Это было в Мегаре, предместье Карфагена, в садах Гамилькара.

Солдаты, которыми он командовал в Сицилии, устроили большое пиршество, чтобы отпраздновать годовщину Эрикской битвы, и так как хозяин отсутствовал, а их было много, они ели и пили без всякого стеснения.

Начальники, обутые в бронзовые котурны, поместились в среднем проходе под пурпуровым навесом с золотой бахромой. Навес тянулся от стены конюшен до первой террасы дворца. Простые солдаты расположились под деревьями; оттуда видно было множество строений с плоскими крышами — давильни, погреба, амбары, хлебопекарни, арсеналы, а также двор для слонов, рвы для диких зверей я тюрьма для рабов.

Фиговые деревья окружали кухни; лес смоковниц тянулся до зеленых куш, где рдели гранаты меж белых хлопчатников; отягченные гроздьями виноградники поднимались ввысь к ветвям сосен; под платанами цвело поле роз; на лужайках местами покачивались лилии; дорожки были посыпаны черным песком, смешанным с коралловым порошком, а посредине тянулась аллея кипарисов, как двойная колоннада зеленых обелисков.

Дворец Гамилькара, построенный из нумидийского мрамора в желтых пятнах, громоздился в отдалении на широком фундаменте; четыре этажа его выступали террасами один над другим. Его монументальная прямая лестница из черного дерева, где в углах каждой ступеньки стояли носовые части захваченных вражеских галер, красные двери, помеченные черным крестом, с медными решетками — защитой снизу от скорпионов; легкие золотые переплеты, замыкавшие верхние оконца, — все это придавало дворцу суровую пышность, и он казался солдатам столь же торжественным и непроницаемым, как лицо Гамилькара.

Совет предоставил им его дом для пира. Выздоравливавшие солдаты, которые ночевали в храме Эшмуна, отправились сюда на заре, плетясь на костылях. Толпа возрастала с каждой минутой. Люди беспрерывно стекались ко дворцу по всем дорожкам, точно потоки, устремляющиеся в озеро. Между деревьями сновали кухонные рабы, испуганные, полунагие; газели на лугах убегали с громким блеянием. Солнце близилось к закату, и от запаха лимонных деревьев испарения потной толпы казались еще более тягостными.

Тут были люди разных наций — лигуры, лузитанцы, балеары, негры и беглецы из Рима. Наряду с тяжелым дорийским говором раздавались кельтские голоса, грохотавшие, как боевые колесницы, ионийские окончания сталкивались с согласными пустыни, резкими, точно крики шакала. Грека можно было отличить по тонкому стану, египтянина — по высоким сутулым плечам, кантабра — по толстым икрам. На шлемах у карийцев горделиво покачивались перья; каппадокийские стрелки расписали свое тело большими цветами; несколько лидийцев с серьгами в ушах садились за трапезу в женских одеждах и туфлях. Иные, намазавшись для праздника киноварью, похожи были на коралловые статуи.

Они разлеглись на подушках, ели, сидя на корточках вокруг больших блюд, или же, лежа на животе, хватали куски мяса и насыщались, упершись локтями, в мирной позе львов, разрывающих добычу. Прибывшие позже других стояли, прислонившись к деревьям, смотрели на низкие столы, наполовину скрытые пунцовыми скатертями, и ждали своей очереди.

Кухонь Гамилькара не хватало; Совет послал рабов, посуду, ложа для пирующих; среди сада, как на поле битвы, когда сжигают мертвецов, горели яркие костры, и на них жарили быков. Хлебы, посыпанные анисом, чередовались с огромными сырами, более тяжелыми, чем диски. Около золотых плетеных корзин с цветами стояли чаши с вином и сосуды с водой. Все широко раскрывали глаза от радости, что, наконец, можно наесться досыта. Кое-где затягивали песни.

Прежде всего им подали на красных глиняных тарелках с черными узорами дичь под зеленым соусом, потом — всякие ракушки, какие только собирают на карфагенских берегах, похлебки из пшена, ячменя, бобов и улитки с тмином на желтых янтарных блюдах.

Вслед за тем столы уставили мясными блюдами. Подали антилоп с рогами, павлинов с перьями, целых баранов, сваренных в сладком вине, верблюжьи и буйволовы окорока, ежей с приправой из рыбьих внутренностей, жареную саранчу и белок в маринаде. В деревянных чашках из Тамрапании плавали в шафране большие куски жира. Все было залито рассолом, приправлено трюфелями и асафетидой. Пирамиды плодов валились на медовые пироги. Было, конечно, и жаркое из маленьких собачек с толстыми животами и розовой шерстью, которых откармливали выжимками из маслин, — карфагенское блюдо, вызывавшее отвращение у других народов. Неожиданность новых яств возбуждала жадность пирующих. Галлы с длинными волосами, собранными на макушке кверху, вырывали друг у друга из рук арбузы и лимоны и съедали их с коркой. Негры, никогда не видавшие лангуст, раздирали себе лица об их красные колючки. Бритые греки, у которых лица были белее мрамора, бросали за спину остатки со своих тарелок, а пастухи из Бруттиума, одетые в волчьи шкуры, ели молча, уткнувшись в тарелки.

Наступила ночь. Сняли велариум, протянутый над аллеей из кипарисов, и принесли факелы.

Дрожащее пламя нефти, горевшей в порфировых вазах, испугало на вершинах кипарисов обезьян, посвященных луне. Их резкие крики очень смешили солдат.

Продолговатые отсветы пламени дрожали на медных панцирях. Блюда с инкрустацией из драгоценных камней искрились разноцветными огнями. Чаши с краями из выпуклых зеркал умножали увеличенные образцы предметов. Толпясь вокруг, солдаты изумленно в них гляделись и гримасничали, чтобы посмеяться. Они бросали друг в друга через столы табуреты из слоновой кости и золотые лопатки. Они пили залпом греческие вина, которые хранят в бурдюках, вина Кампаньи, заключенные в амфоры, кантабрийское вино, которое привозят в бочках, и вина из ююбы, киннамона и лотоса. На земле образовались скользкие лужи вина, пар от мяса поднимался к листве деревьев вместе с испарением от дыхания. Слышны были одновременно громкое чавканье, шум речей, песни, дребезг чаш и кампанских ваз, которые, падая, разбивались на тысячи кусков, или чистый звон больших серебряных блюд.

По мере того как солдаты пьянели, они все больше думали о несправедливости к ним Карфагена.

Республика, истощенная войной, допустила скопление в городе отрядов, возвращавшихся из похода. Гискон, начальник наемных войск, умышленно отправлял их частями, чтобы облегчить выплату им жалованья, но Совет думал, что они в конце концов согласятся на некоторую уступку. Теперь же наемников возненавидели за то, что им нечем было уплатить. Этот долг смешивался в представлении народа с тремя тысячами двумястами евбейских талантов, которые требовал Лутаций, и Карфаген считал наемников такими же врагами, как и римлян. Солдаты это понимали, и возмущение их выражалось в угрозах и гневных выходках. Они, наконец, потребовали разрешения собраться, чтобы отпраздновать одну из своих побед, и партия мира уступила, мстя этим Гамилькару, который так упорно стоял за войну. Она теперь кончилась вопреки его воле, и он, отчаявшись в Карфагене, передал начальство над наемниками Гискону. Дворец Гамилькара предоставили для приема солдат с целью направить на него часть той ненависти, которую те испытывали к Карфагену. К тому же устройство пиршества влекло за собой огромные расходы, и все они падали на Гамилькара.

Гордясь тем, что они подчинили своей воле Республику, наемники рассчитывали, что смогут, наконец, вернуться в свою страну, увозя в капюшонах плащей жалованье за пролитую ими кровь. Но под влиянием винных паров их заслуги стали казаться им безмерными и недостаточно вознагражденными. Они показывали друг другу свои раны, рассказывали о сражениях, о своих странствиях и об охотах у себя на родине. Они подражали крикам диких зверей, их прыжкам. Потом начались отвратительные пари: погружали голову в амфоры и пили без перерыва, как изнывающие от жажды дромадеры. Один лузитанец огромного роста держал на вытянутых руках по человеку и обходил так столы, извергая из ноздрей горячее дыхание. Лакедемоняне, не снявшие лат, делали тяжелые прыжки. Некоторые выступали женской походкой, с непристойными жестами, другие обнажались, чтобы состязаться среди чаш, как гладиаторы; несколько греков плясало вокруг вазы с изображением нимф, а в это время один из негров ударял бычьей костью в медный щит.

Вдруг они услышали жалобное пение, громкое и нежное; оно то стихало, то усиливалось, как хлопанье в воздухе крыльев раненой птицы.

Это были голоса рабов в эргастуле. Солдаты вскочили и бросились освобождать заключенных.

Они вернулись, с криком гоня перед собой в пыли около двадцати человек, поражавших бледностью лица. На бритых головах у них были остроконечные шапочки из черного войлока; все были обуты в деревянные сандалии; они громыхали цепями, как колесницы на ходу.

Рабы прошли до кипарисовой аллеи и рассеялись в толпе; их стали расспрашивать. Один из них остановился поодаль от других. Сквозь разорванную тунику видны были его плечи, исполосованные длинными шрамами. Опустив голову, он боязливо озирался и слегка закрывал веки, ослепленный факелами. Когда он увидел, что никто из пугавших его вооруженных людей не выказывает к нему ненависти, из груди его вырвался глубокий вздох; он стал что-то бормотать и засмеялся сквозь радостные слезы, которые текли у него по лицу; потом схватил за ручки полную чашу и воздел ее к небу, вытянув руки, с которых свисали цепи; глядя ввысь и продолжая держать в руке чашу, он произнес:

— Привет прежде всего тебе, освободитель Ваал Эшмун, которого на моей родине зовут Эскулапом! Привет вам, духи источников, света и лесов! И вам, боги, сокрытые в недрах гор и в земляных пещерах! И вам, мощные воины в блестящих доспехах, освободившие меня!

Потом он бросил чашу и стал рассказывать о себе Его звали Спендием. Карфагеняне захватили его в плен в Эгинской битве. Говоря на греческом, лигурийском и пуническом языках, он стал снова благодарить наемников, целовал им руки и, наконец, поздравил с празднеством, выражая при этом удивление, что не видит на пиру чаш Священного легиона. Чаши эти, с изумрудной виноградной лозой на каждой из шести золотых граней, принадлежали милиции, состоящей исключительно из молодых патрициев самого высокого роста, и обладание ими было привилегией, почти жреческой почестью; ничто среди сокровищ Республики так не возбуждало алчности наемников, как эти чаши. Из-за них они ненавидели Легион; иные рисковали жизнью ради неизъяснимого наслаждения выпить из такой чаши.

Они сейчас же послали за чашами, хранившимися у Сисситов — купцов, объединенных в общества, которые собирались для совместных трапез. Все члены сисситских обществ в это время уже спали.

— Разбудить их! — приказали наемники.

Вторично посланные рабы вернулись с ответом, что чаши заперты в одном из храмов.

— Отпереть храм! — ответили они.

И когда рабы, трепеща, признались, что чаши в руках начальника Легиона Гискона, они воскликнули:

— Пусть принесет!

Вскоре в глубине сада появился Гискон с охраной из воинов Священного легиона. Широкий черный плащ, прикрепленный на голове к золотой митре, усеянной драгоценными камнями, окутывал его всего, спускаясь до подков коня, и сливался издали с ночным мраком. Видны были только его белая борода, сверкание головного убора и тройное ожерелье из плоских синих камней, которое колыхалось у него на груди.

Когда он приблизился, солдаты встретили его криками:

— Чаши, чаши!..

Он начал с заявления, что своей храбростью они, несомненно, их заслужили. Толпа заревела от радости, рукоплеща ему.

Он прибавил, что ему это хорошо известно, так как он командовал ими в походе и вернулся с последней когортой на последней галере!

— Верно, верно! — подтвердили они.

Республика, продолжал Гискон, блюдет их разделение по племенам, их обычаи, их верования; они пользуются в Карфагене свободой. Что же касается чаш Священного легиона, то это частная собственность.

Тогда один из галлов, стоявший около Спендия, ринулся вдруг через столы и подбежал к Гискону, грозя ему двумя обнаженными мечами, которыми он размахивал в воздухе.

Гискон, не прерывая своей речи, ударил его по голове тяжелой палкой из слоновой кости. Варвар упал. Галлы зарычали, и бешенство их, сообщаясь другим, вызвало гнев легионеров. Гискон пожал плечами. Отвага его была бы бесполезна против этих неистовых, грубых животных. Потом он отомстит им какой-нибудь хитростью. Он сделал поэтому знак своим воинам и медленно удалился. Дойдя до ворот, он обернулся к наемникам и крикнул им, что они раскаются.

Пир возобновился. Но ведь Гискон мог вернуться и, обойдя предместье, доходившее до последних укреплений, раздавить наемников, прижать их к стенам. Они почувствовали себя одинокими, несмотря на то, что их было много. Большой город, спавший внизу в тени, стал пугать их своими громоздившимися лестницами, высокими черными домами и неясными очертаниями богов, еще более жестоких, чем народ. Вдали над водой скользило несколько сигнальных огней и виден был свет в храме Камона. Они вспомнили про Гамилькара. Где он? Почему он покинул их после заключения мира? Его пререкания с Советом были, наверное, только уловкой, имевшей целью их погубить. Неутоленная злоба перенеслась на него, и они проклинали Гамилькара, возбуждая друг друга своим гневом. В эту минуту под платанами собралась толпа; она окружила негра, который бился в судорогах на земле; взор его был неподвижен, шея вытянута, у рта показалась пена. Кто-то крикнул, что он отравлен. Всем стало казаться, что и они отравлены. Солдаты бросились на рабов; над пьяным войском пронесся вихрь разрушения. Они устремились на что попало, разбивали, убивали; одни бросали факелы в листву, другие, облокотившись на перила, за которыми находились львы, побивали их стрелами; более храбрые кинулись к слонам; солдатам хотелось отрубить им хоботы и грызть слоновую кость.

Тем временем балеарские пращники обогнули угол дворца, чтобы удобнее было приступить к грабежу. Но им преградила путь высокая изгородь из индийского камыша. Они перерезали кинжалами ремни затвора и очутились перед фасадом дворца, обращенным к Карфагену, в другом саду, с подстриженной растительностью. Полосы из белых цветов, следуя одна за другой, описывали на земле, посыпанной голубым песком, длинные кривые, похожие на снопы звезд. От кустов, окутанных мраком, исходило теплое медовое благоухание. Стволы некоторых деревьев были обмазаны киноварью и похожи на колонны, залитые кровью. Посреди сада на двенадцати медных подставках стояли стеклянные шары; внутри их мерцал красноватый свет, они казались гигантскими зрачками, в которых еще трепетал взгляд. Солдаты освещали себе путь факелами, спотыкаясь на глубоко вскопанном спуске.

Они увидели небольшое озеро, разделенное на несколько бассейнов стенками из синих камней. Вода была такая прозрачная, что отражение факелов дрожало на самом дне из белых камешков и золотой пыли. На воде показались пузырьки, по ней скользнули сверкающие чешуйки, и толстые рыбы с пастью, украшенной драгоценными камнями, выплыли на поверхность.

Солдаты схватили рыб, просунули пальцы под жабры и с громким хохотом понесли их на столы.

То были рыбы, принадлежавшие роду Барка. Происходили эти рыбы от первобытных налимов, породивших мистическое яйцо, в котором таилась богиня. Мысль, что они совершают святотатство, вновь разожгла алчность наемников; они быстро развели огонь под медными сосудами и стали с любопытством глядеть, как диковинные рыбы извивались в кипятке.

Солдаты теснились, толкая друг друга. Они забыли страх и снова принялись пить. Благовония стекали у них со лба и падали крупными каплями на разодранные туники. Опираясь кулаками в столы, которые, как им казалось, качались подобно кораблям, они шарили вокруг себя налитыми кровью пьяными глазами, поглощая взорами то, что уже не могли захватить. Другие ходили по столам, накрытым пурпуровыми скатертями, и, ступая между блюд, давили ногами подставки из слоновой кости и тирские стеклянные сосуды. Песни смешивались с хрипом рабов, умиравших возле разбитых чаш. Солдаты требовали вина, мяса, золота, женщин, бредили, говоря на сотне наречий. Некоторые, видя пар, носившийся вокруг них, думали, что они в бане, или же, глядя на листву, воображали себя на охоте и набрасывались на своих собутыльников, как на диких зверей. Пламя переходило с дерева на дерево, охватывало весь сад, и высокая листва, откуда вырывались длинные белые спирали, казалась задымившим вулканом. Гул усиливался. В темноте завывали раненые львы.

Вдруг осветилась самая верхняя терраса дворца; средняя дверь открылась, и на пороге показалась женщина в черных одеждах. Это была дочь Гамилькара. Она спустилась с первой лестницы, которая шла наискось от верхнего этажа, потом со второй и с третьей и остановилась на последней террасе, на верхней площадке лестницы, украшенной галерами. Не двигаясь, опустив голову, смотрела женщина на солдат.

За нею, по обе стороны, стояли в два длинных ряда бледные люди в белых одеждах с красной бахромой, спадавшей прямо на ноги. У них не было ни волос, ни бровей, а пальцы унизаны сверкающими кольцами. Они держали в руках огромные лиры и пели тонкими голосами гимн в честь карфагенской богини. То были евнухи, жрецы Танит; Саламбо часто призывала их к себе.

Наконец, она спустилась по лестнице с галерами. Жрецы следовали за нею. Она направилась в аллею кипарисов и медленно проходила между столами военачальников, которые при виде ее слегка расступались.

Волосы ее, посыпанные фиолетовым порошком, по обычаю дев Ханаана, были уложены наподобие башни, и от этого она казалась выше ростом. Сплетенные нити жемчуга прикреплены были к ее вискам и спускались к углам рта, розового, как полуоткрытый плод граната. На груди сверкало множество камней, пестрых, как чешуя мурены. Руки, покрытые драгоценными камнями, были обнажены до плеч, туника расшита красными цветами по черному фону: щиколотки соединены золотой цепочкой, чтобы походка была ровной, и широкий плащ темного пурпурового цвета, скроенный из неведомой ткани, тянулся следом, образуя при каждом ее шаге как бы широкую волну.

Время от времени жрецы брали на лирах приглушенные аккорды; в промежутках музыки слышался легкий звон цепочки и мерный стук сандалий из папируса.

Никто еще не знал Саламбо. Известно было только, что она жила уединенно, предаваясь благочестию. Солдаты видели ее ночью на кровле дворца коленопреклоненной перед звездами, в дыму возжженных курильниц. Ее бледность была порождена луной, и веяние богов окутывало ее, точно нежной дымкой. Зрачки ее казались устремленными далеко за земные пределы. Она шла, опустив голову, и держала в правой руке маленькую лиру из черного дерева.

Солдаты слышали, как она шептала:

— Погибли! Все погибли! Вы не будете больше подплывать, покорные моему зову, как прежде, когда, сидя на берегу озера, я бросала вам в рот арбузные семена! Тайна Танит жила в глубине ваших глаз, более прозрачных, чем пузырьки воды на поверхности рек…

Она стала звать их по именам, которые были названиями месяцев:

— Сив! Сиван! Таммуз! Эдул! Тишри! Шебар! О, сжалься надо мною, богиня!

Солдаты, не понимая, что она говорит, столпились вокруг нее. Они восторгались ее нарядом. Она оглядела их долгим испуганным взором, потом, втянув голову в плечи и простирая руки, повторила несколько раз:

— Что вы сделали! Что вы сделали!.. Ведь вам даны были для вашей услады и хлеб, и мясо, и растительные масла, и все пряности со складов! Я посылала за быками в Гекатомпиль, я отправляла охотников в пустыню!

Голос ее возвышался, щеки зарделись.

Она продолжала:

— Где вы находитесь? В завоеванном городе или во дворце повелителя? И какого повелителя? Суффета Гамилькара, отца моего, служителя Ваалов. Это он отказался выдать Лутецию ваше оружие, обагренное кровью его рабов. Знаете ли вы у себя на родине лучшего полководца, чем он? Взгляните: ступени дворца загромождены вашими трофеями! Продолжайте! Сожгите дворец! Я увезу с собой духа-покровителя моего дома, черную змею, которая спит наверху, на листьях лотоса. Я свистну, и она за мной последует. Когда я сяду на галеру, змея моя поплывет за мной по пене вод, по следам корабля…

Тонкие ноздри девушки трепетали. Она обламывала ногти о драгоценные камни на груди. Глаза ее затуманились. Она продолжала:

— О бедный Карфаген! Жалкий город! Нет у тебя прежних могучих защитников, мужей, которые отправлялись за океан строить храмы на дальних берегах. Все страны работали на тебя, и равнины морей, изборожденные твоими веслами, колыхались под грузом твоих жатв.

Затем она стала петь о деяниях Мелькарта, бога сидонского и праотца их рода.

Она рассказала о восхождении на горы эрсифонийские, о путешествии в Тартесс и о войне против Мазизабала в отомщение за царицу змей:

— Он преследовал в лесу чудовище с женским телом, с хвостом, извивавшимся по сухой листве, как серебряный ручеек. И он дошел до луга, где женщины со спинами драконов толпились вокруг большого костра, стоя на кончике хвоста. Луна кровавого цвета сверкала, окруженная бледным кольцом, и их красные языки, рассеченные, точно багры рыбаков, вытягивались, извиваясь, до края пламени…

Потом Саламбо, не останавливаясь, рассказала, как Мелькарт, победив Мазизабала, укрепил на носу своего корабля его отрубленную голову.

При каждом всплеске волн голова исчезала под пеной, солнце опалило ее, и она сделалась тверже золота; глаза ее не переставали плакать, и слезы непрерывно капали в воду.

Саламбо пела на старом ханаанском наречии, которого варвары не понимали. Они недоумевали, о чем она им рассказывает, сопровождая свои речи грозными жестами. Взгромоздившись вокруг нее на столы, на пиршественные ложа, на ветви сикоморов, раскрыв рты и вытягивая головы, они старались схватить на лету все эти странные рассказы, мелькавшие перед их воображением сквозь мрак теогонии, как призраки в облаках.

Только безбородые жрецы понимали Саламбо. Их морщинистые руки, свесившись над лирами, дрожали и время от времени извлекали из струн мрачные аккорды. Они были слабее старых женщин и дрожали от мистического возбуждения, а также от страха, который вызывали в них солдаты. Варвары не обращали на них внимания; они слушали поющую деву.

Никто не смотрел на нее так пристально, как молодой нумидийский вождь, сидевший за столом военачальников между воинами своего племени. Пояс его был так утыкан стрелами, что образовал как бы горб под его широким плащом, прикрепленным к вискам кожаным ремнем, Расходившийся на плечах плащ окружал тенью его лицо, и виден был только огонь его глаз. Он случайно попал на пир, — отец поселил его в доме Барки, по обычаю царей; посылавших своих сыновей в знатные семьи, чтобы таким образом подготовлять союзы. Нар Гавас жил во дворце уже шесть месяцев, но он еще ни разу не видал Саламбо; сидя на корточках, опустив бороду на древки своих дротиков, он разглядывал ее, и его ноздри раздувались, как у леопарда, притаившегося в камышах.

По другую сторону столов расположился ливиец огромного роста с короткими черными курчавыми волосами. Он снял доспехи, и на нем была только военная куртка; медные нашивки ее раздирали пурпур ложа. Ожерелье из серебряных полумесяцев запуталось в волосах на его груди. Лицо было забрызгано кровью. Он сидел, опершись на левый локоть, и улыбался широко раскрытым ртом.

Саламбо прекратила священные напевы. Она стала говорить на всех варварских наречиях и с женской чуткостью старалась смягчить гнев солдат. С греками она говорила по-гречески, а потом обратилась к лигурам, к кампанийцам, к неграм, и каждый из них, слушая ее, находил в ее голосе сладость своей родины. Увлеченная воспоминаниями о прошлом Карфагена, Саламбо запела о былых войнах с Римом. Варвары рукоплескали. Ее воспламеняло сверкание обнаженных мечей; она вскрикивала, простирая руки. Лира ее упала, и она умолкла; затем, сжимая обеими руками сердце, она несколько мгновений стояла, опустив веки и наслаждаясь волнением солдат.

Ливиец Мато наклонился к ней. Она невольно приблизилась к нему и, тронутая его восхищением, налила ему, чтобы примириться с войском, длинную струю вина в золотую чашу.

— Пей! — сказала она.

Он взял чашу и поднес ее к губам, но в это время один из галлов, тот, которого ранил Гискон, хлопнул его по плечу с веселой шуткой на своем родном наречии. Находившийся поблизости Спендий взялся перевести его слова.

— Говори! — сказал Мато.

— Да хранят тебя боги, ты будешь богат. Когда свадьба?

— Чья свадьба?

— Твоя! У нас, — сказал галл, — когда женщина наливает вино солдату, она тем самым предлагает ему разделить ее ложе.

Он не успел кончить, как Нар Гавас, вскочив, выхватил из-за пояса дротик и, упираясь правой ногой в край стола, метнул его в Мато.

Дротик просвистел между чаш и, пронзив руку ливийца, так сильно пригвоздил ее к скатерти, что рукоятка его задрожала в воздухе.

Мато быстро высвободил руку; но на нем не было оружия. Подняв обеими руками стол со всем, что на нем стояло, он кинул его в Нар Гаваса, в самую середину толпы, бросившейся их разнимать. Солдаты и нумидийцы так тесно сгрудились, что не было возможности обнажить мечи. Мато продвигался, нанося удары головой. Когда он поднял голову. Нар Гавас исчез. Он стал искать его глазами. Саламбо тоже не было.

Тогда он взглянул на дворец и увидел, как закрылась наверху красная дверь с черным крестом. Он ринулся туда.

На виду у всех он побежал вверх по ступеням, украшенным галерами, потом мелькнул вдоль трех лестниц и, достигнув красной двери, толкнул ее всем телом. Задыхаясь, он прислонился к стене, чтобы не упасть.

Кто-то за ним следовал, и сквозь мрак — огни пиршества были скрыты выступом дворца — он узнал Спендия.

— Уходи! — сказал ливиец.

Раб, ничего не ответив, разорвал зубами свою тунику, потом, опустившись на колени около Мато, нежно взял его руку и стал ощупывать ее в темноте, отыскивая рану.

При свете лунного луча, струившегося между облаками, Спендий увидел на середине руки зияющую рану. Он обмотал ее куском ткани; но Мато с раздражением повторял:

— Оставь меня, оставь!

— Нет, — возразил раб. — Ты освободил меня из темницы. Я принадлежу тебе. Ты мой повелитель! Приказывай!

Мато, скользя вдоль стен, обошел террасу. На каждом шагу он прислушивался и сквозь отверстия между золочеными прутьями решеток проникал взглядом в тихие покои. Наконец он в отчаянии остановился.

— Послушай! — сказал ему раб. — Не презирай меня за мою слабость! Я жил во дворце. Я могу, как змея, проползти между стен. Идем! В комнате предков под каждой плитой лежит слиток золота, подземный ход ведет к их могилам.

— Зачем мне они! — сказал Мато.

Спендий умолк.

Они стояли на террасе. Перед ними расстилался мрак, в котором, казалось, скрывались какие-то громады, подобные волнам окаменелого черного океана.

Но с восточной стороны поднялась полоса света. Слева, совсем внизу, каналы Мегары начали чертить белыми извилинами зелень садов. В свете бледной зари постепенно вырисовывались конические крыши семиугольных храмов, лестницы, террасы, укрепления; вокруг карфагенского полуострова дрожал пояс белой пены, а море изумрудного цвета точно застыло в утренней прохладе. По мере того как ширилось розовое небо, стали выдвигаться высокие дома, теснившиеся на склонах, точно стадо черных коз, спускающихся с гор. Пустынные улицы уходили вдаль; пальмы, выступая местами из-за стен, стояли недвижно. Полные доверху водоемы казались серебряными щитами, брошенными во дворах. Маяк Гермейского мыса стал бледнеть. На самом верху Акрополя, в кипарисовой роще, кони Эшмуна, чувствуя близость утра, заносили копыта на мраморные перила и ржали в сторону солнца.

Оно взошло; Спендий, воздев руки, испустил крик.

Все зашевелилось в разлившемся багрянце, ибо бог, точно раздирая себя, в потоке лучей проливал на Карфаген золотой дождь своей крови. Сверкали тараны галер, крыша Камона казалась охваченной пламенем, засветились огни в открывшихся храмах. Колеса возов, прибывших из окрестностей, катились по каменным плитам улиц. Навьюченные поклажей верблюды спускались по тропам. Менялы открывали на перекрестках ставни своих лавок. Улетали журавли, дрожали белые паруса. В роще Танит ударяли в тамбурины священные блудницы, и у околицы Маппал задымились печи для обжигания глиняных гробов.

Спендий наклонился над перилами террасы; у него стучали зубы, и он повторял:

— Да… да… повелитель! Я понимаю, отчего ты отказался грабить дом.

Мато, точно пробужденный его свистящим голосом, казалось, не понимал, что он говорит. Спендий продолжал:

— Какие богатства! А у тех, кто владеет ими, нет даже оружия, чтобы защитить их!

Он указал ему, протянув правую руку, на несколько бедняков, которые ползли по песку; за молом в поисках золотых песчинок.

— Посмотри, — сказал он. — Республика подобна этим жалким людям: склонившись над океаном, она простирает свои жадные руки ко всем берегам, и шум волн так заполняет ее слух, что она не услышала бы шагов подступающего к ней сзади властителя!

Он увлек Мато на другой конец террасы и показал ему сад, где сверкали на солнце мечи солдат, висевшие на деревьях.

— Но здесь собрались теперь сильные люди, исполненные великой ненависти! Ничто не связывает их с Карфагеном — ни семья, ни клятвенные обеты, ни общие боги!

Мато стоял как прежде, прислонившись к стене. Спендий, приблизившись, продолжал, понизив голос:

— Понимаешь ли ты меня, солдат? Мы будем ходить в пурпуре, как сатрапы. Нас будут умащать благовониями. У меня самого будут рабы. Разве тебе не надоело спать на твердой земле, пить кислое вино в лагерях и постоянно слышать звуки трубы? Или ты надеешься отдохнуть потом, когда с тебя сорвут латы и бросят твой труп коршунам? Или тогда, быть может, когда, опираясь на посох, слепой, хромой и расслабленный, ты будешь ходить от двери к двери и рассказывать про свою молодость малым детям и продавцам рассола? Вспомни о несправедливости вождей, о стоянках в снегу, о переходах под палящими лучами солнца; о суровой дисциплине и вечной угрозе казни на кресте! После стольких мытарств тебе дали почетное ожерелье, — так на осла надевают нагрудный пояс с погремушками, чтобы оглушить его в пути и чтобы он не чувствовал усталости. Такой человек, как ты, более доблестный, чем Пирр! Если бы ты только захотел! Как будет хорошо в больших прохладных покоях, когда под звуки лир ты будешь возлежать, окруженный шутами и женщинами! Не говори, что предприятие это неосуществимо! Разве наемники не владели уже Регием и другими крепостями в Италии? Кто воспротивится тебе? Гамилькар отсутствует, народ ненавидит богатых, Гискон бессилен против окружающих его трусов. А ты отважен, тебе будут повиноваться. Прими на себя начальство над ними. Карфаген наш — завладеем им!

— Нет, — сказал Мато, — на мне тяготеет проклятие Молоха. Я это почувствовал по ее глазам, а вот только что я видел в одном храме пятящегося назад черного барана.

Он прибавил, оглядываясь вокруг себя:

— Где же она?

Спендий понял, что Мато охвачен страшным волнением, и боялся продолжать.

Деревья за ними еще дымились; с почерневших ветвей время от времени падали на блюда наполовину обгоревшие скелеты обезьян. Пьяные солдаты храпели, раскрыв рты, лежа рядом с трупами; а те, что не спали, опускали головы, ослепленные дневным светом. Истоптанная земля была залита лужами крови. Слоны раскачивали между кольями загонов свои окровавленные хоботы. В открытых амбарах виднелись рассыпавшиеся мешки пшеницы, у ворот стоял плотный ряд колесниц, брошенных варварами; павлины, усевшись на ветвях кедров, распускали хвосты.

Спендия удивляла неподвижность Мато; он еще больше побледнел и следил остановившимся взглядом за чем-то на горизонте, опираясь обеими руками на перила террасы. Спендий, наклонившись, понял, наконец, что рассматривал Мато. Вдали, по пыльной дороге в Утику, вращалась золотая точка. То была ось колесницы, запряженной двумя мулами; раб бежал перед дышлом, держа поводья. В колеснице сидели две женщины. Гривы мулов были взбиты между ушей на персидский лад и покрыты сеткой из голубого бисера. Спендий узнал их и едва сдержал крик.

Сзади развевалось по ветру широкое покрывало.

Два дня спустя наемники выступили из Карфагена. Каждому дали по золотому с условием, чтобы они расположились лагерем в Сикке, и сказали им, всячески ублажая лестью:

— Вы — спасители Карфагена. Но, оставаясь в нем, вы разорите город и доведете его до голода; Карфагену нечем будет платить. Удалитесь! Республика вознаградит вас за уступчивость. Мы тотчас же введем новый налог. Жалованье будет выплачено вам полностью, и мы снарядим галеры, которые отвезут вас на родину.

Они не знали, что ответить на такие речи. Привыкнув к войне, люди эти скучали в городе. Поэтому их нетрудно было уговорить, и народ поднялся на городские стены, чтобы видеть воочию, как они уходят.

Они прошли по Камонской улице и через Циртские ворота, идя вперемешку: стрелки с гоплитами, начальники с простыми солдатами, лузитанцы с греками. Они шли бодрым шагом, и каменные плиты мостовой звенели под их тяжелыми котурнами. Доспехи их пострадали от катапульт, и лица почернели в битвах. Хриплые звуки исходили из густых бород. Разорванные кольчуги звенели о рукоятки мечей, и сквозь продырявленные латы виднелись голые тела, страшные, как боевые машины. Пики, топоры, рогатины, войлочные шапки, медные шлемы — все колыхалось в равномерном движении. Они наводнили улицы, и казалось, что стены раздадутся от напора, когда длинные ряды вооруженных солдат проходили между высокими шестиэтажными домами, вымазанными смолой. За железными или камышовыми оградами стояли женщины, опустив на голову покрывала, и безмолвно глядели на проходящих варваров.

Террасы, укрепления, стены скрывали от глаз толпы карфагенян в черных одеждах. Туники матросов казались кровавыми пятнами на этом темном фоне; полунагие дети с лоснящейся кожей махали руками в медных браслетах среди зелени, обвивавшей колонны, и в ветвях пальм. Старейшины вышли на площадки башен, и, неизвестно почему, изредка вдруг появлялся и стоял в задумчивости какой-то человек с длинной бородой. Он смутно вырисовывался вдали, точно камень, недвижный, словно привидение.

Всех охватила одна и та же тревога. Опасались, как бы варвары, поняв свою силу, не вздумали вдруг остаться. Но они так доверчиво покидали город, что карфагеняне воспрянули духом и присоединились к солдатам. Их обнимали, забрасывали клятвами, дарили им благовония, цветы и даже серебряные деньги. Им давали амулеты против болезней, предварительно, однако, плюнув на них три раза, чтобы привлечь этим смерть, или же зашив в них несколько волосков шакала, чтобы сердце носящего преисполнилось трусости. Вслух призывали благословения Малькарта, а втихомолку — его проклятия.

Потом потянулись поклажа, убойный скот и все отставшие.

Больные, посаженные на дромадеров, стонали; хромые опирались на обломки пик. Пьяницы тащили с собой мехи с вином, обжоры несли мясные туши, пироги, плоды, масло, завернутое в виноградные листья, снег в полотняных мешках. Некоторые шли с зонтами, а на плечах у них были попугаи. Они вели за собою собак, газелей или пантер. Ливийские женщины, сидя на ослах, ругали негритянок, покинувших лупанары Малки, чтобы следовать за солдатами, кормили грудью младенцев, привязанных к их шее кожаными ремнями. Спины мулов, которых понукали остриями мечей, сгибались под тяжестью свернутых палаток. Затем шли слуги и носильщики воды, бледные, пожелтевшие от лихорадки, покрытые паразитами; это были подонки карфагенской черни, примкнувшие к варварам.

Когда они прошли, за ними заперли ворота, но народ не спускался со стен. Вскоре войско рассеялось по всему перешейку.

Оно разбилось на неровные отряды. Потом копья стали казаться издали высокими стеблями трав, и, наконец, все исчезло в облаке пыли. Солдаты, оборачиваясь к Карфагену, не видели ничего, кроме длинных стен, которые вырисовывались на краю неба пустыми бойницами.

Варвары услышали громкие крики. Они подумали, что часть солдат, оставшись в городе (они не знали в точности, сколько их было), вздумала разграбить какой-нибудь храм. Это их позабавило, и они, смеясь, продолжали путь.

Им радостно было шагать, как прежде, всем вместе, в открытом поле. Греки пели старую мамертинскую песню:

«Своим копьем и своим мечом я вспахиваю землю и собираю жатву: я — хозяин дома! Обезоруженный противник падает к моим ногам и называет меня властелином и царем».

Они кричали, прыгали, а самые веселые принимались рассказывать смешные истории; время бедствий миновало. Когда они дошли до Туниса, некоторые заметили, что исчез отряд балеарских пращников. Они, наверное, были неподалеку. О них тотчас же забыли.

Одни отправились на ночлег в дома, другие расположились у подножья стен, и горожане пришли поговорить с солдатами.

Всю ночь на горизонте со стороны Карфагена видны были огни; отсветы, подобно гигантским факелам, тянулись вдоль неподвижного озера. Никто из солдат не понимал, какой там справляли праздник.

На следующий день варвары прошли по возделанным полям. По краям дороги тянулся ряд патрицианских ферм; в пальмовых рощах были водоотводные каналы; масличные деревья стояли длинными зелеными рядами; над рощами среди холмов носился розовый пар; сзади высились синие горы. Дул теплый ветер. По широким листьям кактусов ползали хамелеоны.

Варвары замедлили шаг.

Они шли разрозненными отрядами или же плелись поодиночке на далеком расстоянии друг от друга. Проходя мимо виноградников, они ели виноград, ложились на траву и с изумлением смотрели на искусственно закрученные большие рога быков, на овец, покрытых шкурами для защиты их шерсти, на то, как скрещивались в виде ромбов борозды; их удивляли лемехи, похожие на корабельные якоря, а также гранатовые деревья, которые поливались сильфием. Щедрость почвы и мудрые измышления человека поражали их.

Вечером они легли на палатки, не развернув их; засыпая и обратив лицо к звездам, они жалели, что кончился пир во дворце Гамилькара.

На следующий день после полудня был сделан привал на берегу реки, среди олеандровых кустов. Солдаты быстро бросили наземь щиты, копья, сняли пояса. Они мылись с криками, набирали воду в шлемы, а некоторые, лежа на животе, пили вместе с вьючными животными, которых освободили от поклажи.

Спендий, сидя на дромадере, украденном во владениях Гамилькара, увидел издали Мато с подвязанной рукой и непокрытой головой; он поил своего мула и, склонившись, глядел, как течет вода. Спендий быстро побежал к нему, протиснувшись сквозь толпу, и стал его звать:

— Господин! Господин!

Мато едва поблагодарил его за благословения. Спендий не обратил на это внимания и пошел за ним, время от времени беспокойно оглядываясь в сторону Карфагена.

Он был сыном греческого ритора и кампанийской блудницы. Сначала он обогатился, торгуя женщинами, потом, разоренный кораблекрушением, воевал против римлян в рядах пастухов Самниума. Его взяли в плен, но он бежал.

Его поймали, и после того он работал в каменоломнях, задыхался в сушильнях, кричал, когда истязали, переменил много хозяев, испытал неистовство их гнева.

Однажды, придя в отчаяние, он бросился в море с триремы, где был гребцом. Матросы спасли его и привезли умирающим в Карфаген; там его заключили в мегарский эргастул. Но так как предстояло вернуть римлянам их перебежчиков, то он воспользовался сумятицей и убежал вместе с наемниками.

В течение всего пути он не отставал от Мато, приносил ему еду, поддерживал его на спусках, а вечером подстилал ему под голову ковер. Мато, наконец, тронули его заботы, и он стал мало-помалу размыкать уста.

Мато родился в Сиртском заливе. Отец водил его на богомолье в храм Аммона. Потом он охотился на слонов в гарамантских лесах. Затем поступил на карфагенскую службу.

При взятии Дрепана его возвели в звание тетрарха. Республика осталась ему должна четыре лошади, двадцать три медины пшеницы и жалованье за целую зиму. Он страшился богов и желал умереть у себя на родине.

Спендий говорил ему о своих странствиях, о народах и храмах, которые посетил. Он многому научился, умел изготовлять сандалии и рогатины, плести сети, приручать диких зверей и варить рыбу.

Иногда он останавливался и издавал глухой горловой крик; мул Мато ускорял шаг, и другие тоже быстрее шли за ним, затем Спендий снова принимался говорить, по-прежнему обуреваемый тревогой. Она улеглась вечером на четвертый день.

Они шли рядом, с правой стороны войска, по склону холма; долина внизу уходила вдаль, теряясь в ночных испарениях. Линия солдат, проходивших под ними, колебалась в тени. Временами ряды войска вырисовывались на возвышениях, освещенных луной. Тогда на остриях копий как будто дрожала звезда, шлемы на мгновение начинали сверкать, затем все исчезало, и на смену ушедшим являлись другие. Вдали раздавалось блеяние разбуженных стад, и казалось, что на землю спускается бесконечная тишина.

Спендий, запрокинув голову, полузакрыв глаза и глубоко вздыхая, впитывал в себя свежесть ветра. Он распростер руки, шевеля пальцами, чтобы лучше чувствовать негу, струившуюся по его телу. Его душила жажда мщения. Он прижимал руку ко рту, чтобы остановить рыдания, и, замирая от упоения, отпускал недоуздок своего дромадера, который шел большими ровными шагами. Мато снова погрузился в печаль; ноги его свисали до земли, и травы, стегая по котурнам, издавали непрерывный свистящий шелест.

Путь все удлинялся, и казалось, что ему на будет конца. В конце каждой долины расстилалась круглая поляна, затем снова приходилось спускаться на равнину, и горы, которые как будто замыкали горизонт, точно ускользали вдаль, когда к ним приближались. Время от времени среди зелени тамарисков показывалась река и потом исчезала за холмами. Иногда выступал огромный утес, подобный носу корабля или подножию исчезнувшего колосса.

По пути встречались отстоявшие один от другого на равных расстояниях маленькие четырехугольные храмы; ими пользовались странники, направлявшиеся в Сикку. Храмы были заперты, как гробницы. Ливийцы громко стучали в двери, требуя, чтобы им открыли. Никто изнутри не отвечал.

Возделанные пространства встречались все реже. Потянулись песчаные полосы земли с редкими тернистыми кустами. Среди камней паслись стада овец; за ними присматривали женщины, опоясанные синей овечьей шкурой. Они с криком пускались бежать, едва завидев копья солдат между скал.

Солдаты шли точно по длинному коридору, окаймленному двумя цепями красноватых холмов, как вдруг их остановило страшное зловоние, и они увидели необычайное зрелище: на верхушке одного из рожковых деревьев среди листьев торчала львиная голова.

Они подбежали к дереву; перед ними был лев, распятый, точно преступник на кресте. Его мощная голова опустилась на грудь, и передние лапы, исчезая наполовину под гривой, были широко распростерты, как крылья птицы. Все его ребра вырисовывались под натянутой кожей; задние лапы, прибитые одна к другой гвоздем, были слегка подтянуты кверху; черная кровь стекала по шерсти, образуя сталактиты на конце хвоста, свисавшего вдоль креста. Солдат это зрелище забавляло. Они обращались ко льву, называя его римским гражданином и консулом, и бросали ему в глаза камни, чтобы прогнать мошкару.

Пройдя сто шагов, они увидели еще два креста, а дальше появился внезапно целый ряд крестов с распятыми львами. Некоторые околели так давно, что на крестах виднелись только остатки их скелетов. Другие, наполовину обглоданные, висели, искривив пасть страшной гримасой; Среди них были громадные львы. Кресты гнулись под их тяжестью, и они качались на ветру, в то время как над их головой неустанно кружились в воздухе стаи воронов. Так мстили карфагенские крестьяне, захватив какого-нибудь хищного зверя. Они надеялись отпугнуть этим примером других. Варвары, перестав смеяться, почувствовали глубокое изумление. «Что это за народ, — думали они, — который для потехи распинает львов!»

Большинство наемников, особенно северяне, были к тому же охвачены тревогой, измучены, уже больны. Они раздирали себе руки о колючки алоэ; большие мухи своим жужжанием терзали им слух, и в рядах войска начиналась дизентерия. Их беспокоило, что все еще не видно было Сикки. Они боялись заблудиться и попасть в пустыню, страну песков и всяких ужасов. Многие не хотели продолжать путь. Иные повернули назад в Карфаген.

