы взяли мое фото?

Хаиткулы протянул ему пиалу чая. Хаитбаев не мог удержать ее, пальцы не слушались. Робко посмотрел на Хаиткулы:

— Что я вчера натворил, товарищ начальник?

— У меня, как у всех, есть имя. И оно, я считаю, звучит не хуже других имен. Хаиткулы. Зовите меня по имени, Атабай. Похоже, мы с вами одногодки.

Хаиткулы налил себе чаю, поднес пиалу ко рту, стал дуть, остужая. Искоса посматривал на Хаитбаева.

Тот собрал все силы и донес все-таки пиалу до рта. Выпил залпом горячий чай. Пиала так и осталась в приподнятой руке, он молчал, мысли его витали бог знает где. Мутным взглядом посмотрел на Хаиткулы:

— Вот я какой… Если вы кому-нибудь укажете на меня: «Это мой отец» — вам ответят: «О, состарился, бедняга…» Вы, наверное, прожили легкую жизнь… — Он осекся, протянул пустую пиалу Хаиткулы. — Извините!

Хаиткулы выдвинул ящик стола, достал оттуда пачку сигарет и коробок спичек, положил на стол между собой и Хаитбаевым.

— Кстати, старики сейчас в городе?

— Хотите узнать, есть ли у меня родители?.. Да, у меня есть и отец и мать.

— Вы счастливый человек, Атабай!

— Зато отец и мать несчастные… Их проклятья пока не дошли до меня.

У пьяницы на глазах показались слезы, он закрыл лицо шапкой, которую держал на коленях, простонал:

— Чем так жить, лучше умереть.

— Того, кто делает несчастными родителей, и земля не принимает. Видно, родители по-настоящему вас еще не прокляли, жалеют. Чем смерти себе желать, лучше позаботиться, чтобы они не страдали за вас. Я думаю, не только они вами недовольны.

— Вы уже все знаете?

— Ничего. Я вас вижу второй раз. Мы давно вас ищем, но, кроме этого рисунка, у нас никаких данных о вас не было.

— Как же вы узнали, что у меня нет больше семьи, моей милой супруги, детей?

— После того, как посмотрел на рисунок. Все это написано на вашем лице.

— На лице? — Он, захлебываясь, глотал вторую пиалу чая. — Ничего на нем нет. И лица-то нет… Зачем вы, Хаиткулы-ага, сейчас сказали мне, что я счастливый? Зачем? Чтобы сделать меня еще несчастнее? Да?! — Хаитбаев, взвинченный до предела, почти крикнул: — Зачем копаетесь в моей душе? — и надолго замолк. Они молчали оба.

Хаиткулы хотел было предложить ему закурить, но не решился. Избитый прием, используемый для установления контакта, мог быть ложно понят — как обман, западня. Он сам вынул сигарету, закурил:

— Да, Атабай, ты счастливый парень. Говорю это не для того, чтобы бередить твои раны. Я вырос без отца, Атабай. Без отца. Поэтому и считаю, что ты счастливей меня. Теперь мы с тобой сами отцы. Но когда я вспоминаю, что вырос, ни разу не произнеся слово «папа», я снова чувствую себя сиротой. Это как рана, причем кровоточащая рана, и ее ничем не излечить. У тебя же другая рана, и для нее есть лекарство. Бросишь пить — будешь другим человеком. Мать, отец, жена, дети — все вернутся к тебе, им же нужна твоя любовь. Как обрадуется отец! Мне бы своего чем-нибудь порадовать, а я не знаю даже, где его могила. Твоя рана, Атабай, излечима. Поэтому я и сказал тебе, что ты счастливый человек. Я тоже счастливый, но мое счастье выщербленное с одного бока. Ты выздоровеешь, Атабай, я уверен, ты пригласишь меня когда-нибудь в гости полюбоваться твоими детьми.

Хаитбаев слушал его с поникшей головой. Когда Хаиткулы кончил, он, не глядя на майора, отозвался:

— Со мной никто так не говорил… Уже давно… Верно вы все говорите, Хаиткулы-ага. Или подохну как собака под забором, или стану опять человеком… Спрашивайте, Хаиткулы-ага, обо всем, что вас интересует.

Он снова взял свой портрет и с тоской уставился на него.

Хаиткулы же чувствовал себя неловко. Сразу переходить к делу? После такого разговора? Хотя бы паузу сделать, чтобы естественно взять другой тон… Атабай сам пришел ему на помощь:

— Вы так долго меня искали, значит, была важная причина. Только, я думаю, у вас произошла ошибка. От темных дел я далеко держусь. Все-таки у меня высшее образование, я встречался с культурными людьми. Их слова для меня что-нибудь да значили. А разве можно забыть, чему отец и мать учили? Правда, все это одни воспоминания, но и они удерживают от плохого шага… Так в чем дело?

— Скажите, Атабай, чей заказ вы исполняли, когда попросили художника вырезать трафарет по рисунку, изображающему череп с костями? Нас только интересует этот человек, и все.

Хаитбаев приложил одну руку ко лбу и стал глядеть в потолок:

— Трафарет! Трафарет! Да, да, да… подождите… У пьяницы память как дырявая бочка, все из нее вытекает. Только вот случай с трафаретом запомнился, потому что оплаты хватило на пять дней питья досыта. Сперва он дал мне тридцать рублей, говорит — премия. Потом дал еще двадцать, для мастера. Когда трафарет был готов, давал еще пятерку, но я отказался. Все же надо совесть иметь…

— Видно, ему очень трафарет нужен был, если столько денег на него израсходовал!

— Наверное. Кажется, он сказал, что работает на электростанции.

— Раньше вы его видели?

— Нет, никогда не видел.

— Странно, что, не зная вас, он поручил это дело незнакомому человеку. Может быть, ему кто-то о вас сказал?

— Нет, нет, сейчас расскажу по порядку, как было. — Он держал руку на голове, как будто так ему легче было вспоминать. — За автостанцией сидели под вечер… выпивали — то на двоих, то на троих. К нам еще один присоединился, полненький такой. Ну, мало ли кто туда приходит, не обращали внимания. Но он вынул деньги и попросил сходить за бутылкой: «Дома жена ворчит, не дает пригубить». Разговорились, все о нас спрашивал, а о себе ни слова. Впрочем, нам было все равно. Там он меня и подцепил.

— Вы где передали ему трафарет?

— На том же месте.

— При каких обстоятельствах? Вспомните, прошу вас, все подробности.

— Сказал: принеси в одно место. Я не захотел.

— В какое место?

— Говорил: встретимся возле ДОСААФ.

— Почему не согласились?

— Не захотелось переть в такую даль пешком. Я вообще, кроме автостанции, почти нигде не бываю, там опохмеляться лучше всего. Вот я и говорю ему: давай приходи сюда… Имени его не знаю, но думаю, что живет рядом, пришел за товаром в комнатных шлепанцах, в шерстяном спортивном костюме. Я даже подумал, что он работник спортивного общества.

— Значит, искать надо в том районе?

— Район там маленький, вы не беспокойтесь. В каком-нибудь доме рядом с автостанцией живет. Я думаю, он нас из окна увидел и решил подойти, чтобы о деле договориться. Точно, увидел из окна, потому что только мы собрались, а он тут как тут. Надо обойти дома, что на той улице… Сказать, что пришли из горгаза плиты проверять, никто не усомнится.

— Если я доверю эту операцию вам, как на это посмотрите, Атабай?

Хаитбаев минуту молчал, потом сказал:

— Если доверите, попытаюсь.

Вечером того же дня Атабай Хаитбаев с удостоверением техника горгаза в кармане начал обход квартир. Для записи жалоб и серьезных неисправностей его снабдили соответствующим «журналом», который впоследствии был передан в контору горгаза. Трудность новой роли для Атабая заключалась не в том, чтобы хорошо сыграть новую роль, а в том, чтобы под любым предлогом (главный — «я на работе!») отказываться от выпивки, которую ему могут предложить. Они обсудили с Хаиткулы и этот вопрос. Атабай дал слово, что, по крайней мере, пока не разыщет того человека, постарается не напиться.

В первой квартире хозяин попросил, чтобы ему ускорили обмен двухконфорочной плиты на четырехконфорочную. Семья растет, много готовки, много стирки, и ему бывает стыдно, когда он не может вовремя напоить чаем родственников — надо ждать, когда плита освободится. Атабай все записал в «журнал», а хозяин уже вынимал из буфета миску с кавурмой и бутылку «Московской». Поставил на стол, табуретку пододвинул к Атабаю:

— Садись, гостем будешь!

Зная, что нарушает закон гостеприимства, что обидит хозяина, борясь с непреодолимым желанием промочить горло хотя бы одной стопкой, Атабай нашел в себе силы отказаться:

— Извините, на работе не пью. Нагорит мне, если узнают… Если в следующий раз откажусь, можете отрубить мне голову!

На этот раз пронесло, в следующий отказаться будет легче — успех окрыляет. Так и было дальше, а в некоторых домах как будто насмехались над ним, думали, на водку просит: «То днем с огнем не сыщешь вас, а когда не надо, шляетесь. Разве в это время проверяют плиты? Что-то подозрительно… На бутылку, наверное, хочешь, парень, получить? Признайся…»

Кое-где ему вовсе не открыли, хотя он слышал через дверь, что хозяева дома. В двух квартирах оказались знакомые: «Атабай! Давно бы так. Бог помощь, не пей больше». В квартирах, где мужская половина была дома, Атабай долго не задерживался: увидит, что здесь не тот, кто ему нужен, и поскорее вон. За один вечер он обошел два больших дома. Наутро начал обходить следующий. В двадцати девяти квартирах он побывал, но того, кого искал, не встретил. Оставалась последняя. Он нажал кнопку звонка, не чувствуя уже никакого желания продолжать поиск — был голоден и зол. За дверью спросили: «Кто там?» — «Инспектор горгаза…»

Дверь приоткрылась, женщина выглянула в щелку:

— У нас хорошо плита работает. Все равно смотреть будете?

— Надо, так положено, — неуверенно сказал Атабай. Его впустили. Женщина показалась ему привлекательной — в шикарном платье из японского шелка… но он не успел полюбоваться ею, потому что из глубины квартиры раздался мужской голос:

— Жена! Это ко мне?

Атабай даже вздрогнул, по телу побежали мурашки. Он прошмыгнул в кухню и приник к плите. «Не надо спешить уходить отсюда, может быть, хозяин заинтересуется и сам сюда выйдет, и я украдкой посмотрю на него, голос ведь того самого типа… Только бы не узнал меня, а то будет скандал. А чего, собственно, бояться? Может, я на самом деле работаю в горгазе». Такими сомнениями терзался Атабай, отвинчивая и привинчивая гайки, винты, шурупы, стараясь запомнить место каждой детали, чтобы, не дай бог, не испортить исправную вещь.

Молодая красивая хозяйка вертелась вокруг него, заглядывая то под руку, то в середину плиты, все хотела о чем-то спросить — Атабай это чувствовал, но ему не хотелось никаких просьб. Хозяйка наконец осмелилась:

— У меня к вам одна просьба…

— Мне только этого и нужно, уважаемая, — буркнул Атабай.

Молодая женщина кокетливо улыбнулась:

— Только не обманете?

— Вас что, все время обманывают? — Атабай собирал плиту, а мужчины не было слышно, и он не знал, что же ему сейчас предпринять. — Не доверяете мне, если так спрашиваете. Не умею я вести дела с женщинами. У вас, по-моему, есть в доме мужчина?

— Вах, если бы мужчины были деловыми, то женщины не мучились бы. Ужинает. Пойдемте тоже — за компанию…

Хаитбаев вымыл руки, но не сразу пошел за хозяйкой, медлил, надеялся, что муж все-таки выйдет сам. Всего-то нужна секундочка, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Пусть он сам выйдет, хозяйка, а то неудобно, я в грязной одежде.

— Идемте, идемте!

Атабай сразу узнал его, хотя тот на него не смотрел, сидел над пиалой, уткнувшись в газету. Не поднимая глаз от листа, спросил:

— Сколько возьмешь, чтобы колонку поставить?

— Договоримся.

Хозяин, так и не глядя в лицо Атабаю, протянул ему руку, подвинул к нему чайник и пиалу:

— Пей чай, а я просмотрю газеты. За неделю накопилось, я быстро читаю, натренировался.

