— Здравствуйте, Андрей Васильевич. С приездом в Исламабад.

Высокий черноволосый человек, улыбаясь, протянул руку:

— Позвольте представиться — Анвар Назарович Икрамов. Посол просил меня встретить вас и оказать необходимое содействие. Как долетели?

— Спасибо, нормально. В Карачи, правда, жарковато было, а так ничего. Познакомьтесь, это моя жена Вера, а это Ира и Леня. Поздоровайтесь, дети.

Заспанные с дороги дети послушно кивнули.

— Ничего, ребятки, сейчас багаж получим, домой приедете и отдохнете, — ободрил их Анвар Назарович. — У меня тоже сын и дочка, вот и приятели вам будут.

Анвар Назарович взглянул на неподвижно застывшую ленту багажного транспортера, достал из кармана пиджака сложенную вчетверо газету и протянул ее Андрею Васильевичу.

— Возьмите почитайте, пока багаж выгружают. Я отойду на несколько минут, подгоню машину поближе к выходу.

Андрей Васильевич стал рассеянно просматривать газетные полосы, пока не наткнулся на сообщение под заголовком «Президент Зия-уль-Хак принял посла США». Так! Принял… состоялся заинтересованный обмен мнениями… обсуждались вопросы международной политики и положение в регионе. А вот это интересно: «Его Превосходительство Президент и господин посол выразили надежду, что советская сторона выполнит свои обязательства по Женевским соглашениям и через месяц, то есть в мае этого года, начнет вывод своих войск из Афганистана в соответствии с согласованным графиком».

— Андрюш! Наши коробки пошли, — окликнула Андрея Васильевича жена.

На улице семейство Андрея Васильевича встретило еще не жаркое утреннее солнце, гомон толпы, суета носильщиков и густая смесь запахов. Пахло жасмином, потом, пряностями, кизячным дымком, жареными орехами, какими-то дешевыми духами и кокосовым маслом. Во все это вплеталась тяжелая струя аромата из ближайшей сточной канавы.

— Фу, какая вонь! — сморщила нос Вера.

— Да ладно тебе! Будто ты в Индии пять лет не жила. Отвыкла? Ничего, привыкай заново. Садись поскорее в машину и окна закрой, если ты такая нежная.

— А Исламабад большой город? — поинтересовалась Вера у Анвара, когда машина выехала из аэропорта.

— Нет, так тысяч на триста всего, как Подольск. Здесь в основном только бюрократы и дипломаты живут, словно в заповеднике. Его всего-то двадцать лет назад строить начали, когда прежний президент Айюб Хан надумал сюда столицу из соседнего Равалпинди перенести. Мы Равалпинди сейчас по касательной проедем — он раз в пять больше, чем Исламабад. Сам Исламабад построен очень просто — по квадратно-гнездовому принципу, то есть разбит на большие квадраты, а каждый из них, в свою очередь, — еще на четыре квадратика. Город в разных направлениях пересекают несколько центральных авенид — вот и все. Ориентироваться в нем, даже поначалу, очень легко, а если все же заблудился, то помни: горы Маргалла слева — в посольство едешь, а если справа — то от посольства.

— А почему это у них название такое — Маргалла? — спросила любознательная Вера.

— По преданию, от глагола «мар гилана», что означает — «резать, убивать». Здесь раньше частенько разбойники шалили, особенно в горном проходе, через который проходит дорога на Пешавар, — караваны грабили, а потом, как в те времена промеж туземцев было заведено, купцов в неволю брали ради выкупа, а остальных бедных и бесполезных путешественников на месте резали. Но это давно было…

— Б-р-р. Ужас какой! — содрогнулась Вера. — А теперь-то как… безопасно? И вообще: пакистанцы — что за люди? Нас небось не любят?

— Я думаю, что сейчас скорее в Москве какие-нибудь молодцы-рэкетиры или кооператоры прирежут, чем здесь. А народ пакистанцы хороший — аккуратный и трудолюбивый и еще — вежливый и приветливый, что мне первое время после Москвы казалось чем-то странным. Ничего, постепенно привык. К нам они относятся в целом неплохо, хотя любить им нас не за что, особенно если вспомнить, как мы ввалились в Афганистан, к ним по соседству.

Машина свернула на длинную улицу, вдоль которой слева тянулись заросли деревьев и подлеска, а справа — длинная гряда подстриженных кустов с желтыми цветами.

— Вот мы и в дипломатическом квартале! — сообщил Анвар. — Наше посольство в самом конце этой улицы, на окраине города. Получите местные водительские права, Андрей Васильевич, начнете сами ездить — будьте здесь особенно осторожны. Дорога прямая, и пакистанцы гоняют по ней нещадно, причем, как я заметил, в критических ситуациях забывают, что надо на тормоза нажать. Слева к тому же несколько деревень, и крупный и мелкий рогатый скот оттуда через дорогу так и шастает. Про крестьян я уж и не говорю — те по этой улице так же хладнокровно снуют, как по родному огороду. С другой стороны, вот прямо за этими зарослями желтого жасмина — лес, где тоже зверья полно — кабаны, шакалы, дикобразы там всякие. Пакистанцы поэтому справа вдоль дороги широченную канаву вырыли, чтобы из лесу через дорогу никто не бегал, да толку мало. Несколько дней назад ехал здесь советник Сидоров, как вдруг из-за этих кустов громадный верблюд вымахнул — взял в прыжке и канаву, и кусты вдоль канавы, а приземлился неважно — прямо Сидорову на крышу, помял ее, и капот тоже, лобовое стекло разбил, да еще и машину со страху обгадил. Хорошо, что Сидоров не пострадал, не считая испуга.

— Бедное животное! — сказала сердобольная дочь Андрея Васильевича Ира и тут же уточнила: — Я верблюда имею в виду, конечно. Как он-то?

— Да ничего, контузией отделался. Полежал немного на асфальте, поревел, а потом пришли пакистанцы из деревни, взяли его, можно сказать, под руки и увели домой.

— Компенсацию с них за разбитую машину потребовали? — спросила Вера, считавшая себя, — и совершенно безосновательно, по мнению ее супруга, — большим специалистом в финансовых вопросах.

— Какая там компенсация! — вместо Анвара раздраженно ответил Андрей Васильевич, которому начала надоедать болтовня жены. — Во-первых, пора бы тебе знать, что машины в посольствах обычно застрахованы, а во-вторых — народ здесь такой бедный, что ничего ты с них не получишь. Вот тебе пример — сопровождал я как-то раз нашего посла в поездке по Индии. Посол с женой мчался впереди на огромном австралийском «членовозе» — «Холдене», а мы с шофером Васей шли сзади в резервной машине. От нечего делать о разной ерунде говорили, и Вася начал рассказывать мне о своем приятеле в Москве, который умел из коровьего рога всякие поделки точить — брелки, пуговицы и прочее. Рассказывал Вася долго-долго, все талдычил «рог, рог!», так что мне даже надоел. Отвернулся я от Васи, посмотрел вперед и вижу — о ужас! — буйвол выскакивает на дорогу, «Холден» бьет буйвола, у буйвола от страшного удара отлетает этот самый рог, о котором мне Вася с таким увлечением толковал, и шлепается на дорогу прямо перед нашим носом. Буйвол — всмятку, у «Холдена» передок — тоже, послиха в истерике, на водителя кричит и кидается, а посол того защищает. Шум, гам, пыль! Страсть! Дело, впрочем, не в этом — мадам мы все же угомонили, посадили вместе с послом в нашу машину и отправили дальше по маршруту, а сами с Васей остались у разбитого «Холдена», который признаков жизни не подавал и, словно кит, только пар из-под капота пускал. Решили — без помощи не обойтись, и двинулись в деревню за людьми, но их и след простыл. Ни души не встретили, поскольку они всю эту сценку с буйволом видели и тут же задали деру, решив, как потом выяснилось, что мы с них потребуем денег за «Холден», за который им всей деревней и за сто лет бы не расплатиться. А ты говоришь — компенсация!

Прибыв в посольство и разгрузив багаж, Андрей Васильевич огляделся вокруг, и его охватило чувство легкой тоски. «Опять то же самое, прямо как в Дели — четыре белые бетонные стены, посольство, жилые домики, советский коллектив, какая-то неопрятная мадам в халате и тапках на босу ногу через весь двор ведро с мусором на помойку тащит. Все это я уже видел».

— Андрей Васильевич! Вы как, отдохнете с дороги, а потом пойдем послу представляться? — спросил Анвар Назарович.

— Да нет, я не очень устал. Давайте сразу к послу, отдохну потом. Вер! Ты коробки потихоньку начинай разбирать. Я приду помогу. А ребят покорми, и пусть спать ложатся.

— Ладно, ступай, без тебя как-нибудь разберусь, — ответила жена, сосредоточенно копаясь в сумке с продуктами.

Посол, Виктор Иванович, оказался немолодым, но стройным, подтянутым человеком со светлыми глазами и окаймляющими щеки длинными бачками. Он был в самом добром расположении духа — встал и двинулся навстречу вошедшим в кабинет Андрею Васильевичу и Анвару Назаровичу, тепло улыбнулся, пожал руки и пригласил сесть.

— Рады, рады вас видеть! Слышали о вас самые добрые отзывы. Нам хорошие люди нужны.

Поговорив немного о том о сем, рассказав о порядках в посольстве и обсудив с живым интересом последние московские новости и мидовские сплетни, посол решил закругляться.

— Думаю использовать вас на самом ответственном участке — Афганистан и военнопленные. Наш уважаемый Анвар Назарович этими вопросами уже давно и успешно занимается, но работы там и на двоих с избытком хватит. Не возражаете? Прекрасно, тогда Анвар Назарович введет вас в курс дела. Анвар! Покажите нашему новому коллеге его рабочее место.

Зайдя вместе с Андреем Васильевичем в одну из комнат на третьем этаже, Анвар Назарович показал на стол у окна.

— Вот, я здесь сижу, а вы садитесь сюда, напротив. Знаете что, давайте сразу на «ты» перейдем.

— Конечно. Вы… то есть ты, Анвар, сам-то давно здесь?

— С год всего. До того работал в Кабуле, а теперь вот сюда перебрался. Насчет работы — у нас с тобой две основные задачи. Первая — следить за ситуацией в Афганистане с пакистанского, так сказать, угла и знать, что паки там делают. Вторая и, может быть, главная — заниматься освобождением наших пленных, а для этого тебе надо будет в первую очередь познакомиться с представителями всех партий афганских моджахедов, которые сидят здесь, в Исламабаде, и Пешаваре — центре Северо-Западной пограничной провинции. В Индии ты сколько лет провел? Пять? Ого! Значит, с Востоком знаком? А об афганцах хотя бы в общих чертах знаешь? Да? Хорошо. Я тебе сейчас о них поподробнее расскажу.

Анвар подвел Андрея Васильевича к своему столу, на котором под стеклянным листом были разложены несколько фотографий.

— Вот здесь у меня все афганские вожди. Я их было на стенку повесил, да зашел Виктор Иванович и дал мне нагоняй: «Это что за иконостас вы здесь устроили?! Убрать их немедленно!»

— Чего он их так невзлюбил? — спросил Андрей Васильевич.

— А за что их любить-то? Вот этот, — Анвар ткнул пальцем в фотографию средних лет афганца со злыми прищуренными глазами. — Хекматияр, главный их бандюга. Он еще задолго до того, как коммунисты в 1978 году сели в Кабуле, стал за власть бороться. Ему, видите ли, исламский Афганистан создать приспичило. Сколько он с тех пор народу положил, одному Аллаху известно.

Анвар выдержал паузу.

— Насчет исламского государства у него пока ничего не выходит, да и не больно-то оно ему на самом деле нужно. Для него не это главное, а власть и деньги. Слышал я от надежных афганцев, что его личное состояние перевалило за миллиард долларов.

— Неужели? — удивился Андрей Васильевич. — И как он столько нахапал?

— Очень просто. Наркотики, торговля оружием, контрабанда кое-какая, просто награбил. Арабы и другие исламские друзья ему все время деньжат на джихад подбрасывают, да он их не все, конечно, на это «святое дело» пускает. Знаешь, Андрей, поговорку: «Кому война, а кому мать родна»? Это про него сказано. Он ведь кем был до 1972 года, когда вместе с товарищами восстание против тогдашнего короля Захир Шаха поднял? Так, инженер-недоучка из Кабульского университета. А теперь — вождь, богатый человек, кумир мировой прессы и нашей в особенности. Уж она-то ему фимиам воскурила — бедный, но честный борец за правое народное дело, заслуженный антикоммунист, чуть ли не в одиночку Советский Союз одолел и прочее. Вранье все это. Хотя ему следует отдать должное — воевал против нас, наверное, активнее всех остальных, да и пленных набрал больше других лидеров.

— А это что за приятный дедушка? — показал Андрей Васильевич на другую фотографию.

— Раббани, — ответил Анвар. — Он совсем не такой пожилой, как старается выглядеть для пущей важности. Ему всего сорок шесть лет. Теолог, богослов, Каирский университет Аль-Азхар закончил. Говорят, что он шесть языков знает. Короче, такой интеллектуал, что дальше некуда. Одно только я не могу забыть — он лично руководил операцией по уничтожению наших ребят, которые в 1985 году пытались вырваться на волю из лагеря в Бадабере, где их его люди держали. Это совсем недалеко от Пешавара. Нам там много раз побывать придется. — Анвар помолчал. — Кстати, этот приятный дедушка, как ты его назвал, входит в руководство международной организации «Братья мусульмане», за которой по всему земному шарику немало кровавых следов тянется. Или вот еще один. Это Моджаддеди, лидер Национального фронта спасения Афганистана. Ничего в общем дядька, не такой оголтелый, как те. У нас с ним отношения довольно спокойные. Пленных у него вовсе нет, потому что силенок у него маловато и воюет он слабо. Денег тоже кот наплакал — ему в прошлом году американцы всего-то три процента от своей общей помощи афганцам подкинули, а Хеку или Раббани аж по двадцать. Правильно, работа у них сдельная, а американцы — люди практичные. На сколько навоевал, столько и получи.

— Послушай, Анвар, я вот что в толк никак взять не могу. Американцы на каждом углу твердят, как они исламского экстремизма боятся, а ведь эти же их друзья — Раббани и Хекматияр — самые что ни на есть отчаянные исламские фанатики…

— Не совсем так, — перебил Анвар. — Никакие они не фанатики. Для них главное — власть, и ради нее они будут бороться с кем угодно — хоть с Наджибом, хоть друг с другом. Я вообще так считаю: чем человек ближе к кормилу власти, тем у него меньше времени и желания задумываться о Боге — у него есть куда более весомые земные интересы. Свою голову за Аллаха складывают те, кто попроще и поглупее. Помяни мое слово — если эти ребята Наджиба все же когда-нибудь скинут, то между ними такая резня начнется, которой в Афганистане никогда еще не было. Друзья наши моджахеды и всякие там их племенные вожди и сейчас друг друга по всей стране резать не стесняются — из-за оружия, наркотиков, продовольствия, контроля над территорией и так далее, а когда у них и общего врага не станет, вот тогда держись. Американцы вроде должны это понимать, но, по-моему, им на Афганистан по большому счету наплевать. Главное — с нами за Вьетнам рассчитаться, из Афганистана выгнать и с Наджибом поскорее покончить, если получится, а там будь что будет. Исламской угрозы никакой они не боятся, а используют ее как жупел, по мере необходимости, против тех, кто им неугоден. Поэтому у них и получается, что имам Хомейни, который их в свое время из Ирана выкинул, — бешеный исламский фанатик, а точно такой же фанатик Раббани — лапочка и душа человек, а все потому, что на них работает.

— Можно подумать… — начал Андрей Васильевич, однако попытки думать были прерваны мощным глухим рокотом, шедшим, казалось, из самой глубины земли. Здание посольства содрогнулось крупной дрожью, стул под Андреем Васильевичем тошнотно приподнялся и опустился. Задребезжали стекла в книжном шкафу, на полках которого красовались тома никогда и никем не читанной Большой Советской Энциклопедии. Одно из стекол выпало из пазов, перевернулось, падая, в воздухе и, шлепнувшись на ковер, разлетелось на несколько кусков.

— Землетрясение! — вскочил на ноги Андрей Васильевич. Его память тут же услужливо и совершенно некстати подсунула эпизод из только что прочитанной книги с леденящим душу описанием землетрясения, которое в 1935 году разрушило до основания большой пакистанский город Кветту. — Анвар, пойдем скорее наружу, пока не придавило!

Выскочив во двор посольства, Андрей Васильевич и Анвар обнаружили, что кое у кого чувство опасности сработало еще быстрее. Прямо под массивным бетонным козырьком крыши посольства расположилась группка нарядно приодетых женщин из бухгалтерии и машбюро, которые взволнованно и радостно щебетали о том, как удачно им удалось уйти от казавшейся неминуемой беды.

— Вы где встали? Вы хоть немного соображаете? — Анвар показал на козырек. — Если эта штука свалится, от вас и мокрого места не останется. Давайте-ка отсюда куда-нибудь на открытое место и детей туда же выводите.

Дамы дружно ахнули и потрусили в жилой городок.

В воздухе вновь раздался мощный раскат, и следом за ним пошел такой треск, словно кто-то огромный и невидимый стал рвать на части синее полотно пакистанского неба. Вдалеке, из-за деревьев леса, за которым находился Равалпинди, вверх неторопливо всплыло громадное, напоминающее своей формой шляпку гриба облако черного дыма.

— Какой ужас! — воскликнул Андрей Васильевич. — Неужели индийцы атомную бомбу сбросили?

— Не думаю, — озабоченно сказал Анвар. — Они паков ненавидят, но это было бы уж слишком. Хотя кто их знает? Пойдем на крышу, оттуда виднее.

На крыше Анвар показал Андрею Васильевичу в сторону Равалпинди, небо над которым было перекрещено десятками дымных трасс.

— Видишь? Слава Богу, не бомба!

— А что же это такое?

— Да склад это, склад боеприпасов в лагере Оджри взорвался! Эти дурни пакистанские другого места ему не нашли, как на окраине большого города. Вон трассы-то, смотри — это небось ракеты и снаряды во все стороны полетели.

— А до нас не достанет?

— Это смотря какие ракеты, бывает, что и на десять-двенадцать километров летят, — ответил Анвар.

Андрей Васильевич напряженно вперил взгляд в горизонт. «Мерещится мне со страху или нет? Что это?» Высоко в воздухе неожиданно появились две черточки, которые, как показалось Андрею Васильевичу, мчались прямо на него.

— Ложись! — услыхал он свой крик. — Ракеты!

Андрей Васильевич шлепнулся на живот и закрыл голову руками.

— Вставай, чего разлегся? — похлопал его по плечу Анвар. — Они же мимо прошли.

— А если бы в нас? — Андрей Васильевич поднялся на ноги и проводил взглядом страшные полоски, которые через пару секунд исчезли вдали на темном фоне мрачной громады гор Маргалла.

— Если бы в нас, то мы и пикнуть бы не успели. Ладно, пошли. Хватит геройствовать, не ровен час… Ой, гляди, еще одна!

Всего лишь в сотне-другой метров над крышей с негромким шелестом пронеслась третья ракета. Внезапно она рыскнула из стороны в сторону и, стремительно теряя высоту, скрылась среди домов ближайшей деревни. Андрей Васильевич сжался, ожидая услышать грохот разрыва и истошные крики людей.

Из деревни не донеслось ни звука.

— Китайская, — спокойно заметил Анвар.

— Откуда ты знаешь? — поразился Андрей Васильевич.

— Мне ли не знать, — отозвался Анвар. — Я, пока в Кабуле работал, на эту страсть вдоволь насмотрелся. Не взорвалась, потому и китайская. У китайцев ракеты-то хреновые. А может, она вообще без детонатора.

— Пойдем вниз, ради Христа, Анвар! — взмолился Андрей Васильевич. — Сейчас прилетит какая-нибудь не китайская и так жахнет, что будут нас потом по всей окрестности собирать, если шакалы раньше не подоспеют. Пошли!

— Вы куда забрались, мать вашу!.. Вам кто позволил? — Внизу, в узком колодце двора, метался немолодой лысый человек. Яростно тряся кулаками, он вновь завопил: — Живо слезайте! Я сейчас послу скажу, он вам мигом головы поотрывает!

— Кто это, Анвар?

— Это офицер по безопасности, Жора Галкин. Сейчас он тебе объяснит в доходчивых выражениях, как мы были не правы. Заодно и познакомишься.

— Ничего себе у меня первый денек в Исламабаде получился, — пробормотал Андрей Васильевич, пропихиваясь сквозь узкое отверстие люка. — Сначала чуть не убили, а теперь еще посол голову оторвет.

— Да брось ты, Андрей! Жора мужик хороший и ничего послу не скажет, да и тому сейчас не до нас.

Неприметный человек средних лет вышел из скромной белой виллы в ночную мглу, сгустившуюся в тесном дворике. Откуда-то из-за горного хребта Маргалла доносилось ворчание грома, и вспышки далеких молний то и дело озаряли на мгновение черные тучи и зубцы гор, у подножия которых мерцали огни минаретов мечети Файсала.

«Наверное, гроза сейчас над Абботабадом, значит, сюда дойдет минут через сорок. Успеем добраться», — прикинул человек. Закурив сигарету, он подошел поближе к воротам, чтобы лучше видеть переулок, по которому должен был подъехать автомобиль шефа. «Интересно, о чем будет говорить президент? И на что мне следует в первую очередь обратить его внимание? Шеф сказал, что он хочет узнать, как идет работа с моджахедами и какие задачи предстоит решать в ближайшие месяцы, но ведь ему об этом чуть ли не каждый день докладывают. Зачем же ему так внезапно понадобилось видеть меня?»

В переулке мигнули, погасли и вновь вспыхнули фары медленно приближающегося автомобиля. Человек легким щелчком послал окурок в куст белевших в темноте бегоний, вышел за ворота и сел в машину на заднее сиденье рядом с военным, плечи которого украшали погоны генерал-лейтенанта.

— Здравствуйте, господин Алтаф!

— Добрый вечер, Манзур! Поехали, — приказал генерал водителю.

Через несколько минут автомобиль оставил позади Исламабад и выскочил на прямую как стрела дорогу к Равалпинди. Генерал, молчавший все это время, повернулся к Манзуру и спросил:

— Вы, видимо, ломаете себе голову, зачем вы понадобились президенту в такой час? Хочу вас сразу успокоить — ничего особенного, все нормально. Дело в том, что он завтра рано утром летит в Бахавальпур вместе с американским послом и военным атташе на демонстрацию танка М-1 «Абрамс», который американцы надеются нам продать. По-моему, ему не очень-то хотелось ехать, и только сегодня вечером он принял их настойчивое приглашение. Он собирается, пользуясь случаем, поставить перед ними ряд вопросов о наших совместных действиях в Афганистане. В общем, он хочет знать, что по этому поводу думаете вы как директор афганского бюро разведки. Только вчера я представил ему подробный отчет о развитии ситуации в Афганистане на основе ваших сводок. Подчеркиваю — ему нужны не столько данные, сколько соображения о плане действий после вывода советских войск из Афганистана. Мы это неоднократно обсуждали с вами, так что ничего сложного для вас тут нет. Кроме того, я буду рядом. Впрочем, это не единственная причина, почему вас лично хочет видеть президент. Вас ждет приятный сюрприз, господин бригадир. Пока еще бригадир… — загадочно улыбнулся генерал.

Машина миновала высокий забор, глянув на который Манзур поморщился от неприятных воспоминаний. Всего четыре месяца назад здесь, в лагере Оджри, могучий взрыв уничтожил скопившиеся за зиму тысячи тонн оружия и боеприпасов, которые нельзя было доставить в Афганистан из-за снега, покрывшего горные перевалы и дороги. Сколько трудов, сил и денег было потрачено, чтобы собрать все необходимое для летней военной кампании, и все это в одно мгновение взлетело на воздух! Мало того — ракеты, мины и снаряды, градом посыпавшиеся на город, убили около ста и ранили более тысячи человек. Какой же крик поднял премьер-министр Джунеджо — немедленное расследование, отдать под суд и примерно наказать тех, кто разместил склад боеприпасов в черте города! Будто он не знал об этом лагере и сам не бывал в нем! Знал, конечно, но решил не упускать такую возможность попробовать подорвать позиции армии, а заодно — и самого президента. Однако крепко просчитался. Генерал Зия-уль-Хак не дал в обиду своих военных, и в отставку пришлось уйти не им, а премьер-министру вместе со всем правительством. Теперь все вернулось на круги своя, президент опять полностью взял власть в свои руки, и слава Богу, потому что без этих штатских политиканов работать гораздо легче.

Генерал Зия-уль-Хак, по своему обыкновению, встретил посетителей в дверях кабинета, вежливо приветствовал их и пригласил сесть. С его лица не сходила приятная мягкая улыбка. Несмотря на подчеркнуто теплый прием, Манзура не покидало внутреннее напряжение. Он хорошо знал, что за обходительными манерами генерала скрывались железная воля, наблюдательный и цепкий ум, твердый характер человека, который, несмотря на множество врагов и шесть попыток покушения на него, продолжал уверенно держать в своих руках все рычаги власти. Когда надо, генерал Зия мог быть и жесток — в 1979 году, невзирая на просьбы лидеров многих стран мира о помиловании, он без колебаний велел повесить премьер-министра Зульфикара Али Бхутто, своего бывшего патрона, который, на свою беду, тремя годами ранее сам назначил Зия на высший пост начальника штаба армии в обход нескольких более заслуженных генералов.

Не отводя глаз от прямого пробора, разделявшего смазанные бриллиантином и зачесанные назад волосы президента, Манзур начал свой доклад. Он напомнил генералу, что в соответствии с его указаниями за последние несколько лет афганское бюро подготовило в своих лагерях около восьмидесяти пяти тысяч моджахедов, спланировало и осуществило десятки боевых операций в Афганистане и несколько успешных акций на советской территории. Несмотря на колоссальные трудности, возникавшие при доставке грузов по афганскому бездорожью, и опасность уничтожения конвоев из засад или с воздуха, бюро смогло обеспечить практически бесперебойное снабжение оружием и боеприпасами многих афганских полевых командиров, отдавая предпочтение тем, кто проявил себя наиболее способными и активными борцами с противником. Все это позволило придать новые силы священному джихаду и создать повсеместно постоянное и мощное давление на советские и афганские правительственные войска, которым пришлось заплатить непосильную цену в этой войне.

Дождавшись паузы в рассказе Манзура, генерал произнес:

— Мне было бы особенно интересно узнать, как складываются ваши взаимоотношения с американцами. Я имею в виду следующее — как вы оцениваете искренность их намерений продолжать наше общее дело?

Манзур слегка замялся, соображая, как приступить к такому деликатному вопросу, а затем осторожно начал:

— Видите ли, ваше превосходительство, я, простой солдат, затрудняюсь уверенно разбираться в вопросах политики. Совершенно определенно могу сказать, что без материального вклада наших американских партнеров — поставками сотен тысяч тонн оружия и миллиардами долларов — нам не удалось бы заставить Москву принять решение о выводе своих войск. Мы самым тесным образом продолжаем сотрудничать с американцами и теперь, однако в последнее время…

— Говорите, говорите, господин бригадир, не скрывайте от меня ничего, — поощрил Зия замолчавшего Манзура. — Вам следует быть со мной абсолютно откровенным.

— Если позволите, ваше превосходительство… — вступил в разговор Алтаф. — Господин бригадир и я с тревогой отмечаем некоторые вещи. Взрыв в Оджри нанес страшный удар, подорвав наши возможности снабжать моджахедов на решающем, заключительном этапе войны, когда мы смогли бы покончить с режимом Наджибуллы, остающимся через несколько месяцев без поддержки советской армии. В этой связи хочу отметить, что, во-первых, пока американцы явно не спешат, несмотря на все просьбы, пополнить наши запасы оружия. Во-вторых, они все более настойчиво оговаривают эти поставки получением ими доступа к распределению оружия среди полевых командиров, чего мы, памятуя о вашем распоряжении, никогда раньше не допускали. Даже мне, директору объединенного разведуправления, становится все сложнее сдерживать этот их порыв.

— Это вполне естественно, — заметил Зия. — Американцы хотят знать, как расходуются их деньги, они хотят контролировать ситуацию, однако мы сознательно не допускали этого, чтобы избежать ненужной международной огласки и понимая, какой воцарится хаос, если позволить им самим распределять оружие непосредственно среди нескольких сот полевых командиров.

— Вот именно хаос, господин президент, — сказал Алтаф. — Не этого ли они и добиваются? В-третьих — и это главное, — американцы в последнее время весьма активно выходят на лидеров умеренных афганских партий. Все это наводит нас на мысль о том, что они затевают какую-то игру, нацеленную, видимо, на то, чтобы не дать наиболее последовательным борцам джихада, в первую очередь Хекматияру, а значит, и нам, сказать последнее слово в этой войне. Мне кажется, что ради этого они будут готовы даже свести Наджибуллу и умеренное крыло моджахедов в каком-то коалиционном образовании. В частности, у посла США Рэйфела именно такая точка зрения. Утешать нас может только то, что у госдепа и Пентагона нет пока полного единства в этом вопросе.

— А что думаете вы? — обратился президент к Манзуру.

— Нам стоило поистине гигантских трудов добиться хотя бы частичного единства моджахедов и заставить их на время забыть о своих личных амбициях. Надо признать, что и это у нас далеко не всегда получалось, — разногласия и даже прямые вооруженные столкновения между партиями и полевыми командирами постоянно имели место. Теперь же, когда у них вскоре не станет общего врага, все их старые обиды, зависть и взаимная ревность всплывут на поверхность, как пятно нефти. Если американцы действительно вознамерятся использовать это, то все наши усилия привести к власти в Кабуле подлинно исламское правительство моджахедов пойдут прахом.

— Боюсь, как бы вы не оказались правы, — сказал Зия после некоторого раздумья. — Придется серьезно поговорить с американцами. Финал войны должен пройти на наших, а не на их условиях, и тогда джихад восторжествует. Джихад для нас — не пустой звук, не лозунг. Его победа необходима прежде всего для нас самих. Мы переживаем нелегкие времена, находясь в клещах между Индией и Советским Союзом. Нам непозволительно думать, что наша страна — это дар Божий и что только Аллах спасет ее. Я хочу еще раз напомнить, что Бог помогает только тому, кто сам помогает себе. Но я спокоен, — обратился президент к Манзуру, — пока есть такие люди, как вы. Мы очень ценим ваши заслуги, генерал…

— Бригадир, ваше превосходительство, — осмелился поправить Манзур.

— Нет, генерал, господин Манзур. Сегодня я отдал распоряжение приготовить приказ о досрочном присвоении вам звания генерал-майора. Не благодарите, а позвольте мне выразить свою признательность за то, что вы так успешно справились с ролью диспетчера афганского сопротивления. Зная ваш опыт, хочу задать вам еще один вопрос. Как вы полагаете, какой тактики нам следует придерживаться после ухода советских?

— Прежней, господин президент, — не колеблясь, ответил Манзур. — Даже после вывода советских войск для нас и моджахедов было бы слишком рискованно начинать действовать как регулярная армия. Уверен, что моджахедам может оказаться не по силам и штурм Кабула. Я за продолжение партизанской войны, которая была бы нацелена прежде всего на столицу и линии коммуникаций, ведущие к ней. Помимо обстрела Кабула, мы могли бы взять его в кольцо опорных баз моджахедов и, осуществляя постоянные нападения вдоль дорог, ведущих с севера, отрезать гарнизон от подвоза боеприпасов и продовольствия из СССР. Действуя из района горного массива Кох-и-Сафи, мы в состоянии ракетными обстрелами вывести из строя кабульский и баграмский аэродромы. Если мы будем сочетать такую тактику медленного удушения с активным сдерживанием других гарнизонов правительственных войск, то Кабул долго не продержится, а падение Кабула будет означать конец войны. Особое внимание надо будет обратить на тоннель Саланг как самое уязвимое место на дороге от афгано-советской границы до Кабула. Как вам докладывали, в свое время мы разрабатывали операцию против Саланга. Имелось в виду организовать серию взрывов в самой середине этого пятикилометрового тоннеля, однако, к сожалению, никто из моджахедов не нашел в себе мужества сделать это и стать мучеником, погибшим за веру, — шахидом.

— Да, весьма досадно, — заметил Зия. — Напомните-ка мне, как было дело.

— Слушаюсь. Тоннель Саланг всегда был для нас самой привлекательной целью. Уничтожь мы его или хотя бы выведи из строя, то смогли бы надолго оставить Кабул без подвоза необходимых грузов с севера. Было ли это в принципе достижимо? Да, но для этого нам предстояло спланировать и осуществить сложнейшую операцию. По нашей просьбе, эксперты из ЦРУ подсчитали, сколько потребуется тонн взрывчатки, чтобы вызвать серьезные повреждения в тоннеле. Такое количество взрывчатки можно было доставить минимум на трех грузовиках. Оказавшись внутри тоннеля, водители этих грузовиков должны были остановить машины в заранее указанных им местах под предлогом технических неполадок, привести в действие часовые механизмы взрывных устройств и выбраться наружу.

— Последнее, впрочем, им едва бы удалось сделать, — заметил Зия.

— Возможно, — согласился Манзур. — Война есть война. Так вот — обычные грузовики нас никак не устраивали, поскольку тоннель охранялся самым тщательным образом с обоих концов, все транспортные средства, вызывавшие малейшие подозрения, подвергались внимательному досмотру, и взрывчатка наверняка была бы обнаружена. Поэтому мы решили использовать грузовики-танкеры и спрятать взрывные устройства на дне цистерн, залив их горючим. Мы приобрели для пробы один такой грузовик, переоборудовали его и остались довольны результатом. Затем возникла иная проблема — грузовики с топливом шли в тоннель, естественно, с севера, со стороны советской границы. Значит, нам надо было подогнать наши машины севернее тоннеля, доставить туда и установить взрывные устройства и залить топливо в цистерны. Как вы понимаете, задача не из самых простых, но мы бы справились и с ней. Дело оставалось только за моджахедами, которые должны были предоставить водителей. Я вступил в переговоры с несколькими командирами, те вначале охотно дали согласие, но через несколько месяцев, когда мы были уже почти готовы к операции, сообщили, что так и не смогли найти добровольцев. Впрочем, мы не отказываемся от этой цели…

— Не сейчас, — сказал Зия. — Пусть советские уходят спокойно. Может быть, потом… Ну, что же. То, что вы высказали относительно наших будущих действий в Афганистане, звучит весьма толково. Прошу вас изложить все это письменно и представить в недельный срок со всеми необходимыми данными и выкладками. А теперь самое последнее — вы упомянули только что о некоторых акциях на советской территории, которые осуществило афганское бюро. Мне, естественно, докладывали о них, но я не могу отказать себе в удовольствии услышать это еще раз, тем более из уст их автора, так сказать. Расскажите вкратце хотя бы об одной из них, но самой яркой.

— Пожалуй, наиболее удачной операцией был обстрел заводского комплекса, расположенного немного к северу от города Ворошиловабад. Один из самых лучших командиров, Вали Бег, с несколькими моджахедами переправился в апреле прошлого, восемьдесят седьмого года через Аму и укрылся в доме нашего доброжелателя — а таких там немало, на той стороне. Ночью они вышли на заранее подготовленную позицию в горах, откуда хорошо просматривался завод и окружавшие его строения. Их вооружение составляли две пусковые установки и двадцать зажигательных ракет, которые они несли на себе все двадцать километров от границы. С Божьей помощью они пустили эти ракеты, и удачно! Переполох у советских был страшный — еще никогда ракеты не были задействованы так глубоко на их собственной территории! Они подняли в воздух десятки вертолетов и самолетов, которые несколько дней в бессильной ярости крошили остатки уже уничтоженных кишлаков на афганской стороне реки.

Зия засмеялся.

— Я помню, как свирепствовал потом советский посол на приеме у нашего министра иностранных дел! Не понравилось им! Да, а как дела у этого Вали Бега?

— Плохо, господин президент. Возвращаясь с операции, он наступил на советскую мину-«бабочку», сброшенную с вертолета, и ему оторвало ступню. Он живет сейчас в Пакистане, в лагере беженцев.

— Позаботьтесь о нем, — сказал Зия. — Я услышал от вас, что по ту сторону Амударьи у нас есть друзья. Это очень важно! Важнее, чем многое другое! Скоро следы русских впервые за последние двести лет потянутся не на юг, а обратно, на север. Мы не должны упустить этот исторический шанс. С нами Иран и Афганистан, а там, как знать… как знать! Если за нами пойдет и советская Средняя Азия, то мы сможем создать мощный блок, который будет в состоянии ответить на любой вызов, будь то со стороны Индии, Советского Союза или США. Пока же не станем забывать, что американцы все еще наши союзники. Кстати, господин Манзур, дайте понять своим афганским подопечным, и особенно Хекматияру, чтобы они перестали ворчать — мы-де за американцев бьем Советы, поэтому им за их помощь ничем не обязаны. Хоть оно и так, но говорить такие вещи вслух глупо. Посоветуйте им попридержать языки. Это вы умеете. Пожалуй, у меня все. Благодарю вас, господин Манзур, вы можете быть свободны.

Генерал Зия-уль-Хак снял фуражку, отдал ее адъютанту и, ступив несколько шагов вперед, опустился на колени.

Свита сделала ладони лодочкой, повторяя за ним слова молитвы, а американцы, толковавшие о чем-то между собой, почтительно умолкли.

— С Богом, — молвил Зия, закончив молитву и поднявшись на ноги. — Господин посол, господин атташе, прошу в самолет.

Поднимаясь по трапу огромного, выкрашенного в камуфляжные цвета президентского Си-130, измученный жарой посол с тяжелым чувством представил себе, как, прилетев в Исламабад, ему придется немедленно готовить депешу в Вашингтон. Занятие предстоит нерадостное — мало того, что после пробега по пустыне у хваленого «Абрамса» заклинило двигатель из-за этой проклятой пыли, так еще и экипаж показательные стрельбы провел из рук вон плохо — промах за промахом. После испытаний Зия и слова не сказал, однако и без того совершенно ясно, что многомиллионной сделке не состояться.