Наконец, на седьмой день, после того как они долго шли вдоль подножья горы, дорога резко повернула вправо; их глазам представилась линия стен, воздвигнутых на белых утесах и сливавшихся с ними. Затем вдруг открылся весь город; в багровом свете заката на стенах развевались синие, желтые и белые покрывала. То были жрицы Танит, прибежавшие встречать воинов. Выстроившись вдоль укреплений, они ударяли в бубны, играли на лирах, потрясали кроталами, и лучи солнца, заходившего позади них в нумидийских горах, скользили между струнами арф, к которым прикасались их обнаженные руки. По временам инструменты внезапно затихали, и раздавался резкий, бешеный крик, похожий на лай; они издавали его, ударяя языком об углы рта. Иные стояли, подпирая подбородок рукой, неподвижнее сфинксов, и устремляли большие черные глаза на поднимавшееся вверх войско.

Хотя Сикка была священным городом, все же она не могла дать приют такому количеству людей; один только храм со своими строениями занимал половину города. Поэтому варвары расположились по своему усмотрению в равнине, дисциплинированная часть войска — правильными отрядами, а другие — по национальностям или как попало.

Греки разбили шатры из звериных шкур параллельными рядами, иберийцы расположили кругом свои холщовые палатки, галлы построили шалаши из досок, ливийцы — хижины из сухих камней, а негры вырыли ногтями в песке рвы для спанья. Многие, не зная, где поместиться, бродили среди поклажи, а ночью укладывались на землю, завернувшись в рваные плащи.

Вокруг них расстилалась равнина, окаймленная горами. Кое-где над песчаным холмом наклонялась пальма, а по откосам пропастей выступали пятнами сосны и дубы. Иногда в грозу дождь свисал длинным пологом, в то время как небо над полями оставалось лазурным и ясным; потом теплый ветер гнал вихри пыли, ручеек спускался каскадами с высот Сикки, где под золотой крышей стоял на медных колоннах храм Венеры Карфагенской, владычицы страны. Ее душа как бы наполняла все вокруг. Волнистой линией холмов, сменой холода и тепла, а также игрой света она являла бесконечность своей силы и красоту своей вечной улыбки. Вершины гор были похожи на рога полумесяца; иные напоминали набухшие сосцы полных женских грудей, и варвары при всей своей усталости чувствовали полное сладости изнеможение.

Спендий, продав дромадера, купил на вырученные деньги раба. Он весь день спал, растянувшись перед палаткой Мато. Иногда он просыпался; во сне ему мерещился свист бича, и он проводил руками по рубцам на ногах, на том месте, где долго носил кандалы. Потом снова засыпал.

Мато мирился с его обществом, и Спендий, с длинным мечом у бедра, сопровождал его, как ликтор, или же Мато небрежно опирался рукой на его плечо: Спендий был низкорослый.

Однажды вечером, проходя вместе по улицам лагеря, они увидели людей в белых плащах; среди них был Нар Гавас, вождь нумидийцев. Мато вздрогнул.

— Дай меч, — воскликнул он, — я его убью!

— Подожди, — сказал Спендий, останавливая его.

Нар Гавас уже подходил. Он прикоснулся губами к большим пальцам на обеих руках в знак приязни, объясняя свой гнев опьянением на пиру. Потом долго обвинял Карфаген, но не объяснил, зачем пришел к варварам.

Кого он хочет предать: их или Республику? — спрашивал себя Спендий; но так как он надеялся извлечь пользу для себя из всяких смут, то был благодарен Нар Гавасу за будущие предательства, в которых он его подозревал.

Вождь нумидийцев остался жить среди наемников. Казалось, он хотел заслужить расположение Мато. Он посылал ему жирных коз, золотой песок и страусовые перья. Ливиец, удивляясь его любезностям, не знал, отвечать ли на них тем же, или дать волю раздражению. Но Спендий успокаивал его, и Мато подчинялся рабу. Он все еще был в нерешительности и не мог стряхнуть с себя непобедимое оцепенение, как человек, когда-то выпивший напиток, от которого он должен умереть.

Однажды они отправились с утра охотиться на львов, и Нар Гавас спрятал под плащом кинжал. Спендий следовал за ним, не отходя, и за все время охоты Нар Гавас ни разу не вынул кинжала.

В другой раз Нар Гавас завел их очень далеко, до самых границ своих владений. Они очутились в узком ущелье. Нар Гавас с улыбкой заявил, что не знает, как идти дальше. Спендий нашел дорогу.

Но чаще всего Мато, печальный, как авгур, уходил на заре и бродил по полям. Он ложился где-нибудь на песок и до вечера не двигался с места.

Он обращался за советом ко всем волхвам в войске, к тем, которые наблюдают за движением змей, и к тем, которые читают по звездам, и к тем, которые дуют на золу сожженных трупов. Он глотал пепел, горный укроп и яд Тадюк, леденящий сердце; негритянки пели при лунном свете заклинания на варварском языке и кололи ему в это время лоб золотыми стилетами; он навешивал на себя ожерелья и амулеты, взывал по очереди к Ваал-Камону, к Молоху, к семи Кабирам, к Танит и к греческой Венере. Он вырезал некое имя на медной пластинке и зарыл ее в песок на пороге своей палатки. Спендий слышал, как он стонал и говорил сам с собой.

Однажды ночью Спендий вошел к нему.

Мато голый, как труп, лежал плашмя на львиной шкуре, закрыв лицо обеими руками; висячая лампа освещала оружие, развешенное на срединном шесте палатки.

— Что тебя томит? — спросил раб. — Что тебе нужно? Ответь мне.

Он стал трясти его за плечо и несколько раз окликнул:

— Господин! Господин!..

Мато поднял на него широко раскрытые печальные глаза.

— Слушай! — сказал он тихим голосом, приложив палец к губам. — Гнев богов обрушился на меня! Меня преследует дочь Гамилькара! Я боюсь ее, Спендий!

Он прижимался к груди раба, как ребенок, напуганный призраком.

— Скажи мне что-нибудь! Я болен. Я хочу излечиться! Я испробовал все средства! Но ты, быть может, знаешь более могущественных богов или неотвратимое заклинание?

— Для чего? — спросил Спендий.

Мато стал бить себя кулаками по голове.

— Чтобы избавиться от нее! — ответил он.

Потом, обращаясь к самому себе, он продолжал говорить с расстановкой:

— Я, наверное, та жертва, которую она обещала принести богам в искупление чего-то. Она привязала меня к себе цепью, невидимой для глаз. Когда я хожу, это идет она; когда я останавливаюсь, это значит, что она отдыхает! Ее глаза жгут меня, я слышу ее голос. Она окружает меня, проникает в меня. Мне кажется, что она сделалась моей душой! И все же нас точно разделяют невидимые волны безбрежного океана! Она далека и недоступна. Сияние красоты окружает ее светлым облаком. Иногда мне кажется, что я ее никогда не видел… что она не существует, что все это сон!

Так причитал Мато во мраке. Варвары спали. Спендий, глядя на него, вспоминал юношей с золотыми сосудами в руках, которые обращались к нему в былое время с мольбами, когда он водил по улицам городов толпу своих куртизанок. Его охватила жалость, и он сказал:

— Не падай духом, господин мой! Призывай на помощь свою волю, но не моли богов: они не снисходят на призывы людей! Вот ты теперь малодушно плачешь. Тебе не стыдно страдать из-за женщины?

— Что, я дитя, по-твоему? — возразил Мато. — Ты думаешь, Меня еще трогают женские лица и песни женщин? У нас в Дрепане их посылали чистить конюшни. Я обладал женщинами среди набегов, под рушившимися сводами и когда еще дрожали катапульты!.. Но эта женщина, Спендий, эта!..

Раб прервал его:

— Не будь она дочь Гамилькара…

— Нет! — воскликнул Мато. — Она не такая, как все другие женщины в мире! Видел ты, какие у нее большие глаза и густые брови, — глаза, подобные солнцам под арками триумфальных ворот? Вспомни: когда она появилась, свет факелов потускнел. Среди алмазов ее ожерелья еще ярче сверкала грудь. Следом за нею точно неслось благоухание храма, и от всего ее существа исходило нечто более сладостное, чем вино, и более страшное, чем смерть. Она шла, а потом остановилась…

Он опустил голову. Глаза его были устремлены вдаль, взгляд неподвижен.

— Я жажду обладать ею! Я умираю от желания! При мысли о том, как бы я сжимал ее в своих объятиях, меня охватывает неистовая радость. И все же я ненавижу ее! Я бы хотел избить ее, Спендий! Что мне делать? Я хочу продать себя, чтобы сделаться ее рабом. Ты ведь был ее рабом! Ты иногда видел ее. Скажи мне что-нибудь о ней! Ведь она каждую ночь поднимается на террасу дворца, не правда ли? Камни, наверно, трепещут под ее сандалиями, и звезды нагибаются, чтобы взглянуть на нее.

Он в бешенстве упал и захрипел, точно раненый бык.

Потом Мато запел:

«Он преследовал в лесу чудовище с женским обликом, хвост которого извивался среди засохших листьев, как серебряный ручеек…»

Растягивая слова, Мато подражал голосу Саламбо, протянутые руки его как бы скользили легкими движениями по струнам лиры.

В ответ на все утешения Спендия он повторял те же речи. Ночи проходили среди стонов и увещаний.

Мато хотел заглушить свои страдания вином. Но опьянение только усиливало его печаль. Тогда, чтобы развлечься, он стал играть в кости и проиграл одну за другой все золотые бляхи своего ожерелья. Он согласился пойти к прислужницам богини, но, спускаясь с холма на обратном пути, рыдал, точно шел с похорон.

Спендий, в противоположность ему, становился все более смелым и веселым. Он вел беседы с солдатами в кабачках под листвой, чинил старые доспехи, жонглировал кинжалами, собирал травы для больных. Он весело шутил, проявляя тонкость ума, находчивость и разговорчивость; варвары привыкли к его услугам и полюбили его.

Они ждали посла из Карфагена, который должен был привезти им на мулах корзины, нагруженные золотом; производя наново все те же расчеты, они чертили пальцами на песке цифры за цифрами. Каждый строил планы на будущее, рассчитывал иметь наложниц, рабов, землю. Некоторые намеривались зарыть свои сокровища или рискнуть увезти их на кораблях. Но полное безделье стало раздражать солдат; начались непрерывные споры между конницей и пехотой; между варварами и греками; беспрестанно раздавались оглушительно резкие женские голоса.

Каждый день являлись полчища почти нагих людей, покрывавших себе голову травами для защиты от солнца. Это были должники богатых карфагенян; их заставляли обрабатывать землю кредиторов, и они спасались бегством. Приходило множество ливийцев, крестьян, разоренных налогами, изгнанников, преступников. Затем явилась орда торговцев: все продавцы вина и растительного масла, взбешенные тем, что им не уплатили, стали враждебно относиться к Республике. Спендий ораторствовал, обвиняя Карфаген. Вскоре стали истощаться припасы. Начали поговаривать о том, чтобы, сплотившись, идти всем на Карфаген или же призвать римлян.

Луна поднялась вровень с морем, и в городе, еще покрытом мраком, заблестели светлые точки и белые пятна: дышло колесницы во дворе, полотняная ветошь, развешенная на веревке, выступ стены, золотое ожерелье на груди идола. Стеклянные шары на крышах храмов сверкали местами, как огромные алмазы. Но смутные очертания развалин, насыпи черной земли и сады казались темными глыбами во мраке, а в нижней части Малки сети рыбаков тянулись из дома в дом, как гигантские летучие мыши, распростершие свои крылья. Уже не слышно было скрипа гидравлических колес, поднимавших воду в верхние этажи дворцов; верблюды спокойно отдыхали на террасах, лежа на животе, как страусы. Привратники спали на улицах у порога домов. Тень колоссов удлинялась на пустынных площадях; вдали из бронзовых плит вырывался еще иногда дым пылающей жертвы, и тяжелый ветер с моря приносил вместе с ароматами запах морских трав и испарения стен, раскаленных солнцем. Вокруг Карфагена сверкали недвижные воды, ибо луна одновременно проливала свой блеск и на залив, окруженный горами, и на Тунисское озеро, где среди песчаных мелей виднелись длинные ряды розовых фламинго, а дальше, ниже катакомб, широкая соленая лагуна сверкала, как серебро. Свод синего неба сливался на горизонте с пылью равнин по одну сторону, с морскими туманами — по другую, и на вершине Акрополя пирамидальные кипарисы, окружавшие храм Эшмуна, покачивались с тихим рокотом, подобно медленному прибою волн вдоль мола у подножья насыпей.

Саламбо поднялась на террасу своего дворца, ее поддерживала рабыня, которая несла на железном подносе зажженные угли.

Посередине террасы стояло небольшое ложе из слоновой кости, покрытое рысьими шкурами, с подушками из перьев попугая, вещей птицы, посвященной богам; в четырех углах расставлены были высокие курильницы, наполненные нардом, ладаном, киннамоном и миррой. Рабыня зажгла благовония. Пол был посыпан голубым порошком и усеян золотыми звездами наподобие неба. Саламбо обратила взор к Полярной звезде; она медленно сделала поклоны на четыре стороны и опустилась на колени. Потом, прижав локти к бокам, отведя руки и раскрыв ладони, запрокинула голову под лучами луны и возвысила голос:

— О Раббет!.. Ваалет!.. Танит!..

Голос ее звучал жалобно и протяжно, точно призыв.

— Анаитис! Астарта! Деркето! Асторет! Миллитта! Атара! Элисса! Тирата!.. Скрытыми символами, звонкими систрами, бороздами земли, вечным молчанием и вечным плодородием, властительница темного моря и голубых берегов, царица всей влаги мира, приветствую тебя!

Она два-три раза качнулась всем телом, потом, вытянув руки, распростерлась лицом в пыли.

Рабыня быстро подняла ее, ибо по обряду нужно было, чтобы кто-нибудь поднял распростертого в молитве: это значило, что боги вняли ее мольбе; и кормилица Саламбо всегда неуклонно исполняла этот благочестивый долг.

Торговцы из Гетулии Даритийской привезли ее еще ребенком в Карфаген; отпущенная на свободу, она не пожелала оставить своих господ, что видно было по широкому отверстию в ее проколотом правом ухе. Пестрая полосатая юбка, обтягивавшая ее бока, спускалась до щиколоток, где звенели два оловянных кольца. Лицо ее, несколько плоское, было желтого цвета, как ее туника. Длинные серебряные иглы образовали ореол позади головы. В одну ноздрю продета была коралловая серьга. Опустив глаза, она стояла подле ложа, прямее гермы.

Саламбо подошла к краю террасы. Она окинула взором горизонт, потом устремила взгляд на спящий город, и вздох ее, поднимая грудь, всколыхнул длинную белую симарру, свободно облекавшую ее, без застежек и пояса. Сандалии с загнутыми носками исчезали под множеством изумрудов, распущенные волосы были подобраны пурпуровой сеткой.

Она подняла голову, созерцая луну, и, примешивая к словам обрывки гимнов, шептала:

— Как легко ты кружишься, поддерживаемая невесомым эфиром! Он разглаживается вокруг тебя, и это ты своим движением распределяешь ветры и плодоносные росы. По мере того как ты нарастаешь или убываешь, удлиняются или суживаются глаза у кошек и пятна пантер. Жены с воплем называют твое имя среди мук деторождения! Ты наполняешь раковины! Благодаря тебе бродит вино! Ты вызываешь гниение трупов! Ты создаешь жемчужины в глубине морей!..

И все зародыши, о богиня, исходят из тьмы твоих влажных глубин.

Когда ты появляешься, на земле разливается покой, чашечки цветов закрываются, волны утихают, усталые люди ложатся, обращая к тебе грудь, и мир со своими океанами и горами глядится, точно в зеркало, тебе в лицо. Ты — чистая, нежная, лучезарная, непорочная, помогающая, очищающая, безмятежная!..

Рог луны поднялся над горой Горячих источников в выемке между двумя вершинами по другую сторону залива. Под луной светилась небольшая звездочка, окруженная бледным сиянием. Саламбо продолжала:

— Но ты и страшна, владычица! Это ты создаешь чудовища, страшные призраки, обманчивые сны. Глаза твои пожирают камни зданий, и обезьяны болеют при каждом твоем обновлении.

Куда ты идешь? Зачем постоянно меняешь свой образ? То, изогнутая и тонкая, ты скользишь в пространстве, точно галера без снастей, то кажешься среди звезд пастухом, стерегущим стадо. Сияющая и круглая, ты катишься по вершинам гор, точно колесо колесницы.

О Танит! Ведь ты меня любишь, я знаю! Я так неустанно гляжу на тебя! Но нет! Ты носишься по лазури, а я остаюсь на неподвижной земле…

Таанах, возьми небал и тихо сыграй что-нибудь на серебряной струне, ибо сердце мое печально!

Рабыня взяла в руки инструмент из черного дерева, вроде арфы, выше ее, треугольной формы.

Глухие и быстрые звуки чередовались, как жужжание пчел, и, нарастая, улетали в ночной мрак вместе с жалобной песнью волн и колыханием больших деревьев на верху Акрополя.

— Перестань! — воскликнула Саламбо.

— Что с тобой, госпожа? Каждое дуновение ветра, каждое облачко на небе — все тебя тревожит и волнует.

— Не знаю, — сказала Саламбо.

— Ты утомляешь себя слишком долгими молитвами!

— О Таанах, я хотела бы раствориться в молитве, как цветок в вине!

— Может быть, дым курений вреден тебе?

— Нет, — сказала Саламбо, — в благовониях обитает дух богов.

Рабыня заговорила об отце Саламбо. Думали, что он уехал в страну янтаря, за Мелькартовы столпы.

— Но если он не вернется, — сказала она, — тебе придется — такова его воля — избрать себе супруга среди сыновей старейшин, и печаль твоя пройдет в объятиях мужа.

— Почему? — спросила девушка.

Все мужчины, которых она видела до сих пор, вкушали ей ужас своим животным смехом и грубым телом.

— Иногда, Таанах, из глубины моего существа поднимаются горячие вихри, более тяжелые, чем дыхание вулкана. Меня зовут какие-то голоса. Огненный шар клубится в моей груди и подступает к горлу, он душит меня, и мне кажется, что я умираю. А потом что-то сладостное, пронизывающее меня от чела до пят, пробегает по всему моему телу… меня обволакивает какая-то ласка, и я изнемогаю, точно надо мной распростерся бог. О, как бы я хотела изойти в ночном тумане, в струях ручья, в древесном соке, покинуть свое тело, быть лишь дыханием, лучом скользить и подняться к тебе, о мать!

Она высоко воздела руки, вся выпрямившись, бледная и легкая, как луна, в своей белой одежде. Потом снова спустилась на ложе из слоновой кости, с трудом переводя дыхание. Таанах надела ей на шею янтарное ожерелье с дельфиновыми клыками, которое рассеивало страхи, и Саламбо сказала почти угасшим голосом:

— Пойди позови Шагабарима.

Отец Саламбо не желал, чтобы она вступила в коллегию жриц или даже знала, каково народное представление о Танит. Он берег дочь для какого-нибудь брачного союза, который мог быть полезен его политическим целям. Поэтому Саламбо вела во дворце одинокую жизнь; мать ее давно умерла.

Она выросла среди лишений, постов, постоянных очищений, окруженная изысканными торжественными предметами; тело ее было пропитано благовониями, душа полна молитв. Она никогда не касалась вина, не ела мяса, не дотрагивалась до нечистого животного, не переступала порог дома, где лежал мертвый.

Она не знала непристойных изображений, ибо каждый бог проявлялся в различных видах и одно и то же божественное начало славили в самых противоречивых богослужениях. Саламбо поклонялась богине в ее лунном образе, и луна оказывала воздействие на девственницу: когда она убывала, Саламбо слабела. Она томилась весь день и оживала только к вечеру. Во время одного лунного затмения она чуть не умерла.

Но ревнивая Раббет мстила за то, что девственность Саламбо не посвятили служению ей, и она мучила Саламбо искушениями тем более сильными, что они были смутные, сливались с верой и загорались от молитв.

Дочь Гамилькара была неустанно занята Танит. Она узнала про все ее приключения и скитания, знала все ее имена и повторяла их, не понимая, что каждое имеет особый смысл. Чтобы проникнуть в глубину учения богини, ей хотелось увидеть в самом тайнике храма старинную статую Танит и ее пышное покрывало, от которого зависели судьбы Карфагена. Представление о божестве не было отчетливо отделено от его изображения, и держать в руках или даже глядеть на изображение божества значило как бы овладевать частицей его могущества и до некоторой степени подчинять его себе.

Саламбо обернулась. Она узнала звон золотых колокольчиков, которыми был обшит нижний край одежды Шагабарима.

Он поднимался по лестнице; взойдя на террасу, он остановился и скрестил руки.

Глубоко сидевшие глаза его сверкали, как светильники во мраке гробницы; длинное худое тело терялось в льняной одежде, отягченной бубенчиками, которые чередовались у пят с изумрудными шариками. У; него было хрупкое тело, скошенный череп, острый подбородок. Кожа казалась холодной наощупь, и желтое лицо с глубокими морщинами точно все судорожно сжалось от напряженного желания, от вечной печали.

То был верховный жрец Танит, воспитатель Саламбо.

— Говори, — сказал он. — Чего ты желаешь?

— Я надеялась… Ты мне почти обещал…

Она запиналась от волнения, потом вдруг сказала твердым голосом:

— Почему ты меня презираешь? Что я забыла в исполнении обрядов? Ты мой учитель, и ты мне сказал, что никто не умеет так служить богине, как я. Но есть в этом служении нечто, чего ты не хочешь мне открыть. Это правда, отец?

Шагабарим вспомнил приказания Гамилькара и ответил:

— Нет, мне нечего больше открывать тебе!

— Какой-то Гений, — продолжала она, — преисполняет меня любовью к Танит. Я поднималась по ступеням Эшмуна, бога планет и духов, я спала под золотым масличным деревом Мелькарта, покровителя тирских колоний, мне открывались двери Ваал-Камона, бога света и плодородия, я приносила жертвы подземным Кабирам, богам лесов, ветров, рек и гор. Но все они слишком далеки, слишком высоки, слишком бесчувственны. Ты понимаешь меня? Танит же, я чувствую, причастна моей жизни, она наполняет мою душу, и я вздрагиваю от ее устремлений. Она точно срывается с места, чтобы высвободиться. Мне кажется, что я сейчас услышу ее голос, увижу ее лицо. Меня ослепляют молнии, и потом я снова погружаюсь во мрак.

Шагабарим молчал. Она устремила на него умоляющий взгляд.

Наконец, он знаком велел удалить рабыню, которая не принадлежала к ханаанскому племени. Таанах исчезла; и Шагабарим, подняв к небу руку, заговорил.

— До того как явились боги, — сказал он, — был только мрак, и в нем носилось дыхание, тяжелое и смутное, как сознание человека во сне. Потом мрак сплотился, создав Желание и Облако, и из Желания и Облака вышла первобытная Материя. То была грязная, черная ледяная глубокая вода. Она заключала в себе нечувствующих чудовищ, разрозненные части будущих форм, которые изображены на стенах святилищ.

Потом Материя сгустилась. Она сделалась яйцом. Яйцо разбилось. Одна половина образовала землю, другая — небесный свод. Появилось солнце, луна, ветры, тучи, под ударами грома проснулись разумные существа. Тогда в звездном пространстве распростерся Эшмун, Камон засверкал на солнце. Мелькарт толкнул его своими руками за Гадес, Кабиры ушли вниз под вулканы, и Раббет, точно кормилица, наклонилась над миром, изливая свой свет, как молоко, и расстилая ночь, как плащ.

— А потом? — спросила Саламбо.

Он рассказал ей о тайне рождения мира, чтобы развлечь ее ум более высокими представлениями, но вожделения девственницы загорелись от его последних слов, и Шагабарим, наполовину уступая ей, сказал:

— Она рождает в людях любовь и управляет ею.

— Любовь в людях! — повторила Саламбо мечтательным голосом.

— Она — душа Карфагена, — продолжал жрец, — и хотя она разлита повсюду, но живет здесь, под священным покрывалом.

— Скажи, отец, — воскликнула Саламбо, — я увижу ее? Ты поведешь меня к ней? Я долго колебалась. Я сгораю от желания увидеть облик Танит. Сжалься! Помоги мне! Идем к ней!

Он оттолкнул ее гневным и гордым движением.

— Никогда! Разве ты не знаешь, что при виде ее умирают? Ваалы-гермафродиты открываются только нам, мужам по уму, женщинам по слабости. Твое желание нечестиво. Удовлетворись знанием, которым ты владеешь!

Она упала на колени, заткнув уши пальцами в знак раскаяния, и долго рыдала, раздавленная словами жреца, преисполненная гневом против него, а также ужасом и чувством унижения. Шагабарим стоял перед нею бесчувственный. Он глядел на нее, распростертую у его ног, испытывая странную радость при мысли, что она страдает из-за богини, которую и он не мог объять всецело. Уже запели птицы, подул холодный ветер, на побледневшем небе носились тонкие облачка.

Вдруг он заметил на горизонте, за Тунисом, точно легкие полосы тумана, стлавшиеся по земле; потом в воздухе повисла большая завеса из серой пыли, и в вихрях тумана и пыли показались головы дромадеров, копья, щиты. Это войско варваров шло на Карфаген.

В город примчались из окрестностей верхом на ослах или пешком обезумевшие от страха, бледные, запыхавшиеся люди. Они бежали от надвигавшегося войска. Оно в три дня вернулось из Сикки в Карфаген, чтобы все уничтожить.

Карфагеняне закрыли городские ворота. Варвары уже подступали, но остановились посередине перешейка, на берегу озера. Сначала они не обнаруживали своей враждебности. Некоторые приблизились с пальмовыми ветвями в руках. Их отогнали стрелами — до того был велик страх перед наемниками.

Утром и под вечер вдоль стен бродили иногда какие-то пришельцы. Особенно обращал на себя внимание маленький человек, старательно кутавшийся в плащ и скрывавший лицо под надвинутым забралом. Он часами пристально разглядывал акведук, очевидно, желая ввести карфагенян в заблуждение относительно своих истинных намерений. Его сопровождал другой человек, великан с непокрытой головой.

Но Карфаген был хорошо защищен во всю ширину перешейка — сначала рвом, затем валом, поросшим травой, наконец, стеной, высотою в двадцать локтей, из тесаных камней, в два этажа. В ней устроены были помещения для трехсот слонов и склады для их попон, пут и корма. Затем шли конюшни для четырех тысяч лошадей и для запасов овса, для упряжи, а также казармы для двадцати тысяч солдат с вооружением и военными снарядами. Над вторым этажом возвышались башни, снабженные бойницами; снаружи башни были защищены висевшими на крючьях бронзовыми щитами.

Эта первая линия стен служила непосредственным прикрытием для квартала Малки, где жили матросы и красильщики. Издали видны были шесты, на которых сушились пурпуровые ткани, и на последних террасах — глиняные печи для варки рассола.

Сзади расположился амфитеатром город с высокими домами кубической формы. Дома были выстроены из камня, досок, морских валунов, камыша, раковин, утоптанной земли. Рощи храмов казались озерами зелени в этой горе из разноцветных глыб. Город разделен был площадями на неравные участки. Бесчисленные узкие улички, скрещиваясь, разрезали гору сверху донизу. Виднелись ограды трех старых кварталов, примыкавшие теперь одна к другой; они возвышались местами в виде огромных подводных камней или тянулись длинными стенами, наполовину покрытые цветами, почерневшие, исполосованные нечистотами, и улицы проходили через зиявшие в них отверстия, как реки под мостами.

Холм Акрополя, в центре Бирсы, весь исчезал в хаосе общественных зданий. Там были храмы с витыми колоннами, с бронзовыми капителями и металлическими цепями, каменные конусы сухой кладки с лазурными полосами, медные купола, мраморные перекладины, вавилонские контрфорсы, обелиски, стоящие на своей верхушке, как опрокинутые факелы. Перистили лепились к фронтонам; среди колоннад извивались волюты, гранитные стены поддерживались кирпичными переборками; все это, наполовину прячась, нагромождалось одно на другое странным и непонятным образом. Чувствовалось чередование веков и как бы память о далеких отчизнах.

Позади Акрополя, среди полей с красной почвой, тянулась прямой линией от берега к катакомбам маппальская дорога, окаймленная могилами. Дальше шли просторные дома, окруженные садами, и третий квартал, Мегара, новый город, простиравшийся вплоть до скалистого берега, на котором высился гигантский маяк. Его зажигали каждую ночь.

Таким представился Карфаген солдатам, занявшим равнину.

Они узнавали издали рынки, перекрестки и спорили о местонахождении храмов. Храм Камона, против Сисситов, выделялся своими золотыми черепицами; на крыше храма Мелькарта, слева от холма Эшмуна, виднелись ветви кораллов. За ними стоял храм Танит, и среди пальм круглился его медный купол; черный храм Молоха высился у подножия водоемов со стороны маяка. На углу фронтонов, на верхушке стен, на углах площадей — всюду ютились божества с уродливыми головами гигантских размеров или приземистые с огромными животами, или чрезмерно плоские с раскрытой пастью, с распростертыми руками; они держали или вилы, или цепи, или копья; а в конце улиц сверкала синева моря, и улицы казались от этого еще более крутыми. С утра до вечера их наполняла суетливая толпа. У входа в бани кричали, звеня колокольчиками, мальчишки; в лавках, где продавались горячие напитки, стоял густой пар; воздух оглашался звоном наковален; на террасах пели белые петухи, посвященные Солнцу; в храмах раздавался рев закалываемых быков; рабы бегали с корзинами на голове, а в углублении портиков появлялись жрецы в темных плащах, босые, в остроконечных шапках.

Зрелище Карфагена раздражало варваров. Они восхищались им и в то же время ненавидели его; им одновременно хотелось и разрушить Карфаген, и жить в нем. Но что скрывалось в военном порту, защищенном тройной стеной? Дальше, за городом, в глубине Мегары, над Акрополем, возвышался дворец Гамилькара.

Глаза Мато ежеминутно устремлялись туда. Он взбирался на масличные деревья и нагибался, прикладывая руку к глазам. В садах никого не было, и красная дверь с черным крестом оставалась все время закрытой.

Более двадцати раз обошел Мато укрепления, выискивая брешь, через которую мог бы пройти. Однажды ночью он бросился в залив и в течение трех часов плыл без остановки. Приплыв к подножью Маппал, он хотел вскарабкаться на утес, но изранил до крови колени, сломал ногти, потом вновь кинулся в волны и вернулся.

Он приходил в бешенство от своего бессилия и чувствовал ревность к Карфагену, скрывающему Саламбо, как будто это был человек, владевший ею. Прежний упадок сил сменился безумной, неустанной жаждой деятельности. С разгоревшимся лицом, с гневным взглядом, что-то бормоча глухим голосом, он быстро шагал по полю или же, сидя на берегу, натирал песком свой большой меч. Он метал стрелы в пролетавших коршунов. Гнев свой он изливал в проклятиях.

— Дай волю своему гневу, пусть он умчится вдаль, как колесница, — сказал Спендий. — Кричи, проклинай, безумствуй и убивай. Горе можно утолить кровью, и так как ты не можешь насытить свою любовь, то насыть ненависть свою, она тебя поддержит!

Мато вновь принял начальство над своими солдатами и беспощадно мучил их маневрами. Его почитали за отвагу и в особенности за силу. К тому же он внушал какой-то мистический страх; думали, что он говорит по ночам с призраками. Другие начальники воодушевились его примером. Вскоре войско стало дисциплинированнее. Карфагеняне слышали в своих домах звуки букцин, которыми сопровождались военные упражнения. Наконец, варвары приблизились.

Чтобы раздавить их на перешейке, двум армиям нужно было оцепить их одновременно, одной — сзади, высадившись в глубине Утического залива, другой — у подножия горы Горячих источников. Но что можно было предпринять с одним Священным легионом, в котором числилось не более шести тысяч человек? Если бы варвары направились на восток, они соединились бы с кочевниками и отрезали киренскую дорогу и сообщение с пустыней. Если бы они отступили к западу, взбунтовались бы нумидийцы. Наконец, нуждаясь в съестных припасах, они рано или поздно опустошили бы окрестности, как саранча. Богатые дрожали за свои замки, виноградники, посевы.

Ганнон предложил принять невыполнимо жестокие меры: назначить большую денежную награду за каждую голову варвара или же поджечь лагерь наемников при помощи кораблей и машин. Его товарищ, Гискон, напротив, требовал, чтобы им уплатили, что следовало. Старейшины ненавидели Гискона за его популярность: они боялись, чтобы случай не навязал им властителя; страшась монархии, они старались ослабить все, что от нее оставалось или могло ее восстановить.

За укреплениями Карфагена жили люди другой расы и неведомого происхождения. Все они охотились на дикобразов и питались моллюсками и змеями. Они ловили в пещерах живых гиен и по вечерам, забавляясь, гоняли их по пескам Мегары между могильными памятниками. Их хижины, построенные из ила и морских трав, лепились к скалам, как гнезда ласточек. У них не было ни правителей, ни богов; они жили скопом, голые, слабые и, вместе с тем, свирепые, испокон веков ненавистные народу за свою нечистую пищу. Часовые заметили однажды, как все они исчезли.

Наконец, члены Великого совета приняли решение. Они явились в лагерь наемников, как соседи, без ожерелий и поясов, в открытых сандалиях. Они шли спокойным шагом, кланяясь начальникам, останавливаясь, чтобы поговорить с солдатами, заявляя, что теперь со всем покончено и все их требования будут удовлетворены.

Многие из них впервые видели лагерь наемников. Вместо суеты, которой они ожидали, в лагере царил и порядок, и грозное молчание. Вал укрывал войско за высокой стеной, неприступной для катапульт. Улицы внутри лагеря были политы свежей водой; из отверстий в палатках выглядывали горевшие во мраке дикие взоры. Связки пик и развешенное оружие ослепляли своим блеском, как зеркала. Пришедшие говорили между собой вполголоса. Они боялись задеть и опрокинуть что-нибудь своими длинными одеждами.

Солдаты стали требовать съестных припасов, обязуясь уплатить за них из тех денег, что были им должны.

Им послали быков, баранов, цесарок, сушеные плоды, волчьи бобы и копченую скумбрию, ту превосходную скумбрию, которую Карфаген отправлял во все порты. Но солдаты глядели с пренебрежением на великолепный скот и нарочно хулили соблазнявшие их припасы; они предлагали за барана стоимость голубя, а за трех коз — цену одного гранатового яблока. Пожиратели нечистой пищи выступали в качестве оценщиков и заявляли, что их обманывают. Тогда наемники обнажали мечи, угрожая резней.

Посланцы Великого совета записывали, за сколько лет службы следовало заплатить каждому солдату. Но никак нельзя было установить, сколько взято было на службу наемников, и старейшины пришли в ужас, когда выяснилось, какую огромную сумму они должны уплатить. Пришлось бы продать запасы сильфия и обложить податью торговые города. Но тем временем наемники потеряли бы терпение; Тунис уже перешел на их сторону. Богатые, оглушенные неистовством Ганнона и попреками его товарища, советовали горожанам сейчас же отправиться каждому к знакомому ему варвару, чтобы вновь завоевать его расположение дружескими словами. Такое доверие должно было успокоить наемников.

Купцы, писцы, рабочие из арсенала, целые семьи отправились к варварам.

Наемники впускали к себе всех карфагенян, но только через один вход, и такой узкий, что в нем едва могли поместиться рядом четыре человека. Спендий ждал их у ограды и подвергал всех внимательному обыску. Мато, стоя против него, рассматривал толпу, стремясь найти в ней кого-нибудь, кого он, быть может, видел у Саламбо.

Лагерь похож был на город — столько там было людей и оживления. Две разные толпы смешивались в нем, отнюдь не сливаясь; одна была в полотняных или шерстяных одеждах, в войлочных шапках, похожих на еловые шишки, а другая — в латах и шлемах. Среди слуг и уличных торговцев бродили женщины всех племен, смуглые, как спелые финики, зеленоватые, как маслины, желтые, как апельсины; это были женщины, проданные матросами, взятые из притонов, украденные у караванов, захваченные при разгроме городов; их изнуряли любовью, пока они были молоды, а потом, когда они старели, избивали. При отступлениях они умирали вдоль дорог среди поклажи вместе с брошенными вьючными животными. Жены кочевников в одеждах из квадратов верблюжьей шерсти рыжего цвета раскачивались на пятках; певицы из Киренаики в прозрачных фиолетовых одеждах, с насурмленными бровями, пели, сидя, поджав ноги, на циновках; старые негритянки с отвисшей грудью собирали помет животных и сушили его на солнце, чтобы развести огонь; у сиракузянок в волосах были золотые бляхи; на женщинах лузитанского племени — ожерелья из раковин; галльские женщины кутали в волчьи шкуры белую грудь; крепыши-мальчики, покрытые паразитами, голые, необрезанные, норовили ударить прохожего головой в живот или же, подходя к нему сзади, кусали ему руки, как молодые тигры.

Карфагеняне ходили по лагерю, удивляясь обилию и разнообразию всего, что они видели. Более робкие имели печальный вид, а другие скрывали свою тревогу.

Солдаты, подшучивая, хлопали их по плечу. Заметив кого-нибудь из видных карфагенян, они приглашали его развлечься. Играя в диск, они старались отдавить ему ноги, а в кулачном бою сейчас же сворачивали челюсть. Пращники пугали карфагенян своими пращами, заклинатели — своими змеями, наездники — своими лошадьми. Мирные карфагеняне сносили обиды, понуря голову, и старились улыбаться. Некоторые, чтобы выказать храбрость, давали понять знаками, что хотят быть солдатами. Им предлагали рубить дрова и чистить мулов. Их заковывали в латы и катали, как бочки, по улицам лагеря. Потом, когда они собирались уходить, наемники, кривляясь, делали вид, что в отчаянии рвут на себе волосы.

Многие из них, по глупости или в силу предрассудков, наивно считали всех карфагенян очень богатыми и шли за ними следом, умоляя дать им что-нибудь. Они зарились на все, что им казалось красивым: кольца, пояса, сандалии, бахрому на платье, и когда ограбленный карфагенянин восклицал: «У меня больше ничего нет! Что тебе от меня нужно?» Они отвечали: «Твою жену!» Другие же говорили: «Твою жизнь!»

Военные счета были сданы начальникам, прочитаны солдатам и окончательно утверждены. Тогда они потребовали палаток; им дали палатки. Греческие полемархи попросили дать им несколько красивых доспехов, которые изготовлялись в Карфагене. Великий совет постановил выдать им определенную сумму для приобретения доспехов. Затем наездники заявили, что Республика по справедливости должна заплатить им за потерю лошадей. Один утверждал, что у него пали три лошади при какой-то осаде, другой — будто потерял пять лошадей во время такого-то похода, а у третьего, по его словам, погибло в пропастях четырнадцать лошадей. Им предложили гекатомпильских жеребцов; они предпочли деньги.

Потом они потребовали, чтобы им заплатили серебром (серебряной монетой, а не кожаными деньгами) за весь хлеб, который им были должны, и по той высокой цене, по которой он продавался во время войны, — другими словами, они требовали за меру муки в четыреста раз больше, чем платили сами за мешок пшеницы. Эта несправедливость всех возмутила; пришлось, однако, уступить.

Тогда представители солдат и посланцы Великого совета примирились, призывая в свидетели своих клятв духа-хранителя Карфагена и богов варварских племен. Они принесли взаимные извинения и наговорили друг другу любезностей с чисто восточной горячностью и многоречием. После этого солдаты потребовали в знак дружбы, чтобы были наказаны все предатели, которые вооружили их против Республики.

Карфагеняне сделали вид, что не понимают. Тогда наемники определенно заявили, что требуют голову Ганнона.

Они по нескольку раз в день выходили из лагеря и, прогуливаясь перед стенами, кричали, чтобы им бросили голову суффета; они подставляли края одежд, чтобы ее поймать.

Великий совет, быть может, и уступил бы, если бы они не предъявили еще одного условия, более оскорбительного, чем все другие: они потребовали, чтобы их вождям отданы были в жены девственницы из лучших карфагенских семей. Это придумал Спендий, и многие из наемников сочли его предложение совершенно простым и приемлемым. Такое дерзостное желание породниться с пунической знатью возмутило карфагенян; они резко заявили, что больше ничего не дадут. Тогда наемники стали кричать, что их обманули и что если через три дня им не выдадут жалованье, они сами отправятся за ним в Карфаген.

Вероломство наемников, однако, не было так безгранично, как думали их враги. Гамилькар многократно брал на себя чрезмерные обязательства. Обещания его были, правда, неопределенные, но весьма торжественные. Наемники имели право ожидать, что, когда они высадятся в Карфагене, им отдадут весь город и они поделят между собою его сокровища. Когда же оказалось, что им едва ли выплатят жалованье, это было таким же разочарованием для их гордости, как и для их жадности.

Ведь являли же собою Дионисий, Пирр, Агафокл и военачальники Александра пример сказочных воинских удач. Идеал Геркулеса, которого хананеяне смешивали с богом солнца, сиял на горизонте войск. Известно было, что простые солдаты становились иногда венценосцами, и слухи о крушении империй пробуждали честолюбивые мечты галлов, обитавших в дубовых лесах, эфиопов, живших среди песков. И был народ, всегда готовый использовать чужую храбрость. Поэтому воры, изгнанные своими соплеменниками, убийцы, скитавшиеся по дорогам, преступники, преследуемые богами за святотатство, все голодные, все пришедшие в отчаяние старались добраться до порта, где карфагенский вербовщик набирал войско. Обыкновенно Карфаген выполнял свои обещания. На этот раз, однако, неистовая жадность Карфагена вовлекла его в опасное предательство. Нумидийцы, ливийцы и вся Африка собиралась напасть на Карфаген. Только море оставалось свободным. Там могли быть римляне. И, подобно человеку, на которого со всех сторон набросились убийцы, Карфаген чувствовал вокруг себя смерть.

Пришлось обратиться к помощи Гискона; варвары согласились на его посредничество. Однажды утром опустились цепи порта, и три плоских судна, пройдя через канал Тении, вошли в озеро.

На первом судне стоял на носу Гискон. За ним возвышался, точно высокий катафалк, огромный ящик, снабженный кольцами наподобие висящих венков. Затем появилось множество переводчиков со сфинксообразными головными уборами; у каждого на груди был татуирован попугай. За ними следовали друзья и рабы, все безоружные; их было столько, что они стояли плечом к плечу. Три длинные барки, чуть не тонувшие под тяжелым грузом, подвигались вперед под шум приветствий глядевшего на них войска.

Как только Гискон сошел на берег, солдаты побежали ему навстречу. По его приказу соорудили нечто вроде трибуны из мешков, и он заявил, что не уедет, прежде чем не заплатит всем сполна.

Раздались рукоплескания; он долго не мог произнести ни слова.

Затем он стал упрекать и Республику, и варваров, говоря, что во всем виноваты несколько бунтовщиков, испугавших Карфаген своей дерзостью. Лучшим доказательством добрых намерений Карфагена служило, по его словам, то, что к ним послали именно его, всегдашнего противника суффета Ганнона. Нечего поэтому приписывать Карфагену глупое намерение раздражать храбрецов или же черную неблагодарность, нежелание признать заслуги наемников. И Гискон принялся за выплату солдатам жалованья, начав с ливийцев. Но так как представленные счета были лживы, то он и не пользовался ими.

Солдаты проходили перед ним по племенам, показывая каждый на пальцах, сколько лет он служил; их поочередно метили на левой руке зеленой краской; писцы вынимали пригоршни денег из раскрытого ящика, а другие пробуравливали кинжалом отверстия на свинцовой пластинке.

Прошел человек тяжелой поступью, наподобие быка.

— Поднимись ко мне, — сказал суффет, подозревая обман. — Сколько лет ты служил?

— Двенадцать лет, — ответил ливиец.

Гискон просунул ему пальцы под челюсть, где ремень от каски натирал всегда две мозоли; их называли рогами, и «иметь рога» значило быть ветераном.

— Вор! — воскликнул суффет. — Я, наверное, найду у тебя на плечах то, чего нет на лице.

Разорвав его тунику, он обнажил спину, покрытую кровоточивой коростой: это был землепашец из Гиппо-Зарита. Поднялся шум; ему отрубили голову.

Наступила ночь. Спендий пошел к ливийцам, разбудил их и сказал:

— Когда лигуры, греки, балеары, так же как и италийцы, получат свое жалованье, они вернутся домой. Вы же останетесь в Африке, рассеянные среди своих племен и совершенно беззащитные. Тогда-то Карфаген и начнет вам мстить! Берегитесь обратного пути! Неужели вы верите их словам? Оба суффета действуют согласно! Гискон вас обманывает! Вспомните про Остров костей, про Ксантиппа, которого они отправили обратно в Спарту на негодном судне!

— Что же нам делать? — спросили они.

— Подумайте, — сказал Спендий.

Следующие два дня прошли в уплате жалованья солдатам из Магдалы, Лептиса, Гекатомпиля. Спендий стал часто ходить к галлам.

— Теперь расплачиваются с ливийцами, — говорил он им, — а потом заплатят грекам, балеарам, азиатам и всем другим! Вас же немного, и вы ничего не получите! Вы не увидите больше родины! Вам не дадут кораблей! Они вас убьют, чтобы не тратиться на вашу еду.

Галлы отправились к суффету. Автарит, тот, которого Гискон ранил у Гамилькара, стал предлагать ему вопросы. Рабы его вытолкали; но, уходя, он поклялся отомстить.