Он пробегал глазами четвертую страницу газеты, потом откладывал ее в стопку. На одной из газет задержался подольше. Атабай вытянул шею:

— Что-нибудь интересное?

— Если читать все подряд, мозги не выдержат. Телевизор, радио, телефон, кино, знакомые… Столько информации, и все это нас волнует, взвинчивает. Еще и газеты… Вот встречаешь знакомого, беседуешь с ним о делах, о том о сем. Скольких это нервов стоит! А сколько у меня знакомых? Тысяча! Со сколькими из них я встречаюсь каждый день? С десятками!.. Вот они-то, эти встречи, телевизоры, газеты и прочее, сокращают нашу жизнь. День за пять проходит. В нашем роду никто меньше чем до девяноста лет не доживал, а после того, как появились телевизоры, радио, телефон, бедняга отец не дотянул и до шестидесяти. Нет, пора с этим кончать! Бери пример с меня. Радио не слушаю, по телевизору смотрю только хоккей, да и то последний период, в газетах только некрологи читаю… Что такое некролог?! Это сообщение об освободившихся вакансиях! Смотри! Освободились сразу две солидные должности. Неплохо? Кто их займет? Может быть, кто-нибудь из нас или наших знакомых? А? Смотри!

Хозяин протянул Атабаю газету так настойчиво, как будто он должен был переписать должности почивших директоров и немедленно идти просить эти места себе.

— А вам-то что за дело, кто займет эти должности?

Хозяин вскинул глаза на Атабая и с сожалением спросил:

— Ты и вправду не читаешь некрологи?

— На кой черт они мне сдались! — Атабай вдруг разозлился. — Если в нашем роду хоть кто-нибудь умер раньше ста лет, можете плюнуть мне в лицо. Все долго живут, потому что не читают некрологов.

Атабай поднялся, в самых дверях услыхал, как за спиной зазвучала мелодия программы «Время».

Начальник колонии, выслушав Хаиткулы, чуть не свалился со стула. Нажал кнопку — как из-под земли вырос дежурный.

— Я вас жду, где вы ходите?

Дежурный подумал про себя: «Что с ним? Из-за гнева на Али мстит Ахмеду. Какая муха укусила?» Он стоял и ждал распоряжений, но начальник колонии смотрел не на него, а на двух незнакомых милиционеров.

— Честное слово, вы меня обидели, товарищи. Вы, наверное, думаете, у нас здесь отара пасется, заключенные по своему желанию могут ездить домой когда им захочется. Это сущая ерунда!

Старший лейтенант, вызванный для разъяснений, побелел как мел. Да, в тот вечер он дежурил. Да, кое-что произошло… Позвонили из дому: «Быстрей приезжай, мать при смерти!» Дежурного шофера на месте не было, а Бердыев работает тоже шофером, на легковой…

— Успели к матери? Простились?

— Успел, товарищ капитан. Благословила, как говорится.

— Бердыева одного оставляли?

— Оставлял. Обещал, что ничего плохого не сделает. Мы и вернулись вечером вместе. Пока я у постели матери был, может, он отлучался к жене, она рядом живет. На час, не больше. Но разрешения не спрашивал.

Талхат спросил:

— Бердыев курящий?

Перепуганный старший лейтенант почти лишился речи, молчал. Начальник лагеря ответил за него:

— За час пачку может выкурить.

Виновник происшествия, не спросив разрешения своего начальника, вдруг повернулся и вышел из кабинета, а тот остался в растерянности — с одной стороны, надо сразу же заняться проступком старшего лейтенанта, с другой стороны, именно тот помог сейчас следствию. Он ходил из угла в угол по кабинету, и было видно, что все случившееся он воспринял как личное оскорбление. Хаиткулы его понимал — перед ним был исполнительный служака, преданный делу и ненавидящий малейшее нарушение устава или инструкции. Хаиткулы представлял, как нелегок был путь капитана по служебной лестнице вверх, как боялся он ошибок. Он с сочувствием смотрел на него.

Начальник снова вызвал дежурного:

— Привести Бердыева!

Мамедмурад Бердыев оказался актером средней руки. Он хитрил, выкручивался, ничего прямо не говорил. Глаза его перебегали от одного присутствующего к другому: перед кем заискивать? На вопрос, был ли дома в тот вечер, ответил возмущенно:

— Клевета, гражданин капитан! Клевета на честного человека! Я второй год хожу в вечернюю школу, на аккордеоне играть научился, в самодеятельности выступаю. Скоро кончится срок, начну нормальную жизнь, как все. Не вешайте на меня собак. Я здесь сначала в цехе работал, хорошо работал. Легковую машину мне доверили? Доверили! Самого гражданина капитана вожу!

Начальник колонии хотя и смотрел на него исподлобья, зная цену всем его словам, но все-таки пару раз кивнул: «Так и есть! Работает хорошо, встал на правильный путь, может выйти досрочно». Хаиткулы достаточно было первых же слов Бердыева, чтобы составить о нем представление. Он молча наблюдал за ним, закурил, потом стал говорить, обращаясь к Бердыеву:

— Отлично, Мамедмурад, что вы взялись за ум. Желание исправиться — самое важное качество для заключенного. Но дорога перед вами трудная и длинная. Если в душе останется хоть капелька лжи, на полпути потеряете направление. Будет жаль… У вас же хорошая специальность, хороший дом, жена, мать…

Бердыев насторожился, с минуту пристально смотрел на майора, потом весь скрючился, низко нагнул голову, жалобно простонал:

— Не трогайте мою семью.

Хаиткулы понял, что сейчас самое время сказать главное.

— Мамедмурад, я ничего не хочу от вас скрывать. Ваша жена арестована… После того, как вы побывали у нее…

Мамедмурад больше не слушал его, закрыл глаза, а голова его, будто подрезанная, склонилась на плечо. Талхат Хасянов схватил со стола графин, бросился к Бердыеву. Хаиткулы остановил:

— Не спеши, Талхат, ему не надо воды. Он все слышит и, думаю, все видит.

Начальник колонии тоже не усидел на месте, подбежал к закатившему глаза Бердыеву, но, услыхав слова Хаиткулы, вернулся к своему столу. Спросил у Хаиткулы:

— Вы что, знаете его?

Хаиткулы нахмурил брови:

— Нет, вижу в первый раз. Но понял, как только увидел. Что, разве за ним такие штуки раньше не водились? У актеров в запасе много разных приемов… Ну что, Мамедмурад?

Бердыев как ни в чем не бывало поднял голову:

— Освободите жену, или сожгу себя!

— Если бы после вашего прихода домой под окнами дома не убили человека, то я не стал бы знакомиться ни с вами, ни с вашей женой.

Услыхав об этом, Бердыев выпрямился, округлил глаза. Зрачки остановились, расширившись, лицо посерело, дыхание остановилось. Никаких признаков жизни, вот-вот рухнет на пол… Начальник колонии умоляюще смотрел на Хаиткулы, а тот терпеливо ждал. Но ждать пришлось бы долго, он решил прервать комедию:

— Мамедмурад, вы, кажется, меня не поняли. Вашу жену не обвиняют в убийстве.

Услышав это, Бердыев моргнул и громко засопел.

— Когда мы пришли к ней, то нашли под ее кроватью пепельницу, полную окурков. Она до сих пор отказывается говорить, кто курил. Мы бы давно ее освободили, но у нас есть подозрения считать ее причастной к убийству… Дальше: отпечатки пальцев на окурках ваши.

Мамедмурад залился слезами, забился в истерике, и даже Хаиткулы сейчас не был уверен, разыгрывает ли он их опять, или нервы на самом деле не выдержали.

— Гражданин майор, был я дома, был. Эх, сразу надо было сказать, а я… Простите, гражданин начальник.

Оказалось, что после того, как они приехали со старшим лейтенантом к тому домой, он ненадолго, часа на два, отлучался к жене, было это до десяти часов вечера. Потом вернулся к дому старшего лейтенанта и ждал его в машине. Больше ничего, что заинтересовало бы следствие, рассказать он не мог.

Хаиткулы и Талхат теперь торопились вернуться в город. Надо было отдать распоряжение об освобождении жены Бердыева. Кроме того, Хаиткулы казалось, что именно сегодня должен вернуться Бекназар.

Он действительно сидел в кабинете Хаиткулы. Они рассматривали его так, будто он жених, который готовится к свадьбе. Было видно, что Бекназар еще не был дома, костюм мятый, рубашка несвежая. Хаиткулы хотелось отправить его домой, но Бекназар не ушел, пока не рассказал обо всем — не о красотах Дагестана, не о том, что ел-пил у горцев, а о Мегереме, о деревне Цумада. Не стал только рассказывать об охоте на джейрана, о том, что пять дней пролежал в больнице.

Хаиткулы вынул из стола моток телеграфных лент.

— А это что?

Бекназар прочитал несколько слов, смутился:

— Считаю, что это не имеет отношения к главному. Расскажите лучше, что у вас делается.

— Потерпи до завтра, новости есть, хорошие новости.

Чуть не силой Бекназара отвезли домой.

Хаиткулы предложил подполковнику Джуманазарову вынести Талхату и Бекназару благодарность за успешную работу в Махачкале и в коше Дашгуйы. Подполковник не возражал:

— Согласен. Но теперь я знаю, как заставить вас работать. Вас, оказывается, критиковать надо, вас критика мучает. Нажали на вас — и дело пошло. Так что, майор, говорите мне, когда вам нужна критика. Сколько хотите, столько получите.

Хаиткулы пропустил мимо ушей эти иронические слова, сказал, что приступает к последнему допросу Ханум Акбасовой. Джуманазаров недоверчиво покачал головой:

— Хорошо бы, если последний.

— Думаю, что последний. Мегерем рассказал, откуда монеты. Все оказалось проще, чем мы думали, — она скупала их. В трудные времена люди, бывает, и золото готовы чуть не даром отдавать. Она и пользовалась чужой бедой.

— Женщины пошли упрямые. — Джуманазаров потер лоб. — Что ваша Бердыева, сколько возились с ней, что эта Акбасова. И все же, майор, не очень верьте ее словам, она кого угодно может заставить поверить ей. Не забудьте, как долго она водила вас за нос.

Допустимый срок содержания Акбасовой в следственном изоляторе кончался. Прокуратура требовала немедленно завершить ее дело. За незаконные операции с золотыми монетами Акбасова получит довольно большой срок, Хаиткулы это знал и понимал, что надо действительно завершать ее дело. В конце концов, монеты не имеют прямого отношения к убийству подпаска — можно принять за основные те улики, которые собрал Бекназар. Да и взятки, которые она брала на винозаводе, — это тоже всплыло наружу.

На последнем допросе Ханум сначала вела себя, как всегда, очень свободно, кокетничала, хотя Хаиткулы и Бекназар почувствовали в ней и некоторую перемену — настороженность и раздражение. Видимо, она догадывалась, что этот разговор решающий. Села к ним как можно ближе, почти лицом к лицу с Хаиткулы. Он не стал ее отсаживать.

— Слава аллаху, опять вас вижу! Если вы будете так редко приходить к нам, то мы, бабы, совсем заскучаем. Кавалеров здесь нет, одни только рассохшиеся арбы…

Оба милиционера молчали.

— Да и в вас обоих я ошиблась…

Ответил Бекназар:

— Если бы вы раньше это поняли, было бы лучше. Ничего, и сейчас не поздно.

— Вы, грузчик, не так меня поняли.

— Как же вас понимать? — вмешался Хаиткулы.

— А вот как: я жалею, ребята, что вовремя не заставила вас передать дело в прокуратуру. Меня бы давно здесь уже не было. Вы же не умеете обращаться с женщинами! Они любят ласку, а грубость ранит их душу. С ними надо говорить не так, как вы, на другом языке.

Хаиткулы понял, куда она гнет, — оклеветав их, она могла бы заставить прокуратуру вынести решение об ускорении проведения суда и отправки ее затем в колонию. Это ее последняя возможность замести следы, но теперь она опоздала…

— Так на каком же языке надо говорить с вами?