Устраиваясь поудобнее в кресле, посол с неприязнью посмотрел на военного атташе, который был одним из авторов идеи во что бы то ни стало уговорить президента присутствовать на испытаниях танка, чтобы еще раз подчеркнуть особый характер пакистано-американских отношений. Теперь же как ни в чем не бывало Вассом занимал президента рассказом о своей недавней охоте на дроф в Синде. Зия, сам страстный охотник, положив на столик маленький томик Корана в зеленом переплете, стал неторопливо объяснять атташе, что лучший способ охоты на этих птиц, ради которой в Пакистан каждый год съезжаются десятки шейхов из стран Персидского залива, — это ловить их соколами.

— Каждый такой сокол стоит не менее ста тысяч долларов, а то и больше, но наши арабские друзья — люди богатые и не привыкли отказывать себе в маленьких удовольствиях, — улыбнулся Зия.

Глубоко равнодушный в душе к этому занятию, Рэйфел, однако, дипломатично высказал пару замечаний об охоте. Воспользовавшись тем, что в разговор опять ввязался атташе, посол вернулся к одолевавшим его тяжелым раздумьям. Он, конечно, не виноват, что эти дурни военные все дело завалили, но все равно неприятно. Как ни крути, а накладка получилась капитальная, и уж его недруги в госдепе не преминут напомнить об этом кому надо. Будто и так в последнее время с пакистанцами было мало проблем! Зия словно удила закусил — на все осторожные заходы и расспросы о том, как теперь сообща действовать в Афганистане, твердит только: «Надо доводить джихад до конца» — или просто отмалчивается. Вот и сегодня тоже. Что он имеет в виду — джихад до победного конца? Хорошо, Наджибуллу свергнем после ухода советских, а потом что? Кто будет следующий правитель в Кабуле — Хекматияр, любимец Зия? Президент, похоже, к этому дело и ведет. Раньше в Вашингтоне особенно не задумывались — фундаменталисты Зия с Хекматияром или нет. Главное, что хорошо советских бьют. А теперь-то все идет к концу. Что же лучше — красный Афганистан или зеленый, исламский, да еще в компании с Ираном и Пакистаном? Куда потом эта зеленая плесень поползет и чем для нас самих обернется? Крепко ведь получили в свое время от Хомейни, а что станем делать, когда здесь в каждой стране такой же имам заведется? Не в имамах, впрочем, дело, а в наших интересах. Ведь если отношения у нас с этой публикой — афганцами и пакистанцами — не сложатся, то общую платформу против нас им долго искать не придется. Она и так есть — солидарность мусульман против иностранного вмешательства. Этот тезис Хомейни уже очень хорошо отработал, причем на нашей шкуре. Обозвал нас «большим шайтаном» и команду дал — «марг барг» его — бей то есть. Интересно, кстати, что имел в виду и сам Зия, когда недавно толковал в кругу своих приближенных о создании в будущем «стратегической глубины» для Пакистана в этом регионе?

Взревев двигателями, Си-130 тронулся с места и, добежав почти до самого конца короткой взлетной полосы, взмыл в раскаленное летним зноем небо над Бахавальпуром. Командир экипажа Машхуд Хассан, сообщив военно-воздушной базе Чаклала расчетное время прибытия пилотируемого им президентского ПАК-1 и переговорив по радио с пилотом резервного самолета ПАК-2, поднимавшегося в те же секунды с аэродрома в Саргодхе, взял курс на Исламабад.

«Всего семьдесят минут полета, — подумал Машхуд, — потом рапорт начальству в Чаклале, проследить за наземной командой обслуживания и можно ехать домой. Как-то там мои дети?»

Машхуд, как и большинство пакистанцев, очень любил детей, однако, дисциплинированно подавив в себе мысли о доме и семье, он весь сосредоточился на управлении самолетом, отдавая экипажу краткие и четкие команды. Как это бывало каждый раз на взлете, Машхуд испытал мимолетное чувство гордости за то, что сам президент оказал ему великую честь, лично выбрав его своим пилотом среди многих пакистанских асов. Что из того, что патрульная «Чессна», облетевшая окрестности аэродрома перед взлетом ПАК-1, доложила об отсутствии чего-либо подозрительного? Надо быть готовым ко всему! Если бы не воля Аллаха и его, Машхуда, искусство, то президентский самолет не миновал бы гибели, когда шесть лет тому назад по нему пустили с земли зенитную ракету.

— Якуб! — строго сказал командир второму пилоту. — Доложите мне…

Повернувшийся к командиру Якуб вместо ответа вдруг безумно вытаращил глаза, широко оскалился, схватился руками за грудь, судорожно дернулся несколько раз и, захрипев, вытянулся в кресле. Почти в ту же секунду сам Машхуд, изумленно уставившийся на Якуба, с ужасом понял, что не может вдохнуть. Его сердце отчаянно прыгнуло несколько раз и замерло. Командир попытался схватить кислородную маску, но скорчился от дикой боли в груди, навалился на штурвал и… больше не было ничего.

Военный атташе, которому ужасно не хотелось, чтобы президент завел неприятный разговор об испытаниях танка, продолжал говорить без умолку. Исчерпав тему охоты, он решил блеснуть эрудицией и своим знанием Пакистана и стал рассуждать о происхождении названия провинции Пенджаб, над которой летел самолет.

— Пенджаб означает «Пятиречье». «Пандж» — это «пять», а «аб» — это значит «вода» или «река», — важно и громко, так, чтобы слышал президент, объявил атташе послу Рэйфелу. — Мы сейчас как раз пройдем над одной из этих рек — Сатледжем. Еще здесь текут Джелам и Биас, а также… а также… как их там? Вот ведь, забыл!

— А также Чинаб и Рави, господин бригадир, — любезно помог президент оконфузившемуся Вассому. — Чинаб останется у нас по левому борту, а Рави будет прямо по курсу, минут, думаю, через двадцать — тридцать. Наджиб! — обратился Зия к своему секретарю. — Будьте добры, зайдите к Машхуду и попросите его дать нам знать, когда будем подходить к Рави, чтобы наш американский друг не пропустил этого прекрасного вида.

Четко ответив: «Есть!» — Наджиб направился к кабине пилота, отделенной от пассажирского салона маленькой дверцей, к которой вели три высокие металлические ступени. Наджиб ступил на первую из них, занес ногу над второй, но она вдруг неожиданно и резко ушла из-под ног, а дверца, будто внезапно ожив, метнулась вперед и со всего маху хватила его по лицу. Несмотря на сильный удар, Наджиб не потерял сознания. До его слуха донеслись крики ужаса из салона, тут же заглушенные визгливым воем двигателей самолета, свалившегося в крутое пике. Потрясенный Наджиб с огромным трудом встал на четвереньки и вцепился в дверную ручку. Дверь поддалась, и Наджиб, отчаянно распахнув ее, покатился вниз, прямо под кресло пилота. Упираясь изо всех сил в приборную панель, Наджиб спихнул в сторону тяжелое тело Машхуда и отжал штурвал назад, удерживая его обеими руками. Медленно, очень медленно, как бы нехотя, Си-130 начал выравниваться и наконец тяжело пошел вверх. Оторвав одну руку от штурвала, Наджиб вытер кровь, лившуюся из рассеченного лба, и быстро осмотрелся по сторонам. «Все мертвые! Почему?» — только и успел подумать он, как грудь его сжало будто стальным обручем. Наджиб отпустил штурвал и рухнул на пол рядом с Машхудом. Штурвал, словно раздумывая, замер на несколько секунд на месте, а потом плавно двинулся вперед. Огромный самолет прекратил набор высоты, опустил нос вниз и вновь устремился к земле, чтобы через несколько секунд превратиться в гигантский клуб оранжевого пламени.

Серая посольская «Тойота» миновала узкий проход меж гор Маргалла и выскочила на простор широкой долины. «Пешавар — 160 км», — прочитал Андрей Васильевич на верстовом столбике.

— Сколько же это будет по времени? — спросил он у Анвара.

— В обычный день тащились бы часа три, а сегодня, поскольку выходной и движение потише, можем и за два уложиться. Приедем вечером, заночуем в «Гринс» — паршивенькая такая гостиница, но как раз по нашим командировочным, — а с утра в субботу за работу. Побываем в штаб-квартире моджахедов, встретимся там с тремя пленными узбеками. Отдать их нам, конечно, не отдадут, но мы попробуем уговорить моджахедов разрешить им встречу с родителями или чтобы позволили хотя бы письма родным послать. Для нас главное — постараться узнать, хотят ли они домой. Потом к Мартину в Красный Крест заедем, скажем спасибо за организацию встречи с узбеками и поспрашиваем, нет ли у него чего-нибудь нового о других пленных.

— Понятно, — сказал Андрей Васильевич. — Ты думаешь, что эти узбекские ребята могут не захотеть домой ехать. Почему?

— Разные могут быть причины. Если бы мы могли с ними с глазу на глаз поговорить, то это было бы совсем другое дело. Сам понимаешь, этого нам не разрешат, а в присутствии моджахедов их подлинные настроения выяснить будет совсем не просто. Попробуй только кто-нибудь сказать: «Домой хочу!» Живо обратно в Афганистан отправят и уж так запрячут, что никакой Красный Крест никогда не найдет. Ну ладно, хватит о делах. Тут вдоль дороги масса любопытного. Давай здесь остановочку сделаем. Покажу тебе кое-что интересное.

Анвар направил машину к одинокой деревянной лавке на обочине, за прилавком которой со скучающим видом стоял высоченный афганец в плоской читральской шапочке.

— Ассалям алейкум! — поздоровался Анвар.

— Валейкум ассалям, Анвар-сааб! — приветливо ответил афганец. — Как ваши дела, все ли в порядке, здоровы ли вы? Вы снова в Пешавар?

— Да, как видите, но на этот раз с приятелем. Он совсем недавно из Москвы.

— Андрей, — представился Андрей Васильевич.

— Махмуд, — отозвался афганец и крепко, но бережно сжал могучими руками протянутую ладонь. — Рад видеть вас в наших краях.

Вслед за этим Махмуд начал неторопливый и обстоятельный расспрос — когда приехали, как здоровье, женат ли, сколько детей, как понравился Пакистан, а в Афганистане бывать не приходилось?

— Махмуд! — пришел на выручку Анвар. — Покажите нашему другу ваш товар.

— Пожалуйста. Вот он, весь здесь. — Афганец с сожалением отпустил руку Андрея Васильевича и показал на стены лавки, сверху донизу заставленные открытыми шкафами с оружием. — Смотрите!

На полках красовались несколько автоматов Калашникова, пистолеты, карабины, винтовки, был даже старенький ППШ. В самом углу, небрежно полуприкрытый брезентом, стоял ручной пулемет неизвестной Андрею Васильевичу конструкции.

— И все это можно купить? — изумился Андрей Васильевич. — Интересно, цены на это добро какие?

Махмуд снял со стены черный «Калашников» и положил его на прилавок.

— Вот этот, пакистанский, совсем дешевый, всего две с половиной тысячи рупий за него прошу.

«Меньше ста долларов», — быстро сосчитал в уме Андрей Васильевич.

— А эти почем?

— Эти подороже — по четыре-пять тысяч.

— Почему такая разница? Они ведь вроде одинаковые.

— Качество разное. Эти — из Китая и Египта — получше, а тот, — Махмуд небрежно ткнул пальцем в черный автомат, — пакистанский. Сталь никудышная, ствол после нескольких выстрелов так накаляется, что пули летят куда попало. Самые дорогие — ваши. Вот, например, хоть и старый совсем, а меньше чем за семь тысяч рупий я его не отдам.

Андрей Васильевич повертел в руках обшарпанный АК-47.

— Тысяча девятьсот сорок девятый, — с уважением прочитал он год выпуска, выбитый на автомате. — Вот это дедушка! Ну а как вообще торговля у вас идет?

— Да плохо! — с досадой сказал Махмуд. — Раньше хороший автомат двенадцать — пятнадцать тысяч стоил, а сейчас, из-за этой войны, из Афганистана столько всякого оружия понавезли, что цены совсем сбили. Его тут всегда хватало, а теперь чуть ли не в каждом доме завелось. Стреляют друг в друга как ненормальные.

— Вот вы оружием торгуете, а сами жалуетесь, что народ друг друга стреляет. Что-то я вас не понимаю, — сказал Андрей Васильевич.

— Очень даже понятно, почему жалуюсь. Живу я здесь, вот почему, и вся моя родня тоже. Мы, пуштуны, всегда с оружием ходили и будем ходить. Оно для нас то же, что для вас, европейцев, штаны. — Махмуд с легким презрением окинул взглядом Андрея Васильевича. — Не в нем дело. Раньше тоже стреляли, но редко, а теперь с этой войной люди совсем дикие стали. Чуть что — поссорились, не поделили чего-нибудь или просто на базаре подрались — сразу за «Калашников»! Человека убить им ничего не стоит. По всему Пакистану такая пальба идет, что житья никакого не стало. Раньше так не было. А все война, которую вы, шурави, затеяли. — Махмуд помрачнел.

Анвар сообразил, что лучше попрощаться, и сказал:

— Спасибо, Махмуд, и до свидания, нам пора.

— Помогай вам Аллах! — буркнул Махмуд.

— Ты полегче с вопросами-то, Андрей! — заметил Анвар, когда машина вновь влилась в поток движения на дороге. — Ты бы еще ему сказал, что они сами в этой стрельбе виноваты.

— А что, разве не так? Пакистанцы в Афганистан сами влезли, вот теперь у себя дома и расхлебывают.

— Так-то оно так, только он тебя вряд ли поймет. Он одно твердо знает — раньше, до войны, которую действительно начали мы, жизнь и впрямь была спокойная, хотя бы по их стандартам. Ну, а что нас касается, то, может быть, ты слышал афганскую поговорку: «Если тебе ночью приснился танк, значит, жди в гости друга». Неплохо сказано.

Помолчав немного в задумчивости, Андрей Васильевич сказал:

— Анвар! Я вот еще о чем хотел тебя спросить. Как же это власти такое безобразие допускают, что у народа здесь на руках столько оружия?

— А что могут власти поделать? — пожал плечами Анвар. — Торговля оружием — дело прибыльное, полиция коррумпирована до полного безобразия, поскольку имеет от этого бизнеса хороший бакшиш. К тому же в этих местах, вдоль пакистано-афганской границы, где живут пуштунские племена, центральная власть никакого авторитета не имеет и ситуацию вовсе не контролирует, что сама честно признает. Стоит заехать в какой-нибудь из пуштунских районов, обязательно увидишь плакатик с предупреждением — если сойдете с дороги, то федеральная администрация за вашу безопасность никакой ответственности не несет. На дороге, впрочем, тоже. Кстати, тут неподалеку есть город Дарра, население которого испокон веку занимается только изготовлением оружия и его продажей. Все сами делают, своими руками. Склепают тебе что угодно, любое оружие, а если после нескольких десятков выстрелов оно на куски разлетится — то это твоя проблема.

— И заставить их никак нельзя, чтобы это дело прекратили?

— Нет, — ответил Анвар. — Попробовал как-то раз премьер-министр по чьему-то неумному совету объявить грозный ультиматум, чтобы к назначенному им сроку все незаконно хранящееся оружие сдали бы, а не то… Куда там! Вся страна над ним смеялась, и оружия, за исключением нескольких старых стволов, к которым уже патронов не подобрать, конечно, никто не сдал. Да если бы только оружие! Взять наркотики, например. И здесь, и в соседнем Афганистане выращивают опийный мак, делают героин и продают за границу каждый год на сотни миллионов долларов. В США в основном. Американцы ничего поделать с этим не могут, так как опять же слишком многим это выгодно — и тем, кто зелье сажает, и местным феодалам, и полиции, и так далее, по цепочке. Пробовали американцы помогать местным земледельцам, чтобы те не мак сажали, а другие культуры, например табак, миллионы долларов под это выделили, да без толку. Кому охота возиться с табаком, коли можно за мак бешеные деньги получать. Ладно, хватит об этом. Смотри, какой грузовик забавный!

Впереди замаячил высокий старый «Бедфорд», выкрашенный в ядовито-зеленый цвет. Со всех сторон нижней части его кузова на длинных цепочках свисали вырезанные из жести сердечки, квадратики и другие фигурки, которые дружно и звонко звякали каждый раз, когда грузовик подпрыгивал на неровностях дороги.

— Зачем эти висюльки, Анвар? Для красоты?

— Нет, чтобы шайтан не подлез. А вон, глянь, какая картина у него сзади на кабине намалевана. Это называется «шоферский рай».

Андрей Васильевич стал рассматривать произведение, явно принадлежавшее кисти какого-то местного живописца-самоучки. Художник изобразил снежные горы, зеленые лужайки, прохладное озеро, ресторан у дороги и на переднем плане толстую чернобровую красавицу с ярко-красными щеками. Над всем этим гордо парил орел, призванный, видимо, олицетворять самого хозяина транспортного средства.

Андрей Васильевич умилился — аляповато, грубо, но берет за душу простым человеческим желанием счастья — и перевел глаза на двух бедно одетых пакистанцев, стоявших враскорячку в глубине кузова. Оба они и руками, и ногами придерживали кое-как накиданную груду больших листов картона. Неожиданно один из пакистанцев поскользнулся, оступился, и из-под его ног за борт выскочил лист. По тому, как он тяжело и плавно взмыл в воздух, Андрей Васильевич успел сообразить, что лист вовсе не картонный, и отчаянно вскрикнул:

— Анвар, берегись!

Анвар резко вывернул руль вбок и ударил по тормозам. Лист с тяжелым металлическим грохотом рухнул на асфальт в полуметре от машины. «Бедфорд», так ничего и не заметив, скрылся вдали.

— Фу, слава Богу, мимо! — бледный Анвар вытер со лба пот. — Еще бы чуть-чуть, и крышка нам обоим! Жестяная! Приедем в Пешавар, выпьем за это дело.

— А чего пить-то? У нас всего одна поллитровка, которую посол для Мартина дал.

— Перебьется Мартин, у них там, в Красном Кресте, и так проблем со спиртным нет. Да, а чтобы нам самим выпить хватило, знаю я тут за Вахом одно местечко. Ты слышал, кстати, почему его так назвали? Говорят, что когда здесь проезжал один Великий Могол, Акбар, кажется, то эта местность ему так понравилась, что он от восхищения сказал: «Вах!»

Через полчаса за окном замелькали и исчезли аккуратные домики и казармы военного городка Ваха, отгороженные со стороны дороги противотанковыми бетонными надолбами. Анвар подрулил к придорожному ресторанчику, рядом с которым на лежаке-чарпаи спал человек.

— Андрей, ты посиди здесь. Дело деликатное, толпу не будем создавать. У тебя триста рупий будет? Дай-ка.

Анвар вылез из машины, подошел к человеку и потрепал его по плечу.

— Эй, уважаемый! Вставай, дело есть! — Анвар склонился над пакистанцем, что-то ему тихо сказал и сунул несколько купюр. Пакистанец мгновенно вскочил и, отвесив глубокий «салям», исчез за ресторанчиком. Вскоре он появился опять, осторожно поманил Анвара пальцем, вручил ему что-то в целлофановом пакете и, когда Анвар развернулся, чтобы уйти, вновь завалился на лежанку, набожно пробормотав: «Бисмиллях!»

— Во, видал! — Анвар сел в машину и гордо показал большую бутылку. — Вот тебе и сухой закон, и моральный кодекс исламиста! Учти, сейчас священный месяц рамазан, да еще и выходной день — пятница: Учись!

— Ловко! — порадовался Андрей Васильевич. — А что это за пойло?

— Маотай, водка китайская. Страшно воняет тухлыми яйцами, но пить можно. Главное — не принюхиваться. Вперед!

— Долго нам еще ехать? — спросил через некоторое время Андрей Васильевич.

— Сейчас Инд переедем, а там уже рукой подать. Да вот и он.

У Андрея Васильевича захватило дух от внезапно открывшегося вида. Его взору предстала широкая лента бурной реки, окаймленная слева невысокими горами, а справа — безбрежной равниной белого песка. Река была совершенно удивительного голубого цвета, перед которым блекли краски чистого и глубокого пакистанского неба.

— Прямо иранская бирюза какая-то, — выдохнул восхищенный Андрей Васильевич.

— Впечатляет, да? Кстати, именно здесь Александр Великий переходил со своими войсками через Инд, когда шел походом на Индию, — сказал Анвар, выехав на огромный, длиной с полкилометра, мост. — Не по этому мосту, конечно, но где-то рядом. А роман Яна «Чингизхан» читал? Помнишь, там описывалось, как монголы гнались за сыном хорезмшаха Джелал-эд-Дином и настигли его у берегов Инда? Вот в этом самом месте все и происходило. Сейчас переедем на другой берег, там есть беседочка, посидим и оттуда еще посмотрим.

С противоположного берега было видно, как немного выше по течению в Инд вливалась полоса воды густо-бурого цвета. Оба потока — голубой и бурый, — не смешиваясь, текли вместе двумя отдельными четкими полосами, пока не скрывались за далеким изгибом русла.

— Наше счастье, что ветер сегодня не с реки, — заметил Анвар. — Бурая вода — это река Кабул, которая течет через весь Афганистан. Она проходит через Кабул, Джелалабад и другие города, и там в нее столько всякой дряни спускают, что смердит бедняга немилосердно.

Стало смеркаться, когда Андрей Васильевич и Анвар подъехали к предместьям Пешавара. В воздухе отчетливо ощущался дымок кизяка, с помощью которого местные жители, готовя ужин, разводили огонь в очагах.

На разделительной полосе стали появляться щиты с мудрыми сентенциями и предупреждениями в адрес автомобилистов — «На Аллаха возложи упованье свое», «Ценой твоей поспешности может быть чужая жизнь», «Не гони!»

— «Единство, вера, дисциплина», — громко прочел Андрей Васильевич. — Раз такой плакатик повесили, значит, пешаварцам именно этих качеств и не хватает.

— Ага! Кстати, знаешь, что за забором, на котором ты эту надпись прочел? Историческое место — военно-воздушная база, с которой в 1960 году американский пилот Гарри Пауэрс на У-2 взлетал. Его наши где-то в районе Свердловска сбили, а потом поменяли на разведчика Рудольфа Абеля. Помнишь эту историю?

— А как же! — подтвердил Андрей Васильевич. — Такое вспомнить всегда приятно.

— А вот и «наружка», то есть наружное наблюдение. — Анвар кивнул в сторону белой легковушки, которая вывернулась из бокового проулка и пристроилась позади посольской «Тойоты». — Наши пакистанские друзья из разведбюро или армейской разведки. Будут теперь за нами по всему Пешавару мотаться, следить, куда поехали, с кем встречались. Однако мы — ребята честные, у нас все на виду, и с приклеенными бородами в потемках шастать не станем. Нам с таким эскортом даже спокойнее, защитят в случае чего, и дорогу покажут, если заблудимся.

Миновав крепость Бала Хиссар, мрачные круглые бастионы которой нависали почти над самой дорогой, машина подъехала к гостинице «Гринс», расположенной на одной из торговых улиц в центре города. Номер оказался маленьким и грязноватым, а телефон, по которому Анвар сразу же попробовал позвонить, чтобы договориться о встречах на завтра, упорно молчал.

— Понятное дело. «Жучка», видать, в аппарат запустить не успели, ну и отключили его от греха, чтобы мы без их ведома ни с кем не разговаривали. Ладно. Моджахедам и в Красный Крест завтра с утра позвоним, сейчас все равно уже поздно. На сегодня программа у нас, кажется, исчерпана. Может быть, прошвырнемся по городу? — предложил Анвар.

— А не опасно? Здесь вон сколько афганцев. Догадаются еще, что мы шурави, потом хлопот не оберемся. Темнеет к тому же.

— Да не бойся ты, я в Пешаваре сколько раз был, и ничего. Хоть по магазинам пройдемся.

— Боязно все же, Анвар. С другой стороны, город тоже хочется посмотреть. Знаешь что! — придумал Андрей Васильевич. — Давай какими-нибудь иностранцами прикинемся, итальянцами например. Сам подумай — ты высокий, стройный, черноволосый, нос с горбинкой — вылитый итальянец откуда-нибудь с юга или из Сицилии, а я, поскольку посветлей, буду из Турина или еще какого там северного города. Так и представимся, если спросят, кто мы такие. А главное, когда станем при афганцах разговаривать, чтобы ни слова по-русски.

— Ну хорошо, — поколебавшись, ответил Анвар. — Попробуем, хуже не будет.

Анвар и Андрей Васильевич вышли на залитую густыми серыми сумерками улицу, кое-где озаряемую желтым светом керосиновых фонарей из мелких магазинов и лавочек. Смотреть особо было нечего. Друзья поковырялись в грудах серебряных колец и браслетов, разложенных на лотках, выразили продавцам свое сомнение в подлинности богато украшавшего эти изделия синего лазурита, осведомились в двух магазинах о ценах на ковры, переговариваясь все время по-английски, и, купив зачем-то два килограмма потемневших от старости грецких орехов, которых и в Исламабаде было навалом, отправились обратно.

— А ведь неплохо получилось под итальянцев, да, Анвар? — заметил Андрей Васильевич, подходя ко входу в гостиницу. — Никто из этих афганских лопухов даже ухом не повел.

— Н-да! — задумчиво протянул Анвар. — Ты знаешь, что мне сейчас в голову пришло? Ослы мы с тобой, а не итальянцы, вот что. Скажи мне — с какой стати два итальянца стали бы между собой на английском разговаривать?

Андрей Васильевич на секунду опешил, а затем закатился веселым смехом.

— И впрямь два больших белых осла с приличным знанием английского! Ну, конспираторы! Слушай, дай-ка мне ключи от машины, я там сигареты оставил.

Андрей Васильевич открыл дверцу автомобиля, стоявшего тут же у гостиницы, достал две пачки сигарет, окинул на прощание хозяйским глазом верную «Тойоту» и вздрогнул от неожиданности, увидев на заднем запыленном стекле серп и молот, явственно изображенные чьим-то пальцем.

— Глянь-ка! — показал Андрей Васильевич на машину.

— Вычислили нас туземцы, чего уж тут сложного. Машина-то с дипломатическим номером. Спасибо, что хоть не гвоздем нацарапали. Надо загнать ее на всякий случай в гараж под гостиницей, там ее никто не тронет, — сказал Анвар.

Взяв ключ у администратора, Андрей Васильевич и Анвар двинулись по коридору к своему номеру. Когда до него оставалось несколько шагов, из-за угла, как черт из коробочки, выскочил оживленный пожилой пакистанец.

— Добрый вечер! — с энтузиазмом поздоровался он. — Какая приятная встреча! Вы английские дипломаты?

— Нет, наоборот, советские, — неприветливо ответил Анвар.

Пакистанец немного смешался.

— В самом деле? Вот уж кого не ожидал здесь увидеть. Все равно, очень, очень рад. Вы не откажетесь зайти к нам в номер? Мы тут с приятелем ужинаем, выпили немножко. Присоединяйтесь!

— Ага, водка небось у него кончилась, а тут кстати два иностранных гуся подвернулись, и за бутылкой бежать не надо. А что, неплохо — на харчах сэкономим и маотай на них испытаем, — посовещался Анвар с Андреем Васильевичем по-русски. — Большое спасибо, мы с удовольствием, — обратился он к пакистанцу. — Заглянем только к себе на минутку, возьмем кое-что, ну, вы понимаете.

— Конечно, конечно, понимаю, — радостно улыбнулся пакистанец. — Меня зовут Хашим, я из десятого номера. Буду вас там ждать.

— Послушай, Анвар, — сказал Андрей Васильевич, зайдя в свой номер и глядя, как, шурша целлофаном, Анвар вытаскивает из пакета бутылку маотая. — Сомнение меня берет — ведь мусульманам пить не положено, а мы что же — к греху их толкаем? Как-то нехорошо.

— Да брось ты! — сказал Анвар, похлопывая бутылку по боку. — Им пророк запрещал только виноградное вино пить, а насчет маотая в Коране ничего не сказано. Откуда было пророку знать, что китайцы такую дрянь изобретут? Так что совесть наша чиста. Пошли!

Приятель Хашима, пузатый немолодой человек с красноватыми, навыкате, глазами, таращился на блюдо с застывшей грудой плова и остатками курицы, стоявшее перед ним на низком столике. Завидев вошедших Анвара и Андрея Васильевича, он попытался подняться с дивана, на котором сидел, но, потерпев неудачу, грузно откинулся на сиденье.

— Это мой друг Хасан. По-моему, он немного не в форме, так сказать, — захихикал Хашим. — Вы, впрочем, не обращайте на него особого внимания, он все равно по-английски почти не понимает. Присаживайтесь.

Гости присели и начали вежливый разговор с Хашимом, в то время как Хасан, деликатно и негромко икая, рассматривал их, видимо, силясь понять, о чем идет речь. Памятуя о том, что он дипломат и к тому же в гостях, Андрей Васильевич первым делом восхвалил виденные им по дороге в Пешавар достопримечательности.

— Странно однако, у вас тут столько интересного, а туристов что-то совсем не видно. Ваше здоровье, и со знакомством! — Андрей Васильевич чокнулся с Хашимом.

— Да, вы правы. Посмотреть тут есть что — Таксила, Гандхара, буддистские храмы, Могольские сады и многое другое. Один Инд чего стоит. — Хашим недоверчиво понюхал стакан с маотаем, но выпил. Посидев немного с приоткрытым ртом и сердито посмотрев на стакан, он продолжил: — Видите ли, какое совпадение, я ведь сам хозяин туристической фирмы. Сколько раз пытался всерьез наладить дело с иностранцами, а толком ничего не получается. Почему, вы спрашиваете? Да потому, что власти, откровенно говоря, не очень-то хотят сюда чужих пускать. Народ-то у нас живет бедно и думает, что так и надо. А чужие люди — это чужие идеи, чужой образ жизни. Будьте здоровы! Хасан, ты бы не пил больше!

Хашим отхлебнул и задумался. Ужасная китайская водка прибавила свободы его языку.

— У нас тут много таких, которым хочется, чтобы ничего не менялось и чтобы люди не ведали, что можно жить по-другому. Вот я сегодня мимо мечети проходил и слышал, как мулла проповедь читает. Что же он такое несет! Чушь, дичь, громоздит слово на слово, только и знает громыхать: «Аллах велик, Аллах велик!» Коран вызубрил наизусть за десять лет в медресе, вот и все, а о чем там говорится — и сам не поймет! Вы не подумайте, я человек верующий, но Бога в душе ношу. А ведь этим бородачам нашим того мало — в политику лезут, народ заводят, царство небесное сулят, если будут их слушаться. Не их это дело — муллы должны в мечетях сидеть, а не народ на улицах будоражить.

— Ну, а простые люди-то им верят? Ведь муллы от имени Аллаха говорят? — осторожно спросил Андрей Васильевич.

— Какое там! Простым людям, которые с утра до вечера работают, — тем не до Аллаха, им бы день как-нибудь прожить. А вот вы когда сюда ехали, видали, сколько во всех этих городах вдоль дороги болтается всякого народу, который ничем не занят? Эти — да, они муллу слушают. Делать им все равно нечего, так, перебиваются у какого-нибудь хозяйчика — поднести, унести, подмести, подтащить, украсть, что плохо лежит. Этот сброд завести ничего не стоит, особенно если заварухой и поживой запахнет. Да еще по всей стране тысячи молодых бездельников в медресе сидят! Муллам эта публика очень кстати. Они ведь партий своих понасоздавали, воюют пока друг с другом за власть, а там, глядишь, и на Исламабад двинут. Наши правители муллам слово поперек сказать боятся, а надо бы! Я хоть и простой человек, но понимаю, чем это может кончиться.

— Вы не боитесь с нами так откровенно разговаривать, да еще при вашем друге?

— А, пускай, надоело все это! Хасан-то мне что? Я же сказал, он по-английски не говорит, да и набрался так, что все равно ничего бы не понял.

— Ак! Эк! — неожиданно и громко отозвался Хасан. — Агэк! — рыгнул он еще звонче. Исторгнув из себя последний звук, он покосился в сторону на своем сиденье и, пытаясь выправить корпус, уперся рукой в диван. Рука подломилась в локте, и Хасан, мягко завалившись на бок, тут же заснул.

— Готов! — подвел итог Анвар. — Как учил товарищ Мао: «Ветер с Востока преодолевает ветер с Запада». Не справился наш друг с китайским напитком, что тут поделаешь. Пойдем, что ли, Андрей. Советско-пакистанские отношения укрепили, повеселились, а теперь и спать пора. Спокойной ночи, господин Хашим, до свидания!

Андрей Васильевич встал рано утром невыспавшимся и помятым. В организме продолжал бродить выпитый накануне маотай. Кроме того, несколько раз за ночь его будили автоматные очереди и одиночные выстрелы.

— Думаешь, что сбываются слова твоего друга Махмуда из оружейной лавки? — ответил Анвар на жалобы своего коллеги. — Едва ли. Скорее всего, где-то свадьбу праздновали или еще что-нибудь в этом роде. Тут в порядке вещей в воздух на радостях палить. В пешаварские больницы каждый день по два-три человека с ранениями от шальных пуль доставляют, но это никою всерьез не заботит. Давай поскорее собираться. Я уже звонил афганцам, они нас ждут.

Штаб-квартира моджахедов — приземистое одноэтажное здание — была обнесена высоким глиняным дувалом с несколькими вышками, на которых стояли часовые. С ближайшей вышки на посольскую «Тойоту» неприветливо уставился пулемет. По широкому двору расхаживало человек двадцать моджахедов с «Калашниковыми». Заметив Анвара и Андрея Васильевича, которых встречавшие их люди повели ко входу в дом, они не спеша придвинулись поближе и стали с любопытством рассматривать шурави, обмениваясь между собой негромкими репликами. Сопровождавший Анвара и Андрея Васильевича моджахед провел их в тесную длинную комнату и ушел, попросив немного обождать.

— Вот мы и в логове. Ты заметил, как эта публика во дворе нас разглядывала? Чувствуешь себя, словно кролик в компании удава. Кстати, с кем мы сейчас будем говорить? — спросил Андрей Васильевич.

— С генералом Яхья Наврузом. Он в свое время, до коммунистов, был начальником штаба афганской армии, а теперь входит в объединенный военный комитет моджахедов. Интересный дяденька, одним словом. Учти, он много лет работал с нашими и знает нас как облупленных.

Бесшумно откинулась занавеска, и в комнату тихо вошел пожилой человек с седыми английскими усами. «Объект постоянно носит усы…» — мелькнула в голове Андрея Васильевича дурацкая фраза из читанного когда-то оперативного донесения об одном афганце.

— Генерал Навруз, — представился афганец. Сев напротив, он немного помолчал и сказал: — Давно я не видел вас, советских. А ведь было время, когда мы рука об руку работали. Я знал всех ваших послов, многих дипломатов в Кабуле, с вашим руководством — и министром обороны, и со службой безопасности, и со многими другими постоянно общался. Я тогда думал, что имею дело с друзьями. Вы нам действительно много помогали. А теперь? — Навруз досадливо поморщился. — Объясните вы мне, зачем вам понадобилось эту авантюру затевать? С чего вы решили, что ради наших коммунистов вам надо было в войну лезть? Они вам что, обещали социализм построить за одну пятилетку? Это в Афганистане-то? Мы уж сами как-нибудь промеж себя разобрались бы, что нам строить.

Навруз еще долго говорил об обидах, которые нанес афганцам Советский Союз, и завершил свой монолог словами:

— В общем, получилось, будто огромный человек ни с того ни с сего набросился на прохожего мальчишку и стал его избивать ногами. На его несчастье, мальчик-то с пистолетом оказался.

— Мы не будем с вами спорить, — сдержанно сказал Анвар. — Мы не за этим сюда приехали.

— Да я знаю, зачем вы здесь, — проворчал Навруз. — Я также помню, что наши люди говорили в прошлом году с вашим военным атташе в Исламабаде. Мы тогда сказали, что подумаем, как вопрос о пленных решать. Так вот, как вам уже сообщил Красный Крест, мы готовы показать трех пленных узбеков. Они тут, в соседней комнате. Можете поговорить с ними, но только в моем присутствии. Предупреждаю, что вы не должны уговаривать их вернуться домой, иначе встречу придется немедленно прервать. Кстати, даже если бы вы и попробовали, все равно у вас бы ничего не вышло. Обратно они не поедут, это точно, потому что сами не хотят.

— Мы не собираемся никого уговаривать. Узнаем просто, как они себя чувствуют, — покладисто сказал Анвар. — С другой стороны, дело не только в них. Есть еще и родители, которые ведь ни в чем не виноваты. Они, как только узнали, что их сыновья живы, чуть с ума от радости не сошли. Может быть, вы позволите им хотя бы краткую встречу с детьми, а там будь что будет? Если эти ребята домой не хотят, пусть они сами об этом своим отцам скажут.

— А вы хитрый! Думаете, что они отцов послушаются? Едва ли. Ну что же, пожалуйста, так даже нагляднее выйдет. Сейчас их приведут.

В комнату ввели троих молодых узбекских парней.

— Это Юсуф, это Карим, а это Фарид, — представил их Навруз. — Можете говорить.

Разговор не получился. Стройный, высокий Юсуф почти сразу перестал отвечать на вопросы Анвара, а начал с жаром говорить о том, что его и других заставили участвовать в ненужной им войне, убивать непонятно за что мирных людей, нести смерть и разрушение. Он никогда не вернется в страну, где правит КГБ, который велел ему убивать афганских братьев. Только здесь, у моджахедов, он смог стать настоящим мусульманином и посвятит теперь свою жизнь священному джихаду. Ему энергично поддакивал Карим, а Фарид, сидевший потупя глаза в пол, лишь иногда кивал головой в знак согласия, односложно повторяя: «Да, да! Так!» Юсуф наотрез отказался от встречи с отцом, резко ответив: «Нет, не надо, я не хочу! Зачем теперь?»

— Ну что, убедились? — сказал Навруз, проводив Андрея Васильевича и Анвара до машины. — А встречу с родителями, хочет того Юсуф или нет, мы все же проведем, чтобы внести окончательную ясность.

— Когда? — спросил Анвар.

— Мы вам сообщим. До свидания. — Навруз развернулся и ушел.