Требований и жалоб становилось все больше и больше. Наиболее упрямые проникали в палатку суффета; чтобы разжалобить, они хватали его за руки, заставляли щупать свои беззубые рты, худые руки и рубцы старых ран. Те, которым еще не уплатили, возмущались, а кто получил жалованье, требовали еще денег за лошадей. Бродяги, изгнанники захватывали оружие солдат и утверждали, что про них забыли. Каждую минуту вихрем вваливались новые толпы; палатки трещали, падали; сдавленные между укреплениями лагеря, солдаты с криками подвигались от входов к центру. Когда шум становился нестерпимым, Гискон опирался локтем на свой скипетр из слоновой костили, глядя на море, стоял неподвижно, запустив пальцы в бороду.

Мато часто отходил в сторону и говорил со Спендием; потом он снова глядел в лицо суффету, и Гискон непрерывно чувствовал направленные на него глаза, точно две пылающие зажигательные стрелы. Они несколько раз осыпали друг друга ругательствами через головы толпы, не слыша, однако, слов друг друга.

Тем временем платеж продолжался, и суффет умело справлялся со всеми препятствиями.

Греки придирались к нему из-за различия монет. Он представил им такие убедительные разъяснения, что они удалились, не выражая недовольства. Негры требовали, чтобы им дали белые раковины, которые употреблялись для торговых сделок внутри Африки. Гискон предложил послать за ними в Карфаген. Тогда они, как и все другие, согласились принять деньги.

Балеарам обещали нечто лучшее — женщин. Суффет ответил, что для них ожидается целый караван девственниц, но путь далек, и нужно ждать еще шесть месяцев. Он сказал, что когда женщины достаточно располнеют, их натрут благовонными маслами и отправят на кораблях в балеарские порты.

Вдруг Зарксас, вновь окрепший, статный, вскочил, как фокусник, на плечи друзей.

— Ты что ж, приберег их для трупов? — крикнул он, показывая на Камонские ворота в Карфагене.

При последних лучах солнца медные дощечки, украшавшие ворота сверху донизу, сверкали. Варварам казалось, что они видят следы крови. Каждый раз, как Гискон собирался говорить, они поднимали крик. Наконец, он спустился медленной поступью и заперся у себя в палатке.

Когда он вышел оттуда на заре, его переводчики, которые спали на воздухе, не шевельнулись; они лежали на спине с остановившимся взглядом, высунув язык, и лица их посинели. Беловатая слизь текла у них из носа, и тела их окоченели, точно они замерзли за ночь. У каждого виднелся на шее тонкий камышовый шнурок.

Мятеж стал разрастаться. Убийство балеаров, о котором напомнил Зарксас, укрепило подозрения, возбуждаемые Спендием. Они уверили себя, что Республика, как всегда, хочет обмануть их. Пора с этим покончить. Можно обойтись без переводчиков! Зарксас, с повязкой на голове, пел военные песни; Автарит потрясал большим мечом; Спендий одному что-то шептал на ухо, другому добывал кинжал. Более сильные старались сами добыть себе жалованье, менее решительные просили продолжать раздачу. Никто не снимал оружия, и общий гнев объединялся в грозное негодование против Гискона.

Некоторые, вскарабкавшись, стали тут же рядом с ним; пока они выкрикивали ругательства, их терпеливо слушали; если же они хоть одним словом заступались за него, их немедленно избивали камнями или сносили им головы сзади ударом сабли. Груда мешков была краснее жертвенника!

После еды, выпив вина, они становились ужасными! В карфагенских войсках вино было запрещено под страхом смертной казни, и они поднимали чаши в сторону Карфагена, высмеивая дисциплину. Потом они возвращались к рабам, хранившим казну, и возобновляли резню. Слово «бей», звучавшее по-иному на разных языках, было всем понятно.

Гискон знал, что родина отступилась от него, но не хотел нанести ей бесчестья. Когда солдаты напомнили ему, что им обещали корабли, он поклялся Молохом, что сам, на собственные средства доставит их; сорвав с шеи ожерелье из синих жемчужин, он бросил его в толпу как залог. Тогда африканцы потребовали хлеба, согласно обещаниям Великого совета. Гискон разложил счета Сисситов, написанные фиолетовой краской на овечьих шкурах. Он прочел список всего ввезенного в Карфаген, месяц за месяцем и день за днем.

Вдруг он остановился, широко раскрыв глаза, точно прочел среди цифр свой смертный приговор.

Он увидел, что старейшины обманно сбавили все цифры, и хлеб, проданный в самую тяжелую пору войны, был помечен по такой низкой цене, что нужно было быть слепым, чтобы поверить приведенным цифрам.

— Говори громче! — кричали ему. — Он придумывает, как лучше солгать, негодяй! Не верьте ему!

Несколько времени Гискон колебался, потом продолжал чтение.

Солдаты, не подозревая, что их обманывают, принимали на веру счета Сисситов. Изобилие всего в Карфагене вызвало у них бешеную зависть. Они разбили ящик из сикоморового дерева, но он оказался на три четверти пустым. На их глазах оттуда вынимали такие суммы, что они считали ящик неисчерпаемым и решили, что Гискон зарыл деньги у себя в палатке. Они взобрались на груды мешков. Мато шел во главе их. На крики: «Денег, денег!» Гискон, наконец, ответил:

— Пусть вам даст деньги ваш предводитель!

Он безмолвно глядел на них своими большими желтыми глазами, и длинное лицо его было белее бороды. Стрела, задержанная перьями, торчала у него за ухом, воткнувшись в широкое золотое кольцо, и струйка крови стекала с его тиары на плечо.

По знаку Мато все двинулись вперед. Гискон распростер руки, Спендий стянул ему кисти рук затяжной петлей, кто-то другой повалил его, и он исчез в беспорядочно метавшейся толпе, которая бросилась на мешки.

Толпа разгромила его палатку; там оказались только необходимые обиходные предметы; после более тщательного обыска нашли еще три изображения богини Танит, а также завернутый в обезьянью шкуру черный камень, упавший с луны. Гискона сопровождали по собственному желанию много карфагенян; все это были люди с высоким положением, принадлежавшие к военной партии.

Их вывели за палатки и бросили в яму для нечистот. Привязав их железными цепями за живот к толстым кольям, им протягивали пищу на остриях копий.

Автарит, находясь при них на страже, осыпал их ругательствами; они не понимали его языка и не отвечали; тогда галл время от времени бросал им в лицо камешки, чтобы слышать их крики.

Выйдя из садов, Мато и Спендий очутились перед оградой Мегары; они нашли пролом в высокой стене и прошли в него.

Местность спускалась отлого, образуя широкую долину. Перед ними было открытое пространство.

— Выслушай меня, — сказал Спендий, — и прежде всего ничего не бойся! Я исполню свое обещание…

Он остановился и задумался, как бы отыскивая слова.

— Помнишь, однажды, в час восхода солнца, на террасе Саламбо я показал тебе Карфаген? Мы были тогда сильные, но ты не хотел меня слушать!

Потом он продолжал торжественным голосом.

— Господин, в святилище Танит есть таинственное покрывало, упавшее с неба и покрывающее богиню.

— Я знаю, — сказал Мато.

Спендий продолжал:

— Это покрывало само священно, потому что оно — часть богини. Боги обитают там, где находится их подобие. Карфаген могуществен только потому, что владеет этим покрывалом.

Нагибаясь к уху Мато, он добавил:

— Я привел тебя сюда для того, чтобы ты его похитил!

Мато отпрянул в ужасе:

— Уходи! Поищи кого-нибудь другого! Я не желаю помогать тебе в гнусном преступлении.

— Танит твой враг, — возразил Спендий. — Она тебя преследует, и ты умираешь от ее гнева. Ты отомстишь ей. Она будет тебе повиноваться. Это сделает тебя почти бессмертным и непобедимым.

Мато опустил голову, и Спендий продолжал:

— Мы потерпим, поражение, войско само собой погибнет. Нам нечего надеяться ни на бегство, ни на помощь, ни на прощение! Какого наказания со стороны богов страшишься ты? Ведь у тебя будет в руках вся их сила! Неужели ты предпочитаешь, проиграв битву, погибнуть жалкой смертью где-нибудь под кустом или среди издевательств черни, в пламени костра? Господин мой, наступит день, когда ты войдешь в Карфаген, окруженный коллегиями жрецов, которые будут целовать твои сандалии, и если покрывало Танит и тогда покажется тебе слишком тяжелым бременем, ты водворишь его снова в храм. Следуй за мной и возьми его!

Страшный соблазн терзал Мато. Ему хотелось бы, не совершая святотатства, овладеть покрывалом. Он говорил себе, что, быть может, возможно завладеть чарами покрывала, не похищая его. Он не решался проникнуть в глубь своих мыслей и останавливался на краю пугавшей его опасности.

— Идем! — сказал он, и они быстро отправились вместе, ничего не говоря.

Дорога опять пошла вверх, и дома начали сдвигаться плотнее. Путники кружились в узких улицах среди темноты. Обрывки плетений, закрывавшие входы, ударялись о стены. На одной из площадей перед охапками нарезанной травы медленно жевали пищу верблюды. Потом Мато и Спендий прошли по галерее, покрытой листвой. Стая собак громко залаяла. Местность вдруг стала открытой, и они увидели перед собой западный фасад Акрополя. У подножья Бирсы тянулась длинная черная громада: то был храм Танит — строения и сады, двор, палисадник, окаймленные низкой каменной стеной сухой кладки. Спендий и Мато перелезли через нее.

В этой первой ограде была платановая роща, разведенная для предохранения от чумы и заражения воздуха. Местами раскинуты были палатки, где днем продавали помаду для уничтожения волос на теле, духи, одежду, пирожки в виде месяца, а также изображения богини и ее храма, выдолбленные в куске алебастра.

Путникам нечего было бояться, ибо в те ночи, когда луна не показывалась, богослужений в храме не совершали; все же Мато замедлил шаг и остановился перед тремя ступенями из черного дерева, которые вели ко второй ограде.

— Вперед! — сказал Спендий.

Гранатовые и миндальные деревья, кипарисы и мирты, неподвижные, точно бронзовые, правильно чередовались в саду; устилавшие дорогу синеватые камешки скрипели под ногами, и распустившиеся розы свисали, образуя навес вдоль всей аллеи. Они пришли к овальному отверстию, загражденному решеткой. Мато, пугаясь тишины, сказал Спендию:

— Здесь мешают пресные воды с горькими.

— Я все это видал, — ответил прежний раб, — в Сирии, в городе Мафуге.

Поднявшись по лестнице из шести серебряных ступенек, они дошли до третьей ограды.

Там стоял посредине огромный кедр. Нижние ветви его исчезали под кусками тканей и ожерельями, повешенными молящимися. Путники сделали еще несколько шагов, и перед ними открылся весь фасад храма.

Два длинных портика, архитравы которых покоились на низких колоннах, расположены были по обе стороны четырехугольной башни; кровлю башни украшало изображение лунного серпа. На углах портиков и в четырех углах башни стояли сосуды с зажженными курениями. Гранаты и колоквинты отягчали капители. На стенах чередовались витые линии, косоугольники, нити жемчуга; серебряная ограда филигранной работы расположена была большим полукругом перед бронзовой лестницей, спускавшейся вниз из сеней.

У входа, между золотым столбом и изумрудным, стоял каменный конус; проходя мимо него, Мато поцеловал свою правую руку.

Первая комната была очень высокая, со сводом, прорезанным бесчисленными отверстиями; подняв голову, можно было видеть звезды. Вдоль всей стены в тростниковых корзинах лежали кучей волосы и бороды — дары юношей, достигших возмужалости; посередине круглого помещения стоял бюст женщины на колонке, покрытой изображениями грудей. Тучная бородатая женщина с полузакрытыми глазами как будто улыбалась, скрестив руки внизу, на толстом животе, отполированном поцелуями толпы.

Потом они снова очутились на свежем воздухе, в поперечном коридоре, где стоял маленький жертвенник, прислоненный к двери из слоновой кости. Дальше идти запрещалось, только жрецы имели право открывать дверь, так как храм не был местом сборища для толпы, но особым жилищем божества.

— Наш замысел неосуществим! — сказал Мато. — Ты не подумал об этом! Вернемся назад!

Спендий стал осматривать стены.

Ему хотелось овладеть покрывалом не потому, что он верил в его чары (Спендий верил только в оракула); но он был убежден, что карфагеняне, лишившись покрывала, падут духом. Чтобы найти какой-нибудь выход, они обошли башню сзади.

В роще фисташковых деревьев виднелись маленькие здания различной формы. Местами стояли каменные фаллосы, и большие олени спокойно бродили, толкая раздвоенными копытами упавшие сосновые шишки.

Они пошли обратно между двумя длинными, параллельно тянувшимися галереями. Но краям открывались маленькие кельи. Их кедровые колонны были увешаны тамбуринами и кимвалами. Женщины спали, растянувшись на циновках перед кельями. Тела их, лоснившиеся от притираний, распространяли запах пряностей и погасших курений; они были так покрыты татуировкой, так увешаны кольцами, ожерельями, так нарумянены и насурмлены, что, если бы не вздымалась грудь, их можно было бы принять за лежащих на земле идолов. Лотосы окружали фонтан, где плавали рыбы, подобные рыбам Саламбо; а в отдалении вдоль стены храма тянулся виноградник со стеклянными лозами, с изумрудными гроздьями винограда; лучи драгоценных камней играли между раскрашенными колоннами на лицах спящих женщин.

Мато задыхался в горячем воздухе, который веял от кедровых колонн. Все эти символы оплодотворения, благовония, сверкание драгоценных камней, дыхание спящих давили его своей тяжестью. Среди мистических озарений он думал о Саламбо; она сливалась для него с самой богиней, и любовь его от этого раскрывалась, подобно большим лотосам, распускающимся в глубине вод.

Спендий высчитывал, сколько денег он в прежнее время зарабатывал бы, торгуя этими женщинами; быстрым взглядом определял он, проходя мимо, вес золотых ожерелий.

И с этой стороны нельзя было проникнуть в храм. Они пошли назад, за первую комнату. В то время как Спендий все оглядывал и обшаривал, Мато, распростершись перед дверью, взывал к Танит. Он молил ее не допустить святотатства, он старался умилостивить ее ласковыми словами, точно человека, охваченного гневом.

Спендий увидел узкое отверстие над дверью.

— Встань! — сказал он Мато и велел ему стоя прислониться к стене.

Став одной ногой ему на руки, а другой на голову, он добрался до отдушины и исчез в ней. Потом Мато почувствовал, что ему на плечи упала веревка с узлами, та, которую Спендий намотал вокруг своего тела, прежде чем спуститься в водоем; ухватившись за нее обеими руками, Мато вскоре оказался около Спендия в большом зале, полном мрака.

Подобное покушение казалось чем-то совершенно необычайным. Меры предосторожности были недостаточны, потому что его считали невозможным. Страх охранял святилище гораздо вернее, чем стены.

Мато на каждом шагу ожидал, что вот-вот он умрет. В глубине мрака дрожал свет, и они приблизились к нему. То был светильник, горевший в раковине на подножии статуи в кабирском головном уборе. Алмазные диски рассыпаны были по длинной синей одежде статуи, и цепи, спускавшиеся под плиты пола, держали ее за каблуки. Мато чуть не крикнул.

— Вот она, вот!.. — сказал он шепотом.

Спендий взял светильник, чтобы осветить мрак.

— Нечестивец! — прошептал Мато, но все же последовал за ним.

В помещении, куда они вошли, не было ничего, кроме черной стенной живописи, изображавшей женщину. Ноги ее занимали всю стену доверху. Тело тянулось вдоль потолка. С ее пупка свисало на шнурке огромное яйцо, и она опрокидывалась на другую стену головой вниз, до самых плит пола, которых касались ее заостренные пальцы.

Чтобы пройти дальше, они раздвинули занавеску; но в это время подул ветер и загасил свет.

Тогда они стали блуждать, растерявшись, в запутанном архитектурном сооружении. Вдруг они почувствовали под ногами что-то изумительно мягкое. Сверкали искры, они ступали точно среди пламени. Спендий ощупал пол и догадался вдруг, что он устлан рысьими шкурами. Потом им показалось, что у их ног скользнула толстая мокрая веревка, холодная и липкая. Сквозь расселины в стене проникали внутрь тонкие белые лучи, и они шли, руководясь этим неровным светом; вдруг они увидели большую черную змею, которая быстро исчезла.

— Бежим! — воскликнул Мато. — Это она! Я чувствую ее близость.

— Да нет же! — ответил Спендий. — Храм теперь пуст.

Сноп ослепительного света заставил их опустить глаза. Они увидели вокруг себя бесконечное количество животных, изнуренных, задыхающихся, выпускавших когти и сплетавшихся в таинственном беспорядке, наводившем ужас. У змей оказались ноги, у быков — крылья; рыбы с человечьими головами пожирали плоды, цветы распускались в пасти у крокодилов, а слоны с поднятыми хоботами гордо носились по лазури неба, подобно орлам. Страшное напряжение растягивало различные члены их тела, которых было то слишком много, то недостаточно. Высовывая язык, они точно испускали дух. Тут были собраны все формы жизни: казалось, что все зародыши ее вырвались из разбившегося сосуда и очутились здесь, в стенах этого зала.

Двенадцать шаров из синего хрусталя окаймляли зал; их поддерживали чудовища, похожие на тигров, пучеглазые, как улитки; подобрав под себя короткие ноги, чудовища были обращены головами в глубь зала, туда, где на колеснице из слоновой кости сияла верховная Раббет, всеоплодотворяющая, последняя в сонме измышленных божеств.

Чешуя, перья, цветы и птицы доходили ей до живота. В ушах у нее висели наподобие серег серебряные кимвалы, касавшиеся щек. Она глядела пристальным взором; сверкающий камень, в форме непристойного символа, прикрепленный к ее лбу, освещал весь зал, отражаясь над дверью в зеркалах из красной меди.

Мато сделал шаг вперед; под ногами его подалась одна из плит, и вдруг все шары закружились, все чудовища стали рычать; раздалась музыка, звучная и громовая, как гармония сфер; в ней изливалась бурная душа Танит. Казалось, она поднимется, раскрыв объятия, огромная, как весь зал. Но вдруг чудовища закрыли пасти, и хрустальные шары перестали кружиться.

Мрачные переливы звуков продержались еще несколько времени в воздухе и, наконец, затихли.

— Где же покрывало? — спросил Спендий.

Его нигде не было. Как его найти? Что если жрецы его спрятали? У Мато разрывалось сердце; ему казалось, что обманули его веру.

— Иди за мной! — прошептал Спендий.

Его озарило вдохновение. Он увлек Мато за колесницу Танит, где отверстие шириной в локоть рассекало стену сверху донизу.

Они проникли через него в маленький круглый зал такой высоты, что он казался внутренностью колонны. Посредине находился большой полукруглый черный камень, похожий на тамбурин. На нем пылал огонь; позади возвышался конус из черного дерева, с головой и двумя руками.

Дальше виднелось нечто вроде облака, и на нем сверкали звезды; в глубине складок вырисовывались фигуры: Эшмун с Кабирами, несколько виденных ими до того чудовищ, священные животные вавилонян, затем другие, которых они не знали. Все расстилалось, как плащ, перед самим лицом идола, потом, поднимаясь, тянулось по стене, зацеплялось углами о закрепы и казалось синим, как ночь, и в то же время желтым, как заря, пурпуровым, как солнце, нескончаемым, прозрачным, сверкающим, легким. То было покрывало богини, священный заимф; он должен был оставаться сокрытым от взоров.

Оба они побледнели.

— Возьми его! — сказал, наконец, Мато.

Спендий ни минуты не колебался; он оперся об идола и сдернул покрывало, которое упало на землю. Мато коснулся его, потом просунул голову в отверстие, закутался весь в покрывало и раздвинул руки, чтобы лучше его разглядеть.

— Идем! — сказал Спендий.

Мато стоял неподвижно, задыхаясь, и пристально глядел на плиты пола.

Вдруг он воскликнул:

— Почему бы мне не отправиться к ней! Я теперь не боюсь ее красоты! Что она может мне сделать! Я теперь превыше человека. Я мог бы пройти через огонь, шагать по волнам. Мощный порыв уносит меня! Саламбо! Я — твой господин!

Голос у него звучал, как гром, и Спендию казалось, что Мато стал выше ростом и весь преобразился.

Послышались шаги, дверь открылась, и показался человек. То был жрец в высоком колпаке, с широко раскрытыми глазами. Прежде чем он успел сделать движение, Спендий ринулся к нему и, схватив его обеими руками, вонзил ему в тело два кинжала. Голова жреца громко стукнулась о каменные плиты.

Неподвижные, как лежавший перед ними труп, они стояли несколько времени прислушиваясь; из полуоткрытой двери доносился только шум ветра.

Эта дверь вела в узкий проход. Спендий направился туда, Мато пошел за ним, и они почти тотчас же очутились в третьей ограде, между боковыми портиками, где расположены были жилища жрецов.

За кельями должен был быть более краткий путь к выходу. Они стали торопиться.

Спендий, присев на корточки у края водоема, вымыл окровавленные руки. Здесь спали женщины. Сверкал изумрудный виноград. Они пошли дальше.

Кто-то под деревьями бежал за ними; Мато, неся покрывало, чувствовал, что его тихонько дергают снизу. То был большой павиан из тех, которые жили на свободе в ограде храма. Точно почуяв совершенную кражу, он цеплялся за покрывало. Они не решались отогнать его из боязни, что он поднимет крик; потом гнев его вдруг улегся, и, раскачиваясь, он пошел рядом с ними, свесив длинные руки. Подойдя к решетке, он одним прыжком очутился в листьях пальмы.

Выйдя из последней ограды, они направились ко дворцу Гамилькара. Спендий понял, что напрасно было бы удерживать Мато.

Они пошли по улице Кожевников, мимо площади Мугумбала, по Овощному рынку и бинасинскому перекрестку. На одном повороте встречный прохожий отскочил, испуганный сверканием, пронизавшим мрак.

— Спрячь заимф! — сказал Спендий.

Другие прохожие встретились им по пути, но не обратили на них внимания.

Наконец, они узнали дома Мегары.

Маяк, стоявший позади, на вершине утеса, освещал небо большим красным заревом, и тень дворца с его нависавшими террасами падала на сады чудовищной пирамидой. Они вошли через изгородь из ююбы, обрубая ветви кинжалом.

Всюду сохранились следы пиршества наемников. Ограды были снесены, канавы высохли, двери эргастула раскрыты настежь. Никого не было видно ни у кухонь, ни у кладовых. Они удивились этой тишине, прерываемой лишь изредка хриплым дыханием слонов, которые метались в путах, и треском огня на маяке, где пылал костер из ветвей алоэ.

Мато все повторял:

— Где она? Я хочу ее видеть. Проведи меня!

— Это безумие! — сказал Спендий. — Она поднимет крик, прибегут ее рабы, и, несмотря на твою силу, ты погибнешь!

Так они дошли до лестницы с галерами. Мато поднял голову, и ему показалось, что он видит на самом верху мягкое лучистое сияние. Спендий хотел его удержать, но Мато побежал вверх по лестнице.

Вернувшись в те места, где он впервые увидел Саламбо, Мато сразу забыл о времени, протекшем с тех пор. Вот она только что пела, переходя от стола к столу. Потом она исчезла, и с тех пор он все поднимается вверх по этой лестнице. Небо над его головой было покрыто огнями, море заполняло горизонт, с каждым шагом его окружало все более широкое пространство, и он продолжал идти вверх с той странной легкостью, которую испытываешь во сне.

Шорох покрывала, скользившего по камням, напомнил ему о новом его могуществе; от избытка надежд он не знал, что ему делать; эта нерешительность смущала его.

Время от времени он прижимался лицом к четырехугольным отверстиям запертых помещений, и ему казалось, что в некоторых он видел спящих людей.

Последний этаж, более узкий, стоял в виде наперстка на вершине террас. Мато медленно обошел его кругом.

Молочный свет пронизывал пластинки талька, которые прикрывали небольшие отверстия в стене; симметрично расположенные, они похожи были во мраке на нитки тонкого жемчуга. Он узнал красную дверь с черным крестом. Сердце у него забилось. Ему хотелось убежать. Он толкнул дверь; она открылась.

В глубине комнаты горела висячая лампа в форме галеры. Три луча исходили из серебряного киля и сверкали на высокой обшивке стен, расписанных красным с черными полосами. Потолок состоял из маленьких золоченых балок; посредине вставлены были в деревянные кружки аметисты и топазы. По обеим сторонам длинной комнаты тянулось низкое ложе из белых ремней; над ним раскрывались в углублении стен полукруги наподобие раковин, и с них свешивались до полу женские одежды.

Ониксовый выступ окружал ступенькой овальный бассейн; тонкие туфли из змеиной кожи стояли на краю бассейна рядом с алебастровым кувшином. Дальше виднелись следы влажных ног. В воздухе носились испарения нежных запахов.

Мато касался, ногами плит, выложенных золотом, перламутром и стеклом; несмотря на полировку пола, ему казалось что ноги его увязали, точно он шел среди песков.

Позади серебряной лампы он увидел большой голубой четырехугольник, висевший в воздухе на уходящих вверх четырех шнурах, и пошел вперед, сгибаясь и раскрыв рот.

Веера из крыльев фламинго с черными коралловыми ручками валялись среди пурпуровых подушек, ящичков из кедрового дерева, черепаховых гребней и маленьких лопаточек из слоновой кости. Кольца и браслеты были нанизаны на рога антилопы; глиняные сосуды выставлены для охлаждения в расселину стены, на камышовую плетенку. Мато несколько раз спотыкался, так как пол был неровный, образуя в комнате как бы ряд отдельных помещений. Серебряная балюстрада окружала в глубине комнаты ковер, пестревший писанными по нем цветами. Наконец, он подошел к висячей постели, подле которой стояла скамеечка из черного дерева, служившая лестницей.

Свет замирал у края, и тень, точно большая занавесь, открывала только угол красной постели и кончик маленькой обнаженной ноги. Мато тихонько приблизил лампу.

Саламбо спала, подперев щеку одной рукой и вытянув другую. Кудри рассыпались вокруг нее в таком изобилии, что она лежала точно на черных перьях; широкая белая туника спускалась мягкими складками до ног, следуя изгибам тела. Глаза девушки чуть-чуть виднелись из-под полузакрытых век. Прямые складки полога окружали ее синеватым светом, и дыхание, сообщаясь шнурам, как бы качало ее в воздухе. Звенел длинноногий комар.

Мато недвижно стоял подле нее, держа в руке серебряную галеру; вдруг кисейная занавеска, защищавшая ее от комаров, вспыхнула и исчезла. Саламбо проснулась.

Огонь погас сам собой. Она молчала. Лампа бросала на обшивку стен колеблющиеся пятна света.

— Что это? — спросила она.

Он ответил:

— Это покрывало богини!

— Покрывало богини! — воскликнула Саламбо.

Опираясь на сжатые кулаки, она, вся дрожа, высунулась из постели.

Он продолжал:

— Я добыл его для тебя из глубин святилища! Смотри!

Заимф сверкал, весь залитый лучами.

— Помнишь? — сказал Мато. — По ночам ты являлась мне в моих снах, но я не понимал безмолвного приказания твоих глаз!

Она поставила ногу на скамеечку из черного дерева.

— Если бы я понял, я прибежал бы. Я покинул бы войско, я не ушел бы из Карфагена. По твоему велению я спустился бы в пещеру Гадрумета, в царство теней. Прости! Точно горы давили меня, и все же что-то влекло меня вдаль! Я искал пути к тебе! Но разве я дерзнул бы без помощи богов?.. Идем! Следуй за мной, или, если ты не хочешь, я останусь здесь. Мне все равно… Утопи мою душу в своем дыхании! Пусть уста мои сотрутся, целуя твои руки!

— Покажи! — сказала она. — Ближе, ближе!

Занималась заря, и свет винного оттенка пронизывал тальковые пластинки в стенах. Саламбо прислонилась, обессиленная, к подушкам.

— Я тебя люблю! — воскликнул Мато.

Она прошептала:

— Дай его мне!

И они приблизились друг к другу.

Она шла к нему в своей симарре, тянувшейся за нею по полу, и ее большие глаза устремлены были на покрывало. Мато глядел на нее, ослепленный ее красотой, и, протягивая ей заимф, как бы пытался заключить ее в свои объятия. Она отстранила его вытянутыми руками. Вдруг она остановилась, и они взглянули широко раскрытыми глазами друг на друга.

Она не понимала, чего он хотел от нее, но все же почувствовала ужас. Ее тонкие брови поднялись, губы раскрылись; она вся дрожала. Наконец, она ударила в одну из медных чаш, висевших в углах красной постели, и крикнула:

— На помощь! На помощь! Назад, дерзновенный! Будь проклят, осквернитель! На помощь! Таанах! Крум! Эва! Миципса! Шаул!

Испуганное лицо Спендия показалось в стене, среди глиняных кувшинов, и он быстро проговорил:

— Беги! Сюда идут!

Поднялось великое смятение; сотрясая лестницы, в комнату ворвался поток людей — женщин, слуг, рабов, вооруженных палками; дубинами, ножами, кинжалами. Они точно окаменели от негодования, увидав Мато; служанки подняли вой, как на похоронах, и черная кожа евнухов побледнела.

Мато стоял за перилами. Завернутый в заимф, он казался звездным божеством, вокруг которого расстилалось небо. Рабы бросились к нему; Саламбо их остановила:

— Не трогайте его! На нем покрывало богини!

Она отступила в угол, но, сделав шаг к нему и протягивая обнаженную руку, крикнула:

— Проклятие тебе, ограбившему Танит! Гнев и месть, смертоубийство и скорбь на твою голову! Да растерзает тебя Гурзил, бог битв! Да задушит тебя Мастиман, бог мертвых! И да сожжет тебя тот, другой, которого нельзя называть!

Мато испустил крик, точно раненный копьем. Она повторила несколько раз:

— Прочь отсюда! Прочь отсюда!

Толпа слуг расступилась, и Мато, опустив голову, медленно прошел среди них; у двери он остановился: бахрома заимфа зацепилась за одну из золотых звезд на плитах пола. Он дернул покрывало движением плеча и спустился с лестниц.

Спендий, прыгая с террасы на террасу, перескакивая через заборы и канавы, выбежал из садов. Он подошел к подножию маяка. Стена в этом месте не была защищена, до того недоступен был утес. Спендий дошел до края, лег на спину и соскользнул до самого низа; потом он доплыл до мыса Могил, направился кружным путем вдоль морской лагуны и вечером вернулся в лагерь к варварам.

Взошло солнце. Как удаляющийся лев, шел Мато вниз по дорогам, озираясь страшными глазами по сторонам.

Смутный гул доносился до его слуха. Он исходил из дворца и возобновлялся вдали, у Акрополя. Одни говорили, что кто-то похитил сокровище Республики в храме Молоха; другие утверждали, что убит жрец; иные были уверены, что в город вошли варвары.

Мато, не зная, как выйти из оград, шел прямо вперед. Его заметили; поднялся крик. Толпа поняла, что случилось. Ее охватил ужас, сменившийся безграничной яростью.

Люди сбегались из отдаленных мест Маппал, с высоты Акрополя, из катакомб, с берегов озера. Патриции выходили из дворцов, продавцы — из своих лавок; женщины оставляли детей. Все вооружались мечами, топорами, палками, но препятствие, которое помешало Саламбо, удерживало теперь толпу. Как взять покрывало? Даже глядеть на него было преступлением, ибо оно было частью божества, и прикосновение к нему грозило смертью.

В колоннадах храмов жрецы ломали себе руки от отчаяния. Легионеры скакали наудачу во все стороны; народ поднимался на крыши, на террасы, взбирался на плечи громадных статуй, на мачты кораблей. Мато продолжал идти, и с каждым его шагом усиливался общий гнев и вместе с тем ужас. Улицы пустели при его приближении, и поток бегущих людей вздымался с двух сторон до верхушек стен. Перед ним мелькали широко раскрытые глаза, как бы готовые его поглотить, скрежещущие зубы, грозно поднятые кулаки, и проклятия Саламбо продолжали раздаваться, подхваченные толпой.

Вдруг в воздухе просвистала длинная стрела, за ней — другая, загрохотали пущенные в Мато камни; но плохо направленные удары (все боялись попасть в заимф) проносились над его головой. Пользуясь покрывалом как щитом, Мато простирал его направо и налево, перед собою, позади себя, и нападающие не знали, как с ним справиться. Он шел все быстрее, сворачивая в свободные улицы. В конце они были загорожены веревками, повозками, засадами, и ему приходилось возвращаться назад. Наконец, он дошел до Камонской площади, где погибли балеары. Мато остановился и побледнел, точно увидя перед собою смерть. На этот раз он погиб. Толпа громко рукоплескала.

Он добежал до больших запертых ворот. Они были очень высокие, целиком из сердцевины дуба, с железными гвоздями и бронзовой обшивкой. Мато налег на ворота. Толпа неистовствовала от радости, видя бессилие его исступления. Наконец, он взял сандалию, плюнул на нее и стал бить ею по неподвижным створам ворот. Весь город зарычал. Про покрывало забыли, и все ринулись, чтобы размозжить ему голову. Мато взглянул на толпу широко раскрытыми, блуждающими глазами. В висках у него стучало до головокружения; сознание было притуплено, как у пьяного. Вдруг он увидел длинную цепь; чтобы открыть ворота, нужно было ее потянуть. Одним прыжком он уцепился за нее, вытягивая руки, цепляясь ногами; наконец, огромные створы раскрылись.

Очутившись на свободе, Мато снял с себя покрывало и поднял его высоко над головой. Разноцветная ткань, раздуваемая морским ветром, сверкала на солнце своими красками, драгоценными камнями, изображениями богов. Он пронес таким образом покрывало через всю равнину до воинских палаток, и народ, собравшийся на стенах, смотрел, как исчезало в дали счастье Карфагена.

— Я должен был похитить ее! — сказал он вечером Спендию. — Нужно было схватить ее и унести из дому. Никто бы не посмел остановить меня.

Спендий не слушал его: Он лежал, вытянувшись на спине, и наслаждался отдыхом; рядом с ним стоял большой кувшин с медовой водой, и время от времени он погружал туда голову, чтобы полнее утолить жажду.

Мато продолжал:

— Что делать? Как вернуться в Карфаген?

— Не знаю, — сказал Спендий.

Спокойствие Спендия раздражало Мато; он воскликнул:

— Это все твоя вина! Ты меня увлек за собой, а теперь, как трус, покидаешь! Зачем мне повиноваться тебе? Ты считаешь себя моим господином? Сводник, раб, сын раба!

Он скрежетал зубами и занес на Спендия свою огромную руку.

Грек ничего не ответил. Глиняный светильник освещал мягким светом шест палатки, где сиял среди висевшего оружия заимф.

Вдруг Мато надел котурны, застегнул куртку с бронзовыми пластинками, взял шлем.

— Ты куда? — спросил Спендий.

— Обратно, в Карфаген. Пусти меня! Я приведу ее сюда. Если они нападут на меня, я их раздавлю, как гадюк. Я убью ее, Спендий!

Он повторил:

— Да, убью! Вот увидишь, я ее убью!

Спендий, насторожившись, вдруг сорвал с шеста заимф и бросил его в угол, а на него набросал много шкур. Послышался людской говор, блеснули факелы, и вошел Нар Гавас в сопровождении человек двадцати.

На них были белые шерстяные плащи, длинные кинжалы, кожаные ожерелья, деревянные серьги, обувь из кожи гиен. Остановившись на пороге, они оперлись на копья в позе отдыхающих пастухов. Нар Гавас был самый красивый из всех. Ремни, обшитые жемчугом, обхватывали его тонкие руки; золотой обруч, прикреплявший к голове широкую одежду, украшен был страусовым пером, спускавшимся ему за плечо; глаза его казались острыми, как стрелы, и во всем его существе таилось нечто внимательное и легкое.

Он заявил, что хочет присоединиться к наемникам, ибо Республика уже давно угрожает его владениям. Ему поэтому выгодно стать на сторону варваров, он может быть им также полезен.

— Я вам доставлю слонов, их много в моих лесах, вино, древесное масло, ячмень, финики, смолу и серу для осад, двадцать тысяч пехоты и десять тысяч лошадей. Я обращаюсь к тебе, Мато, потому что обладание заимфом сделало тебя первым в войске.

Он прибавил:

— К тому же мы старые друзья.

Мато смотрел на Спендия, который слушал, сидя на овечьих шкурах, и кивал головой в знак согласия. Нар Гавас продолжал говорить. Он призывал в свидетели богов и проклинал Карфаген. В порыве негодования он сломал дротик. Воины его испустили в один голос громкий протяжный крик. Мато, увлеченный его гневом, воскликнул, что принимает союз.

Привели белого быка и черную овцу — символ дня и символ ночи. Их зарезали на краю рва. Когда ров наполнился кровью, они погрузили в него руки. Потом Нар Гавас положил свою руку на грудь Мато, а Мато свою на грудь Нар Гаваса. После того они такой же знак наложили на холст своих палаток и провели ночь в пиршестве; остатки мяса сожгли вместе с кожей, костями, рогами и копытами.

Когда Мато вернулся с покрывалом богини, его встретили долгими приветственными криками; даже те, которые не исповедовали ханаанскую веру, почувствовали в неясном восторге что появился гений-хранитель. Никто и не помышлял о том, чтобы завладеть заимфом. Таинственность, с какой Мато его добыл, была достаточной в глазах варваров, чтобы узаконить обладание им. Так думали солдаты африканской расы. Другие, менее закоренелые в своем гневе, не знали, на что решиться. Будь у них корабли, они тотчас бы покинули его.

Спендий, Нар Гавас и Мато послали гонцов ко всем племенам карфагенской земли.

Карфаген истощал все эти народы чрезмерными податями; железные цепи, топор и крест карали запаздывание, даже ропот. Приходилось возделывать то, в чем нуждалась Республика, доставлять то, что она требовала. Никто не имел права владеть оружием. Когда деревни поднимали бунт, жителей продавали в рабство. На управителей смотрели как на выжимальный пресс и ценили их по количеству доставляемой дани. Дальше, за непосредственно подвластными карфагенянам областями, жили союзники, платившие лишь небольшую дань, позади союзников бродили кочевники, которых можно было на них натравить. Благодаря такой системе жатвы были всегда обильные, коневодство процветало, плантации великолепно возделывались. Катон Старший, знаток по части земледелия и рабовладельчества, девяносто два года спустя поражался этим успехам, и призывы к уничтожению Карфагена, столь часто повторяемые им в Риме, были скорее всего криком завистливой жадности.

В течение последней войны поборы удвоились, вследствие чего почти все города Ливии отдались Регулу. В наказание с них потребовали тысячу талантов, двадцать тысяч быков, триста мешков золотого песка, значительные запасы зерна, а предводители племен были распяты на кресте или брошены на растерзание львам.

Особенную ненависть к Карфагену питал Тунис. Он был древнее метрополии и не мог простить Карфагену его величия. Расположенный против стен, Карфагена, но, увязая в грязи, у самой воды, он глядел на него, как ядовитое животное. Изгнания, избиения и эпидемии не ослабили Тунис. Он стал на сторону Архагата, сына Агафокла. Пожиратели нечистой пищи тотчас же нашли в Тунисе оружие.

Посланные наемников не успели еще отбыть, как в провинциях поднялось ликование. Не дожидаясь дальнейшего, домовых управителей и должностных лиц Республики задушили в банях, достали из пещер спрятанное старое оружие, из железных плугов стали ковать мечи. Дети оттачивали дротики о косяки дверей, а женщины отдавали свои ожерелья, кольца и серьги — все, что могло послужить на гибель Карфагену. Каждый старался содействовать разрушению Республики. Связки копий лежали в городах горой, точно снопы кукурузы. В лагерь отправлены были скот и деньги. Мато поспешил, по совету Спендия, уплатить наемникам невыданное жалованье, и за это был провозглашен главным начальником, шалишимом варваров.

В то же время прибывали на помощь люди. Сначала явились местные жители, потом рабы из деревень. Захватили также караваны негров и вооружили их; направлявшиеся в Карфаген купцы, в надежде на более верную прибыль, тоже присоединились к варварам. Непрерывно приходили многочисленные отряды. С высот Акрополя видна была увеличивавшаяся армия.

На верху акведука стояли на страже легионеры. Около них расставлены были на небольшом расстоянии один от другого медные котлы, в которых кипел асфальт. Внизу, на равнине, волновалась густая толпа. Она была в нерешительности, чувствуя тревогу, которую всегда будит в варварах вид возвышающихся перед ними стен.

Утика и Гиппо-Зарит отказались вступить в союз. Это были такие-же финикийские колонии, как Карфаген, они пользовались самоуправлением и заставляли Республику вводить во все договора параграфы, подтверждающие их самостоятельность. Все же они относились с почтением к этой покровительствующей им старшей сестре и не верили, что скопище варваров способно победить Карфаген; напротив, они были убеждены в конечном поражении наемников. Они предпочитали поэтому сохранять нейтралитет и жить спокойно.

Но содействие обеих колоний, вследствие географического положения их, было необходимо варварам. Утика, лежащая в глубине залива, была очень удобна для подвоза подкреплений Карфагену. Если бы была взята только одна Утика, ее мог заменить Гиппо-Зарит, расположенный в шести часах пути дальше по берегу. Пользуясь их услугами, Карфаген был бы непобедим.

Спендий настаивал на том, чтобы тотчас же начали осаду Карфагена, но Нар Гавас воспротивился: следовало сначала двинуться на границы. Таково было мнение ветеранов, а также самого Мато, и поэтому решили, что Спендий отправится осаждать Утику, а Мато — Гиппо-Зарит; третий корпус армий, опираясь на Тунис, должен был занять карфагенскую долину; это взял на себя Автарит. Что же касается Нар Гаваса, то решено было, что он вернется в свое царство, приведет оттуда слонов и займет со своей конницей дороги.

Женщины очень возражали против этого решения: они зарились на драгоценности карфагенянок. Ливийцы тоже возмущались: их звали сражаться против Карфагена, а теперь складывают оружие. В поход выступили почти одни наемники. Мато начальствовал над своими сородичами, а также над иберийцами, лузитанцами, пришельцами с запада и с островов. Все те, которые говорили по-гречески, требовали в начальники Спендия, ценя его за ум.

В Карфагене были крайне изумлены, когда войско вдруг тронулось; оно выстроилось под горой Ариадны, вдоль дороги в Утику со стороны моря. Одна часть осталась перед Тунисом, остальные исчезли и вновь появились на другом берегу залива, на краю леса, в глубь которого они устремились.

Всех варваров было около восьмидесяти тысяч. Без сомнения, оба тирских города не устоят против них, и войско снова повернет на Карфаген. Уже один значительный отряд отрезал Карфаген от материка, заняв перешеек, и вскоре город должен был погибнуть от голода. Карфаген не мог обойтись без помощи провинций, ибо жители его не платили налогов, как в Риме. Карфагену недоставало политического гения. Вечная жажда наживы лишала его той осторожности, которую порождали более возвышенные стремления. Точно огромная галера, бросившая якорь в ливийских песках, Карфаген держался благодаря труду. Народы, как волны, бушевали вокруг него, и малейшая буря потрясала этот грозный организм.

Государственная касса была истощена римской войной и всем, что было растрачено и потеряно, пока торговались с варварами. Между тем нужны были солдаты, а ни одно правительство не доверяло Карфагенской республике! Птоломей недавно отказал ей в двух тысячах талантов. К тому же похищение покрывала очень угнетало карфагенян. Спендий верно это предвидел.

Но, чувствуя общую ненависть к себе, Карфаген уповал на свои деньги и своих богов; любовь народа к родине поддерживалась самим государственным строем.

Прежде всего власть зависела от всех, и никто в отдельности не был достаточно силен, чтобы завладеть ею. Частные долги рассматривались как долги общественные, монопольное право торговли принадлежало людям ханаанского племени. Умножая ростовщичеством доходы, получаемые путем пиратства, истощая землю, эксплуатируя рабов и бедняков, иногда добивались богатства, и только оно одно открывало путь ко всем должностям. И, хотя власть и деньги оставались постоянным достоянием одних и тех же семей, эту олигархию терпели, потому что всякий мог надеяться вступить в нее.

Торговые общества, где вырабатывались законы, избирали финансовых инспекторов, которые, заканчивая свою службу, назначали сто членов Совета старейшин, зависевших, в свою очередь, от Великого собрания, объединения всех богатых. Что же касается двух суффетов — этого пережитка царской власти, — занимавших положение ниже консульского, то их назначали в один и тот же день; избирая их из двух разных родов, их старались сделать врагами, чтобы они ослабляли друг друга. Они не имели права высказываться по вопросу о войне, а когда терпели поражения, Великий совет распинал их на кресте.

Сила Карфагена исходила, таким образом, от Сисситов, то есть из большого двора в центре Малки, того места, куда по преданию, причалила первая лодка финикийских матросов — море с тех пор сильно отступило. Двор состоял из целого ряда маленьких комнат, построенных по архаическому способу из пальмовых стволов и обособленных одна от другой, чтобы в них могли собираться отдельно различные общества. Богатые толпились там целый день, обсуждая свои, а равно и государственные дела, начиная с добывания перца и кончая уничтожением Рима. Три раза в течение каждого лунного месяца их ложа выносились на верхнюю террасу, окружавшую стену двора; и снизу видно было, как они сидели на воздухе за столом, без котурнов и плащей, как их пальцы, унизанные драгоценными перстнями, брали еду, и большие серьги качались, когда они наклонялись к кувшинам. Сильные, тучные, полураздетые, они весело смеялись и ели под голубым небом, точно большие акулы, играющие в море.