— На прокурорском. Два разных языка — милицейский и прокурорский. С вами трудно договориться. А с прокуратурой можно. Совсем другие ребята — отзывчивые. На днях был случай… В камере со мной сидела женщина. Видели, наверное. Красивая, как кинозвезда. Еще красивей, чем я. Волосы как волна, глаза как у газели. Голову любому вскружит. Ее один парень обманул, она ему и отомстила — долго будет помнить. Так вот, знаете, в нее влюбился молодой помощник прокурора, который вел ее дело. Она тоже в него влюбилась. Парень дал ей слово: «Буду ждать твоего возвращения». Девушка плакала от радости, все обнимала меня, вместе плакали. Она мне сказала: «Брошу свое ремесло». Понимаете, чем она занималась после того, как ее тот, первый, соблазнил и бросил?.. Когда она уезжала, мы все до одной плакали… Видите теперь, какие сердечные, гуманные люди работники прокуратуры! Настоящие джентльмены. Среди вас разве найдется кто-нибудь, похожий на того парня?

Хаиткулы без всякого интереса выслушал ее байку, он знал, что среди осужденных женщин такие истории распространяются часто. Своего рода фольклор. Он ждал от Ханум чего-то другого, какой-нибудь хитрости, а все свелось к сентиментальной выдумке.

— К вопросу о джентльменах мы скоро вернемся, — сказал он сухо. — Сейчас давайте окончательно разберемся с вашим наследством, полученным от матери… Не было его, как не было прежде и клада.

Хаиткулы выложил перед ней весь ворох доказательств, которые собрал Бекназар. Он говорил не очень долго, но так весомо, что Ханум поняла: и вторая ее карта бита, упорствовать не имеет смысла. Не дала досказать Хаиткулы, призналась, что в разные годы скупала монеты у многих лиц. Прятала их в тот самый кувшин, он-таки разбился.

— У кого покупали? Можете назвать хотя бы одного человека?

— Нет. Сама я этим не занималась. Помогал скупать посредник.

— Имя, фамилия?

— Шариф Шаимов.

— Кто он?

— Работал у меня шофером.

— Если устроим с ним очную ставку, он подтвердит, что скупал для вас золото? Уверены в этом?

— Конечно. Только если сможете уговорить его прийти.

— Уехал куда-нибудь?

— Уехал!

— Куда?

— На тот свет!!

Хаиткулы вздрогнул, в сердце вонзилась иголочка. Никто никогда на допросах его так не разыгрывал. А в глазах Ханум прыгал злой огонь: «Ну что? Получил?»

Она встала, и никто не усадил ее обратно. Взяла ручку, подписала, не читая, протокол, который тут же протянул ей Бекназар. У нее было одно намерение — поскорее уйти отсюда, и Хаиткулы не стал бы ее задерживать, но подал голос Бекназар:

— Ханум, вам передает привет Мегерем.

Она резко отвернулась:

— Он здоров? Видели его?!

— Здоров. Я его видел в махачкалинской тюрьме. Он обвиняется в покушении на жизнь двух милиционеров. Кроме того, на какие средства он купил два дома, две машины и все остальное?

Ханум слушала его стоя, потом рухнула на стул. Затряслась в рыданиях. Бекназар налил в стакан воды, протянул ей, она ударила его по руке. Стакан отлетел в сторону, осколки стекла со звоном стукнули об дверь. Она распахнулась, показалось испуганное лицо конвоира. Ханум встала, пошла к открытой двери, потом обернулась, посмотрела на Хаиткулы, вернулась и снова села. Сквозь слезы проговорила:

— Гражданин майор, Мегерем ни в чем не виноват. Как его можно спасти? Я скажу вам, откуда взялись монеты, только облегчите его участь…

Хаиткулы и сам понимал, что тайна золотых монет остается не раскрытой до конца. Возможно, часть их, как и драгоценности, были по дешевке куплены Ханум, а остальные?.. Что он мог сказать ей сейчас? Что позаботится о ее муже? Постарается найти для пего смягчающие его вину обстоятельства? Чепуха! Не может он этого сделать даже ценой потери ключа к разгадке тайны этих монет.

— Во-первых, Мегерем виноват, и вы напрасно его защищаете, во-вторых, я не могу брать на себя невыполнимых обязательств. И о его, и о своей судьбе вы должны позаботиться сами, и чем скорее, тем лучше.

Через несколько дней городской суд осудил Ханум Акбасову за незаконные операции с золотом и за соучастие в хищениях на винозаводе, она была отправлена в женскую исправительно-трудовую колонию.

Поезд Чарджоу — Ашхабад опоздал на полчаса. Аннамамед был на седьмом небе от радости, что приезжает его верный товарищ, и готов был бы ждать на вокзале хоть сутки… Хаиткулы приехал в костюме — было уже тепло, голова, как всегда, не покрыта. «Не меняет привычек», — с удовлетворением подумал Аннамамед. Друзья обнялись.

— Мне кажется, не успел я уехать, как ты вычеркнул меня из списка своих знакомых, — шутя, задел друга Хаиткулы.

Аннамамед Геллиев хотя и располнел, но не потерял чувства юмора.

— Своих друзей я записываю вот в этой книге. — Он показал на сердце. Как старший, первым стал расспрашивать Хаиткулы о его семье, о здоровье, делах и успехах в них. Они поехали к Аннамамеду домой на окраину. Рассвело, но город был окутан весенним туманом, фонари желтыми пятнами плавали в белой пелене. Туман изменил перспективу, улицы, казалось, раздвинули свои берега, дома были с трудом различимы. И все же Хаиткулы увидел из окна машины то, что хотел увидеть, — корпуса «Красного креста», которые он некогда излазил в поисках Марал.

Дом и двор Аннамамеда не изменились — все тот же виноградник, тот же заборчик, который сейчас показался Хаиткулы ниже, чем год назад.

Хаиткулы строго спросил Аннамамеда, стоя посреди двора:

— Друг мой, для чего ты кончал университет? Неужели ты не в состоянии даже застеклить веранду?

Дети и жена Аннамамеда встречали гостя на пороге дома. Услышав его слова, жена, улыбаясь, пожаловалась:

— Если не будете почаще приезжать и напоминать ему, боюсь, веранда рухнет на нас. Диплом защитил и совсем опустил руки.

Аннамамед защищался:

— Что я слышу? Стрекочет как сорока, а дома так ни слова! Мне уже становится завидно на чужих жен, такие они общительные. Ну теперь и мне будет кем гордиться. У Марал что, тоже острый язычок?

— Еще какой! Мне тоже становится не по себе, когда она молчит.

Младшие дети Аннамамеда то и дело забегали к дядям, уютно расположившимся на кошме, отделанной нохурским орнаментом. Тормошили их… Детей у Аннамамеда много, растут быстро.

— Старшая учится в десятом, тоже хочет стать юристом. Девушке, я считаю, больше подойдет другая профессия — врач или учитель. Она, когда была маленькой, любила в больницу играть, все колола нас «шприцем»… Не могу ее уговорить. Посоветуй, что делать?

Хаиткулы поднял чайник, давая понять, что он пустой, и крикнул:

— Гелин-эдже[5], чаю!

Больше года Хаиткулы не был в этом доме, но то, что он чувствует себя здесь как родной человек, обрадовало Аннамамеда.

Жена принесла новый чайник:

— Пейте! Теперь мы пьем амударьинскую воду. — Забрала пустой чайник и вышла.

Хаиткулы негромко, чтобы не было слышно в приоткрытую дверь, ответил другу:

— Если бы не ты был старше меня, а я, надрал бы тебе уши за плохие советы дочери. По-моему, это предрассудок, что каждая девочка должна стать врачом. Не от этого ли многие из них так плохо бывают подготовлены? Становятся врачами без любви к профессии, и результат — равнодушие к больным. Так что считаю: то, что ты говоришь, — это почти преступление. Разве тебе нравится врач, который хочет побыстрее отделаться от тебя? Или когда он на твоих глазах листает учебник, чтобы определить, чем ты болен?.. Мы часто приходим в ужас, когда узнаем, что кто-то бросил институт через год-два после того, как поступил. Пропали, мол, годы! А я думаю, наоборот, спасены годы! Те, кто вовремя понимает, что плохо быть посредственным врачом, инженером, учителем, агрономом, гораздо дальновидней своих родителей. Дочь хочет стать юристом — отлично! Девушки зачастую бывают справедливей, чем ребята, их сверстники. Женщины, по-моему, вообще лучше чувствуют, где правда и где ложь.

— Вах, убедил! Боюсь, что попал не в бровь, а в глаз, но это я не о дочери сейчас, а о себе… По-моему, я тоже посредственность в своем деле, только не хватает силы воли признаться в этом.

Аннамамед последние слова проговорил с горечью.

— Это что-то новое! Что за настроение, Аннамамед! Или с Ходжой Назаровичем портятся отношения?

Аннамамед покачал головой.

— Нет, собой я недоволен, в этом все дело. В моем возрасте становятся полковниками, не то что подполковниками. А я живот отрастил, а все с одной звездочкой хожу. Даже младший сын спрашивает: «Когда я в школу пойду, ты уже будешь генералом?..» Ему через два года в школу…

Откуда появились эти мотивы, которых никогда прежде Хаиткулы не слышал? Звания, звездочки… Каждый солдат носит в ранце маршальский жезл… Есть ли он в ранце Аннамамеда? Ведь он очень умен и проницателен, не говоря уж об исполнительности. А разве не он в лицо критикует тех, кто всю славу хочет присвоить себе? Не от него ли доставалось и Ходже Назаровичу? А спокойная атмосфера в его отделе, благодаря которой работа идет согласованно и дружно? Опять благодаря Аннамамеду. Хаиткулы по сравнению с другом просто необузданный человек. Это с виду он разумный и хладнокровный, но он-то сам знает, чего ему стоит всегда держать себя в руках. Вот и Аннамамеду трудно с его характером, в общем-то золотым, но немного медлительным для завоевания маршальского жезла.

— Если говорить правду, Хаиткулы, причины твоего ухода из министерства до сих пор мне непонятны. Я много думал об этом, седины прибавилось от этих мыслей. Если хочешь, чтобы я совсем не побелел, давай поговорим откровенно.

Хаиткулы выставил руки ладонями вверх, посмотрел на них — так делают с давних времен те, кто обещает говорить только правду:

— Чего же ты не понял? Меня после университета посадили сразу на весьма высокое место. Но опыта было мало, приходилось работать с оглядкой на других, к тому же боялся ошибиться. Ты думаешь, я испугался Ходжи Назаровича? Ничуть! Не горюй! Кто знает, не встретимся ли мы с тобой здесь когда-нибудь.

— Я бы хотел работать с тобой… Между прочим, Ходжа Назарович, как и ты, считает, что не из-за разногласий с ним ты ушел, а ради работы, которая тебе тогда была больше по душе. Он один раз разоткровенничался, сказал: «Хаиткулы далеко вперед смотрит». Считает тебя очень способным.

— Отлично! Хвала его проницательности, только я к себе отношусь иначе. Давай-ка сходим к нему!

Ходжа Назарович встретил его с неподдельной радостью, назвал его «бравым молодцом», попросил поподробней рассказать о ходе расследования. Затем подвел итоги:

— Незачем тебя ни ругать, ни хвалить, Хаиткулы. От этого дело не продвинется. Меня сейчас интересует одно: ну, скажем, задержите этих двоих, а дальше что? Какие предъявите им обвинения? Что они припугнули Берекета и заставили везти их в Ташкент? На шоссе и около сгоревшей машины они не оставили следов…

— Мы нашли номер от той машины, которым они соскабливали следы, на нем есть отпечатки пальцев. Этого может оказаться достаточно, чтобы предъявить обвинение.

— Возможно, но на убийство подпаска это еще не проливает свет. Эта сторона следствия вообще мало отработана. Что, думаешь, могло произойти на самом деле? Как он попал в город?