— Вот так-то, Андрюша, поговорили. Все же не будем вешать носа. Поедем в Красный Крест, там посоветуемся. Говорил мне Мартин, что они на днях переехали, новый адрес дал, а где это точно находится — убей Бог, не знаю. Вроде бы в районе университетского городка, а я там раньше никогда не бывал.

Анвар и Андрей Васильевич минут сорок петляли по улицам и закоулкам, пытаясь определиться по карте и расспрашивая прохожих, которые в лучшем случае честно признавались, что не знают, а в худшем начинали показывать в разные стороны. Иссякало терпение, миновало назначенное время встречи, да и «наружка», следовавшая по пятам, конечно, не могла не прийти в удивление и даже беспокойство по поводу этого загадочного кружения по городу.

— Все, потерялись! Что теперь делать? К тому же, не ровен час, эти, которые сзади, решат еще, что мы от них оторваться вздумали. Они тогда такой рапорт своему начальству накатают, что нас потом нипочем в Пешавар не пустят. Слушай, Андрей, подойди к ним, пусть они покажут, где этот треклятый Красный Крест находится.

Завидев приближающегося Андрея Васильевича, пакистанец в темных очках, до того мирно выпускавший сигаретный дым в окно автомобиля, начал нервно крутить ручку, торопясь поднять стекло. Андрей Васильевич постучал согнутым пальцем в затемненное окно, задал свой вопрос в приоткрывшуюся щель и стал ждать ответа, прислушиваясь к приглушенному, но энергичному обмену мнениями внутри машины.

— О’кей, следуйте за нами, — проговорил, высунувшись наружу, человек в темных очках.

Вскоре «наружка» и «Тойота» подъехали к небольшому дому, фасад которого украшала доска с надписью «Международный Красный Крест» и прикрепленная чуть ниже табличка: «Убедительная просьба к посетителям не входить на территорию миссии с оружием». «Наружка» тактично откатилась в сторону, откуда и продолжила наблюдение.

В помещении миссии Анвара и Андрея Васильевича встретил приветливый, безукоризненно одетый швейцарец Мартин, говоривший по-английски с чуть уловимым, но забавным акцентом. Он внимательно выслушал рассказ Анвара о встрече с узбеками, спокойно сказал: «Не стоит» — в ответ на благодарность Анвара за содействие и спросил, что собираются делать дальше советские друзья.

— Не думаю я, что из этой затеи с приездом родителей будет большой толк. Моджахеды ведь уверены, что все трое откажутся возвращаться. Потому-то Навруз так легко и согласился. Впрочем, попробовать можно. Что у меня нового? Есть кое-что. Недавно вернулась наша экспедиция из Бадахшана, так вот они видели там одного вашего.

— Пленный?

— Нет, — Мартин немного замялся. — Не пленный, а совсем даже наоборот. Он несколько лет назад бежал из своей части с оружием в руках, устроился у командира Масуда и служит теперь у него в личной охране. Афганцы прозвали его Исламуддин, а настоящее его имя Николай Николаевич… — Мартин назвал фамилию. — Он не очень-то разговорчивый, но нашим людям, пока они были у Масуда, удалось узнать у афганцев, что Исламуддин неоднократно принимал участие в боевых операциях против советских войск. О том, чтобы он вернулся, и речи быть не могло. Вот и все мои новости.

— С этим Николаем Николаевичем мне все ясно, — сказал Андрей Васильевич, попрощавшись с Мартином. — А вот узбеки? Как ты думаешь, хоть какая-то надежда есть?

— Аллах их знает! Юсуф точно не вернется — уж больно здорово они ему мозги промыли. Насчет Карима ничего не могу сказать. Может быть, разговор с отцом на него подействует. А вот Фарид… Ты обратил внимание, что он почти все время отмалчивался и Юсуфу не особенно поддакивал. Да и вид у него какой-то… грустный, что ли? Узнать бы, что у него на душе. Может быть, он и согласится. Посмотрим, в общем.

— Слушай, Анвар, ты можешь сказать по своему опыту, как моджахеды к нашим среднеазиатским пленным относятся? Наверное, все же не так, как к русским? Может быть, поэтому наши узбеки не так уж домой рвутся? Так?

— Не совсем так. Узбеку или таджику, вроде меня, действительно проще адаптироваться и найти общий язык с афганцами. Но дело-то не в этом. Пресловутый Николай Николаевич не узбек ведь, и начальник разведки Масуда, наш бывший подполковник, — тоже не таджик. Главное — какой человек. Вот тебе, пожалуйста, история одного таджика, как я ее слышал. Взяли его афганцы и, как водится, стали в свою веру обращать — в прямом и переносном смысле. Таджик оказался восприимчивый, Коран начал учить, во всем слушался, советскую власть ругал и так далее. В общем, вошел постепенно в доверие. Привезли его в Пешавар, пожил он там некоторое время, вел себя тихо-мирно, а потом в один прекрасный день, когда моджахеды зазевались, — шасть в автобус и в Исламабад! Поймал такси, попросил привезти в советское посольство, а пакистанец перепутал и доставил его прямо к МИДУ. К счастью, оттуда до посольства всего три километра, и парень успел на своих двоих добраться до нас, пока его моджахеды не хватились. Случилось это, если не ошибаюсь, в восемьдесят втором году. Да мало ли таких случаев было? Поэтому мы и будем работать до тех пор, пока есть пусть даже слабая надежда, что там, в Афганистане, остался хотя бы один наш человек, который хочет вернуться на родину. Ну что же, на сегодня у нас все. Сейчас заедем в китайский ресторан, пообедаем в счет представительского мероприятия, которое мы якобы устроили в честь Мартина, и покатим обратно в Исламабад.

Манзур нетерпеливо переминался с ноги на ногу на наблюдательном пункте в ожидании запланированной на раннее утро атаки на пост правительственных войск в нескольких километрах к востоку от Джелалабада. Командир Башир, отряд которого должен был участвовать в деле, несколько раз появлялся на посту, произносил пару ободряющих фраз — скоро-де начнем! — а затем исчезал в неизвестном направлении. Наконец-то, когда последние остатки утренней прохлады уже растаяли в густых зарослях вдоль арыков и все ощутимее стал накаляться зной жаркого июньского дня, к передовой позиции из ближайших кишлаков, где они провели ночь, начали подтягиваться бойцы Башира. Воины собирались неторопливо и не сразу, не спеша передвигаясь по узким каменистым тропкам небольшими группками — кто пешком, а кто и на велосипедах. Вслед за ними на побитой голубой «Волге», изрыгавшей из болтающейся выхлопной трубы клубы зловонного черного дыма и поднявшей тучу мелкой красноватой пыли на дороге, прибыл и сам Башир с несколькими помощниками, непонятно как поместившимися все вместе в автомобиле. Командир, произнеся краткую молитву за успех дела, стал лично руководить подготовкой к бою, разводя моджахедов по разные стороны почти пересохшего ирригационного канала, объясняя им задачу и энергично показывая рукой в сторону едва видного с наблюдательного поста укрепления, которое предстояло атаковать.

Манзур взглянул на часы. Несмотря на знание неспешных повадок своих подопечных и собственное воистину огромное терпение, столь помогавшее в общении с моджахедами, ему стало не по себе. Скоро полдень, а ни одного выстрела еще не сделано! Кто так воюет, ради Аллаха! А уж о какой скрытности и внезапности можно говорить! Еле идут, никакой маскировки, ни разведки, ничего! И зачем только понадобилось так спешить со штурмом Джелалабада и пытаться сделать из разрозненных недисциплинированных отрядов регулярную армию? Целых четыре месяца, с марта по июнь, топчутся на месте, боеприпасов перевели тонны, людей сколько потеряли, а толку — никакого! Нет, гораздо хуже! Под Джелалабадом потеряли главное — боевой дух и веру в близкую победу, до которой после ухода советских из Афганистана, казалось, было рукой подать. Был бы жив президент, все могло быть иначе. Взяли бы Кабул в кольцо блокады и сжимали его до тех пор, пока не придушили бы Наджибуллу. Нет ведь, невтерпеж стало лидерам моджахедов ждать — чем с Кабулом связываться, Джелалабадде по-быстрому возьмем, правительство на своей земле провозгласим и уж тогда все вместе навалимся на столицу. Где уж там «все вместе»! Такую склоку развели в своем переходном правительстве в Пешаваре, что про общего врага стали забывать. Ослы, истинные ослы! Прав был генерал Алтаф, трижды прав, когда говорил, что перессорятся они все, если займутся политикой, а не войной. Только президент и он могли держать моджахедов в узде, но, увы, нет теперь и Алтафа. Не пригласи его президент в последнюю минуту в эту злосчастную поездку в Бахавальпур… Э-хе-хе!

Манзур уже в который раз задал себе все тот же вопрос — что же все-таки случилось тогда с самолетом президента? Си-130 явно не был сбит с земли, ни взрыва, ни пожара на борту не было. Самолет вошел в пике со всеми четырьмя исправно работающими двигателями, причем до самой последней секунды команда так и не подала сигнала бедствия. Значит, весь экипаж, находившийся в кабине, был одновременно и почти мгновенно выведен из строя. Как? Видимо, газом, скорее всего — нервно-паралитическим, а поместить небольшой контейнер с газом в кабину не составляло особенного труда. Да, врагов у Зия-уль-Хака было хоть отбавляй — и советские, и индийцы, и спецслужбы Наджибуллы, и, главное, свои собственные генералы. Впрочем, кто бы они ни были, заговорщики явно не рассчитывали уничтожить вместе с президентом и генерала Алтафа, а заодно и американского посла с военным атташе, которых президент пригласил на борт своего самолета в самый последний момент перед вылетом в Исламабад. Судьба!

Манзур припомнил, как вели себя американцы сразу после сообщения о катастрофе, — похоже, они быстро сообразили, что если расследование укажет на причастность к гибели двух высокопоставленных американцев кого-либо из ближайшего окружения Зия, то не миновать тогда оглушительного скандала, а военную помощь Пакистану придется немедленно прекратить. Следовательно, все достигнутое ранее в Афганистане может пойти насмарку, поэтому американцы и сделали все, чтобы замять расследование. Теперь уже никогда не узнать, кто виновен в гибели Зия. Ну, а что до самого Зия, то его, кажется, американцы не очень-то оплакивали, поскольку чем ближе был конец войны, тем тягостнее становилась им его идея полного торжества джихада в Афганистане.

Манзур, глубоко погрузившийся в тяжкие раздумья, вздрогнул от неожиданного близкого хлопка миномета. Началось! Манзур поднял к глазам бинокль и стал внимательно следить за тем, как десятки маленьких фигурок двинулись вперед нестройной цепью вдоль берегов канала и по его дну, то и дело останавливаясь и перекликаясь между собой. Из-за ближайшего разбитого дувала гулко и торопливо заработал крупнокалиберный пулемет. Бойцы немного прибавили шагу, вскинули автоматы и начали поливать частыми и длинными очередями безнадежно далекую цель. Наступление продолжалось недолго — через пару минут на невысоком холме, находившемся в добром полукилометре в стороне от цепи, взметнулись столбы разрывов ответного артиллерийского огня, который открыл атакуемый пост. Моджахеды остановились, потоптались на месте и быстро, но спокойно двинулись обратно, то и дело оглядываясь на всякий случай назад через плечо.

Манзур с досады больно шлепнул себя по икре тонким офицерским стеком, забыв, что в ожидании жары надел с утра не свои обычные высокие сапоги, а легкие ботинки. Спектакль, просто спектакль, как для какого-нибудь заезжего американского дурака-репортера, решившего снять батальную сцену для своего фильма о героической борьбе афганцев с русским медведем! Хоть бы автомобильную покрышку или бочку с мазутом подожгли для усиления правдоподобия! А ведь это Башир, ловкий и отчаянный командир, с которым воевали столько лет рука об руку. Чего же ждать от других?

— И это что, все? — спросил Манзур у запыхавшегося Башира, который появился на посту.

— Что? — переспросил Башир, вытирая со лба пот. — А, да, хватит на сегодня. Сам видишь, какой огонь! Потом, думается мне, они за ночь там еще мин понаставили. К тому же сегодня не наша очередь.

— Как это понимать, «не наша очередь»? — изумился Манзур. — Война ведь! Вы и дорогу на Кабул так же блокируете — по очереди? Теперь мне ясно, почему из Кабула в Джелалабад грузовики с оружием и боеприпасами прорываются. Очередь! Да ведь Асмат сейчас твоей поддержки ждет — ему почти по ровному месту наступать приходится.

— Мы позавчера много воевали, — спокойно ответил Башир. — А Асмат пусть наступает — у него и людей, и патронов втрое больше моего, а мы уже нескольких наших похоронили. Кстати, боеприпасы когда подвезете?

— Когда будут, — хмуро сказал Манзур. — Американцы, говорил я тебе, уже почти ничего не дают, да и вы тоже стреляете как попало и куда попало. На вас не напасешься.

— А как же нам быть? — вскинулся Башир. — У этих, — махнул он рукой в сторону правительственного поста, — и артиллерия, и танки, и авиацию вызвать могут. Им шурави все оставили. Одни эти огромные ракеты, которыми они по нам из Кабула стреляют, чего стоят! Да и вообще, бросать все это надо — надоело, и толку никакого!

— Ладно, ладно, успокойся, я все сам вижу, — примирительно сказал Манзур, хорошо усвоивший на собственном опыте, что с афганским командиром, особенно в присутствии его моджахедов, спорить не только бесполезно, но и опасно. — Для тебя патронов добыть я постараюсь. А насчет этих ракет — вчера еще одна, четвертая по счету, в Пакистан залетела, знаешь?

— Нет. Четыре — это ерунда, а здесь они с неба десятками валятся. Не успеешь оглянуться, р-раз — и ты в раю, пьешь шербет вместе с прекрасными гуриями! — Башир засмеялся. — Это нам наш мулла такие прелести обещает на случай мученической кончины. Спасибо ему, доброму человеку, но я лучше еще по этой земле похожу.

— Ходи, ходи, только поосторожней, — посоветовал Манзур. — Проводи меня, я хочу тебе кое-что сказать.

Манзур и Башир спустились вдвоем с глинобитной площадки наблюдательного поста к зеленому джипу, притаившемуся за невысокой стеной разбитого дома.

— Не знаю, когда теперь тебя увижу. Сейчас заеду в штаб, а оттуда — в Исламабад. Дел будет много, так что сюда не скоро опять выберусь. Я вот что хотел сказать — это не твои люди неделю назад в Читрал героин отсюда везли? Тебе известно, что их наша пограничная стража взяла? — спросил Манзур. — Ты смотри, полегче с этим — власть у нас сменилась, и госпожа новый премьер-министр обещала крепко торговцами наркотиков заняться.

— Кто тебе сказал, что это мои люди были? — Башир изобразил удивление.

— Неважно кто. Я тебе доказывать ничего не собираюсь, сам все прекрасно знаешь. Подожди, не перебивай. Мы с тобой друзья, почти братья, вместе советских били, потому и предупреждаю. Я сам этим грязным делом не занимаюсь и тебе говорю — брось, пока не попался.

— Я не боюсь. Ты мне лучше скажи — ваши генералы в Исламабаде и Лахоре себе дворцы на какие деньги выстроили? На жалованье, да? У этих, которых в Читрале взяли, сколько героина нашли? Килограммов пять, не больше, а вот ваши военные его тоннами — на грузовиках и самолетах — гонят в Пакистан, а оттуда в Америку. Будто это никому не известно!

— Потише ты! Мне известно и то, чего ты не знаешь. Раньше, пока вы американцам нужны были, они на это ваше занятие глаза закрывали. Для войны деньги необходимы, а наркотики — это и есть деньги. Так оно и шло своим чередом. Теперь же война к концу идет — так или иначе, — и интерес к ней после ухода советских они потеряли, а вот наркотики эти у них у самих уже поперек глотки стоят. Жмут они, имей в виду, на нашего премьер-министра изо всех сил, чтобы она меры принимала, и я думаю, что угрозами на этот раз не закончится. Про нашего парламентария из Малаканда, Гафурзая, слыхал?

— Это как его за наркотики арестовать хотели, а он в своем замке заперся и все свое племя против полиции двинул? — ехидно ухмыльнулся Башир. — Говорят, что полиция от него так удирала, что от Малаканда до ее казарм в Пешаваре пыль столбом стояла.

— Чего ты радуешься? Ты-то не Гафурзай. Да и до него когда-нибудь все же доберутся.

— Я, конечно, человек маленький, — покорно согласился Башир и вдруг свирепо глянул в упор на Манзура, — однако связываться с моими моджахедами никому не советую. Да я один роты вашей полиции стою! Попробуйте-ка, возьмите! А жить мы, афганцы, будем так, как нам захочется. Ну ладно, Манзур, мне пора и тебе тоже. Бог даст, еще свидимся. Прощай!

В штабе Манзура ожидал сюрприз. За столом, склонившись над большой картой, сидел человек в лихо заломленной назад читральской шапочке, в котором Манзур узнал снискавшего себе мировую известность многолетним упорным сопротивлением советским войскам в долине Панджшер командира Ахмад Шах Масуда. Манзур был немало удивлен — все годы войны Масуд вел себя подчеркнуто независимо и демонстративно старался держаться особняком от пакистанцев. Вот и сейчас он с большой неохотой выделил лишь несколько небольших отрядов для осады Джелалабада. Зачем он приехал сюда сам, к тому же без всякого предупреждения?

Заслышав шаги, Масуд, показывавший что-то огрызком карандаша на карте сидевшему рядом с ним молодому моджахеду с аккуратной черной бородкой, поднял голову, изобразил подобие улыбки и, не вставая из-за стола, обменялся приветствиями с Манзуром. Заметив, что Манзур глянул на молодого афганца, Масуд сказал:

— Это мой личный телохранитель Исламуддин. Он русский. Ушел от своих и уже несколько лет вместе с нами хорошо бьет советских. Познакомьтесь.

Манзур, кадровый военный и порядочный человек, глубоко презирал перебежчиков и не доверял им. Несмотря на неоднократные предложения и возможности, он никогда не использовал их в своих тайных операциях, полагая, что человек, изменивший один раз, способен на это вновь и вновь. Сделав вид, что не расслышал предложения познакомиться с Исламуддином, Манзур буркнул что-то себе под нос и сказал:

— Рад неожиданной встрече с вами. Давно ли вы в этих краях?

— Я, в общем-то, сюда не собирался. Был просто неподалеку по своим делам, а когда узнал, что вы находитесь здесь с инспекцией, то решил заехать на пару минут поговорить кое о чем, — лениво и, как показалось Манзуру, неохотно проговорил Масуд.

— О чем же? Что привело к нам уважаемого господина Масуда? — спросил насторожившийся Манзур, понявший по тону Масуда, что ничего хорошего от этого разговора ожидать не приходится.

— Не что, а кто. Хекматияр, — отрезал Масуд. — Буду краток — если вы этого вашего любимчика не уймете, то так и знайте — я уведу своих людей отсюда. О чем я? Мой караван с оружием, который шел в Бадахшан, кто вчера перехватил? Он! Кто ему позволил со своими шайками ко мне на север лезть? Вы! Что ему там надо? Мы в прошлом году Талукан с боем взяли, а этот его командир — как его там? — Сайед Джамаль, сын греха, тут как тут. В город с другой стороны без единого выстрела вошел и начал голосить о доблестной победе Хекматияра. Это как называется?

Гневную тираду Масуда прервал писк заработавшей портативной радиостанции, лежавшей на столе. Исламуддин взял ее, щелкнул тумблером и стал напряженно вслушиваться в неразборчивый голос, что-то сбивчиво и нервно объяснявший сквозь шум и треск эфира.

— Что там? Откуда? Из Талукана? — спросил Масуд. — Дай-ка мне! Это я, Масуд, говори сначала, но спокойней. Что у вас случилось?

Выслушав сообщение, Масуд побагровел, вскочил на ноги, отбросив с грохотом стул и закричал в рацию:

— Поймать их всех, взять немедленно! Я сейчас же еду в Талукан, сам с ними разберусь!

Масуд в сердцах шваркнул дорогой аппарат об стол и круто повернулся к Манзуру.

— Все слышали? Я вам о чем говорил? Этот шакал, гадина эта Джамаль сегодня ночью засаду на моих людей устроил, там, в Тахаре. Тридцать шесть человек положили! Поймаю — повешу, а вам приглашение на казнь пришлю! А про моих бойцов здесь под Джелалабадом можете забыть. Они сейчас же вместе со мной в Талукан поедут, Джамаля ловить. Пусть вам Хекматияр Джелалабад берет!

— Ну что, Андрюш, договорились? Ты мне поможешь овощи купить, а потом оставишь меня на рынке, ладно? Мы с девочками немного по лавкам и тряпкам пройдемся, — деловито сказала Вера, довольная тем, что в сумочке лежат сэкономленные от небогатого семейного бюджета деньги, которые можно было потратить на обновки.

— Валяйте, — ответил Андрей Васильевич, — только часа два, не больше. Жарко уж очень, испечетесь вы с девушками, да и мне за вами в обед ехать не больно охота.

Андрей Васильевич свернул на широкую прямую улицу, над которой в воздухе, как легкий туман, нависали тысячи мелких сиреневых цветков джакаранда. Пока Андрей Васильевич вертел головой по сторонам в поисках удобного места для парковки, начался привычный ритуал, который повторялся каждый раз по приезде на пятничный рынок. Со всех сторон к машине, шлепая сандалиями по асфальту, стали сбегаться кули-носильщики с плоскими плетеными корзинами, наперебой предлагая мадам свои услуги. Последним, запыхавшись, подбежал седой сгорбленный старик.

— Возьми этого деда, — показал Андрей Васильевич на старика, оттертого в сторонку бодрыми молодыми конкурентами.

— Да он еле тащится, Андрей!

— Ничего, должны же мы проявить христианские чувства к старому мусульманину. Эти орлы без работы не останутся. Вон их пожива — автобус с китайцами едет. На, отец, держи! — Андрей Васильевич отдал старику свои сумки. — Пойдем.

Как всегда, рынок произвел на Андрея Васильевича бодряще-ошеломляющее впечатление. Первым делом его и жену обдали две волны запаха, слева, со стороны куриного загона — тяжелая и противная, справа — от рыбных рядов — более острая и пикантная. Зажав одной рукой нос, другой рукой Андрей Васильевич вынул из кармана заранее приготовленную бумажку в пять рупий и незаметно от жены, не одобрявшей подачек, сунул ее сидевшему тут же, у рыбного ряда, своему знакомому нищему, одноногому афганцу, подорвавшемуся на мине у себя дома в провинции Логар.

Широкий майдан, на котором раскинулся рынок, был до отказа забит множеством людей, с трудом протискивавшихся между разноцветными грудами овощей и фруктов, разложенных на лотках или прямо на земле. Невзирая на толчею, по рынку, отчаянно сигналя, пробирались маленькие грузовички со свежим товаром. Народ, пыхтя и потея, нес с рынка сумки с овощами, тащил тяжеленные зеленые арбузы, связки живых кур, которые, свисая вниз головами, обреченно и тупо таращились в пробегавшую под ними землю.

К Андрею Васильевичу подскочил шустрый афганский юнец с холщовым мешком в одной руке и с весами в другой.

— Сэр, миндаль! Бери, сэр!

— Почем?

— Двести рупий кило.

— Сколько? Ты что, с ума сошел?

— Нет! — мотнул головой парень и гордо ткнул себя пальцем в грудь. — Я афганский моджахед!

— Ах, моджахед? — ехидно переспросил Андрей Васильевич. — Тогда тем более иди отсюда. Ступай, ступай!

Парень не отставал. Вновь преградив дорогу двинувшемуся было Андрею Васильевичу, он опять сообщил ему о своем моджахедском звании.

— Слушай, приятель! — разозлился Андрей Васильевич. — Иди на фиг! Я у тебя и за двадцать, не то что за двести, не куплю.

— О, Аллах! — тихо просипел дед-носильщик, придавленный стоявшей у него на голове корзиной с покупками и стиснутый с обеих сторон азартными покупателями.

— Вот именно, Аллах. Дай-ка сюда, папаша, а то еще загнешься! — сказал Андрей Васильевич и, несмотря на слабые протесты пакистанца, забрал у него две самые тяжелые сумки и потащил их и машине мимо сидевших рядком на земле афганцев, которые бодро продавали западным туристам советские военные сувениры — ремни, фляги, офицерские часы, компасы и прочее. Очень хорошо шли штык-ножи и воинские знаки различия. Какой-то обалдевший от жары или просто глупый американец ожесточенно торговался из-за мастерской поделки афганских умельцев, которую Андрей Васильевич прозвал «шлемом Александра Македонского», — советской солдатской каски с приклеенными по бокам позолоченными коровьими рогами и пристроенным сверху оловянным орлом с распростертыми крыльями. По наблюдениям Андрея Васильевича, поток этих и других «древностей», склепанных в ближайшей лавке за углом, не иссякал никогда, заполняя каждую пятницу тротуары вдоль рынка, как не уменьшалось и число дураков-иностранцев, желавших их приобрести.

Особый азарт вызывали плоские неровные кружочки с выбитыми на них неведомыми письменами и непонятными фигурками, которые торговцы выдавали за серебряные монеты эпохи Сасанидов и Кушанской империи. Посмотрев на покупателей, мусоливших с видом знатоков грязные, позеленевшие монетки в своих пальцах, Андрей Васильевич снисходительно ухмыльнулся. Не так давно один знакомый фальшивомонетчик в обмен на бутылку водки и торжественное обещание Андрея Васильевича не разглашать производственной тайны показал, как создаются эти раритеты нумизматики. Делались они так: мастер-афганец пристроил на специальной наковальне кусочек расплавленного белого металла, шлепнул по нему штампом, закрепленным на тяжелой свинцовой рукояти, перевернул кружочек и припечатал его другим штампом.

— Вот, сэр, и все, — гордо сказал мастер. — Когда он остынет, я положу его вместе с другими монетами в землю на некоторое время для придания древнего вида, а затем продам американцам.

Разгрузившись, Андрей Васильевич достал пачку сигарет и предложил одну старику.

— Покури, передохнем немного. Как дела-то?

— Плохо, сэр, — печально ответил пакистанец. — Совсем я старый стал, тяжело мне. Может быть, тебе сторож или уборщик на твоей вилле нужен? Возьми меня к себе, я буду хорошо работать!

— Откуда у меня вилла! Видел бы ты, в каком я курятнике живу. Ладно, вот тебе еще десять рупий за ударную работу, и всего доброго.

Андрей Васильевич сел в машину. «Куда же мне деваться? — подумал он. — Дома дети еще спят, а здесь торчать два часа тоже нет ни малейшего желания. В посольство, что ли, отправиться? Как раз на какое-нибудь поручение от посла нарвусь. Нет уж! Заеду-ка я к Рахмату, вот что».

Уже через минуту, проехав в другой конец улицы, Андрей Васильевич входил во двор большой, порядком запущенной виллы, в которой жил его приятель — дипломат Рахматулла из афганского посольства.

На звонок неверной походкой вышел сам хозяин. Его смуглое лицо имело ядовитый желто-зеленый оттенок, под запавшими покрасневшими глазами проступали темные круги. Обдавая Андрея Васильевича густым запахом перегара, Рахмат жестом пригласил его в дом.

«Со страшного похмела, видать», — сообразил Андрей Васильевич и спросил:

— Ты что-то плоховато сегодня выглядишь, Рахмат. Заболел? Может, я не вовремя?

— Нет, — с трудом выговорил Рахматулла. — В самый раз. Я тут вчера на радостях… того… сам видишь. Слушай, Андрей, давай понемножку, а? Не отказывайся, очень тебя прошу! Если я сейчас не выпью, то просто умру.

Андрей Васильевич, не желавший внезапной кончины своего друга и источника ценной информации, нехотя, но согласился.

— Что у тебя за радость-то? — спросил он, отхлебнув немного разбавленного рома и нацелившись вилкой на блюдо с сосисками, которые принесла жена Рахмата.

— Очень большая, Андрей. Мне вчера сообщили, что мой племянник, который в апреле попался моджахедам под Джелалабадом, отпущен ими на волю в обмен на их людей. — Рахмат, порозовевший от порции рома, стал говорить поувереннее, но все еще немного путался в трудных оборотах русской речи. — Этот мальчик, он мне все равно как сын. Я его… как это… воспитывал, да? Он рос сиротой, потому что его отец, то есть мой брат, умер в раннем детстве. Совсем молодой парень.

— Да, бедняга, — задумчиво сказал Андрей Васильевич, так и не понявший, кто же все-таки умер и о чьем раннем детстве идет речь. — А как он в плен-то попал?

— Он, понимаешь, сидел с отрядом в укрепленном посту, близко от города. Сначала все хорошо было. С местными моджахедами наши жили мирно, друг друга не трогали, торговали даже…

— Вот те раз! А как же война?

— А чему ты удивляешься, Андрей? — спросил Рахмат. — Жить надо, кушать надо и тем, и другим. Ведь так? Пост-то у самой границы с Пакистаном был — моджахеды оттуда и везли им рис, хлеб, керосин, даже цемент, из которого наши на посту бункер построили.

— Ну и ну! Век живи, век учись. Чем же ваши с ними расплачивались? Деньгами?

— И деньгами тоже, но в основном оружием и патронами, — пояснил Рахмат. — Короче, все были довольны, пока не прибыл командир от Хекматияра с целым отрядом головорезов и не велел на пост напасть. Что же делать? Послушались, куда денешься. Да, напали моджахеды на пост — наши стреляли, стреляли, а дело все хуже и хуже было. Они тогда из миномета несколько раз в сторону штаба своей дивизии выстрелили, чтобы дать знать о нападении…

— Здорово! — поразился Андрей Васильевич. — Ну и что, поняли их?

— Нет, — горестно сказал Рахматулла. — Пришлось им сдаться.

— Не расстраивайся. Слава Богу, что все хорошо кончилось, — утешил его Андрей Васильевич. — Говорят, что под Джелалабадом полная победа?

— Да, хорошенько же мы им дали, — приосанился Рахмат. — Моджахеды там тысяч двенадцать своих убитыми оставили.

— Неужели? — переспросил Андрей Васильевич, слышавший, что потери моджахедов не превышали трех тысяч.

— А чего этих собак жалеть? — махнул рукой Рахмат. — Они только и знают, что из засады нападать или ракетами издалека стрелять, а воевать, как солдаты, не умеют. Нам же заранее было известно, что они на штурм пойдут. Мы одиннадцатую дивизию в Джелалабаде укрепили, вокруг города кольцо обороны с минными полями сделали — милости просим к нам! У нас танки, у нас пушки, у нас авиация, да и за ракеты эти — СКАД — спасибо вам большое! А огнеметы ваши «Шмель»? Как же они их боялись! Фук-фук-фук, ш-ш-шт, — изобразил Рахмат огнемет, — и кебаб из моджахеда готов!

— Они ведь вроде сначала неплохо пошли, даже аэропорт взяли?

— Да, был неприятный момент, — неохотно признал Рахматулла. — Но недолго. Мы их оттуда быстро вышибли, а потом они и на метр вперед продвинуться не смогли. Стояли, топтались у города, только и делали, что между собой ссорились.

— Это ваших здорово выручило, по-моему. Да вы и сами показали им, что вас и без наших войск голыми руками не возьмешь, молодцы, — заметил Андрей Васильевич. — Пока они между собой не договорятся, вам бояться особенно нечего. Кстати, как в Кабуле дела? Все спокойно?

— А что такое? — спросил сразу насторожившийся Рахмат. — Ты что-нибудь слышал?

— Нет, нет, ничего нового. Ты ведь мне сам на днях говорил, что у вас с «халькистами» не все ладно, — поторопился сказать Андрей Васильевич, поняв, что вступил на скользкую почву чужих склок.

— А, это! — успокоился Рахмат. — Верно, говорил, и еще тебе скажу. — Рахмат понизил голос почти до шепота! — Их главарь, он же наш министр обороны Танай, что-то подозрительное затевает. Да, да! Нам кажется, что он с Хекматияром снюхался. Наджиб поэтому некоторые армейские части из Кабула убрал и собственную гвардию создает, понял?

«Ага, это он мне в доверительном порядке для передачи в Москву сообщает. Ату, дескать, этих нехороших „халькистов“, пиль! — смекнул Андрей Васильевич, хорошо осведомленный о тихой, но ожесточенной борьбе между двумя фракциями правящей партии — „халькистами“ и их противниками „парчамистами“, к которым принадлежал Наджиб и сам Рахматулла. — Ладно, передадим, но с собственными комментариями».

— Ясно, — кратко сказал Андрей Васильевич, решив оставить при себе свои сомнения о полезности междоусобицы перед лицом наступающего врага, однако не удержался, чтобы не заметить: — С Джелалабадом у вас хорошо вышло, а ведь Талукан, Ханабад и даже Кундуз, пусть и на короткое время, вы все же потеряли. В Нангархаре моджахеды тоже почти все улусы взяли.

— Ну и что? — спокойно ответил Рахмат. — Война, она и есть война — где-то выигрываешь, где-то проигрываешь. Главное, Кабула им не видать, как своих ушей, — грызутся они между собой без передыху, так что время на нас работает. Придется им с нами договариваться, никуда они не денутся. Вон уже сколько полевых командиров готовы с нами сотрудничать!

Андрей Васильевич неплохо знал истинную цену соглашений правительства с местными командирами, на которые последние шли главным образом ради получения оружия, продовольствия и денег, а вовсе не по идейным соображениям. Такие соглашения могли быть расторгнуты и действительно расторгались так же быстро, как и заключались. Но не спорить же об этом с Рахматом, который обязательно пошлет в Кабул депешу об этом разговоре, а как там воспримут такие рассуждения советского друга? Могут и Москву запросить на сей счет, потом хлопот не оберешься.

— Дай Бог, если так, — Андрей Васильевич сделал вид, что согласился. — Скажи мне, чего это Масуд с Хекматияром там на севере так друг с другом сцепились? Я слышал, что Масуд недавно поймал какого-то Хекматиярова командира, Джамаля, что ли, который его людей убил, да и повесил в городском парке в Талукане.

— Правильно ты слышал. Масуд его долго ловил, пока не назначил премию в один миллион афгани за его голову. После этого, конечно, Джамаля сразу сцапали вместе с родным братом и еще одним командиром, ну и повесили. А вопрос ты мне задал хороший. Он вас теперь напрямую касаться будет! — рассмеялся захмелевший Рахмат. — Где Северный Афганистан, там, считай, и ваша Средняя Азия, Таджикистан например. Этим крокодилам интересно первыми к вашей границе прорваться и качать оттуда топливо, еду и, может быть, оружие, а туда гнать… знаешь что?

— Что? — спросил Андрей Васильевич.

— Наркотики, Андрей, наркотики! Эта штука, как и деньги, границ не признает. А что нужно, чтобы такая торговля без помех шла? Надо, чтобы порядка и вашей власти там не было. Ради этого можно и у вас войну затеять, все под тем же соусом — даешь джихад, бей неверных! Вот так-то!

«Дело говорит, но что-то уж больно разошелся. Намекает, что зря мы из Афганистана ушли. Пора его немного по носу щелкнуть», — решил Андрей Васильевич и спросил:

— Рахмат, это правда, что у вас в войсках с личным составом какие-то проблемы? Я об этом недавно в пакистанских газетах читал. Недобор вроде?

— Да, есть немного, — признал Рахмат. — Но мы принимаем жесткие меры. Кроме того, недавно решили, что повысим призывной возраст до сорока пяти лет.

— Это как же? — переспросил озадаченный Андрей Васильевич. — Ведь у вас средняя продолжительность жизни всего сорок лет.

— А, ерунда, разберемся как-нибудь! Ты мне рассказал бы, как съездил в Пешавар. Как там ваши пленные узбеки?

Андрей Васильевич рассказал и сообщил, что через некоторое время в Исламабад приедет депутат советского парламента с делегацией и проведет с моджахедами переговоры о пленных.

Андрей Васильевич взглянул на часы.

— Ох, засиделся я у тебя, а меня ведь жена на рынке ждет. Пока, Рахмат, до встречи.

— Приехал депутат, Анвар? — спросил Андрей Васильевич у Анвара, который только что вернулся в посольство из аэропорта, где встречал делегацию Верховного Совета и родителей трех пленных узбеков.

— Да, он сейчас вместе с другим депутатом — узбеком Ниязовым — и муфтием у посла сидит. Кстати, через полчаса поедем на переговоры в МИД, и ты тоже, так что никуда не уходи. Пойдем лучше в наш кабинет, там подождем.

— Что-то вид у тебя невеселый, Анвар? — спросил Андрей Васильевич. — Что-нибудь с делегацией неладно?

— Да как тебе сказать, Андрей, — ответил Анвар, усаживаясь за свой стол. — Хорошо, конечно, что они приехали. Муфтия я неплохо знаю — он из Пакистана почти не вылезает и помимо своих духовных дел постоянно за пленных хлопочет. Молодец он, и не чета нашим попам, которым все эти пленные-мленные не очень-то, кажется, интересны. Во всяком случае, что-то я их братию здесь не видел. Заметь, он хоть и узбек, а не только за узбекских пленных просит, но за всех, невзирая на национальность.

— А Ниязов что за деятель?

— Я и с ним раньше встречался. Честный и порядочный человек, только горяч бывает не в меру. Надо за ним присматривать и помогать. А вот глава делегации — Ананий Ананиевич Дронов — тут несколько иная история. То, что он, как, впрочем, и многие другие депутаты, писатели и так далее, работает на освобождение пленных, — это прекрасно. Честь ему и им за это и хвала! Другой вопрос — как он это делает и как себя ведет. Самое неприятное, что он, вместо того, чтобы пленными заниматься, постоянно в политику лезет и считает, что он может, должен и умеет определять наши действия в Афганистане. Это не его дело, и никто ему политические вопросы вести никогда не поручал. Но он, видишь ли, народный дипломат! А раз «народный», то можно смело лезть туда, где не смыслишь ни уха ни рыла. Попробовал бы он стать народным физиком или, скажем, хотя бы электриком. Дипломатия ведь, как медицина или погода, — дело темное, и всяк в ней отлично разбирается. Впрочем, Ананий-то очень хорошо знает, что делает… Мне иногда кажется, что от него вреда больше, чем пользы. У него любимый мотив какой? Дескать, все ему палки в колеса ставят — особенно КГБ и МИД, а он, герой, чуть ли не в одиночку с моджахедами за пленных сражается. А ведь, между прочим, стоит нам только на какого-нибудь пленного выйти и начать тихую работу, как он обязательно об этом узнает и мчится сюда во все лопатки, чтобы без его участия, не дай Бог, не освободили. Кстати, хотел бы я знать, кто у нас в МИДе ему эту информацию передает? Ведь мы ее секретными телеграммами шлем, и, будь ты хоть архидепутат, просто так, без разрешения, показывать ее нельзя. Впрочем, есть у меня некоторые догадки, но об этом в свое время.