Но теперь они не могли скрыть своей тревоги: ее выдавала необычайная бледность их лиц. Толпа, которая поджидала у дверей, провожала их до дворцов, стараясь что-нибудь выведать. Все дома были заперты, как во время чумы; улицы быстро наполнялись людьми, потом вдруг пустели; горожане поднимались на Акрополь, бегали к порту; каждую ночь Великий совет собирался для совещания. Наконец народ был созван на площадь Камона, и решено было обратиться к Ганнону, победителю при Гекатомпиле.

Он был человек хитрый, ханжа, беспощадный к африканцам, настоящий карфагенянин. Его богатство равнялось богатствам рода Барки. Он считался опытным администратором, не имевшим равных себе в вопросах управления.

Ганнон постановил призвать к оружию всех здоровых граждан, поставил катапульты на всех башнях, потребовал непомерного количества оружия, даже приказал выстроить четырнадцать галер, в сущности совершенно не нужных, и велел, чтобы все было подсчитано и тщательно записано. Его носили в арсенал, на маяк, в сокровищницы храмов; все время мелькали его большие носилки: покачиваясь со ступени на ступень, они поднимались по лестнице Акрополя. У себя во дворце, ночью, страдая от бессонницы, он готовился к битве, выкрикивая страшным голосом военные приказы.

Все под влиянием страха становились храбрыми. Богатые с самой зари выстраивались вдоль Маппал; подбирая одежду, они упражнялись в обращении с пиками. Не имея учителей, они вступали в споры друг с другом; задыхаясь от усталости, они садились отдыхать на могилы, а потом снова принимались за дело. Некоторые даже соблюдали диету. Одни воображали, что, для того чтобы прибавилось сил, нужно много есть, и потому объедались; другие, страдая от тучности, морили себя постом, чтобы похудеть.

Утика уже несколько раз обращалась к Карфагену за помощью, но Ганнон не хотел выступать, пока в военных орудиях не будет прилажено все, до последней гайки. Он потерял еще три месяца на снаряжение ста двенадцати слонов, которые помещались в городских стенах. Слоны эти победили Регула; народ их любил, и нужно было выказать как можно больше внимания к этим старым друзьям. Ганнон велел переплавить бронзовые дощечки, которые украшали их грудь, позолотить им клыки, расширить башни и выкроить из лучшей багряницы попоны, обшитые тяжелой бахромой. Затем, так как вожатых называли индусами (очевидно, потому, что первые из них были родом из Индии), он приказал одеть их всех на индусский образец, то есть в белые тюрбаны и короткие панталоны из виссона с поперечными складками, придававшими им вид двух половинок раковины, прикрепленных к бедрам.

Войско Автарита все еще стояло перед Тунисом. Оно пряталось за стеной, возведенной из ила, добытого в озере, и защищенной сверху колючим кустарником. Там и сям негры расставили на больших шестах пугала в виде человеческих масок, сделанных из птичьих перьев, из голов шакалов или змей; они раскрывали свои пасти навстречу врагу, чтобы привести его в ужас. Считая себя благодаря таким мерам совершенно непобедимыми, варвары плясали, боролись, жонглировали, в полной уверенности, что Карфаген должен неминуемо погибнуть. Всякий другой на месте Ганнона легко раздавил бы эту толпу, обремененную животными и женщинами. Кроме того, они не понимали военных приказов, и Автарит, упав духом, ничего от них не требовал.

Когда он проходил, они расступались, широко раскрыв свои большие синие глаза. Подойдя к берегу озера, он снимал куртку из тюленьей кожи, развязывал шнур, которым были стянуты его длинные рыжие волосы, и мочил их в воде. Он жалел, что не бежал из храма Эрикса со своими двумя тысячами галлов к римлянам.

Часто среди дня лучи солнца вдруг угасали. Тогда залив и море казались недвижимыми, точно расплавленный свинец. Облако темной пыли поднималось столбом и пробегало, крутясь вихрем; пальмы сгибались, небо исчезало, и слышно было, как отскакивали камни, падая на спины животных. Прижимаясь губами к отверстиям своей палатки, галл хрипел от изнеможения и печали. Он вспоминал запах пастбищ в осеннее утро, хлопья снега, мычание зубров, заблудившихся в тумане; закрыв глаза, он точно видел перед собою на трясинах, в глубине лесов, дрожащие огни хижин, крытых соломой.

Другие тоже тосковали по родине, хотя и не такой; далекой. Пленные карфагеняне видели за заливом, на склонах Бирсы, полотняные навесы во дворах своих домов. Но вокруг пленных беспрерывно ходила стража. Их всех привязали к одной общей цепи. У каждого на шее был железный обруч, и толпа непрестанно собиралась глядеть на них. Женщины указывали маленьким детям на некогда богатую одежду пленных, висевшую лохмотьями на исхудавшем теле.

Каждый раз при взгляде на Гискона Автарит приходил в бешенство, вспоминая нанесенное ему оскорбление, Он убил бы его, если бы не клятва, которую он дал Нар Гавасу. И вон он удалялся к себе в палатку, пил настойку из ячменя и тмина, пока не лишался чувств от хмеля. Он просыпался в палящий зной, терзаемый страшной жаждой.

Мато тем временем осаждал Гиппо-Зарит.

Но город был защищен озером, соединявшимся с морем, и имел три ограды; а на высотах, окружавших его, тянулась стена, укрепленная башнями. Никогда еще Мато не начальствовал в подобных предприятиях. Кроме того, его мучила мысль о Саламбо, и в его мечтах обладание ее красотой становилось радостью мести, тешившей его гордость. Он чувствовал острое, бешеное, постоянное желание снова ее увидеть. Он даже собирался предложить себя в парламентеры, так как надеялся, попав в Карфаген, добраться до нее. Он часто давал приказания трубить атаку и, никогда не дожидаясь, бросался на мол, который пытались построить на море. Он выворачивал руками камни, колотил, опрокидывал все вокруг, кидался всюду, обнажив меч. Варвары бросались за ним в беспорядке; лестницы с треском ломались, и толпы людей падали в воду, которая ударялась о стены красными брызгами; шум утихал, и нападавшие отходили, чтобы затем начать все снова.

Мато садился у входа в палатку; он утирал рукой лицо, забрызганное кровью, и, обернувшись в сторону Карфагена, вглядывался в горизонт.

Перед ним среди оливковых деревьев, пальм, мирт и платанов расстилались два больших пруда; они шли к третьему озеру, скрытому от взора. За горой виднелись другие горы, и посредине огромного озера высился черный остров пирамидальной формы. Слева, в конце залива, песчаные наносы казались остановившимися большими светлыми волнами; а море, гладкое, точно пол, мощенный плитками ляпис-лазури, мягко поднималось к краю неба. Зелень полей исчезала под длинными желтыми пятнами; рожковые плоды сверкали наподобие кораллов; виноградные лозы спускались с вершин смоковниц; слышно было журчание воды, прыгали хохлатые жаворонки, и последние лучи солнца золотили щиты черепах, выползавших из камышей, чтобы подышать прохладой.

Мато тяжко вздыхал. Он ложился на живот, впивался ногтями в землю и плакал, чувствуя себя несчастным, жалким и брошенным. Никогда она не будет ему принадлежать; он даже не может завладеть городом.

Ночью, оставшись один в палатке, он рассматривал заимф. Что ему дала эта святыня? В голове варвара зародились сомнения. Потом ему стало казаться, что одеяние богини прикосновенно к Саламбо и что от него веет частицей ее души, более нежной, чем дыхание. Он касался заимфа, впитывал его запах, погружал лицо в складки и целовал их, рыдая. Он накидывал его на плечи, чтобы вообразить себе ее близость.

Иногда он вдруг убегал из своей палатки, переступал через спящих солдат, закутанных в плащи, вскакивал на лошадь и два часа спустя был в Утике, в палатке Спендия.

Сперва он говорил об осаде, но приезжал он с тем, чтобы излить свою скорбь о Саламбо. Спендий старался образумить его:

— Не поддавайся таким унизительным страданиям! В прежнее время ты был подвластен другим, а теперь командуешь войском. Если даже Карфаген не будет побежден, все же нам отдадут провинции: мы будем царями!

Не может быть, чтобы обладание заимфом не дало им победы! По мнению Спендия, следовало ждать.

Мато полагал, что покрывало имеет исключительное отношение к ханаанской расе, и с подлинным лукавством варвара говорил себе: «Значит, мне заимф добра не принесет. Но так как карфагеняне его утратили, то им оно тоже не поможет».

Затем его смутила одна мысль: он боялся, что, поклоняясь богу ливийцев, Аптукносу, он оскорбляет Молоха, и робко спросил Спендия, которому из двух следовало бы принести человеческую жертву.

— На всякий случай приноси жертвы обоим! — сказал со смехом Спендий.

Мато, не понимавший такого равнодушия, заподозрил грека в том, что у него есть свой дух-покровитель, о котором он не хочет говорить.

В варварских войсках сталкивались все верования, как и все племена; поэтому воины всегда старались умилостивить, богов других племен, чувствуя перед ними страх. Иные соединяли с верой своей родины чужие обряды. Даже не поклоняясь звездам, приносили жертвы тому или другому светилу, влияние которого могло быть или благотворным, или пагубным. Неведомый амулет, случайно найденный в минуту опасности, становился святыней. Или же обоготворяли какое-нибудь имя, только имя; его называли, даже не стараясь понять, что оно означает. Но, разграбив много храмов, насмотревшись на множество народов и кровопролитий, некоторые переставали верить во что-либо, кроме рока и смерти, и засыпали вечером с безмятежностью хищных животных. Спендий готов был плевать на изображение олимпийца Юпитера, но он боялся громко говорить в темноте и по утрам никогда не забывал обуваться с правой ноги.

Он сооружал против Утики длинную четырехугольную террасу. Но, по мере того как она поднималась все выше, возвышались также и укрепления Утики; то, что одни разрушали, тотчас же воздвигали другие. Спендий относился бережно к солдатам и, придумывая новые планы, старался припомнить военные хитрости, о которых ему рассказывали во время его странствий.

Почему не возвращается Нар Гавас? Всех это сильно тревожило.

Наконец, Ганнон закончил приготовления. Однажды в безлунную ночь он переправил на плотах через Карфагенский залив своих слонов и солдат. Затем они обогнули гору Горячих источников, чтобы не столкнуться с Автаритом, и шли так медленно, что, вместо того чтобы неожиданно нагрянуть к варварам ранним утром, как рассчитал суффет, пришли только на третий день, когда солнце уже высоко стояло в небе.

К Утике с восточной стороны примыкала равнина, которая тянулась до большой карфагенской лагуны; за нею, под прямым углом между двумя низкими горами, начиналась долина; варвары расположились лагерем дальше налево, чтобы заградить порт; они еще спали в палатках (в этот день обе стороны, слишком уставшие чтобы сражаться, отдыхали), когда вдруг на повороте за холмами показалась карфагенская армия.

Обозная прислуга, вооруженная пращами, размещена была на флангах. Первый ряд составляла гвардия легионеров в золотых чешуйчатых латах, верхом на толстых лошадях без грив, без ушей и шерсти, украшенных серебряным рогом посредине лба, чтобы сделать их похожими на носорогов. Между эскадронами юноши в маленьких касках раскачивали в каждой руке по дротику из ясеневого дерева; длинные пики тяжелой пехоты подвигались сзади. Все эти купцы нагромоздили на себя как можно больше оружия: у некоторых были по два меча и, кроме того, копье, топор и палица; другие были, как дикобразы, утыканы стрелами, и руки их оттопыривались от панцирей из роговых полос или железных блях. Наконец, появились громоздкие высокие военные машины; карробалисты, онагры, катапульты и скорпионы покачивались на повозках, запряженных мулами и четверками быков. По мере того как армия развертывалась, начальники, задыхаясь, бегали — взад и вперед, отдавая приказания, соединяя ряды и сохраняя нужное расстояние между ними, Старейшины, назначенные полководцами, явились в пурпуровых шлемах с пышной бахромой, которая запутывалась в ремнях котурнов. Их лица, вымазанные румянами, лоснились под огромными касками, украшенными изображениями богов; щиты были отделаны по краям слоновой костью, покрытой драгоценными камнями, и казалось, что это солнца двигаются вдоль медных стен.

Карфагеняне ступали так тяжело, что солдаты насмешливо приглашали их присесть. Они кричали, что сейчас выпустят кишки из их толстых животов, сотрут позолоту с их кожи и дадут им напиться железа.

На шесте, вбитом перед палаткой Спендия, вдруг появился кусок зеленого холста: это был сигнал. Карфагенское войско ответило на него грохотом труб, кимвалов, флейт из ослиных костей и тимпанов. Варвары уже перескочили через ограду. Сражающиеся очутились лицом к лицу на расстоянии полета дротика.

Тогда один балеарский пращник выступил на шаг вперед, вложил в ремень глиняное ядро и завертел рукой; раздался треск щита из слоновой кости, и войска вступили в бой.

Греки кололи лошадям ноздри остриями копий, и лошади опрокидывались на всадников. Рабы, которые должны были метать камни, брали слишком крупные, и они падали тут же, подле них. Карфагенские пехотинцы, размахивая длинными мечами, обнажали свое правое крыло. Варвары ворвались в их ряды и рубили сплеча, топтали умирающих и убитых, ослепленные кровью, брызгавшей им в лицо. Груда копий, шлемов, панцирей, мечей и сплетающихся тел кружилась, раздаваясь и сжимаясь упругими толчками. Карфагенские когорты все больше редели, машины увязали в песках; наконец, носилки суффета (его большие носилки с хрустальными подвесками), которые были на виду с самого начала боя и покачивались среди солдат, как лодка на волнах, вдруг куда-то исчезли. Не значило ли это, что он убит? Варвары остались одни.

Пыль вокруг них опадала, и они начали петь, когда появился Ганнон на слоне. Он был о непокрытой головой; сидевший за ним негр держал зонт из виссона. Ожерелье из синих блях билось о цветы его черной туники; алмазные обручи сжимали его толстые руки. Раскрыв рот, он потрясал огромным копьем, которое расширялось к концу в виде лотоса и сверкало, точно зеркало.

Тотчас земля содрогнулась, и варвары увидели бегущих на них сплоченным рядом всех карфагенских слонов. Клыки у них были позолочены, уши выкрашены в синий цвет и покрыты бронзой; на ярко-красных попонах раскачивались кожаные башни, и в каждой башне сидело по три стрелка с натянутыми луками.

Солдаты едва удержали оружие и сомкнули ряды в полном беспорядке. Их леденил ужас, и они не знали, что делать.

С высоты башен в них уже бросали дротики, простые и зажигательные стрелы, лили расплавленный свинец; некоторые, чтобы взобраться на башни, хватались за бахрому попон. Им отрубали руки ножами, и они падали навзничь на выставленные мечи. Непрочные пики ломались; слоны прорывались через фаланги, как вепри через густую траву; они вырывали хоботами колья, опрокидывали палатки, пробегая лагерь из конца в конец. Варвары спасались бегством. Они прятались за холмами, окаймлявшими долину, через которую пришли карфагеняне.

Победитель Ганнон подошел к воротам Утики. Он приказал затрубить в трубы. Трое городских судей появились на вершине башни между бойницами.

Но жители Утики не пожелали принять у себя столь сильно вооруженных гостей. Ганнон вспылил. Наконец, они согласились впустить его с небольшой свитой.

Улицы были слишком узки для слонов, пришлось оставить их у ворот.

Как только суффет вступил в город, к нему явились с поклоном городские власти. Он отправился в бани и призвал своих поваров.

Глашатай лунных смен, который бодрствовал все ночи на кровле храма Эшмуна, чтобы возвещать звуками трубы о всех движениях светила, увидел однажды утром с западной стороны нечто вроде птицы, касавшейся длинными крыльями поверхности моря.

Это был корабль с тремя рядами гребцов; нос корабля был украшен резной фигурой лошади. Всходило солнце. Глашатай лунных смен приставил руку к глазам, потом схватил рожок и затрубил на весь Карфаген.

Из всех домов выбежали люди; сначала не хотели верить друг другу, спорили; мол был покрыт народом. Наконец, узнали трирему Гамилькара.

Она приближалась, гордая и суровая, с прямой реей, с вздувшимся вдоль мачты парусом, разрезая вокруг себя пену. Гигантские весла мерно ударяли по волнам; время от времени край киля, имевшего форму плуга, высовывался наружу, а под закруглением, которым оканчивался нос, лошадь с головой из слоновой кости, поднявшись на дыбы, как бы неслась стремительным бегом вдоль равнин моря.

Когда корабль огибал мыс, парус спустили, так как ветер стих, и рядом с кормчим показался человек с непокрытой головой; то был он, суффет Гамилькар! На нем сверкали железные латы; красный плащ, прикрепленный на плечах, не закрывал рук, длинные жемчужины висели у него в ушах, черная густая борода касалась груди.

Галера, качаясь среди скал, шла вдоль мола; толпа следовала за нею по каменным плитам и кричала, приветствуя Гамилькара:

— Привет тебе! Благословение! Око Камона, спаси нас! Во всем виноваты богатые! Они хотят твоей смерти! Берегись, Барка!

Он ничего не отвечал, точно его окончательно оглушил шум морей и битв. Но когда трирема проходила под лестницей, спускавшейся с Акрополя, Гамилькар поднял голову и, скрестив руки, поглядел на храм Эшмуна. Взгляд его поднялся еще выше, к широкому ясному небу; он суровым голосом дал приказ матросам, трирема подпрыгнула, задев идола, поставленного в конце мола, чтобы останавливать бури. Она вошла в торговую гавань, загрязненную отбросами, щепками и шелухой от плодов, отталкивая и врезаясь в другие корабли, прикрепленные к сваям и заканчивавшиеся пастью крокодила. Толпа сбегалась, некоторые пустились вплавь. Трирема уже прошла вглубь и подошла к воротам, утыканным гвоздями. Ворота поднялись, и трирема исчезла под глубоким сводом.

Военный порт был совершенно отделен от города; когда прибывали послы, им приходилось идти между двумя стенами по проходу, который вел налево и заканчивался у храма Камона. Вокруг бассейна, круглого, как чаша, шли набережные, где построены были клетки для кораблей. Перед каждой из них возвышались две колонны; капители были украшены рогами Аммона, и таким образом портики тянулись сплошь вокруг всего бассейна. Посредине, на острове, стоял дом морского суффета.

Вода была такая прозрачная, что виднелось дно, вымощенное белыми камешками. Уличный шум сюда не доходил, и Гамилькар, проезжая мимо, узнавал суда, которыми он некогда командовал.

Их оставалось не более двадцати; они стояли на суше, накренившись набок, или прямо на киле, с очень высокими кормами и выгнутыми носами, украшенными позолотой и мистическими символами. У химер пропали крылья, у богов Патэков — руки, у быков — серебряные рога. Полинявшие, гниющие, недвижные, они еще дышали прошлым, еще хранили запах былых странствований, подобно искалеченным солдатам, вновь повстречавшим своего повелителя, они как бы говорили: «Это мы, это мы! Но и ты потерпел поражение!»

Никто, кроме морского суффета, не имел права вступать в адмиральский дом. До тех пор, пока не было доказательства его смерти, он считался живым, старейшины избавлялись этим от лишнего начальства. И по отношению к Гамилькару они не отступили от старого обычая.

Суффет вошел в пустые покои; повсюду он находил на прежнем месте оружие, мебель, знакомые предметы; это его удивляло; под лестницей еще сохранился в курильнице пепел благовоний, зажженных при его отъезде для заклинания Мелькарта. Не таким представлял он себе свое возвращение! Все, что он совершил, все, что видел, воскресало в его памяти: штурмы, пожары, легионы, бури, Дрепан, Сиракузы, Лилибей, гора Этна, Эрике, пять лет сражений, — все, вплоть до того рокового дня, когда, сложив оружие, Карфаген потерял Сицилию. Потом он вспомнил лимонные рощи, пастухов со стадами коз на серых горах, и у него забилось сердце, когда он представил себе другой Карфаген, который он мечтал там воздвигнуть. Все его планы, все воспоминания проносились у него в голове, еще оглушенной качкой корабля. Им овладела тревога; вдруг, теряя силы, он почувствовал потребность общения с богами.

Он поднялся на верхний этаж своего дома. Потом, вынув из золотой раковины, висевшей у него на руке, лопаточку с насаженными на нее гвоздями, открыл маленькую комнату овальной формы.

Тонкие черные кружки, вставленные в стену, прозрачные, как стекло, освещали комнату мягким светом. Между рядами этих одинаковых дисков были просверлены отверстия, как в урнах колумбариев. В каждом отверстии находился круглый темный камень, с виду очень тяжелый. Только люди высокого духа поклонялись этим абаддирам, упавшим с луны. Своим падением они означали светила, небо, огонь, своим цветом — мрачную ночь, а своей плотностью — внутреннюю связь всего на земле. Воздух в таинственном обиталище был удушливый. От морского песка, занесенного, очевидно, ветром в дверь, лежал на круглых камнях в нишах белый налет. Гамилькар пересчитал их, потом укрыл лицо покрывалом шафранного цвета и, упав на колени, распростерся на полу, вытянув обе руки.

Дневной свет ударял в листья черного лотоса. В их прозрачной толще вырисовывались деревья, горы, вихри, смутные формы животных; свет проникал в комнату, грозный и в то же время мирный, каким он должен быть по ту сторону солнца, в угрюмых пространствах грядущего созидания. Гамилькар старался изгнать из своих мыслей все формы, все символы и все наименования богов, чтобы лучше постигнуть недвижный дух, скрытый за внешними явлениями. В него как будто проникла жизнь планеты, и все более глубоким и мудрым становилось его презрение к смерти и ко всему случайному. Когда он поднялся, то был преисполнен спокойного мужества, не подвластного жалости и страху. Чувствуя, что у него захватывает дыхание, он направился на вершину башни, которая возвышалась над Карфагеном.

Город, углубляясь, спускался вниз длинным сгибом со своими куполами, храмами, золотыми кровлями, домами, пальмовыми рощами, с расставленными в разных местах стеклянными шарами, откуда разливался свет. Укрепления были как бы гигантской оправой этого рога изобилия, раскрывавшегося ему навстречу. Он видел внизу порты, площади, внутренности дворов, узор улиц, людей, казавшихся совсем маленькими, почти вровень с мостовыми. О, если бы Ганнон не опоздал в то утро сражения у Эгатских островов! Глаза Гамилькара устремились к краю горизонта, и он протянул в сторону Рима свои дрожащие руки.

Толпа расположилась на ступеньках Акрополя. На площади Камона люди толкались, стараясь увидеть суффета. Все террасы покрылись народом; некоторые узнали его и кланялись. Он удалился, чтобы усилить нетерпение толпы.

Внизу, в зале, Гамилькар застал самых значительных из своих сторонников: Истатена, Субельдия, Гиктамона, Ейюба и других. Они рассказывали ему обо всем, что произошло со времени заключения мира: о скупости старейшин, об уходе солдат, их возвращении, их требованиях, о взятии в плен Гискона, о похищении заимфа, о помощи Утике и о том, как от нее отступились: но никто не решался рассказать ему о событиях, касавшихся его самого. Наконец, они разошлись, чтобы снова свидеться ночью на собрании старейшин в храме Молоха.

Когда они ушли, у дверей поднялся шум. Кто-то хотел войти, несмотря на запрет слуг. Крики усилились. Гамилькар приказал впустить человека, желавшего его видеть.

В зал вошла старая негритянка, сгорбленная, вся в морщинах, дрожащая, с тупым лицом, закутанная до пят в широкое синее покрывало. Она подошла прямо к суффету, и они взглянули друг другу в глаза. Вдруг Гамилькар вздрогнул. Он поднял руку, и рабы удалились. Сделав знак негритянке, чтобы она осторожно следовала за ним, он увлек ее за руку в отдаленную комнату.

Негритянка бросилась на землю и стала целовать его ноги. Он резким движением поднял ее.

— Где ты его оставил, Иддибал?

— Там, господин.

Сняв покрывало, негритянка потерла себе рукавом лицо: черный цвет кожи, старческое дрожание и согбенная спина — все исчезло. Перед Гамилькаром стоял сильный старик с лицом, обветренным песками, бурями и морем. Пучок белых волос торчал на его черепе, как хохолок птицы: он насмешливо показал взглядом на скрывавшие его одежды, которые сбросил на пол.

— Это ты хорошо придумал, Иддибал. Очень хорошо!

Потом Гамилькар прибавил, пронизывая его острым взглядом:

— Никто еще не догадывается?

Старик поклялся ему Кабирами, что свято хранит тайну. Они не покидают своей хижины в трех днях пути от Гадрумета, на берегу, где кишат черепахи и где на дюнах растут пальмы.

— Согласно твоему приказу, господин, я учу его метать копье и править лошадьми.

— Он ведь сильный, правда?

— Да, господин, и очень отважный! Не боится ни змей, ни грома, ни призраков. Бегает босиком, как пастух, по краю пропастей.

— Продолжай, продолжай!

— Он устраивает западни для диких зверей. В прошлом месяце, поверишь ли, он поймал орла и потащил его за собой. Кровь птицы и кровь ребенка, падая крупными каплями, мелькала в воздухе, точно лепестки розы, носимые ветром. Взбешенная птица окутывала его бьющимися крыльями, он прижимал ее к груди, и, по мере того как орел умирал, смех мальчика звучал все громче, яркий, сверкающий, как звон мечей.

Гамилькар опустил голову, ослепленный этими предзнаменованиями величия.

— Но вот уже несколько времени, как им овладела тревога: он следит взором за парусами, мелькающими на море, он грустит и отталкивает пищу, он спрашивает про богов и хочет увидеть Карфаген.

— Нет, нет, еще не пришло время! — воскликнул суффет.

Старый раб, видимо, знал, какая опасность пугает Гамилькара, и продолжал:

— Как его удержать? Мне уже приходится тешить его обещаниями, и в Карфаген я попал сегодня только для того, чтобы купить ему кинжал с серебряной рукоятью, осыпанной жемчугом.

Потом он рассказал, что, увидев суффета на террасе, он выдал себя портовой страже за одну из служанок Саламбо и только таким образом смог к нему проникнуть.

Гамилькар погрузился в долгое раздумье и, наконец, сказал:

— Явись завтра в Мегару на закате солнца, за мастерские, изготовляющие пурпур, и крикни три раза шакалом. Если ты меня не увидишь, то приходи в Карфаген каждое первое число месяца. Не забудь ничего! Люби его! Теперь ты можешь говорить ему о Гамилькаре.

Раб снова надел одежду, в которой явился, и они вышли вместе из дома и из порта.

Гамилькар продолжал путь один, без свиты, ибо собрания старейшин были в чрезвычайных случаях всегда тайными, и туда отправлялись скрытно.

Сначала он шел вдоль восточного фасада Акрополя, затем миновал Овощной рынок, галереи Кинидзо, квартал торговцев благовониями. Редкие огни угасали, широкие улицы пустели; потом появились тени, скользившие во мраке. Они следовали за ним, к ним присоединились другие, и все, так же как и он, направлялись в сторону Маппал.

Храм Молоха построен был в мрачном месте, у подножия крутого ущелья. Снизу видны были только высокие стены, бесконечно поднимавшиеся вверх, как у чудовищной гробницы. Ночь была темная, и над морем навис туман; оно билось об утес с шумом, подобным хрипу и рыданиям. Тени постепенно исчезали, точно пройдя сквозь ограду.

Войдя в ворота, пришедшие попадали в большой четырехугольный двор, окруженный аркадами. Посредине возвышалось восьмигранное строение. Над строением поднимались купола, громоздясь вокруг второго этажа, поддерживавшего круглую башню; над нею высилась конусообразная кровля с вогнутыми краями; на конус насажен был шар.

В цилиндрах филигранной работы горели огни; цилиндры были прилажены к шестам, которые держали в руках служители. Светильники колыхались под напором ветра и бросали красные отсветы на золотые гребни, которые поддерживали на затылке волосы, заплетенные в косы; служители бегали и окликали друг друга, готовясь к приему старейшин.

На каменных плитах пола расположились в позах сфинксов громадные львы, живые символы всепожирающего солнца. Они дремали, полузакрыв веки. Проснувшись от шума шагов и голосов, они медленно поднимались, подходили к старейшинам, которых узнавали по платью, и терлись об их бока, выгибая спины и звучно зевая. При свете факелов виден был пар их дыхания. Волнение усилилось, двери закрылись, все жрецы разбежались, и старейшины исчезли за круглой колоннадой, которая образовала глубокое преддверие храма.

Колонны были расположены наподобие колец Сатурна — один круг в другом, сначала круг, обозначающий год, в нем — месяцы и в месяцах — дни, последний круг примыкал к стене святилища.

Там старейшины оставляли свои палки из рога нарвала, ибо закон, всегда соблюдавшийся, наказывал смертью того, кто осмелился бы придти на заседание с каким-либо оружием. У многих одежда была разорвана снизу в каком-нибудь одном месте, отмеченном пурпуровой нашивкой, чтобы показать, что, оплакивая смерть близких, они не жалели платья. Но этот знак печали служил и для того, чтобы одежда не рвалась дальше. Другие прятали бороду в мешочек из фиолетовой кожи, и мешочек этот прикреплялся двумя шнурками к ушам. Все обнимались при встрече, прижимая друг друга к груди. Они окружили Гамилькара, поздравляя его; их можно было принять за братьев, встречающихся после долгой разлуки.

Люди эти, в большинстве своем, были приземисты, с горбатыми носами, как у ассирийских колоссов. В некоторых, однако, сказывалась африканская кровь и происхождение от предков-кочевников. У них больше выдавались скулы, они были выше ростом, и ноги их были тоньше. Те же, которые проводили весь день в своих конторах, были совсем бледны; другие носили на себе печать суровой жизни в пустыне; необычайные драгоценности сверкали на всех пальцах их смуглых рук, обожженных солнцем неведомых стран. Мореплавателей можно было отличить по раскачивающейся походке, от землепашцев исходил запах виноградного пресса, сена и пота вьючных животных. Эти старые пираты возделывали теперь поля руками наемных рабочих; и эти купцы, накопившие деньги, снаряжали теперь суда, а земледельцы кормили рабов, знающих разные ремесла. Все они обладали глубоким знанием религиозных обрядов, были хитры, беспощадны и богаты. Они казались уставшими от долгих забот. Их глаза, полные огня, смотрели недоверчиво, а привычка к странствованиям и ко лжи, к торговле и к власти наложила на них отпечаток коварства и грубости, скрытой и исступленной жестокости. К тому же влияние бога, которому они поклонялись, омрачало их душу.

Они прошли сначала через сводчатый зал яйцевидной формы. Семь дверей, соответствуя семи планетам, вырисовывались против стены семью квадратами разного цвета. Пройдя через длинную комнату, они вошли в другой такой же зал.

В глубине зала горел канделябр, весь разукрашенный резными цветами, и на каждой из его восьми золотых ветвей в алмазной чашечке плавал фитиль из виссона. Канделябр стоял на последней из длинных ступенек, которые вели к большому алтарю с бронзовыми рогами по углам. Две боковые лестницы поднимались к плоской вершине алтаря. Камней не было видно; алтарь был, точно гора скопившегося пепла, и на нем что-то медленно дымилось. Дальше, над канделябром и гораздо выше алтаря, стоял Молох, весь из железа, с человеческой грудью, в которой зияли отверстия; Его раскрытые крылья простирались по стене, вытянутые руки спускались до земли; три черных камня, окаймленных желтым кругом, изображали на его лбу три зрачка; он со страшным усилием вытягивал вперед свою бычью голову, точно собираясь замычать.

Вокруг комнаты расставлены были табуреты из черного дерева. Позади каждого из них, на бронзовом стержне, стоявшем на трех лапах, висел светильник. Свет отражался в перламутровых ромбах, которыми вымощен был пол. Зал был так высок, что красный цвет стен по мере приближения к своду казался черным, и три глаза идола вырисовывались на самом верху, как звезды, наполовину исчезающие во мраке.

Старейшины расположились на табуретах из черного дерева, подняв на голову полы своих одежд; они сидели неподвижно, скрестив руки в широких рукавах, и перламутровый пол казался светящейся рекой, которая, струясь от алтаря к двери, текла под их голыми ногами.

Четыре верховных жреца находились посредине, спиной друг к другу, на четырех крестообразно расположенных сидениях из слоновой кости. Верховный жрец Эшмуна был в лиловой одежде, верховный жрец Танит — в одежде из белого льна, верховный жрец Камона — в рыжем шерстяном одеянии, а верховный жрец Молоха — в пурпуровом.

Гамилькар направился к канделябру. Он обошел его кругом, осмотрел горевшие фитили, потом посыпал на них душистый порошок; на концах фитилей показалось фиолетовое пламя.

Раздался резкий голос, ему стал вторить другой, и сто старейшин вместе с четырьмя жрецами и Гамилькаром запели гимн. Повторяя одни и те же слова, они усиливали звук, голоса их возвышались, гремели, становились страшными и вдруг умолкли.

Несколько времени прошло в ожидании. Наконец Гамилькар вынул спрятанную у него на груди маленькую статуэтку с тремя головами, синюю, как сапфир, и поставил ее перед собой. Это было изображение Истины, вдохновительницы его речей. Потом он снова спрятал ее на груди, и все стали кричать, точно охваченные внезапным гневом:

— Ведь варвары твои добрые друзья! Изменник! Бесстыдный предатель! Ты вернулся, чтобы присутствовать при нашей гибели? Дайте ему ответить! Нет! Нет!..

Они мстили за сдержанность, которую вынуждены были только что соблюдать во время политического церемониала. И хотя они желали возвращения Гамилькара, но все же возмущались тем, что он не предотвратил их поражения или, вернее, не претерпел его вместе с ними.

Когда шум затих, поднялся с места верховный жрец Молоха.

— Мы спрашиваем тебя, почему ты не вернулся в Карфаген?

— Вам что за дело? — презрительно ответил суффет.

Крики их усилились.

— В чем вы меня обвиняете? Разве я плохо вел войну? Вы видели планы моих сражений, вы, спокойно предоставившие варварам…

— Довольно! Довольно!..

Он продолжал тихим голосом, чтобы его лучше слушали:

— Да, правда. Я ошибаюсь, светочи Ваалов! Среди вас есть бесстрашные люди! Встань, Гискон!

Осматривая ступеньки алтаря, прищуривая глаза, точно отыскивая кого-то, он повторил:

— Встань, Гискон! Теперь ты можешь выступить против меня. Они тебя поддержат. Но где же он?

Потом он добавил, точно поправляя себя:

— Ну да, конечно, он у себя дома! Он окружен сыновьями и отдает приказы своим рабам. Он счастлив и пересчитывает на стене почетные ожерелья, которыми наградило его отечество!

Пожимая плечами, точно под ударами хлыста, они беспокойно задвигались.

— Вы даже не знаете, жив он или мертв!

И, не обращая внимания на их возгласы, он говорил им, что, предав суффета, они тем самым предали Республику и что мир с римлянами, при всей его кажущейся выгоде, был пагубнее, чем двадцать битв.

Несколько человек стали рукоплескать ему, но это были наименее богатые из членов Совета, которых всегда подозревали в тяготении к народу или к тирании. Их противники, начальники Сисситов и администраторы, превосходили их числом: наиболее влиятельные поместились около Ганнона, который сидел в другом конце зала, перед высокой дверью, завешенной фиолетовой драпировкой.

Он скрыл под румянами язвы на лице. Но золотая пудра осыпалась с его волос на плечи двумя блестящими пятнами, и видно было, что они белесые, жидкие и вьющиеся, как шерсть. Повязки, пропитанные жирными благовониями, которые просачивались наружу и капали на пол, скрывали его руки. Его здоровье, видимо, ухудшалось; глаза совершенно исчезали под опухшими веками. Чтобы что-нибудь видеть, он должен был закидывать голову. Его сторонники убеждали его ответить Гамилькару. Наконец, он заговорил хриплым, отвратительным голосом:

— Не будь таким надменным, Барка! Мы все побеждены! Нужно мириться с несчастьем! Покорись и ты!

— Расскажи нам лучше, — возразил с улыбкой Гамилькар, — как это ты повел свои галеры на римские корабли?

— Меня гнал ветер, — ответил Ганнон.

— Ты, точно носорог, топчешься в своих нечистотах: ты выставляешь напоказ свою глупость! Молчи лучше!

И они стали обвинять друг друга, заспорив о битве у Эгатских островов.

Ганнон упрекал Гамилькара за то, что тот не пошел ему навстречу.

— Но я бы этим разоружил Эрике. Кто тебе мешал выйти в море? Ах да, я забыл, — слоны боятся моря!

Сторонникам Гамилькара так понравилась эта шутка, что они начали громко хохотать. Свод гудел точно от ударов в кимвалы.

Ганнон запротестовал против несправедливого оскорбления, утверждая, что он заболел вследствие простуды, схваченной при осаде Гекатомпиля. Слезы текли по его лицу, как зимний дождь по развалившейся стене.

Гамилькар продолжал:

— Если бы вы меня любили так, как его, в Карфагене царила бы теперь великая радость! Сколько раз я взывал к вам, а вы всегда отказывали мне в деньгах!

— Они были нужны нам самим, — ответили начальники Сисситов.

— А когда мое положение было отчаянным и мы пили мочу мулов и грызли ремни наших сандалий, когда мне хотелось, чтобы каждая былинка травы превратилась в солдата, и я готов был составлять батальоны из гниющих трупов наших людей, вы отозвали последние мои корабли!

— Мы не могли рисковать всем нашим имуществом, — ответил Баат-Баал, владевший золотыми приисками в Гетулии Даритийской.

— А что вы делали тем временем здесь, в Карфагене, укрывшись за стенами ваших домов? Нужно было оттеснить галлов на Эридан, хананеяне могли явиться в Кирены, и в то время как римляне посылали послов к Птолемею…

— Теперь он уже восхваляет римлян!

И кто-то крикнул ему:

— Сколько они заплатили тебе, чтобы ты их защищал?

— Спроси об этом равнины Бруттиума, развалины Локра, Метапонта и Гераклеи! Я сжег там все деревья, ограбил храмы и даже предал смерти внуков их внуков…

— Ты высокопарен, как ритор, — сказал Капурас, прославленный купец. — Чего ты хочешь?

— Я говорю, что нужно быть или более хитроумным, или более грозным! Если вся Африка сбрасывает с себя ваше иго, то потому, что вы слабосильны и не умеете укрепить свое господство! Агафоклу, Регулу, Сципиону — всем этим смельчакам стоит только высадиться, чтобы отвоевать Африку. Когда ливийцы на востоке столкуются с нумидийцами на западе, когда кочевники придут с юга и римляне с севера…

Раздался крик ужаса.

— Да, вы будете тогда бить себя в грудь, валяться в пыли и рвать на себе плащи! Но будет поздно! Придется вертеть жернова в Субурре и собирать виноград на холмах Лациума.

Они хлопали себя по правому бедру в знак негодования, и рукава их одежд поднимались, как большие крылья испуганных птиц. Гамилькар, охваченный неистовством, продолжал говорить, стоя на верхней ступеньке алтаря, весь дрожа, страшный с виду. Он поднимал руки, и огонь светильника, горевшего за ним, просвечивал между его пальцами, точно золотые копья.

— У вас отнимут корабли, земли, колесницы! Не будет у вас висячих постелей и рабов, растирающих вам тело! Шакалы будут спать в ваших дворцах, и плуг разроет ваши гробницы. Ничего не останется, кроме крика орлов и развалин. Ты падешь, Карфаген!

Четыре главных жреца протянули руки, как бы ограждая себя, от проклятий. Все поднялись с мест. Но морской суффет, священнослужитель, находился под покровительством Солнца и был неприкосновенен до тех пор, пока его не осудило собрание богатых. Вид алтаря наводил ужас, и жрецы отступили назад.

Гамилькар умолк. Взгляд его остановился, и лицо было бледнее жемчуга на его тиаре. Он задыхался, почти испуганный собственными словами, погрузившись в мрачные видения. С возвышения, на котором он стоял, светильники на бронзовых стержнях казались ему широким венцом огней вровень с полом; черный дым, исходивший от них, поднимался к темным сводам, и в течение нескольких минут тишина была такая глубокая, что слышен был далекий шум моря.

Потом старейшины стали совещаться между собой. Их интересы, все их существование было в опасности из-за варваров. Но победить их без помощи суффета нельзя. При всей их гордости это соображение вытесняло всякие другие. Они стали отводить в сторону друзей Гамилькара. Пошли корыстные примирения, намеки, обещания. Гамилькар сказал, что отказывается чем-либо управлять. Все стали его упрашивать, умолять. В их речах, однако, повторялось слово «предательство», и это вывело его из себя. Единственным предателем был, по его словам. Великий совет, ибо обязательства наемников ограничивались сроком войны, и они становились свободными, как только война кончилась. Он даже восхвалял их храбрость и говорил о выгоде, которую можно было бы извлечь, примирив их с Республикой дарами и обещаниями льгот.

Тогда Магдасан, бывший правитель провинций, сказал, вращая желтыми глазами:

— Право, Барка, ты, кажется, слишком долго путешествовал и сделался не то греком, не то римлянином. О каких наградах может быть речь? Пусть лучше погибнут десять тысяч варваров, чем один из нас!

Старейшины кивали головами в знак одобрения, бормоча:

— Конечно, чего там стесняться? Их всегда можно набрать сколько угодно!

— И от них к тому же легко избавиться, не правда ли? Стоит их бросить, как вы это сделали в Сардинии. А то еще можно осведомить неприятеля о том, по какой дороге они пойдут, как вы поступили с галлами в Сицилии. Или же высадить их среди моря. На обратном пути в Карфаген я видел утес, весь покрытый их побелевшими костями!

— Подумаешь, какая беда! — нагло воскликнул Капурас.

— Не переходили они, что ли, сто раз на сторону неприятеля? — возражали другие.

— Зачем же вы, вопреки законам, вызвали их обратно в Карфаген? — воскликнул Гамилькар. — А когда они, неимущие и многочисленные, уже очутились у вас в городе среди ваших богатств, почему вам не пришло в голову ослабить их раздорами? А потом вы их проводили вместе с женами и детьми, не оставив ни одного заложника! Вы, что же, надеялись, что они сами перебьют друг друга, чтобы избавить вас от неприятной обязанности выполнить свои клятвы? Вы ненавидите их, потому что они сильны! И вы еще больше ненавидите меня, их повелителя? Я это почувствовал теперь, когда вы мне целовали руки и с трудом сдерживались, чтобы не искусать их!

Если бы львы, спавшие на дворе, с ревом вбежали в зал, шум не был бы страшнее, чем тот, который вызвали слова Гамилькара. Но в это время поднялся с места верховный жрец Эшмуна; сдвинув колени, прижав локти к телу, выпрямившись и полураскрыв руки, он сказал:

— Барка! Карфагену нужно, чтобы ты принял начальство над всеми пуническими силами против наемников.

— Я отказываюсь! — ответил Гамилькар.

— Мы предоставим тебе полную власть! — крикнули начальники Сисситов.

— Нет!

— Власть без раздела и отчета, сколько захочешь денег, всех пленников, всю добычу, пятьдесят зеретов земли за каждый неприятельский труп.

— Нет, нет! С вами победа невозможна!

— Он их боится!

— Вы бесчестны, скупы, неблагодарны, малодушны и безумны!

— Он их щадит!

— Он хочет стать во главе их, — сказал кто-то.

— И хочет с ними пойти на нас, — сказал другой.

А с дальнего конца залы Ганнон завопил:

— Он хочет провозгласить себя царем!

Тогда они повскакали с мест, опрокидывая сиденья и светильники. Они бросились толпой к алтарю, размахивая кинжалами. Но Гамилькар, засунув руки в рукава, вынул два больших ножа. Полусогнувшись, выставив левую ногу, стиснув зубы, сверкая глазами, он вызывающе глядел на них, не двигаясь с места под золотым канделябром.

Оказалось, что они из осторожности принесли оружие. Это было преступлением, и они с ужасом глядели друг на друга. Но все быстро успокоились, увидав, что каждый одинаково виновен. Мало-помалу, повернувшись спиной к суффету, они спустились со ступенек алтаря, взбешенные своим унижением. Уже во второй раз отступают они перед ним. Несколько мгновений они стояли неподвижно. Некоторые, поранив себе пальцы, подносили их ко рту или осторожно заворачивали в полу плаща и уже собирались уходить, когда Гамилькар услышал следующие слова:

— Он отказывается из осторожности, чтобы не огорчить свою дочь!

Чей-то голос громко сказал:

— Конечно! Ведь она выбирает любовников среди наемников!

Сначала Гамилькар зашатался, потом глаза его стали быстро искать Шагабарима. Только жрец Танит остался на месте, и Гамилькар увидел издали его высокий колпак. Все стали смеяться Гамилькару в лицо. По мере того как возрастало его волнение, они становились все веселее, и среди гула насмешек стоявшие позади кричали:

— Его видели, когда он выходил из ее опочивальни!

— Это было однажды утром в месяце Таммаузе!

— Он и был похититель заимфа!

— Очень красивый мужчина!

— Выше тебя ростом!