— Он мог заблудиться и не попал в аул. Оказался в городе. У него одна мысль: побыстрее попасть в аул. То, о чем он узнал, он должен поведать руководству колхоза или районной милиции. Возможно, он оказался на автовокзале и встретил там человека, который только что был у них в коше. Подпасок обрадовался, увидев того, кому сейчас же можно довериться. Это мог быть один из тех двоих, которые выдавали себя за представителей народного контроля. Весь вид подпаска вызывает у него подозрение… Знаете, такой несчастный и очень встревоженный мальчик не может не вызвать вопроса: что с тобой? Тот по детской доверчивости рассказывает все, думая, что нашел сочувствующего человека. А нашел своего убийцу… Тот не советует ехать в аул, лучше сразу обратиться здесь, в городе, к хорошим людям, он завтра познакомит с ними, они во всем разберутся. Эта встреча могла произойти только во второй половине дня, ближе к вечеру, иначе подпасок, не хотевший терять и минуты, не согласился бы ждать следующего дня… И вот согласился, а потом поддался на уговор поехать к кому-то там «посоветоваться». Ну и завезли его…

— Неясно только, почему они не повезли его в степь или в другое глухое место. И еще: откуда взялась машина? Неужели, чтобы расправиться с подростком, надо было украсть ГАЗ-69? Значит, машина появилась раньше? Надо бы вам покрепче увязать место преступления с самим преступлением… Слабых мест еще много. Не забывайте, что после поимки преступников вы столкнетесь, возможно, с опытными в этих делах людьми, виновными они легко себя не признают. Надо, чтобы каждая деталь следствия была отработана.

Выйдя из кабинета, Хаиткулы медленно побрел по знакомому коридору, дома иногда снившемуся ему. Вот и его дверь. Хаиткулы осторожно прикоснулся к номеру на ней, только после этого толкнул дверь.

В кабинете не было никого, и он обрадовался этому… Вот за этим столом три года назад сидел старший лейтенант Мовлямбердыев. На стене над его столом отрывной календарь. Не веря своим глазам, Хаиткулы всмотрелся в листок. День, месяц, год те самые, когда он был здесь в последний раз. Та же картонка у календаря с выведенными на ней буквами. «X. М.». Тот самый календарь, который он собственноручно вешал на стену! «Спасибо, Аннамамед, вижу, твоя работа», — растроганно подумал Хаиткулы, садясь в кресло за такой знакомый ему стол.

Окинул взглядом кабинет — почти ничего в нем не изменилось. Потом заметил на своем столе записку. Почерк Аннамамеда: «Хаиткулы, папка на твоем столе — это интересующее тебя дело. Сиди и читай, я скоро позвоню или вернусь».

Он раскрыл пухлую, как подушка, папку. Нашел в ней пакет со снимками, сделанными на месте преступления. Он тщательно рассмотрел их, пытаясь хоть как-то представить себе тех, кто совершил это злодеяние. Вот снимок общего плана. На матрасе, расстеленном прямо на полу, лежит окровавленная женщина. Глаза открыты. Черные волнистые волосы упали на грудь, несколько прядей лежат на подушке. Значит, перед сном она мыла голову — женщины только тогда распускают свои косы. Одежда аккуратно повешена на спинку стула. Платок, видимо, свалился с головы от резкого движения, но снимки, сделанные крупным планом, говорят о том, что она не оказывала сопротивления. Рядом металлическая кровать, на которой лежит ее дочь. Такие же волосы, подвязанные платком, — вместе мыли перед сном головы. Глаза закрыты, значит, смерть наступила во сне. Никаких следов насилия или беспорядка вокруг постели. Убита ударом ножа в сердце. Убийца осторожно подкрался и нанес точно рассчитанный удар. Действовал матерый рецидивист.

Как же все могло произойти на самом деле? В полночь раздается стук. Женщина слышит его и вспоминает, что те двое предупредили ее — вернутся заночевать, если не достанут билетов на поезд. Видимо, прочными нитями связана эта женщина с ночными гостями, если безропотно подчинилась им. Наверное, открыла дверь и проводила в соседний закуток: «Там ложитесь».

Дочь крепко спит, ее мать некоторое время ворочается, но потом тоже засыпает. Дверь в их комнату открывается без скрипа, и те бесшумно входят. Девушку хорошо видно, лунный свет через окно падает на ее постель. Один из них наносит ей удар ножом, второй в это время следит за матерью. Та просыпается от шума. Ей приставляют нож к горлу и требуют выполнить что-то, причем немедленно… Что?.. Загадка! Она подчиняется, ей можно было не угрожать, она, конечно, видит мертвую дочь и без того на все согласна… Тот же самый, а может быть, другой расправляется потом с матерью.

Хаиткулы не нашел ничего о мотивах преступления. Требование, приказ нападавших этой женщине — всего лишь его домысел. Непохоже, чтобы у этих женщин могли быть ценности, обстановка убога, одежда без претензий. На одном из снимков было видно, что матрас, на котором лежала женщина, сбоку вспорот. В материалах ни слова, кем он был вспорот… Или же он был рваным. Хаиткулы убедился, что следствие быстро приняло версию о возможном виновнике — владельце оторванного каблука, и оно безостановочно пошло в этом направлении.

Он сделал несколько выписок. Отметил себе, что муж убитой в это время отсутствовал: был осужден и находился в колонии. Очень внимательно изучил показания свидетелей о внешности тех двоих, которые, по-видимому, и были убийцами. Показания на этот счет разноречивы: двое свидетелей видели двух человек разного роста, третий утверждал, что они были примерно одинаковыми — выше среднего роста, но все сходились в одном: один был худой, второй же — «плотный», не полный, а именно «широкий в кости».

Из дальнего уголка памяти Хаиткулы всплыла фотография Сарана. Хотя майор не имел оснований считать его причастным к тому убийству, но не мог не подумать о нем и попытался сейчас сравнить его внешность с предполагаемой внешностью настоящего убийцы. Сарану сейчас 65 лет, он полный, но это нажитая полнота, 16 лет назад он не мог быть таким полным, скорее всего он тогда был упитанным, тоже «плотным». К тому же он высокий.

Хаиткулы записал в блокноте четыре вопроса:

1) Чем занимался Саран в те годы?

2) Его внешность. Давно ли он стал носить бороду и усы?

3) Мог ли он знать женщину, убитую 16 лет назад?

4) Судьба мужа этой женщины после освобождения. Могла ли быть связь между ним и Сараном?

Не будет ли пустой тратой времени искать ответы на эти вопросы?.. И все же Хаиткулы решил разобраться в них. Конечно, подпасок убит не ножом, но, не каждый преступник действует раз и навсегда согласно избранной им «системе».

Он понял, что его дела в Ашхабаде подошли к концу. Надо побыстрее возвращаться в Чарджоу. Пришел Аннамамед, и Хаиткулы сказал, что сегодня же улетает домой. «Если ты сегодня не переночуешь, ты мне недруг и не брат», — настаивал Аннамамед, но скоро сдался и заказал один билет на вечерний рейс до Чарджоу.

— Время еще есть, чем хочешь заняться?

— Чем должен заниматься провинциал, попадая в столицу? Конечно, идти в «Детский мир». Куплю Солмаз куклу и мяч.

— Что еще?

— Ничего. Потом я в твоем распоряжении.

— Прекрасно! — Аннамамед набрал номер Ходжи Назаровича.

— Товарищ полковник, Хаиткулы сегодня улетает!

Ходжа Назарович сердито ответил:

— Чарджоуские товарищи перебарщивают. Через пять минут жду у себя!

Аннамамед положил трубку:

— Обиделся старик. Ты же обещал зайти к нему домой.

Через пять минут полковник в своем кабинете сказал им только: «Хаиткулы улетает в девять, а сейчас начало шестого, в семь приходите оба ко мне», — и отпустил их.

В семь они были у Ходжи Назаровича, который устроил короткий прощальный ужин, а в восемь вечера такси подвезло всех троих к ашхабадскому аэровокзалу.

В то время как их недавние подруги желали им смерти, Старик и Длинный сидели в чайхане Теджена, в сторонке, чтобы их видело поменьше глаз, и обсуждали свои дела.

— Выспался? — Старик насмешливо смотрел на Длинного. — Если не проснулся еще, то вокруг есть кому тебя разбудить. Только не здесь, правда. Здесь спокойно пока, поэтому и привез тебя сюда. Но положение становится серьезным. Что предлагаешь?

Длинный и правда выспался в «Жигулях», но мысли от этого у него не стали светлее:

— Сам об этом думаю, всю ночь думал. Жалею, что шофера оставили болтать о нас в милиции.

— Не жалей. Род туркменов и так невелик.

— Ну, об этом пусть другие думают. Что-то в последнее время ты стал мягкосердечным, башлык.

— Заметил? Что-то происходит, сам не знаю, сам удивляюсь. Тут как-то смотрю, а у меня слезы из глаз ручьем льются… Старею.

— Не горюй, учитель, ты у меня еще крепок. Что будем делать?

— Может, на север податься?

— Других мест нет?

— Здесь оставаться нельзя, поймают. На севере можно найти деревушку, где не только заночевать приятно, но и годы можно спокойно прожить. Люди там простые, доверчивые, гостеприимные, как туркмены… Переменю климат, может, кашель пройдет, здоровье-то, в общем, ничего. Еще долго поживу — лет двадцать, не меньше. За это время можно полмира обойти, все вокруг перевернуть. Наверно, и лекарства выдумают, чтобы жизнь продлевать. Будет в кармане тысяч двести, купим того лекарства и потом поживем еще долго-долго, пока деньги не кончатся.

Длинный заслушался Старика, не стал спорить с ним:

— Как скажешь, учитель. А сейчас что делать?

— С этой минуты забудь о бритье. Одежду сменим здесь же. Сейчас будем подаваться домой, на одну ночь, не больше.

Купив кое-что из одежды, переоделись в запущенной уборной автостанции. Машину теперь уже найти было непросто, не к каждому шоферу можно подойти, не вызвав подозрения. Старику приглянулась просторная кабина «МАЗа». Велел Длинному разыскать владельца. Увидев две двадцатипятирублевые купюры, тот подмигнул им и сказал, что к концу обеденного перерыва они будут в Чарджоу.

«МАЗ» рванул на полную мощь своего двигателя, и Старик почувствовал, что сердце у него снова тревожно сжалось. Ему опять стало жаль расставаться с маленьким городком, в котором они пробыли всего-то несколько часов. Стал думать о том, что время пока работает на них: сегодня и завтра их будут искать в Ашхабаде, а послезавтра уже повсюду, прежде всего в Чарджоу. Им нужна только одна ночь. Можно не повидаться с родными, но с теми, кто задолжал им, встретиться пора. Что там — впереди? Увидимся с чарджоуским майором или нет? Если не увидимся, то извини… гражданин майор!

Хаиткулы сидел в кабинете Ходжи Назаровича. Аннамамед был здесь же. Кроме них — начальник городской милиции и начальник угрозыска. Обсуждалась ситуация. Ходжа Назарович, правда, не столько участвовал в обсуждении, сколько размышлял над тем, как ему сегодня отчитаться перед министром. Его занимал один вполне конкретный вопрос: рассказывать ли ему о том эпизоде, когда бандиты буквально проскользнули у Хаиткулы между пальцев? Если сделать на этом акцент, то снимется с повестки дня назначение Хаиткулы начальником городского отдела внутренних дел в Чарджоу в связи с перемещением подполковника Джуманазарова. С другой стороны — зачем расставлять акценты? Надо рассказать просто, как было… Ведь если Хаиткулы завтра задержит преступников, то можно будет прослыть завистником, сказав о нем плохое.

Он вмешался в разговор:

— Я считаю, что надо еще раз по радио и по телевидению оповестить население. Лучше, если теперь выступит товарищ Мовлямбердыев.

Ему хотелось, чтобы стало известно: это дело не столько ашхабадской милиции, сколько чарджоуской, ее и вина, что преступники еще разгуливают на свободе.

Хаиткулы решительно воспротивился:

— Розыск ведется в Ашхабаде, ашхабадцы лучше знают свой город. Телезрители с большим вниманием, думаю, отнесутся к словам своего работника.

Подполковник, начальник милиции, поддержал Хаиткулы.

Ходже Назаровичу ничего не оставалось, как согласиться.

Хаиткулы вместе с приданным ему в помощь инспектором, выполнявшим одновременно функции шофера, поехал в Кеши (окраина Ашхабада). Там, в штабе милиции, должен был ждать участковый.

Его застали с тряпкой в руках: участковый протирал мотоцикл.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант! Вы уже знаете, зачем мы приехали к вам?

— Здравствуйте, товарищ майор! Знаю. Я вчера уже обошел свой участок. Все спокойно, как всегда.