— Так ведь это сейчас в порядке вещей, — пожал плечами Андрей Васильевич. — Как нашу прессу ни откроешь, пожалуйста, ссылка на настоящую мидовскую телеграмму или секретный документ. Даже номера указывают. Или еще почище — какой-нибудь наш брат дипломат, допущенный ко всем тайнам, возьмет и перейдет к американцам на работу, и ничего — новое политическое мышление, как выражается Михаил Сергеевич.

— Раз не запрещается, значит — можно! Погоди, то ли еще будет, — сказал Анвар. — Ладно, слушай дальше. Ананий еще и хвастун непомерный, до забвения совести. Приедет, распустит хвост, как самец-павлин во время брачного сезона, и голосит: «Я-я-я! Я-я-я!» Тьфу, с души воротит его слушать! На вот, взгляни.

Анвар протянул пару газетных вырезок и спросил:

— Ты в Пешаваре уже сколько раз был? Пять? А я и того больше. Ездить туда не очень-то приятно, но ведь мы с тобой этим не бахвалимся, правда? Надо — значит, надо! А этот деятель что пишет? Он, видите ли, был как-то раз в Пешаваре, добыл телефон некоей штаб-квартиры моджахедов и позвонил туда, на встречу напросился. Ему вкрадчивый голос и говорит в ответ: «Ты должен быть один и без оружия». Очень он их напугал! «Без оружия» — подумать только! Впрочем, если он действительно такой самодеятельностью занимается, в обход официальных каналов посольства, и по своему почину выходит на моджахедов, то они его и впрямь за тайного агента примут. Пленным от этого лучше не станет. Читай, читай дальше!

— «В назначенное время в гостинице появились вооруженные люди, — прочитал Андрей Васильевич. — Потом они долго мчались на бешеной скорости, петляя по улицам. Наступили ранние сумерки, казавшиеся зловещими». Ох, страсть какая, Анвар! Я бы в штаны от страху наклал, а он вон какой орел! Отважился-таки, хотя перед этим, наверное, мучительно выбирал, рисковать или лучше покушать да и лечь спать. Ну и бред! Почему люди-то вооруженные? Чтобы было чем его мочить в случае чего? А зачем на «бешеной скорости» мчались, от кого, от нас, что ли?

— Очень смешно! — отреагировал мрачный Анвар на веселый смех Андрея Васильевича. — Это он ведь неспроста так свои подвиги расписывает. Цену себе набивает и на чужой беде спекулирует, причем весьма удачно — в парламент его благодарные, но простодушные избиратели выбрали за то, что он так за пленных радеет. Он радеет, заметь, а не МИД или, упаси Бог, КГБ. С Комитетом ему вообще все ясно — я тебе его по памяти цитирую — главное препятствие для освобождения наших пленных, видите ли, не в Кабуле или Пешаваре, а в Москве. И конкретно — это Комитет госбезопасности. Вот так! Я никак в толк взять не могу, на кой ляд Комитету надо мешать ему пленных освобождать? Нас он тоже не забывает лягнуть — мы, понимаешь, благодаря афганскому синдрому, как утверждает Ананий, до сих пор шагаем через ступеньку к званиям.

— Ага! — охотно согласился Андрей Васильевич. — Мы ведь все известные карьеристы — честно заработанная грыжа и пинок под зад на нищенскую пенсию нам гарантированы. Эх, посадить бы Анания Ананиевича за руль старой «Волги» без кондиционера и заставить его несколько часов кряду покататься по летнему Дели, по сорока-пятидесятиградусной жаре, как мне и другим приходилось, до полного обалдения! И чтоб так хоть несколько дней! Ладно, не будем скулить. А чего он на КГБ так ополчился?

— Модно, выгодно, удобно и совершенно безопасно, по крайней мере пока, — сказал Анвар. — Раньше-то все эти Анании ЦК КПСС «нашей партии» и ее «щиту и мечу» осанну хорошо пели. Теперь же у нас на дворе 90-й год, ветер в стране подул в другую сторону и надо успеть поподличать. Впрочем, справедливости ради и Ананию следует отдать должное — он иногда дельные вещи говорит. Например, почему в Женевских соглашениях о выводе наших войск из Афганистана, которые пакистанцы и афганцы подписали, а мы с американцами гарантировали, нет ни слова о выдаче наших пленных.

— Почему? — спросил Андрей Васильевич.

— Причины две. Первая — нашему главе, то есть Михаилу Сергеевичу, и блистательному дипломату Эдуарду Амвросиевичу, главное, надо было на весь белый свет прокукарекать о выводе войск, чтобы их западники за новое политическое мышление по лысине погладили и под это дело кредитов дать пообещали. Пленные же при таком раскладе — материя несущественная, вот и немудрено, что забыли про них впопыхах. Это, если угодно, величина временная, а вот тебе и вторая, постоянная — у нас вообще так всегда к простым людям относились, относятся и впредь тоже, уверяю тебя, будут действовать по принципу: «Помер Максим, ну и хрен с ним!» Пленный — это еще полбеды, у него хоть какая-то надежда есть. А ты лучше представь себе какого-нибудь парнишку лет двадцати, который воевал до конца, в плен не сдавался, домой из Афгана без рук-ног вернулся, а от него власти морду воротят. Вот ему-то что при таких наших порядках делать? Слушай, а ведь нам пора! Дуем в МИД!

Делегация рассаживалась за столом в длинном узком помещении библиотеки пакистанского МИДа. Пакистанцы усадили Анания Ананиевича, посла и муфтия в центре стола, а Ниязов и Андрей Васильевич были приглашены сесть с дальнего конца. Напротив главы советской делегации восседал заместитель Раббани, Абдур Рахим, ладный, плотный афганец, с красиво окаймленной сединой черной бородой. Ананий Ананиевич обвел взором зал и, увидев Андрея Васильевича, недоуменно поднял брови, как бы вопрошая: «А этот молокосос что здесь делает?» После приглашения начать переговоры депутат первым делом спросил у Абдур Рахима, не возражает ли он против присутствия представителей советского посольства?

— Нет, мы не возражаем, пусть сидят, — важно разрешил Абдур Рахим.

Ананий Ананиевич начал с того, что лично он, как это хорошо известно моджахедам, давно и упорно работает над освобождением советских пленных и рад возможности вновь проводить переговоры в Исламабаде, на этот раз вместе с уважаемым муфтием — депутат кивнул головой в сторону муфтия — и коллегой Ниязовым — депутат ткнул пальцем в дальний угол стола, где восседал мрачный узбек. Освобождение пленных, продолжил он, стало бы важной гуманитарной акцией, которая в корне изменила бы в России отношение к моджахедам. Он хорошо понимает их позиции в отношении того, что Советскому Союзу необходимо как можно скорее прекратить оказание помощи Наджибулле. Ведь американцы, как он слышал, свою помощь моджахедам уже заметно сократили. И с помощью Кабулу надо кончать немедленно, что откроет путь к свободе для всех пленных. В этом заключено главное требование моджахедов, и оно разумно! Но все же, все же! Может быть, что-то можно сделать для освобождения наших пленных уже сейчас?

Депутат перешел на страдания солдатских матерей и в жалостном тоне развивал эту тему добрых полчаса.

«Ты бы еще у него в ногах повалялся, — подумал Андрей Васильевич. — Этих волков соплями и слезами не проймешь, они только силу и свою выгоду понимают».

Абдур Рахим спокойно и снисходительно слушал стенания депутата и, когда тот закончил, заметил:

— Мы с вами разве спорим? Конечно, освобождение пленных — гуманитарный вопрос! Мы их не держим как заложников, вовсе нет! Просто у этого вопроса, как у медали, две стороны — есть матери ваши, а есть и наши — и их гораздо больше. По нашим сведениям, в ваших тюрьмах томятся сорок тысяч наших соотечественников и их надо освободить в первую очередь. Но, согласитесь, есть ведь и другое обстоятельство — помощь Москвы Наджибулле, из-за которой продолжают гибнуть и попадать в плен афганцы. Прекратите ее, и мы отдадим всех пленных. Разве это чрезмерная плата за жизнь ваших людей? А пока? Пока не только Москва, но и кое-кто еще, Узбекистан например, продолжает помогать Наджибулле. — Абдур Рахим искоса взглянул на Ниязова, который во время всех этих дебатов все более темнел лицом и мрачно посапывал.

— Позвольте-ка мне сказать! — внезапно вступил в разговор рассвирепевший узбек. — С чего вы взяли, что узбекское руководство самостоятельно поставляет оружие в Афганистан или кого-то там поддерживает? Это неправда, где факты? Потом — откуда вы взяли эту цифру сорок тысяч афганских пленных? Зачем они нам? Если же вы на своих словах настаиваете, то почему до сих пор их список нам не дали? Кроме того, хочу напомнить, что мы приехали сюда не политику обсуждать, а решать вопрос о пленных. Гуманитарный вопрос, как вы сами признаете! Пусть все имеют в виду, что мы не правительственная делегация, и нам никто не давал полномочий говорить с вами о ваших политических требованиях и претензиях к Советскому Союзу или решать судьбу Наджиба. — При этих словах Ниязов метнул яростный взгляд в сторону внезапно увядшего Анания Ананиевича. — Вот, я все сказал!

Абдур Рахим, не ожидавший такого отпора, тем более со стороны узбека, опешил на несколько мгновений, а затем скорчил злобную гримасу, оскалив белые, как у волка, зубы, набрал полную грудь воздуха и зашипел:

— В таком случае, раз вы считаете…

«Ну, держись, сейчас все сорвется, конец! — мелькнуло в голове у Андрея Васильевича. — Зачем же узбек так резко попер!»

— Прошу вашего внимания! — разнесся по залу зычный голос муфтия. — Нам, мусульманам, не подобает так разговаривать друг с другом. Вы, — обратился он к Абдур Рахиму, — дали нам слово, что позволите приехать сюда и говорить с вами о пленных. Так? Так! Мы с вниманием выслушали то, что вы сказали о Наджибулле. Как вы будете решать вопрос с ним — это ваше дело! Я хочу сказать о другом — разве эти молодые люди виноваты, что их послали на войну? Разве виноваты в этом их родители, которые приехали с нами и там, за дверьми, с волнением ждут исхода наших переговоров? Если вы хотите говорить о пленных, если ради этого вы согласились принять нас здесь, то давайте же говорить! От того, что мы скажем сегодня друг другу, зависит судьба живых людей — не забывайте об этом! И еще — надеюсь, вы помните, что наша встреча проходит не только с одобрения вашего и пакистанского руководства, но и влиятельных духовных лидеров, с которыми я неоднократно говорил на эту тему и которые обещали мне свою поддержку.

«Молодец, молодец муфтий, спас, кажется, ситуацию. Ему надо было поручить переговоры вести, а не этому…» — с облегчением перевел дух Андрей Васильевич.

Абдур Рахим помолчал некоторое время, видимо, давя в себе раздражение и злобу.

— Хорошо, — спокойно сказал он наконец. — Действительно, мы не станем ссориться с нашими узбекскими братьями. Мы готовы проявить великодушие и разрешить, как и обещали, встречу пленных с их отцами. Поступим следующим образом — пусть они сегодня весь день и завтра утром будут вместе. Они даже могут ночевать в одном номере. Завтра же, в полдень, состоится пресс-конференция, на которую мы пригласим иностранных журналистов. Если пленные к тому времени решат, что они хотят вернуться домой, они могут объявить об этом во всеуслышание, и мы их отпустим. Согласны?

Вечером в МИДе состоялся обед в честь делегации. Депутат Дронов, как и на переговорах, был помещен в центре стола, а Ниязов опять усажен с торца. Рассеянно попробовав того, сего, поковыряв вилкой кусок рыбы, Ниязов отодвинул тарелку в сторону, вытер губы салфеткой, сердито кинул ее на стол и обратился к сидевшему напротив Андрею Васильевичу.

— Я никак в себя не могу прийти от поведения этого деятеля, — мотнул он головой в сторону Анания Ананиевича, беседовавшего с умным видом с пакистанским министром, от имени которого был дан обед. — Почему он лезет не в свое дело? Кто ему позволил вести политические переговоры? А как он из себя самого главного здесь строит! Я ведь такой же депутат, как и он, ничуть не меньше! Меня на переговорах черт знает куда усадили, а он хоть бы слово сказал! Сейчас вот тоже… Мы, кстати, когда сюда летели, посадку в Ташкенте делали — я уж постарался, чтобы его там честь честью встретили. А он? Ну, пусть он у нас когда-нибудь еще появится! — Ниязов закипал все больше. — Как можно такому ишаку серьезное дело доверять?

— Да, вы правы, я от него тоже не в восторге, мягко говоря, — ответил Андрей Васильевич. — Нам, к сожалению, еще и не такое терпеть приходится. Я тут, знаете, не так давно сопровождал в Лахор на экскурсию одного депутата, известного борца за неукоснительную социальную справедливость. Показал ему Красный форт, объяснил, кто его построил, когда, что там есть, какая у него история и так далее. Вы ведь в Лахоре не бывали? Нет?

— Я был и форт видел, — сказал муфтий, с интересом прислушивавшийся к разговору между своими соседями по столу. — Он как раз напротив мечети Бадшахи, самой большой в Индостане. Потрясающее и великолепное сооружение.

— Конечно, — подхватил обрадованный Андрей Васильевич. — Я тому депутату так и рассказывал. Он же меня послушал, послушал, да и говорит: — «Это подумать страшно, сколько пролилось людского пота и слез, чтобы построить эдакую махину!» — Ну и понес дальше про народные страдания! Мне бы, дураку, промолчать, но зло меня взяло, я возьми да и ляпни: «Мне выделений желез трудового народа тоже жаль, но тогда на это дело иначе смотрели, ничего не попишешь! Будь в те времена в Индии социализм, то на этом месте, может быть, для низших каст Черемушки бы построили. А ведь этому самодуру Акбару, Моголу Великому, не прикажешь — взял да и отгрохал Красный форт, которым уже несколько столетий люди восхищаются». Ох, что тут было! Целую лекцию мне прочитали — как надо народ любить, за справедливость бороться, да еще и намекнули, что я, дипломат-дармоед, который здесь сидит и зря проедает народные денежки, лучше бы помалкивал в тряпочку.

— Да, — вздохнул муфтий. Повертев в руках четки, он задумчиво сказал: — Я, кстати, потомок Бабура, основателя династии Великих Моголов.

Муфтий как бы невзначай глянул на сидевших около него пакистанцев-мидовцев, которые уже давно перестали обращать внимание на гостей, забыли о них и оживленно и со смаком обсуждали между собой последние назначения и перемены в их ведомстве. Андрей Васильевич догадался, чего хочется муфтию, и громко и внятно сказал на английском, повернувшись к пакистанцам:

— Уважаемый господин муфтий говорит, что он потомок Бабура!

Самый ближний из пакистанцев с усилием оторвался от обсуждения сплетен, взглянул на муфтия и Андрея Васильевича затуманенным взором, проговорил:

— В самом деле? Как интересно! — И тут же опять погрузился в разговор со своими приятелями.

Муфтий пошел багровыми пятнами. «Вот ведь деревенщина пакистанская!» — обиделся Андрей Васильевич за так понравившегося ему муфтия и свирепо рявкнул в сторону пакистанцев:

— Муфтий говорит, что он потомок самого Бабура!

Пакистанцы разом вздрогнули от гневного возгласа, стряхнули с себя оцепенение и наперебой стали выражать свой восторг и восхищение тем, что волею судьбы оказались за одним столом с таким замечательным человеком и выдающимся столпом ислама, как муфтий.

Ужин вскоре завершился. Андрей Васильевич проводил муфтия и мрачного, насупленного Ниязова наверх, в их номера, и спустился вниз, чтобы ехать домой. «Ах я растяпа! — ругнул он себя, уже подойдя к выходу. — Программки-то на завтра я им отдать забыл».

Андрей Васильевич вошел в лифт, опять поднялся наверх и первым делом направился к комнате, в которой разместился глава делегации. Андрей Васильевич взялся за дверную ручку, повернул ее вниз и вознамерился было войти, однако остановился, услышав из-за двери яростный голос Ниязова, глушивший испуганные восклицания Анания Ананиевича, и отборные ругательства узбека, самым приличным из которых было «козел вонючий».

— Ты!.. Да я тебя!.. Как ты смеешь?! Кто ты такой?! Ты кого из себя корчишь?! А! Что? Молчать!..

«Здорово! — позавидовал Андрей Васильевич узбеку. — Как бы мне хотелось быть на его месте! Дай ему еще, дай! Ой, как хорошо сказал! Что же мне с программками-то делать, однако? Им сейчас явно не до них. Ладно, отдам завтра пораньше утром, а сейчас лучше сваливать отсюда к Аллаху!»

Ананий Ананиевич давал интервью. Склонив голову немножко набочок, он с легким надрывом и хорошо отрепетированной дрожью в голосе повествовал обступившим его советским и западным репортерам о судьбе военнопленных. Он, конечно, не забыл упомянуть и о своей личной исключительной заслуге в их грядущем освобождении, однако был на этот раз довольно сдержан — видимо, подействовало вчерашнее бурное объяснение с Ниязовым, стоявшим рядом в ожидании появления пленных и их родителей.

Завидев приближающихся узбеков, репортеры дружно отвели камеры от Анания Ананиевича и направили их на пленных. Не теряя ни секунды, депутат ловко и проворно забежал в фокус, энергично пожал некоторым из узбеков руки и с приятной взволнованной улыбкой обернулся лицом к объективам камер.

«Вот он я, мол, скромный их освободитель. Гвоздь программы!» — с отвращением заключил Андрей Васильевич и, вполуха прислушиваясь к оживленному бормотанию надоевшего депутата, стал наблюдать за несколькими проворными и неприметными, как мыши, молодыми подтянутыми пакистанцами, которые сновали по фойе и залу. Один помогал осанистому мулле тащить увесистую стопку свежеотпечатанных экземпляров Корана, предназначенных, видимо, для раздачи гостям, другой с озабоченным видом шлепал пальцем по микрофону, проверяя его исправность, третий тревожно оглядывал зал, пытаясь запомнить всех присутствующих для последующего доклада кому следует, четвертый… В общем, все они не покладая рук трудились над подготовкой предстоящего пропагандистского действа, общее руководство которым осуществлял вертевшийся здесь же знакомый Андрею Васильевичу бригадир Тарик из разведки — мужчина средних лет, с жесткими, топорщащимися, как у крысы, усами и длинным, загнутым книзу крючковатым носом.

Все те несколько минут, пока не стихла суета и гомон рассаживающихся участников церемонии, три пожилых узбека беспрерывно продолжали втолковывать что-то своим сыновьям, говоря все оживленнее и быстрее по мере того, как приближалось начало пресс-конференции, торопясь успеть сказать детям самое главное, может быть, в последний раз. Особенно упорно и даже, как показалось Андрею Васильевичу, сердито говорил отец Юсуфа, а сам Юсуф, потупив глаза в пол, отрицательно мотал головой. Все три узбека, одетые в одинаковые грубые пиджаки и дешевые брюки, заправленные в длинные сапоги, уже неоднократно встречались Андрею Васильевичу в МИДе и гостинице, где их разместили пакистанцы вместе с сыновьями. Андрей Васильевич не заметил на их лицах той гаммы эмоций, которую демонстрировал Ананий Ананиевич, однако они не отходили от своих детей ни на шаг и все время спокойно, тихо, но очень настойчиво говорили с ними.

— Йок! — услышал Андрей Васильевич решительный голос Юсуфа.

«Все ясно, не поедет», — понял Андрей Васильевич и украдкой взглянул на отца Юсуфа, который откинулся на спинку сиденья, потер покрасневшие глаза рукавом пиджака и опять принялся уговаривать сына. «Что он ему говорит — о матери, о доме, о своей старости, о том, как им дальше жить без него?»

Пресс-конференция, как и следовало ожидать, оказалась самым дешевым балаганом провинциального пошиба. Сменявшие друг друга ораторы — моджахеды, муллы, пакистанцы — как заведенные в один голос битый час напористо и деловито, словно комсомольский вождь на съезде КПСС, твердили о злодеяниях, преступлениях и вине советской стороны и с безудержным бахвальством превозносили собственные милосердие и снисходительность к побежденным.

«Мы готовы, как видите, проявить братские чувства мусульман к нашим узбекским братьям… они ни в чем не повинны… они могут ехать домой, если захотят… Советский Союз — тюрьма народов… ничто не остановит ислам… народы Средней Азии… недалек тот день, когда… КГБ… славная победа моджахедов… репарации…» — доносились до слуха Андрея Васильевича обрывки фраз и возгласов выступающих.

Депутат, бодро восседавший в президиуме, делал вид, что все сказанное к нему, конечно, не относится, и, казалось, вот-вот закивает головой в знак согласия. Рядом с Андреем Васильевичем с окаменевшим лицом сидел посол. «Я человек служивый. Мне родина велит голой ж… на ежа сесть, я и сяду», — вспомнил Андрей Васильевич слова посла, часто повторявшиеся им в подобных ситуациях, и со злостью подумал: «Какая, к черту, родина, Виктор Иванович! Одни загнали людей в Афганистан, разорили страну, другие, вроде Анания Ананиевича и пакистанских и моджахедских лидеров, норовят теперь нажить себе капиталец на чужом горе. Прикрываются все этой „родиной“ или „народом“, кому не лень, а ты по долгу службы копайся в чужом дерьме и не забывай делать вид, что ничего против этого не имеешь».

Всему на свете приходит конец — даже пресс-конференциям, как бы удачно они ни получались у организаторов. Абдур Рахим пригласил молодых узбеков подойти к президиуму и нарочито ровным голосом задал всем им один и тот же вопрос — хотят ли они ехать домой?

Первым ответил Юсуф:

— Йок, нет! Я не хочу возвращаться туда, где правит КГБ, где безбожники учат, что человек произошел от обезьяны! Я выбрал для себя ислам, я выбрал для себя джихад и никогда не сверну с этого пути!

Разгорячившись, Юсуф начал выкрикивать исламские лозунги, крутясь вокруг себя на длинных стройных ногах и выбрасывая вперед правую руку.

Карим повел себя гораздо спокойнее и заявил, что он тоже не вернется, поскольку хочет продолжить учебу в медресе и посвятить всю свою дальнейшую жизнь служению Аллаху и проповедованию учения пророка его Мохаммада.

Абдур Рахим, как ни старался, не мог скрыть удовлетворения, которое проступило на его лице. Поворотившись к Фариду с видом аукциониста, готового хлопнуть молотком по столу и провозгласить: «Продано!» — он проговорил:

— Ты слышал, что выбрали сейчас твои друзья? Что же ты скажешь нам, брат мой?

«Ну же, давай, Фарид, решайся!» — Андрей Васильевич обернулся и бросил быстрый взгляд на отца Фарида, который неподвижно замер в кресле, устремив свой взор на сына.

— Я поеду домой. Да, — наконец-то еле слышно выговорил Фарид, не глядя на Абдур Рахима. Тот, сделав вид, что не понял, повторил вопрос.

— Да, да, я поеду домой, поеду! — громко и отчетливо произнес Фарид.

По залу прошел легкий гул — ответ услышали все.

— Хорошо, — сказал Абдур Рахим после краткого замешательства. — Раз ты так решил, то пусть так и будет.

Бледный и взволнованный, Ниязов метался по фойе гостиницы.

— Куда они их увели, а? — спрашивал он у Андрея Васильевича. — Где Фарид? Они нам его отдадут или нет? Почему ребят сразу после пресс-конференции разлучили с отцами? Они что, боятся, что родители и двух других тоже уговорят? Или они хотят заставить Фарида отказаться от своих слов? Надо немедленно найти Абдур Рахима и поговорить с ним! Куда он подевался? Я пакистанцев спрашивал: «Где он?» — а они только плечами пожимают — скоро-де приедет. Жулики!

— Ищем мы его, ищем, — успокаивал Ниязова Андрей Васильевич. — Никуда он теперь не денется. Фарида они все же нам отдадут, иначе вселенский скандал будет. Его ответ ведь все слышали, в том числе и иностранные журналисты. А почему он время тянет — тоже понятно. Это у афганцев вообще такая манера подлая, да и обидно Абдур Рахиму, что эдакий прокол вышел. Все, казалось, предусмотрели, мозги ребятам как надо промыли, такой хороший балаган устроили, а тут на тебе — Фарид взял да и подвел при всем честном народе. Сейчас небось у себя в штаб-квартире Исламского общества собрались и друг с другом отношения выясняют — кого, дескать, козлом отпущения за этот провал делать будем? Ничего, появится Абдур Рахим, не беспокойтесь.

Через несколько часов, уже во второй половине дня, объявился долгожданный Абдур Рахим вместе с Фаридом и его отцом. Сохраняя постное выражение на бородатой физиономии, Абдур Рахим передал узбеков делегации вместе с подарком на дорожку — скатанным в рулон ковром и парой экземпляров Корана в придачу. Кисло посмотрев, как собравшиеся поздравляют Фарида, он хитро прищурился и обратился к Ниязову:

— Вы ведь прямо сейчас в аэропорт едете, да? У нас к вам есть предложение — если хотите, мы могли бы подвезти туда Юсуфа и Карима попрощаться с отцами. Как знать, может быть, они в последний момент передумают и домой захотят, э?

— Ну уж нет, хватит с нас! Переведи ему, пожалуйста, Андрей. Вы, моджахеды, люди несерьезные. Обещали ребят отдать, а сами что устроили? Вам что, хочется отцов еще помучить? Или в аэропорту другую пресс-конференцию устроить? Не надо! Если Юсуф или Карим когда-нибудь решат на родину вернуться, то сообщите об этом советскому послу, как положено, а он сообщит нам, а пока — салям алейкум!

В аэропорту Андрей Васильевич подсел к ожидавшему посадки Фариду и расспросил его о том, что было после пресс-конференции.

— Плохо мне было, — сказал Фарид. — Заперли меня пакистанцы в гостинице в моем номере, а потом Абдур Рахим вместе с самим Раббани пришли.

— Ругались? Грозили? — спросил Андрей Васильевич.

— Нет, но очень долго меня упрекали: «Мы тебе поверили, ты нам был как брат, ты нам обещал, что откажешься домой ехать, а сам взял и обманул!» Спрашивали — может, я передумаю? Я им, хоть и страшно было очень, все же еще раз сказал — нет, я уже решил, еду домой.

— Да уж, крепко ты их обидел. Так им и надо! Ну ничего, теперь у тебя все позади, постарайся об этом забыть. Прощай, и всего доброго!

Огромный голубой автобус стремительно мчался на машину. Андрей Васильевич лихорадочно переключил скорость с четвертой на третью, вжал педаль газа до самого пола, чтобы уйти от столкновения и… не успел. Голубое чудовище налетело сбоку на автомобиль, но не ударило, не смяло, а плавно, словно сквозь масло, прошло через него…

…Судорожно дернувшись всем телом, Андрей Васильевич проснулся. «Слава Богу, это только сон», — с облегчением подумал он, встал и начал собираться, чтобы поехать вместе с посольским водителем, пакистанцем Хуссейном, именуемым еще просто Хуся, в Равалпинди. Хуссейн, проработавший в посольстве двадцать пять лет и хорошо знавший не только все окрестности, но и круг интересов своих советских хозяев, предложил на днях свозить Андрея Васильевича в магазин инструментов и дачных принадлежностей, намекнув, что хотел бы получить в качестве гонорара за свои добрые услуги несколько бутылок пива, которое ему посоветовали-де пить как лекарство.

Кошмарный сон, разбудивший Андрея Васильевича, имел под собой реальные основания. С началом американской военной операции против иракского президента Саддама «Буря в пустыне» по Пакистану прокатилась мощная волна антиамериканских демонстраций. Власти не допустили никаких шествий в самой столице, однако некоторые ее жители нашли иные формы выражения протеста. Например, водители грузовиков и голубых городских автобусов, ходивших от университета имени «основателя нации» Мохаммеда Али Джинны в город через дипломатический квартал, устроили форменную охоту на автомобили с бледнолицыми пассажирами, не очень-то разбирая при этом, американцы они или нет. До прямых наездов дело, правда, не доходило, однако было отмечено немало случаев, когда пакистанские водители норовили вытолкнуть легковушку с дипломатическим номером на обочину или как бы невзначай зацепить ее кузовом.

Американцы, а вместе с ними и европейцы благоразумно попрятались по домам, решив переждать опасность. Так же стоило бы поступить и Андрею Васильевичу, однако русский «авось» перевесил доводы здравого смысла, да к тому же что прикажете делать весь выходной день за стенами опостылевшего посольского городка?

Испытывая прилив утренней бодрости и легкое волнение от предстоящей в это тревожное время поездки в густонаселенные простым народом районы Равалпинди, Андрей Васильевич отправился в гараж, где его поджидал Хуссейн. Через полчаса езды Андрей Васильевич уже бродил по просторному крытому рынку, состоявшему из нескольких десятков мелких лавчонок, дивясь обилию и никогда не виданному им ранее богатому выбору советской бытовой техники. Здесь предлагали несколько моделей телевизоров «Юность» и «Шилялис», в том числе цветных и в деревянном корпусе, стиральные машины «Вятка», холодильники «Зил» и «Бирюса», утюги, кондиционеры бакинского завода и даже обыкновенные ученические тетрадки в линеечку, по две копейки, с вложенными в них трогательными розовыми промокашками. Все это добро было контрабандой вывезено из России в Пакистан через Среднеазиатские республики Союза и воюющий Афганистан. В той самой лавке, о которой говорил Хуссейн, среди элегантных и легких японских электрических лобзиков, пил и дрелей выделялась своей незатейливостью и простотой исполнения солидно возлежавшая на полке отечественная бензопила «Дружба», вызвавшая у Андрея Васильевича краткий приступ патриотизма и ностальгии по родине.

Не обнаружив искомого инструмента, Андрей Васильевич и Хуссейн вышли на улицу. Хуссейн, сообщивший, что ему срочно нужно отойти кое-куда по совершенно неотложному делу, скрылся за углом, оставив Андрея Васильевича созерцать в одиночестве вывески многочисленных лавочек и магазинов, густо облепившие стены домов по обе стороны пыльной и изрядно засоренной целлофановыми пакетами, обрывками газет и прочим мусором улицы. Торговцы не страдали излишней скромностью — на глаза Андрею Васильевичу сразу попались несколько вывесок над крошечными магазинчиками с горделивыми названиями — «Дворец народных промыслов», «Центральный центр ковров и паласов», «Большой ювелирный салон» и так далее в том же духе. Единственно, на что не хватило фантазии, а может быть, и смелости предпринимателей, так это объявить себя поставщиками двора его императорского величества. Тут же ютились три крохотные клиники. «Доктор капитан Юсуф» — прочитал Андрей Васильевич надпись над одной из них. «Доктор хирург подполковник Ахмад», «Клиническая служба доктора майора Хамида» — гласили вывески на дверях двух других. Доктора, бывшие, видимо, в недавнем прошлом военными эскулапами, проявили истинно армейскую заботу о чистоте и дисциплине, добившись от городской администрации установки рядом с их заведениями небольшого фанерного щита на двух металлических ножках, на котором было начертано суровое обращение к жителям Равалпинди с требованием не позволять себе мочиться в этом месте улицы.

«И куда это Хуся запропастился?» — подумал Андрей Васильевич. Он посмотрел в один конец улицы — нет, не видать его, затем лениво взглянул в другую сторону и… обмер от страха, забыв выкинуть короткий окурок, который уже начинал больно прижигать пальцы. Прямиком к Андрею Васильевичу, расталкивая прохожих, направлялась небольшая — человек эдак с двадцать — толпа людей с мрачными насупленными лицами. Кое-кто из них, как успел заметить Андрей Васильевич, многозначительно похлопывали себя по ладони длинными бамбуковыми палками, вроде тех полицейских «латхи», которыми в Индии и Пакистане умиротворяют участников уличных беспорядков. Вспомнив о полицейском, который только что вертелся рядом, собираясь, видимо, с духом, чтобы попросить у иностранца хорошую сигарету, Андрей Васильевич отчаянно завертел головой во все стороны. Полицейский, однако, завидев толпу, быстро сообразил, к чему идет дело, и молниеносно исчез, как сквозь землю провалился.

Обступив тесным полукольцом прижавшегося задом к борту машины Андрея Васильевича, толпа сосредоточенно помолчала, а затем стала требовать от него немедленно прекратить разбой против иракцев, причем с каждой минутой все громче и решительней. Попытки Андрея Васильевича, от волнения почти утратившего способность объясняться на урду и издававшего поэтому какие-то хриплые нечленораздельные звуки, доказать, что он вовсе не американец, потонули в гуле голосов все более расходившейся толпы и выкриках: «Да здравствует Саддам!» «Долой Америку!» «Смерть Бушу!» Наконец раздался и вопль, от которого у Андрея Васильевича похолодело внутри: «Бей неверных!»

«Ну все, влип! Ой, мама!» — сжался Андрей Васильевич и закрыл глаза в ожидании расправы.

— Эй, остановитесь, что вы делаете! — услышал он в следующее мгновение отчаянный крик Хуссейна, энергично распихивавшего пакистанцев в разные стороны.

— Буш? — свирепо спросил один из главарей у Хуссейна, тыча концом палки в сторону Андрея Васильевича.

— Нет, нет, Горбачев! Он не американец, нет! Его не надо бить! — затараторил маленький щуплый Хуссейн, размахивая тощими руками и втолковывая угрюмым слушателям современное международное положение, злокозненность Буша и дальновидность Горбачева в иракском вопросе.

Главарь задумался, что-то сердито пробормотал себе под нос и, повернувшись к толпе, нехотя скомандовал отбой.

— Давай, мистер, давай скорее машина, пока они опять не передумал! — частил Хуссейн по-русски, запихивая еще не пришедшего в себя Андрея Васильевича на сиденье. — Мы ехать надо отсюда очень быстро!

— Вот спасибо тебе, Хуссейн! — проговорил через пару минут Андрей Васильевич. — Еще немного, меня бы и конная полиция у этих гадов не отбила!

— Вам спасибо, сэр! — скромно ответил взволнованный и гордый Хуссейн. — Хорошо, что вы не американец. Наши люди их мало любить, и вас бы они крепко побил, я думать.

Резко распахнув дверь, Андрей Васильевич влетел в свой кабинет, где сидел Анвар и мирно решал газетный кроссворд.

— Ты чего такой взъерошенный, словно фокстерьер? Случилось что-нибудь? — спросил Анвар.

— Черт бы побрал всех американцев! — провозгласил Андрей Васильевич. — Я из-за них в такую переделку попал!

Выслушав рассказ Андрея Васильевича, Анвар тяжело вздохнул и назидательно изрек:

— Удивляюсь я тебе, Андрей. Вроде бы благоразумный ты человек, в Индии и Пакистане несколько лет прожил и должен знать, что такое попасть в разъяренную толпу. Куда тебя понесло? Зачем наступать на грабли, коли видишь, что они у тебя под ногами валяются? Твое счастье, что пакистанцы тебе какие-то идейные попались, которым только американца подавай. А ведь могли устроить тебе «руки прочь от Саддама!» — так дали бы, что мало не показалось бы!

— Это еще кто кого! — дал выход уязвленному самолюбию Андрей Васильевич. — Их там всего двадцать тощих пакистанцев было! Что это за толпа? Подумаешь!

— Ах ты, лев! Гроза Равалпинди! — изобразил восхищение Анвар. — Что же ты их не раскидал? Что тебя остановило — солидарность с угнетенными трудящимися Востока, да? А насчет толпы — это еще неизвестно, что хуже, когда она большая или маленькая. Один мой знакомый непальский коммунист — а он это тонко понимает, поскольку его в родной деревне не раз маоисты били, — утверждает, что хорошо, когда тебя двести, а не двадцать человек лупят. В большой толпе ведь не протолкнешься, давка, не разберешь, кого бить надо, а вот когда человек двадцать-тридцать всего — тогда худо дело! Ты как на ладони, и пока несколько человек над тобой работают, другие могут отдохнуть, попить водички, а потом сменить уставших товарищей. Да, если бы не наш Хуссейн… Будь у нас учреждена медаль «За спасение дурака-дипломата», то он смело мог бы на нее претендовать. Представляю, медаль, а к ней наградная грамота за подписью престарелого секретаря Президиума — какого-нибудь товарища Твердокакиса или Натужникова.

— Знаешь что, Анвар?! Иди ты… куда подальше! — обозлился Андрей Васильевич. — Если ты такой знаток, то взял бы и составил какую-нибудь глупую инструкцию о правилах поведения в толпе. Корчит тут из себя самого умного!

— Ладно, ладно, Васильич, брек, успокойся! — примирительно сказал Анвар. — Я тоже по молодости и по собственной глупости как-то раз в похожую ситуацию попал. Еду — смотрю, народ дорогу перекрыл, никого не пропускает в знак протеста против чего-то, а я решил — ерунда! — и напрямую через них рванул. Проскочить-то я проскочил, но они мою машину так дубиной огрели, что потом пришлось дверь выправлять. Будь они немного расторопнее, могли и остановить, из машины вынуть и так далее, по уже знакомому тебе сценарию. Все же молодец Хуссейн! Ты бы ему хоть ящик пива поставил!

— Да поставлю уж, пусть вместе со всем своим аулом лечится, — пробурчал успокоившийся Андрей Васильевич. — Он, пока мы ехали обратно, мне целую лекцию прочитал, как здесь американцев не любят и какое мое везение, что я не один из них.