Гамилькар сорвал с себя тиару, знак своего сана, — тиару из восьми мистических кругов с изумрудной раковиной посредине, — и обеими руками изо всех сил бросил ее наземь. Золотые обручи подскочили, разбившись, и жемчужины покатились по плитам пола. Тогда все увидели на его белом лбу длинный шрам, извивавшийся между бровями, как змея. Все тело его дрожало. Он поднялся по одной из боковых лестниц, которые вели к алтарю, и взошел на алтарь. Этим он посвящал себя богу, отдавал себя на заклание, как искупительную жертву. Движение его плаща раскачивало свет канделябра, стоявшего ниже его сандалий; тонкая пыль, вздымаемая его шагами, окружала его облаком до живота. Он остановился между ног бронзового колосса и, взяв в обе руки по пригоршне пыли, один вид которой вызывал дрожь ужаса у всех карфагенян, сказал:

— Клянусь ста светильниками ваших духов! Клянусь восемью огнями Кабиров! Клянусь звездами, метеорами, вулканами и всем, что горит! Клянусь жаждой пустыни и соленостью океана, пещерой Гадрумета и царством душ! Клянусь убиением! Клянусь прахом ваших сыновей и братьев ваших предков, с которым я смешиваю теперь мой! Вы, сто членов карфагенского Совета, солгали, обвинив мою дочь! И я, Гамилькар Барка, морской суффет, начальник богатых и властитель народа, я клянусь перед Молохом с бычьей головой…

Все ждали чего-то страшного; он закончил более громким и более спокойным голосом:

— Клянусь, что даже не скажу ей об этом!

Служители храма с золотыми гребнями в волосах вошли, одни с пурпуровыми губками, другие с пальмовыми ветвями. Они подняли фиолетовую завесу, закрывавшую дверь, и сквозь отверстие в этом углу открылось в глубине других зал широкое розовое небо, которое как бы продолжало свод, упираясь на горизонте в совершенно синее море. Солнце поднималось, выходя из волн. Оно вдруг ударило в грудь бронзового колосса, разделенную на семь помещений, отгороженных решетками. Его пасть с красными зубами раскрылась в страшном зиянии, огромные ноздри раздувались; яркий свет оживлял его, придавая ему страшный и нетерпеливый вид, точно он хотел выскочить и слиться с светилом, с богом, чтобы вместе с ним блуждать по бесконечным пространствам.

Светильники, брошенные наземь, еще горели, кидая на перламутровые плиты пола блики, похожие на пятна крови. Старейшины шатались от изнеможения; они вдыхали полной грудью свежий воздух; пот струился по их помертвелым лицам. Они столько кричали, что уже не слышали друг друга. Но их гнев против суффета не улегся; они осыпали его на прощание угрозами, и Гамилькар отвечал им тем же.

— До следующей ночи, Барка, в храме Эшмуна!

— Я явлюсь туда!

— Мы добьемся твоего осуждения богатыми!

— А я — вашего осуждения народом!

— Берегись кончить жизнь на кресте!

— А вы — быть растерзанными на улицах!

Выйдя за порог храма на двор, они тотчас же приняли спокойный вид.

На следующий же день Гамилькар взял с Сисситов двести двадцать три тысячи киккаров золота и назначил налог в четырнадцать шекелей с богатых. Даже женщины должны были вносить свою долю; налог взимался и за детей, и, что было самым чудовищным в глазах карфагенян, он принудил к уплате подати жреческие коллегии.

Он потребовал выдачи всех лошадей, всех мулов, всего оружия. Некоторые хотели скрыть свое богатство, — их имущество было продано. Борясь со скупостью других, он сам дал шестьдесят доспехов и тысячу пятьсот гоморов муки, то есть столько же, сколько все товарищество торговцев слоновой костью.

Он послал в Лигурию нанять солдат — три тысячи горцев, привыкших ходить на медведей; им заплатили вперед за шесть месяцев по четыре мины в день.

Все же нужна была армия. Но он не брал в нее, как это делал Ганнон, всех граждан. Он браковал прежде всего людей сидячего образа жизни, затем людей с толстыми животами или трусливых с виду. Зато он принимал обесчещенных людей, чернь Малки, сыновей варваров, вольноотпущенников; в награду он обещал новым карфагенянам полное право гражданства.

Первой его заботой было преобразование Легиона. Эти красивые молодые люди, которые считали себя военной славой Республики, пользовались полным самоуправлением. Он сместил их начальников, стал сурово обращаться с ними, заставлял их бегать, прыгать, всходить единым духом по подъему Бирсы, метать копья, бороться, спать ночью на площадях. Семьи легионеров приходили на них смотреть и жалели их.

Он заказал более короткие мечи, более крепкую обувь, точно определил число их слуг и ограничил дозволенное количество клади; и так как в храме Молоха хранились триста римских метательных копий, он все забрал, несмотря на протесты верховного жреца.

Из числа слонов, вернувшихся из Утики и имевшихся у частных собственников, он составил фалангу в семьдесят два слона и превратил ее в грозную военную силу. Каждый погонщик имел молот и долото, чтобы во время битвы раскроить череп слону, если тот взбесится.

Гамилькар уничтожил право Великого совета выбирать военачальников. Старейшины ссылались на законы, но он не считался с ними. Никто не решался роптать, все покорялись его властному характеру.

Он взял на себя одного руководство военными действиями, общее управление, финансы и, предупреждая нарекания, потребовал, чтобы счетами заведовал суффет Ганнон.

Он производил работы на укреплениях и, желая иметь достаточно камня, приказал снести старые внутренние стены, ставшие ненужными. Но различие имущественных состояний, заменив племенную иерархию, продолжало разделять потомство побежденных и сыновей победителей. Патриции были возмущены тем, что сносят развалины, а народ, сам не зная почему, радовался.

Вооруженные отряды с утра до вечера проходили по улицам; ежеминутно раздавался звук труб; на повозках возили щиты, палатки, пики; дворы были полны женщин, которые разрывали холст; всех охватывало возрастающее рвение; душа Гамилькара стала душой Республики.

Он разделил солдат на четные количества и расставил их рядами так, чтобы сильные чередовались со слабыми, и таким образом наименее отважные и наиболее малодушные шли вперед под напором других. Но из своих трех тысяч лигуров и лучших солдат Карфагена он смог образовать лишь простую фалангу из четырех тысяч девяноста шести гоплитов, защищенных бронзовыми шлемами и вооруженных деревянными копьями длиною в четырнадцать локтей.

Две тысячи молодых людей имели пращи, кинжалы и носили сандалии. Он присоединил к ним еще восемьсот солдат, вооруженных круглыми щитами и римскими мечами.

Тяжелая кавалерия состояла из тысячи девятисот прежних легионеров, одетых в латы из золоченой бронзы, как ассирийские клинабарии. Кроме того, у него было четыреста конных стрелков из лука, тех, кого называли тарентинцами, в шапках из меха ласки, с обоюдоострыми топорами, в кожаных туниках. Наконец, тысяча двести негров из квартала караванов, присоединенных к клинабариям, научены были бежать рядом с жеребцами, придерживаясь одной рукой за их гриву. Все было готово, однако Гамилькар не выступал.

По ночам он часто уходил из Карфагена один и шел за лагуны, к устьям Макара. Не собирался ли он присоединиться к наемникам? Лигуры, расположившиеся на Маппалах, окружали его дом.

Опасения богатых как будто оправдались, когда однажды триста варваров подошли к стенам. Суффет открыл им ворота. То были перебежчики; они явились к своему прежнему господину из страха или из верности.

Возвращение Гамилькара не удивило наемников; этот человек, по их мнению, не мог умереть. Он вернулся, чтобы исполнить свои обещания. В их надежде не было ничего безрассудного, — до того глубока была пропасть между родиной и войском. К тому же они не считали себя в чем-либо виновными. Все забыли про пир.

Шпионы, которых они перехватили, рассеяли их заблуждения. Это было торжеством для наиболее ожесточенных, и даже самые безразличные пришли в бешенство. К тому же две осады навели на них скуку. Ничто не двигалось с места. Лучше уж вступить в открытый бой! Много солдат поэтому разбежалось и бродило по окрестностям. При известии, что войско вооружается, они вернулись. Мато прыгал от радости.

— Наконец-то, наконец! — восклицал он.

Вражда, которую он чувствовал против Саламбо, обратилась на Гамилькара. Его злоба наметила себе, наконец, определенную жертву. И так как ему теперь легче было представить себе, в чем будет состоять его месть, то он уже почти поверил, что она осуществится, и заранее ликовал. Одновременно его охватили и глубокая нежность, и острое вожделение. То он видел себя среди солдат потрясающим головой суффета на копье, то ему казалось, что он в комнате с пурпуровым ложем и сжимает в объятиях Саламбо, покрывает ее лицо поцелуями, проводит рукой по ее густым черным волосам. Эта мечта, неосуществимость которой он понимал, терзала его. Он поклялся себе, что коль скоро его провозгласили шалишимом, он поведет открытую войну. Твердая уверенность, что он не вернется с этой войны, побуждала его вести ее беспощадно.

Он пришел к Спендию и сказал ему:

— Возьми своих солдат, а я приведу своих. Предупреди Автарита. Мы погибнем, если Гамилькар нападет на нас! Слышишь? Вставай!

Спендий был поражен его властным тоном. Мато обыкновенно подчинялся ему, и если у него бывали вспышки гнева, то они быстро проходили. Но теперь он казался и более спокойным, и более грозным. Гордая воля сверкала в его глазах, как пламя жертвенника.

Грек не соглашался с его доводами. Он жил в одной из карфагенских палаток, с каймой из жемчуга, пил прохладительные напитки из серебряных чаш, играл в коттабу, отпустил волосы и медленно вел осаду. К тому же у него были тайные сношения с городом, и он не хотел уходить, уверенный, что ему через несколько дней откроют ворота.

Нар Гавас, переходивший все время от одного к другому войску, был как раз поблизости. Он поддержал мнение Спендия и даже выразил порицание ливийцу за то, что он от избытка храбрости хочет снять осаду.

— Уходи от нас, если ты боишься! — воскликнул Мато. — Ты обещал нам смолу, серу, слонов, пехоту и лошадей! Где все это?

Нар Гавас напомнил ему, что он истребил последние когорты Ганнона. Что же касается слонов, то на них охотятся в лесах. Пехоту он вооружает, а лошади уже в пути. И нумидиец, поглаживая страусовое перо, спускавшееся ему на плечо, поводил глазами, как женщина, и раздражающе улыбался. Мато не знал, что ему ответить.

Вошел незнакомый человек, в поту, растерянный, с окровавленными ногами, с развязанным поясом; быстрое дыхание разрывало его худую грудь. Говоря на непонятном наречии, он широко раскрывал глаза, точно рассказывал о какой-то битве. Нар Гавас выскочил и созвал своих всадников.

Они выстроились на равнине, образуя перед ним круг.

Нар Гавас, сидя на лошади, опустил голову и кусал губы. Наконец, он разделил свое войско на две половины и велел первой ждать его; потом, властным жестом призывая других за собой, он исчез на горизонте по направлению к горам.

— Господин! — проговорил Спендий. — Мне не нравится эта странная случайность: суффет вернулся, а Нар Гавас оставляет нас…

— Что за беда? — презрительно ответил Мато.

Было особенно необходимо предупредить Гамилькара, соединившись с Автаритом. Но если бы они прекратили осаду городов, то население могло выйти и напасть на них сзади; а спереди перед ними были бы карфагеняне. После долгих переговоров следующие меры были решены и тотчас же приведены в исполнение.

Спендий с пятнадцатью тысячами солдат отправился к мосту, построенному на Макаре в трех милях от Утики. По четырем углам моста соорудили для охраны его четыре огромные башни, снабженные катапультами. С помощью срубленных деревьев, осколков скал, плетений из терновника и каменных стен загородили в горах все дороги, все лощины; на вершинах гор сложили кучами травы для сигнальных огней; там же поместили на некотором расстоянии один от другого зорких пастухов.

Конечно, рассуждали варвары, Гамилькар не пойдет, как Ганнон, через гору Горячих источников; он сообразит, что Автарит, владея позицией, загородит ему путь. К тому же неудача в начале кампании погубила бы его, между тем как победа новела бы к дальнейшим битвам, так как наемники встретились бы им дальше. Он мог бы еще высадиться у Виноградного мыса и оттуда пойти на один из городов. Но тогда он очутился бы между двумя войсками, а такой неосторожности он не совершит при немногочисленности его сил. Следовательно, он должен будет идти низом вдоль Арианы, потом повернуть налево, чтобы обойти устье Макара, а затем пройти прямо к мосту. Там Мато и ждал его. Ночью, при свете факелов, он следил за работой землекопов, мчался в Гиппо-Зарит на работы в горах, потом, не зная отдыха, возвращался обратно. Спендий завидовал его неутомимости. Во всем, однако, что касалось сношений со шпионами, выбора часовых, пользования машинами и всеми орудиями обороны, Мато покорно слушался Спендия. Они перестали говорить о Саламбо. Один о ней больше не думал, другого удерживала скромность.

Мато часто ходил в сторону Карфагена, стараясь увидеть войска Гамилькара. Он метал взоры в горизонт, ложился плашмя на землю, и шум крови в жилах казался ему гулом приближающегося войска.

Он сказал Спендию, что, если Гамилькар не появится через три дня, он выйдет со всем своим войском навстречу ему и даст бой. Прошло еще два дня. Спендий удерживал его. На утро шестого дня он двинулся в путь.

Гамилькар полагал, что наемники будут ждать его в Утике или же вновь выступят против него. Считая свои силы недостаточными для наступления или для обороны, он направился на юг по правому берегу реки, что его сразу обезопасило от внезапного нападения.

Он хотел, закрывая пока глаза на мятеж туземных племен, чтобы они прежде всего порвали с варварами; потом, когда они останутся в своих провинциях без союзников, он сможет на них напасть и всех истребить.

В четырнадцать дней он умиротворил область между Тукабером и Утикой с городами Тиньикаба, Тессура, Вакка и еще другими на западе. Зунгар, построенный в горах, Ассурас, знаменитый своим храмом, Джераадо, славившийся можжевельником, Тапитис и Гагур отправили к нему послов. Жители деревень являлись, принося в дар съестные припасы, умоляли о защите, целовали ему и солдатам ноги и жаловались на варваров. Некоторые приносили ему в мешках головы наемников, говоря, что это они их убили; на самом деле они отрубали головы у мертвецов. Много солдат сбилось с пути во время бегства, и трупы их находили в разных местах, под оливковыми деревьями и в виноградниках.

Чтобы поразить народ, Гамилькар на следующий же день после победы послал в Карфаген две тысячи пленных, взятых на поле битвы. Они прибывали длинными колоннами по сто человек; у всех руки, скрученные назад, были привязаны к бронзовой перекладине, которая давила им на затылок. Раненые, у которых сочилась кровь, тоже шли; конница, ехавшая сзади, погоняла их бичами.

Карфаген ликовал! Говорили, что убито шесть тысяч варваров, что остальные недолго продержатся, что война кончена; все обнимали друг друга на улицах и в храмах; лица богов Патэков натирали маслом и киннамоном, выражая этим свою благодарность им. Пучеглазые, с толстыми животами и поднятыми до плеч руками, идолы казались живыми под свежей краской и как бы принимали участие в радости народа. Богатые раскрыли двери своих домов; город гудел от барабанного боя; храмы были освещены всю ночь, и прислужницы богини, сойдя в Малку, соорудили на перекрестках подмостки из сикоморового дерева и всем отдавались. Победителям дарили земли, давали обеты принести жертвы Мелькарту. Суффету назначено было выдать сто золотых венцов; его сторонники предлагали воздать ему новые почести и предоставить новые полномочия.

Он просил старейшин вступить в переговоры с Автаритом, чтобы обменять хотя бы всех захваченных варваров на старика Гискона и других карфагенян, попавших в плен. Наемников, по происхождению италийцев или греков, ливийцы и кочевники, составлявшие войско Автарита, знали лишь очень смутно; им казалось поэтому, что если Республика предлагает столько варваров в обмен за такое малое количество карфагенян, это значит, что варвары не имеют никакой цены, а карфагеняне, напротив того, представляют большую ценность. Они боялись ловушки, Автарит отказал.

Тогда старейшины постановили казнить пленных, хотя суффет писал им, чтобы их не предавали смерти. Он намеревался включить лучших из них в свое войско и этим вызвать переход других в свои ряды. Но ненависть одержала верх над всяческим благоразумием.

Две тысячи пленных варваров приведены были в Маппалы, где их привязали к надгробным столам. Торговцы, кухонная челядь, вышивальщики и даже женщины, вдовы погибших солдат вместе со своими детьми, — все, кто только хотел, приходили побивать их стрелами. В них целились медленно, чтобы продлить пытку; лук то опускали, то поднимали вверх, и толпа горланила, толкаясь вокруг них. Расслабленных приносили: на носилках; многие предусмотрительно запаслись пищей и не уходили до вечера; другие оставались на всю ночь. Сооружены были палатки, и в них пили. Многие заработали большие деньги, отдавая напрокат луки.

Распятые трупы были оставлены в стоячем положении и казались на могилах красными статуями. Возбуждение захватило даже население Малки, принадлежавшее к коренным местным семьям, в обычное время равнодушное к судьбам родины. Из благодарности за доставленное им удовольствие они стали интересоваться делами Республики, почувствовали себя карфагенянами, и старейшины считали, что поступили очень мудро, слив весь народ в общем чувстве мести.

Благословение богов тоже не заставило себя ждать, ибо со всех сторон слетались вороны. Они кружились в воздухе с громким карканьем, образуя облако, которое все время свертывалось. Оно видно было из Клипеи, из Радеса и с Гермейского мыса. Временами облако вдруг разрывалось, разметав далеко вокруг свои черные спирали. Это случалось, когда в него врезывался орел, который потом снова улетал; на террасах, на куполах, на остриях обелисков и на фронтонах храмов виднелись разжиревшие птицы; они держали в покрасневших клювах куски человеческого мяса.

Зловоние заставило, наконец, карфагенян снять трупы. Некоторые были сожжены; остальных бросили в море, и волны, гонимые северным ветром, унесли их на берег, в глубину залива, к лагерю Автарита.

Кара, которой подвергли пленных, очевидно, привела варваров в ужас: с высоты Эшмуна видно было, как они сложили палатки, согнали стада, навьючили поклажу на ослов, и к вечеру все войско удалилось.

Расположившись между горой Горячих источников и Гиппо-Заритом, оно должно было преградить суффету путь к тирским городам, оставляя за собой возможность вернуться в Карфаген.

Предполагалось, что тем временем две другие армии постараются настигнуть Гамилькара на юге, Спендий — с востока, Мато — с запада, с расчетом соединиться всем троим и охватить его. Пришло подкрепление, на которое они не надеялись: вернулся Нар Гавас с тремястами верблюдов, нагруженными смолой, с двадцатью пятью слонами и шестью тысячами всадников.

Чтобы ослабить наемников, суффет счел благоразумным создать затруднения Нар Равасу вдали, в его собственных владениях. Из Карфагена он вошел в соглашение с гетульским разбойником Масгабой, который искал себе где-нибудь царства. С помощью карфагенских денег он поднял нумидийцев, обещав им свободу. Нар Гавас, предупрежденный сыном своей кормилицы, бросился в Цирту, отравил победителей водою цистерн, снес несколько голов, восстановил порядок и после этого сильнее варваров возненавидел суффета.

Начальники четырех войск условились относительно способов ведения войны. Предполагалось, что она продлится очень долго; нужно было все предвидеть.

Прежде всего решили просить содействия у римлян, и предложили Спендию взять на себя эту миссию; но он был перебежчик и не решился на это. Двенадцать человек из греческих колоний отплыли из Аннабы на нумидийской ладье. Потом предводители потребовали, чтобы все варвары принесли им клятву в полном повиновений. Каждый день начальники осматривали одежду и обувь солдат. Часовым запрещено было иметь при себе щиты, потому что они часто подпирали их копьями и засыпали стоя; тех, которые везли с собой поклажу, заставили бросить ее; все, по римскому образцу, полагалось носить на спине. В защиту против слонов Мато учредил отряд конных солдат, катафрактов; в этом отряде человек и лошадь исчезали под панцирем из гиппопотамовой шкуры, утыканной гвоздями; а чтобы защитить копыта лошадей, для них изготовили плетеную обувь.

Запрещено было грабить города, мучить народы, не принадлежавшие к пунической расе. Но так как съестные припасы истощались, Мато приказал распределять порции между солдатами, не заботясь о женщинах. Сначала солдаты делили пищу с женщинами. Но недостаток пищи изнурял многих из них. Это было постоянным поводом к ссорам и попрекам; некоторые сманивали подруг у товарищей обещанием поделиться своей порцией. Мато приказал беспощадно выгнать всех женщин. Они бежали в лагерь Автарита; галльские женщины и ливийки заставили их удалиться. Тогда они отправились к стенам Карфагена молить Цереру и Прозерпину о покровительстве, так как в Бирсе был храм, посвященный этим богиням во искупление ужасов, совершенных некогда при осаде Сиракуз. Сисситы, предъявив свои права на военную добычу, выбрали самых молодых, чтобы продать их, а новые карфагенские граждане взяли себе в жены белокурых лакедемонянок.

Некоторые из женщин упрямо продолжали следовать га наемниками. Они бежали около синтагм, рядом с начальниками. Они звали своих сожителей, тянули их за край плаща, били себя в грудь, проклиная их и протягивая к ним своих плачущих голых детей. Это зрелище смягчало варваров; но женщины мешали, представляли собой опасность. Несколько раз их отгоняли, они опять возвращались. Мато приказал обратить против них пики, поручив это коннице Нар Гаваса. А когда балеары стали кричать ему, что им нужны женщины, он ответил:

— У меня их нет!

Дух Молоха овладел Мато. Невзирая на укоры совести, он совершал ужасные поступки, воображая, что повинуется велениям бога. Когда ему не удавалось опустошить поля, Мато забрасывал их камнями, чтобы сделать бесплодными.

Он несколько раз слал гонцов и к Автариту и к Спендию, чтобы их поторопить. Но действия суффета были непостижимы. Он располагался лагерем поочередно в Эйдусе, Моншаре, Тегенте; лазутчики говорили, что видели его в окрестностях Ишиила, вблизи владений Нар Гаваса, и вскоре стало известно, что он переправился через реку к северу от Тебурбы, как будто намереваясь вернуться в Карфаген. Едва прибыв в одно место, он переходил в другое. Пути, по которым он шел, оставались неведомыми. Не давая сражения, суффет сохранял выгодные положения: преследуемый варварами, он как будто вел их за собою.

Переходы и возвращения назад еще более утомляли карфагенян; силы Гамилькара, перестав пополняться, уменьшались со дня на день. Теперь население деревень приносило ему съестные припасы не с такой охотой, как прежде. Он всюду наталкивался на нерешительность и затаенную ненависть; несмотря на все его мольбы, обращенные к Великому совету, из Карфагена не было никакой помощи. Говорили, — может быть, действительно думая это, — что он в ней не нуждается, что его жалобы напрасны или что он хитрит. Чтобы повредить ему, сторонники Ганнона преувеличивали значение его победы. Карфаген готов был пожертвовать войсками, которыми командовал суффет, но считал, что нельзя выполнять все его дальнейшие требования. Война и так слишком обременительна и дорого стоит! А патриции, сторонники Гамилькара, из гордости очень слабо поддерживали его.

Отчаявшись в Республике, Гамилькар насильно собрал со всех племен то, что ему нужно было для войны: зерно, масло, лес, скот и людей. Население вскоре разбежалось. Города, через которые проходило войско, оказывались пустыми; обыскивая дома, солдаты ничего в них не находили. Чувство страшной оторванности охватило войско Гамилькара.

Карфагеняне, придя в бешенство, стали громить провинции; они закапывали водоемы, жгли дома. Горящие головни, уносимые ветром, разлетались далеко вокруг, и на горах горели леса, окружая долины венцом пламени. Чтобы идти дальше, приходилось ждать. Потом они опять пускались в путь под палящим солнцем и шли по горячему пеплу.

Иногда на краю дороги сверкали где-нибудь в кустах зоркие, как у тигра, глаза. То был варвар, присевший на корточки и выпачкавшийся в пыли, чтобы не выделяться среди листвы. Или же, проходя вдоль рытвины, шедшие на флангах слышали вдруг грохот катящихся камней; поднимая глаза, они видели выскакивающего изо рва босоногого человека.

Тем временем с уходом наемников Утика и Гиппо-Зарит освободились от осады. Гамилькар приказал им идти к нему на помощь. Не решаясь стать на его сторону, оба города ответили неопределенными извинениями и любезностями.

Тогда Гамилькар круто повернул на север, решив открыть себе один из тирских городов, даже если бы для этого понадобилось прибегнуть к осаде. Ему нужна была точка опоры на морском берегу, чтобы добывать с островов или из Кирены продовольствие и солдат; более всего ему хотелось овладеть Утикой, которая была ближе других к Карфагену.

Суффет ушел из Зуитина и осторожно обогнул Гиппо-Заритское озеро. Вскоре ему пришлось выстроить свои полки колонной, чтобы подняться на гору, разделявшую две долины. На закате солнца войско спускалось с воронкообразной вершины горы и увидело перед собою, вровень с землей, как бы бронзовых волчиц, бегущих по траве.

Вдруг показались развевающиеся на шлемах перья, и раздалось грозное пение под аккомпанемент флейт. То было войско Спендия; кампанийцы и греки, из ненависти к Карфагену, стали носить римские доспехи. В то время слева показались длинные копья, щиты из леопардовых шкур, холщовые панцири, оголенные плечи. Это были иберийцы Мато, лузитанцы, балеары, гетулы. Послышалось ржание лошадей Нар Гаваса. Они рассыпались вокруг холма. Далее шло сборное полчище под начальством Автарита. Оно состояло из галлов, ливийцев и кочевников; среди них, по рыбьим костям в волосах, можно было узнать пожирателей нечистой пищи.

Таким образом, варвары, точно рассчитав свои движения, действительно соединились. Сами тому удивляясь, они несколько времени простояли неподвижно, совещаясь друг с другом.

Суффет построил свое войско кругообразно, чтобы давать со всех сторон одинаковый отпор. Высокие заостренные щиты, укрепленные в траве один подле другого, окружали пехоту. Клинабарии стояли вне круга, а дальше разместили в разных местах слонов. Наемники до крайности устали, и решено было ждать утра. Уверенные в победе, варвары провели всю ночь за едой.

Они зажгли большие яркие огни; ослепляя своим светом наемников, они погружали в тень карфагенское войско, расположенное внизу. Гамилькар наподобие римлян окопал свой лагерь рвом шириной в пятнадцать шагов, глубиной в десять локтей; внутри устроена была насыпь, на которой укрепили переплетенные между собою острые колья. На восходе солнца наемники поразились, увидав, что карфагеняне засели, как в крепости.

Они заметили среди палаток Гамилькара, который прохаживался и отдавал приказания. На нем был темный чешуйчатый панцирь; за ним следовала его лошадь. Время от времени он останавливался, указывая на что-то вытянутой правой рукой.

Тогда многие вспомнили подобные же утра, когда при громких звуках труб он медленно проходил перед ними и взгляд его укреплял их, как чаша вина. Они были чуть ли не растроганы его видом. Те же, которые не знали Гамилькара, были вне себя от радости, что сейчас захватят его.

Решили, что не следует нападать всем вместе, они мешали бы друг другу на таком узком пространстве. Нумидийцы могут броситься наперерез, но клинабарии, защищенные панцирями, тогда раздавят их. Кроме того, как перебраться через ограды? Что касается слонов, то они не были еще достаточно обучены.

— Все вы трусы! — воскликнул Мато.

Взяв с собой наиболее отважных, он двинулся на укрепления. Град камней отразил их: суффет захватил на мосту оставленные ими катапульты.

Эта неудача быстро изменила неустойчивый дух варваров. Чрезмерная храбрость, воодушевлявшая их вначале, исчезла; они хотели победить, но как можно менее рискуя своей жизнью. По мнению Спендия, следовало старательно сохранять свое выгодное положение и взять пуническое войско измором. Карфагеняне стали рыть колодцы, и так как вокруг были горы, то они обнаружили воду.

С высоты своих частоколов они метали стрелы, бросали комья земли, навоз, вырытые ими камни; в то же время вдоль насыпи неустанно работали шесть катапульт.

Но источники могли сами собой иссякнуть, продовольствие должно было истощиться, катапульты испортиться. Наемники, в десять раз превосходящие своей численностью карфагенян, в конце концов добились бы победы. Чтобы выиграть время, суффет сделал вид, что хочет начать переговоры; однажды утром варвары нашли в своих рядах баранью шкуру, покрытую письменами. Гамилькар оправдывался в своей победе; он говорил, что его принудили к войне старейшины. Чтобы показать, что он держит слово, он предложил им разграбить Утику или Гиппо-Зарит по их выбору. Заканчивая свое послание, Гамилькар заявил, что он совершенно их не боится, потому что предатели на его стороне и благодаря этому он легко одолеет остальных.

Варвары были смущены; предложение немедленной добычи прельщало их; они поверили в чье-то предательство, не подозревая, что суффет лишь бахвалится, готовя им западню, и перестали доверять друг другу. Каждый стал следить за словами и действиями другого, и от страха они не могли ночью спать. Иные покидали своих соратников и уходили каждый в другое войско по своему выбору. Галлы с Автаритом присоединились к цизальпинским воинам, чей язык они понимали.

Четыре начальника собирались каждый вечер в палатке Мато и, сидя на корточках вокруг положенного на землю щита, внимательно продвигали вперед и отодвигали маленькие деревянные фигурки, придуманные Пирром для воспроизведения маневров. Спендий наглядно разъяснил, каковы силы и возможности Гамилькара, и молил, клянясь всеми богами, не упускать случая. Мато раздраженно шагал, размахивая руками. Война с Карфагеном была для него личным делом; он возмущался, что другие вмешиваются в нее и не хотят его слушаться. Автарит, угадывая по выражению его лица, что он говорит, рукоплескал ему. Нар Гавас откидывал голову в знак презрения; все принятые меры он считал пагубными; он уже не улыбался, как прежде. У него вырывались вздохи, точно он старался подавить скорбь об утраченной мечте и отчаяние, вызванное неудачным предприятием.

В то время как варвары обсуждали сделанные предложения и ни на что не решались, суффет усиливал укрепления. Он приказал вырыть за частоколом второй ров, возвести вторую стену, выстроить на углах деревянные башни; рабы его доходили до самых аванпостов, чтобы расставлять там западни. Но слоны, которым уменьшали корм, старались вырваться из пут. Чтобы тратить меньше сена, он велел клинабариям убить наименее сильных жеребцов; некоторые отказались выполнить приказ; он снес им головы. Лошадей съели. Воспоминание об этом свежем мясе печалило всех несколько дней.

Из глубины амфитеатра, в котором карфагеняне замкнулись, они видели на высотах вокруг себя четыре лагеря варваров, охваченные сильным волнением. Женщины ходили взад и вперед, неся на головах бурдюки; козы, блея, прыгали вокруг связок копий; сменялись часовые; воины садились за еду вокруг треножников. Племена доставляли им достаточно продовольствия, и наемники даже не подозревали, до чего их бездействие пугало войско Гамилькара.

Со второго же дня карфагеняне заметили в лагере кочевников группу человек в триста, в стороне от других. Это были богатые, содержавшиеся в плену с начала войны. Ливийцы расставляли их на краю рва и метали копья из-за их спин, пользуясь их телами как заграждением. Несчастных нельзя было узнать: лица их были скрыты под грязью и паразитами. Вырванные местами волосы обнажали гноившиеся нарывы на голове, и все они были такие худые и страшные на вид, что походили на мумии в дырявых саванах. Некоторые рыдали с бессмысленным выражением лица. Другие кричали друзьям, чтобы они убивали варваров. Один из них, неподвижный, с опущенной головой, не проронил ни слова. Его большая белая борода падала до рук, закованных в цепи. Карфагеняне, точно вдруг ощутив в глубине сердца гибель, грозящую Республике, узнали Гискона. Хотя опасно было приближаться к месту, где он стоял, все же они проталкивались вперед, чтобы увидеть его. На него надели в насмешку тиару из кожи гиппопотама со вставленными в нее камешками. Это придумал Автарит, вызвав, однако, неудовольствие Мато.

Гамилькар, выведенный из себя, велел открыть частокол, решив во что бы то ни стало вырваться наружу. Карфагеняне бешено домчались до половины горы, пробежав около трехсот шагов. Навстречу им ринулся такой поток варваров, что их откинуло назад в свои же ряды. Один из легионеров, не успев вбежать за ограду, споткнулся о камень.

К нему подбежал Зарксас и, повалив наземь, вонзил ему в горло кинжал, вынул его и, прильнув к ране, с радостным воем, вздрагивая от головы до пят, стал сосать кровь. Затем он спокойно сел на труп, поднял лицо, откинув шею, чтобы лучше вдыхать воздух, как это делает серна, напившись воды из потока, и пронзительным голосом запел песню балеаров; неопределенная мелодия была полна долгих модуляций, и они прерывались и чередовались, как эхо в горах. Он призывал своих убитых братьев, приглашая их на пир; потом опустил руки между колен, понурил голову и заплакал. Это ужасное зрелище привело варваров в трепет, особенно греков.

Карфагеняне не пытались больше делать вылазки. Но они не думали сдаваться, зная, что, сдавшись, погибнут в муках.

Между тем жизненные припасы, несмотря на меры, принятые Гамилькаром, убывали со страшной быстротой. Оставалось на каждого не более чем по десяти коммеров хлеба, по три гина пшена, и по двенадцати бетцов сушеных плодов. Не было ни мяса, ни оливкового масла, ни солений, ни овса для лошадей. Опуская исхудавшие шеи, лошади искали в пыли втоптанные соломинки. Часовые, стоя на земляной насыпи, часто примечали при лунном свете какую-нибудь собаку варваров, бродившую над окопами среди кучи отбросов. Собаку убивали камнем и, спустившись вниз при помощи ремней от щитов, не говоря ни слова, съедали ее. Иногда поднимался страшный лай, и часовой не возвращался. В четвертой дилохии двенадцатой синтагмы три фалангита, подравшись из-за крысы, зарезали друг друга кожами.

Все толковали о своих семьях, о своих домах: бедные вспоминали свои хижины, похожие на улья, раковины у порога, развешанные сети; а патриции — свои большие залы, окутанные синеватой мглой; там они отдыхали днем, в час наибольшей истомы, внимая смутному гулу улиц и трепету листьев в садах. Чтобы глубже погрузиться в воспоминания и полнее ими насладиться, они прикрывали веки; боль от раны выводила их из забытья. Каждую минуту происходили схватки или поднималась какая-нибудь новая тревога: горели башни, пожиратели нечистой пищи вскакивали на частокол; им отрубали руки топорами; следом за ними прибегали другие; железный дождь падал на палатки. Карфагеняне построили галереи из камыша для защиты от метательных снарядов, заперлись в них и не двигались с места.

Каждый день солнце, обходя холм, с первых же часов после восхода покидало глубь ущелья и оставляло их в тени. Спереди и сзади поднимались серые скаты, усеянные камнями, которые местами обросли мхом, а над их головами расстилалось небо, неизменно чистое, более холодное и гладкое, чем металлический купол. Гамилькар был так возмущен поведением Карфагена, что чувствовал желание перейти к варварам и повести их на Карфаген. Вскоре стали роптать носильщики, маркитанты и рабы, а ни народ, ни Великий совет не присылали даже слова надежды! Положение становилось невыносимым, особенно при мысли, что оно должно было еще ухудшиться.

Крики черни не пугали дочь Гамилькара.

Она была поглощена более высокой заботой: занемогла ее большая змея, черный пифон; а змея была для Карфагена общенародным и вместе с тем личным фетишем. Ее считали порождением земного ила, так как она выходит из недр земли и ей не нужно ног, чтобы двигаться по земле: движения ее подобны струистому течению рек, холод ее тела напоминает вязкий плодородный мрак глубокой древности, а круг, который она описывает, кусая свой хвост, подобен кругу планет, разуму Эшмуна.

Пифон Саламбо несколько раз отказывался съесть четырех живых воробьев, которых ему преподносили каждое полнолуние к каждое новолуние. Его великолепная кожа, покрытая, подобно небесному своду, золотыми пятнами на черном фоне, пожелтела, сделалась дряблой, сморщенной и слишком просторной для тела; пушистая плесень распространялась вокруг головы, а в углу век показались маленькие красные точки, — они как будто двигались. Время от времени Саламбо подходила к корзине, сплетенной из серебряной проволоки. Она отдергивала пурпуровую занавеску, раздвигала листья лотоса, птичий пух; змея все время лежала свернувшись, недвижная, как увядшая лиана. Саламбо так долго смотрела на нее, что ей казалось, будто сердце ее, кружась спиралью, подступает к горлу и какая-то другая змея душит ее.

Саламбо была в отчаянии от того, что видела заимф; вместе с тем она испытывала как бы радость и затаенную гордость. Сверкавшие складки таили неведомое: то было облако, окутывавшее богов, то была тайна мировой жизни, и Саламбо, приходя в ужас от самой себя, жалела, что не коснулась покрывала.

Она почти все время сидела, поджав ноги, в глубине своей комнаты, обнимая руками левое колено, с полуоткрытым ртом, с опущенной головой, с остановившимся взглядом. Она с ужасом вспоминала лицо своего отца; ей хотелось уйти в финикийские горы, свершить паломничество в храм Афаки, куда Танит спустилась в виде звезды. Ее воображению рисовались манящие и вместе с тем пугающие образы, и с каждым днем чувство одиночества все сильнее охватывало ее. Она даже не знала ничего о Гамилькаре.

Утомленная своими мыслями, она поднималась, с трудом передвигая ноги в маленьких сандалиях с постукивающими на каждом шагу каблучками, и бродила по большой тихой комнате. Сверкающие пятна аметистов и топазов дрожали на потолке, и Саламбо, продолжая ходить, слегка поворачивала голову, чтобы их видеть. Она пила прямо из горлышка висевших амфор, обмахивала грудь большими опахалами или развлекалась тем, что сжигала киннамон в выдолбленных жемчужинах. В час заката Таанах вынимала ромбовидные куски черного войлока, закрывавшие отверстия в стене; тогда в комнату влетали голуби, натертые мускусом, подобно голубям Танит; их розовые лапки скользили по стеклянным плитам пола среди зерен овса, которые Саламбо бросала им полными пригоршнями, как сеятель в поле. Иногда она вдруг разражалась рыданиями и недвижно лежала на широком ложе из кожаных ремней, неустанно повторяя одно и то же слово, мертвенно бледная, с широко раскрытыми глазами, бесчувственная, холодная. Все же она слышала в это время крики обезьян на верхушках пальм и непрерывный скрип большого колеса, накачивавшего воду в порфировый бассейн.

Иногда в течение нескольких дней Саламбо отказывалась от пищи. Ей снилось, что потускневшие звезды падают к ее ногам. Она призывала Шагабарима, но когда он приходил, ей нечего было ему сказать.

Его присутствие было для нее облегчением, она не могла без него обойтись. Но она внутренне восставала против его власти над нею. В ее чувстве к жрецу был ужас, соединявшийся с ревностью и ненавистью. Но вместе с тем она по-своему любила его из благодарности за странное наслаждение, какое испытывала в его присутствии.

Он сразу увидел в страданиях Саламбо влияние Раббет, так как умел искусно распознавать, какие боги посылали болезни. Чтобы исцелить Саламбо, он приказывал кропить ее покои водою, настоенной на вербене и руте; она ела по утрам мандрагоры; на ночь ей клали под голову мешочек со смесью из ароматных трав, приготовленной жрецами. Он даже примешивал к ним баарас — огненного цвета корень, который отгоняет да север злых духов. Наконец, повернувшись к Полярной звезде, он трижды произносил шепотом таинственное имя Танит; но Саламбо все не выздоравливала, и тревога ее возрастала.

В Карфагене не было никого ученее Шагабарима. В молодости он учился в школе Могбедов в Борзиппе, близ Вавилона, потом побывал в Самофракии, в Пессинунте, Эфесе, Фессалии и Иудее, посетил храмы набатейцев, затерянные в песках, и пешком прошел вдоль берегов Нила, от водопадов до моря. Закрыв лицо покрывалом и потрясая факелами, он бросал черного петуха в костер из сандарака перед грудью Сфинкса, отца ужасов. Он спускался в пещеры Прозерпины, он видел вертящиеся пятьсот колонн лемносского лабиринта, сияющий тарентский светильник, на стержне которого укреплено столько огней, сколько дней в году; по ночам он иногда принимал у себя греков и расспрашивал их. Строение мира занимало его не менее, чем природа богов; при помощи астрономических сооружений, установленных в Александрийском портике, он наблюдал равноденствия и сопровождал до Кирен бематистов Эвергета, которые измеряют небо, считая свои шаги. В связи со всем этим в мыслях его возникла своеобразная религия, без определенных догматов, и именно вследствие этого головокружительная и пламенная. Он перестал верить, что земля имеет вид сосновой шишки; он считал ее круглой и вечно падающей в пространство с такой непостижимой быстротой, что ее падение незаметно.

Из того, что солнце расположено над луной, он приходил к выводу о превосходстве Ваала, считая, что солнце — лишь отражение и облик его. И все наблюдения над жизнью земли приводили его к признанию верховной власти истребляющего мужского начала. Затем он втайне обвинял Раббет в несчастье своей жизни. Не ради нее ли верховный жрец, шествуя среди бряцания кимвалов, лишил его некогда будущей мужественности? И он следил печальным взглядом за теми, которые уходили с жрицами в тень фисташковых деревьев.

Дни его проходили в осмотре кадильниц, золотых сосудов, щипцов и лопаток для алтарного пепла и всех одеяний, приготовленных для статуй, вплоть до бронзовой иглы, которой завивали волосы на старой статуе Танит в третьей храмовой пристройке, вблизи виноградника с гроздьями из изумруда. В одни и те же часы он поднимал большие ковры на тех же дверях и вновь опускал их; в одной и той же позе он воздевал руки; на одних и тех же плитах пола, распростершись, молился, в то время как вокруг него множество жрецов ходило босиком по коридорам, окутанным вечным мраком.

В бесплодной его жизни Саламбо была точно цветком в расщелине-гробницы. Он все же был суров с нею и не щадил ее, назначая покаяния и говоря ей горькие слова. Его жреческий сан устанавливал между ними как бы равенство пола, и он сетовал на девушку менее за то, что не мог ею обладать, чем за то, что она так прекрасна, в особенности — так чиста. Он часто замечал, что она уставала следить за ходом его мыслей. Тогда он уходил опечаленный, чувствуя себя еще более покинутым и одиноким, и жизнь его становилась еще более пустой.

Иногда у него вырывались странные слова, которые мелькали перед Саламбо, как молнии, озаряющие пропасти. Это бывало ночью, на террасе, когда, оставшись вдвоем, они созерцали звезды. Карфаген расстилался внизу, у их ног, а залив и море смутно сливались с окружающим мраком.

Он излагал ей свое учение о душах, спускающихся на землю тем же путем, каким проходит солнце среди знаков зодиака. Простирая руку, он указывал ей в созвездии Овна врата рождения человеческого, а в созвездии Козерога — врата возвращения к богам. Саламбо напрягала взор, чтобы увидеть их, так как принимала его отвлеченные представления за действительность; ей казались истинными в своей сущности все символы и даже форма его речи, причем и для самого жреца различие между символом и действительностью не было вполне ясным.

— Души мертвых, — говорил он, — растворяются в луне, как трупы в земле. Их слезы образуют влагу луны. Там обиталище, полное мрака, обломков и бурь.

Она спросила, что ждет ее там.

— Сначала ты будешь томиться, легкая, как пар, который колышется над водами, а после испытаний и более длительных страданий ты уйдешь к очагу Солнца, к самому источнику разума!

Однако он не говорил о Раббет. Саламбо думала, что он умалчивает о ней — из стыда за побежденную богиню; называя ее общим именем, обозначающим луну, она славила нежное, покровительствующее плодородию светило. Наконец, он воскликнул:

— Нет, нет! Свое плодородие земля получает от дневного светила! Разве ты не видишь, что она бродит вокруг него, как влюбленная женщина, которая гонится по полю за тем, кого любит?

И он нескончаемо превозносил благость солнечного света.

Он не только не убивал в ней мистические порывы, а, напротив того, вызывал их с каким-то наслаждением, мучил ее откровениями своего безжалостного учения. Саламбо, несмотря на страдания любви, страстно внимала этим откровениям.

Но чем больше Шагабарим сомневался в Танит, тем более он жаждал верить в нее. В глубине души его томили угрызения совести. Он нуждался в доказательствах, в проявлении воли богов и, в надежде обрести их, придумал нечто, что должно было одновременно спасти и его родину, и его веру.

Он стал сокрушаться при Саламбо о совершенном святотатстве и о несчастиях, которые оно вызывает даже в небесах. Потом он вдруг сообщил ей о том, в какой опасности находится суффет, осажденный тремя армиями под предводительством Мато. В глазах карфагенян Мато, после того как он похитил покрывало, сделался как бы царем варваров. Шагабарим прибавил, что спасение Республики и ее отца зависит от нее одной.

— От меня? — воскликнула она. — Как я могу?..

Но жрец презрительно улыбнулся:

— Ты никогда не согласишься!