— Ничего, обойдем еще раз. Вчера гостей кто-нибудь принимал у себя?

— Гости есть у некоторых, и ближние и дальние. Две семьи проводили родню из аула, одни вчера, другие позавчера… С них начнем, товарищ майор, хотя, по-моему, с ними все ясно, или с других?

— Участок ваш, вам и виднее. Имейте только в виду, что уехавшие могут вернуться, надо проверить всех…

— Вообще-то, товарищ майор, есть тут одна одинокая, с подругой живет… К ней часто приходят то одни, то другие. Соседи жалуются: шумно очень.

— Начнем с нее. Как зовут?

— Сахрагуль… Я уже предупреждал ее, чтобы шла работать. Одно твердит: «Работать не буду — мне мать помогает, да и муженек кой-что оставил».

В машине они доехали до дома Сахрагуль. Хаиткулы приказал старшему лейтенанту приготовить оружие, сам переложил пистолет из кителя в плащ. Участковый постучал в дверцу, вырезанную в воротах. Собака залаяла, бросилась к калитке. Послышались шаги, потом женский голос у самой дверцы:

— Кто там?

Участковый выдавил из себя:

— Участковый.

Калитка открылась, Сахрагуль не без кокетства спросила:

— Что-то ты зачастил к нам. Понравилось? — Увидев за его спиной Хаиткулы, собрала распущенные волосы с груди, забросила их за спину, тон стал другим: — Что надо?!

— Сахрагуль, не держи нас на пороге. Ты одна?

Участковый прошел мимо нее во двор.

— Одна я, одна! — крикнула Сахрагуль.

Участковый, держа правую руку в кармане, остановился посреди двора, огляделся, потом прошел к веранде. Хаиткулы и шофер пошли за ним следом. Растерявшаяся Сахрагуль подбежала к ним:

— Одна я, не веришь? — Она вдруг рассмеялась: — Входите, входите, убедитесь сами! Не верят еще…

Она прошла вперед. Распахнула перед ними дверь, ведущую с веранды в комнату. Участковый и шофер осторожно вошли. Хаиткулы задержал хозяйку:

— Останьтесь, Сахрагуль…

Он не знал, о чем ее спросить, — все же совершенно незнакомая женщина. Рискнул спросить наугад:

— Где те двое, которые ночевали у вас? Не бойтесь. Вам ничего не будет. Нас интересуют только двое мужчин — один высокий, похожий на Фантомаса, другой низенький, старый, лет шестидесяти.

Брови у Сахрагуль поползли вверх, глаза округлились, и Хаиткулы понял, что его слова попали в цель. Не дал ей опомниться:

— Это очень опасные люди! Быстрее скажите, где они?!

Сахрагуль боялась вымолвить хотя бы слово, стояла, одергивала в смущении складки роскошного японского халата.

— Ну, так где они?

Лицо Сахрагуль помертвело, выдавила чуть слышно:

— Вы опоздали, они еще вчера уехали.

— Когда?! Куда?

— Утром, в семь часов… Не сказали куда… Мы вчера сами хотели прийти к вам.

— Почему же не пришли?

Женщина потупила глаза.

— Эх вы!.. Это те, о которых объявляли по телевидению? Похожи?

— Они. Мы с Дженнет-джан как посмотрели передачу, так и решили: пойдем в милицию.

— Если искренне хотите помочь нам, то еще не поздно.

— Спрашивайте…

— Как зовут высокого?

— Гоша Сахатдурдыев.

— Старика?

— Халлы Сеидов.

— Сахатдурдыев вам хлеб привез?

— О! Такие скупые, будто в Ашхабаде хлеба нет… Приличный мужик хотя бы плитку шоколада купит, а эти…

В это время из комнаты вернулись участковый и шофер, оба пожали плечами — ничего подозрительного. Майор показал им на замок и дверь в конце веранды.

— Дайте им ключ, Сахрагуль.

Сахрагуль захныкала:

— Уехали они, говорю вам, там их нет. Вы их ищете или с обыском пришли? — Она готова была расплакаться.

— Обыска мы не имеем права делать, но так как в той комнате у вас нет окон, я прошу ее открыть.

— Вам нужны эти подонки?

— Да, они.

— Сейчас.

Она вышла с веранды, подошла к ограде из камышовых плит, крикнула:

— Эй, сирота! Выгляни на минутку!

«Сирота» оказался дома, он подошел к ограде. Сахрагуль пошла к дому, маня его рукой. Тот перелез через ограду и очень удивился, увидев перед собой милиционеров. Хотел тем же путем ретироваться, но Сахрагуль вцепилась в его руку.

— Он, он знает, куда они уехали. Я его попросила их отвезти.

Хаиткулы посмотрел на «сироту»:

— Это правда?

— Да, мы отвезли. Если Сахра-джан нам что-нибудь приказывает, мы не смеем отказаться.

— Куда их отвезли?

— В Теджен. Они там остались.

— Где именно? Точнее!

— В чайхане, в центре.

— Спасибо… сирота.

— Меня зовут Аманмурад.

— Вот что, Аманмурад! Без вас мне сейчас не обойтись. Сможете отвезти меня на вашей машине в Теджен?

— Почему нет? Поедемте!

Хаиткулы велел шоферу и участковому остаться и осмотреть кладовку. Сам пошел с «сиротой».

Шофер попросил у Сахрагуль ключ от кладовки, но она как будто не слышала его. Участковый вышел на улицу, вернулся с двумя женщинами.

— Извините, Сахрагуль, придется при понятых взломать замок.

Ключ висел на одной из косичек женщины, она дернула за него. Так, вместе с оторвавшейся черной прядью, и швырнула его к ногам шофера:

— На! Чтоб твои дети не видели радости! Чтоб жену свою ты нашел в чужой постели!

Но когда тот подошел к двери, она бросилась между ним и кладовой, легла под дверь. Трогать ее не решились — разъяренная женщина опасна вдвойне, может инсценировать избиение или спровоцирует на какие-нибудь неосторожные действия, да еще при свидетелях. Между тем смущенные женщины, которых привел участковый, потихоньку пятились к выходу, недружелюбно поглядывая на всех участников этой сцены. Одна попросила:

— Оставьте, пожалуйста, ее в покое. Она и так богом обижена!

Участковый разозлился:

— Эх, гражданочка! За спиной вы жалуетесь на нее, звоните нам: «Приводит посторонних мужчин, позорит весь район!», а в глаза защищаете ее.

Женщины остались, их даже прибавилось — кое-кто на громкий разговор завернул с улицы: «Что это случилось у наших красоток?» Такого наплыва чужих людей Сахрагуль, конечно, не могла вытерпеть — самый настоящий позор, — вскочила, отбежала от двери с истошным криком:

— Кто вас пустил сюда! Ну-ка вон из моего дома!

Лишние свидетели бросились наутек.

Шофер, воспользовавшись этим, открыл замок, распахнул дверцу, вошел внутрь. Из кладовки пошел такой тяжелый дух, что понятые снова отпрянули к дверям веранды. Участковый все же уговорил их встать у входа в кладовую. Включили свет. На одной стене комнаты был сооружен трехъярусный стеллаж: наверху рассыпана картошка, на среднем ярусе лук, на нижнем лежал мешок с рисом. К потолку на проволоке подвешена половина свежей бараньей туши.

Прямо перед собой участковый увидел столб, а на нем висящую на гвозде сетку, в ней сверток. Он сообразил, что это как раз и может быть то, что интересовало чарджоуского майора.

Шофер на глазах у понятых и, конечно, у Сахрагуль сдернул с гвоздя сетку, развернул полиэтиленовую пленку. Внутри оказались две буханки хлеба. Не рассчитав их веса, от неожиданности выронил одну буханку. По полу рассыпались куски хлеба, маленькая тыковка покатилась к ногам Сахрагуль. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и недвижно следила за всем происходящим. Вдруг резко повернулась к стене и изо всех сил рванула на себе платье от плеча вниз. Одна половина платья осталась на ней, другая свалилась лоскутом к ногам. Широко раскрыв глаза, участковый смотрел на ее едва прикрытое тело. Женщины понятые воскликнули: «Бесстыдница!» — и тут же прикрыли ладошками рты.

Шофер, не обращая внимания на Сахрагуль, отвернулся от нее и занялся тыковкой. Открыл, понюхал содержимое, потом дал понюхать понятым:

— Знаете, что это такое?

Одна пожала плечами, другая сказала!

— Теръяк.

— У кого-нибудь дома есть весы? — спросил участковый.

Одна из женщин взялась сходить за весами. Другую шофер попросил принести из комнаты Сахрагуль какое-нибудь платье. Сахрагуль покорно переоделась.

Пружинные весы показали, что в одной буханке было спрятано 1 килограмм 300 граммов теръяка, в другой — полтора килограмма. Шофер спросил у Сахрагуль:

— Сколько израсходовано?

— Двести граммов.

Свидетельницы, с жадностью ловившие каждое слово, переглянулись, одна шепнула другой: «Дорогие граммчики!»

Шофер стал обходить кладовую, вскрывая один за одним мешки и мешочки с рисом, курагой и прочей снедью. Дошла очередь и до мешка с мукой, зашитого со всех сторон. Шофер ворочал, ворочал его и так и сяк, не понимая, с какого бока его можно вскрыть. Поднатужился, сдвинул с места, правая нога неожиданно провалилась. Сдвинул еще больше в сторону, оказалось, что на этом месте не цементный пол, рыхлая земля. Участковый опустился на колени, стал разгребать землю. Руками это делать было неудобно, взял с полки металлический совок. Работа пошла веселее, и через минуту-другую совок уперся в твердое. Он обкопал предмет со всех сторон, потом вытащил, поставил на пол. Понятые тяжело дышали над его головой, а он поддел совком крышку извлеченного из земли железного ящика. Крышка легко отвалилась в сторону, и все увидели сотенные купюры, плотно заполнившие ящик. Женщины охнули и отпрянули, как будто увидели перед собой змею…

Обыскали и другие примыкающие к кладовой помещения, но, кроме аптекарских весов, там не нашлось ничего интересного.

Милиционеры уехали, предварительно составив протоколы, которые подписали обе понятые. Пока участковый писал, пришла Дженнетгуль, не подозревавшая, какие сегодня у подруги неожиданные гости. Их обеих и забрали, причем Сахрагуль, боясь, что увезут отсюда ее одну, несколько раз обращалась к участковому, показывая на Дженнетгуль: «И она виновата… Я не одна».

Из этого городка, не найдя там никого, Хаиткулы позвонил Джуманазарову:

— Оба преступника, как предполагается, выехали из Теджена в Чарджоу. Их видели. Настоящие имена: Гоша Сахатдурдыев — высокий, и Халлы Сеидов, старик, который курит и кашляет. Без проволочек надо их брать, товарищ подполковник. Разрешите вернуться в Чарджоу?

Но Джуманазаров не разрешил ему возвратиться.

— Здесь мы их встретим, не беспокойся, Хаиткулы. Для тебя же есть другое важное дело. Возвращайся в Ашхабад, бери кого-нибудь и поезжай в Геок-Тепе, там в психиатрической больнице находится муж той самой убитой женщины. Халык Мангыдов.

Озадаченный Хаиткулы положил трубку на рычаг.

Машина везет Хаиткулы и Аннамамеда в Геок-Тепе. Аннамамед что-то обстоятельно рассказывает, но Хаиткулы не слышит его, хотя порой поддакивает. Его мысли сейчас далеко отсюда, в Чарджоу. Аннамамед замечает, что друг его не слышит, машет на него рукой и отворачивается… Но вот они насквозь пересекли аул Геок-Тепе. Впереди маячат больничные корпуса. Еще минута, и «Волга» замерла у металлических ворот.

Дежурный настойчиво требует пропуска — милицейские удостоверения не производят на него никакого впечатления. После долгого спора соглашается сходить за дежурным врачом. Тот с большим уважением относится к удостоверениям, пропускает к главному врачу. Главный врач просит посидеть. Ждут. Правда, присесть им не удается, здесь одно только кресло в конце длинного коридора. Врачи в белоснежных халатах, порхающие, как ангелы, вокруг кабинета главврача, не обращают на них никакого внимания.