— Это верно он сказал, — заметил Анвар. — Американцев не только паки, но и многие другие азиаты, которым они даже помощь оказывают, терпеть не могут за их беспардонность и наглость. Кстати, эта их помощь никогда бескорыстной не бывает. Европейцы, впрочем, их тоже не обожают. Вылезет какой-нибудь эдакий Джек из Айовы в друзья президента — ну там помощь на выборах ему оказывал, подписи за него собирал, а тот его за это в госдеп или сразу послом! Вот и будет он учить жизни европейцев, которым он по образованию, опыту и просто общей культуре в подметки не годится.

— Да, — согласился Андрей Васильевич. — Меня вот еще что поражает — как это они ухитряются, со всеми их деньгами и возможностями, допускать такие идиотские промахи? То их лучшие друзья иранцы за порог вышвыривают, то они от вьетнамцев по зубам получают. Да мало ли еще таких примеров? Сейчас вот тоже — чего им приспичило Саддама добивать? Из Кувейта его заставили уйти, и слава Богу.

— Чего приспичило? — переспросил Анвар. — Я, знаешь ли, недавно ходил на международный семинар по безопасности в Индийском океане, слушал выступление господина адмирала Каца, командующего Центральным командованием США. Долго-долго адмирал распинался о защите американским флотом либеральных режимов в регионе, о защите прав человека и вообще — городил такой вздор, что его самого под конец, кажется, тошнить стало. Тут его кто-то из публики и спросил: «А что все-таки заставляет вас держать столько лет боевые корабли в Персидском заливе?» Господин Кац, человек военный, и ответил, не долго думая: «Ойл!» — нефть то есть. Вот и весь сказ — «ойл!». А трогательная забота американцев о всяких там правах человека — в это только наши дефективные политологи верят или прикидываются, что верят, — за приличную мзду от американцев, понятное дело. Хороша забота — взяли да и запустили «Томагавком» по бомбоубежищу в Багдаде, где тысячи мирных людей прятались. Американцы хоть и любят другим, нам в особенности, мораль читать, сами аморальны до мозга костей. Сила и личная выгода — вот и все их настоящие принципы. А поскольку психология у них носорожья, то собственный горький опыт их ничему не учит, и на эти самые грабли, о которых мы тут с тобой беседовали, они еще где-нибудь крепко наступят, вот увидишь.

— Что-то ты на них сегодня распыхтелся, Анвар, — отметил Андрей Васильевич. — Ты все же не совсем прав. Пленных-то, к примеру, они нам сейчас разыскивать помогают.

— Вот именно, сейчас, — сказал сердито Анвар. — А раньше, между прочим, всех их уговаривали ехать на Запад и многих действительно туда вывезли, да еще и подбивали всякие гадости о своей стране заявлять. Теперь — другое дело, у нас с ними дружба, так сказать, и пленные им больше не нужны. Вот они и демонстрируют снисходительность к поверженному противнику, то есть к нам. Ладно, пес с ними! Ты вот что, Андрей, не говори больше никому о своей поездке в Равалпинди, а то Жора Галкин с перепугу нам всякий выезд в город закроет. Договорились? Вот и хорошо!

Сидя в фойе гостиницы в ожидании человека из ЦРУ, который должен был приехать за ним, Манзур листал купленную только что газету «Московские новости» на английском. «Ага, это должно быть любопытно», — подумал Манзур, наткнувшись на статью о том, как ОГПУ ликвидировало в 1930 году генерала Кутепова, и углубился в чтение.

«Однако!» — удивился Манзур, прочитав, что агент ОГПУ для проведения операции стянул в Париж завербованных ранее в Пакистане боевиков из бывших белогвардейцев. «Пакистан-то ведь только в 1947 году был создан. Да, похоже, что их журналистская братия ничем не лучше, чем наша. Тот же уровень. Впрочем, это неважно. Плохо то, что теперь, из-за наших афганских дел, каждый их борзописец будет на нас все мыслимые грехи сваливать, как, впрочем, и его американские собратья, которые любой промах в Афганистане на нас валят, а все достижения только ЦРУ приписывают».

Манзур с легкой усмешкой вспомнил о только что завершившейся встрече с конгрессменом Коллинзом. Коллинз — багроволицый, седовласый старик, как всегда, был энергичен и не в меру бодр. Обрадовавшись приезду Манзура в Вашингтон, он ударился в воспоминания о своей поездке в Афганистан в 1985 году, которую заслужил как упорный сторонник моджахедов и яростный противник Советов. «Эти выродки нам еще за все заплатят!» — приговаривал сенатор каждый раз, стоило только зайти разговору о русских.

Манзур, сам организовавший сенатору эту памятную поездку, слушал старика, едва удерживаясь от смеха. Конгрессмен побывал тогда в тренировочном лагере в пяти километрах от пакистанской границы — пускать его дальше запретил лично Зия-уль-Хак — и уж отвел там свою душу. Прибыв в лагерь, Коллинз первым делом попросил пострелять из захваченного советского танка, а когда ему отказали — пушка-де не очень надежная, ваше превосходительство! — тут же влез вместе с толпой довольно улыбающихся моджахедов на советский же бронетранспортер, где и был запечатлен местным фотографом. Покончив с БТР, грузноватый сенатор, весь обвешанный пулеметными лентами, взгромоздился на крякнувшую от тяжести маленькую белую лошадку и всласть погарцевал по лагерю. Хозяева решили удовлетворить и последнюю, самую настойчивую просьбу законодателя — сбить в его присутствии зенитной ракетой хоть какой-нибудь советский самолет или вертолет — однако, как назло, в тот день ни один из них не появился даже в отдалении.

Слегка огорченный сенатор вернулся в американское посольство в Исламабаде, где ему окончательно испортили настроение. Какой-то «проклятый сукин сын», как выразился господин сенатор, в гневе метавшийся по второму этажу посольства, сделал ему обратный билет в Вашингтон через Москву. «Это же надо! А такси на Лубянку вы мне случайно не заказали?!» — орал он, тряся своим авиабилетом перед лицом сконфуженного политического советника. Сенатор наотрез отказался лететь этим рейсом, а советник, передав полученный им от старика нагоняй своим подчиненным приблизительно в тех же выражениях, лично помчался в город менять билет.

Манзур закрыл «Москоу ньюс», брезгливо кинул ее на столик и с нелегким чувством, которое посещало его каждый раз перед общением с американцами, задумался о предстоящей беседе со своим старым знакомым по афганским делам Джоном. Это чувство впервые возникло у Манзура еще несколько лет назад, когда ему, только что назначенному директором афганского бюро разведки, пришлось начать работать с американцами, снабжая моджахедов оружием. Манзур, бывший прежде весьма высокого мнения о ЦРУ, поразился тогда дремучему невежеству большинства американских специалистов в вопросах тактики и их полному нежеланию учитывать условия, в которых приходилось вести афганскую войну. Позже к этому прибавилось смутное, но устойчивое подозрение, что некоторые из американских коллег к тому же не всегда чисты на руку.

Рядом с Манзуром по фойе проколыхался тучный араб с увесистым пузом. «Совсем как тот „Эрликон“!» — решил Манзур. Да, сколько же было возни с этими зенитными установками, которые так упорно навязывали американцы. Тяжелые — по пятьсот килограммов каждая, громоздкие и совершенно неподъемные по афганскому бездорожью. Никуда они не годились, однако американские военные спецы, которым словно доллары глаза застили, вместе с представителем фирмы-производителя жали, жали и добились-таки своего. Ну и что толку? Так эти «Эрликоны» и простояли всю войну в нескольких лагерях вдоль границы с Пакистаном, не дав, кажется, ни одной очереди по боевой цели. Такая же история произошла и с английскими зенитными ракетами «Блоупайп», которые закупило ЦРУ, не спросив мнения своих пакистанских коллег. На испытательных стрельбах в Пакистане инструктор с большим трудом исхитрился поразить лишь несколько тепловых шашек, медленно спускавшихся на парашютах. Как же пользоваться ими в скоротечных боевых условиях? — интересовался Манзур у американцев. Ответив что-то невразумительное, те еще плотнее насели на самого президента и убедили его согласиться. Итог — ни одной воздушной цели эти «Блоупайп» так и не сбили, зато попали в руки советских, которые подняли страшный шум о вмешательстве Запада в Афганистане.

Американцы и ухом не повели, а почти сразу после этого провернули еще одно хорошенькое дельце — взяли да и купили у местного прохвоста-бизнесмена тридцать миллионов винтовочных патронов, изготовленных в Пакистане, — по пятьдесят центов за штучку, загрузили ими корабль в Карачи, подержали его для вида несколько дней в море, а затем вернули обратно в порт. Тридцать миллионов по пятьдесят центов — это же пятнадцать миллионов долларов! Видать, всем хватило, а вот пакистанскую маркировку с этих патронов пришлось потом три года выводить.

Вспомнив о патронах, Манзур даже закряхтел от досады. Конечно, без помощи американцев войны не выиграть, но все же! Если бы они только ею и ограничились, то можно было бы и потерпеть, так ведь нет! Лезли во все дырки, как тараканы, учили уму-разуму, всякие дурацкие советы давали — а специалистов и экспертов на все случаи жизни у них больше чем достаточно. Один такой умник долго и горячо убеждал, что моджахедам надо бы побольше электроэнергией пользоваться. Как, интересно? Или — советские устроили засаду и сегодня ночью будут громить конвой в Бадахшане. Что будете делать, господин Манзур? А что тут сделаешь — телепатический импульс полевому командиру за тысячу миль послать, что ли? Потом развернули целую агентурную сеть среди моджахедов, под ногами путались. Стоило только Исламабаду отказаться от какой-нибудь очередной американской затеи, например закупки ненужной системы оружия, так тут же тот или иной афганский командир, раньше и слыхом не слыхавший о такой системе, начинает стонать, что ему без нее воевать никак невозможно. Самое же противное, что позволяли себе американцы, — это намеки на коррупцию в пакистанской разведке. Вот уж неправда! За собой бы лучше последили!

Да, вот сейчас состоится встреча с Джоном. О чем тот будет говорить, кажется, вполне ясно — пыль станет хвостом заметать, зная, какое впечатление произвела на Исламабад «поправка Пресслера» и прекращение военной и экономической помощи. Ядерная бомба, видите ли, их очень беспокоить стала. Что-то они раньше об этой бомбе помалкивали. Так, для приличия выражали иногда озабоченность, и только. Теперь же, по мере минования надобности в наших услугах в Афганистане, решили проявить принципиальность. Иначе говоря — использовали и выбросили. А кто нас толкал затевать всю эту историю с поддержкой моджахедов? Да, повоевали! Советские из Афганистана уже два года как ушли и, кажется, об этой войне уже успели забыть, а нам чем утешаться? Афганистан в руинах, у нас два миллиона афганских беженцев, наркотики, «Калашников» чуть ли не в каждом доме, муллы совсем осмелели и вместе с афганскими и арабскими боевиками, что у нас осели, по всей стране друг с другом и с правительством счеты сводят. Помощи американской, к которой правительство так привыкло, теперь нет — выкручивайся, как знаешь. Ладно, хватит! Попридержим пока эти мысли при себе, а там посмотрим, да, посмотрим!

— Господин Манзур? — услышал он негромкий голос, поднял глаза и встретился взглядом с молодым, спортивного вида человеком. — Здравствуйте, я за вами.

Манзур просидел в кабинете Джона в Лэнгли уже более часа. Разговор шел туго, хотя Джон упорно делал вид, что все по-старому, и бодро излагал свои мысли. Манзур, умевший скрывать свои чувства, говорил все же неохотно и вяло. После длительного обсуждения обстановки в Афганистане Джон наконец решил приступить к главному.

— Я понимаю, о чем вы сейчас думаете, Манзур, — сказал он. — Поверьте, я и сам не в восторге от этой поправки. Уверяю вас, что мы в ЦРУ вовсе не хотели этого. Президент просто был вынужден пойти на ее введение из-за неумной шумихи, которую подняли сенатор Пресслер и его сторонники в конгрессе вокруг вашей ядерной программы. Я уверен, что мы сможем вскоре добиться ее отмены. Для нас и Пентагона вы остаетесь все тем же ценным стратегическим партнером, что и раньше. Более того, Афганистан Афганистаном, но у нас теперь появляются новые общие задачи.

— Какие же? — сухо спросил Манзур.

— Грандиозные, я бы даже сказал — исторические!

— Вот как? Из одной истории — афганской, в другую, да, Джон? — иронично заметил Манзур.

— Афганистан — это еще не все! — объявил Джон. — Есть вещи и поважнее, правда, с Афганистаном они связаны самым тесным образом. Мне кажется, что если мы наладим сотрудничество в вопросе, о котором я сейчас скажу, то мы сможем еще быстрее преодолеть нынешние проблемы наших отношений. Вот что я имею в виду — Советский Союз, как мы полагаем, протянет еще от силы два-три года. Его конец практически предрешен, а нам надо уже сейчас смотреть вперед. Что будет? Ясно — на карте появятся несколько новых среднеазиатских государств. Ну вот — пока Россия будет приходить в себя, мы должны успеть и повести вместе с вами дело так, чтобы навсегда положить там конец вековому засилию Москвы. Это выгодно и вам, и нам.

— Постойте-ка, Джон! — перебил Манзур. — У них ведь недавно, в марте, был референдум, и, насколько мне известно, чуть ли не девяносто процентов, особенно в Средней Азии, высказались за сохранение Союза.

— Ну и что? Когда Москва прислушивалась к голосу своего народа? Никогда! Если влиятельные люди там решат, что развалить Союз — в их интересах, то они так и поступят. Большая страна — большие проблемы. У нас, я имею в виду, а станет она поменьше, и проблем столько с ней не будет! — засмеялся довольный Джон.

— А с руководством этих самых Среднеазиатских республик вы что делать будете? По-моему, они не очень-то к независимости рвутся. Потом — как все они смогут игнорировать тысячи нитей, которые связывают их с Москвой? Ведь это реальность!

— Ерунда! — махнул рукой Джон. — Этих вождей никто спрашивать не станет, чего им хочется. А что касается всяких нитей да связей, то есть штука и посильнее — власть, деньги и шкурные интересы политиков. Никакие нити с этим не справятся — порвут их, и делу конец. Это потом они начнут думать, что, может быть, стоит их опять связать, но к этому моменту мы и должны быть готовы и все подобные поползновения предупреждать! Если же кто-нибудь из среднеазиатских лидеров, в Таджикистане скажем, станет проявлять излишнее рвение, тогда ведь в его стране и другие силы всегда найдутся, не так ли? Вот мы и станем им помогать, в том числе через нашу агентуру. Мостик туда — через дружественный нам Афганистан — у нас скоро будет. Мы с прошлого года ведем переговоры с Москвой об одновременном прекращении поставок оружия в Афганистан, и, как только договоримся, — Наджибулле конец! Ему-то оружия, кроме как в России, взять негде, а моджахедам все равно, поскольку вы у них остаетесь под боком. Продолжим и с окружением Наджиба работать. В прошлом году у нас с выступлением министра обороны Таная не получилось — не беда, в другой раз получится. Кстати, как ваш премьер-министр к этим идеям отнесется?

— Нынешний может и согласиться, хотя наверняка не знаю. А что касается лидера оппозиции, то она, по-моему, думает несколько иначе. У нас ведь скоро выборы, и она может опять прийти к власти. В общем, пока ничего определенного сказать не могу. Потом, откровенно говоря, вся эта история с прекращением вашей помощи вызвала у всех наших лидеров большое раздражение, да и ваши действия в Ираке вам популярности у нас не прибавили, нет! Впрочем, я, конечно, обо всем этом в Исламабаде самым подробным и благожелательным образом доложу. «И от себя еще кое-что добавлю, только это тебя не обрадовало бы, братец Джон», — мысленно пообещал себе Манзур. — Мне уже пора ехать, у меня сегодня еще две встречи.

— Вот и прекрасно! — заключил обрадованный Джон. — Спасибо, Манзур! Пойдемте, я вас провожу.

Андрей Васильевич просунул голову в приоткрытую дверь кабинета посла:

— Разрешите, Виктор Иванович? Я по срочному делу.

— Заходите. — Посол хмуро взглянул на Андрея Васильевича. — Битый час, как сижу над телеграммами. Вроде грамотные все люди, а пишут кое-как, ленятся. Да и вы меня сегодня тоже не порадовали. Вот, пожалуйста, ну что это такое вы написали: «Командир Файзулла происходит из низших слоев бедной сельской интеллигенции…» Это в афганской деревне-то интеллигенция? Вы бы еще написали — «из самых нищих слоев». — Виктор Иванович повеселел от собственной шутки. — Ладно, бывает, не расстраивайтесь. Что там у вас?

Андрей Васильевич протянул конверт.

— Это мне только что Мартин из Красного Креста дал, всего лишь на один день, с настоятельной просьбой завтра ему вернуть. Я вам уже говорил, что ему удалось выйти на пленного таджика — Шарифов по фамилии, — который сидит под Пешаваром в лагере Исламского общества Афганистана. Мартин уговорил моджахедов разрешить ему послать письмо родным.

Посол, взглянув на письмо, набрал номер телефона.

— Анвар Назарович, будьте добры, загляните.

Когда Анвар пришел, посол отдал ему письмо и попросил:

— Здесь на таджикском написано, переведите-ка нам.

Анвар положил письмо перед собой и, сосредоточенно нахмурив брови, стал читать его про себя.

— Что в письме-то? — не сдержал нетерпения посол.

— Сейчас, Виктор Иванович, почерк не очень разборчивый. Значит, так. Он передает привет всем родным и близким, понятное дело. У него все-де хорошо, здоров. Говорит, что стал настоящим мусульманином… афганцы относятся к нему, как к своему. А вот и главное — на родину он не вернется. Боится, видите ли, что его дома арестуют… КГБ дальше ругает… о советской власти нехорошо отзывается. Вот, собственно, и все. Странное какое-то письмо.

— Чего в нем особенного-то, Анвар? Ясное дело, что афганцы его, как водится, крепко обработали. «Хочу ислам, хочу джихад, не хочу обратно туда, где учат, что человек произошел от обезьяны». Старая погудка, как говорил еще Владимир Ильич Ленин. Мы такие заявления не в первый раз слышим, да по-другому они ему и написать бы не разрешили.

— Все верно, Андрей, однако письмо действительно чудное. Вот, смотри, в нем в двух местах вместо «рахмат», то есть «спасибо», сказано «ташаккур». Наши таджики так не говорят, а афганские — да! Или вот тебе еще пример, и вот… — Анвар ткнул пальцем в письмо. — Это все не по-нашему написано.

— Может быть, он, пока у них сидел, на их лад переучился говорить?

— Возможно, но не до такой же степени. У нас, в советском, так сказать, таджикском, полно русских слов и корней, а у него нет ни одного. Вот что странно-то.

Не найдя что на это ответить, Андрей Васильевич вздохнул и протянул руку к конверту, лежавшему на столе.

— Как бы то ни было, завтра мне это письмо надо отдать. Копию себе, конечно, снимем и в Москву пошлем, а письмо вложим в этот самый конвертик и отдадим Мартину. Он его доставит по назначению, как положено. — Андрей Васильевич повертел в руках захватанный белый конверт, взглянул на него и вздрогнул. — Это еще что такое?

— Что вы там усмотрели, Андрей? — поинтересовался посол. — Новую почтовую марку правительства афганских моджахедов?

— Посмотрите сами. Я своим глазам не верю. — От волнения Андрей Васильевич ткнул конверт почти в нос послу.

Неотрывно глядя на конверт, Виктор Иванович зашарил рукой по столу в поисках очков.

— Ну что тут? Адрес по-русски написан? Ничего особенного я в этом… — Посол, не закончив фразы, приоткрыл рот от изумления. — Вот это да! «Афганский враг рядом!» Вот же, между адресом и фамилией получателя написано: «Афганский враг рядом»! Что это значит — сигнал нам? Точно, что же еще! Вы, Анвар Назарович, правы — Шарифов не просто под диктовку, а из-под палки писал. Молодец! И как он не побоялся привлечь наше внимание таким образом?! Враг, понимаете, афганский враг! Теперь все ясно. — Посол задумался. — Вот что, Андрей Васильевич, напишите телеграмму. Коротко и толково изложите суть дела. Добавьте следующее — если Центр не возражает, то предложим моджахедам обменять Шарифова на их пленных, которые сидят в тюрьме в Кабуле и в других местах. Мы ведь такой вариант уже неоднократно обсуждали. Если наши дадут добро, то я насяду на пакистанцев. Попрошусь на прием к министру иностранных дел, поговорю с ним о пленных, и, как только он заведет свою любимую песню, что их, мол, в Пакистане никогда не было и нет, я ему — р-раз! — и выдам: «Ошибаетесь, ваше превосходительство, еще как есть-то!» Он у меня повертится! Вы же, друзья, обкатайте эту идею с афганцами, причем в нажимном плане. Еще надо будет хорошенько пошуметь в дипкорпусе, чтобы они на нас поработали, особенно наши нынешние друзья американцы. У них-то влияния на пакистанцев побольше, чем у нас, вот пусть и порадеют за свои любимые принципы гуманизма и права человека. Все понятно? Тогда расходимся.

Андрей Васильевич устало опустился в кресло в зале гостиницы «Холидей Инн», где должна была состояться церемония передачи Шарифова. Позади остались три изнурительных недели, наполненных бесконечными звонками и телеграммами в Москву и обратно, добрым десятком встреч с моджахедами. Москва сразу дала согласие, но моджахеды и слышать не хотели ни о каком обмене. Потом передумали и потребовали сразу пятьдесят своих пленных за одного нашего. Тогда уперся Кабул — слишком много, дескать, запросили. Долго торговались, пока не сошлись на двадцати пяти. Тут-то и началось — этого моджахеда ни в кабульской, ни в какой другой тюрьме нет, о другом — вообще никаких сведений, а третьего выпустить никак нельзя, потому что он бандит отпетый и требуется его обязательно в расход пустить. Теперь-то, слава Богу, все позади, осталось только сегодня последнее унижение вытерпеть.

В зале замерцали вспышки фотокамер. Переваливаясь с ноги на ногу, вошел грузный пожилой пакистанец — секретарь МИДа Икрам Захид. За ним, бдительно стреляя глазами по сторонам, шествовала группа бородатых молодцов-моджахедов, щеголевато одетых в новенькие маскировочные куртки и высокие горные ботинки. Среди них маячила тщедушная фигурка представителя Раббани, который поддерживал за локти Шарифова и его отца, приехавшего за ним в Исламабад. Дойдя до микрофона, шествие организованно развернулось, сбилось в кучку и постояло так некоторое время, дав репортерам возможность всласть пофотографировать.

Икрам Захид, как и ожидал Андрей Васильевич, не стал скромничать и битых полчаса расхваливал руководство Пакистана и лично господина премьер-министра за их вклад в освобождение советского пленного. При этом, правда, он тактично не заострял внимания на том досадном факте, что Шарифов целый год просидел именно в Пакистане.

Андрей Васильевич неприязненно разглядывал Икрама, который, закончив говорить, встал в сторонке и чинно сложил руки на толстом брюхе. Ему вспомнилось, как во время своей недавней поездки в Союз, попав на экскурсию в монастырь в Загорске и не подозревая, что сопровождавший его русский понимает урду, Захид вместе со своим помощником издевался над ликами русских святых, объясняя их изможденный вид болезненным пристрастием к водке.

Следующим слово взял Ахмад Саид, один из главных исламских вождей страны, который заговорил так, будто читал пятничную проповедь в соборной мечети. Возводя очи, задирая руки и козлиную бороду к потолку, Ахмад страстно, временами срываясь на крик, убеждал собравшихся, что победа над нечистыми русскими завоевателями в Афганистане объединяет в едином порыве к джихаду мусульман всего мира.

Едва удерживаясь от смеха, Андрей Васильевич толкнул локтем Анвара.

— Погоди, сейчас старый хрыч чего-нибудь отмочит.

— Да уж, у него не заржавеет, — кивнул Анвар.

Ахмад и впрямь не подкачал. Обведя публику мутным от религиозного пыла взором, он закончил свою речь словами:

— Верьте мне — недалек тот день, когда зеленое знамя ислама, знамя нашего пророка — да пребудет его душа в мире — вознесется над стенами мирового оплота безбожия, над русским Кремлем!

— Пути Аллаховы неисповедимы, посмотрим еще, что и где вознесется, — проворчал Андрей Васильевич. — Пленного-то будете отдавать или нет?

Пакистанцы и сами сообразили, что действо слишком затянулось. К Шарифову и его отцу подошел представитель Раббани, пожал им руки, похлопал по плечу и преподнес в подарок — на добрую память о моджахедах — по маленькому молитвенному коврику.

Церемония завершилась. Виктор Иванович встал и направился к таджикам.

— Поздравляю вас, теперь все это для вас позади. Уже завтра будете дома. Знаете что — поедемте сейчас в посольство, попьем чайку, поговорим. Согласны? Ну вот и прекрасно, поехали.

Посол пригласил таджиков за круглый столик, стоявший у стены, которую украшал огромный бурый гобелен с эмблемами русских городов и неразборчивыми голубыми надписями. Андрей Васильевич, Анвар и советник Сидоров, также принимавший участие в освобождении Шарифова, уселись за другой.

— Расскажите нам, что вам пришлось испытать в Афганистане? — попросил посол. — Как вы попали в плен, где вас афганцы держали и так далее.

Шарифов поставил чашку с чаем на стол и стал неторопливо рассказывать.

— Как в плен попал? Совсем быстро, даже понять ничего не успел. Выехали мы из Торгунди, ребят на блокпосту сменить. Я на броне БТР сидел. Только от города отъехали, как нас из минометов стали обстреливать. Я от взрыва упал на дорогу, потом вскочил и за скалу бросился, чтобы укрыться. А тут опять взрыв. Мина рядом упала, и меня прямо в голову камнем ударило. Вот сюда. — Шарифов показал на глубокий шрам на голове и вывороченный из орбиты правый глаз. — Дальше я ничего не помню, очнулся уже у афганцев.

— Ну и как они с вами обращались?

— Да ничего, нормально. Кормили, правда, очень плохо, но у них у самих еда не всегда бывает. Перевозили меня несколько раз из одного места в другое, а в прошлом году привезли в Пешавар и Раббани продали.

— Так тебя не его люди взяли? — спросил Анвар.

— Нет. Есть там такой командир из местных — Азиз, он никому не подчиняется. Он тогда у Торгунди действовал, его моджахеды меня и взяли.

— А потом что было?

— Потом я рядом с Пешаваром сидел, в лагере афганских беженцев. Ко мне некоторые афганцы совсем хорошо относились, и я от них узнал, что до Исламабада всего сто шестьдесят километров.

— Сто семьдесят четыре, — поправил Анвар.

— Да, до посольства очень близко, а как туда попасть? Я об этом все время думал и никак не мог решиться. Если бы они меня поймали… Потом этот Мартин меня разыскал, предложил письмо домой послать. Я тогда и сообразил на конверте про афганского врага написать. Остальное вы сами знаете.

Посол и Анвар продолжали задавать вопросы, а Андрей Васильевич молча слушал, искренне сопереживая рассказу Шарифова.

Сквозь речь таджика до слуха Андрея Васильевича донеслось тихое, но настойчивое почавкивание. Он скосил глаза на сидевшего рядом Сидорова, который торопливо жевал, то и дело простирая руки к выставленному на столе угощению. Сидоров смел несколько бутербродов с икрой, похрустел орехами, попробовал винограду, быстро освободил от кожуры и затолкал в рот банан, потом еще, съел одну конфету, другую, зашуршал фантиком третьей… Кадык его ходил вверх-вниз, вверх-вниз, аккуратные губки вкусно причмокивали, очечки поблескивали.

«Дорвался! — подумал Андрей Васильевич. — Жрет так, будто только что из голодной губернии. Хоть бы таджиков постеснялся. Ну, жадный ты, дома деньги на еде экономишь, стоимость трехлитровой кастрюли борща до последнего цента рассчитал, на все посольство этим прославился, но совесть-то надо иметь».

— Андрей! — оторвался от еды Сидоров. — Надо бы угощение обновить, правда? Позвали бы официантку, она, наверное, на кухне.

— С меня хватит, — сухо ответил Андрей Васильевич.

— Ну что, что вы, конечно, надо обновить. Вы как насчет чайку, кофейку, еще покушать чего-нибудь? — обратился Сидоров к таджикам.

— Спасибо, не нада болше, — отозвался отец Шарифова. — Болшое спасибо, мы вам очень за все благодарны.

— Как же не надо? Галя! — окликнул Сидоров появившуюся в дверях официантку. — Будьте добры, принесите еще бутербродов, кофе и так далее, ну, сами знаете…

Через несколько минут Галя застучала донышками тарелок по стеклянной крышке стола. Сидоров, выждав, пока гости возьмут чашки с чаем, опять набросился на еду. Андрей Васильевич тихо, но яростно выматерился.

— Что это вы такое сказали? — испуганно вытаращился Сидоров.

— Да зуб, будь от неладен! Ныл всю неделю, ныл, а я им сейчас карамельку разгрыз. Болит, собака, — изобразив гримасу боли, Андрей Васильевич ухватился рукой за щеку.

— Что же, будем прощаться? — спросил посол у таджиков. — Представляю, как вы устали. Отвезем вас сейчас в гостиницу, отдохнете, а завтра утром мы вас отправим домой.

Проводив Шарифовых, Андрей Васильевич завернул в посольство.

— Андрей! Тебя Сузуки из японского посольства спрашивает. Будешь с ним говорить? — дежурный протянул трубку.

— Нет, хватит с меня на сегодня. А чего ему надо?

— Он хочет завтра к тебе приехать.

— Шустрый, уже успел все пронюхать. Саш, скажи ему, что я занят и, если хочет, пусть приезжает завтра утром часикам к девяти.

Андрей Васильевич с облегчением отправился домой. «Отдых я сегодня заслужил, это уж точно. И ребятишками надо бы заняться, Верку в город свозить. Чего это она сегодня утром на меня смотрела с укоризной и молчала, словно немая? Чем я опять провинился? С Анваром тут на днях не в меру виски хватили, но это когда было… Ах ты, забыл совсем, сегодня же восемнадцатое августа! Годовщина свадьбы, а я ее не поздравил. То-то она куксилась. Надо отправляться за цветами, а вечером свожу-ка я ее в ресторан».

Андрей Васильевич спустился в приемную посольства, где его ждал приехавший с визитом толстый молодой японский дипломат.

— Здравствуйте, Сузуки-сан! Присаживайтесь. Как ваши дела?

— Спасибо, у меня все в порядке. А у вас как? — ответил на ломаном английском японец. — Я слышал, что вам вчера удалось освободить одного пленного. Очень бы хотелось узнать, как обстояло дело, и заодно поговорить об Афганистане.

Андрей Васильевич стал отвечать на вопросы, однако говорил неохотно и вяло. Из головы его не лезло утреннее сообщение радио о создании в Москве ГКЧП и отстранении от власти Горбачева. У телевизора надо бы сидеть, вести слушать, а тут изволь с ним беседу вести — Раббани, Гилани, Моджаддеди разные… Не до них сейчас.

Японец быстро заметил рассеянность Андрея Васильевича.

— Что-то вы сегодня не в своей тарелке, Андрей. Случилось что-нибудь? Плохие вести из дому?

— Да как вам сказать. Ничего особенного, если не считать, что Горбачева свергли, — с напускным спокойствием отозвался Андрей Васильевич.

— Шутите?! — широко улыбнулся японец.

«Сейчас ты у меня улыбаться перестанешь, саламандра-сан», — злорадно подумал Андрей Васильевич. — Да какие уж тут шутки. Би-Би-Си об этом все утро передает, с новыми подробностями через каждые пять минут. Неужели вы не слышали?

— Нет. Подумать только… Вы знаете, мне пора ехать, — заерзал на диване японец. — Я совсем забыл, у нас через десять минут совещание.

«Эка его проняло. Сейчас помчится своему послу сообщать», — Андрей Васильевич сделал понимающую мину.

— Конечно, конечно, поезжайте, раз надо. Мы с вами ведь еще увидимся сегодня, на вашем приеме.

— Да, да, в семь часов вечера. Приходите обязательно.

Вечером Андрей Васильевич потел в костюме и галстуке на лужайке в садике японского посольства, где проходил прием. Было жарко и душно, как обычно бывает в пору летнего муссона. Андрей Васильевич с отвращением смотрел на толстую, пупырчатую жабу, вылезшую из ночного мрака поближе к свету с явным намерением поужинать бабочками, которые трепетной стайкой вились вокруг фонаря. По его спине, животу, ногам неторопливыми, липкими струйками стекал пот. Во рту было противно от двух пачек сигарет, выкуренных за день от волнения из-за событий в Москве, хотелось пить.

Андрей Васильевич только что отбоярился от очередного знакомого пакистанца, подошедшего поздравить его с долгожданной отставкой Горбачева. Андрей Васильевич, человек в общем-то довольно осторожный, в ответ на бурные излияния темпераментных пакистанцев отделывался краткими репликами, кивал головой и в основном задумчиво мычал, так что у собеседников возникало впечатление о его полном с ними согласии. «Что-то еще завтра из Москвы сообщат?» — мрачновато размышлял Андрей Васильевич, зато стоявший рядом с ним на затоптанном и загаженном окурками газоне советник Сидоров разливался соловьем, торопясь согласиться с радостными предположениями окруживших его пакистанцев и афганцев, что Советский Союз наконец-то встанет на ноги и, как прежде, будет давать достойный отпор американскому империализму.

«Да, спасибо на теплом слове, — подумал Андрей Васильевич. — Вроде бы искренне говорят, за нас радуются, а ведь небось при этом кое-кто из них про себя прикидывает — вы американцам дадите отпор, а они — вам, причем опять вместе с пакистанскими друзьями, как встарь, да не бесплатно, разумеется. Зря это он так надрывается, поосторожней бы надо. Впрочем, он уже большой мальчик и должен знать, что и где можно говорить».

— Аре, яр, иддар а… (Эй, друг, пойди, сюда) — подозвал он официанта-пакистанца с подносом, заставленным запотевшими стаканами с разноцветными напитками.

— Пепси, сэр? Плиз…

— Спасибо, парень. Ступай дальше… — ответил по-русски Андрей Васильевич и жадно выпил, о чем немедленно пожалел, поскольку пот покатился уже градом.

— Привет, Андрей! Что за дрянь ты пьешь? — окликнул его молодой верзила-американец.

— Что дают, то и пью, Рон. Ты же знаешь — японцы спиртного не наливают, чтобы мусульманские чувства пакистанцев уважить.

— Ага! Кстати, насчет выпивки. За ГКЧП-то вы небось сегодня в посольстве выпьете?

«Начинается. Сейчас он из меня душу своими шпионскими вопросиками выматывать будет. Осторожнее! — мысленно одернул себя Андрей Васильевич. — Как бы ему соврать половчее?»

— Да с чего тут пить-то, Рон? Ты же знаешь, как я и все мои коллеги в нашем посольстве к Горбачеву относимся. Если бы не он, мы бы до сих пор в маразме коммунистического болота барахтались. По правде сказать, меня это все так расстроило, что я даже подумываю, не уйти ли мне из МИДа. — «Это я что-то загнул. Не поверит еще… А, ладно!» — решил Андрей Васильевич и стал с умным видом излагать Рону последние информационные сводки радио, которые американец отлично знал, однако внимательно слушал, заинтересованно кивая лысой головой.

— Да, верно ты говоришь, события очень драматические. Все же ты особенно не переживай, Андрей. Мало ли что бывает. Демократия у вас совсем молодая. Мы свою уже двести лет строим, но и у нас без ошибок и просчетов не обходится, — пожалел Андрея Васильевича Рон и стал нудно и покровительственно толковать об успехах американского образа жизни.

«Вот морда арахисовая, учит меня, как какого-нибудь негра. Ну, погоди, счас я тебя…» — обиделся Андрей Васильевич.

— Слушай, Рон, насчет ошибок-то. Давно хотел тебя спросить… Мне тут одну историю рассказали, да не знаю, правда это или нет. Помнишь, за что в семьдесят девятом году пакистанцы ваше посольство в Исламабаде громили? Помнишь? Хорошо. Так вот, слышал я, что в тот самый день один ваш дипломат — высокий такой, рыжий парень — опоздал с похмела на работу и не знал, что у вас происходит. Двинул он в посольство и с больной головы прямо в толпу пакистанцев заехал, которая у ворот посольства бушевала. Те его из машины, конечно, вытащили и перед тем, как начать бить, спросили на всякий случай: — «Американ?» Тот, хоть и был в помраченном сознании, сообразил и начал вопить: «Нет, нет, я не американец, я китаец, китаец я!» Пакистанцы, говорят, самым искренним образом извинились и тут же его отпустили. Было такое?

Рон засмеялся.

— Нет, что-то я такого не слышал. Кто это тебе наплел? Ну ладно, мне пора. Пока.

«Слава Богу, от этого я отделался. Фу ты, черт, еще один!»

С другого конца лужайки Андрею Васильевичу приветливо делал ручкой знакомый англичанин, у которого была такая заковыристая двойная фамилия — то ли Уэсли-Вилси, то ли Уэллеси-Вэлси, — что Андрей Васильевич звал его про себя просто Висли-Висли.

«Сейчас у меня опять лояльность демократии проверять станут. Будь он американец, то можно было бы вот хоть за этим иранцем спрятаться — он бы тогда не подошел. А этот и за иранцем меня достанет. Надо сматываться». — Андрей Васильевич стал перемещаться по газону к выходу, подходя то к одному знакомому, то к другому и стараясь держаться подальше от Висли-Висли. Маневр не удался — он скоро был зажат в углу опытным англичанином и должным образом допрошен — кто и что в посольстве об этом ГКЧП думает?

Только через полчаса измученный и мокрый Андрей Васильевич смог добраться до своей машины. — «Ну, работают англосаксы на своего друга Горбачева! Прямо как тральщики акваторию пропахивают. И зачем только я на этот прием поперся? С такими разговорчиками и до беды недалеко. Все, на ближайшие дни ложусь на дно, пусть хоть обзвонятся», — решил он и тронулся домой.