Она стала умолять его, и Шагабарим, наконец, сказал:

— Ты должна пойти к варварам и взять у них заимф!

Она опустилась на табурет из черного дерева и сидела, протянув руки на коленях, вся дрожа, как жертва у подножья алтаря в ожидании смертоносного удара. У нее стучало в висках, в глазах пошли огненные круги, и в своем оцепенении она понимала только одно — что она обречена на близкую смерть.

Но если Раббет восторжествует, если заимф будет возвращен и Карфаген избавится от врагов, то за это стоит заплатить жизнью одной женщины, думал Шагабарим. К тому же, быть может, ей отдадут заимф, и она вернется невредимой.

Он не приходил к ней три дня. Вечером четвертого дня она за ним послала.

Чтобы еще больше воспламенить ее сердце, он рассказал ей, какой бранью осыпали Гамилькара в Совете; он говорил ей, что она виновата и должна искупить свое преступление и что Раббет требует от нее этой жертвы.

Громкий гул голосов, часто проносясь над Маппалами, доходил до Мегары. Шагабарим и Саламбо быстро выходили из покоев и, стоя на лестнице, украшенной галерами, смотрели вниз.

На Камонской площади народ кричал, требовал оружия. Старейшины отказывались выполнить их требование, считая всякое усилие бесполезным. Отряды, уходившие на войну без начальников, были разбиты и уничтожены. Наконец, их отпустили, и, как бы отдавая дань Молоху или просто испытывая смутное желание разрушать что бы то ни было, они вырывали в рощах храмов большие кипарисы, зажигали их факелами Кабиров и с песнями носили по улицам. Чудовищные огни двигались, медленно раскачиваясь и освещая ярким светом стеклянные шары на верхушках храмов, украшения колоссов, тараны судов; они возвышались над террасами и казались солнцами, катящимися по городу; они спустились с Акрополя. Раскрылись ворота Малки.

— Ты готова? — спросил Шагабарим. — Или, быть может, ты поручишь им сказать отцу, что отрекаешься от него?

Она спрятала лицо в складки покрывала. Огни удалились, постепенно спускаясь к краю вод.

Ее удерживал неопределенный ужас; она боялась Молоха, боялась Мато. Этот человек исполинского роста, завладевший заимфом, властвовал теперь над Раббет, как Ваал, и представлялся ей окруженным таким же сверканием. Ведь души богов вселялись иногда в тела людей. Разве Шагабарим, говоря о нем, не сказал ей, что она должна побороть Молоха? Мато слился с Молохом, и она соединила их в одном образе; они оба преследовали ее.

Она хотела узнать, что ее ожидает, и подошла к змее, ибо будущее можно определить по ее движениям. Корзина была пуста, и это встревожило Саламбо.

Пифон обвился хвостом вокруг одной колонки серебряных перил у подвесной постели и терся о нее, чтобы высвободиться из старой пожелтевшей кожи; светлое сверкающее тело обнажилось, как меч, наполовину вынутый из ножен.

В следующие дни, по мере того как Саламбо поддавалась уговорам и чувствовала себя все более готовой придти на помощь Танит, пифон выздоравливал, толстел и, видимо, оживал.

Она внутренне убедилась, что Шагабарим выражает волю богов. Однажды утром, проснувшись, полная решимости, она спросила, что нужно сделать, чтобы Мато вернул покрывало.

— Потребовать его, — сказал Шагабарим.

— А если он откажет?

Жрец пристально взглянул на нее с улыбкой, какой она никогда еще не видела на его лице.

— Тогда что? — повторила Саламбо.

Он вертел в пальцах концы повязок, которые спускались ему на плечи с тиары, и, недвижимый, молчал, опустив глаза. Наконец, видя, что она не понимает, он сказал:

— Ты останешься с ним наедине.

— И что же? — сказала она.

— Наедине в его палатке.

— А затем?

Шагабарим закусил губы. Он придумывал, как бы ответить.

— Если тебе суждено умереть, то только потом, — сказал он. — Потом! Не бойся! И, что бы ни случилось, не зови на помощь, не пугайся! Ты должна быть покорной, понимаешь? Должна подчиниться его желаниям, в которых выражается воля неба.

— А покрывало?

— Об этом позаботятся боги, — ответил Шагабарим.

Она прибавила:

— Может быть, ты пойдешь со мной, отец?

— Нет.

Он велел ей стать на колени и, держа левую руку поднятой и вытянув правую, поклялся за нее, что она принесет обратно в Карфаген покрывало Танит. Со страшными заклинаниями она посвящала себя богам и повторяла, обессиленная, каждое слово, которое произносил Шагабарим.

Он назначил ей очищения, сказал, какие она должна соблюдать посты, и затем объяснил, как пробраться к Мато, прибавив, что с ней пойдет человек, который знает дорогу.

Она почувствовала себя точно освобожденной, радовалась, что вновь увидит заимф, и благословляла Шагабарима за его увещания.

Проводник Саламбо поехал с нею вверх, за маяк, по направлению к катакомбам; потом они спустились по длинному предместью Молуя с крутыми уличками. Небо начинало бледнеть. Кое-где из стен высовывались пальмовые балки, и приходилось наклонять голову. Лошади, ступая шагом, скользили по земле; так они доехали до Тевестских ворот.

Тяжелые створы ворот были полуоткрыты, они проехали, и ворота закрылись за ними.

Сначала они направились вдоль укреплений, а достигнув цистерн, свернули на тенистую узкую полосу желтой земли, которая тянется до Радеса, отделяя залив от озера.

Никого не было видно вокруг Карфагена — ни на море, ни в окрестностях. Море было аспидного цвета; оно тихо плескалось, и легкий ветер, разгоняя пену волн, рябил поверхность белыми полосами. Укутанная в покрывало и плащ, Саламбо все же дрожала от утренней прохлады; от движения и воздуха у нее кружилась голова. Потом взошло солнце; оно пригревало ей затылок, и она невольно задремала. Лошади шли иноходью, увязая во влажном песке.

Миновав гору Горячих источников, они поехали быстрее, так как почва была более твердой.

Поля, несмотря на пору посева и работ, были пустынны на всем пространстве, открытом взгляду. Местами виднелись разбросанные кучи зерна; кое-где осыпался рыжеватый овес. На светлом фоне горизонта деревни выступали черными, причудливо изрезанными очертаниями.

Время от времени на краю дороги возвышалась часть обгоревшей стены. Крыши хижин провалились, и внутри домов видны были осколки глиняной посуды, отрепья одежды, предметы домашнего обихода и разбитые, утратившие всякую форму вещи. Часто из развалин выходили люди в лохмотьях, с землистым лицом и горящим взором. Они быстро убегали или исчезали в какой-нибудь дыре. Саламбо и ее проводник не останавливались.

Одна за другой тянулись покинутые людьми равнины. На светлой земле лежала неровным слоем угольная пыль, которую вздымал за всадниками бег лошадей. Иногда они попадали в тихие места, где среди высоких трав протекал ручеек; перебираясь на другой берег, Саламбо срывала влажные листья и освежала ими руки. Когда они проезжали через рощу олеандров, лошадь отшатнулась перед лежавшим на земле трупом.

Невольник тотчас же снова усадил Саламбо на подушки. Он был одним из служителей храма, и ему Шагабарим поручал все опасные предприятия.

Из крайней осторожности он шел теперь пешком рядом с нею, между лошадьми, и хлестал их кожаным ремнем, обернутым вокруг руки. Порою он вынимал из сумки, висевшей у него на груди, шарики из пшеничного теста, финики и яичные желтки, завернутые в листья лотоса, и безмолвно, на ходу, предлагал их Саламбо.

Днем им встретились на дороге три варвара в звериных шкурах. Потом мало-помалу стали появляться другие, бродившие кучками в десять, двенадцать, двадцать пять человек; некоторые из них гнали перед собою коз или хромую корову. У них были толстые палку с медными остриями; на омерзительно грязной одежде сверкали ножи; вид у них был изумленный и угрожающий. Некоторые проходили, произнося обычные благословения, другие посылали вслед проезжающим грубые шутки; раб Шагабарима отвечал каждому на его собственном наречии. Он говорил им, что сопровождает больного мальчика, который едет искать исцеления в далеком храме.

День догорал. Раздался лай собак, и они направились в сторону лая.

При свете заходящего солнца они увидели грубо сложенную из камней ограду, а за ней здание неопределенной формы. По верху стены бежала собака. Невольник бросил в нее камень, и они вошли в высокое помещение со сводами.

Посредине сидела женщина, поджав под себя ноги, и грелась у горевшего хвороста; дым выходил через отверстия в потолке. Седые волосы падали ей до колен, наполовину закрывая ее; не желая им отвечать, она с бессмысленным видом бормотала что-то о мести варварам и карфагенянам.

Невольник стал шарить по комнате, потом подошел к старухе и потребовал пищи. У старухи тряслась голова, и, не сводя глаз с пылающих углей, она бормотала:

— Я была рукой. Десять пальцев отрезали. Рот перестал есть.

Невольник показал ей пригоршню золота. Она бросилась к деньгам, но тотчас же снова приняла неподвижную позу. Он вынул из-за, пояса кинжал и приставил ей к горлу. Тогда она встала, дрожа, подняла большой камень и принесла амфору с вином и рыб из Гиппо-Зарита, сваренных в меду. Саламбо отвернулась от этой нечистой пищи и легла спать на лошадиных попонах, разостланных в углу комнаты.

Еще не занимался день, когда спутник ее разбудил.

Собака завыла. Раб тихонько подкрался и одним ударом кинжала отрубил ей голову. Потом он натер кровью ноздри лошадей, чтобы оживить их. Старуха послала ему вслед проклятие. Саламбо услышала и сжала амулет, который носила на груди.

Они снова отправились в путь.

Время от времени она спрашивала, скоро ли они приедут. Дорога извивалась по низким холмам. Слышался только треск кузнечиков. Солнце грело пожелтевшую траву; земля была вся в трещинах, образовавших как бы чудовищные плиты. Иногда проползала гадюка, пролетали орлы. Невольник продолжал бежать. Саламбо грезила, укутавшись в покрывала: несмотря на жару, она их не сняла, боясь загрязнить свой прекрасный наряд.

На равных расстояниях возвышались башни, выстроенные карфагенянами для наблюдения за племенами. Саламбо и ее проводник входили туда, чтобы отдохнуть в тени, потом снова пускались в путь.

Накануне они из осторожности сделали большой объезд. Но теперь им больше никто не встречался; местность была бесплодная, и варвары здесь не проходили.

Снова стали появляться следы опустошения. Иногда среди поля лежал кусок мозаики — только один уцелевший от разрушенного замка. Оливковые деревья, лишенные листьев, казались издали большими кустами терновника. Они проехали через город, все дома которого были выжжены вровень с землей. Вдоль стен лежали человеческие скелеты; попадались также кости дромадеров и мулов. Изъеденная падаль загромождала улицы.

Спускалась ночь. Низкое небо было покрыто тучами.

Они поднимались вверх, по направлению к западу, еще два часа и вдруг увидели перед собою множество огоньков. Огоньки светились в глубине амфитеатра. Иногда сверкали золотые бляхи, передвигавшиеся с места на место. То были панцири клинабариев в карфагенском лагере; потом они увидели вокруг лагеря другие, еще более многочисленные огни, так как армии наемников, соединившиеся теперь, расположились на большом пространстве.

Саламбо сделала движение вперед, но раб Шагабарима увлек ее в сторону, и они поехали вдоль террасы, замыкавшей лагерь варваров. Показалась брешь, и невольник исчез в ней.

По верху насыпи ходил часовой с пикой за плечом и луком в руке.

Саламбо подъезжала все ближе; варвар опустился на колено, и длинная стрела пронзила край ее плаща. Она не двигалась с места и что-то закричала; тогда он спросил ее, что ей нужно.

— Говорить с Мато, — сказала она. — Я перебежчик из Карфагена.

Он свистнул, и свист его повторился вдали. Саламбо ждала. Лошадь ее, испугавшись, вертелась и фыркала.

Когда появился Мато, позади Саламбо поднималась луна. Но лицо ее было скрыто под желтой вуалью с черными разводами, и она была так укутана множеством одежд, что не было возможности разглядеть ее. С высоты насыпи Мато смотрел на смутные очертания ее фигуры; в вечернем полумраке она казалась призраком.

Наконец, она сказала ему:

— Отведи меня в свою палатку! Я так хочу!

Смутное воспоминание, которого он не мог определить, проснулось в его памяти. У него забилось сердце. Ее властный вид смущал его.

— Следуй за мной! — сказал он.

Загородка опустилась, и Саламбо очутилась в лагере варваров.

Он был полон шума густой толпы. Яркие огни горели под висящими котлами; их багровые отсветы освещали отдельные места, оставляя другие в полном мраке. Раздавались крики, призывы; лошади, привязанные к перекладинам, стояли длинными-прямыми рядами между палатками; палатки была круглые, четырехугольные, кожаные или холщовые; тут же были хижины из камыша и просто ямы в песке наподобие собачьих нор. Солдаты таскали фашины, лежали на земле, упершись локтями или заворачивались в циновки, готовясь уснуть; лошадь Саламбо иногда перепрыгивала через них.

Саламбо вспоминала, что видела уже этих людей; но теперь бороды у них были длиннее, лица еще более почернели, и голоса сделались более хриплыми. Мато, идя впереди нее, отстранял их рукой, отчего приподнимался его красный плащ. Солдаты целовали ему руку или, низко кланяясь, подходили к нему за приказаниями. Он был теперь подлинным, единственным предводителем варваров; Спендий, Автарит и Нар Гавас пали духом, а он обнаружил столько отваги и упрямства, что все ему покорялись.

Следуя за ним, Саламбо прошла через весь лагерь. Его палатка была в самом конце, в трехстах шагах от окопов Гамилькара.

Она заметила справа большой ров, и ей показалось, что к краю его, вровень с землей, прильнули лица. Можно было подумать, что все это отрубленные головы; но глаза их двигались, и из полуоткрытых губ вырывались жалобы на пуническом наречии.

Два негра со смоляными светильниками в руках стояли по обе стороны входа. Мато быстро раздвинул холст палатки. Саламбо последовала за ним.

Палатка была глубокая, с шестом посредине. Освещал ее большой светильник в форме лотоса, наполненный желтоватым маслом, в котором плавала пакля; в полумраке блестели военные доспехи. Обнаженный меч был прислонен к табурету рядом со щитом; на циновках были свалены бичи из гиппопотамовой кожи, кимвалы, бубенцы, ожерелья; на войлочном одеяле рассыпаны крошки черного хлеба; в углу на круглом камне лежали кучи небрежно брошенной медной монеты. Через разорванный холст палатки ветер доносил пыль лагеря и запах слонов; слышно было, как они ели, лязгая цепями.

— Кто ты? — просил Мато.

Не отвечая ему, она медленно оглядывалась вокруг себя; потом взор ее устремился в глубину, где над ложем из пальмовых ветвей спускалось на пол нечто синее и сверкающее.

Она быстро направилась туда, невольно вскрикнув. Мато, стоявший за нею, топнул ногой.

— Кто тебя привел? Что тебе нужно?

Она ответила, указывая в глубь палатки:

— Я пришла взять заимф!

Она сорвала с головы покрывало. Он отступил, подавшись назад локтями, раскрыв рот, охваченный ужасом.

Она почувствовала, что ее поддерживает сила богов; глядя в лицо Мато, она потребовала, чтобы он вернул ей заимф, властно и долго настаивая на исполнении своего требования.

Мато не слышал; он глядел на нее, и одежды ее, казалось ему, сливались с ее телом. Волнистое сияние тканей и ослепительный цвет ее кожи были чем-то особым, присущим ей одной. Ее глаза лучились подобно ее бриллиантам; блеск ее ногтей продолжал игру каменьев на ее пальцах; две пряжки туники, слегка приподнимая ее груди, приближали их одну к другой, и мысли его устремились на узкое пространство между ними, куда спускалась цепочка, держа изумруд, видневшийся ниже, под фиолетовым тазом.

На ней были серьги с подвесками в виде маленьких сапфировых весов, поддерживавших выдолбленные жемчужины, наполненные благовониями. Из отверстия жемчужины время от времени падала маленькая капелька и смачивала обнаженное плечо. Мато следил, как падали капли.

Неудержимое любопытство влекло его к ней; как дитя трогает запрещенный плод, он дрожа коснулся концом пальца ее груди; холодное тело упруго уступило давлению.

Это прикосновение, хотя и едва ощутимое, глубоко потрясло Мато. Он устремился к Саламбо всем своим существом. Ему хотелось охватить, поглотить, выпить ее всю. Грудь его тяжело вздымалась, зубы стучали.

Взяв ее за обе руки, он мягко притянул ее к себе и сел на панцирь у ложа из пальмовых ветвей, покрытого львиной шкурой. Она стояла. Он глядел на нее снизу вверх и, держа таким образом между колен, повторял:

— Как ты прекрасна! Как ты прекрасна!

Она с трудом выносила его взгляд, неотступно устремленный на нее; она готова была кричать от тревоги и острого отвращения к нему, но вспомнила слова Шагабарима и решила покориться.

Мато продолжал держать ее маленькие руки в своих, и время от времени, вопреки приказанию жреца, она отворачивала лицо и пыталась отстранить его движением рук.

Он широко раздувал ноздри, чтобы сильнее вдыхать благоухание, исходившее от нее. То был неопределимый аромат, свежий и вместе с тем одуряющий, как дым курений. От нее исходил запах меда, перца, ладана, роз и еще чего-то.

Но как она очутилась у него, в его палатке, в его власти? Наверное, кто-нибудь послал ее! Не пришла же она за покрывалом? Руки его опустились, и он уронил голову, внезапно охваченный тяжелым раздумьем.

Саламбо, чтобы растрогать его, сказала жалобным голосом:

— Что я тебе сделала? Почему ты хочешь моей смерти?

— Твоей смерти?

Она продолжала:

— Я увидела тебя однажды вечером при свете моих горящих садов, среди дымящихся кубков, среди трупов моих рабов, и твоя ярость была так велика, что ты кинулся на меня и заставил бежать! Ужас овладел после того Карфагеном. Отовсюду шли вести об опустошении городов, о сожженных деревнях, об убийстве солдат. Это ты их погубил, ты их убивал! Я ненавижу тебя! Самое имя твое терзает меня, как угрызения совести! Ты хуже чумы и войны с римлянами! Все провинции потрясены твоим бешенством, все поля усеяны трупами! Я шла по следам зажженных тобою пожаров, точно по следам Молоха!

Мато вскочил; великая гордость обуяла его; он чувствовал себя вознесенным на высоту бога.

С трепещущими ноздрями, стиснув зубы, она продолжала:

— Мало того, что ты совершил святотатство, ты еще явился ко мне, когда я спала, закутанный в заимф! Я не поняла твоих речей, но ясно видела, что ты влечешь меня к чему-то страшному, на дно пропасти.

Мато воскликнул, ломая руки:

— Нет, нет! Я пришел, чтобы передать тебе заимф! Мне казалось, что богиня сняла свою одежду, чтобы отдать ее тебе, и что ее покрывало принадлежит тебе. В ее ли храме, или в твоем доме, не все ли равно? Ведь ты всевластна, девственно чиста и лучезарно прекрасна, как Танит!

И он прибавил, глядя на нее с беспредельным обожанием:

— Если только ты не сама Танит!

«Я, Танит!» — сказала себе Саламбо.

Они замолчали. Вдали грохотал гром. Доносилось блеяние овец, испуганных грозой.

— О, подойди ко мне! — снова заговорил Мато. — Подойди, не бойся! Прежде я был простым солдатом в толпе наемников и таким смиренным, что носил на спине дрова для других. Что мне Карфаген! Полчища его солдат исчезают в пыли твоих сандалий. Все его сокровища, провинции, корабли и острова привлекают меня меньше, чем свежесть твоих уст и твоих плеч. Я хотел снести стены Карфагена только для того, чтобы проникнуть к тебе, чтобы обладать тобой! А пока я предавался мести! Я давлю людей, как раковины, я бросаюсь на фаланги, сбиваю рукой пики, останавливаю коней, хватая их за ноздри. Меня не убить из катапульты! О, если бы ты знала, как в бою мои мысли полны тобою! Иногда воспоминание о каком-нибудь твоем жесте, о складке твоей одежды вдруг охватывает меня и опутывает, точно сетью! Я вижу твои глаза в пламени зажигательных стрел, в позолоте щитов, слышу твой голос в звуке кимвалов! Я оборачиваюсь, но тебя нет, и я снова бросаюсь в бой!

Он поднял руки, на которых вены переплетались, как плющ на ветвях дерева. Пот стекал на его грудь между могучими мышцами; тяжелое дыхание вздымало его бока, стянутые бронзовым поясом с длинными ремнями, висевшими до колен, которые были тверже мрамора. Саламбо, привыкшая к евнухам, была поражена его силой. Это была кара, посланная богине, или влияние Молоха, реявшее вокруг нее среди пяти армий. Она изнывала от слабости, и ее поразили крики перекликающихся часовых.

Пламя светильника колебалось от порывов горячего ветра. Временами все освещалось яркими молниями, потом мрак усиливался, и она видела перед собою только глаза Мато, сверкавшие в темноте, как два раскаленных угля. Она ясно чувствовала, что свершается рок, что близко неотвратимое. Делая усилие над собой, она снова направилась к заимфу и протянула руки, чтобы взять его.

— Что ты делаешь? — воскликнул Мато.

Она кротко ответила:

— Я вернусь с ним в Карфаген.

Он подошел к ней, скрестив руки; его лицо было так страшно, что она остановилась, как пригвожденная.

— Вернешься с ним в Карфаген?

Голос его прерывался, и он повторил, скрежеща зубами:

— Вернешься с ним в Карфаген? А, так ты пришла, чтобы взять заимф, победить меня и потом исчезнуть? Нет! Ты в моих руках, и теперь никто не вырвет тебя отсюда. Я не забыл дерзкого взгляда твоих больших спокойных глаз, не забыл, как ты подавляла меня высокомерием твоей красоты! Теперь мой черед! Ты моя пленница, моя рабыня, моя служанка! Призови, если желаешь, своего отца с его войском, старейшин, богатых и весь свой проклятый народ! Я властвую над тремя стами тысяч солдат! Я наберу их еще в Лузитании, в Галлии, в глубине пустынь и разрушу твой город, сожгу его храмы. Триремы будут носиться по волнам крови! Я не оставлю ни одного дома, ни одного камня, ни одной пальмы! А если не хватит людей, я приведу медведей с гор, пригоню львов! Не пытайся бежать, я тебя убью!

Бледный, со сжатыми кулаками, он дрожал, точно арфа, струны которой готовы разорваться. Но вдруг его стали душить рыдания, и ноги его подкосились.

— О, прости меня! Я низкий человек, я презреннее скорпионов, грязи и пыли! Когда ты только что говорила, дыхание твое пронеслось по моему лицу, и я упивался им, как умирающий, который пьет воду, припав к ручью. Раздави меня, лишь бы я чувствовал на себе твои ноги! Проклинай меня, — я хочу лишь слышать твой голос! Не уходи! Сжалься надо мной! Я люблю тебя, я люблю тебя!

Он опустился перед нею на колени; охватив ее стан обеими руками, откинув голову; руки его блуждали по ее телу. Золотые кольца, продетые в уши, сверкали на его бронзовой шее. Крупные слезы стояли у него в глазах, точно серебряные шары. Он нежно вздыхал и бормотал неясные слова, более легкие, чем ветерок, и сладостные, как поцелуй.

Саламбо была охвачена истомой, в которой терялось ее сознание. Что-то нежное и вместе с тем властное, казавшееся волей богов, принуждало ее отдаться этой истоме: облака поднимали ее; обессиленная, она упала на львиную шкуру ложа. Мато рванул ее за ступни, золотая цепочка порвалась, и оба конца ее, отскочившие, точно две змейки, ударились о холст палатки. Заимф упал и окутал ее; она увидела лицо Мато, склонившееся к ее груди.

— Молох, ты сжигаешь меня! — крикнула она.

По телу ее пробегали поцелуи солдата, пожиравшие ее сильнее пламени; точно вихрь поднял ее на воздух; ее покорила сила солнца.

Он целовал пальцы ее рук, ее плечи, ноги и длинные ее косы.

— Возьми заимф! — сказал он. — На что он мне? Возьми меня вместе с ним! Я покину войско, откажусь от всего! За Гадесом, в двадцати днях пути по морю, есть остров, покрытый золотой пылью и зеленью, населенный птицами. На горах цветут большие цветы, курящиеся благоуханиями; они качаются точно вечные кадильницы. В лимонных деревьях, более высоких, чем кедры, змеи молочного цвета алмазами своей пасти стряхивают на траву плоды. Воздух там такой, что нельзя умереть. Я найду этот остров, ты увидишь! Мы будем жить в хрустальных гротах, высеченных у подножья холмов. Еще никто не живет на этом острове, и я буду его царем.

Он стер пыль с ее котурнов, упросил ее взять в рот кусочек граната, положил ей под голову груду одежды вместо подушки. Ему всячески хотелось услужить ей, унизиться перед нею, и он накрыл ей ноги заимфом, точно это было простое покрывало.

— Они еще у тебя, — спросил он, — такие маленькие рога газели, на которые ты вешаешь свои ожерелья? Подари мне их, они мне нравятся!

Он говорил так, как будто войны и в помине не было, и все время радостно смеялся. Наемники, Гамилькар, все препятствия исчезли для него. Луна скользила между двумя облаками. Они видели ее через отверстие палатки.

— О, сколько ночей я провел, глядя на нее! Она мне казалась завесой, скрывавшей твое лицо. Ты глядела на меня сквозь нее. Воспоминание о тебе смешивалось с ее лучами, и я уже не отличал тебя от луны!

Прильнув головой к ее груди, он проливал обильные слезы.

«Так вот каков, — подумала она, — этот страшный человек, наводящий трепет на карфагенян!»

Он заснул. Тогда, высвободившись из его объятий, она ступила ногой на землю и заметила, что цепочка ее порвана.

Девушек знатных домов приучили считать эти ножные путы почти священными, и Саламбо покраснела, обвивая вокруг ног обрывки золотой цепочки.

Карфаген, Мегара, ее дом, ее опочивальня и места, по которым она ехала, проносились в ее памяти несвязными и в то же время ясными картинами. Но то, что произошло, отделяло ее бездной от всего минувшего.

Гроза утихала; редкие капли дождя стучали по кровле палатки, раскачивая ее.

Мато спал, как пьяный, вытянувшись на боку, и одна рука его спустилась с края ложа. Жемчужная перевязь слегка отодвинулась и обнажала его лоб, улыбка раздвинула зубы. Они сверкали, оттененные черной бородой, и полузакрытые глаза выражали тихую, почти оскорбительную радость.

Саламбо глядела на него, не двигаясь, опустив голову и скрестив руки.

Ей бросился в глаза кинжал, лежавший у изголовья на кипарисовой ветке; при виде сверкающего лезвия в ней вспыхнула жажда крови. Издали, из мрака доносились жалобные голоса, призывавшие ее к действию, подобно хору духов. Она подошла к столу и схватила кинжал за рукоятку. Шорох ее платья разбудил Мато; он полуоткрыл глаза, и губы его приблизились к ее руке; кинжал упал.

Раздались крики; страшный свет вспыхнул за палаткой. Мато отдернул холст, и они увидели пламя, окутавшее лагерь ливийцев.

Горели их камышовые хижины; стебли, извиваясь, трескались в дыму и разлетались, как стрелы; на фоне багрового горизонта мчались обезумевшие черные тени. Раздавались вопли людей, оставшихся в хижинах; слоны, быки и лошади метались среди толпы, давя ее вместе с поклажей и провиантом, который вытаскивали из пламени. Раздавались звуки труб и крики: «Мато! Мато!» Прибежавшие люди хотели ворваться в палатку.

— Выходи! Гамилькар поджег лагерь Автарита!

Мато выскочил одним прыжком. Саламбо осталась одна.

Тогда она стала рассматривать заимф и удивилась, что не чувствует того блаженства, о котором когда-то грезила. Мечта ее осуществилась, а ей было грустно.

Низ палатки поднялся, и показалось чудовище. Саламбо различила сначала только глаза и длинную белую бороду, свисавшую до земли; тело, путаясь в отрепьях рыжей одежды, ползло по земле; при каждом движении вперед обе руки вцеплялись в бороду и снова опускались. Таким образом чудовище доползло до ее ног, и Саламбо узнала старика Гискона.

Для того чтобы давнишние пленники не могли бежать, наемники переламывали им ноги железными палками, и они погибали, сбившись в кучу во рву, среди нечистот. Более выносливые, услышав звон посуды, приподнимались и кричали; так, высунувшись из рва, Гискон увидел Саламбо. Он угадал в ней карфагенянку по маленьким шарикам из сандастра, которые ударялись о котурны. В предвидении какой-то важной тайны он с помощью товарищей вылез из рва. Потом, двигая руками и локтями, он прополз двадцать шагов и добрался до палатки Мато; Оттуда раздавалось два голоса. Он стал прислушиваться и все услышал.

— Это ты? — сказала она, наконец, охваченная ужасом.

Приподнимаясь на ладонях, он ответил:

— Да, я! Все, вероятно, думают, что я умер?

Она опустила голову. Он продолжал:

— О, почему Ваалы не сжалились надо мной и не послали мне смерть!

Приблизившись к ней так, что он касался ее, Гискон продолжал:

— Они бы избавили меня от необходимости проклинать тебя!

Саламбо отшатнулась, — до того испугало ее это существо, покрытое нечистотами, отвратительное, как червь, и грозное, как призрак.

— Мне скоро исполнится сто лет, — сказал он. — Я видел Агафокла, видел Регула, видел, как римские орлы проносились по жатвам карфагенских полей! Я видел все ужасы бита, видел море, запруженное обломками наших кораблей! Варвары, которыми я командовал, заковали мне руки и ноги, как рабу, свершившему убийство. Мои товарищи один за другим умирают рядом со мной, зловоние их трупов не дает мне спать. Я отгоняю птиц, которые прилетают выклевывать им глаза. И все же не было дня, когда я отчаивался бы в торжестве Карфагена! Даже если бы все армии на свете пошли против него, если бы пламя осады поднималось выше холмов, я бы продолжал верить в вечность Карфагена. Но теперь все кончено, все потеряно! Боги возненавидели его! Проклятье тебе, ускорившей его падение своим позором!

Она раскрыла губы.

— Я был тут, у палатки! — воскликнул он. — Я слышал, как ты задыхалась от любви, блудница. Потом он говорил тебе о своих деяниях, и ты позволяла целовать себе руки! Но если тобой и овладела постыдная страсть, то надо было брать пример с диких зверей, которые спариваются втайне, а не выставлять свой позор на глазах у отца!

— Отца? — спросила она.

— А ты не знала, что окопы варваров отстоят от карфагенских всего на шестьдесят локтей и что твой Мато из чрезмерной гордости расположился прямо против Гамилькара? Твой отец тут, у тебя за спиной. Если бы я мог подняться по тропинке, которая ведет на площадку, я крикнул бы ему: «Пойди, посмотри на свою дочь в объятиях варвара! Чтобы понравиться ему, она облеклась в одежды богини. Отдавая свое тело, она отдает на поругание славу твоего имени, величие богов, поступается местью за родину и даже спасением Карфагена!»

Движения его беззубого рта сотрясали длинную бороду; глаза его, устремленные на Саламбо, пожирали ее, и он повторял, задыхаясь от пыли:

— Нечестивая! Будь ты проклята, проклята, проклята!

Саламбо отодвинула холст и, держа высоко его край в руке, смотрела, не отвечая, в сторону лагеря Гамилькара.

— Это там, да? — спросила она.

— Какое тебе дело? Отвернись, уходи! Раздави свое лицо о землю! То место священно, и твое присутствие осквернило бы его!

Она обернула заимф вокруг пояса и быстро собрала свое покрывало, шарф и плащ.

— Я бегу туда! — вскрикнула она, и выскользнув из палатки, исчезла.

Сначала она шла в темноте, никого не встречая, потому что все устремились на пожар; крики усиливались и пламя обагряло небо позади; ее остановила длинная насыпь.

Она повернула назад, пошла наугад направо и налево, ища лестницу, веревку, камень, что-нибудь, что помогло бы ей взобраться на насыпь. Она боялась Гискона, и ей казалось, что ее преследуют крики и шаги. Начинало светать. Она увидела дорожку вдоль насыпи, ухватила зубами край мешавшей ей одежды и в три прыжка очутилась наверху насыпи.

У ее ног раздался в темноте звонкий крик, тот самый, который она слышала, когда спустилась с лестницы, украшенной галерами. Наклонившись, она узнала невольника Шагабарима и его спаренных лошадей.

Он пробродил всю ночь между двумя окопами. Потом, встревоженный пожаром, пошел назад, стараясь разглядеть, что происходит в лагере Мато. Он знал, что место, где он стоял, ближе всего к палатке Мато, и поэтому не двигался оттуда, покорный приказам жреца.

Он встал на одну из лошадей. Саламбо спустилась к нему, и они умчались галопом, объезжая карфагенский лагерь, чтобы найти где-нибудь ворота.

Двенадцать часов спустя от наемников осталась только груда раненых, мертвых и умирающих.

Гамилькар, выйдя неожиданно из глубины ущелья, вновь спустился туда по западному склону, обращенному к Гиппо-Зариту; и так как там было просторнее, он постарался завлечь туда варваров. Нар Гавас окружил их своей конницей, а суффет в это время гнал назад и истреблял. Их поражение было предопределено потерей заимфа. Даже те, которые не придавали этому значения, охвачены были тревогой и ослабели. Гамилькар не стремился овладеть полем битвы и потому отошел дальше влево, на высоты, откуда держал неприятеля в своей власти.

Очертание лагерей угадывалось по наклонным частоколам. Длинная полоса черного пепла дымилась там, где были расположены ливийцы; изрытая почва вздымалась, как морские волны, а палатки с разодранным в клочья холстом казались подобием кораблей, наполовину разбитых о подводные камни. Панцири, вилы, рожки, куски дерева, железа и меди, зерно, солома, одежда валялись среди трупов; здесь и там догорающие огненные стрелы тлели около нагроможденной поклажи; в некоторых местах земля исчезала под грудой щитов; павшие лошади лежали одна за другой нескончаемым рядом бугров; то и дело попадались ноги, сандалии, руки, кольчуги и головы в касках, поддерживаемые подбородниками; они катились, как шары; пряди волос висели на шипах кустарников; в лужах крови хрипели слоны с распоротыми животами, упавшие вместе со своими башнями; ноги ступали все время по чему-то липкому, и всюду виднелись лужи грязи, хотя и не было дождя.

Трупы покрывали всю гору сверху донизу.

Оставшиеся в живых не шевелились, как и мертвецы. Они сидели, поджав под себя ноги, группами, растерянно глядели друг на друга и молчали.

В конце длинной поляны сверкало под лучами заходящего солнца озеро Гиппо-Зарита. Справа, над поясом стен, поднимались белые дома; за ними было море, уходившее в бесконечную даль. Подпирая голову рукой, варвары вздыхали, вспоминая свою отчизну. Поднявшееся облако серой пыли рассеялось.

Подул вечерний ветер; все груди облегченно вздохнули; по мере того как становилось свежее, черви переползали с холодеющих трупов на горячий песок. На верхушках высоких камней недвижные вороны не сводили глаз с умирающих.

Когда спустилась ночь, отвратительные желтые собаки, которые следовали за войсками, тихонько подкрались к варварам. Сначала они стали лизать запекшуюся кровь на еще теплых искалеченных телах, а потом принялись пожирать трупы, начиная с живота.

Беглецы возвращались один за другим, как тени. Отваживались вернуться и женщины; их еще оставалось немало, особенно у ливийцев, несмотря на то, что очень многих перерезали нумидийцы.

Некоторые брали концы веревок и зажигали их вместо факела; другие скрещивали копья, клали на эти носилки трупы и уносили их в сторону.

Трупы укладывали длинными рядами; они лежали на спине, с открытыми ртами, и копья их были тут же, при них; местами они лежали кучей, и часто, чтобы найти пропавших, приходилось разрывать целую груду мертвецов; потом над их лицами медленно проводили факелы. Страшное оружие врагов нанесло им сложные раны. Зеленоватые лоскуты кожи свисали со лба; другие были рассечены на куски, раздавлены до мозга костей, посинели от удушья или были распороты клыками слонов. Хотя смерть настигла почти всех в одно время, трупы разлагались по-разному. Солдаты севера вздулись бледной опухолью, в то время как африканцы, более мускулистого сложения, имели прокопченный вид и уже высыхали. Наемников можно было узнать по татуировке на руках; у старых солдат Антиоха были изображены ястребы; у тех, которые служили в Египте, — головы павлинов; у азиатских принцев — топор, гранат, молоток; у солдат из греческих республик — разрез крепости или имя архонта; у некоторых руки были сплошь покрыты множеством знаков, которые смешивались со старыми рубцами и свежими ранами.

Для солдат латинской расы — самнитов, этрусков, уроженцев Кампаньи и Бруттиума — разложены были четыре больших костра.

Греки вырыли рвы остриями мечей. Спартиаты завернули мертвецов в свои красные плащи; афиняне клали их лицом к востоку; кантабры зарывали под грудой камней; назамоны сгибали вдвое ремнями из бычьей кожи, а гараманты зарывали на берегу, чтобы их неустанно омывали волны. Латиняне были в отчаянии, что не могли собрать в урны пепел своих мертвецов; кочевники жалели, что тут не было горячего песка, в котором тела превращаются в мумии; а кельтам недоставало трех необтесанных камней под дождливым небом, в глубине залива, усеянного островками.

Поднялись стенания, прерываемые долгим молчанием. Этим хотели воздействовать на души мертвых и заставить их вернуться. Потом, через правильные промежутки времени, опять упрямо поднимался крик.

Живые просили прощения у мертвых за то, что не могли почтить их тела по установленному ритуалу; лишая почестей, они обрекали их на бесконечное скитание среди различных случайностей и перевоплощений. Мертвые призывали, спрашивая, чего они желают; иные же осыпали их бранью за то, что они дали себя победить.

Пламя больших костров придавало еще большую бледность бескровным лицам тех, которые лежали, опрокинувшись на спину, на обломках оружия; слезы одних вызывали плач других, рыдания усиливались, прощание с опознанными мертвецами становилось все более исступленным. Женщины ложились на трупы, прижимались губами к губам, лбом ко лбу; приходилось бить их, чтобы они ушли, когда трупы засыпали землей. Они чернили себе щеки, отрезали волосы, пускали кровь, и она лилась во рвы; многие наносили себе порезы наподобие ран, изуродовавших мертвецов.

Сквозь грохот кимвалов прорывались вопли. Некоторые срывали с себя амулеты и плевали на них. Умирающие катались по грязи, пропитанной кровью, кусая в бешенстве свои изрубленные кулаки; а сорок три самнита, целый священный отряд юношей, побивали друг друга, как гладиаторы. Вскоре не хватило дров для костров, огонь угас, все площадки были заняты. Уставшие от криков, шатающиеся и обессиленные, они заснули рядом со своими мертвыми братьями: одни — с желанием продлить свою жизнь, полную тревог, а другие — предпочитая не проснуться.

При бледном свете зари на границе лагеря появились солдаты; они проходили, подняв шлемы на острия копий; приветствуя наемников, они спрашивали, не хотят ли те передать что-нибудь на родину.

К ним присоединились еще другие, и варвары узнавали в них своих бывших соратников.

Суффет предложил всем пленным служить в его войсках. Некоторые мужественно отказались; тогда, не желая напрасно кормить их, но вместе с тем решив не отдавать их во власть. Великого совета, Гамилькар отпустил их с условием, чтобы они не воевали больше против Карфагена. Тем же, которые смирились из боязни пыток, роздали оружие врага, и они пришли к побежденным, не столько для того, чтобы соблазнить их своим примером, сколько из желания похвастать и отчасти из любопытства.

Они рассказали про хорошее обращение с ними суффета. Варвары слушали с завистью, хотя и презирали их. Но при первых словах упрека малодушные перебежчики пришли в бешенство; они стали показывать варварам издали их же копья и панцири и звали придти за ними. Варвары начали кидать в них камнями; те обратились в бегство; и вскоре на вершине горы видны были только острия копий, выступавших над краем частокола.

Варваров охватила печаль, более тяжкая, чем позор поражения. Они стали думать о бесполезности своего мужества и сидели с остановившимся взглядом, скрежеща зубами.

Одна и та же мысль возникла у всех. Они кинулись толпой к карфагенским пленным. Солдатам суффета случайно не удалось их найти, а так как Гамилькар покинул теперь поле битвы, то они все еще находились в своем глубоком рву.

Их наложили наземь на ровном месте. Часовые расположились замкнутым кругом и стали пропускать женщин, по тридцать или сорок сразу. Пользуясь недолгим временем, которое им предоставлялось, женщины бегали от одного к другому в нерешительности, задыхаясь от возбуждения; потом, склонившись к их жалким телам, начинали колотить их, как прачки колотят белье; выкрикивая имена своих мужей, они раздирали их ногтями и выкалывали им глаза иглами, которые носили в волосах. Вслед за ними приходили мужчины и терзали их тело, начиная от ног, которые они отрезали по щиколотки, до лба, с которого они сдирали венки кожи, украшая, ими свои головы. Пожиратели нечистой пищи были особенно жестоки в своих выдумках. Они растравляли раны уксусом и сыпали в них пыль и осколки глиняных сосудов; когда они уходили, другие сменяли их; текла кровь, и они веселились, как сборщики винограда вокруг дымящихся чанов.

Мато сидел на земле, на том же месте, где был, когда кончилась битва, опираясь локтями в колени и охватив руками голову; он ничего не видел, ни о чем не думал.

Услышав радостный гул толпы, он поднял голову. Обрывок холста, прикрепленный к шесту и волочившийся по земле, прикрывал сваленные в кучу корзины, ковры и львиную шкуру. Он узнал свою палатку, и глаза его устремились вниз, точно дочь Гамилькара, исчезнув, провалилась сквозь землю.

Разорванный холст бился по ветру, и длинные обрывки его касались временами губ Мато; он заметил красную пометку, похожую на отпечаток руки. То была рука Нар Гаваса, знак их союза. Мато поднялся. Он взял дымящуюся головню и презрительно бросил ее на обломки своей палатки. Потом кончиком котурна толкнул в огонь все, что валялось вокруг, чтобы ничего не осталось.

Вдруг неизвестно откуда появился Спендий.

Бывший раб привязал себе к бедру два обломка копья и хромал с жалостным видом, испуская стоны.

— Сними все это, — сказал Мато. — Я не сомневаюсь в твоей храбрости!

Он был так раздавлен несправедливостью богов, что не имел силы возмущаться людьми.

Спендий сделал ему знак и повел в углубление на небольшом холме, где спрятались Зарксас и Автарит.

Они бежали, как и раб, один — несмотря на свою жестокость, другой — вопреки своей храбрости. Но кто бы мог ожидать, говорили они, измены Нар Гаваса, поджога лагеря ливийцев, потери заимфа, неожиданного нападения Гамилькара и в особенности маневра, которым он заставил их вернуться в глубь горы, прямо под удары карфагенян! Спендий не признавался в своем страхе и продолжал утверждать, что сломал ногу.

Наконец, трое начальников и шалишим стали обсуждать положение.

Гамилькар заградил им дорогу в Карфаген; они были замкнуты между его войском и владениями Нар Гаваса; тирские города, конечно, перейдут к победителям, так что наемники будут прижаты к морскому берегу, и соединенные силы неприятеля должны их скоро раздавить. Это неминуемо.

Не было никакой возможности избежать войны, и приходилось поэтому вести ее до полного истощения. Но как убедить в необходимости нескончаемого боя всех этих людей, павших духом, с незажившими ранами?

— Я беру это на себя! — сказал Спендий.

Два часа спустя человек, появившийся со стороны Гиппо-Зарита, поднялся бегом на гору. Он размахивал дощечками, которые держал в руках, и так как он кричал очень громко, то варвары окружили его.

Дощечки были посланы греческими солдатами из Сардинии. Они советовали своим африканским соратникам зорко следить за Гисконом и другими пленными. Некий Гиппонакс, торговец из Самоса, сообщил им; приехав из Карфагена, что составляется заговор, чтобы устроить пленным побег. Варварам советовали быть предусмотрительными ввиду могущества Карфагена.

План, задуманный Спендием, не удавался, вопреки его надеждам. Близость новой опасности, вместо того чтобы поднять дух, только усилила страх; вспоминая прежние угрозы Гамилькара, они ждали чего-то непредвиденного и страшного. Ночь протекла в большой тревоге; некоторые даже сняли оружие, чтобы разжалобить суффета, когда он явится.

На следующий день, в третью дневную стражу, прибежал второй гонец, еще более запыхавшийся и черный от пыли. Грек вырвал у него из рук свиток папируса, покрытый финикийскими письменами. В нем наемников умоляли не падать духом; тунисские храбрецы прибудут к ним на помощь с большими подкреплениями.

Сначала Спендий прочел письмо три раза кряду; затем, поддерживаемый двумя каппадокийцами, которые посадили его к себе на плечи, он переправлялся с места на место и наново читал послание. В течение целых семи часов он неустанно ораторствовал.