Наконец из кабинета вышел степенный, но вместе с тем очень делового вида человек. Пройдя половину коридора, почти скрывшись с их глаз, он вдруг круто повернулся и пошел прямо на них. Выяснилось, что они едва не прозевали того, кого ждали. Без всякого энтузиазма он пригласил их в кабинет. Выслушав, записал имя Халыка Мангыдова, с бумажкой в руке вышел из кабинета. Через полминуты вернулся с доктором, который, не поздоровавшись, попросил их изложить причину посещения этой больницы.

— Не понимаю, зачем вы приехали. — В голосе доктора было недовольство. — Вы опоздали на пятнадцать лет. Именно столько времени Халык Мангыдов находится здесь. Чем могу оказаться полезен, не представляю.

— Почему, доктор, он потерял рассудок? В чем причина: его наследственность, какая-нибудь болезнь или трагические обстоятельства его жизни?

— Последнее.

— Вы, наверное, знаете, что у него погибли жена и дочь?

— Я знаю об этом с его слов.

Хаиткулы не выдержал, почти закричал:

— С его слов?! Он что, приходит в сознание?

— Очень редко, примерно раз в год.

— Кроме вас, доктор, за ним еще кто-нибудь наблюдает?

— Нет, его болезнь — это моя кандидатская диссертация.

— Мы были бы вам очень благодарны, доктор, если бы вы рассказали нам то, что он говорил в минуты просветления…

— Понимаю. Вы ведь не любопытства ради приехали… — Доктор встал, открыл один из настенных шкафов, извлек из него папку, вслух прочитал: «Мангыдов Халык, 1920 года рождения». Он стал перелистывать страницы. Где-то в середине подшивки остановился.

— Слушайте… такая запись: ‹‹Примерно в десять часов утра больной пришел в сознание. Я вывел его во двор, и мы довольно долго прогуливались, он за это время рассказал о своей жизни… «Женился я в 18 лет в 1938 году, в тот же год меня призвали в армию. Очень тяжело было расставаться с любимой. Если бы мне предложили идти в армию до того, как я познакомился с ней, тогда пожалуйста — хоть на двадцать лет пошел бы, не жалел бы, пошел бы и не охнул! А тут мне казалось, что если первый поцелуй достался мне, то все остальные украдут другие. Ревновал как сумасшедший. Мы из Керки, из аула Дашлык, и девушка оттуда. Отец ее был военкомом городка. Поехать-то я поехал, да с полпути вернулся. Пока добрался до аула, такие муки ревности вынес, будто тысяча чертей меня пытали. Приехал, а меня сразу взяли под конвой. Объяснился так: „Я парень деревенский, сошел с поезда хлеб купить и отстал, куда ехать, не знаю, поехал обратно в аул“. Это меня спасло. В тюрьму посадили, а могло быть гораздо хуже — законы тогда были строгие. В сорок втором попал в штрафной батальон. За храбрость меня простили и послали в часть. Удивительное совпадение, но попал в батальон, которым командовал отец моей жены. Он подал заявление и пошел добровольцем на фронт. Я был все время при нем, как адъютант или что-то такое… В сорок третьем нас с ним накрыл снаряд у блиндажа. Он закрыл глаза навеки, успев перед смертью сказать: „Халык, у тебя дома трехлетняя дочь, мы ее назвали Гюльсенем…“ Больше ничего не сказал. Рука у меня была перебита, кисть повреждена, поэтому меня демобилизовали, отправили сначала в госпиталь, потом домой. Потом неожиданно повезло — стал копать под старой стеной, смотрю: кувшин. Разбил, оказался полным золотых монет. В то время такой клад было найти не редкость… Когда трудно становилось, я брал горсть монет и тратил. В пятидесятые годы перебрались в Чарджоу. Жена после смерти ее матери все время просила: „Переедем, переедем“. Зачем ее послушал?.. Потом я попал в одну историю и заработал восемь лет. Мне было тяжело, но за семью был спокоен. Прощаясь с женой, шепнул: „Будет трудно, пощупай наш матрас…“».››

Хаиткулы и Аннамамед слушали доктора затаив дыхание.

— На этом месте он как будто забыл, что с ним было дальше… Долго не приходил в сознание. Прошло несколько месяцев, пока он снова смог что-то вспомнить.

Доктор полистал папку, снова начал читать:

— «Узнав, что жена и дочь убиты, я чуть не лишился рассудка. Не верил до тех пор, пока не вышел из колонии и не приехал на их могилы. Соседи мне все рассказали. Решил разыскать убийц, проклинал свой язык, который так подвел меня. Но найти их не мог, тянуло все время к могилам, там я стал забывать себя. Хотел спалить весь мир, но оказался в больнице… Прошу вас, доктор, вылечите меня скорее, чтобы я мог отомстить. Вот этот язык подвел, доктор».

Сожалею, но больше нет записей, которые могли бы представить для вас интерес. Больной почти все время находится в забытьи.

Они простились.

Работники городского отдела милиции чувствовали, что наступают критические часы этого трудного дела, все до единого, кроме Хаиткулы, они собрались в кабинете начальника милиции. Джуманазаров открыл оперативку.

— По поступившим сведениям, преступники, убившие подпаска, ночью могли прибыть из Ашхабада через Теджен в наш город. Их имена и фамилии Гоша Сахатдурдыев и Халлы Сеидов. Немедленно узнать их адреса, по всем признакам они жители Чарджоу. Работники домоуправлений предупреждены. Операцией буду руководить сам. Как только адреса будут известны, немедленно звонить мне. Весь милицейский транспорт закрепляется за оперативными группами. В случае необходимости разрешаю использовать любой городской транспорт.

Из ворот городского отдела внутренних дел один за другим выскакивали мотоциклы и машины. Милицейские «газики» и «Жигули», включив сирены, на повышенных скоростях рассыпались по всему городу. Немного времени прошло, как на столе у Джуманазарова зазвонил телефон:

— Первый слушает.

— Я — «Бутон», товарищ первый. На моем участке прописан один из нужных нам людей. Оказывается, я его знаю. Он на базаре пропадал день и ночь, маклером был… Коль я его нашел, товарищ первый, разрешите…

Джуманазаров прервал его:

— Жди меня.

Из ворот выехала еще одна машина. Включила сирену. Разыскали «Бутона». Тот вместе с шофером держал под наблюдением дом — зарылся с головой в моторе под задранным капотом «газика». Джуманазаров махнул им, и вся группа, четыре человека, проскользнула во двор через приоткрытую калитку. Во дворе было пусто, но в доме и на веранде горел свет. Первый показал рукой сопровождавшим его лейтенанту и сержанту в сторону веранды: «Туда!» Сам же вместе с Бекназаром бросился к другой двери дома. Послушали, что происходит внутри, — тихо. Постучали. Дверь сразу распахнулась, за ней стояла старая женщина. Увидев милицию, запричитала:

— Ушел, уехал, бросил всех нас!

— Когда уехал, куда? С кем?

— Если бы он говорил нам…

Лейтенант привел из другой половины дома сына Халлы Сеидова — Семендера.

Джуманазаров кинулся к нему:

— Где отец?

— Не знаю. Уехал, когда я был на работе. Дядя Гоша должен быть с ним. Вы у него были?

— Пошли быстро с нами, покажешь, где живет Гоша.

В машине подполковник, рядом с которым теперь сидел Семендер, по рации передал дежурному, что операция «Адрес» закончена. Потом обернулся к Семендеру:

— Отец из Ашхабада вчера вернулся?

— Почему из Ашхабада?

— Разве не сказал, куда уехал?

— Нет. Никогда не говорил, куда едет и когда вернется. Исчезает, потом снова появляется. Четыре дня назад уехал куда-то, а вчера вернулся. Я пришел с работы, он как раз был дома. Что-то уж очень беспокойным мне показался. Громко начнешь говорить, кричит. На вопросы не отвечает. За ужином сказал: «Уезжаю, дня на три, на четыре отлучусь». Никогда перед нами не отчитывался, а тут вдруг сказал. Странно… Утром я собрался на работу, он сказал мне: «Постой». Сидел во дворе на топчане, курил. Подошел к нему, он долго смотрел на меня, потом бросил сигарету, раздавил ногой. «Сынок, будь здесь хозяином», — только и сказал. Я спросил, почему мне быть хозяином, он молчал, молчал, потом сказал: «Не спрашивай». Я повернулся и пошел, все время чувствовал на затылке его взгляд…

— Откуда он знаком с Гошей?

— Вместе из тюрьмы вернулись. Мы этого Гошу ненавидим.

— Почему?

— Не знаю… Просто так.

— Саран-ага у вас бывал?

— Чабан?

— Да.

— В год раз-другой приезжал к нам, а иногда и по два года не появлялся.

— Наверное, и вы бывали у него, раз он к вам приезжал гостить?

— Нет, мы у него не были. Отец, наверное, ездил. Когда привозил требуху и кавурму, мы догадывались, что он ездил к Сарану.

— С кем отец был еще в близких отношениях в нашем городе?

— С Мегеремом.

— Отец, наверное, взял у вас деньги, если уехал из дома надолго?

— Нет, он никогда из дома ничего не берет. И сейчас уехал, не взяв ни копейки, наоборот, сам оставил.

— Что? Золото?

— Смеетесь? Откуда у отца золото?

— Значит, бумажные деньги? Много?

— Много. Целый узелок… С матерью чуть инфаркт не случился, когда увидела столько денег. Отец сказал, что заработал…

— Ты знаешь, сколько зарабатывает маклер?

— Знаю. Но отец много лет собирал шкуры. Он мог много заработать. Вы из-за этого его разыскиваете? Спекулировал, да?

— Не спрашивай пока, Семендер, все узнаешь…

— За ним есть тяжелая вина?

— Очень тяжелая, Семендер. Очень тяжелая.

Гоши Сахатдурдыева дома, разумеется, не было. Жена и дети, увидев людей в форме, заревели в голос. Мать, гладя заливающуюся слезами пятилетнюю дочь, утирая другой рукой свои слезы, причитала перед подполковником:

— Что он мог сделать плохого, он же тихий как овечка. На муравья не наступит, обойдет. Ну что он натворил, скажите? Может, это ошибка, а, товарищи?

В глазах у нее светилась искренняя надежда. Джуманазаров горько усмехнулся:

— Овечка, говорите? Муравья не раздавит? А семнадцатилетнего подростка машиной мог бы раздавить?! Не поверите?.. Спекулянт. Ворочает тысячами. Вы ни разу не спросили у него, когда он приносил эти тысячи (при зарплате-то в сто рублей!), не оставит ли он благодаря этому своих детей сиротами? А надо было спросить. Поздно слезы лить…

— Что вы говорите? Вы соображаете, что вы сказали о моем муже? Как вы могли столько грязи на него вылить!

— Я еще не все сказал, гелин-эдже.

Женщина побелела как мел, зашаталась. Бекназар подвинул стул, она села, послышался не то стон, не то вопль:

— У тебя столько детей, Гоша, жена тебе всегда была верна, жизнь твоя дома была лучше, чем в других домах. Если запачкал руки кровью, то пусть тебя покарает бог, пусть пока…

Она потеряла сознание. Бекназар побежал за водой.

Заскрипела во дворе калитка, потом показалась голова, помаячила и скрылась снова. Человек, видимо, сообразил, что в доме чужие. Подполковник буквально вылетел из дома, кинулся за убегавшим по улице. Беглец был плохой спортсмен, и Джуманазаров стал его настигать. «Стой, буду стрелять!» — крикнул он и выстрелил над головой бежавшего. Тот мгновенно остановился. Схватившись за левую сторону груди, ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Кто такой? Почему убегаешь? Пойдем со мной.

Когда беглеца привезли в милицию, Талхат сразу узнал его:

— Товарищ подполковник, это тот самый, который рисовал на дверях по трафарету «высокое напряжение». Аитбай Хаитбаев по его заданию заказывал трафарет.