Делая вид, что читает газету, Андрей Васильевич наблюдал за детьми. Дочка Ира, чуть выгнув спинку, сидела на диване и снисходительно поглядывала на маленького братца Леню. Леня, сунув в рот палец, сосредоточенно таращился на экран телевизора. Показывали какой-то фильм про африканские заповедники. На экране мелькали слоны, бегемоты, жирафы и другая живность.

«Ах ты, красавица моя хорошая», — подумал Андрей Васильевич про дочку и строго сказал: — Леня! Сейчас же вынь палец изо рта!

— Ладно, пап! — послушался сын и мечтательно произнес: — Пап! Как же мне в Африку хочется!

— Вот еще! — фыркнула Ира. — В одной заднице Вселенной родился, в другой сидишь, а теперь в третью собрался?

— Ира! — ужаснулся Андрей Васильевич. — Что за слова такие?! И потом — Ленечка не там родился, где ты говоришь, а в Индии.

— Какая разница? — пожала плечами дочь. — Люди в Европу ездят, в Штаты, а мы только и знаем — Индия — Пакистан, Пакистан — Индия…

— Знаешь что! — оборвал ее начавший свирепеть Андрей Васильевич. — У меня работа такая. А ты, когда приедешь в Москву, выходи замуж за какого-нибудь богатого рэкетира, пусть он тебя и везет куда захочешь. Мне же это, извини, не по карману. И вообще — ты чего тут сидишь? Ступай уроки делай. Я тебя знаю — все ленишься, а за два дня до экзамена в колледже опять притащишь мне какой-нибудь учебник по биологии на английском языке и начнешь просить: «Папочка, миленький, помоги быстренько перевести, тут всего-то восемьдесят страниц осталось». С какой стати я на старости лет опять должен изучать устройство разных митохондрий, да еще на английском! Давай иди!

— Оставь ребенка в покое! — донесся раздраженный голос жены, стоявшей у раскаленной плиты в полной солнца кухне. — Она устала! К тому же, по сути дела, она права…

Последовал ожесточенный обмен мнениями, из которого Андрей Васильевич победителем не вышел. Ему припомнили все — маленькую зарплату, крошечную квартиру, убогую обстановку, молодость, загубленную в тропиках, и многое другое. Несвоевременная попытка доказать, что и в тропиках жилось не так-то уж плохо, и особенно его бестактное замечание от том, что все преходяще, в том числе и молодость, довели размолвку до полного накала. Потеряв всякое терпение, Андрей Васильевич выскочил из квартиры, с грохотом захлопнул за собой дверь и отправился в соседний дом к Анвару.

— Заходи, заходи, — приветствовал его Анвар, который, вольготно раскинувшись в кресле, смотрел телевизор.

— И ты тоже этот дурацкий ящик смотришь? — спросил Андрей Васильевич.

— Да, а что еще делать? Читать не читается, семью я уже в Москву отправил, вот и смотрю. Муть, правда, страшная. Попробовал было наше телевидение включить — что-то невозможное! По одной программе японские самураи друг из друга пятками дух вышибают, по другой депутаты опять шумно выясняют, кто из них на баррикадах у Белого дома стоял, а кто нет, и по поводу демократии собачатся, да так, что с души прет. Бараний базар какой-то! Вот я и смотрю пакистанский фильм про нашествие Александра Македонского на Индию.

— Ну и как?

— Очень даже приятно, особенно когда знаешь, что это все было так давно и не у нас. Вон, глянь, — сейчас греки начнут воинство царя Пора в лапшу рубить. Правда, вооружены они почему-то не мечами, а рапирами, ну да ладно. Жаль, что пакистанцы ни одного хотя бы завалящего слоненка не сняли, а ведь у Пора сотни боевых слонов были…

— Счас будет тебе слон, — посулил Андрей Васильевич и щелкнул тумблером телевизора. На экране замерцало чем-то смахивающее на сушеную ставриду депутатское лицо — длинный нос, впалые щеки и беспокойные глаза, смотревшие с таким выражением, какое бывает у услужливого алкаша — и хочется сбегать в гастроном за сырком «Дружба», чтобы ребятам-собутыльникам было чем закусить, и боязно, что без него все выпьют. Депутат тоненько откашлялся, сделал значительную мину и зашевелил губами.

— Стоп! — крикнул Анвар. — Выключи ты его к чертовой матери, этого экс-преподавателя научного коммунизма. Сейчас опять что-нибудь сказанет, вроде «а тех, кто против демократии, тех надо сажать и расстреливать…».

— Да, этот идеолух вполне может, — согласился Андрей Васильевич и быстро выключил телевизор. — Это не он ли на днях что-то там такое про «либеральную дубину» бормотал?

— Он, родненький, — кивнул Анвар. — Его со товарищи наслушаешься, потом всю ночь вертеться в постели будешь и страдать — почему это, например, мы у себя до сих пор такое же благополучное общество не построим, как в Швеции? Думаешь, я шучу? Нет — вчера один коллега этого деятеля точь-в-точь такой вопрос задавал, с этой же трибуны.

— Воровать надо меньше, вот почему, — угрюмо буркнул Андрей Васильевич. — В Швеции к тому же народ, а у нас так — народонаселение… Всем на всех наплевать. Какая там Швеция! Скоро Индии будем завидовать, не то что Швеции. Да, кстати об Индии…

Андрей Васильевич, чтобы облегчить душу, пожаловался Анвару на только что состоявшуюся семейную заваруху.

— Бывает, — сказал Анвар. — Наших женщин тоже понять можно — всю жизнь за нами мотаются. Ты хоть целый день на работе, а ей что? Дом, дети, кухня, забор вокруг жилого городка. Веселого действительно немного. Да, я вот своих отправил, а через месяц и сам в Москву. Посол меня отпустил, так что завтра поеду билет себе заказывать.

— Ну, и какие у тебя в Москве планы?

— Пока не знаю, но в МИД я не вернусь — на мою зарплату в Москве нам просто не прожить. Уйду куда-нибудь, как многие мои мидовские знакомые. «Сникерсами» торговать или еще чем. Ты тоже здесь особенно не задерживайся.

— Посмотрим. Работу бросить жалко будет, привык, да, похоже, не очень-то она сейчас кому-то нужна. Не тот исторический момент. Так что через годик-полтора и я к тебе присоединюсь — будем вместе строить справедливое капиталистическое общество. Не очень, правда, интересно, зато гораздо выгодней. В общем, не пропадем — не мы первые в такой ситуации оказываемся, не мы последние.

— Да, чуть не забыл тебя спросить, — улыбнулся Анвар. — Ты по этому срочному запросу из Москвы — «о реакции в стране пребывания» — отписался?

— Отмычался, можно сказать, — ответил Андрей Васильевич. — Слава Богу, ума хватило не передавать открытым текстом то, что народ здесь о Горбачеве говорил, а не то дали бы нам прикурить из Москвы через пару дней.

— Как же ты вывернулся?

— Э, сочинил чего-то там такое — «с одной стороны… но и, с другой стороны, тоже… хотя и впрочем…» и так далее. Напустил дыму. В общем, получилось как в той сказке — «поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Посол, когда эту мою стряпню прочитал, кажется, пришел в изумление и тихо прошептал: «Ну вы, Андрей Васильевич, талант. И ответили вроде бы по сути дела, и понять ничего нельзя. Далеко пойдете!»

— Талант! — согласился Анвар. — А как же ваши принципы, молодой человек? Помните, у Тургенева, — если, конечно, читали, — старший Кирсанов у Базарова интересовался, как это тот может жить без принципов?

— Так то — Тургенев! — огрызнулся задетый за живое Андрей Васильевич. — У него усадьба, а у меня что? Зарплата! Вякнешь невпопад, вот тебе единственный крантик и перекроют. И потом — совесть моя чиста, я свое дело делаю, работаю, а не за власть грызусь. Я как только эту телевизионную пресс-конференцию с испуганными гэкачэпистами увидел, так у меня будто что-то внутри оборвалось. Пошли они все!.. Вот продам вместе с тобой в Москве партию «Сникерсов» или еще какой дряни, тогда и поговорим о принципах!

— Да хватит тебе, Андрей! Вот завелся! Я и сам не хуже тебя знаю, что нам и за бесчестье платят. Кстати, ты о Сидорове слышал? — спросил Анвар.

— Что именно? — нехотя поинтересовался Андрей Васильевич. — Опять что-нибудь, мудрая голова, умудрил?

— Угу! Ему кто-то сказал, что на том самом японском приеме, где он за ГКЧП речь держал, рядом с ним якобы стоял один западный корреспондент и исподтишка его на видеопленку записывал. Сидоров чуть со страху не помер, когда об этом узнал, — ходил серый и от каждого шороха шарахался. На его счастье, я корреспондентика того хорошо знаю — завернул к нему домой, напоил до потери сознания, вожделенную кассету отобрал, привез домой и устроил Сидорову бесплатный просмотр. Там, как выяснилось, ни единого сидоровского изречения и не было. Ожил человек!

— Головой-то не только кушать, но и соображать надо, — кисло заметил Андрей Васильевич. — Ведь я ему сколько раз говорил, что мы не депутаты, а дипломаты и за свои слова должны отвечать. Нет, не внял. Теперь будет знать! Да, а насчет «Сникерсов» я вполне серьезно — подыщи мне какое-нибудь место в Москве. У тебя ведь полно друзей-коммерсантов. Может быть, сгожусь на что-нибудь еще, кроме «реакции страны пребывания». Ладно, я обратно в семью пошел. Надо же первичную ячейку советского общества восстанавливать!

Иджаз терпеть не мог Мангала. Полевой командир Мангал, в недавнем прошлом обычный сельский староста, пробегав несколько лет по горам с «Калашниковым», был замечен самим Хекматияром за толковость и лихость в боях с «шурави», приближен, а затем назначен им на место политического советника, однако по своим повадкам и разговору так и остался заскорузлым деревенским мужланом. Мангал сам болезненно ощущал, что явно проигрывает советнику Раббани Иджазу в образовании, манерах и опыте ведения политических интриг, и сейчас, сидя напротив него, стеснялся своего грубого и хриплого голоса, злился и поэтому говорил все громче и сбивчивее, не давая Иджазу вставить ни слова.

Иджаз, в доме которого и происходил этот разговор, с приятной полуулыбкой на устах терпеливо выслушивал рассуждения Мангала о предстоящем приезде в Исламабад представителя российского правительства, генерала Ручкина. Время от времени Иджаз согласно кивал головой в белой молитвенной шапочке, плотно облегавшей его обритое темя, и довольно щурил слегка вытаращенные злые глазки, словно маленький котик, только что удачно закусивший вкусной мышкой. Иджаз, который уже несколько лет трудился на политической ниве, выполняя доверительные поручения Раббани, изрядно поднаторел в искусстве ведения тонкого разговора и деликатного обращения и сейчас презрительно, но умело, не подавая вида, наблюдал за простоватым Мангалом.

«Скотина!» — с отвращением подумал Иджаз, когда Мангал в пылу разговора, напрочь забыв о застольном этикете, к которому он сам с таким трудом и упорством приучал себя с тех пор, как переехал из Афганистана в Исламабад, стал сладострастно скрести шершавыми пальцами босую и не вполне чистую ступню левой ноги. — «Хорош политик! С утра, надо полагать, на себя целый флакон французских духов вылил, а ноги-то! О, Аллах! С кем только мне приходится иметь дело! А говорит — как будто погонщик ослов на базаре».

Улыбнувшись еще слаще в ответ на очередную бурную тираду Мангала, Иджаз поманил пальцем выжидательно устремившего корпус вперед слугу, велел налить зеленого чаю с кардамоном, а сам плавным жестом показал Мангалу на блюдо с печеньем и сладостями, пригласив:

— Берите, берите, пожалуйста. Кушайте!

Пробурчав слова благодарности, Мангал, плохо поевший с утра, охотно подцепил с подноса несколько печений, быстро прожевал, глотнул и открыл рот, собираясь сказать еще что-то, но Иджаз ловко подсунул ему здоровый кусок вязкой халвы, который надолго прервал словесные излияния энергично задвигавшего челюстями Мангала.

Воспользовавшись долгожданной паузой, Иджаз решил держать ответную речь и для вдохновения покосился на висевший на стене большой фотографический портрет своего патрона Раббани в роскошной позолоченной рамке. Еще несколько таких же портретов, предназначенных для вручения почетным гостям, лежали аккуратной стопкой на полу рядом со шкафом с богословскими книжками, которые набожный и тщеславный Иджаз выставил напоказ в знак своей учености. Вождь на портрете пытался придать своему лицу степенную глубокомысленность и отеческую доброту умудренного годами и измученного праведным образом жизни престарелого исламского патриарха, однако быстрые хитрые глаза и бесстыдно румяные щеки порядком портили всю картину. Иджаз невольно вздохнул, вспомнив, что сегодня вечером ему придется докладывать о беседе с Мангалом своему хозяину, который был вовсе не так добр, как изображал это на портрете, но по временам просто свиреп, и начал говорить чуть слышным шепотом. Эту манеру разговора Иджаз усвоил, побывав на днях с делегацией моджахедов в Москве и понаблюдав за министром иностранных дел России Козыревым. Поначалу от отчаянных усилий разобрать хоть слово министра, который еле шелестел губами, у Иджаза что-то затрещало в голове и даже, как ему показалось, зашевелились уши. Затем, однако, освоившись с пришептыванием российского государственного мужа, Иджаз нашел, что такой способ доносить свои мысли весьма удобен. В самом деле, крупный политик может быть уверен, что его всегда услышат, и, более того, даже если ты городишь любой вздор, но очень тихо, то и тогда тебя будут вынуждены слушать с особым вниманием. Легко усвоив полезный опыт, Иджаз решил испробовать его на Мангале и заодно показать этой дубине, что уважающему себя человеку не пристало орать при деловом разговоре, будто подавая через горное ущелье команду отряду своих моджахедов, и раскачиваться при этом в экстазе на мебели, на которой сидишь. Иджаз, однако, перестарался и не учел грубого характера собеседника — Мангал удивленно воззрился на зашелестевшего хозяина, вытер липкую от халвы правую руку о край дивана, озадаченно поковырял пальцем в лохматом ухе и громко спросил, что это сегодня у уважаемого Иджаза случилось с голосом? Не переел ли он холодного мороженого или, спаси Аллах, не распух ли у него язык по причине какой-нибудь болезни? Мангал с трудом изобразил на своем бородатом лице тревогу и, цокая языком, озабоченно покачал головой.

Огорченный Иджаз немного покашлял, хлебнул чаю и соврал своим обычным голосом, что вчера-де слишком долго говорил со знакомым муллой на божественные темы, из-за чего сейчас у него побаливает горло.

— Впрочем, — добавил он, — это не помешает нашему разговору. Действительно, вы правы — мы должны в полной мере и к наибольшей выгоде для нас использовать приезд сюда русского генерала. Что для нас самое важное? Заставить Москву отказаться от поддержки Наджиба, вот что. Это будет не так просто сделать — Советского Союза больше нет, верно, но осталась инерция, которая будет побуждать руководство новой России следовать прежней политике, хотя бы какое-то время. Вы не понимаете, что такое инерция? Хорошо, сейчас объясню… — Иджаз с чувством собственного превосходства растолковал смысл красивого английского слова, которое он вставил в Тевою речь, чтобы лишний раз произвести особое впечатление своей ученостью на неграмотною Мангала. — Необходимо, чтобы период этой инерции был как можно короче. Нам надо чем-то поманить генерала, и наш мудрый лидер Раббани хотел бы предложить своему брату Хекматияру подумать о следующем — и у вас, и у нас есть немало русских пленных…

— Э, ну и что же? — нетерпеливо перебил Мангал. — Не думаете ли вы, что эти пленные для русских такая ценность, ради которой они бросят Наджиба?

— Нет, конечно. Сами по себе они для Москвы ничто. Дело в другом — их освобождение добавило бы Ручкину немало популярности у него дома. Это для генерала весьма важно — он рвется к власти, мнит себя будущим президентом России, а популярность в народе и в парламенте для этого вещь совершенно необходимая. Представьте, как на него будет смотреть общественность — заслуженный боевой генерал, воевал в Афганистане и, благородный человек, не забыл о русских парнях, которые томятся у нас в плену. Мы, когда были в Москве, это очень хорошо заметили, как и то, что генерал мнит себя тонким знатоком международной политики и афганских дел в том числе. Прекрасно! Пусть продолжает так и считать, а мы должны его в этом мнении укрепить. Он ведь говорил нам в Москве, что моджахеды — это афганский народ? Говорил! Ну, раз так, то пускай осудит Наджибуллу как узурпатора и коммунистического изверга, нас поддержит, а мы ему за это пленных пообещаем отдать.

— То есть поманим его, как осла морковкой? Неплохо, неплохо! — сообразил Мангал и с оживлением поинтересовался:

— А как насчет денег?

— Вы имеете в виду репарации за войну в Афганистане? И об этом скажем! Между прочим, доверительно сообщаю вам, — понизил голос Иджаз. — Наши пакистанские друзья хотят предложить русским — во время визита генерала или позже, как получится — отдать им пленных в обмен на большую партию оружия — где-то на миллиард долларов. Этим оружием они поделятся с нами, а мы пообещаем снять наше требование о репарациях. Пусть себе думают, а пленные посидят у нас, сколько нам будет надо.

— Что-то сомнительно! — заворчал Мангал. — Неужели он такой…

— Да, да, именно такой, — поспешил сказать Иджаз, чьему уху было бы неприятно грубое слово, которое явно собирался произнести Мангал. — Если все же этот вариант у нас с генералом почему-то не пройдет, то надо его заставить хотя бы еще раз заявить, что власть в Кабуле должна принадлежать нам. Этого будет пока достаточно. Отталкиваясь от этого, мы шаг за шагом будем наращивать давление на Москву, пока не добьемся своего. Главное, чтобы в это дело не влез бы их МИД или КГБ. Впрочем, к счастью для нас, генерал настолько уверен в своей мудрости, что слушать их все равно вряд ли станет.

— Очень хорошо! — обрадовался Мангал. — А пленные? Отдадим все же их или нет?

«Вот ведь тупица!» — подосадовал Иджаз и спросил:

— Зачем? Я ведь уже вам говорил — нам-то торопиться не к чему, а если и будем отдавать, то, конечно, не всех сразу, а по одному-два, чтобы постоянно разжигать у русских аппетит. А можем и вообще никого не отдать — нас ведь наши обещания ни к чему не обязывают, поскольку неверного обмануть не грех, и мы останемся чисты перед лицом Аллаха и пророка нашего Мохаммада, да пребудет его душа в мире.

На столе у Андрея Васильевича зазвонил телефон.

— Зайдите ко мне быстренько, — услышал он в трубке голос посла.

— Ну вот, — встретил посол Андрея Васильевича в дверях своего кабинета, — дождались наконец. Я только что из МИДа. Пакистанцы говорят, что генерал Ручкин приезжает завтра вечером в Лахор из Тегерана. С ним целых тридцать три человека, но, кажется, ни одного нашего мидовца нет. Впрочем, это понятно — Союз только на днях развалился, а с ним и МИД тоже… Все равно, могли бы нам как-нибудь сообщить, что делегация прибывает. Ведь это нешуточное дело — полномочный представитель правительства России едет, а мы об этом узнаем только за сутки, да и то от пакистанцев.

— Надо отправляться в Лахор, Виктор Иванович.

— Конечно, причем как можно раньше. Кстати, как вы думаете, под каким флагом его ехать встречать — советским или российским?

— Под российским, я полагаю, — сказал Андрей Васильевич. — Ведь Союза-то больше нет, а Ручкин — представитель России.

— А я посол чего? Послом России-то меня еще никто не назначал! Ладно, это детали. Встречаемся завтра в пять утра, у моей квартиры. Остальных я сейчас предупрежу, чтобы гостиницу нам заказали, а сами немедленно ехали бы в Лахор визит готовить.

Из предрассветной мглы донесся азан муэдзина, многократно усиленный мегафоном: «Аллаху акбар!»

— Воистину акбар, — пробормотал спросонья Андрей Васильевич. — Но зачем об этом так громко кричать?

Быстро собравшись, Андрей Васильевич через несколько минут был у квартиры посла, который уже нетерпеливо прохаживался у своего «Мерседеса».

Всю дорогу до Лахора Андрея Васильевича одолевали черные мысли. «Жили себе, работали и вдруг на тебе — Союз развалился, и генерал Ручкин тут же едет… Человек военный, наверное, суровый, да и вопрос-то, ради которого он едет, уж больно деликатный и на слуху общественности — пленные. Вот решит он, что мы, мидовские бюрократы, ничего здесь путного не делали, или просто ему не понравимся, то-то лихо нам будет. Ведь мы кто — осколок разбитого Союза, так что на снисхождение в случае чего рассчитывать не приходится. Что-то нас ждет?»

Вечером в лахорском аэропорту собрался весь посольский люд, приехавший встречать генерала. Народ явно нервничал — кто-то чересчур громко пытался острить, другие с побледневшими лицами держались в сторонке, не находя в себе тяги к общению.

— Вон, вот он, на посадку пошел! — замахал рукой в сторону взлетной полосы шофер посла Иван Иваныч.

Через несколько минут, оглушительно свистя турбинами, к зданию аэропорта подкатил огромный лайнер. По трапу вниз потянулась длинная вереница людей. Один из них, румяный молодец в очках, спустившись на землю, подошел к Андрею Васильевичу и, вместо приветствия, протянул ему здоровенную сумку.

— Возьмите-ка! Пусть ее доставят в штабной номер в гостинице.

«Раз с багажом таскается, значит, завхоз», — решил Андрей Васильевич и спросил:

— С кем имею честь? Вы завхоз?

— Я? Нет, я летописец. Вот, видите, — малый хлопнул рукой по видеокамере, которую держал на плече. — Визит буду снимать, понятно?

— Понятно. — Андрей Васильевич не смог скрыть своего удивления. — И летописец уже имеется? Вот что, возьмите вашу сумочку и отнесите ее вон туда — видите? — к автобусу, где багаж грузят.

Андрей Васильевич вместе с остальными двинулся к кавалькаде черных «Мерседесов», чтобы ехать в резиденцию.

— Андрей! Вы где ходите? — окликнул посол. — Вот это наш сотрудник, Андрей Васильевич, который будет с вами все время, как переводчик и так далее… — представил его Виктор Иванович генералу. — Я поеду на своем «Мерседесе», а вы садитесь вместе с нашим гостем и губернатором в головную машину — будете по дороге переводить.

Андрей Васильевич ринулся на переднее сиденье машины, в которую уже садились Ручкин и пакистанец, однако налетел на могучий корпус начальника охраны.

— Вы куда?

— Я? Да сюда, переводить…

— Сюда нельзя, это место для охраны.

— Ладно… — Андрей Васильевич отодвинулся в сторону. — Разговор с пакистанцем вы переводить будете?

— Эй, Игорь! — раздался баритонистый, с начальственной хрипотцой голос генерала. — Пусти его, а сам давай в другую машину.

Всю дорогу до дворца, повернувшись вполоборота к сидящим сзади, Андрей Васильевич переводил и рассматривал генерала.

«Хорош! — решил он. — Какой голос, осанка! А костюм с отливом! А усы до чего роскошные! Не зря во власть сходил — боярин, да и только».

Ручкин рассыпался перед губернатором в комплиментах.

— Ты переведи ему, переведи, что Пакистан — страна-сказка! — настаивал генерал.

«Насчет сказки — это явный перебор», — подумал Андрей Васильевич, но добросовестно перевел, пообещав себе, что завтра попробует рассказать генералу о Пакистане поподробнее.

В резиденции, после того как генерал отправился на покой, Андрей Васильевич зашел в столовую перекусить. В зале, увешанном портретами Великих Моголов, которые неодобрительно косились на засыпанный очистками от мандаринов стол, неторопливо ужинали все пять невысоких мрачноватых крепышей-охранников генерала.

— Приятного аппетита, — пожелал Андрей Васильевич. — Скажите, в аэропорту кто-нибудь остался самолет охранять?

— А чего нам там делать? — нехотя отозвался один из крепышей, лениво чистя очередной мандарин. — Там ведь и так пакистанцы охраняют…

Андрей Васильевич не стал спорить, а позвал начальника охраны, который после длительного препирательства заставил одного из своих подчиненных отправиться в аэропорт.

«Видел бы это начальник охраны Брежнева или хотя бы Горбачева. Его бы точно кондрашка хватила…» — подумал Андрей Васильевич и, решив больше ни с кем из делегации не связываться, отправился ночевать в гостиницу.

Наутро кортеж генерала Ручкина двинулся ко дворцу губернатора по центральному проспекту Лахора — широкому, ухоженному, обсаженному деревьями Мэллу. Генерал озирался по сторонам.

— Ты только посмотри, какая кругом красота! Не то что у нас. А это что за пушка там стоит? Зам-зама? Странное название. Кто, ты говоришь, о ней писал? Как? Киплинг? — Ручкин задумался. — Да, здоровая, однако наша Царь-пушка побольше будет. Вообще, Пакистан — это страна-сказка. А почему? Да потому, что у них порядок, а у нас бардак! Вот ты мне скажи, — обратился генерал к Андрею Васильевичу. — Что у них по исламу полагается за преступления — воровство, например?

«С какой стати он мне все время тыкает?» — подумал Андрей Васильевич и ответил:

— За воровство, согласно шариату, могут отрубить правую руку, а если не поможет, то левую ступню, а потом и голову. Впрочем, такие свирепые меры приняты только у пуштунских племен, но и там применяются крайне редко. А так-то пакистанцы живут по обычным нормам гражданского и уголовного права…

Последние слова генерал пропустил мимо ушей.

— Вот видишь, — обратился он к своему охраннику. — Потому-то у них и порядок! И нам так же надо. Чуть что — секир башка, и все тут! Вон, гляди, как у них здорово — красиво, чисто, каждый своим делом занят.

— Вообще-то этот район Лахора не показатель, — встрял Андрей Васильевич. — Здесь только богатые живут да правительственные учреждения размещаются, потому и чисто. Пакистан, надо сказать, страна очень бедная, да и в самом Лахоре такая грязь попадается, какой у нас отродясь не бывало. Народ здесь, особенно в бедных кварталах, живет в страшной нищете…

Генерал неодобрительно молчал. Отвернувшись от Андрея Васильевича, он ткнул пальцем в окно:

— Смотри, вон на дереве попугаи, точно как у меня, только поменьше.

Андрей Васильевич осекся. «Ну куда ты лезешь со своими рассуждениями, умник! — упрекнул он себя. — Сказано же тебе, что Пакистан — страна-сказка, а ты тут про грязь рассказываешь. Начальнику-то ведь лучше знать».

— Да, — продолжал генерал. — Я вообще очень люблю животных. Вот в Афганистане у меня была обезьяна. Так я скажу — такая одна на миллион попадается. Все с полуслова понимала, ну прямо как человек.

«Ага, совсем как твой телохранитель — очень умная и лично преданная, — неприязненно подумал Андрей Васильевич. — И чего только он в ней нашел? Небось обыкновенная макака, которых здесь что кошек в Марьиной роще».

Автомобили вкатились в посыпанную толченым красным кирпичом аллею губернаторского дворца. Огромный пуштун в алом сюртуке и тюрбане, из которого бодро торчал вверх высоченный плюмаж, почтительно распахнул дверцу автомобиля. Радостно улыбаясь, со ступенек дворца по красной дорожке сбежали несколько бравых пакистанцев.

В здании делегацию уже ожидали лидеры моджахедов, собравшиеся вокруг Раббани небольшим кружком. Маленький, розовощекий Раббани в плоской полосатой чалме что-то негромко, но энергично втолковывал худощавому, длинноносому Моджаддеди. Рядом с ними важно возвышался Хекматияр, облаченный в черный, до земли, бурнус, и неторопливо перебирал ухоженными толстыми пальцами бусины деревянных четок. В воздухе висел запах дорогих духов.

«А ведь Хекматияр здорово похож на того гордого верблюда, который один знал сотое имя Аллахово, — решил Андрей Васильевич. — А это что за старикан с лохматыми бровями и носом, как баклажан? Мохаммади? Да, кажется, он».

Моджахеды разом повернулись к подошедшему к ним Ручкину — начались вежливые, но сдержанные приветствия. Через несколько минут собравшиеся были приглашены в небольшой зал, в центре которого стоял длинный стол. Рассевшись по разные его стороны, афганцы и российские представители тихо переговаривались между собой.

Во имя Аллаха, всемилостивого и милосердного! — начал Раббани. — Мы рады приветствовать ваше превосходительство и в вашем лице руководство новой России. Поскольку сегодня вы наш гость, то первому предоставляем слово вам.

— Спасибо, господин Раббани. Я солдат, поэтому позвольте мне говорить с вами откровенно, по-солдатски, и сразу перейти к сути дела…

— О, мы знаем, что вы солдат и даже воевали в Афганистане. Вы ведь были боевым пилотом, на штурмовике летали, да? — Раббани приятно улыбнулся, как улыбается радушный хозяин в ответ на неловкую шутку уважаемого гостя.

— Что было, то было. Действительно, об афганской войне я знаю не понаслышке. Так вот, я считаю, что теперь, после ухода советских войск из Афганистана, пора привести к власти в Кабуле истинных представителей афганского народа, то есть вас, моджахедов. Этого будет непросто добиться, но я уверен, что Россия и другие государства, которые нас поддерживают — США, Иран и другие, — смогут уговорить Наджиба сесть за стол переговоров с вами и решить вопрос о власти мирным путем. Вы знаете, это как с дверью, которую можно либо вышибить гранатой, либо открыть ключом. Этот ключ в ваших руках…

Моджахеды поощрительно закивали головами. Седой, красивый, словно сошедший с иранской миниатюры старик Мохсени не удержался и торопливо заговорил:

— Конечно, конечно, наши мысли совпадают с вашими… — однако осекся, перехватив косой взгляд Хекматияра.

«Не по чину дед вылез, поперек своего хозяина», отметил про себя Андрей Васильевич.

— Что здесь особенно важно, по моему мнению, продолжил ободренный моджахедами генерал, — так это поменять в вашу пользу настроение российского парламента и общественности, которых очень беспокоит судьба пленных. Было бы весьма кстати, чтобы именно сейчас я привез с собой в Москву хотя бы одного-двух пленных, желательно русских или хотя бы украинцев. Славян, в общем. Ради этого я и приехал в Пакистан. До того я был в Иране, но там мне пленных почему-то не отдали… Вы же — люди разумные и понимаете, конечно, что вернуть пленных — это прежде всего в ваших интересах…

Ручкин еще добрых полчаса продолжал объяснять про общественное мнение, парламент, пленных, постоянно заверяя моджахедов в своем глубоком к ним уважении и взывая к их здравому смыслу.

Раббани, пощипывая седеющую бородку, внимательно, не перебивая, слушал длинную речь генерала. Когда Ручкин закончил говорить, Раббани сказал:

— Мы обрадованы вашими словами. Они вселяют в нас надежду на взаимопонимание, однако в их искренность нам до конца поверить трудно. Москва, как и раньше, продолжает поддерживать безбожный коммунистический режим Наджибуллы. Нам совершенно точно известно, что он по-прежнему получает от вас оружие и деньги. Ваши представители в ООН на днях распространили заявление о поддержке Наджибуллы. Чье посольство до сих пор находится в Москве? Его, а не наше. — Сокрушенно помолчав, Раббани добавил: — Да, вы действительно ушли из Афганистана, но следует помнить, что этого добился сам афганский народ своей героической борьбой, которая и привела к развалу Советской империи. Мы не можем забыть тех страданий, которые перенесли афганцы из-за вашей агрессии. Кто возместит нам наши потери? Кстати, пленные, которых вы просите отпустить, тоже проливали кровь афганцев, но мы простили их. Мы сможем поверить вам только тогда, когда вы публично осудите Наджибуллу, откажете ему в поддержке, а нам дадите официальное признание. Как только это произойдет, вопрос о ваших пленных будет решен немедленно.

— Что же мне тогда говорить в парламенте? Я бы привез пленных, они бы выступили, например, по телевидению, рассказали бы об ужасах афганской войны. Они поддержали бы вас! А так что мне показывать дома — фигуру из трех пальцев? — стал распаляться Ручкин.

— Да вы не огорчайтесь! Лично вам мы верим, — утешил его Хекматияр. — Более того, поскольку вы уже неоднократно пользовались афганским гостеприимством, после того как вас сбивали над нашей страной, то хотим просить вас быть нашим послом в Москве. — Хекматияр от смеха затряс головой в огромной черной чалме. — Насчет посла — это шутка, конечно, ха-ха-ха!

«Еще бы тебе не было смешно, — подумал Андрей Васильевич. — Знаешь ведь, что кое-кто у нас готов превратить пленных в товар, под который можно получить политический капитал — известность, карьеру, новый срок в парламенте… Товар этот у тебя в руках, вот ты и будешь торговаться до последнего, как настоящий афганский торгаш, пока мы не принесем тебе на блюде голову Наджибуллы и ключи от Кабула. Хорошо, что на это у нас кишка тонка».

— Впрочем, чтобы вы не думали, будто мы совсем не хотим пойти вам навстречу, — продолжал Хекматияр, — то, пожалуйста, спустимся вниз. Мы привезли одного пленного специально, чтобы вы встретились с ним. Если вы его уговорите — он ваш. Как его звать? — обратился Хекматияр к своему помощнику. — Иродов? Так что же, пойдем?

Внизу, в фойе первого этажа, на диване в окружении моджахедов сидел долговязый парень в афганской одежде. На его сером лице застыло выражение робости и испуга.

— Пожалуйста, — пригласил Хекматияр. — Садитесь. Можете говорить с ним.

Генерал сел на диван рядом с Иродовым и стал долго и убежденно разъяснять ему, как его будут рады видеть, что его заждались дома родные и близкие, что близок час освобождения и возвращения домой. Иродов молча слушал, изредка осторожно поглядывая на Хекматияра, который смотрел на генерала с таким выражением, с каким ребенок в цирке ждет объявленного выхода клоуна.

— Ну так что же? — Ручкин положил руку на колено Иродову. — Едем?

— Нет, — чуть слышно сказал Иродов, — я не поеду.

— Почему? Может, ты боишься, что тебя дома из-за плена ждут неприятности? Повторяю — парламент дал амнистию всем нашим пленным в Афганистане. В конце концов, я даю свою личную гарантию, что никаких проблем у тебя не будет!

— Нет, нет, — прошептал Иродов. — Я не поеду. Я здесь привык, мне тут хорошо, меня никто не обижает. Я останусь.

— Видите? — довольно улыбнулся Хекматияр. — Он не хочет. Если бы захотел, мы бы его сразу отпустили. Зачем ему ехать? Мы ему стали как братья, он у нас и дом родной, и истинную веру обрел.

«Вот дрянь! — мелькнуло в голове у Андрея Васильевича. — Стоило бы парню согласиться, так они его увезли бы в Афганистан под любым предлогом и содрали бы шкуру».

Вокруг генерала и Иродова сомкнулась азартная толпа репортеров. Андрей Васильевич отошел в сторону.

— Ну как дела, Андрей? — окликнул его посол.

— Сами видите, Виктор Иванович.

— Ну, — задумчиво протянул посол, — это еще что. А вот послушайте-ка, что я тут по секрету от знакомого пакистанца узнал. Оказывается, пакистанцы хотят предложить нам вот такой вариантик — мы бесплатно даем им оружия на один миллиард долларов, они делятся им с афганцами, а те взамен отказываются от репараций за ущерб, нанесенный нами Афганистану, и отпускают всех пленных. Каково?

— Ловко! Такого я даже от хитрых паков не ожидал. Значит, они за здорово живешь получат от нас оружие, а нам никаких гарантий, что пленных освободят и от репараций откажутся. Представляю, какое теплое спасибо сказал бы нам и Наджибулла. Я уж не говорю про индийцев, которые с нами из-за этого оружия напрочь поссорятся. Хорошенький сценарий, ничего не скажешь. Впрочем, в нашем революционном кавардаке запросто может пройти.

— Может, — согласился посол. — Чего тут мудреного? Раньше-то и визиты, и позиция наша тщательно готовились, знающие люди писали толковые поговорки, которые с успехом мог зачитать самый тупой вождь. А сейчас? То нас при Горбачеве какой-то жульнической «народной дипломатией» душили, то теперь любой, кому не лень, норовит проявить личную инициативу и смекалку. Результат мы только что видели…

— Неужели пакистанцы не понимают, Виктор Иванович, что мы потом с этим оружием все равно опомнились бы?

— Все они прекрасно понимают! Им ведь главное своим былым союзникам-американцам в глаза ткнуть — вы-де отношения с нами из-за дурацкой «поправки Пресслера» заморозили, а великая Россия — глядите-ка! — нас за равных признает и оружием вот-вот завалит. Я, впрочем, уже дал понять пакистанцам, что нам все известно и что этот номер у них не пройдет.

— Все, хватит, поехали отсюда! — разнесся по фойе голос генерала. — Мы тут с ними ни до чего не договоримся.

По приезде в резиденцию Андрей Васильевич поднялся на второй этаж, где его встретил молодой сотрудник посольства Антон.

— Андрей Васильевич! — сказал Антон. — Тут гонец от Моджаддеди дожидается, вон в углу сидит.

— А зачем он приехал?

— Говорит, что у него важное дело к нашему генералу.

— Интересно какое? Ладно, сейчас спросим.

Андрей Васильевич и Антон подошли к молодому моджахеду, который при их приближении поднялся со стула. Вежливо поздоровавшись, афганец объяснил, что Моджаддеди просил передать генералу свои сожаления в связи с тем, что Хекматияр и другие лидеры не откликнулись на его просьбу отпустить пленных. Сам он их экстремистский подход к России не разделяет и будь у него пленные, то давно бы их отдал. Впрочем, как ему только что сообщили, такой пленный у одного из его полевых командиров все же отыскался. Он, правда, не славянин, а туркмен, но если генерал согласится его взять, то за ним завтра утром можно было бы отправить вертолет в Афганистан и привезти в Лахор прямо к отлету самолета.

— Так что мне передать Моджаддеди? — заключил афганец.

— Подождите здесь, я сейчас переговорю с господином Ручкиным, — ответил Андрей Васильевич.

Генерал воспринял сообщение с немалой радостью.

— Хоть одного, пусть не русского, а туркмена, но привезем. Передай Моджаддеди, что самолет будет ждать, пока туркмена не доставят.