Он напоминал наемникам обещания Великого совета, африканцам говорил о жестокости управителей, всем варварам — о несправедливости Карфагена. Мягкость суффета была приманкой, на которую Их хотят поймать. Тех, которые перейдут к Карфагену, продадут в рабство, а побежденных замучат насмерть. Бежать некуда. Ни один народ не примет их. Если же они будут продолжать войну, то обретут сразу и свободу, и отмщение, и деньги. Им не придется даже долго ждать, потому что Тунис и вся Ливия спешат им на помощь. Он показал им развернутый свиток папируса.

— Смотрите, читайте! Вот их обещания! Я не лгу.

Бродили собаки с обагренными кровью черными мордами. Знойное солнце жгло обнаженные головы. Страшное зловоние поднималось от плохо зарытых трупов. Некоторые высунулись из земли до живота. Спендий призывал их в свидетели своей правоты; потом он поднимал кулаки, угрожая Гамилькару.

Мато наблюдал за ним, и, чтобы прикрыть свою трусость, Спендий начал проявлять гнев, который мало-помалу стал казаться подлинным ему самому. Предавая себя богам, он призывал на карфагенян проклятия. Пытки, учиненные над пленными, — детская игра. Зачем щадить их и тащить за собой этот ненужный скот?

— Нет, покончим с ними! Мы знаем, что они замышляют. Если уцелеет хоть один, он может нас погубить. Никакой пощады! Лучших видно будет по быстроте ног и силе удара.

Они вновь вернулись к пленным. Несколько человек еще хрипело; их прикончили, всовывая им в рот клинок ножа, или же добивали острием метательных копий.

Затем они вспомнили о Гисконе, которого нигде не было видно, и варваров охватила тревога. Они хотели убедиться в его смерти, а также участвовать в его убийстве. Три самнитских пастуха обнаружили его в пятнадцати шагах от места, где стояла палатка Мато. Они узнали его по длинной бороде и позвали других.

Распростертый на спине, прижав руки к бедрам и сжав колени, он был похож на мертвеца, обряженного для погребения. Но его тощие ребра опускались и вздымались, и глаза, широко раскрытые на бледном лице, упорно глядели нестерпимым взглядом.

Варвары смотрели на него с большим изумлением. С тех пор, как он жил во рву, о нем почти забыли; смущенные старыми воспоминаниями, они держались поодаль и не решались поднять на него руку.

Но те, которые стояли позади, ворчали и подталкивали один другого, и, наконец, из толпы выдвинулся гарамант. Он размахивал серпом; все поняли его намерения. Лица их раскраснелись, и, охваченные стыдом, они заревели:

— Да, да!

Человек с серпом подошел к Гискону. Он взял его за голову и, прижав ее к своему колену, стал быстро отпиливать. Голова упала; две широкие струи крови пробуравили дыру в пыли. Зарксас бросился, схватил голову и легче леопарда побежал по направлению к карфагенянам.

Поднявшись на две трети горы, он вынул спрятанную на груди голову Гискона и, схватив ее за бороду, быстро завертел рукой; брошенная таким образом голова, описав длинную параболу, исчезла за карфагенским окопом.

Вскоре у края частокола показались два крестообразно укрепленных знамени — условный знак при требовании выдачи трупов.

Тогда четыре глашатая, выбранные за ширину груди, отправились с большими медными трубами и провозгласили, говоря в эти трубы, что отныне между карфагенянами и варварами нет ни согласия, ни жалости, ни общности богов; что они заранее отказываются от всяких переговоров, и если им пошлют послов, их отправят назад с отрубленными руками.

Тотчас же после этого Спендия отправили в Гиппо-Зарит за съестными припасами. Тирский город послал их в тот же вечер; наемники жадно набросились на еду. Насытившись, они быстро собрали остатки поклажи и свое изломанное оружие; женщины столпились посредине. Не заботясь о раненых, которые плакали, оставаясь позади, они быстро двинулись вдоль берега реки, как убегающее стадо волков.

Варвары не нуждались в окопах со стороны Африки; она им принадлежала. Чтобы облегчить доступ к стенам, они разрушили укрепление, окаймлявшее ров. Затем Мато разделил войско на два больших полукруга с целью лучше окружить Карфаген. Гоплиты наемников поставлены были впереди, а за ними стояли пращники и конница; сзади разместился обоз, повозки, лошади; за всем этим, в трехстах шагах от башен, дыбились машины.

При бесконечном количестве названий, которые менялись несколько раз в течение веков, машины эти сводились к двум системам: одни действовали, как пращи, другие — как луки.

Первые, катапульты, состояли из четырехугольной рамы с двумя вертикальными подпорами и одной горизонтальной перекладиной. В передней части цилиндр, снабженный канатами, держал большое дышло с желобом для снарядов; низ цилиндра опутан был клубком крученых нитей; когда отпускали канаты, он поднимался и ударялся о перекладину; сотрясение останавливало ее и усиливало ее метательную силу.

Машины второго типа представляли собою более сложный механизм: на маленькой колонке укреплена была перекладина самой своей серединой, где кончался под прямым углом своего рода канал; на концах перекладины поднимались два шлема, содержащие клубки конских волос; здесь укреплены были две небольшие балки, поддерживающие концы веревки, которую спускали вниз канала, на бронзовую пластинку. Посредством пружины металлическая пластинка отделялась и, скользя по желобкам, выталкивала стрелы.

Катапульты назывались также онаграми по их сходству с дикими ослами, которые швыряют камни ногами; а метательные машины — скорпионами, потому что имели крючок, который помещался на пластинке и, опускаясь от удара кулаком, приводил в действие пружину.

Сооружение машин требовало искусных выкладок; дерево для них нужно было выбирать самое твердое; зубчатые колеса делались из бронзы, их натягивали рычагами, блоками, воротами или барабанами; крепкие стержни определяли различное направление метательных снарядов, цилиндры служили для передвижения машин, и самые громоздкие из них, которые нужно было привозить по частям, устанавливались на виду у неприятеля.

Спендий расположил три большие катапульты в трех главных углах; у каждых ворот он поставил по тарану, перед каждой башней — по метательной машине, а позади с места на место переезжали машины, укрепленные на повозках. Нужно было только их обезопасить от огня осаждаемых и прежде всего закопать ров, отделявший их от стен.

Подвезли решетки из плетеных зеленых камышей и дубовых дуг, похожие на огромные щиты, скользящие на трех колесах. Маленькие хижины, покрытые свежими шкурами и выложенные водорослями, укрывали работников; катапульты и стрелометы защищены были занавесями из веревок, вымоченных в уксусе, чтобы сделать их несгораемыми. Женщины и дети собирали камни на берегу, рыли землю руками и приносили ее солдатам.

Карфагеняне, со своей стороны, тоже готовились.

Гамилькар сейчас же успокоил население, объявив, что воды в цистернах хватит на сто двадцать три дня. Это его заявление, а также его присутствие среди них, в особенности же возвращение заимфа преисполняло всех надеждой. Карфаген воспрянул духом, и не принадлежащие к ханаанской расе заразились увлечением других.

Вооружили рабов, опустошили арсеналы; каждый из жителей имел назначенный для него пост и определенное занятие. Тысяча двести человек из перебежчиков остались в живых, и суффет сделал их всех начальниками; плотники, оружейники, кузнецы и золотых дел мастера были приставлены к машинам. Карфагеняне сохранили несколько машин, вопреки условиям мира с римлянами. Машины починили. Карфагеняне были мастера этого дела.

Две стороны, северная и восточная, защищенные морем и заливом, оставались неприступными. На стену, обращенную к варварам, притащили стволы деревьев, жернова, сосуды с серой, чаны с растительным маслом и сложили там печи. Кроме того, на верхних площадках башен навалены были кучи камней, и дома, непосредственно примыкавшие к насыпи, набили песком, чтобы укрепить ее и сделать более широкой.

Эти приготовления раздражали варваров. Им хотелось тотчас же начать бой. Но тяжесть, которой они нагрузили катапульты, была так чрезмерна, что дышла сломались, и приступ пришлось отложить.

Наконец, на тринадцатый день месяца Шабара, при восходе солнца, раздался сильный стук в Камонские ворота.

Семьдесят пять солдат тянули канаты, расположенные у основания гигантского бревна, горизонтально висевшего на цепях, которые спускались со столбов; бревно заканчивалось бронзовой бараньей головой. Оно было завернуто в бычьи шкуры; в нескольких местах его обхватывали железные обручи; бревно было в три раза толще человеческого тела, длиной в сто двадцать локтей и, подталкиваемое вперед и назад бесчисленными голыми руками, мерно раскачиваясь, приближалось и отступало.

Тараны, установленные у других ворот, тоже пришли в действие. В полых колесах барабанов видны были люди, поднимавшиеся со ступеньки на ступеньку. Блоки и шлемы заскрипели, веревочные завесы опустились, и разом вылетели заряды камней и стрел. Все пращники, расставленные в разных местах, бросились бежать. Некоторые подходили к окопу, пряча под щитом горшки со смолой, и затем бросали их вперед сильным движением руки. Град камней, стрел и огней перелетал через первые ряды и описывал дугу, которая оканчивалась за стеками. Но над стенами вытянулись высокие краны для обмачтовывания кораблей, и с них спустились огромные клещи, заканчивавшиеся двумя полукругами, зубчатыми изнутри. Они вцепились в таран. Солдаты, ухватившись за бревно, тянули его назад. Карфагеняне изо всех сил поднимали его вверх, и схватка длилась до вечера.

Когда на следующий день наемники снова взялись за осадные работы, верх стен оказался выложенным тюками хлопка, холстом и подушками; амбразуры заткнуты были циновками, а на валу, между мачтовыми кранами, виден был строй вил и досок, прикрепленных к палкам. Началось бешеное сопротивление.

Стволы деревьев, охваченные канатами, падали и вновь поднимались, ударяя в тараны; железные крюки, выбрасываемые метательными машинами, срывали крыши с хижин; с площадок башен низвергались целые потоки кремней и валунов.

Тараны разбили Камонские и Тагастские ворота. Но карфагеняне нагромоздили внутри такое количество строительного материала, что ворота не растворялись, а продолжали недвижно стоять.

Тогда подвели к стенам буравы, чтобы, врезываясь между, глыбами, их расшатать. Машины лучше управлялись и были в непрерывном движении, с утра до вечера работая с точностью ткацкого станка.

Спендий управлял машинами, не зная устали. Он сам натягивал канаты баллист. Для того чтобы напряжение было равным с обеих сторон, канаты стягивали, ударяя по ним поочередно справа и слева до тех пор, пока обе стороны не издавали одинакового звука. Спендий поднимался на рамы машин и тихонько стучал по ним носком, прислушиваясь, как музыкант, который настраивает лиру. Потом, когда дышло катапульты поднималось, когда колонна баллисты дрожала от сотрясений пружины и камни вылетали лучами, а стрелы устремлялись ручьем, он наклонялся всем телом и вытягивал руки, точно хотел помчаться вслед за ними.

Солдаты, восторгаясь ловкостью Спендия, исполняли его приказания. Весело выполняя работу, они давали машинам шуточные названия. Так, щипцы для захвата таранов назывались волками, а закрытые решетки — виноградными шпалерами; себя называли ягнятами, говорили, что готовятся к сбору винограда; снаряжая машины, они обращались к онаграм: «Лягни их как следует!», а к скорпионам: «Жаль их в самое сердце!» Эти шутки, всегда одни и те же, поддерживали в них бодрость духа. Однако машины никак не могли разрушить вал. Он состоял из двух стен и был весь наполнен землей; машины сбивали лишь верхушки стен; осажденные каждый раз вновь их возводили. Мато приказал построить деревянные башни такой же высоты, как и каменные. В ров набросали дерн, колья, валуны, повозки с колесами, чтобы скорее заполнить его; прежде чем ров был совсем засыпан, огромная толпа варваров хлынула на образовавшееся ровное место и подступила к подножию стен, как разбушевавшееся море.

Подвели веревочные лестницы и самбуки, состоявшие из двух мачт, с которых спускалось посредством талей много бамбуков, перекладин с подвижным мостом внизу. Самбуки образовали ряд прямых линий, прислоненных к стене, и наемники поднимались гуськом, держа в руках оружие. Не было видно ни одного карфагенянина, хотя осаждающие прошли уже две трети вала. Но вдруг амбразуры раскрылись, изрыгая, как пасти драконов, стоны и дым; песок разлетался и проникал в закрепы панцирей; нефть прилипала к одежде; расплавленное олово прыгало по шлемам, пробуравливало в теле дыры; дождь искр обжигал лица, и выжженные глазные впадины, казалось, плакали слезами, крупными, как миндалины. У солдат, желтых от масла, загорались волосы. Они пускались бежать, перебрасывая огонь на других. Их тушили издали, бросая им в лицо плащи, пропитанные кровью. Некоторые, даже не имея ран, стояли, как вкопанные, с раскрытым ртом и распростертыми руками.

Приступ возобновлялся в течение нескольких дней; наемники надеялись восторжествовать благодаря своей выдержке и отваге.

Иногда кто-нибудь становился на плечи другого, вбивал колышек между камней стены, пользовался им как ступенькой и вколачивал следующий, продолжая подниматься. Защищенные краем амбразур, выступавших из стен, солдаты поднимались таким образом все выше, но всегда, достигнув некоторой высоты, падали вниз. Большой ров был переполнен; под ногами живых лежали грудами раненые вместе с умирающими и трупами. Среди распоротых животов, вытекающих мозгов и луж крови обожженные туловища казались черными пятнами; руки и ноги, торчавшие из груды тел, стояли прямо, как шпалеры в сожженном винограднике.

Одних веревочных лестниц было мало, и тогда пустили в дело толленоны — сооружения из длинной балки, поперечно укрепленной на другой; в конце балки находилась четырехугольная корзина, где могли поместиться тридцать человек пехоты с оружием.

Мато хотел войти в первую снаряженную для отправки корзину. Спендий его удержал.

Люди нагнулись над воротом; большая балка поднялась, приняла горизонтальное положение, потом выпрямилась почти вертикально и, сильно нагруженная на конце, согнулась, как гигантский камыш. Солдаты, спрятанные в корзине до подбородка, скорчились, видны были только перья их шлемов. Наконец, когда балка поднялась в воздух на пятьдесят локтей, она несколько раз повернулась направо и налево и потом, опустившись, точно рука великана, приподнявшего на ладони целое войско пигмеев, поставила на край стены корзину, полную людей. Они выскочили, смешались с толпой и больше не вернулись.

Все другие толленоны были тоже быстро снаряжены. Но для того, чтобы взять город, нужно было бы иметь их в сто раз больше.

Ими пользовались с беспощадностью; в корзины садились эфиопские стрелки; потом, когда канаты были укреплены, они повисали в воздухе и выпускали отравленные стрелы. Пятьдесят толленонов, поднявшись над амбразурами, окружали Карфаген, как чудовищные ястребы, и негры с хохотом смотрели, как стража на валу умирала в страшных судорогах.

Гамилькар послал туда своих гоплитов; он давал им пить по утрам настойку из трав, предохранявших от действия яда.

Однажды в темный вечер он посадил лучших своих солдат на грузовые суда, на доски и, повернув в порту направо, высадился с ними у Тении. Потом они подошли к первым рядам варваров и, напав на них с фланга, устроили страшную резню.

Солдаты спускались ночью на веревках со стен, с факелами в руках, уничтожали все осадные работы наемников и снова поднимались наверх.

Мато неистовствовал, всякое препятствие только усиливало его ярость. Он доходил до ужасных безумств. Мысленно он призывал Саламбо на свидание и ждал ее. Она не приходила, и это казалось ему новым предательством. Он возненавидел ее. Если бы он увидел ее труп, то, быть может, и отступил. Он усилил аванпосты, расставил вилы у подножья вала, вырыл волчьи ямы и велел ливийцам притащить целый лес, чтобы сжечь Карфаген, как лисью нору.

Спендий упрямо настаивал на продолжении осады. Он старался изобрести наводящие ужас машины.

Другие варвары, расположившиеся лагерем вдали, на перешейке, поражались медленности осады. Они стали роптать; их пустили вперед.

Они бросились к воротам и стали колотить в них своими ножами и метательными копьями. Их голые тела не были защищены от ранений, и карфагеняне избивали их в огромном количестве. Наемники радовались этому, ревниво относясь к добыче. Это повело к ссорам, к взаимному избиению. Так как поля были опустошены, все стали вырывать друг у друга съестные припасы. Наемники падали духом. Много полчищ ушло; но людей было такое множество, что этого не было заметно.

Наиболее рассудительные пытались устроить подкопы; плохо сдерживаемая почва осыпалась. Они переходили рыть в другие места; Гамилькар всегда узнавал о направлении их работ, прикладывая ухо к бронзовому щиту, и рыл контрмины под дорогой, где должны были передвигаться деревянные башни; когда их приводили в движение, они проваливались в ямы.

Наконец, все убедились, что город нельзя взять до тех пор, пока не будет воздвигнута до высоты стен длинная земляная насыпь, которая даст осаждающим возможность сражаться на одном уровне с осажденными. Насыпь решили вымостить, чтобы можно было катить по ней машины. Тогда уж Карфагену невозможно было устоять.

Карфаген начал страдать от жажды. Вода, которая продавалась в начале осады по две кезиты за меру, теперь стоила уже по серебряному шекелю за то же количество; запасы мяса и хлеба также иссякали, Стали опасаться голода. Поговаривали даже о лишних ртах, что привело всех в ужас.

От Камонской площади до храма Мелькарта на улицах валялись трупы, и так как был конец лета, то сражающихся терзали огромные черные мухи. Старики переносили раненых, а благочестивые люди продолжали устраивать мнимые похороны своих родных и друзей, погибших вдали во время войны. Восковые статуи с волосами и в одеждах лежали поперек входа в дом. Они таяли от жара свечей, горевших подле них. Краска стекала им на плечи, а по лицам живых, которые распевали тягучим голосом похоронные песни, струились слезы.

Толпа бегала по улицам; начальники громко отдавали приказы, и все время слышались удары таранов.

Воздух становился таким тяжелым, что тела распухали, не могли уместиться в гробах. Их сжигали посреди дворов. Стиснутое в узком пространстве, пламя перебегало на соседние стены, и длинные языки огня вырывались из домов, точно кровь, брызжущая из артерий. Так Молох овладел Карфагеном; он обхватил валы, катился по улицам, пожирал даже трупы.

На перекрестках стояли люди, носившие в знак отчаяния плащи из подобранного на улицах тряпья. Они бунтовали против старейшин, против Гамилькара, предсказывали народу полное поражение, убеждая его все разрушать и ни с чем не считаться. Самыми опасными были объевшиеся беленой: во время приступов безумия они воображали себя дикими зверями и бросались на прохожих, чтобы растерзать их. Вокруг них собиралась толпа, забывая о необходимости защищать Карфаген. Суффет решил действовать подкупом, чтобы обрести сторонников своей политики.

Стремясь удержать в городе дух богов, статуи их заковали в цепи. Надели черные покрывала на Патэков и покрыли власяницами алтари; старались возбудить гордость и ревность Ваалов, напевая им на ухо: «Неужели ты дашь себя победить? Неужели другие сильнее тебя? Покажи свою силу, помоги нам! Пусть другие народы не говорят: куда девались их боги?»

Непрерывная тревога волновала жрецов. Особенно были испуганы жрецы Раббет, ибо возвращение заимфа не принесло никакой пользы. Жрецы заперлись в третьей ограде, неприступной, как крепость. Только один из них решался выходить: верховный жрец Шагабарим.

Он приходил к Саламбо, но сидел молча, устремив на нее пристальный взгляд. Или же говорил без умолку и осыпал ее еще более суровыми упреками, чем прежде.

По непостижимому противоречию, он не мог простить Саламбо, что она последовала его приказаниям. Шагабарим все понял, и неотступная мысль о происшедшем терзала его беспомощную ревность. Он обвинял Саламбо в том, что она причина войны. Мато, по его словам, осаждает Карфаген, чтобы вновь овладеть заимфом. И он изливал свои чувства в проклятиях и насмешках над варваром, который так жаждет обладать святыней. Но жрец хотел сказать совсем не то.

Саламбо не чувствовала никакого страха перед Шагабаримом. Тревога, владевшая ею прежде, совершенно рассеялась. Странное спокойствие водворилось в ее душе. Ее взгляд не был таким блуждающим и сверкал ясным пламенем.

Пифон снова заболел, но так как Саламбо, видимо, выздоровела, то старуха Таанах радовалась болезни змеи, уверенная, что она впитала в себя болезнь ее госпожи.

Однажды утром она нашла пифона за ложем из бычьих шкур. Он лежал свернувшись, холоднее мрамора, и голова его исчезла под грудой червей. На ее крики явилась Саламбо. Она пошевелила труп пифона кончиком сандалии, и рабыня была поражена равнодушием госпожи.

Дочь Гамилькара уже не предавалась постам с таким рвением, как прежде. Она проводила дни на террасе. Опираясь локтями на перила, она глядела вдаль. Края стен в конце города вырисовывались на небе неровными зигзагами, и копья часовых вдоль стены казались каймой из колосьев. Вдали, между башнями, она видела осадные работы варваров; а в те дни, когда осада прерывалась, она могла даже разглядеть, чем они заняты. Они чинили оружие, смазывали жиром волосы или же мыли в море окровавленные руки. Палатки были закрыты; вьючные животные ели корм; косы колесниц, стоявших полукругом, казались издали широкой серебряной саблей, лежащей у подножия гор. Она вспомнила речи Шагабарима и ждала своего жениха Нар Гаваса. Вместе с тем ей хотелось, несмотря на свою ненависть к Мато, вновь увидеть его. Из всех карфагенян она одна, быть может, могла бы говорить с ним без страха. К ней в покой часто приходил отец. Он садился на подушки и смотрел на нее почти с нежностью, точно находил в созерцании ее отдохновение от своих чувств. Он несколько раз расспрашивал ее о путешествии в лагерь наемников. Он спросил ее, не внушил ли ей кто-нибудь мысль отправиться туда. Она знаком головы отвечала, что нет; так она гордилась тем, что спасла заимф.

Но в разговоре суффет все время возвращался к Мато под предлогом нужных ему военных сведений. Он не мог понять, что произошло в долгие часы ее пребывания в палатке. Саламбо ничего не сказала о Гисконе, ибо слова имели в ее глазах действенную силу; она боялась, как бы передаваемые кому-нибудь проклятия не обратились на него же. Она также скрыла, что хотела убить Мато, из боязни упреков за то, что не выполнила этого желания. Она говорила, что шалишим казался взбешенным, кричал, а потом заснул. Саламбо ничего больше не рассказала, быть может, из стыда или по своей невинности, не придавая особого значения поцелуям Мато. Все, что тогда произошло, носилось в ее затуманенной печалью голове как воспоминания о тяжком сне. Она даже не могла бы выразить словами своих чувств.

Однажды вечером, когда отец и дочь сидели вместе, вбежала Таанах с испуганным лицом. Она сказала, что во дворе стоит старик с ребенком и требует, чтобы его провели к суффету.

Гамилькар побледнел и возбужденно приказал:

— Проведи его сюда.

Иддибал вошел и не простерся ниц перед господином. Он держал за руку мальчика, одетого в плащ из козьей шерсти; и тотчас же, приподняв капюшон, закрывавший лицо мальчика, сказал:

— Вот он, господин, возьми его.

Суффет и раб удалились в глубину комнаты.

Мальчик продолжал стоять посреди покоя; скорее внимательным, нежели удивленным взглядом, оглядывал он потолок, мебель, жемчужные ожерелья, лежавшие на пурпуровых тканях, и величественную молодую женщину, склонившуюся к нему.

Ему было лет десять, и он был не выше римского меча. Курчавые волоса осеняли его выпуклый лоб. Глаза, казалось, искали широких пространств. Ноздри тонкого носа широко раздувались. Все его существо озарено было необъяснимым сиянием, исходящим от тех, которые предназначены для больших дел. Когда он сбросил слишком тяжелый плащ, на нем осталась рысья шкура вокруг стана, и он решительно ступал маленькими босыми ногами, побелевшими от пыли. Он, несомненно, угадывал, что совершается нечто важное, и стоял недвижно, заложив одну руку за спину, нагнув голову и держа палец во рту.

Гамилькар подозвал к себе знаком Саламбо и сказал ей, понизив голос:

— Спрячь мальчика у себя, слышишь? Никто, даже из домашних, не должен знать о его существовании.

Потом, уже выйдя из покоя, Гамилькар еще раз спросил Иддибала, уверен ли он, что их никто не видел.

— Никто, — ответил раб. — Улицы были пустые.

Война распространялась на все провинции, и он стал тревожиться за сына своего господина. Не зная, где его укрыть, Иддибал проехал в челноке вдоль берегов и в течение трех дней лавировал по заливу, разглядывая крепостной вал. В этот вечер, видя, что окрестности Камона пустынны, он быстро пересек проход и высадился, вблизи арсенала. Вход в порт был свободен.

Но вскоре варвары построили напротив огромный плот, чтобы помешать карфагенянам выходить из порта. Они воздвигали деревянные башни и в то же время продолжали строить насыпь.

Все сообщения с внешним миром были прерваны, и начался невыносимый голод.

Убили всех собак, всех мулов, ослов, потом пятнадцать слонов, которых привел суффет. Львы храма Молоха взбесились, и рабы, служители храма, боялись к ним подходить. Им сначала бросали в пищу раненых варваров, а потом еще не остывшие трупы; они не стали их есть и околели. В сумерки жители бродили вдоль старых укреплений и собирали между камнями травы и цветы, которые потом кипятили в вине; вино стоило дешевле воды. Другие пробирались к аванпостам врага и крали пищу прямо из палаток; варвары бывали так этим поражены, что часто отпускали их, не тронув. Наступил день, когда старейшины решили зарезать тайком лошадей Эшмуна. То были священные лошади, которым жрецы переплетали гриву золотыми лентами; их мясо, разрезанное на равные куски, спрятали за жертвенником. Потом по вечерам, под предлогом молитв, старейшины поднимались в храм, втихомолку поедали мясо и уносили под одеждой по куску для своих детей. В отдаленных кварталах, вдали от стен, менее нуждающиеся жители из страха перед другими запирались наглухо у себя в домах.

Камни катапульт и обломки зданий, снесенных в целях защиты, образовали груды развалин среди улиц. В самые спокойные часы толпа народа вдруг с криками пускалась бежать, а с высоты Акрополя огни пожаров казались разбросанными по террасам пурпуровыми лохмотьями, которые кружил ветер.

Три большие катапульты действовали непрерывно. Причиняемые ими опустошения были ужасны; голова одного человека отскочила на фронтон дома Сисситов; на улице Кинидзо рожавшая женщина была раздавлена глыбой мрамора, а ее ребенка вместе с ложем отнесло до перекрестка Цинасина, где оказалось и одеяло.

Больше всего раздражали снаряды пращников. Они падали на крыши, в сады, во дворы, в то время как люди сидели, тяжело вздыхая, за жалкой трапезой. Страшные снаряды снабжены были вырезанными на них надписями, которые отпечатывались на теле раненых. И на трупах можно было прочесть ругательства вроде: свинья, шакал, гад, а иногда насмешки: «Вот тебе!» или же «Поделом мне!»

Часть вала, которая тянулась от угла порта до цистерн, была пробита.

Жители Малки оказались запертыми, таким образом, между старой оградой Бирсы и варварами. Но все были — заняты укреплением стены и тем, чтобы сделать ее как можно более толстой и высокой; им некогда было думать о жителях Малки; их оставили без защиты, и они все погибли. Несмотря на то, что их ненавидели, гибель их вызвала возмущение против Гамилькара.

На следующий день он открыл ямы, где хранился хлеб, и его управители роздали этот хлеб народу. В течение трех дней все ели до отвала.

Но жажда от этого сделалась еще более невыносимой, и все время они видели перед собой нескончаемую струю чистой воды, падавшей из акведука.

Гамилькар не падал духом. Он надеялся на какой-нибудь случай, на что-нибудь решающее, необычайное.

Его собственные рабы сорвали серебряные листы с храма Мелькарта; из порта при помощи воротов извлекли четыре длинных судна и доставили их к подножью Маппал, проделав отверстие в стене, которая обращена была к берегу. На этих судах рабы Гамилькара отправились в Галлию, чтобы достать там за какую угодно цену наемников. Гамилькар был в отчаянии, что не мог снестись с царем нумидийцев, так как знал, что он стоит позади варваров, готовый на них броситься. Но Нар Гавас не был достаточно силен, чтобы отважиться на это одному. Суффет велел поднять вал на двенадцать пядей, собрать в Акрополе весь строительный материал из арсеналов и еще раз исправить машины.

Для закручивания катапульт обычно употребляли длинные сухожилия быков или поджилки оленей. Но в Карфагене не было ни оленей, ни быков. Гамилькар попросил у старейшин, чтобы их жены пожертвовали свои волосы. Все жены согласились на жертву, но волос оказалось недостаточно. В домах Сисситов содержались тысяча двести взрослых рабынь, предназначенных в наложницы для Греции и Италии; их волосы, упругие благодаря постоянному умащиванию, вполне годились для военных машин. Но убытки были бы потом слишком велики. Поэтому решили взять лучше волосы у жен плебеев. Совершенно равнодушные к благу отечества, женщины из народа при появлении слуг старейшин с ножницами в руках поднимали отчаянный вопль.

Новый взрыв бешенства поднял дух варваров. Видно было издали, как они смазывали свои машины жиром мертвецов; другие вырывали у мертвецов ногти и сшивали их, сооружая таким образом панцири. Они придумали еще заряжать катапульты сосудами, полными змей, привезенных неграми. Глиняные сосуды разбивались о каменные плиты, змеи расползались и кишели в таком количестве, точно выходили из самых стен. Варвары, недовольные своим изобретением, стали его совершенствовать; их машины начали выбрасывать всевозможные нечистоты, человеческие испражнения, куски падали, трупы. Появилась чума. У карфагенян выпадали зубы, и десны их побелели, как у верблюдов после долгого пути.

Машины расставили на насыпи, хотя она еще не достигала высоты вала. Перед двадцатью тремя башнями укреплений города стояли теперь еще двадцать три деревянные башни. Снова установили все толленоны, а посредине, немного позади, виднелась страшная стенобитная башня Деметрия Полиоркета, которую Спендию удалось, наконец, соорудить.

Пирамидальная, как Александрийский маяк, она была высотой в сто тридцать локтей и шириной в двадцать три, в девять этажей, суживавшихся к вершине и защищенных бронзовой чешуей; в башне были пробиты многочисленные двери, за которыми находились солдаты; на верхней площадке стояла катапульта и рядом с нею два стреломета.

Тогда Гамилькар приказал воздвигнуть кресты для всех, кто заговорит о том, чтобы сдаться: даже женщин привлекали к работе. Все спали на улицах и с тревогой ожидали событий.

Однажды утром, незадолго до восхода солнца (был седьмой день месяца Низана), они услышали страшный крик, поднятый варварами; гремели оловянные трубы, большие пафлагонийские рога ревели, как быки. Все вскочили и бросились к валу.

Целый лес копий, пик и мечей щетинился у подножия. Лес этот ринулся к стенам, зацепляя за них лестницы, и в отверстиях амбразур появились головы варваров.

Бревна, поддерживаемые длинными рядами солдат, ударялись о ворота; туда, где насыпь не доходила до верха вала, наемники, чтобы разрушить стену, приходили сомкнутыми рядами; первый ряд сидел на корточках, второй сгибал колени, а остальные поочередно поднимались все выше, до последних, стоявших во весь рост. В других местах, чтобы подняться на стену, самые высокие шли впереди, самые низкие — в хвосте, все левой рукой упирали щиты в шлемы и так тесно соединяли их краями, что были похожи на больших черепах. Снаряды скользили по этим косым рядам.

Карфагеняне бросали жернова, толкачи, чаны, бочки, кровати — все, что представляло тяжесть и могло убивать. Некоторые подстерегали врагов в амбразурах с рыбацкими сетями; когда варвар подходил, он запутывался в петлях и бился, как рыба. Осажденные сами разрушали стенные зубцы; куски стены отпадали, поднимая страшную пыль, катапульты с насыпи выпускали снаряды друг против друга; камни сталкивались и разлетались тысячью кусков, падавших дождем на воинов.

Вскоре две толпы сплотились в толстую цепь человеческих тел; она выпячивалась в промежутках насыпи и, несколько растягиваясь с обоих концов, непрерывно катилась, не подвигаясь вперед. Солдаты охватывали друг друга, лежа ничком, как борцы. Женщины, свесившись с амбразур, поднимали вой. Их стаскивали за покрывала, и белизна их обнажавшегося тела сверкала под руками негров, которые вонзали в них кинжалы. Трупы, сдавленные толпою, не падали; поддержанные плечами соседей, они по нескольку минут стояли с остановившимся взглядом. Некоторые, у кого виски были пробиты насквозь дротиками, качали головой, как медведи. Рты, раскрывшись для крика, оставались открытыми; отрубленные руки отлетали вверх. Много совершалось подвигов, о которых долго рассказывали потом уцелевшие.

С деревянных вышек и каменных башен летели стрелы. Толленоны быстро шевелили своими длинными реями, и когда варварам удалось разрушить под катакомбами старое кладбище предков, они стали бросать в карфагенян плиты с могил. Под тяжестью слишком нагруженных корзин канаты иногда лопались, и сгрудившиеся в корзинах солдаты, воздевая руки, падали с высоты.

До полудня ветераны гоплитов упорно осаждали Тению, чтобы проникнуть в порт и разрушить корабли. Гамилькар велел разложить на крыше Камона огонь из морской соломы; дым ослеплял варваров, и они свернули налево, подкрепляя своими полчищами ужасную толпу, которая толкалась в Малке. Синтагмы, особо составленные из силачей, пробили трое ворот. Высокие заграждения из досок, утыканные гвоздями, остановили их; четвертые ворота легко уступили напору, варвары бегом кинулись через них и скатились в ров, где устроены были западни. В юго-западном углу Автарит со своим отрядом разрушил стену, расселины которой были заткнуты кирпичами. За стеной дорога шла вверх, и они легко поднялись по ней. Наверху, однако, оказалась вторая стена, сложенная из камней и длинных поперечных балок, чередовавшихся, как поля шахматной доски. Это была галльская кладка, которую суффет применил в создавшемся положении. Галлам казалось, что они очутились перед одним из городов своей родины. Они нехотя вели атаку и были вскоре отброшены.

От Камонской улицы до Овощного рынка все дороги были теперь в руках варваров, и самниты приканчивали умирающих рогатинами или же, поставив ногу на стену, глядели вниз на дымящиеся развалины и на возобновляющуюся вдали битву.

Пращники, расставленные позади, продолжали метать снаряды. Но от долгого употребления пружины акарнанийских пращей сломались, и некоторые солдаты стали, как пастухи, бросать камни рукой, другие запускали свинцовые шары кнутовищем, Зарксас, с черными волосами до плеч, кидался во все стороны и увлекал за собой балеаров. Две сумки висели у него с боков; он беспрестанно опускал в них левую руку, а правая кружилась подобно колесу боевой колесницы.

Мато сначала избегал вступать сам в бой, чтобы лучше руководить всем войском варваров. Он появлялся то вдоль залива у наемников, то близ лагуны у нумидийцев, то на берегу озера, среди негров; из глубины равнины он гнал к линиям укреплений толпы непрерывно прибывавших солдат. Мало-помалу он приблизился к стенам; запах крови, вид резни и гром труб воспламенили его сердце. Он вернулся в свою палатку и, сбросив панцирь, надел львиную шкуру, более удобную для битвы. Львиная морда надевалась на голову, окружая лицо кольцом из клыков; две передние лапы скрещивались на груди, а задние спускались когтями ниже колен.

Он оставил на себе широкий пояс, на котором сверкал топор с двойным лезвием, и, взяв большой меч, стремительно бросился вперед через пролом в стене. Подобно работнику, который, обрубая ветви ивы, старается сбить их как можно больше, чтобы лучше заработать, он двигался вперед, уничтожая вокруг себя карфагенян. Тех, которые пытались схватить его сбоку, он опрокидывал ударами рукоятки; когда на него нападали спереди, он закалывал нападавших; обращавшихся в бегство рассекал надвое. Два человека сразу вскочили ему на спину; он одним прыжком отступил к воротам и раздавил их. Меч его то опускался, то поднимался, и, наконец, раскололся об угол стены. Тогда он схватил свой тяжелый топор и стал потрошить карфагенян, как стадо овец. Они все дальше отступали от него, и он подошел ко второй ограде у подножья Акрополя. Предметы, которые солдаты бросали сверху, загромождали ступени и поднимались выше стен. Мато, очутившись среди развалин, обернулся, чтобы призвать своих соратников.

Он увидел, что перья их шлемов развеваются в разных местах над толпой; потом они опустились, и это значило, что солдаты его в опасности. Он бросился к ним; широкий венец красных перьев сплотился, и они вскоре пробрались к Мато и окружили его. Из боковых улиц стекалась огромная толпа. Она схватила его, подняла и увлекла с собой за стену, туда, где насыпь была высокая.

Мато громким голосом отдал приказ; все щиты опустились на шлемы; он вскочил на них, чтобы уцепиться за что-нибудь и войти в Карфаген; продолжая размахивать страшным топором, он бегал по щитам, похожим на бронзовые волны, как морской бог, несущийся по водам.

В это время человек в белой одежде ходил по краю вала, невозмутимый и равнодушный к окружавшей его смерти. Иногда он приставлял к глазам правую руку, точно искал кого-то. Мато прошел мимо него внизу. Тогда взор карфагенянина вдруг вспыхнул, и безжизненное лицо исказилось; подняв тощие руки, он стал громко кричать ему вслед ругательства.

Слов его не было слышно, но в сердце Мато проник такой жестокий и бешеный взгляд, что он зарычал. Он бросил в кричащего длинный топор; солдаты накинулись на Шагабарима; Мато, не видя его более, упал навзничь, обессиленный.

Вблизи раздался страшный скрежет, к которому примешивалось ритмическое пение глухих голосов.

То был скрежет огромной стенобитной машины, окруженной толпою солдат. Они тащили ее обеими руками, тянули веревками и толкали плечом, потому что откос, поднимавшийся с равнины на насыпь, хотя и очень отлогий, затруднял передвижение машин такого необычайного веса; но машина стояла все же на восьми колесах, обшитых железом, и подвигалась вперед с самого утра, медленно, подобно горе, поднимающейся на другую гору. Потом снизу из нее выступил огромный таран; двери упали, и в глубине показались, подобно железным колоннам, солдаты в панцирях. Видно было, как они карабкались вверх и спускались вниз по двум лестницам, проходящим через все этажи. Некоторые поджидали, пока крючья дверей коснутся стены, и тогда бросались вперед; посредине верхней площадки кружились мотки метательных машин и опускалось дышло катапульты.

Гамилькар в это время стоял на крыше Мелькарта. По его расчетам таран должен был направиться прямо к храму и стать против того места, которое наименее уязвимо и поэтому именно не охранялось стражей. Давно уже его рабы приносили на сторожевой путь козьи меха; здесь они воздвигали из глины две поперечные перегородки, образовавшие своего рода бассейн. Вода протекала на насыпь; и странным казалось, что Гамилькара это не беспокоило.

Когда машина была уже шагах в тридцати от него, он приказал положить доски поверх улиц, между домами, от цистерн до вала; солдаты стали ходить по доскам гуськом, передавая из рук в руки шлемы и амфоры с водой, которые они неустанно опорожняли. Карфагеняне возмущались такой тратой воды. Таран разрушал стену; но вдруг из раздвинувшихся камней хлынула вода. Тогда высокая бронзовая громада в девять этажей, заключавшая в себе более трех тысяч солдат, начала медленно накреняться, как корабль. Оказалось, что вода, проникая в глубь насыпи, размыла путь; колеса стали увязать; в первом этаже показалось из-за кожаной занавеси лицо Спендия; он дул изо всех сил в трубу из слоновой кости. Огромное сооружение, судорожно поднявшись, подвинулось еще шагов на десять; но почва все более размягчалась, грязь залепила оси колес, и машина остановилась, страшно накренясь набок. Катапульта скатилась на край площадки и под тяжестью своего дышла упала, разрушая под собой нижние этажи. Солдаты, стоявшие у дверей, летели в пропасть или же цеплялись за концы длинных балок и увеличивали своей тяжестью наклон машины, которая распадалась на куски, треща по всем скрепам.

Другие варвары бросились им на помощь. Они столпились плотной массой. Карфагеняне спустились с вала и, нападая сзади, беспрепятственно убивали их. Но в это время примчались колесницы, снабженные косами. Они неслись, оцепляя толпу; карфагеняне снова поднялись на стену. Спустилась ночь, и варвары постепенно отошли.

На равнине, от голубоватого залива до белой лагуны, кишела темная масса людей; и озеро, куда стекала кровь, расстилалось вдали, как огромный багровый пруд.

Насыпь была так завалена трупами, что казалась сложенной из человеческих тел. Посредине возвышалась стенобитная машина, полная доспехов, и время от времени огромные обломки ее отпадали, точно камни обрушивающейся пирамиды. На стенах видны были широкие подтеки свинца. Местами горели разрушенные деревянные башни, к дома казались развалинами огромного амфитеатра. Поднимались тяжелые клубы дыма, унося искры, угасавшие в темном небе.

Карфагеняне, томимые жаждой, бросились к цистернам. Они выломали двери. В глубине оказалась только мутная лужа.

Что было делать? Варваров оставались несметные полчища, и, отдохнув, они захотят возобновить осаду.

Во всех частях города на углах улиц народ совещался всю ночь. Одни говорили, что нужно услать женщин, больных и стариков; другие предлагали покинуть город и основаться где-нибудь вдали, в колонии. Но недоставало кара блей, и до самого восхода солнца ничего не было решено.

На следующий день не сражались, так как все были разбиты усталостью. Спавшие похожи были на трупы.

Карфагеняне, размышляя о причинах своих несчастий, вспомнили, что не послали в Финикию ежегодные дары Мелькарту Тирийскому, и пришли в ужас. Боги, возмущенные Республикой, будут длить свою месть.

На богов смотрели, как на жестоких господ, которых можно умиротворить мольбами или же подкупить подарками. Все были беспомощны перед Молохом-всепожирателем. Жизнь и самое тело людей принадлежали ему; поэтому для спасения жизни карфагеняне обычно жертвовали частицей тела, чтобы укротить его гнев. Детям обжигали зажженными прядями шерсти лоб или затылок; этот способ умиротворения Ваала приносил жрецам много денег, и они всегда убеждали прибегать к нему как к более легкому и мягкому.

На этот раз, однако, дело шло о самой Республике. Всякая польза должна была искупаться какой-нибудь потерей, и все расчеты строились на нуждах более слабого и требовательности более сильного. Не могло быть поэтому такой муки, которую нельзя было бы претерпеть ради Молоха, так как его услаждали самые страшные мучения, а карфагеняне теперь всецело зависели от его воли. Необходимо было его удовлетворить. Примеры показывали, что этим способом можно отвратить напасти. Верили также, что сожжение жертв очистит Карфаген. Жестокость толпы была заранее распалена. К тому же выбор должен был пасть, исключительно на знатные семьи.

Члены Совета собрались на совещание, которое было очень продолжительным. Ганнон тоже явился на него. Сидеть он уже не мог и остался лежать на носилках у двери, полузакрытый бахромой длинных занавесок. И когда жрец Молоха спросил всех, согласны ли они принести в жертву своих детей, голос Ганнона раздался в тени, как рычание духа в глубине пещеры. Он выразил сожаление, что у него самого нет детей, чтобы отдать их на заклание, и пристально посмотрел при этих словах на Гамилькара, сидевшего против него в другом конце зала. Суффета так смутил его взгляд, что он опустил глаза. Все одобрили Ганнона, кивая каждый по очереди головой в знак согласия. Следуя ритуалу, суффет должен был ответить верховному жрецу:

— Да будет так.

Тогда старейшины постановили совершить жертвоприношение, причем облекли свое решение в обычную иносказательную форму; есть вещи, которые легче исполнить, нежели выразить словами.

Решение Совета стало известно в Карфагене. Раздались стенания. Всюду слышались крики женщин; мужья утешали их или осыпали упреками.

Три часа спустя распространилась еще более поразительная весть: суффет открыл источники у подножья утеса. Все побежали туда. В ямах, прорытых в песке, виднелась вода. Несколько человек, лежа на животе, уже пили ее.

Гамилькар сам не знал, действовал ли он по совету богов, или по смутному воспоминанию о тайне, сообщенной ему когда-то отцом; но, покинув Совет, он спустился на берег и вместе со своими рабами стал рыть песок.

Он начал раздавать одежду, обувь и вино, отдал все оставшиеся у него запасы хлеба и даже впустил толпу в свой дворец, открыл ей кухни, кладовые и все комнаты, за исключением комнаты Саламбо. Он возвестил, что скоро прибудет шесть тысяч галльских наемников и что македонский царь шлет солдат.

Но уже на второй день источники стали высыхать, а к вечеру третьего дня совершенно иссякли. Тогда все снова заговорили о решении старейшин, и жрецы Молоха приступили к своему делу.

В дома являлись люди в черных одеждах. Многие заранее уходили под предлогом какого-нибудь дела или говоря, что идут купить лакомства, слуги Молоха приходили и забирали детей. Другие тупо сами же их отдавали. Детей уводили в храм Танит, где жрецы должны были хранить и забавлять их до наступления торжественного дня.