На очной ставке задержанный сначала выкручивался, но услышал возглас вошедшего в кабинет Хаитбаева: «О! Любитель некрологов, вы здесь» — и признался во всем. Рассказал, откуда знает Гошу Сахатдурдыева и Халлы Сеидова:

— В прошлом году это было, в декабре. Я стоял с товарищем, говорили о том о сем. Я ему в конце говорю: «Хорошо, что ты можешь французский гарнитур достать, постарайся. Правда, мне сейчас не хватает на пего четырехсот рублей». Подошел его автобус, он на нем уехал, а я остался. Мне ехать в другую сторону. Чувствую, кто-то берет меня за плечо. Оглядываюсь — вижу незнакомого человека. Смотрит на меня, улыбается, как будто он меня знает. Мы на остановке не одни были, но он на это внимания не обращал, достал из пиджака пачку сотенных купюр, вынул из нее пять штук, вложил мне в ладонь и прижал их в ней моими пальцами. Улыбнулся и говорит: «Ты купи себе этот гарнитур, не теряй его, как говорится, лови момент! А разбогатеешь — разочтешься». Эти пятьсот рублей, помню, лишили меня дара речи, помню, я адрес свой ему не давал… Но он сам нашел меня. «Пришел поздравить с новым гарнитуром», — говорит. Хоть и в своем доме, но я ни есть, ни пить не мог, пока он не ушел, думал — вот сейчас долг будет требовать. Но о деньгах не спрашивал, а когда дошли до автобусной остановки, он попросил об одолжении: «Мне нужно съездить в Ашхабад, да срочная работа не позволяет. Слетайте-ка вы!» Взял мою руку, раскрыл ладонь и вложил в нее два билета на самолет, один туда, другой обратно. «За день, — говорит, — обернетесь. На девять утра на ваш адрес я заказал такси. В Ашхабаде передадите, — сказал, — нашему товарищу одну вещь, я вам ее завтра на автовокзале без десяти семь вручу. Все расходы на дорогу, конечно, за мой счет…» Не мог я ему сказать «нет». А, как известно, у кого язык мягкий, того, как ишака, оседлают. Утром встретились. «Вот ваш тяжелый груз», — дал мне сетку с буханкой белого хлеба, а сам все улыбается.

«Где я вас потом найду?» — спрашиваю, а он опять улыбается.

«Не беспокойся, эту заботу я беру на себя».

Бекназар спросил:

— Хлеб был завернут?

— Да, откуда вы знаете…

— В полиэтиленовую пленку?

— Да, откуда вы знаете?..

— Можем и другое сказать — у кого были в Ашхабаде. В Кеши, красивые женщины…

— Э-э-э…

— Да, да, да, знаем все. Сколько раз выполняли его просьбы?

— Только один раз, тогда именно. Пусть рухнет на меня мой дом, если я вру.

— Сами валите на себя свой дом. Одного раза достаточно. Расскажите о других встречах с ним.

— Пришел и говорит: «Сделай по трафарету четыре рисунка на дверях этих людей». Дал адреса, в ладонь вложил две сторублевки, прижал моими пальцами. Назвал день, когда надо нарисовать черепа с костями на тех дверях…

— Вы сами и рисовали?

— Сам. Боялся кому-нибудь доверить, и… сторублевки не хотел менять.

— Он сказал, что за люди, на дверях которых вы должны были нарисовать эти мерзкие рисунки?

— Нет, он только адреса продиктовал, я их записал.

— Если за одну ночь вы смогли найти все эти квартиры и сделать рисунки, вы тоже молодец.

— А что?! Завяжите глаза, я вас туда сразу приведу. Два дня изучал эти адреса, пешком весь город исходил.

— В ту ночь, когда разрисовали двери, тоже пешком ходили?

— Нет. У соседа попросил «Урал», мотоцикл… Боялся, не успею.

— Еще?

— Что еще?

— Мы же говорим о его просьбах…

— Всего две просьбы и было-то.

— А ведь еще одна была. Расскажите.

— Какая? Не помню…

— Самая последняя. Кто вас послал к Гоше Сахатдурдыеву?

— Он и послал.

— Кто он?

— Гоша Сахатдурдыев. В половине четвертого сегодня пришел ко мне, дал две пачки денег и говорит: «Отнеси моей жене».

Допрашиваемый вынул из кармана деньги, положил их на стол.

— Больше ничего он не сказал?

— Нет. Откуда приходил и куда ушел — тоже не знаю.

— Вернемся к первой его просьбе. Вы знали, что за груз везете?

— Он сказал только: «Отнеси по такому-то адресу и там оставь».

— Трудно вам поверить… Неужели вам в голову не пришло узнать, почему за одну только буханку хлеба вам платят такие суммы?

— Пришло, пришло, почему же не пришло… Только, знаете, откуда иногда беда приходит? От любопытства. Но узнать, что в буханке, очень хотел, не скрою. В самолете хотел буханку открыть, но не сделал этого.

— Он запретил открывать?

— Нет.

— А вы сами думали, что там могло быть?

— По правде говоря, не думал. Какое мне дело? Разумеется, я знал, что это не простой хлеб, дураку это понятно…

Джуманазаров вернул ему обе пачки сторублевых купюр и велел отдать Сахатдурдыевой — «пусть поинтересуется, где ее муж взял такие деньги».

— А потом что мне делать?

Подполковник тяжело вздохнул:

— Знаете, есть пословица: по одежке протягивать ножки. Раньше надо было думать.

Любитель некрологов вышел не оглядываясь, боясь, что его вернут. Хотел взять такси, но вспомнил слова об одежке и ножках и пошел к остановке автобуса. Всю дорогу думал о том, что жалко отдавать эти пачки жене Гоши Сахатдурдыева. Может, она догадается вынуть из одной пачки, обвязанной красивой лентой, пару сторублевок? Ему вдруг показалось, что автобус едет слишком медленно…

Еще издали, увидев у тамдыра согнувшуюся с кочергой в руке женщину, поздоровался с ней, сказал какую-то любезность. Подойдя к ней, еще раз поздоровался, протянул пачки с деньгами.

— Гоша-ага просил передать, гелин-эдже.

— Чтобы бог прибрал твоего Гошу! Что это у тебя?

— Деньги.

Женщина, повертев в руках пачки, чертыхнулась и, не прибавив ни слова, швырнула их в тамдыр. Он опешил, жена Гоши показалась ему похожей на ведьму с четырьмя руками и четырьмя кочергами.

— Дура ненормальная! — крикнул он и, вытянув вперед руки, будто ныряя в реку, всем телом бросился к пылающему жерлу тамдыра…

Длинный и Старик как в воду канули. Зоркие глаза оперативных работников не оставили без внимания ни один дом, сарай или чердак. Фотографии обоих преступников были размножены и разосланы в районы.

Хаиткулы наконец прилетел из Ашхабада и взял бразды правления в свои руки. Где их искать? Он знал, что все пути отступления для бандитов отрезаны, на шоссе их задержат, в аэропорту сразу опознают. А если они сейчас уже не в Чарджоу, а проскочили ночью до ближайшего аула, а там на попутных добрались до какого-нибудь города, откуда можно улететь в Самарканд, Бухару, Душанбе?.. Ближайший такой пункт — Керки.

Хаиткулы позвонил в керкинскую милицию, еще раз напомнил о розыске двух преступников, попросил внимательно осмотреть аэровокзал. Какие рейсы были в истекшие сутки? Только в Душанбе? Керкинцы обещали через час дать список пассажиров, вылетевших туда.

Если через два-три дня они не будут найдены, то надо объявлять всесоюзный розыск.

А вот список пассажиров из Керки — ни одной фамилии, напоминающей преступников. Это ничего не значит. У обоих могли быть подложные паспорта. Сколько раз они сменили их?.. Керкинскую зону надо усиленно контролировать.

Хаиткулы вылетел в Керки. По прибытии осмотрел город, попросил местных товарищей усилить контроль за переправами и прилегающими к реке аулами. Задержался на посадочной площадке, расспросил сотрудников, регистрирующих билеты и сопровождающих пассажиров в самолете, показал фотографии преступников… Нет, никто таких не видел… Чтобы кто-то страдал от кашля? Нет, таких пассажиров тоже не было.

Хаиткулы попросил дежурного принести ему списки пассажиров всех рейсов, вчерашних и сегодняшних. В комнате, обставленной современной мебелью и увешанной рекламными плакатами, было тепло и уютно, проходившие со списками девушки шушукались: «Что за симпатичный парень пришел к нам?» Но Хаиткулы ничего не замечал вокруг себя, погрузившись в чтение, которое сейчас казалось ему увлекательней, чем любой роман Жоржа Сименона. Время летело быстро, но Хаиткулы знал, что для него каждый час — потерянный, а для преступников — подаренный.

Осталась еще одна пачка билетов (вернее, их копий). Рейс Керки — Чарджоу. Просмотреть их, а потом выйти на свежий воздух и покурить. Нет, терпеть больше нет сил… Хаиткулы вышел, с наслаждением затянулся. Посмотрел, как один самолет приземлился, другой взлетел. Майор вернулся, сел на то же место.

Первые же два билета до Чарджоу заставили его вскочить с места. Один билет был выписан на Сахатдурдыева, второй на Сеидова. Если бы не две эти фамилии рядом, можно было бы и не торопиться. Фамилии, встречающиеся нередко, они уже попадались ему… Но две вместе! Что за чепуха!.. Только что выкурили их из Чарджоу, а они снова туда? Этот самолет, кстати, прибыл в Чарджоу утром. Хаиткулы еще раз расспросил работников аэропорта, наблюдавших за посадкой на этот рейс. Нет, не было похожих на них.

Майор связался с Джуманазаровым. Тот взялся разыскать стюардесс и летчиков с рейса Керки — Чарджоу. Через некоторое время Хаиткулы снова позвонил. Нет, нет, никого из них на самолете не было, досмотр был тщательный. Джуманазаров немного нервничал:

— Похоже, что это их ташкентские уловки. Едва ли они полезут в капкан. По крайней мере усилим наблюдение за их домами. А вы оставайтесь там, возможно, они затаились…

Хаиткулы снова начал осматривать аэровокзал, заглядывая во все помещения, где народ скапливался особенно густо.

— Хаиткулы-ага! — послышалось за его спиной. Звал знакомый голос, но ему не хотелось оборачиваться, чтобы не привлекать к себе внимания… Все-таки посмотрел в ту сторону.

— А, это ты, Салаетдин! — Хаиткулы обнял, потом похлопал по спине симпатичного юношу в лейтенантской форме. — Вот ты какой! Отлично! Уже закончил? Где сейчас? В угрозыске?

— Так точно, товарищ…

— Майор… А для тебя, как прежде, Хаиткулы. Ты здорово подрос! А я, наоборот, меньше стал.

— Вас, Хаиткулы-ага, ничто не испортит. Вы совсем особый человек.

— Не перехвали, а то потом пожалеешь, когда я снова в Ашхабад вернусь и буду в министерстве шишкой!

Хаиткулы, чувствовавший себя в эти дни очень напряженно — нервы были на последнем пределе, — в обществе Салаетдина ощущал себя совсем легко. Они вышли на улицу. Возле «Жигулей» стоял молодой парень. Салаетдин сказал, что его друг может сообщить кое-что интересное.

Парень говорил горячо:

— Мои знакомые чуть не опоздали сегодня — беда какая-то дома… Хорошо, нашлись вчера добрые люди, продали нам билеты.

— Керки — небольшой город, но все равно с билетами бывает туго? — спросил майор.

— Когда очень нужно лететь, то всегда так случается. Все же в Чарджоу несколько рейсов в день отправляется.

— Можно и на автобусе доехать. В день ведь три-четыре рейса бывает.

— Нет, всего два. Есть еще и «Колхиды», которые хлопок возят, но они не годятся для срочной поездки.

— В кассе возврата купили билеты?

— Нет, с рук.

— И вы не боялись, что у вас проверят паспорт?

— Вы знаете, город же маленький, то и дело друг с другом видимся. То на свадьбе, то в транспорте. Все относятся друг к другу по-родственному. Все, в общем-то, хорошие люди.

— Конечно, иначе жить невозможно было бы, если бы плохих было больше…

— Да. Вот и эти, увидев, что мы ищем билеты, сказали: «Берите, мы остаемся, а то хозяев дома оставили в обиде, да и вы свое срочное дело сделаете…»

— Эти, говорите? Сколько же их было?

— Двое.

— Вы, наверное, перехваливаете их. — Хаиткулы с сомнением покачал головой. — Они бы и так сдали свои билеты…Кстати, как эти выглядели?