Проводив афганца к выходу и передав ему слова генерала, Андрей Васильевич снова поднялся наверх. Его внимание привлек какой-то невнятный шум и злые, раздраженные голоса, доносившиеся из боковой комнаты.

— Антон! Ты не знаешь, что там происходит?

— Да ничего особенного. Там, видите ли, пакистанцы сложили подарки на всю делегацию, а на каждый сверточек этикетку приклеили, чтобы не перепутать, кому какой подарок. Начальнику охраны показалось, что у него сверточек слишком маленький, так он свою этикеточку снял и на сверток побольше, который летописцу адресован, и переклеил, а его этикеточку, напротив, на свой подарок хотел поместить, да летописец застукал его за этим делом. Вот они и разбираются.

— Ну и свора! — передернуло Андрея Васильевича. — Скорей бы уж они ехали отсюда.

Андрей Васильевич маялся на аэродроме в томительном ожидании, с тоской думая о том, когда же все это кончится и генерал наконец-то улетит в Москву. Сколько еще ждать, пока туркмена привезут? Час-два, а то и больше? Пока вертолет сгоняют в Афганистан, пока прилетят обратно… Может быть, моджахеды еще захотят прощальную пресс-конференцию устроить для вящего эффекта?

Размышления Андрея Васильевича были прерваны топотом подбежавшего водителя посла.

— Эй, давай скорее в зал! Тебя посол зовет!

В зале ожидания на скамеечке рядом с послом сидел генерал. Посмотрев с досадой на подошедшего Андрея Васильевича, он раздраженно сказал:

— Объясни ты мне наконец, с кем из этих моджахедов можно дело иметь? Кто из них нормальный, а не экстремист, ну и так далее. Я здесь даром два дня потерял, а с кем из них говорить можно как с человеком, непонятно. С Моджаддеди, что ли?

«Здорово! — мелькнуло в голове у Андрея Васильевича. — Мы ведь ему перед визитом целый набор документов посылали об Афганистане и моджахедах, для его личного ознакомления. Не читал, значит».

— Так! Лидеров моджахедов и их партии можно условно поделить на…

— Нет, погоди, не торопись, мне же записать надо, — перебил Ручкин и стал сосредоточенно рыться в своем «дипломате». — Вот ведь, ни клочка чистого бумаги нет. И где только моего помощника черти носят? Ладно, и это сойдет. — Генерал достал старый почтовый конверт, положил его чистой обратной стороной вверх на крышку «дипломата» и уставился на Андрея Васильевича.

— Давай рассказывай, а я запишу.

Рассказывал Андрей Васильевич недолго. В зале вдруг усилился гул голосов и в дверях показались несколько оживленных моджахедов.

— Ну что, привезли туркмена?

— Привезли, привезли, он там снаружи в машине дожидается.

Пленный туркмен оказался маленьким, невзрачным человечком, который испуганно взирал на собравшуюся вокруг него небольшую толпу русских и моджахедов. Выслушав с непонимающим видом поздравления генерала с предстоящим возвращением на родину, он стал тихо и быстро объяснять что-то одному из моджахедов.

— Что он говорит? — поинтересовался Ручкин.

— Говорит, что возвращаться не хочет, — перевел Андрей Васильевич.

— Как так? Это почему?

— Да он говорит, что он не пленный никакой, а простой афганский туркмен и в армии у шурави никогда не служил. Его, дескать, взяли моджахеды прямо из родной деревни и привезли сюда. Он просит отвезти его обратно.

— Вот как запугали парня, — молвил генерал. — Ничего, это он со страху на себя наговаривает. Приедет домой, успокоится. В общем, сообщи экипажу, что сейчас улетаем. Хватит тут канитель разводить, в Москве разберемся.

Через три дня посол вызвал Андрея Васильевича к себе. Пригласив его сесть, посол положил на стол две газетные вырезки.

— Видели их?

— Позвольте, взгляну. Да, Виктор Иванович, видел.

— Замечательно, правда? — Посол взял вырезки и стал меланхолично читать вслух: — «Представитель генерала Ручкина, находившегося на днях с визитом в Пакистане, заявил в Москве, что переданный российской делегации под видом военнопленного туркмен таковым вовсе не является». Ну, и так далее… А вот что здесь пишут: «Лидер афганских моджахедов Моджаддеди решительно отвергает обвинение российского представителя по поводу подлинности туркменского пленного. Он считает, что такие заявления спровоцированы агентами КГБ, одним из которых, без сомнения, является и названный представитель генерала Ручкина. Цель этого выпада — не что иное, как стремление бросить тень на желание некоторых афганских партий проявить добрую волю в отношении руководства новой России». Что вы об этом думаете, Андрей?

— Н-да, дела. Вообще-то я ожидал чего-нибудь в этом роде. В Иране Ручкину пленных не дали, здесь тоже Хекматияр дешевый балаган со своим пленным затеял. Список своих военнопленных, как в Москве обещали, моджахеды генералу также не представили. Это понятно — они, во-первых, прекрасно знают, что никаких пленных у нас нет. Почему не указали имена тех своих, кто у Наджиба сидит, — тоже ясно. Им не для размена пленных комиссия нужна, а для того, чтобы втянуть нас в разговоры о судьбе Наджиба и нашей поддержке ему. Именно так они эту комиссию и замышляли. Это, во-первых. Генерал, конечно, огорчился. Ну вот Моджаддеди и прочувствовал момент и решил, так сказать, подсуетиться… Своих-то пленных у него никогда не было, он и приволок этого несчастного туркмена и Ручкину сдал в залог будущих добрых отношений. Так и вижу картинку — спит себе мирно туркменский человек под каким-нибудь урюком, как вдруг на него налетает банда орлов-моджахедов, сообщает, что он, оказывается, советский пленный и, невзирая на крики протеста, запихивает его в вертолет и везет сюда. Бедняга! Что теперь делать, я не знаю.

— А ничего не надо делать. Сами его освободили, пусть теперь сами с ним и разбираются. Да, кстати, я сегодня получил с оказией письмо из Кабула от своего знакомого в нашем посольстве. Знаете, что Ручкин сказал Наджибулле, когда он сразу после Исламабада прилетел в Кабул? «Сидел я против этих моджахедов, а сам думал: „Эх, сесть бы сейчас вместе с тобой в самолет и шарахнуть по ним!“»

И кому только он это рассказывал? Можно подумать, что Наджибу тут же не стало известно, как он моджахедам обещал власть в Кабуле отдать.

— Да еще и пел им, что они истинные представители афганского народа. С чего он это взял? Может быть, он решил, что бандит Хекматияр, который еще студентом в Кабульском университете плескал кислотой в лицо девушкам, если они появлялись не в исламской одежде, — это афганский народ? Да и вообще, кто его уполномочил давать авансы моджахедам?

— Никто. Он сам себя уполномочил — такие сейчас времена. И вообще, Андрей Васильевич, не кипятитесь. Скажите спасибо, что нас не разогнали на все четыре стороны. Хотя кто их знает? Что один из наших новых мидовских хозяев уже изрек, слышали? «Я всю эту шушеру из МИДа вон вымету!»

— Кто это — шушера? — не понял Андрей Васильевич.

Виктор Иванович как-то странно посмотрел на молодого коллегу, пожевал немного губами и сказал:

— Вы, Андрей Васильевич, и есть шушера, надо полагать. И Анвар Назарович, и Сидоров, и иже с нами все наши коллеги из советского МИДа. Почему все-таки шушера, вы спрашиваете? Ну как же — в КПСС состояли? Состояли! На агрессивный советский империализм работали? Работали! Вот и получайте. Ах, вы не ради этого трудились, а на благо Родины? Очень красиво! Вы еще покайтесь в чем-нибудь, это сейчас модно. Может, и примут во внимание… Да вы не расстраивайтесь — я сам-то, по новой терминологии, вообще настоящая крыса Чучундра, поскольку гораздо старше вас всех, в МИДе больше тридцати лет работаю, да и застарелый член партии к тому же. Да… Не думал я, что когда-нибудь за свою службу получу эдакую благодарность.

— Сволочь, — безадресно сказал Андрей Васильевич. — Вы думаете, что он так и сделает?

— А вы у него спросите, — нелюбезно ответил посол. — Я же за слова всякого дурака не отвечаю. Впрочем, не думаю, нет — покуражатся и успокоятся. Работать кому-то надо, так? Вот мы и будем работать с пленными, как и раньше, — без ненужного шума и рекламы.

— Андрей! Приезжай ко мне поскорее. Если можешь, то прямо сейчас, очень тебя прошу, — услышал Андрей Васильевич тихий голос Рахмата.

— Я… — начал было Андрей Васильевич, желая задать какой-то вопрос, но Рахмат перебил его, сказав:

— Жду! — и повесил трубку.

Андрею Васильевичу, немедленно отправившемуся к Рахмату, не приходилось особенно гадать, зачем он так срочно понадобился своему афганскому другу. Только что из Кабула пришло сообщение о задержании Наджиба в кабульском аэропорту, откуда он пытался вместе с семьей вылететь в Индию. Многочисленные депеши, посыпавшиеся из российского посольства в Кабуле вдогонку за первой, передавали много красочных подробностей о занятии афганской столицы моджахедами, но Андрею Васильевичу сейчас особенно четко вспомнилось мрачное обещание некоторых их лидеров расправиться со всеми «прихвостнями» прежнего кабульского режима, которые попадутся им в руки. Не стоило поэтому томить себя догадками и о том, что ждет Рахмата, если его схватит пакистанская охранка, которая вполне могла, хорошенько прокачав его на предмет ценной информации, сдать потом на расправу соотечественникам.

В доме Рахмата было непривычно тихо — не было слышно звонких голосов ребятишек, оживленная атмосфера большой и дружной афганской семьи сменилась ощутимым присутствием страха и паники. Бледная, заплаканная жена Рахмата заглянула в гостиную, спросила о здоровье Веры и тут же, повинуясь нетерпеливому жесту мужа, ушла на кухню. Сам Рахмат, посеревший от волнения, говоря с Андреем Васильевичем, то и дело непроизвольно откидывал голову назад и направо в нервном тике, который он заработал еще несколько лет тому назад в Кабуле, оказавшись невольным свидетелем взрыва пассажирского автобуса.

— Андрей! Спасибо, что сразу приехал. Ты слышал новости? — спросил Рахмат. — Слышал? Все знаешь? Тогда скажи, что мне делать? Что будет с моей семьей и со мной, если мы не скроемся отсюда? Вы можете помочь нам уехать в Москву? Как там в Кабуле? Выпить хочешь? Что делать, а? Охрану с моей виллы уже сняли! Бедные мои дети!

Вопросы и восклицания Рахмата сыпались градом и невпопад. Андрей Васильевич остановил его.

— Сейчас нельзя терять ни минуты! Разговаривать потом станем и выпьем тоже потом, Бог даст. Сиди дома, не высовывайся и на работу или еще куда-нибудь ни в коем случае не езди! Понял? Я еду обратно и доложу послу. Думаю, что сможем помочь.

В кабинете Виктора Ивановича уже сидел военный атташе, который взволнованно докладывал о том, что его афганского коллегу Гуль Аку с утра успели схватить пакистанцы у ворот собственного дома и увезти в неизвестном направлении.

— Его жена мне названивает каждые полчаса, Виктор Иванович, — сказал атташе. — Она осталась одна с малыми детьми и ждет, что ее саму возьмут с минуты на минуту. Что с ними будет? Надо действовать немедленно — я обзвоню сейчас всех военных атташе и уговорю их предпринять коллективный демарш перед пакистанцами, чтобы его отпустили.

— Толку-то? — буркнул посол и спросил у Андрея Васильевича: — Что у вас? У Рахмата были? Рассказывайте!

Андрей Васильевич рассказал, упирая на то, что надо немедленно запрашивать разрешение у Москвы и вывозить Рахмата вместе с семьей, вечером или хотя бы на следующий день, пока до него еще не добрались пакистанцы. Дождавшись, пока Андрей Васильевич не начал увлеченно, но довольно сумбурно излагать возможные способы незаметного вывоза Рахмата, посол поднял руку и сказал:

— Хватит, хватит, погодите минутку, не мечите зря икру… Лучше меня послушайте. Хорошо, что вы оба здесь вместе, так что два раза повторять мне не придется. Запрос я, друзья мои, уже послал.

— Ну и что, что? — в один голос воскликнули атташе и Андрей Васильевич.

— Что, что? Чего вы раскудахтались, словно яйцо снесли? Дайте мне досказать. Да, послал, и, представьте, Москва с непривычной резвостью сразу же ответила. — Виктор Иванович сделал эффектную паузу и продолжил: — Ответила она следующее, — я вам не дословно, а по сути сообщаю: «Знать ничего не знаем и ко всем этим разборкам больше никакого отношения иметь не желаем. Пусть афганцы выбираются сами, как хотят». Вот так! Награда нашла героев! — Виктор Иванович длинно и нехорошо выругался.

Терпеливо послушав еще пару минут теплые замечания обоих присутствующих в адрес московского начальства, посол подвел итог:

— Словами горю не поможешь, а слезам Москва не верит, как гласит народная мудрость. Вашему другу атташе мы уже ничем помочь не сможем — поздно! Как быть с Рахматом, вы спрашиваете? Ясное дело, что лично мы теперь повязаны по рукам и ногам последними инструкциями — сидеть и не рыпаться! Но все же ничто нам не мешает попробовать вот такой вариантик — съезжу-ка я к послу… или к послу… — Виктор Иванович назвал фамилии послов одной азиатской и одной европейской стран. — Поговорю с ними — у них ведь отношения с Кабулом были неплохие, и Рахмата вашего они привечали. Может быть, они его вывезут. Это единственное, что мы можем для него сделать. А вы, товарищ атташе, не торопите меня — я сам знаю, что его «моджахеды повесят», если мы не успеем. Да, повесят, но не сразу, потому что сначала будут долго пытать, Андрей Васильевич! Соедините меня с обоими послами и сразу условимся с ними о встрече. И последнее, коллеги, — если у нас получится его спасти, то ни сейчас, и никогда потом не рассказывайте никому, как было дело. Ясно? Соединяйте!

«Куда ему столько воды?» — удивлялся Манзур, глядя на адъютанта премьер-министра, лейтенанта Махмуда, который уже в третий раз с озабоченным видом трусил по залу кабульского аэропорта в сторону туалета, держа — в руках несколько больших пластиковых бутылок с минеральной водой.

Выждав, пока адъютант поравняется с ним, Манзур, будто случайно, сделал шаг вперед, преградив дорогу Махмуду.

— Извините, господин генерал, — пробормотал адъютант, останавливаясь в своем разбеге.

— Что это вы, Махмуд? — спросил Манзур, показав подбородком на бутылки.

Слегка покраснев, Махмуд сконфуженно кашлянул и, быстро осмотревшись по сторонам, сообщил:

— Небольшой несчастный случай, можно сказать, господин генерал. Видите ли, там, в туалете, уважаемый мулла Ахмед Саид… Он немного перенервничал, когда во время посадки нашего самолета по аэродрому попали эти ракеты, и у него схватило живот. Водопровод и место для омовения не работают, вот я и бегаю с бутылками по личному указанию премьер-министра.

«Тьфу!» — мысленно сплюнул Манзур и заметил с участливым видом:

— Понятно. Такое может случиться и с закаленными бойцами. Продолжайте, господин Махмуд, но все же попробуйте деликатно поторопить его святость — премьер-министр вот-вот закончит интервью с журналистами и нам надо будет немедленно выезжать.

Через некоторое время, утирая платком потный лоб, из туалета показался насупленный, бледный Ахмад Саид. Сухо ответив на приветствие Манзура, Ахмад Саид поправил съехавшую на бок коричневую смушковую шапочку и, строго уставив на Манзура седую бороду, требовательно спросил:

— Как это могло случиться?

— Что, ваша святость? — не понял Манзур.

— Как это могло случиться, господин генерал, что какое-то безбожное, подлое шайтаново отродье обстреляло наш самолет? Вы ведь гарантировали нам полную безопасность в Кабуле! Кто стрелял, вы это хоть знаете?

— Мои люди уже выясняют это. Когда они найдут виновных, тем придется горько раскаиваться, уверяю вас, ваша…

— Одним раскаянием они не отделаются! — нетерпеливо перебил Ахмад Саид. — С них с живых шкуру спустить — и то мало будет!

«Вот ведь как лют!» — с досадой подумал Манзур, готовясь выслушать немало свирепых предложений и замечаний почтенного старца, разъяренного от только что пережитого им унизительного страха. К большому облегчению Манзура, в этот самый момент небольшая группка одетых в военную форму и штатскую одежду людей, обступивших премьер-министра, зашевелилась, негромко зашумела и двинулась к выходу. Впереди неторопливо вышагивал сам премьер-министр, прибывший в Кабул вместе со своей свитой, чтобы отслужить в главной мечети города благодарственный молебен по случаю взятия моджахедами афганской столицы. Извинившись, Манзур почтительно взял под локоть умолкнувшего старца и, направив его к выходу, сам поспешно выскочил на улицу, где прибывших уже поджидала кавалькада автомобилей.

— Приветствую вас в освобожденном Кабуле, господин премьер-министр, — ловко козырнул Манзур и приоткрыл дверь массивного черного «Мерседеса». — Прошу в автомобиль — нас с нетерпением и радостью ждут в мечети наши афганские друзья.

— Спасибо, — кивнул премьер и грузно опустился на сиденье. С другой стороны к нему подсел министр иностранных дел, а Манзур, аккуратно прихлопнув дверь, устроился рядом с водителем.

— Кстати, господин генерал, где вы были все это время? — угрюмо заметил премьер. — Нам пришлось пережить при посадке несколько тревожных минут, и я ожидал услышать от вас немедленный доклад об этом обстреле.

— Я задержался именно потому, что поторопился отдать необходимые распоряжения своим офицерам найти и жестоко наказать преступников. Это заняло у меня некоторое время, ваше превосходительство.

— Ну, ладно! — немного смягчился премьер. — Досадно, конечно, но хорошо, что обошлось без потерь. Главное — подумать только! — мы наконец-то в Кабуле. Сбылась моя мечта!

— Да, ваше превосходительство! — поспешил подтвердить министр иностранных дел. — Мы все отлично помним, как еще в самый разгар войны вы торжественно поклялись войти в Кабул победителем и принять участие в благодарственном богослужении. Все получилось, как и было предначертано Аллахом и нами, простыми смертными.

— Вот именно, нами, — сделал ударение на последнем слове премьер-министр. — Кто только не пытался давать нам советов, как и куда вести дело после ухода русских. Всякие там Женевские соглашения, ООН, генеральный секретарь ООН, специальный посланник генсекретаря ООН, план мирного урегулирования генсекретаря ООН. Уф! «Не пытайтесь срезать угол, прислушивайтесь к ООН, договаривайтесь с Наджибом о коалиционном правительстве!» Ха! — передразнил кого-то премьер. — Очень надо! Политическая воля, дипломатическая гибкость и хитрость, военный натиск — и вот мы здесь, а наши афганские союзники у власти.

— Совершенно верно, ваше превосходительство! — улыбнулся Манзур, почувствовав благоприятную перемену в настроении премьера, и, чтобы еще более укрепить ее, добавил: — Между прочим, «Мерседес», в котором мы сейчас едем, принадлежал самому Наджибу. Он заказал несколько таких бронированных машин в Германии и катался на них со своими соратниками — до недавнего времени.

— В самом деле?! — радостно оживился премьер. — Как это у вас, у генералов, называется — военный трофей, да? Очень хорошо!

Окончательно придя в доброе расположение духа, лидер начал подробно развивать тему о долгом пути моджахедов к победе. Подавая краткие одобрительные реплики, Манзур при этом думал про себя: «Если б ты только знал, чего мне стоило уговорить твоих моджахедов не перерезать друг другу глотки уже здесь, в Кабуле».

Перед мысленным взором Манзура мелькнула сцена — рассевшиеся в креслах вокруг небольшого стола вожди джихада с насупленными бородатыми лицами, торопливый говор Раббани, горячо доказывавшего, что именно его моджахедам принадлежит главная заслуга во взятии Кабула, все более свирепый тон представителя Хекматияра, начавшего намекать на возмездие, если его партия не окажется у власти, бледное, искривленное судорогой лицо Моджаддеди… Перед самым приездом премьера в Кабул Манзур и еще несколько пакистанских генералов участвовали в последнем совещании, на котором предстояло окончательно решить, кто же станет президентом Афганистана. Начавшись довольно спокойно, совещание вскоре переросло в ожесточенную перепалку, а затем и в яростную свару. Манзуру пришлось вмешаться самым решительным образом — не хватало еще, чтобы они сцепились друг с другом перед самым визитом премьера, ведь тогда все насмарку. Не сразу, не без споров и возражений, но вожди джихада все же приняли наконец предложенную им формулу — первые два месяца президентом будет Моджаддеди, потом Раббани, а за ним по очереди и лидеры остальных партий, пока в стране не будут проведены всеобщие выборы или не состоится общенациональное собрание народных представителей — лойя джирга, которое назначит президента, — это уж как пожелают наши афганские братья, заключил тогда Манзур свою речь.

«Все могло бы окончиться хорошо, не начни Масуд после этого совещания вновь вытеснять Хекматияра из южных кварталов Кабула, который в отместку открыл огонь по столице. Вот вам и ответ на ваш вопрос, господин Ахмад Саид, — кто стрелял по аэропорту? — и искать никого не надо. Наш лучший друг и боевой соратник по священному джихаду — Хекматияр, вот кто. Впрочем, вам и премьер-министру сообщим об этом чуть позже, чтобы окончательно не испортить праздничного настроения», — думал Манзур, рассеянно поглядывая в окно.

— О чем вы задумались, господин генерал? — спросил премьер-министр, чутко заметивший, что Манзур почему-то перестал издавать одобрительные междометия в ответ на рассуждения своего начальства.

— Я думаю о том, сколько работы еще предстоит сделать, чтобы установить здесь желанный нам порядок, — ответил Манзур. — Наши люди уже взяли под контроль все афганские министерства и городскую администрацию, но дело пока идет туговато. Поверите ли, в первые дни здесь пришлось даже выставить усиленные наряды регулировщиков на улицах, поскольку местные жители привыкли при Наджибулле ездить на советский манер, по правой стороне дороги, а моджахеды и наши водители — по левой, как в Пакистане.

— Пустяки, — махнул рукой премьер. — Пускай переучиваются на наш лад — прежние времена прошли. Никто и не ожидает, господин генерал, что порядок удастся навести быстро и повсеместно — слишком много проблем, а вот то, что нас обстреляли по прибытии в Кабул, — это совсем другое.

Манзуру опять пришлось заверять премьер-министра в том, что подобные случаи более не повторятся. Желая отвлечь внимание вновь начавшего мрачнеть лидера, Манзур показал на здание, мимо которого как раз проезжала кавалькада.

— А вот здесь, в этой гостинице, буквально на днях наши моджахеды произвели суровую расправу над одним из самых уродливых порождений прежнего режима.

— Это что же? Прямо здесь, в центре города? — озабоченно встрепенулся премьер-министр. — Надеюсь, что они не допустили ничего такого, о чем могли бы узнать… кому не следует. Мы все ненавидим приспешников Наджиба, но нам не надо, чтобы нас обвиняли в нарушении прав человека.

— Нет, что вы, я совсем другое имел в виду. В подвалах этой гостиницы были уничтожены все кабульские запасы водки — сорок тысяч бутылок отборной русской водки, вот и все!

— Ах, какая потеря! — невольно вырвалось у министра иностранных цел, известного любителя спиртного, в том числе и хорошей водки. Поймав на себе удивленные взгляды премьер-министра и Манзура, он, впрочем, тут же поправился: — Да, я и говорю — сколько потерь понесли наши афганские братья. Мало того, что русские уничтожали их огнем и мечом, так еще и травили этим омерзительным зельем.

— Хватит вам! — досадливо поморщился премьер-министр, которого не обманула увертка министра. — Не о том вы думаете. Нам надо помыслить, как сейчас мы будем все вместе возносить Аллаху нашу сердечную благодарность. Кстати, вот мы, кажется, и прибыли.

Через пару минут премьер-министр, окруженный небольшой толпой афганских вождей, мулл и собственных генералов, входил в мечеть, ступая вместе со всеми через ее порог левой ногой, как и подобает доброму мусульманину.

— Здравствуйте, господин посол! Как ваши дела, как настроение? — приветствовал Виктора Ивановича в своем кабинете заместитель министра иностранных дел Пакистана Юнус-хан. — Чем могу быть вам полезен?

— Спасибо, дела-то лично у меня нормальные, а вот настроение отвратительное, — начал без лишних церемоний посол.

— А что такое? — спросил с невинным видом пакистанец, который, конечно, не мог не догадываться, зачем с утра пораньше к нему пожаловал посол.

— Имею поручение обратиться к вам за содействием по следующему крайне важному для нас вопросу. Москва убедительно просит вас оказать самое решительное воздействие на Хекматияра, который, несмотря на все наши демарши, продолжает ожесточенный обстрел Кабула и российского посольства в частности. Мы пытаемся сейчас эвакуировать наших людей, но это практически невозможно сделать, поскольку в первую очередь под прицелом находится аэропорт…

Виктор Иванович начал длинный монолог, а Андрей Васильевич, слушая посла, вспомнил, как совсем недавно сопровождал его в МИД по другому, но тоже очень неприятному поводу. Повод был такой — один из главных руководителей России, приехав с визитом в Дели, не стал утруждать себя чтением подготовленных для него мидовских документов и проговорок, а сказал простыми словами о Пакистане то, что ему пришло в голову под влиянием радушного приема индийцев или было подсказано одним из его советников на все случаи жизни. «Кашмир был, есть и будет индийским!» — отважно изрек он, свирепо глядя с трибуны в зал, где проходила его встреча с индийской общественностью, и для пущей убедительности мотнул кулаком, словно тряся зажатой в нем погремушкой. Сказано это было невзирая на то, что официальная позиция Москвы всегда предполагала мирное решение спорного вопроса о территориальной принадлежности Кашмира, из-за которого Индия и Пакистан неоднократно воевали друг с другом. Какой он к черту спорный, видимо, решил вождь, раз Индия — наш друг! Еще больший восторг у индийцев — недругов Пакистана — вызвало обещание ни при каких обстоятельствах не оказывать пакистанцам помощь оружием, хотя последние его никогда о помощи не просили, а пытались лишь договориться об обычных коммерческих поставках вооружений.

Понятно, что эта речь уже на следующий день появилась в пакистанских газетах под аршинными заголовками и с самыми злыми комментариями. Узнав о том, что наговорил большой руководитель в Дели, Виктор Иванович велел отвечать на все звонки пакистанцев, которые действительно начались один за одним, что его нет ни дома, ни на работе, и сам весь день не высовывал носа за ворота посольства. «Нету меня, и все тут! Говорите, что я на дачу в Марри уехал и что телефон там сломался», — распорядился он. Выждав сутки, чтобы хоть немного охладить пакистанские страсти, Виктор Иванович был наконец вынужден «объявиться» в посольстве и проследовать в МИД по вызову рассвирепевших пакистанских властей, которые ему теперь приходилось просить о помощи. Всю дорогу до МИДа посол уверял тогда Андрея Васильевича, а скорее, самого себя, что ничего страшного, мол, не произойдет, однако у самых ворот министерства не удержался и спросил молодого коллегу: «Что сейчас, по вашему мнению, все же будет?» «Я думаю, Виктор Иванович, — честно, но бестактно признался Андрей Васильевич, — что вам сейчас будет „по самые помидоры“». Так — и получилось — Юнус-хан, обычно весьма вежливый, обходительный и хорошо расположенный к России человек, на этот раз с трудом сдерживал одолевавшие его чувства и, яростно поглядывая на посла, настойчиво вопрошал: «Почему, ваше превосходительство? Не будете ли вы добры объяснить, чем вызваны слова вашего лидера, который не так давно заявлял, что станет строить отношения с нами и с Индией на равной основе? Что такое случилось, я не понимаю?» Виктор Иванович тоже не постигал, с какой стати этот лидер обрушился на Пакистан, но, конечно, признаться в этом не мог, а отделывался заверениями, что это-де все индийская пресса врет и приписывает нашему руководителю свои собственные злобные измышления.

«И чего он теперь так негодует? — удивлялся Андрей Васильевич гневным тирадам посла, требовавшего от Юнус-хана немедленной помощи в эвакуации российского посольства из Кабула. — Сами себя ставим в идиотские ситуации, а потом нам всем миром должны помогать из них героически выпутываться. Ведь писали мы в Москву, что замирения в Афганистане не видать, Кабул будут обстреливать и что в первую очередь несдобровать нашему посольству. Нет, не вняли, а вместо того чтобы заранее подумать о возможной эвакуации, сразу после свержения Наджиба взяли да и прислали в Кабул лично господина министра иностранных дел России, который пощеголял в моджахедской шапочке да и поставил задачу поскорее наладить контакт с новой властью, чтобы восстановить наш уничтоженный престиж. Кто же после этого посмел бы даже заикнуться об эвакуации? Ну и чего в итоге добились? По посольству хекматияровцы каждый день ракетами садят, все дороги из Кабула перекрыты, ооновцы и другие, кто поумнее, уже удрали. Как, хотелось бы знать, могут нам помочь пакистанцы, и зачем им вообще это надо, раз мы сами с ними никакого дела иметь не желаем. Будем опять упирать на полюбившийся нам со времен Горбачева гуманитарный аспект? Подайте, дескать, бывшей великой державе…»

Терпеливо выслушав Виктора Ивановича, клокотавшего по приказу родины справедливым гневом на Хекматияра и всех, не желающих нам помочь в эту трудную минуту, Юнус-хан поспешил заверить, что сделает все возможное, и добавил:

— Поймите, ваше превосходительство, что Хекматияр, который, как вы утверждаете, обстреливает ваше посольство, нам не подчиняется. Он готов прислушиваться к нам только тогда, когда это ему выгодно. По Кабулу он стрелять не перестанет, что бы мы ему ни говорили, пока там будут сидеть его враги, Раббани и Масуд. Ракеты неуправляемые, огонь ведется издалека, по площадям, и попадает не только по вашему посольству, но и по другим тоже. Война есть война, господин посол, и я очень сожалею, что посольство России оказалось в эпицентре роковых событий, хотя этого можно было избежать. Сейчас главное, на мой взгляд, как можно скорее определить наилучший возможный вариант эвакуации — либо по воздуху, либо по суше, как сюда добрались ооновцы. Думаю, что вам не помешало бы с ними поговорить.

— Поговорим! — пообещал Виктор Иванович и опять вскипел: — Ооновцы эти уверяли нас, что помогут в случае непредвиденных обстоятельств, а сами первые и сбежали, не поставив нас в известность. Впрочем, мой сотрудник к ним сейчас же и съездит. Андрей Васильевич! Вы слышали?

«Опять двадцать пять! — подумал Андрей Васильевич. — Ну кто нам сказал, что ооновцы или кто-нибудь еще станет спасать нашу шкуру, если она у них у самих одна-единственная. Задали орлы-ооновцы драпа, понятное дело. Не с нами же им было ехать, до первого моджахедского поста, где бы их вместе со всей посольской публикой и шлепнули бы под горячую руку. Все равно, интересно, как они оправдываться будут?»

Через час Андрей Васильевич уже беседовал с военным советником ООН полковником Николсом, который только что благополучно вернулся из Кабула и поэтому испытывал явное смущение в обществе российского коллеги, сто семьдесят соотечественников которого так и остались сидеть под обстрелом в афганской столице. Он объяснил ситуацию:

— В общем-то совсем недалеко, всего около пятидесяти километров, но вдоль дороги между Баграмом и Кабулом идут ожесточенные бои, и проехать туда сейчас просто нельзя. Все же, поскольку аэропорт Кабула подвергается частым и неожиданным обстрелам и эвакуация оттуда в силу этого весьма рискованна, можно было бы подумать над тем, чтобы перебросить ваше посольство вертолетами в Баграм. Здесь тоже никаких абсолютных гарантий безопасности нет, но по баграмскому аэропорту, по крайней мере, пока не стреляют, так что можно было бы попробовать посадить самолеты там и вывезти людей.

— А как вы сами выбрались? — спросил Андрей Васильевич.

— По суше, через Джелалабад, а оттуда в Пакистан. Надо сказать, доехали с большим трудом. Дорога разбита настолько, что по ней могут пройти лишь машины с большим дорожным просветом.

— У вас с просветом, я полагаю, все в порядке было? — кольнул Андрей Васильевич полковника.

Тот пропустил мимо ушей иронию и продолжал:

— К счастью, да. Самое же неприятное, что нас не один десяток раз остановили — почти на каждом посту, несмотря на то что мы шли под ооновским флагом. Остановят, в машины залезут и спрашивают: «Шурави аст?» — то есть: «Русского везете?» Вы это обязательно имейте в виду, поскольку спрашивали они нас не из праздного любопытства. Колонна машин у нас получилась довольно длинная, и двигались мы очень медленно, а один раз попали даже под обстрел. Представьте — пост, моджахед подает сигнал «стой!» и первые несколько автомобилей, которые его видели, встали как вкопанные, последующие тоже остановились, но не сразу, а те, что шли в самом хвосте колонны, так и продолжали катить дальше, догоняя нас. Вот с поста и ударили по ним очередью из автомата, но, слава Богу, ни в кого не попали, и, разобравшись, отпустили. Ясно, что этот маршрут вам никак не годится.

— Что же нам все-таки делать? Как вы думаете? — спросил Андрей Васильевич.

— Трудно сказать. Наверное, лучше через Баграм, но только делать это надо очень быстро, пока еще есть хоть какой-то шанс, — сказал Николс и стал в мельчайших деталях показывать по карте, кто и по кому стреляет в Кабуле и его окрестностях.

Смеркалось, когда Андрей Васильевич приехал на званый ужин к знакомому корреспонденту одной из ведущих индийских газет. Индиец, носивший звучное имя Рамалингамсвами, и без того чересчур подвижный и немного нервный человек, был в тот вечер явно не в себе. Рассаживая гостей по местам по мере прибытия и угощая их орехами, чипсами и прочим мелким лакомством, он тут же устремлялся к входной двери и плотно запирал ее. Впустив последнего гостя, он с видимым облегчением щелкнул язычком замка и задвинул засов, а потом оживленно начал приличный случаю разговор, озираясь, однако, через плечо на дверь и окна и вздрагивая при малейшем шорохе с улицы. Андрей Васильевич поддерживал тухловатую беседу с другим индийцем — ооновским представителем в Кабуле по вопросам водоснабжения и канализации, который счел за благо убраться от греха подальше из афганской столицы в тихий Исламабад и уже год мирно коптил там небо за приличную ооновскую зарплату.

Специалист по кабульской канализации являл собой достойного представителя мощного и влиятельного племени международных чиновников из различных организаций, действовавших под эгидой ООН. Все вместе они составляли единую бюрократическую машину, занятую выколачиванием миллионов долларов из стран-доноров на свои программы помощи Афганистану — здравоохранение, образование, борьба с наркотиками и прочее. С обострением войны в Афганистане почти вся эта публика перебралась в Исламабад, где и жила весьма безбедно, тратя полученные средства на собственные нужды — большие зарплаты, командировки в Европу и США, составление громоздких отчетов, проведение семинаров и совещаний. Эта идиллия продолжалась довольно долго, пока даже у самых терпеливых доноров не стал возникать вопрос — чем же эти господа все-таки заняты? Денег просят много, но сами и носа не кажут в Афганистане, мирному населению которого делается все хуже и хуже. Из некоторых западных столиц стали раздаваться предложения — а не сократить ли их совсем, раз толку от них все равно никакого?

Всполошенный открывшейся перспективой потерять хорошо насиженное место, представитель генсекретаря ООН в Афганистане и Пакистане, хитрый и изворотливый грек, решил предпринять энергичные шаги и стал упрашивать послов ряда западных стран непременно съездить вместе с ним в Кабул и там, на месте, лично убедиться в том, что президент Раббани контролирует ситуацию в стране, а значит, сможет эффективно распорядиться международной помощью в интересах страдающих мирных жителей. Раз так, то ни помощь, ни международные организации сокращать вовсе не надо, а наоборот, не мешало бы их даже увеличить!

Сказав что-то о том, что это еще, мол, неизвестно, отдаст ли Раббани помощь мирным жителям или своим боевикам, или просто продаст ее на сторону, послы неохотно, но вняли уговорам ловкого грека и выехали небольшой группкой в Кабул, где были приняты для беседы афганским вождем. Раббани был в ударе, говорил горячо и так убедительно, что послы даже начали кивать головами: правильно говорите, ваше превосходительство, мы обязательно сообщим в наши столицы о необходимости увеличить вам помощь. В общем, все шло очень хорошо, пока собеседники не переместились на лужайку перед президентским дворцом, чтобы попрощаться. Церемония проводов, к сожалению, надолго не затянулась — не успел Раббани пережать все дипломатические руки и еще раз выразить надежду на взаимопонимание, как в сотне метров от дворца, громко ахнув, в воздух взметнулся черный султан ракетного разрыва. В воздухе противно заныли и зашелестели осколки, потом грохнул еще взрыв, другой… и пошло-поехало! Охрана судорожно сомкнулась вокруг президента и поспешно утащила его в недра дворца, в бомбоубежище, а их превосходительства во главе с представителем генсекретаря ООН испуганной стайкой шарахнулись в сторону своих автомобилей и тут же умчались прочь из Кабула, не желая более представлять собой мишень для хекматияровских молодцов.

Как ни странно, неудачный визит в Кабул не возымел для грека никаких неприятных последствий. Он по-прежнему остался сидеть в Исламабаде и вместе с десятками других ооновских чиновников продолжал украшать своей особой многочисленные дипломатические рауты в пакистанской столице, охотно обсуждая последние газетные сплетни о положении в охваченном пламенем войны Афганистане.

Андрей Васильевич с сочувствием наблюдал за дергавшимся хозяином, который все более напоминал ему киплинговского мангуста Рикки-Тикки-Тави, ожидавшего, что в любой момент из зарослей сада на него набросится кобра Нагайна или ее муж Наг. Рамалингамсвами можно было понять — для любого индийца, а особенно журналиста пребывание в Пакистане, с которым Индия воевала трижды за последние сорок пять лет, было сопряжено с реальной опасностью. Не проходило и полгода, чтобы в Исламабаде или Дели не ловили какого-нибудь представителя противоположной стороны — дипломата, журналиста или даже посольского повара — по обвинению в шпионаже и подрывной деятельности. Каждая поимка — за дело или просто так, — невзирая на всякие международные конвенции о неприкосновенности дипломатических и прочих лиц, сопровождалась немалыми неприятностями — избиением упомянутых лиц, допросами, протестами, обвинениями и контробвинениями по схеме «сам дурак!», общим обострением отношений и так далее. В конце концов доведенные до полного исступления всеми этими скандалами, которые стали всерьез угрожать полным разрывом дипломатических связей, а там, не дай Бог, и войной, обе стороны в торжественной обстановке подписали «кодекс поведения» в отношении дипломатов. Суть этого исторического документа, если не обращать внимания на маловразумительную преамбулу, в которой выражалось взаимное деланное изумление по поводу сложившейся ситуации, и словесную шелуху, рассыпанную ровным слоем по всему тексту соглашения, сводилась к более-менее внятному обещанию никогда и ни при каких обстоятельствах впредь не допускать членовредительства пойманных дипломатов, а просто, ласково пожурив их вербальной нотой, высылать на родину.

Как следует из векового опыта человечества, теплые заверения подобного рода обычно являются верными предвестниками очередных крепких побоев. Пакистанцы и индийцы также не составляли исключения из этого универсального правила — не успел упомянутый документ, как выражаются бюрократы, «дать сок», то есть полежать хоть немного в пыльной темноте архива, как пакистанская контрразведка перехватила индийского советника прямо у ворот собственного дома и изрядно прошлась по его физиономии и ребрам. На следующее утро Андрей Васильевич с любопытством и содроганием, представляя себя на месте индийца, просматривал фотографии в пакистанской прессе, показывавшие в различных ракурсах разукрашенного синяками советника, который лежал на какой-то грязной кушетке, приоткрыв рот и выпучив глаза, словно только что вынутый из воды карась. Именно об этом печальном эпизоде и повествовал сочувственно охавшему Андрею Васильевичу подсевший к нему Рамалингамсвами, отхлебывая при этом на нервной почве из стакана крепчайший виски так часто, что косел прямо на глазах. Рамалингамсвами доверительно сообщил, что не далее как сегодня индийцы прищучили двоих «настоящих, видите ли, Андрей, настоящих» пакистанских шпионов и поступили с ними согласно обычаю. «Ну да, — подумал Андрей Васильевич. — То-то ты и дергаешься весь вечер. Не хочешь небось, чтобы пакистанцы в свою очередь набили из тебя чучело индийского шпиона для практических занятий в своей разведшколе». Памятуя о том, что дом Рамалингамсвами наверняка был напичкан сверху донизу подслушивающими устройствами, при помощи которых пакистанцы с интересом прислушивались к каждому слову, Андрей Васильевич в знак солидарности с хозяином очень тихо обругал власти страны пребывания и задумался, что бы еще сказать такого ободряющего.

«А, вот это ему понравится!» — решил он и сказал:

— Знаете, господин Рамалингамсвами, я тут на днях ходил с нашим советником Сидоровым в МИД по совершенно пустяковому поводу — просили поддержать российского кандидата на выборах в какую-то ооновскую организацию. Всего разговору получилось на пару минут, встать и сразу уйти как-то невежливо, а что еще сказать, господин Сидоров никак не мог придумать. У пакистанца тоже как заклинило — сидят оба грустные, упорно молчат и чай пьют. Сидоров все же нашел наконец подходящую тему и говорит: «А я недавно в Лахор ездил!» Пакистанец, которому дальше молчать тоже неловко было, обрадовался и спрашивает: «Прекрасно! Ну, и как вам Лахор понравился?» «Очень на Дели похож! — изрек Сидоров. — Я бы сказал больше — типичный индийский город». Представляете? Пакистанец даже затрясся от огорчения и долго с обидой выспрашивал у Сидорова, с какой стати он решил, что жемчужина Пакистана Лахор стал вдруг индийским городом? Господин Сидоров, по-моему, хотел сквозь землю провалиться.

Индиец довольно засмеялся.

— Еще бы, ведь он ему на любимую мозоль наступил! Это все равно как если бы Саддам Хуссейн сказал эмиру Кувейта, что его столица — типичный Багдад! Или, например…

Рамалингамсвами вздрогнул одновременно с внезапно грянувшим звонком в дверь.

— Кто бы это мог быть? — встревоженно спросил он у Андрея Васильевича и тут же, хлопнув себя ладонью по лбу, с облегчением сказал: — Совсем забыл! Ко мне ведь еще один гость должен приехать. Минутку!

Индиец открыл дверь. На пороге появился улыбающийся усатый человек, при виде которого у Андрея Васильевича немедленно испортилось настроение. Человек, увидев Андрея Васильевича, тоже стер с лица улыбку. «Тебя только здесь не хватало. На кой черт глупый Рамалингамсвами нас обоих пригласил?» — подумал Андрей Васильевич и приподнялся, чтобы приветствовать новоприбывшего, который был не кем иным, как афганским военным атташе Гуль Ака. В отличие от Рахмата, спасенного по просьбе Виктора Ивановича одним европейским посольством, Гуль Ака был взят пакистанцами, но, присягнув на верность им и новым афганским властям, остался работать в Исламабаде. Андрей Васильевич всеми силами избегал встреч с ним, испытывая немалое смущение из-за постыдного поведения московского руководства, бросившего своих афганских друзей в беде, хотя и знал, что сам ни в чем не виноват.

Деваться было некуда. Гуль Ака, поговорив немного с хозяином, подсел к Андрею Васильевичу и как ни в чем не бывало начал неторопливый разговор об афганских делах. Говорил он, впрочем, не по-русски, как прежде, а только по-английски и называл Андрея Васильевича «мистером», а не «товарищем».

«Что ему от меня надо?» — гадал Андрей Васильевич, но вскоре сообразил, услышав заданный как бы невзначай вопрос:

— А куда девался Рахмат, вы не знаете?

— Не знаю! — соврал Андрей Васильевич. — Не имею ни малейшего представления.

— Ну да, конечно! — согласился афганец и спросил: — Я слышал, что когда ваше посольство эвакуировалось из Кабула, то попало под ракетный обстрел в аэропорту. Говорят, были жертвы?

— Да, — неохотно признал Андрей Васильевич.

— Так вам и надо! Иногда очень полезно побывать в чужой шкуре! — неожиданно грубо и резко сказал по-русски Гуль Ака, встал, злорадно ухмыльнулся и направился в столовую, куда хозяин уже созывал гостей.

— Что теперь с ним делать, просто не знаю, — жаловался посол Виктор Иванович сидевшим у него Андрею Васильевичу и офицеру по безопасности Жоре Галкину. — Казалось бы, такое везение — пленный к нам сам в посольство пришел. Это же редчайший случай, а что же в итоге получается? Ведь мы уже пакистанцам сообщили, что у нас пленный туркмен объявился, который день переговоры с ними ведем, торопим, чтобы они скорее бумаги на его отъезд оформляли, — и на тебе!

Виктор Иванович уже в третий раз стал с озабоченным видом перечитывать вслух телеграмму из Москвы — ответ на сообщение посольства о туркмене Аманове, который на днях внезапно объявился в посольстве и заявил, что он пленный, сбежавший от моджахедов. Обрадованный посол немедленно велел привести Аманова к себе, напоил его чаем и расспросил о том, где и когда он попал в плен и как ему удалось вырваться от афганцев. Аманов отвечал на вопросы Виктора Ивановича как-то глухо и сбивчиво, но посол, принявший это за проявление вполне понятной усталости и нервного потрясения, деликатно не стал вдаваться в детали, отправил туркмена отдыхать и дожидаться решения своей судьбы, а сам в тот же день послал донесение в Москву о случившемся, добавив, что сейчас же начнет прорабатывать с пакистанцами вопрос об отъезде Аманова на родину.

— Так вот, повторяю! — громко сказал Виктор Иванович. — Они пишут, что Аманов никогда в Советской Армии не служил и в Афганистане тем более не воевал. Более того, он, как установлено, наркоман — ну, это мы теперь и без них знаем.

— Да уж! — подтвердил Жора Галкин. — Его уже вторые сутки крутит и ломает. Мечется по квартире, грозит, что обратно уйдет, если ему хотя бы план не дадут…

— Какой еще ему план понадобился? — спросил у Жоры удивленный Андрей Васильевич. — ГОЭЛРО? — пошутил он.

— Нет, не в обычном смысле план, а план — наркотик, — пояснил раздраженный Жора. — При чем здесь ГОЭЛРО! Пора бы уж тебе знать, востоковед, что план — это так у нас в Средней Азии гашиш называется, а здесь — чарс, понял? Знаешь? Тогда нечего острить, будто нам одних этих угонщиков «Аэрофлота» не хватало — знай мотайся к ним в тюрьму — так тут еще и этот кадр на голову свалился! Еле-еле его утихомирили, успокоительного дали, а я двум пограничникам еще велел все время у него сидеть, разговоры с ним вести и без передыху в шахматы играть, чтобы отвлечь от черных мыслей. Вторую ночь уже с ним о жизни беседуют — ни отдохнуть им, ни поспать — а ведь их у меня всего четверо. Как службу нести? А он еще нахваливает: «Хорошо у вас тут! Чисто и еда вкусная. А женщины есть?»

— Просто ум за разум заходит! — с тяжелым вздохом признался посол. — Если бы он только наркоман был, так ведь он к тому же, как из Москвы сообщают, собственную мать в наркотическом припадке ярости зарезал и… исчез.

— Он, надо думать, потом из Туркмении через границу в Афганистан махнул, поблуждал там, а когда надоело, решил с нашей помощью домой вернуться и сюда поэтому притопал, — высказал предположение Андрей Васильевич. — Интересно, на что он рассчитывал? Думал, что мы все за чистую монету примем?

— Наверное, — сказал хмурый посол. — То-то он мне при разговоре в первый день нес какую-то маловразумительную околесицу о своих злоключениях в Афганистане. Я тогда еще его по списку пленных и пропавших без вести посмотрел — нет его там, но это ничего не значит, поскольку список-то, кажется, весьма приблизительный. А на что он рассчитывал, когда к нам пошел? Сие мне неведомо! Впрочем, хотел бы я знать, каким местом думали и те девять наших уголовников, что сюда в девяностом году на захваченном самолете прилетели? «Аллах акбар, Аллаху акбар!» — твердили, когда пакистанцам в аэропорту в Карачи сдавались. Видать, надеялись на то, что их за это мусульмане с распростертыми объятиями примут. Счас! Здесь не забалуешь — схлопотали по пятнадцать лет каждый и сидят теперь в кандалах в пакистанской тюрьме, после которой им наша курортом покажется. Что же все-таки будем делать, а, коллеги? Какие у вас мысли на этот счет?

В кабинете воцарилось тягостное молчание. Андрей Васильевич, дисциплинированно, но безуспешно попытавшийся собраться с мыслями «на этот счет», насторожился, услышав какие-то странные приглушенные звуки, доносившиеся снизу, из узкого колодца посольского двора, на который выходила окнами представительская квартира с поселенным в ней Амановым. Жора Галкин, извинившись, тут же исчез. Через пару минут звуки прекратились и снова стало тихо, так тихо, что можно было расслышать отдаленное нежное воркование голубя в посольском саду.

«Тишина, — подумал Андрей Васильевич. — Слава Богу, что пограничники и Жора — ребята опытные и знают, как с такой публикой обходиться. Что все-таки дальше? Ну же, думай! Какой бы этот Аманов ни был, но на родину мы его отправить обязаны, особенно раз он сам туда рвется. С другой стороны, если паки узнают, что он убийца, то нипочем его не выпустят, поскольку у нас с ними нет соглашения о выдаче уголовных преступников. Значит, об этом нам надо молчать. Да, но ведь он теперь не наш гражданин, а туркменский. Посольства у туркмен пока здесь нет. Как с этим быть? Будь он пленный, то никаких бы вопросов — наш, не наш, но тут ведь совсем другое дело… Может быть, в телеграмме есть какие-нибудь мудрые указания на этот счет? Сейчас спросим…»

Спросить Андрей Васильевич не успел. Снизу внезапно донесся звон бьющихся стекол и пронзительный, дикий вопль, сорвавшийся на визг и многократно отразившийся от стен здания. Не попросив разрешения у посла, Андрей Васильевич вскочил, слетел по лестнице вниз, выскочил во двор и помчался к двери представительской квартиры. Там уже никого не было, зато в дальнем углу посольского сада, примыкавшем вплотную к жилому городку, метались какие-то фигуры. Прохрустев подошвами ботинок по осколкам стекла, Андрей Васильевич устремился в сад, где моментально оказался в гуще событий, а точнее, жестокой схватки. Маленький, тщедушный Аманов с невероятной силой и ловкостью выворачивался из рук Жоры и двух крепких пограничников — Федора и Терентия, — бешено хрипя и закатываясь в крике: «Пусти, гад, пусти-и-и! Я на волю хочу! Убью! Бабу мне, бабу дайте! А-а-а!»

Выскочивший из-за кустов третий пограничник, Миша, оттолкнул растерявшегося Андрея Васильевича в сторону, подскочил к Аманову и со всему маху двинул его кулаком в челюсть. Аманов мотнул головой и обвис на руках тяжело дышавших пограничников, а подоспевший кстати врач быстро воткнул ему в руку шприц.

— Силен! — Терентий стер кровь, сочившуюся из порезов на лице, и нехорошо выругался. — Я еще когда в Киргизии служил, на таких вот вдоволь насмотрелся — если у них ломка, их и трактором не удержать. Ну что, Федь, потащили?

— Давай! — ответил мрачный Федор, ощупывая свободной рукой здоровенный синяк под глазом. — Вот по морде получил, и все за те же деньги. Ладно, поехали!

— Видал, Андрей? — спросил Жора, после того как бесчувственный Аманов был затащен в здание посольства. — В следующий раз, если еще такой же тип сюда заявится, сам с ним воевать будешь. Нас-то — то есть меня и моих пограничников — ваш министр в целях экономии со следующего года сокращает, и так во всех посольствах. Будете теперь вместе с вольнонаемными гражданскими, или там с поваром, или, скажем, с нашим сантехником — унитазных дел мастером — охрану нести, решать такие вот, с позволения сказать, внештатные ситуации и своих детишек в городке оборонять — ишь как бегают, и твой с ними тоже! Желаю успеха!

— Георгий Палыч! — воскликнул Андрей Васильевич. — Ну что вы, в самом деле! Я-то или мои мидовские коллеги чем виноваты? Будто мы не понимаем, как вы нужны! Мы ведь с вами общее дело делаем, на одну страну работаем! Разве можно на таких вещах экономить?

— Рад слышать, да что толку? — спросил Жора. — Главное, что ваш министр-«атлантист» насчет этого общего дела не понимает, или, точнее сказать, слишком хорошо понимает, потому так и поступает. Экономия здесь ни при чем.

Через несколько часов у посла состоялся финальный консилиум по поводу Аманова, пришедшего в себя и требовавшего его отпустить. Было решено — держать его против воли, да еще в таком состоянии, далее нельзя, да и просто невозможно. Пусть идет! Жора, Андрей Васильевич и пограничники проводили Аманова во двор и молча показали ему на открытые ворота. Аманов вышел вялой походкой наружу, перешел через дорогу и в изнеможении лег на чарпаи, на котором обычно отдыхали полицейские. Через минуту к нему подошли два пакистанца в простой одежде, взяли под руки, посадили в автомобиль с темными стеклами и увезли.

— Занавес! — сказал Жора и подал рукой знак дежурному на посту.

Вздрогнув, автоматическая железная дверь ворот покатилась по роликам и с лязгом захлопнулась.

Вечером того же дня Андрей Васильевич отправился в «Рэдио сити» — центр проката видеокассет, чтобы взять какой-нибудь фильм полегче, мирно посмотреть его дома в кругу семьи и успокоиться после бурного эпизода с Амановым. Жена Вера заказала фильм о любви, однако, пошарив по полкам с кассетами, Андрей Васильевич так и не решил, что брать, поскольку сам киноискусством не интересовался, а похожие друг на друга названия многочисленных западных любовных мелодрам ни о чем ему не говорили.

— Послушайте, господин Рашид! — обратился он к хозяину заведения, стоявшему, приятно улыбаясь, за стойкой. — Не могли бы вы порекомендовать мне какой-нибудь фильм про любовь? Только настоящий, не как в прошлый раз…

— Конечно, конечно, сэр! — поспешно ответил услужливый пакистанец, все еще немного сконфуженный тем, что в минувший четверг не совсем правильно понял просьбу клиента и вместо запрошенной лирической любовной повести дал посмотреть совершенно бесстыжий порнофильм. Андрею Васильевичу тогда крепко влетело от жены, которая, ничего не подозревая, уселась смотреть это скотство вместе с детьми, а Андрей Васильевич, в свою очередь, в довольно решительных выражениях высказал господину Рашиду свое неудовольствие, заодно упрекнув его за то, что и сама кассета была неважного качества.

— Самый что ни на есть о любви, сэр, не извольте сомневаться! И кассета хорошая, сэр, японская! — заверил Рашид и протянул кассету. Поблагодарив, Андрей Васильевич полез за деньгами, чтобы расплатиться, начал энергично шарить в кармане пиджака, как всегда забитого какой-то мелкой дрянью — бумажками, монетками, фантиками от жвачки, ключами и прочим — и случайно ткнул локтем в чей-то приблизившийся сзади мягкий живот.

— Извините! — сказал Андрей Васильевич и повернулся к обладателю живота. — Прошу прощения! А, это вы, Хамид! Как дела? Сто лет вас не видел! Где вы были?

— Сейчас, Андрей, расскажу, — пообещал Хамид. — Давайте только в сторонку отойдем.

Хамид, видный деятель партии Моджаддеди, в течение тех двух месяцев — с апреля по июнь, — что его патрон занимал пост президента после падения Наджибуллы, был заместителем министра иностранных дел Афганистана. После того как, сменив Моджаддеди, к власти в Кабуле пришел Раббани, Хамиду пришлось перебраться в Пакистан, где он и жил последние несколько месяцев — то в Пешаваре, то в Исламабаде — в ожидании дальнейшего развития событий в своей стране. Придерживаясь умеренных политических взглядов и подчеркивая важность для Афганистана восстановления в будущем добрых отношений с Россией, Хамид никогда не отказывал Андрею Васильевичу во встрече, зачастую рассказывал весьма любопытные вещи, однако не так давно внезапно и бесследно исчез из Исламабада.

— Я вам неоднократно звонил домой, — сказал Андрей Васильевич, — но безрезультатно. Вы куда-то уезжали? Наверное, в Кветту, к вашему отцу?

— Да, ездил, но не в Кветту, а в Кабул. Только позавчера вернулся, — пояснил Хамид.

— Ну и как там? — живо заинтересовался Андрей Васильевич.

— Сказать, что плохо, — это ничего не сказать! Хекматияр еще с августа такую пальбу по городу открыл, что просто ужас! Совсем рассвирепел, когда понял, что его от власти в Кабуле оттерли, причем, как он считает, не без помощи американцев. До того зол на них, что на днях где-то изрек: «Мы еще вспашем их свиными рылами священную землю Афганистана!» Он их и раньше-то особо не жаловал и даже отказался, как вы помните, встретиться с Рейганом на сессии ООН в Нью-Йорке в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Он хоть и получал от них помощь, но признаваться в этом считает неудобным, чтобы его, моджахеда, американским наемником не обзывали. Ну а теперь и подавно — до «свиных рыл» дошел. Так вот — каждый день десятки ракет по городу попадают, от большинства кварталов одни развалины остались, жители толпами в Пакистан бегут. Сейчас зима, холодно, голодно, а Хекматияр Кабул осадил — ни топлива, ни еды, или только за большие деньги их и можно достать. От вашего посольства, кстати, ничего не осталось, ограбили до нитки — одни голые стены да разбитый забор. Даже подземные цистерны для горючего, и те вырыли!

— Кто, хотелось бы знать?

— Поди разберись! Кто угодно! Я думаю, что скорее всего масудовские боевики из Бадахшана. Если бы вы знали, какие они дикари! Рассказывали мне — зашла как-то парочка таких молодцов в кабульский зоопарк, живого льва впервые в жизни увидели, обрадовались, и один из них, чтобы свою отвагу доказать, прямо в вольер к нему залез.

— Ничего себе! — удивился Андрей Васильевич. — Ну и что лев?

— Лев тоже обрадовался, потому что уже давно ничего, кроме пресных лепешек и обглоданных костей, не ел, и моджахеда тут же сожрал, конечно.

— Правильно сделал! — заметил Андрей Васильевич. — Нечего куда попало лазить.

— Вы думаете? Может быть. Да, товарищ съеденного поклялся отомстить и на следующий день пришел опять, но с двумя ручными гранатами. Закатил их в вольер прямо под нос льву, который от него в пещере пытался спрятаться. Всю морду ему разворотило и оба глаза выбило!

— Вот зверь! — в изумлении протянул Андрей Васильевич. — А Раббани что же? Как он собирается дальше действовать?

— Он и так вовсю действует! Воюет вместе с Масудом против Хекматияра и власть, которую ему совет вождей джихада после Моджаддеди всего на полгода дал, никому отдавать не собирается. Вот на днях организовал на скорую руку съезд делегатов-старейшин — шура халь-о-акд называется. Собрал только своих сторонников, понятное дело, чтобы они продлили ему срок президентских полномочий еще на полгода. До того дошел, что для верности велел затащить в зал под видом старейшин всяких там сторожей, уборщиков и водителей и заставил их за себя проголосовать.

— Да, я кое-что об этом мероприятии от ооновцев уже слышал, — сказал Андрей Васильевич. — Они говорят, что Раббани у них потребовал пятьсот тысяч долларов на организацию шуры — чай для делегатов, подарки там разные и прочие накладные расходы. На эти деньги можно было бы весь Кабул долго кормить.

— Так они ему и дали! Даже если бы захотели, то ничего бы не вышло — денег западные доноры на гуманитарную помощь после свержения Наджиба давать почти перестали, а она-то именно сейчас бедным жителям очень бы пригодилась, даже больше, чем при Наджибулле.

— Помощь-то у них еще та, Хамид, — заметил Андрей Васильевич. — Дело прошлое, но вы-то отлично знаете, кому и на какие цели она всегда в первую очередь шла, причем по линии ООН, что особенно интересно. Если медицинские услуги — то раненым бойцам-моджахедам, если помогали проводить операции по разминированию, то почему-то напротив позиций правительственных войск, если продовольствие и одежду — то тоже не кому попало, а самым упорным противникам Наджибуллы.

— Конечно, они свое дело знают и своих сторонников поддерживают, — пожал плечами Хамид и язвительно добавил: — А вот вы-то? Почему вы меня не спросите, как там ваш бывший союзник Наджибулла поживает?

— Я как раз хотел узнать!

— Так вот, он по-прежнему сидит в миссии ООН в Кабуле вместе с семьей. Трогать его не трогают, но и не отпускают. Я знаю, что кое-кто из дипломатов — не ваши, нет — интересовался у Раббани, позволят ли ему уехать. Раббани, хитрая лиса, ответил — ради Бога, хоть сегодня, только пусть это лидеры всех партий вместе решат, а я один на себя такую ответственность перед афганским народом взять не могу. Знает ведь, что их теперь даже и собрать-то всех вместе невозможно, куда уж там «решать». У Наджиба, между прочим, серьезные проблемы с почками, а помочь ему в Кабуле сейчас никто не сможет — ни врачей, ни лекарств нет. Вы что-нибудь по этому поводу делать собираетесь? Мне его хвалить не за что, а все же?

— Думаем, — соврал Андрей Васильевич и, издав какой-то неопределенный звук, отвел глаза в сторону. Не рассказывать же Хамиду, что не только Наджибулле, но и сотням его соратников, обращавшихся с настоятельными просьбами помочь им спастись и выехать в Россию, за редкими исключениями было отказано. Новая, демократическая Россия ко всем этим советским авантюрам, в том числе и в Афганистане, никакого отношения не имеет, так что ступайте — Бог подаст! Сколько раз сам Андрей Васильевич — по долгу службы — давал от ворот поворот таким людям, приходившим в посольство в надежде на помощь. Вспомнить стыдно!

Чтобы замять неприятную тему, Андрей Васильевич спросил первое, что пришло ему в голову:

— В Кабул опять скоро поедете?

— Думайте, думайте, — продолжил Хамид о Наджибулле. — Он до сих пор в стране немалой популярностью пользуется, особенно после того, как народ немного при Раббани и Хекматияре пожил. В Афганистане ведь все возможно, так что думайте. А в Кабул я больше ни ногой, нельзя! Пробыл я там всего несколько дней, как меня служба безопасности Раббани взяла и отвезла к себе. Я уже со своими родными мысленно попрощался, потому что охранке в лапы попасть — это верная смерть! Зашел в комнату, куда меня посадили, какой-то человек и стал допрашивать. Говорит: «До нас дошла точная информация, что вы вместе с группой предателей готовите заговор против президента Раббани, и вы сейчас скажете нам…» Тут что-то как ударит громче грома! Я сознание потерял, а когда очнулся, смотрю — лежу на полу, весь в обломках кирпича и осколках стекол, человека этого нет, и полдома тоже нет. Ракета попала, оказывается! Я спустился во двор — пусто, ворота настежь, я и вышел, остановил машину и, не заезжая домой, велел скорее гнать в Пакистан. Так что теперь мне дорога в Кабул надолго закрыта. Знаете что? Давайте как-нибудь на днях созвонимся и поподробнее у меня дома поговорим. Идет? Тогда до скорой встречи.

Укрывшись за скалой, Манзур разглядывал неподвижно застывший в отдалении бронетранспортер, от которого вверх валили клубы густого черного дыма.

— Гранатомет, — лаконично пояснил стоявший рядом офицер пограничной стражи Аманулла. — Хотели подойти поближе, чтобы отвлечь его внимание, а он машину с первого выстрела подбил.

— Экипаж? — спросил Манзур.

— Все там остались, никто не выбрался. Это не считая еще троих убитых и пятерых раненых, — вздохнул Аманулла. — Башира просто так не возьмешь. Мы, как только узнали, что он появился здесь, сразу же стянули сюда два взвода полиции, но… С ходу взять его не смогли — он нас заметил и несколько человек из «Калашникова» положил. Он, как всегда, до зубов вооружен, а к дому, где он сидит, не подойти — место совершенно открытое. Я решил подвести бронетранспортер вплотную к забору с правой стороны, а наш инструктор по борьбе с терроризмом должен был в это время с другого угла дома проникнуть внутрь. Это у него получилось, однако его Башир быстро с крыши снял, а потом и бронетранспортер поджег. Я же не знал, что у него и гранатомет есть.

— Что собираетесь делать дальше? — спросил Манзур. — Смеркается, скоро ночь.

— Я уже вызвал из Ваха артиллерийский расчет с орудием — больше нам ничего не остается. С минуты на минуту должны быть здесь. Да, кстати, вот и они. — Аманулла показал на приближающийся грузовик с орудием.

— Хорошо, — сказал Манзур. — Все же я попробую с ним поговорить.

— Попробуйте, только не высовывайтесь, — пожал плечами Аманулла. — Он вас хорошо знает, как вы говорите, только едва ли из этого выйдет какой-нибудь толк. На его счету десятки людей, так что пощады он от нас не ждет.

Манзур и сам прекрасно знал это. Башир, как, впрочем, и многие другие полевые командиры, уже давно свернул с пути джихада, порвал всякие связи с пакистанской разведкой и самим Манзуром, своим прежним боевым товарищем, и занялся откровенным разбоем. Помимо торговли наркотиками Башир организовал несколько удачных нападений на конвои с оружием, которые шли в Афганистан. С течением времени он осмелел настолько, что стал орудовать и в самом Пакистане, в приграничной зоне пуштунских племен, пользуясь практически полным отсутствием там центральной власти и открытой границей с Афганистаном. В конце концов пакистанское руководство, встревоженное сообщениями о его «подвигах» и мрачными предупреждениями в свой адрес со стороны местных пуштунских авторитетов, которым уже давно надоели пришлые афганские «братья», отдало жесткий приказ во что бы то ни стало покончить с Баширом. Полиция Северо-Западной провинции, где в основном действовал Башир, получила на днях через своего осведомителя информацию о его очередном рейде через границу с грузом наркотиков, устроила засаду и в ожесточенной перестрелке перебила весь отряд Башира. Сам он, легко раненный, сумел бежать и скрывался несколько дней в крохотной деревушке с пакистанской стороны границы, где его только сегодня обнаружила полиция.

Манзур набрал воздуха в легкие и громко крикнул:

— Башир! Это я, Манзур! Помнишь меня?

Со стороны дома, где затаился Башир не доносилось ни звука. Немного подождав, Манзур крикнул снова.

— Да, я тебя помню. — Наконец услышал он в ответ. — Зачем ты здесь? Приехал попрощаться?

— Нет, мне надо поговорить с тобой. У меня есть к тебе предложение.

Из-за дувала донесся приглушенный хриплый смех.

— Какое у тебя может быть предложение? Может быть, ты хочешь, чтобы я сложил оружие и вышел к вам под пулю? Я не такой дурак.

— Нет, Башир, нет! Если ты сдашься, то я гарантирую тебе неприкосновенность. Не стреляй, я подойду поближе, и мы с тобой поговорим.

— Ладно, выходи, я не буду стрелять.

— Господин генерал, не делайте этого! Он вас убьет, а мне начальство голову снимет, — сказал побледневший Аманулла. — Не верьте ему!

— Я не боюсь. В меня он стрелять не станет, а вы оставайтесь на своих местах, понятно? И не вздумайте даже пошевелиться.

Манзур вышел из-за скалы и медленно направился к Баширу. Не успел он пройти и несколько шагов, как один из полицейских, заметив какое-то движение во дворе осажденного дома, нервно вскинул автомат и, не целясь, застрочил по забору. Манзур кинулся в укрытие и вовремя, поскольку Башир немедленно ответил короткой и меткой очередью, которая взбила землю прямо у ног Манзура.

— Идиот! — выкрикнул взбешенный Манзур и отвесил увесистую пощечину стрелявшему полицейскому.

— Манзур! Эй, Манзур! — услышал он крик Башира. — Это и есть твое честное слово? Ну и собака же ты!

— Все, хватит! Командуйте, пусть открывают огонь! — приказал Манзур Аманулле.

— Слушаюсь! — Аманулла повернулся к орудию и махнул рукой.

Через несколько минут, после того как орудие всадило несколько снарядов в цель, а посланный на разведку полицейский, из-за которого чуть не погиб Манзур, доложил, что Башир мертв, Манзур и Аманулла вошли во дворик уничтоженного артиллерийским огнем дома.

— Вот он, — показал Аманулла на изуродованный труп Башира, заваленный обломком стены. — Доигрался, бандит!

— Он не всегда был таким, — сказал Манзур. — Было славное время, когда мы воевали с ним вместе, и как воевали! Да, теперь все в прошлом — и наша борьба, и наша слава, а от джихада осталась одна мерзость. Ладно, — произнес Манзур, заметивший на себе удивленный взгляд Амануллы. — Не обращайте внимания на мои слова. Распорядитесь, чтобы его здесь же и похоронили.

Жора Галкин остановил Андрея Васильевича, неторопливо проходившего по пустынному коридору посольства.

— Андрей, поди сюда, я тебе кое-что по секрету скажу, — посулил он и оттащил Андрея Васильевича в угол. — Я только что прелюбопытную депешу видел. Представь, пишут, что, по данным воздушной разведки, из афганской провинции Бадахшан в сторону таджикской границы выдвигаются три отряда боевиков. Во главе каждого командир-таджик. Здорово, правда?

— Ну и что? — не понял Андрей Васильевич. — Эка новость! Почему бы им не выдвинуться? Они ведь это чуть ли не каждую неделю проделывают. Получат от наших пограничников по шапке и обратно задвинутся. Что тут особенного?

— Как что? Меня ведь здесь некоторые за дурака держат, — зашептал Жора. — Но теперь-то я совершенно точно знаю, что самый глупый — это не я. Скажи мне, как это они с самолета умудрились заметить, что командиры — таджики, а?

— А-а-а! — махнул рукой Андрей Васильевич. — Я уже давно перестал удивляться тому, что у нас писали и пишут. То, бывало, ТАСС сообщит, что в таком-то уезде Афганистана моджахеды железнодорожный мост подорвали, — а там железных дорог и вовсе нет, то пишут, что «с особой жестокостью были уничтожены восемнадцать грузовых автомобилей», то доносят об агенте, который «с большим трудом, пешком на спине, пересек границу». Бред! Слава Богу, теперь, когда нас из Афганистана выперли, все это осталось позади. И очень хорошо, поскольку надоело до смерти.

— Не скажи, — заметил Жора. — А Таджикистан?

— Да, — неохотно согласился Андрей Васильевич. — То же самое, если не хуже, — война, резня, голод, беженцы, и все это теперь у нас прямо под боком. Мы, кстати, с послом сейчас на эту тему с Хекматияром очень мило побеседовали.

— Ну-ка, расскажи! — живо заинтересовался Жора. — Сами, что ли, к нему напросились?

— Нет. Позвонил нам вчера его помощник Мангал — знаешь ведь его? — и сказал, что Хекматияр-де хочет нас срочно видеть. Мы с послом обрадовались. Думали — наконец-то Хекматияр сообразил, что он может, пока Масуд через границу запускает в Таджикистан своих боевиков и поэтому стал у нас «враг номер один», попробовать наладить с нами отношения и пленных ради этого отдать. Увы, ничего подобного. Приехали мы к нему, сели, ждем. Пришел и он, уселся — ноги толстые, как у слона, морда надменная, кверху задрана, — уставил на посла свои глубокие ноздри, словно двустволку, и начал: «Вы это когда же кончите антинародный режим в Душанбе поддерживать? Что ваши войска на афгано-таджикской границе делают? Вам что, вашего афганского урока мало?»

— Ишь, учитель! — разозлился Жора. — Молчал бы — половину Афганистана в клочья разнес, пока с Раббани и Масудом сражался, а теперь хочет, чтобы с его помощью и на таджиков такая же благодать спустилась?

— Наверное. Впрочем, таджики и без его участия друг друга вовсю режут, уже не первый год. Вождь на вождя, клан на клан, регион на регион. Мы ему, конечно, сказали, как положено, — афганский урок очень-де хорошо усвоили, поэтому на таджикской границе стояли и будем стоять, а ты лучше к нам не лезь. Он опять: «Проваливайте к себе в Россию», мы ему снова про нерушимость границы. Перекидывались они с послом этой границей, как малые дети мячиком, а я все хекматияровским носом любовался.

— Дался тебе его нос! — удивился Жора. — Красивый очень, что ли?

— Да нет, я его с точки зрения глубокого морального удовлетворения рассматривал, — пояснил Андрей Васильевич. — Мне, знаете ли, страшно надоело, как мои иранские коллеги-дипломаты лапшу на уши вешают, когда про афганские дела рассказывают. В глаза при этом честно и чуточку эдак скорбно смотрят и журчат, и журчат… Вроде все правда, а проверишь — о Аллах! — это же надо так врать! Совесть-то при этом у них, как я полагаю, чиста, поскольку иранцу-шииту, неверному кяфиру, вроде меня, солгать совсем не грех. В общем, я хоть и не шиит, а в долгу тоже решил не оставаться. Пригласил в ресторан одного из них, самого бойкого по части вранья, и между прочим сказал ему, что, по сведениям, полученным из моих самых надежных афганских источников, врачи нашли у Хекматияра в носу раковую опухоль и что бедняга долго не протянет. «Ты заметил, — говорю, — какой он в последнее время гнусавый стал?» Хотя, по правде сказать, Хекматияр не более гундосый, чем обычно.

— Ну и что иранец? Поверил?

— Еще как! Чуть пловом от неожиданности не поперхнулся. Отдышался и говорит: «А ведь точно! Гнусавый совсем, как это я и сам не заметил?» Короче, заметались мои иранские друзья и задергались. Ведь Хекматияр-то для них не просто ключевая фигура, но еще и самый заклятый враг. По-моему, даже в Тегеран депешу по этому поводу загнать успели. Позднее же, когда выяснилось, что нос афганского вождя в полном порядке и благополучии, иранец тот самый ко мне в посольство напросился, о текущих делах поговорить, дескать. Долго что-то нес несвязное, а потом как взвизгнет: «Андрей, ты что же это мне такое про нос-то рассказал! Ведь это все неправда!» «Жаль! — говорю. — И меня тоже эти лживые афганцы провели. Ну что ты с них возьмешь, Мохаммад, раз они такие отпетые лгуны?» Мохаммад вытаращился на меня с изумлением, но ничего не сказал. Мы с ним потом еще не раз встречались — врать он не бросил, хотя стал делать это не так лихо.

— Да, изрядно ты его поддел, — заметил Жора. — Ну а насчет пленных Хекматияр хоть что-нибудь сказал?

— Сказал, когда мы его спросили. С радостью бы их всех отдал, говорит, но сейчас, видите ли, никак нельзя. Мы, дескать, опять выступаем в роли агрессора, бьем в Таджикистане мусульманских братьев афганского народа, поэтому его свои же не поймут, если он пойдет нам навстречу. В общем, по-прежнему из них заложников делает.

— Да, — задумчиво протянул Жора. — Короче говоря, все снова здорово?

— Так точно, Георгий Палыч, — согласился Андрей Васильевич. — Все опять по-прежнему — и война, и гибель наших ребят, и новые пленные, причем, похоже, очень надолго. Раз в Афганистане мира нет, то и в Таджикистане, да и во всей Средней Азии его не будет, а там — кто знает? — и Кавказ, может быть, на очереди. Будем опять кого-то поддерживать, нас другие станут за это бить, мы — их и так далее. Может, и прав Хекматияр насчет «урока»? Не знаю, но одно совершенно ясно — крови людской еще море прольется. Так что возвращается все на круги кровавые своя и конца-края этому не видать.