— Нет, нет, один старик, другой тоже немолодой, непохоже, чтобы их кто-то здесь ждал. Они нас не знали, и мы их в первый раз видели. И так легко они пошли нам навстречу, а мы им оказали услугу.

— Какую? Наверное, из аэропорта на своей машине до города довезли?

— Нет, нет. Я забыл им это предложить, жалею… Я их утром встретил в городе. Они увидели меня, обрадовались: «Бог направил тебя к нам. Мы вчера с тобой распрощались и решили, что поздно к знакомым ехать — они в колхозе „Коммунизм“ живут, — остановились в гостинице, а сейчас встаем — ни паспорта, ни денег… Немного осталось па дорогу. Помоги нам достать билеты до Ашхабада, очень отблагодарим тебя». Я им купил билеты и проводил их.

— Куда? Когда? — Хаиткулы, так спокойно разговаривавший с молодым человеком, вдруг взорвался. Юноша поглядел на него с удивлением.

— Сегодня в десять утра они улетели на Ан-24…

— Вах! Ребята, да это те самые люди, которых мы столько времени разыскиваем. Сегодня другого рейса в Ашхабад нет? — И сам себе ответил: — Другого нет. Придется ждать до утра.

Хаиткулы вернулся в аэровокзал и позвонил полковнику в Ашхабад — «нет никто не был задержан», потом позвонил в Чарджоу к Джуманазарову. Тот растерялся:

— Они, наверное, с ума сошли!

— Или крайняя необходимость их туда толкает. Может быть, не все деньги забрали или что-нибудь другое, черт бы их побрал!.. Разные мысли мне в голову лезут, товарищ подполковник… Трассы самолетов идут у подножия Копетдага. Перелететь через хребет — это сами знаете что… Терять им нечего. Денег у них много было, возможно, на золото поменяли…

Утром не было прямого рейса до Ашхабада, только с остановкой в Чарджоу. Хаиткулы пожалел об этом, потому что терялся целый час. В Ашхабаде его — и не только его — уже давно ждут… Стрелки на часах двигаются еле-еле. Сорок минут, которые Як-40 летел из Керки в Чарджоу, показались вечностью. Хаиткулы сидел в переднем ряду, занятый своими мыслями. В Чарджоу не вышел из самолета, остановка была короткой.

Поднялись снова. Черные тучи закрыли город. Если не смотреть на них, то кажется, что самолет висит в воздухе неподвижно, как подвешенный на ниточке. Дети шумят, бегают по проходу…

Что делают сейчас эти двое в Ашхабаде? Если он их и там упустит, то будет считать себя ни на что не годным. Милиционерам, потерявшим доверие, надо идти пасти овец. Слишком ответственная работа, чтобы доверять ее неспособным…

Громкий крик заставил его вздрогнуть.

— Слушать меня! Один человек должен встать и пригласить в салон командира экипажа. Только один! Второй будет застрелен на месте! Быстро!

В салоне наступила гробовая тишина.

Хаиткулы обернулся назад. У самой двери стоял человек с пистолетом в правой руке и гранатой в левой. Вид у него был страшный: все лицо перевязано бинтами, из которых виднелись нос, щелки глаз и дырка рта, похожая на норку суслика. Кто это? Сумасшедший, вырвавшийся из больницы на свободу?

— Быстро! Считаю до трех! Если не позовете командира, взрываю самолет. Раз… два…

Он не успел сказать «три», как Хаиткулы поднялся с места и, не поворачиваясь к преступнику лицом, постучал в кабину. Дверь открылась, Хаиткулы проскользнул в нее. Через несколько секунд летчик появился в проходе между креслами.

Обвязанный бинтами пассажир, перекрывая шум мотора, отрывисто кричал:

— Ближе, ближе ко мне!.. Так! Стой! Руки, не совать в карманы, застрелю! Командир?

— Нет. Помощник командира.

— Где командир?

— В кабине.

— Иди передай ему. Изменить курс в… (он назвал одну из соседних стран). Если он этого не сделает или обманет меня, самолет я взорву. Все — и дети и женщины — все будут уничтожены. Мне-то все равно сейчас, что тот свет, что этот… — Он провел пальцем по горлу слева направо. — Все равно, кх-эк… Даю вам ровно минуту. Потом взрываю! Командир пусть выйдет сюда!

Он посмотрел на часы, засекая время. Летчик вернулся в кабину, а в салоне было так тихо, что даже гул моторов, показалось, стал слабее. Дети перестали шалить, приникли к родителям.

Дверь кабины снова распахнулась, из нее быстро вышел Хаиткулы в форме летчика и уверенным шагом направился к бандиту. Самолет вдруг резко накренился на левое крыло, потом выровнялся и снова качнулся, теперь вправо. Бандит потерял равновесие, шарахнулся к другой стене салона, руки балансировали в воздухе… Раздались подряд два выстрела. Он попытался опереться о стену, но, обмякнув, его тело сползло на пол.

Хаиткулы, спрятав пистолет, подошел к нему. Можно было не проверять пульс, у майора точный глаз. Из кабины с пистолетом в руке вышел командир экипажа. Хаиткулы осторожно снимал бинт с лица убитого, одновременно поглядывая в глубь салона. Где затаился второй? Но тот ничем не выдавал себя.

Убит был Старик, он же Халлы Сеидов, он же Уруссамов.

Через несколько дней на странице республиканской газеты можно было прочитать следующее сообщение:

«…Во время полета самолета, следовавшего рейсом Чарджоу — Ашхабад, вооруженный преступник пытался изменить курс самолета и заставить пилотов пересечь государственную границу СССР. Для предотвращения преступного акта были предприняты соответствующие меры. При оказании сопротивления преступник был убит. Пассажиры и экипаж не пострадали».

(Выписки из протокола допроса Г. Сахатдурдыева)

Вопрос: Сколько раз вы ездили в кош чабана Сарана? Зачем ездили?

Ответ: Только один раз… Один. Халлы Сеидову последнее время плохие сны снились — «снится, что я с коня падаю». Сам боялся и меня пугал. Вот он и предложил съездить к Сарану и попросить, чтобы тот устроил его чабаном, а меня подпаском. Мне это тоже понравилось. Спокойная, сытая жизнь. Но Саран-ага отказался: «Это вам не подойдет, не сможете работать. Не берусь помочь». Мы без разговоров вернулись домой. Халлы-ага очень расстроился и через день уехал в кош: «Попробую уговорить одногодка». Уехал, договорились встретиться на третий день в харчевне у автостанции. Пришел, а его нет. Вижу, кто-то знакомый сидит на скамейке. Подпасок Сарана! Я к нему: «Ты как здесь оказался?» Бросился он ко мне, как к родному, шепчет: «Саран-ага не тот, за кого себя выдает. Он убийца, двух женщин зарезал». Оказывается, когда Халлы-ага приехал к Сарану, они повздорили — очень хотел уговорить его Халлы-ага. Забыли, что подпасок может услышать, ну и наговорили друг про друга… Подпаску я говорю: «У меня хорошие связи с милицией, я тебя туда сведу завтра утром». А он твердит одно: «Плохие люди, плохой человек Саран-ага». Я поддакиваю: «Да, слыхал, Саран-ага неважный человек». Предложил ему сегодня же пойти к начальнику милиции, только, мол, давай сначала чай у меня попьем. Он сказал: «Ладно». Потом, вижу, засыпает. Говорю: «Отдохни». Отвечает: «Ладно». Я помчался к Старику домой: может, вернулся, обещал же, а его слово верное. Немного подождал, приходит, на счастье. Посоветовались. Старик сказал только: «Уберем». Велел мне идти домой и ждать, когда заедет за нами на машине. Было поздно, я разбудил мальчика. Тот спросонья не разобрал, что я ему говорю, — надо, мол, ехать, начальник нас ждет. «Ладно», и все, больше ничего не сказал, пошел со мной, спит на ходу. На улице нас поджидал ГАЗ-69. Старика я сначала не узнал: борода, усы, пальто чужое, воротник поднял чуть не выше затылка. «Селедка» под горлом. Я заржал, хорошо, он включил приемник, чтобы малец не услышал. Но это Старик больше свой кашель глушил, а не мой смех. Пока ехали, я развлекал их анекдотами, потом надоело. Раза три выходил для вида на улицу, мол, ищу нужного человека. Погода была холодная. Печка в машине не работала, мы сидели, как сироты, съежившись. Старик сначала повернул в сторону затона, потом назад в аэропорт, потом зачем-то свернул к складам. Там улицы темные, хоть глаза выколи, у мальчишки, вижу, глаза совсем закрываться стали. Потом…

Вопрос: Вы знали, кто живет в том доме, к которому вы подъехали?

Ответ: Нет, гражданин майор, я не знал. Старик мне никогда не говорил, почему он туда поехал.

Вопрос: Старик сказал, где взял машину?

Ответ: Сказал, что стащил. У кого стащил — тоже не сказал. Думаю, где-то в степи, когда от Сарана возвращался.

Вопрос: Где доставали теръяк?

Ответ: Мегерем его привозил. Когда он перебрался в Махачкалу, дело усложнилось, но Халлы-ага считал, что это даже лучше, легче следы запутать.

Вопрос: Где брали паспорта?

Ответ: Покупали у квартирных воров. По двадцать пять рублей за штуку.

Вопрос: Почему вы в последний раз разделились со Стариком? Билеты столько раз обменивали вместе… Он что, вас бросил?

Ответ: Мы договорились с ним, что будем пытаться сесть в самолет поодиночке. Старик исцарапал себе лицо так, что в поликлинике его в одну минуту перевязали всего, уже никто бы не узнал. Я ему дал гранату — учебную, нам ее в школе в Керки стащил один тип. Старик сел в самолет. Ну а меня через час схватили — сесть в самолет я не смог, побоялся. Я сказал, что Старик меня ждет там, где его, конечно, в помине не было — это чтобы Старик выиграл время, успел долететь…

Вопрос: Теперь посмотрите эти фотографии, взгляните на этих женщин. Вспомнили их?

Ответ: Нет.

Вопрос: Это ваших рук дело, вместе с Сараном… Сейчас вспомните… Халыка Мангыдова знаете?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Знаете. Он сидел с вами в магаданском лагере. Не вспомнили еще?.. А кто вам однажды доверился: «Хоть сто лет просижу здесь, а за семью спокоен…» Это он рассказал вам о кладе, который он нашел и который оставил жене. Потом вы освободились, а Халык Мангыдов остался там… Вспоминаете?

Ответ: Гражданин начальник, отметьте, что я добровольно признался. Все расскажу, как было… Все правда. Монетки должны были мы с Халлы-агой взять. В последний момент он вместо себя назначил Сарана. Когда я спросил, почему он не идет, Халлы-ага ответил: «Ты сходи, сынок, и принесешь сюда все, что найдешь. Саран-аге деньги не нужны, он идет мстить». Пришли, передали привет от мужа. Мать и дочка от радости нас чуть на голову себе не сажают… Пока народ гоношился во дворе, мы решили показаться там, мол, уходим. Их предупредили — уезжаем, но если билетов не достанем, вернемся. «Пожалуйста, приходите, одна ночь не тысяча ночей, не стесните», — сказала мать. Вернулись поздно, никто нас не видел. Постучали тихонько, она нам открыла. Я дочку порешил, а Саран мать. Монетки в матрасе были зашиты.

Вопрос: За что мстил Саран?

Ответ: Отец этой женщины раскулачивал родителей Сарана, когда здесь Советская власть была образована. Он потом на фронте погиб, но Саран не мог ему простить, ждал подходящего случая. Он тогда ночью зубами скрежетал от радости: «Месть, не доставшая отца, долетела до дочери». Не упустите Сарана, гражданин начальник.

Вопрос: Вы с ним увидитесь, за ним вертолет послан. Сколько вам золотых монет досталось?

Ответ: Сто пятьдесят.

Вопрос: А Халлы Сеидову?

Ответ. Столько же. Мы их точно поровну разделили.

Вопрос: Сколько монет вы продали директору винозавода Ханум Акбасовой?

Ответ: Свои все до единой, и штук пятьдесят продал Халлы-ага…

Вопрос: Какого решения вы ждете от суда?

Ответ: Справедливого, гражданин майор.