Эти люди появились внезапно у Гамилькара и, застав его в садах, обратились к нему:

— Варка, ты знаешь, зачем мы пришли… за твоим сыном.

Они прибавили, что мальчика видели в сопровождении старика лунной ночью минувшего месяца в Маппалах.

Гамилькар едва не задохнулся от ужаса, но, быстро сообразив, что всякое отрицание напрасно, выразил согласие и ввел пришедших в дом для торговли. Прибежавшие рабы стали, по знаку своего господина, стеречь выходы.

Гамилькар вошел обезумевший в комнату Саламбо. Он одной рукой схватил Ганнибала, другой сорвал шнурок с лежавшей под рукой одежды, связал мальчику ноги и руки, а концом шнурка заткнул ему рот, чтобы он не мог говорить; затем он спрятал его под ложем из бычьих шкур, опустив падавшее до земли покрывало.

После того он начал ходить взад и вперед, поднимал руки, кружился, кусал губы, устремив недвижно глаза в пространство, задыхаясь, как умирающий.

Наконец, он ударил три раза в ладони. Явился Гиденем.

— Послушай, — сказал он, — найди среди рабов мальчика восьми-девяти лет, с черными волосами и высоким лбом.

Вскоре Гиденем вернулся и привел с собой мальчика. Он был жалкий, худой и в то же время одутловатый; кожа его казалась серой, как и грязные лохмотья, которыми он был опоясан. Он втягивал голову в плечи и тер себе рукой глаза, залепленные мухами.

Как можно принять его за Ганнибала! Но времени, чтобы найти другого, не было. Гамилькар посмотрел на Гиденема, ему хотелось задушить его.

— Уходи! — крикнул он.

Начальник над рабами убежал.

Значит, несчастье, которого он давно боялся, действительно наступило. Напрягая все силы, он стал придумывать какое-нибудь средство, чтобы избежать его.

За дверью раздался голос Абдалонима. Суффета звали. Служители Молоха выражали нетерпение.

Гамилькар с трудом удержал крик, точно его обожгли раскаленным железом: он опять забегал по комнате, как безумный. Потом опустился у перил и, опираясь локтями о колени, сжал кулаками лоб.

В порфировом бассейне оставалось еще немного чистой воды для омовений Саламбо. Несмотря на отвращение и гордость, суффет окунул в воду мальчика и, как работорговец, принялся мыть его и натирать скребками и глиной. Затем он взял из ящика у стены два четырехугольных куска пурпура, надел ему один на грудь, другой на спину и соединил их у ключиц двумя алмазными пряжками. Он смочил ему голову благовониями, надел на шею янтарное ожерелье и обул в сандалии с жемчужными каблуками, в сандалии своей дочери! Но он дрожал от стыда и раздражения. Саламбо, торопливо помогавшая ему, была так же бледна, как и он. Мальчик улыбался, ослепленный великолепием новых одежд, и даже, осмелев, стал хлопать в ладоши и скакать, когда Гамилькар повел его с собою.

Он крепко держал мальчика за руку, точно боясь потерять его; мальчику было больно, и он заплакал, продолжая бежать рядом с Гамилькаром.

У эргастула, под пальмой, раздался жалобный, молящий голос. Голос этот шептал:

— О господин, господин!..

Гамилькар обернулся и увидел рядом с собой человека отвратительной наружности, одного из тех несчастных, которые жили в доме без всякого дела.

— Что тебе надо? — спросил суффет.

Раб, весь дрожа, пробормотал:

— Я его отец!

Гамилькар продолжал идти; раб следовал за ним, сгибая колени и вытягивая вперед голову. Лицо его было искажено несказанной мукой. Его душили рыдания, которые он сдерживал; ему хотелось одновременно и спросить Гамилькара и закричать ему: «Пощади!»

Наконец, он отважился слегка коснуться его локтя пальцем.

— Неужели ты его…

У него не было силы закончить, и Гамилькар остановился, пораженный его скорбью.

Он никогда не думал, — до того широка была пропасть, разделявшая их, — что между ними могло быть что-нибудь общее. Это показалось ему оскорблением и покушением на его исключительные права. Он ответил взглядом, более тяжелым и холодным, чем топор палача. Раб упал без чувств на песок к его ногам. Гамилькар перешагнул через него.

Трое людей в черных одеждах ждали его в большой зале, стоя у каменного диска. Он тотчас же стал рвать на себе одежды и кататься по полу, испуская пронзительные крики:

— Ах, бедный Ганнибал. О мой сын, мое утешение, моя надежда, моя жизнь! Убейте и меня! Уведите и меня! Горе! Горе!

Он царапал себе лицо когтями, рвал волосы и выл, как плакальщицы на погребениях.

— Уведите его, я слишком страдаю! Уйдите! Убейте и меня!

Служители Молоха удивлялись тому, что у великого Гамилькара такое слабое сердце. Они были почти растроганы.

Раздался топот босых ног и прерывистый хрип, подобный дыханию бегущего дикого зверя; на пороге третьей галереи, между косяками из слоновой кости показался бледный человек, с отчаянием простиравший руки; он крикнул:

— Мое дитя!

Гамилькар одним прыжком бросился на раба и, закрывая ему руками рот, стал кричать еще громче:

— Этот старик воспитывал его! Он называет его своим сыном. Он с ума сойдет! Довольно! Довольно!

Вытолкнув за плечи трех жрецов и их жертву, он вышел вместе с ними и сильным ударом ноги захлопнул за собою дверь.

Гамилькар прислушивался в течение нескольких минут, все еще боясь, что они вернутся. Затем он подумал, не следовало ли ему отделаться от раба, чтобы быть уверенным в его молчании; но опасность еще не вполне миновала, и эта смерть, если она раздражит богов, могла обернуться против его же сына.

Тогда, изменив свое намерение, он послал ему через Таанах лучшее, что имелось на кухнях: четверть козла, бобы и консервы из гранат.

Раб, который давно не ел, бросился на пищу, и слезы его капали на блюда.

Гамилькар, вернувшись, наконец, к Саламбо, развязал шнурки Ганнибала и высвободил его. Мальчик в раздражении укусил ему руку до крови. Гамилькар ласково оттолкнул сына.

Чтобы усмирить мальчика, Саламбо стала пугать его Ламией, киренской людоедкой.

— А где она? — спросил он.

Ему сказали, что придут разбойники и посадят его в темницу. Он ответил:

— Пускай придут, я их убью!

Гамилькар открыл ему страшную правду. Но он рассердился на отца, утверждая, что, будучи властителем Карфагена, мог бы уничтожить весь народ.

Наконец, истощенный напряжением и гневом, Ганнибал заснул мятежным сном. Он бредил во сне, прислонившись спиной к пурпуровой подушке. Голова его слегка откинулась назад, а маленькая рука, отделившись от тела, протянулась в повелительном жесте.

Когда наступила глубокая ночь, Гамилькар осторожно поднял сына и спустился в темноте по лестнице, украшенной галерами. Пройдя мимо складов, он взял корзину винограда и кувшин чистой воды. Мальчик проснулся перед статуей Алета, в пещере, где хранились драгоценные камни; при виде окружающего его сияния камней он тоже улыбался на руках у отца, как тот, другой мальчик.

Гамилькар был уверен, что никто не отнимет у него сына. В эту пещеру нельзя было проникнуть, так как она соединялась с берегом подземным ходом, известным ему одному. Озираясь вокруг, он облегченно вздохнул. Потом он посадил мальчика на табурет около золотых щитов.

Его теперь никто не видел, не было надобности сдерживать себя, и он дал волю своим чувствам. Подобно матери, которой вернули ее первенца, он бросился к сыну, прижимая его к груди, смеялся и плакал в одно и то же время, называл его нежными именами, покрывал поцелуями. Маленький Ганнибал, испуганный его порывистой нежностью, затих.

Гамилькар вернулся неслышными шагами, нащупывая вокруг себя стены. Он пришел в большой зал, куда лунный свет проникал через расселину купола; посреди комнаты, вытянувшись на мраморных плитах, спал раб, насыщенный пищей.

Гамилькар взглянул на него, и в нем как будто зашевелилась жалость. Кончиком котурна он пододвинул ему ковер под голову. Затем он поднял глаза и взглянул на Танит, узкий серп которой сверкал на небе; он почувствовал себя сильнее Ваалов и преисполнился презрением к ним.

Приготовления к жертвоприношению уже начались.

В храме Молоха выбили кусок стены, чтобы извлечь медного идола, не касаясь пепла жертвенника. Затем, как только взошло солнце, служители храма двинули идола на Камонскую площадь.

Идол передвигался, пятясь назад, скользя на валах; плечи его были выше стен; едва завидя его издали, карфагеняне быстро убежали, ибо нельзя безнаказанно созерцать Ваала иначе, чем в проявлении его гнева.

По улицам распространился запах благовоний. Двери всех храмов раскрылись, в них появились скинии богов на колесницах или на носилках, которые несли жрецы. Большие султаны из перьев развевались по углам, лучи исходили из остроконечных кровель, заканчивавшихся хрустальными, серебряными или медными шарами.

То были ханаанские Ваалы, двойники верховного Ваала; они возвращались к своему первоначалу, чтобы преклониться перед его силой и уничтожиться в его блеске.

В шатре Мелькарта из тонкой пурпуровой ткани сокрыто было керосиновое пламя; на шатре Камона гиацинтового цвета высился фаллос из слоновой кости, окаймленный венцом из драгоценных камней; за занавесками Эшмуна, эфирно-голубого цвета, спал пифон, свернувшись в круг; боги Патэки, которых жрецы несли на руках, похожи были на больших спеленутых детей, — пятки их касались земли.

Затем следовали все низшие формы божества; Ваал-Самен, бог небесных пространств; Ваал-Пеор, бог священных высот; Ваал-Зебуб, бог разврата, и все боги соседних стран и родственных племен; Ярбал ливийский, Адрамелек халдейский, Киюн сирийский; Деркето с лицом девственницы ползла на плавниках, а труп Таммуза везли на катафалке среди факелов и пучков срезанных волос. Для того чтобы подчинить властителей небесного свода Солнцу и чтобы влияние каждого из них не мешало его влиянию, жрецы несли на высоких шестах металлические звезды, окрашенные в разные цвета. Тут были представлены все светила, начиная с черного Неба, духа Меркурия, до отвратительного Рагаба, изображавшего созвездие Крокодила. Абаддиры — камни, падающие с луны, кружились в пращах из серебряных нитей; жрецы Цереры несли в корзинах маленькие хлебы, воспроизводившие женский половой орган; другие жрецы шли со своими фетишами, своими амулетами; появились забытые идолы; взяты были даже мистические эмблемы кораблей. Казалось, что Карфаген хотел весь сосредоточиться на мысли о смерти и разрушении.

Перед каждым из шатров стоял человек, державший ка голове широкий сосуд, в котором курился ладан. Носились облака дыма, и сквозь него можно было различить ткани, подвески и вышивки священных шатров. Облака двигались медленно вследствие своей огромной тяжести. Оси колесниц иногда зацеплялись за что-нибудь на улицах; благочестивые люди пользовались тогда случаем коснуться Ваалов своими одеждами и сохраняли их потом, как святыню.

Медный идол продолжал шествовать к Камонской площади. Богатые, неся скипетры с изумрудными набалдашниками, двинулись из глубины Мегары, старейшины, с венцами на головах, собрались в Кинидзо, а управляющие казной, матросы и многочисленная толпа похоронных служителей, все со знаками своих должностей или эмблемами своего ремесла направлялись к скиниям, которые спускались с Акрополя, окруженные коллегиями жрецов.

В честь Молоха они надели самые пышные свои драгоценности. Алмазы сверкали на их черных одеждах; но слишком широкие кольца падали с похудевших рук, и ничто не могло быть мрачнее, чем эти безмолвные люди, у которых серьги ударялись о бледные щеки, а золотые тиары сжимали лоб, судорожно морщинившийся от глубокого отчаяния.

Наконец, Ваал достиг самой середины площади. Его жрецы сделали ограду из решеток, чтобы отстранить Толпу, и расположились вокруг него.

Жрецы Камона в одеждах из рыжеватой шерсти выстроились перед своим храмом, под колоннами портика; жрецы Эшмуна в льняных одеждах, с ожерельями из голов кукуфы и в остроконечных тиарах, расположились на ступенях Акрополя; жрецы Мелькарта в фиолетовых туниках заняли западную сторону; жрецы абаддиров, затянутые в повязки из фригийских тканей, стали на востоке; а с южной стороны вместе с кудесниками, покрытыми татуировкой, поместили крикунов в заплатанных одеждах, служителей Патэков и Иидонов, которые предсказывали будущее, держа во рту кость мертвеца. Жрецы Цереры в голубых одеждах остановились из предосторожности на улице Сатеб и тихим голосом напевали фесмофорий на мегарском наречии.

Время от времени шли ряды совершенно голых людей; широко расставив руки, они держались за плечи друг друга. Они извлекали из глубины груди глухие хриплые звуки; их глаза, устремленные на колосса, сверкали в пыли, и они равномерно раскачивались все вместе, точно сотрясаясь от одного движения. Они были в таком неистовстве, что для восстановления порядка рабы, служители храмов, пуская в ход палки, заставили их лечь на землю ничком, лицом на медные решетки.

В это время из глубины площади выступил вперед Человек в белой одежде. Он медленно прошел через толпу, и в нем узнали жреца Танит — верховного жреца Шагабарима. Раздался крик, ибо в этот день все были под властью мужского начала, и богиню настолько забыли, что даже не заметили отсутствия ее жрецов. Но все были еще более поражены, когда увидели, что Шагабарим открыл решетчатую дверь, одну из тех, куда входили для приношения жертв. Жрецы Молоха усмотрели в этом оскорбление, нанесенное их богу: возмущенно размахивая руками, они пытались оттолкнуть его. Упитанные мясом жертв, облеченные в пурпур, как цари, в трехрядных колпаках, они презирали бледного евнуха, истощенного умерщвлением плоти, и гневный смех сотрясал на их груди черные бороды, расстилавшиеся в виде солнечного сияния.

Шагабарим, не отвечая им, продолжал идти; пройдя медленным шагом через все огороженное пространство, он оказался между ногами колосса и коснулся его с двух сторон, простирая руки, что составляло торжественный ритуал богопочитания. Слишком долго мучила его Раббет; от отчаяния или, быть может, не находя бога, вполне соответствующего его пониманию, он решился избрать своим божеством Молоха.

В толпе, устрашенной таким вероотступничеством, послышался ропот. Порвалась последняя нить, связывавшая души с милосердным божеством.

Но Шагабарим не мог по своему увечью участвовать в служении Ваалу. Жрецы в красных мантиях изгнали его из ограды; когда он оказался за нею, он поочередно обошел все жреческие коллегии; затем жрец, оставшийся без бога, исчез в толпе. Она расступилась перед ним.

Тем временем между ногами колосса зажгли костер из алоэ, кедра и лавров. Длинные крылья Молоха погружались в огонь; мази, которыми его натерли, текли по его медному телу, точно капли пота. Вдоль круглой плиты, на которую он упирался ногами, стоял недвижный ряд детей, закутанных в черные покрывала; несоразмерно длинные руки бога спускались к ним ладонями, точно собираясь схватить этот венец и унести его на небо.

Богатые, старейшины, женщины — вся толпа теснилась за жрецами и на террасах домов. Большие раскрашенные звезды перестали кружиться; скинии стояли на земле; дым кадильниц поднимался отвесно, точно гигантские деревья, простирающие в синеву свои голубоватые ветви.

Многие лишились чувств; другие точно окаменели в экстазе. Беспредельная тревога тяжело ложилась на грудь. Последние возгласы один за другим затихли, и карфагенский народ задыхался, охваченный жаждой ужаса.

Наконец, верховный жрец Молоха провел левой рукой по лицам детей под покрывалами, вырывая у каждого прядь волос на лбу и бросая ее в огонь. Жрецы в красных плащах запели священный гимн:

— Слава тебе. Солнце! Царь двух поясов земли, творец, сам себя породивший, отец и мать, отец и сын, бог и богиня, богиня и бог!..

Голоса их потерялись в грохоте музыкальных инструментов, которые зазвучали все сразу, чтобы заглушить крики жертв. Восьмиструнные шеминиты, кинноры о десяти, небалы о двенадцати струнах скрипели, шипели, гремели. Огромные мехи, утыканные трубами, производили острое щелканье; непрерывно ударяемые тамбурины издавали быстрые глухие удары; и среди грома труб сальсалимы трещали, как крылья саранчи.

Рабы, служители храмов, открыли длинными крючками семь отделений, расположенных одно над другим по всему телу Ваала. В самое верхнее положили муку; во второе — двух голубей; в третье — обезьяну; в четвертое — барана; в пятое — овцу. А так как для шестого не оказалось быка, то туда положили дубленную шкуру, взятую из храма. Седьмое отделение оставалось открытым.

Прежде чем что-либо предпринять, нужно было испробовать, как действуют руки идола. Тонкие цепочки, начинавшиеся у пальцев, шли к плечам и спускались сзади; когда их тянули книзу, раскрытые руки Молоха подымались до высоты локтей и, сходясь, прижимались к животу. Их несколько раз привели в движение короткими, прерывистыми толчками. Инструменты смолкли. Пламя бушевало.

Жрецы Молоха ходили по широкой плите, всматриваясь в толпу.

Нужна была жертва отдельного человека, совершенно добровольная, так как считалось, что она увлечет за собою других. Никто пока не являлся. Семь проходов от барьеров к колоссу оставались пустыми. Чтобы заразить толпу примером, жрецы вынули из-за поясов острые шила и стали наносить себе раны на лице. В ограду впустили обреченных, которые лежали в стороне, распростершись на земле. Им бросили связку страшных железных орудий, и каждый из них избрал себе пытку. Они вонзали себе вертела в грудь, рассекали щеки, надевали на головы терновые венцы; потом схватились за руки и, окружая детей, образовали второй большой круг, — он то сжимался, то расширялся. Они приближались к перилам, затем отступали, снова приближались и проделывали это вновь и вновь, маня к себе толпу головокружительным хороводом среди крови и криков.

Мало-помалу люди проникали в проходы и доходили до конца; они бросали в огонь жемчуга, золотые сосуды, чаши, факелы, все свои богатства; дары становились все более щедрыми и многочисленными. Наконец, шатающийся человек с бледным, безобразно искаженным от ужаса лицом толкнул вперед ребенка; в руках колосса очутилась маленькая черная ноша; она исчезла в темном отверстии. Жрецы наклонились над краем большой плиты, и вновь раздалось пение, славящее радость смерти и воскресение в вечности.

Жертвы поднимались медленно, и так как дым восходил высокими клубами, то казалось, будто они исчезали в облаке. Ни один не шевелился; все были связаны по рукам и по ногам; под темными покрывалами они ничего не видели, и их нельзя было узнать.

Гамилькар, в красном плаще, как все жрецы Молоха, стоял около Ваала, у большого пальца его правой ноги. Когда привели четырнадцатого мальчика, все заметили, что Гамилькар отпрянул в ужасе. Но вскоре, приняв прежнюю позу, он скрестил руки и опустил глаза. С другой стороны статуи верховный жрец стоял так же неподвижно, как и он. Опустив голову, отягченную ассирийской митрой, жрец смотрел на сверкавшую у него на груди золотую бляху; она была покрыта вещими камнями, и на ней горели радугой отблески пламени. Он бледнел, обезумев от ужаса. Гамилькар склонил голову, и оба они были так близки от костра, что края их плащей, приподнимаясь, иногда касались огня.

Медные руки двигались все быстрее и быстрее безостановочным движением. Каждый раз, когда на них клали ребенка, жрецы Молоха простирали на жертву руки, чтобы взвалить на нее преступления народа, и громко кричали: «Это не люди, это быки!» Толпа кругом ревела: «Быки! Быки!» Благочестивые люди кричали: «Ешь, властитель». А жрецы Прозерпины, подчиняясь из страха требованиям Карфагена, бормотали элевзинскую молитву:

— Пролей дождь! Роди!

Жертвы, едва очутившись у края отверстия, исчезали, как капля воды на раскаленном металле, и белый дым поднимался среди багрового пламени.

Но голод божества не утолялся; оно требовало еще и еще. Чтобы дать ему больше, ему нагружали руки, стянув жертвы сверху толстой цепью, которая их держала. Верные служители Ваала хотели вначале считать число жертв, чтобы узнать, соответствует ли оно числу дней солнечного года; но так как жертвы все прибавлялись, то их уже нельзя было сосчитать среди головокружительного движения страшных рук. Длилось это бесконечно долго, до самого вечера. Потом внутренние стенки отверстий зарделись более темным блеском. Тогда стали различать горевшее мясо. Некоторым даже казалось, что они видят волосы, отдельные члены, даже все тело жертв.

Наступал вечер; облака спустились над головой Ваала. Костер, переставший пылать, представлял собою пирамиду углей, доходивших до колен идола; весь красный, точно великан, залитый кровью, с откинутой назад головой, он как бы шатался, отяжелев от опьянения.

По мере того, как жрецы торопились, неистовство толпы возрастало; число жертв уменьшалось: одни кричали, чтобы их пощадили, другие — что нужно еще больше жертв. Казалось, что стены, покрытые людьми, должны рушиться от криков ужаса и мистического сладострастия. К идолу пришли верующие, таща цеплявшихся за них детей; они били их, чтобы оттолкнуть и передать красным людям. Музыканты останавливались по временам от изнеможения, и тогда слышны были крики матерей и шипение жира, падавшего на угли. Опившиеся беленой ползали на четвереньках, кружились вокруг колосса и рычали, как тигры; Иидоны пророчествовали; обреченные с рассеченными губами пели гимны. Ограду снесли, потому что все хотели принять участие в жертвоприношении; отцы, чьи дети умерли задолго до того, кидали в огонь их изображения, игрушки, их сохранившиеся останки. Те, у кого были ножи, бросались на других, и началась резня. При помощи бронзовых веялок рабы, служители храма, собрали с края плиты упавший пепел и развеяли его по воздуху, чтобы жертвоприношение разнеслось над всем городом и достигло звездных пространств.

Шум и яркий свет привлекли варваров к подножию стен; хватаясь, чтобы лучше видеть, за обломки стенобитной машины, они глядели, цепенея от ужаса.

Карфагеняне еще не успели разойтись по домам, как уже сгустились тучи; те, которые, подняв голову, глядели на идола, почувствовали на лбу крупные капли. Пошел дождь.

Он лил обильными потоками всю ночь; гремел гром. То был голос Молоха, который победил Танит, и теперь, оплодотворенная, она раскрывала с высоты небес свое широкое лоно. Иногда карфагеняне видели ее в проблеске света, распростертую на подушках облаков; потом мрак смыкался, точно богиня, еще истомленная, хотела снова заснуть. Карфагеняне, считая, что воду рождает луна, кричали, чтобы помочь ей в родах.

Дождь падал на террасы, заливал их, образуя озеро во дворах, водопады на лестницах, водовороты на углах улиц. Он лил тяжелыми теплыми массами. С углов зданий падали широкие пенистые струи; на стенах повисла белая пелена воды, а омытые дождем крыши храмов сверкали при свете молний черным блеском. Потоки сбегали с Акрополя тысячью дорог; рушились дома; балки, штукатурка, мебель уплывали в ручьях, которые бурно текли по плитам.

Чтобы собрать дождевую воду, выставляли амфоры, кувшины, расстилали холст. Дождь гасил факелы. Тогда стали брать головни из костра Ваала, и, чтобы лучше напиться, карфагеняне запрокидывали голову и раскрывали рот. Другие, наклонившись над краем грязных луж, опускали в них руки до плеч и пили, пока их не начинало рвать водой, как буйволов. Постепенно распространилась свежесть. Люди, разминая тело, вдыхали влажный воздух и, опьяненные радостью, прониклись великими надеждами. Все бедствия были забыты. Родина еще раз воскресла.

Они как бы испытывали потребность обратить на других излишек бешенства, который не могли направить против самих себя. Подобное жертвоприношение не должно оставаться бесплодным; и хотя они раскаивались, но были охвачены неистовством, которое преследует соучастников неисправимых преступлений.

Варваров гроза застигла в плохо закрывавшихся палатках; дрожащие, еще не успев обсушиться и на следующий день, они вязли в грязи, отыскивая провиант и оружие, испорченное, потерянное.

Гамилькар отправился сам к Ганнону и в силу своих полномочий передал ему командование войсками. Старый суффет колебался несколько минут между своей злобой к Гамилькару и жаждой власти и все же принял предложение.

Затем Гамилькар велел спустить на воду галеру, вооруженную с каждого конца катапультой. Ее поставили в заливе против плота. Он посадил на корабли, которыми располагал, лучшую часть войск. По-видимому, решив бежать, он быстро повернул на север и исчез в тумане.

Но три дня спустя (когда стали готовиться к новому приступу), прибыли в смятении люди с ливийского берега. Барка высадился у них, стал собирать отовсюду припасы и завладел страной.

Варвары были возмущены, как будто это было предательством с его стороны. Те, которые более всего тяготились осадой, в особенности галлы, без всякого колебания покинули стены, чтобы попытаться примкнуть к нему. Спендий хотел отстроить заново стенобитную машину; Мато составил план пути, ведущего от его палатки до Мегары, поклялся пройти этот путь; но никто из их солдат не двинулся с места. Другие, которыми командовал Автарит, ушли, бросив на произвол судьбы западную часть вала.

Беспечность была так велика, что о замене ушедших другими не подумали.

Нар Гавас следил за ними издалека, с гор. Однажды ночью он перевел свое войско берегом моря на обращенную к материку лагуну и вступил в Карфаген.

Он явился туда спасителем, с шестью тысячами солдат, которые привезли муку под плащами, и с сорока слонами, нагруженными фуражом и сушеным мясом. Слонов окружили, стали давать им имена. Карфагенян радовало не столько прибытие такой помощи, как самый вид этих сильных животных, посвященных Ваалу; они были залогом его благоволения, знаком, что он, наконец, примет участие в войне и защитит их.

Старейшины выразили Нар Гавасу свою признательность, после чего он поднялся во дворец Саламбо.

Он ни разу не видел ее с тех пор, как в палатке Гамилькара, среди пяти войск, почувствовал прикосновение ее маленькой холодной и нежной руки, соединенной с его рукой. После обручения она уехала в Карфаген. Любовь, от которой его отвлекали иные мысли, вновь овладела им; теперь он надеялся осуществить свои права, жениться на Саламбо, обладать ею.

Саламбо не понимала, каким образом этот юноша мог когда-нибудь стать ее господином! Хотя она молила ежедневно Танит о смерти Мато, ее ужас перед ливийцем ослабевал. Она смутно чувствовала, что ненависть, которой он преследовал ее, была почти священна; и ей хотелось бы видеть в Нар Гавасе хоть отблеск того неистовства, которое до сих пор ослепляло ее в Мато. Ей хотелось узнать поближе Нар Гаваса, но присутствие его было бы ей тягостно. Она послала сказать ему, что ей не разрешается принять.

К тому же Гамилькар запретил допускать нумидийского царя к Саламбо; отдаляя до конца войны эту награду, он надеялся усилить таким образом преданность Нар Гаваса. Из страха перед суффетом Нар Гавас удалился.

Но по отношению к Совету ста он выказал большое высокомерие. Он отменил их распоряжения, потребовал преимущества для своих солдат и назначил их на ответственные посты; варвары были поражены, увидев нумидийцев на башнях.

Но еще сильнее было удивление карфагенян, когда прибыли на старой пунической триреме четыреста карфагенян, захваченных в плен во время войны с Сицилией. Гамилькар тайно отослал квиритам экипажи латинских кораблей, взятых до отпадения тирских городов; Рим ответил на это возвращением карфагенских пленных. Кроме того, Рим отверг предложения наемников в Сардинии и даже отказался признать своими подданными жителей Утики.

Гиерон, который правил в Сиракузах, был увлечен примером. Чтобы сохранить свои владения, он должен был соблюдать равновесие между этими двумя народами; поэтому он был заинтересован в спасении хананеян и объявил себя их другом, послав им тысячу двести быков и пятьдесят три тысячи небелей чистой пшеницы.

Еще более глубокая причина заставляла всех помогать Карфагену. Было очевидно, что если восторжествуют наемники, то все, от солдат до кухонной прислуги, взбунтуются, и никакая государственная власть, ничей дом не смогут устоять.

Гамилькар тем временем наступал на восточные области. Он оттеснил галлов, и варвары оказались как бы осажденными.

Тогда он стал их тревожить неожиданными наступлениями. То приближаясь, то снова уходя и неустанно продолжая этот маневр, он постепенно отдалил их от лагерей. Спендий вынужден был следовать за ними, а в конце концов и Мато.

Мато не пошел, однако, дальше Туниса и заперся в его стенах. Это упорство было очень мудро, так как вскоре показался Нар Гавас, вышедший из каменных ворот со своими слонами и солдатами. Гамилькар звал его к себе. Но уже другие варвары бродили по провинции в погоне за суффетом.

В Клипее к Гамилькару перешли три тысячи галлов. Он получил лошадей из Киренаики, оружие из Бруттиума и возобновил войну.

Никогда еще гений его не был таким изобретательным и стремительным. В течение пяти лунных месяцев он увлекал варваров за собою, определенно зная, куда хочет их привести. — Варвары сначала пытались окружить его небольшими отрядами, но он все время ускользал от них. Тогда они стали действовать все сообща. Их войско состояло приблизительно из сорока тысяч человек, и несколько раз, к их радости, карфагеняне отступали перед ними.

Больше всего их беспокоила конница Нар Гаваса. Часто в самые душные часы, когда они шли по равнине, полусонные, под тяжестью оружия, на горизонте вдруг появлялась широкая полоса пыли; то мчались галопом всадники, и из облака, в котором сверкали горящие глаза, сыпался град стрел. Нумидийцы в белых плащах испускали громкие крики и поднимали руки, сжимая коленями вздымавшихся на дыбы коней, потом быстро поворачивали и исчезали, у них были в отдалении навьюченные на дромадеров запасы дротиков, и, вновь возвращаясь, еще более страшные, они выли, как волки, и исчезали, как ястребы. Варвары, стоявшие в передних шеренгах, падали один за другим, и так продолжалось до вечера, когда войска пытались вступить в горы.

Хотя горы представляли большую опасность для слонов, Гамилькар углубился в них. Он следовал вдоль длинной цепи, которая тянется от Гермейского мыса до вершины Загуана. Варвары думали, что этим он хотел скрыть недостаточность своих сил. Но постоянная неуверенность, в которой он их держал, измучила их больше всякого поражения. Они, однако, не падали духом и шли за ним.

Наконец, однажды вечером, между Серебряной горой и Свинцовой, среди больших утесов при входе в ущелье варвары настигли отряд велитов. Все войско находилось, очевидно, впереди, потому что слышны были топот шагов и звуки труб, и тотчас же карфагеняне бросились бежать через ущелье. Оно спускалось в долину, имевшую форму топора и окруженную высокими утесами. Чтобы настигнуть велитов, варвары бросились туда. Вдали, вместе с мчавшимися быками, бежали беспорядочной толпой карфагеняне. Среди них заметили человека в красном плаще. Это был суффет. Их охватило неистовство и радость. Некоторые, из лени или из осторожности, остались у входа в ущелье. Но конница, примчавшаяся из леса, погнала их к остальному войску пиками и саблями; вскоре все варвары спустились в долину.

Вся эта громада людей несколько времени колыхалась и потом остановилась; они не находили перед собой выхода.

Те, которые были ближе к ущелью, вернулись; проход совершенно исчез. Стали кричать шедшим впереди, чтобы они продолжали путь; они оказались прижатыми к горе и издали осыпали бранью товарищей за то, что не могли найти обратной дороги.

Действительно, едва только варвары спустились в долину, как солдаты, притаившиеся за глыбами скал, стали поднимать их бревнами и опрокидывать; и так как скат был очень крутой, то огромные глыбы, быстро падая вниз, совершенно закрыли узкое отверстие.

На другом конце долины был длинный проход, местами пересеченный трещинами; он вел к лощине, поднимавшейся к плоскогорью, на котором расположилось карфагенское войско. В этом проходе вдоль стены утесов поставили заранее лестницы; защищенные извилинами трещин, велиты успели схватить их и подняться вверх, прежде чем их настигли. Некоторые даже спустились на самое дно лощины; их оттуда вытащили канатами, так как почва в этом месте состояла из движущегося песка, и наклон был такой, что невозможно было подняться, даже ползя на коленях. Варвары тотчас же настигли велитов, но перед ними вдруг опустилась, как упавший с неба вал, решетка вышиной в сорок локтей, точно соответствовавшая ширине прохода.

План суффета, таким, образом, удался. Никто из наемников не знал гор; идя во главе колонн, они увлекали за собой остальных. Скалы, суженные в основании, легко обрушились, и в то время, как все бежали, войско Гамилькара, видневшееся на горизонте, кричало, точно охваченное отчаянием. Гамилькар, правда, мог потерять своих велитов, и, действительно, только половина их уцелела, но он пожертвовал бы и в двадцать раз большим количеством людей для удачи подобного предприятия.

До самого утра варвары толкались тесными рядами из конца в конец равнины. Они ощупывали гору руками, ища выхода.

Наконец, занялся день; вокруг них возвышалась со всех сторон большая белая крутая стена. Не было возможности спастись, не было даже надежды. Оба естественных выхода из ущелья были замкнуты: один — решеткой, другой — грудой скал.

Варвары безмолвно посмотрели друг на друга и в изнеможении опустились наземь, чувствуя ледяной холод в спине и страшную тяжесть век.

Потом они вскочили и бросились к скалам. Но даже самые невысокие глыбы, сдавленные тяжестью других навалившихся на них сверху, были неприступны. Варвары хотели зацепиться за них, чтобы подняться на вершину, — выпуклость глыб не давала возможности подступить к ним. Они пытались разбить глыбы с двух сторон ущелья, — их орудия сломались. Они разложили большой огонь, сжигая шесты палаток, огонь не мог сжечь гору.

Они опять кинулись к решетке; она была утыкана длинными гвоздями, толстыми, как колья, острыми, как иглы дикобраза, насаженными гуще, чем щетина щетки. Но их охватило такое бешенство, что они все же двинулись на решетку. Острия вонзались в их тело до позвоночника; следующие бросились через них; потом все упали назад, оставляя на этих страшных ветвях клочья тела и окровавленные волосы.

Когда отчаяние их несколько улеглось, они подсчитали, сколько у них осталось съестных припасов. У наемников, поклажа которых пропала, пищи было не более чем на два дня; у других совсем ничего не было, так как они ждали обоза, обещанного южными деревнями.

Поблизости от них бродили быки, которых карфагеняне выпустили в ущелье, чтобы привлечь варваров. Их закололи копьями, съели, и, когда желудки наполнились, мысли просветлели.

На следующий день они зарезали всех мулов, около сорока, соскребли их кожи, прокипятили внутренности, растолкли кости и уже не поддавались отчаянию, надеясь на прибытие тунисской армии, наверное, извещенной о том, что с ними случилось.

Но вечером пятого дня голод усилился; они стали грызть перевязи мечей и маленькие губки, окаймлявшие их шлемы изнутри.

Эти сорок тысяч человек теснились, как на ипподроме, который образовали вокруг них горы. Одни оставались у решетки или у подножья скал, другие разбрелись по равнине. Более сильные избегали встречи друг с другом, а пугливые обращались за поддержкой к храбрым, хотя те не могли их спасти.

Во избежание заразы, трупы велитов тотчас же похоронили; следы вырытых ям сгладились.

Варвары лежали обессиленные на земле. Между их рядами проходил иногда кто-нибудь из ветеранов; они выкрикивали проклятия карфагенянам, Гамилькару и даже Мато, хотя последний был совершенно неповинен в их несчастье; но им казалось, что страдания их были бы не так велики, если бы кто-нибудь делил их с ними. Они стонали, а некоторые тихо плакали, как малые дети. Они отправлялись к начальникам и молили облегчить чем-нибудь их страдания. Те ничего не отвечали или, придя в бешенство, хватали камни и бросали им в лицо.

Некоторые тщательно хранили, зарыв в землю, запас пищи — несколько пригоршней фиников, немного муки — и ели ночью, прикрывая лицо плащом. Те, у которых были мечи, держали их обнаженными. Наиболее недоверчивые стояли, прислонившись к горе.

Солдаты обвиняли своих начальников и угрожали им. Но Автарит не боялся показываться. С несокрушимым упрямством варвара он по двадцать раз в день направлялся вдаль, к скалам, каждый раз надеясь, что, может быть, глыбы сдвинулись с места. Раскачивая свои тяжелые плечи, покрытые мехом, он напоминал своим спутникам медведя, выходящего весной из берлоги, чтобы посмотреть, растаял ли снег.

Спендий, окруженный греками, прятался в одной из расселин скал; он был так напуган, что распустил слух о своей смерти.

Все страшно отощали, кожа их покрывалась синеватыми пятнами. Вечером девятого дня умерло трое иберов.

Их спутники в испуге убежали. С умерших сняли все одежды, и обнаженные белые тела остались лежать на песке под лучами солнца.

Тогда вокруг них медленно стали бродить гараманты. Это были люди, привыкшие к жизни в пустыне и не почитавшие никакого бога. Наконец, старший из них сделал знак; наклонясь к трупам, они стали вырезать ножами полосы мяса и, сидя на корточках, ели мертвечину. Другие, глядя на них издали, кричали от ужаса; многие, однако, в глубине души завидовали их мужеству…

Среди ночи несколько человек подошли к гарамантам и, скрывая, как им этого хочется, попросили дать лишь маленький кусочек, по их словам — только, чтобы испробовать. Более смелые последовали за ними, число их увеличивалось, и вскоре собралась целая толпа. Но почти все, почувствовав на губах вкус этого холодного мяса, опустили руки; некоторые же ели с наслаждением.

Для того, чтобы увлечь своим примером других, они стали уговаривать друг друга. Те, которые отказывались вначале, теперь шли к гарамантам и уже не возвращались. Они жарили на углях куски мяса, насаженные на острие копья, посыпали их вместо соли пылью и дрались из-за лучших кусков. Когда три трупа были съедены, все взоры устремились в даль равнины, ища глазами новую добычу.

Но тут они вспомнили о карфагенянах, о двадцати пленниках, взятых при последнем столкновении; до сих пор их никто не видел. Они исчезли; к тому же это была местью. Потом, так как нужно было жить, вкус к этой пище уже привился, а иначе они умерли бы с голоду, — стали резать носильщиков воды, конюхов, всех слуг наемников. Каждый день убивали по несколько человек. Некоторые ели очень много, окрепли и повеселели.

Но вскоре некого стало употреблять в пищу. Тогда принялись за раненых и больных. Ведь все равно они не могли выздороветь, не лучше ли избавить их от мучений? И как только кто-нибудь шатался от слабости, все кричали, что он погиб и должен служить спасению других. Чтобы ускорить их смерть, прибегали к хитростям; у них крали последние остатки страшного пайка, на них точно нечаянно наступали ногой. Умирающие, притворяясь сильными, пытались протягивать руки, подниматься, смеяться. Лишившиеся чувств просыпались от прикосновения зазубренного лезвия, которым отпиливали у них части тела. Потом убивали просто из жестокости, без надобности, для удовлетворения своей ярости.

На четырнадцатый день на войско спустился тяжелый теплый туман, обычный в тех местах в конце зимы. Перемена температуры вызвала многочисленные смерти, и разложение совершалось с теплой горной сырости с ужасающей быстротой. Моросивший на трупы дождь, разлагая их, превратил вскоре равнину в большой гнойник. В воздухе носились белые испарения. Они ударяли в нос, проникали под кожу, застилали глаза. Варварам мерещилось в них предсмертное дыхание товарищей, их отходящие души. Всех охватило отвращение. Им не хотелось прежней пищи, они предпочли бы умереть.

Два дня спустя погода прояснилась, и снова пробудился голод. Порою им казалось, что у них вырывают внутренности клещами. Тогда они катались в судорогах, запихивали себе в рот землю, кусали руки и разражались неистовым хохотом.

Еще больше мучила их жажда, потому что не оставалось ни капли воды; мехи были совершенно опустошена уже с девятого дня. Чтобы заглушить жажду, они прикладывали к языку металлическую чешую поясов, набалдашники из слоновой кости, лезвия мечей. Бывшие проводники караванов по пустыням стягивали себе животы веревкой. Другие сосали камень или пили мочу, охлажденную в медных шлемах.

А войско из Туниса все еще не приходило! То, что оно было так долго в пути, казалось им доказательством скорого его прибытия. К тому же Мато, на доблесть которого можно было положиться, не оставит их. «Завтра придут!» — говорили они, и так проходил еще день.

Вначале они молились, давали обеты, произносили заклинания; но теперь они чувствовали к своим богам только ненависть и из мести старались не верить в них.

Люди буйного нрава погибали первыми; африканцы выдерживали голод лучше, чем галлы. Зарксас лежал среди балеаров, вытянувшись, недвижный, перекинув волосы через руку. Спендий нашел растение с широкими листьями, выделявшими обильный сок; он заявил, что растение ядовитое, для того чтобы другие его не касались, а сам питался этим соком.

Все настолько обессилели, что не могли сбить ударом камня летающих воронов. Временами, когда ягнятник садился на труп и в течение долгого времени потрошил его, кто-нибудь из варваров ползком подкрадывался к нему, держа в зубах дротик. Птица с белыми перьями, обеспокоенная шумом, отрывалась от трупа, потом, спокойно оглядываясь, как баклан, стоящий на подводном камне среди волн, вновь погружала в труп свой отвратительный желтый клюв; придя в отчаяние, человек падал лицом в пыль. Некоторым удавалось находить хамелеонов, змей. Но больше всего поддерживала людей любовь к жизни. Они всецело сосредоточивались на этом чувстве и жили, привязанные к существованию напряжением воли, продлевавшим его.

Наиболее выносливые держались вместе, сидели, расположившись кругом, среди равнины, между мертвыми; закутавшись в плащи, они безмолвно отдавались печали.

Те, что родились в городах, вспоминали шумные улицы, таверны, театры, бани и цирюльни, в которых рассказывают столько интересного. Другие вновь видели перед собой деревню при заходе солнца, когда волнуются желтые нивы и большие волы с ярмом от плуга на шее поднимаются по холмам. Странствовавшие мечтали о водоемах, охотники — о лесах, ветераны — о битвах; в охватившей их дремоте мысли приобретали увлекательность и отчетливость сновидений. У них вдруг начинались галлюцинации; одни искали дверь, через которую могли бы бежать, и хотели пройти сквозь гору; другим казалось, что они плавают по морю в бурю и командуют судном; или же они отшатывались в ужасе, так как им представлялись в облаках карфагенские войска. Иные воображали, будто они на пиру, и пели песни.

Многие, охваченные странным бредом, повторили одно и то же слово или непрерывно делали одно и то же движение. А когда они поднимали голову и глядели друг на друга, их душили рыдания при виде страшного разрушения на лицах. Некоторые уже больше не страдали и, чтобы убить время, рассказывали друг другу про опасности, которых им удалось избежать.

Смерть стала неизбежной для всех и должна была скоро наступить. Сколько раз они уже тщетно пытались пробить себе выход. Но вступить в переговоры с победителями не было возможности; они даже не знали, где теперь находился Гамилькар.

Ветер дул со стороны лощины и, не переставая, гнал через решетку каскадами песок; плащи и волосы варваров были им покрыты, как будто земля, поднимаясь на них хоронила их под собою. Ничто не двигалось с места; вечная гора казалась им каждое утро все более высокой.

Иногда в глубине неба, в свободной воздушной стихии пролетали, взмахивая крыльями, стаи птиц. Варвары закрывали глаза, чтобы не видеть их.

Сначала слышался звон в ушах, ногти у заболевших чернели, холод подступал к груди; они ложились на бок и с криком испускали дух.

На девятнадцатый день умерших было две тысячи азиатов, полторы тысячи солдат с Архипелага, восемь тысяч из Ливии, самые молодые из наемников, а также целые племена — в общем двадцать тысяч солдат, половина войска.

Автарит, у которого осталось только пятьдесят галлов, хотел дать убить себя, чтобы положить конец всему, когда на вершине горы, прямо против него, показался человек.

Он стоял так высоко, что казался карликом. Автарит увидел, однако, на его левой руке щит в форме трилистника и воскликнул:

— Карфагенянин!

И в долине, перед решеткой, и под скалами все тотчас же поднялись. Карфагенский солдат ходил по краю пропасти, и варвары глядели на него снизу.

Спендий поднял с земли бычью голову, сделал венец из двух поясов, надел его на рога и насадил голову на шест в знак мирных намерений. Карфагенянин исчез. Они стали ждать.

Наконец, вечером, точно камень, оторвавшийся от скалы, упала сверху перевязь из красной кожи, покрытая вышивкой с тремя алмазными звездами; посредине был отпечаток знака Великого совета — лошадь под пальмой. Это был ответ Гамилькара: он посылал пропуск.

Им нечего было бояться; всякая перемена обозначала конец страданиям. Ими овладела беспредельная радость; они обнимали друг друга, плакали. Спендий, Автарит и Зарксас, а также четыре италийца, негр и два спартанца предложили свои услуги в качестве парламентеров. Это было принято. Но они не знали, как пройти к карфагенянам.

Со стороны скал раздался треск; самая верхняя глыба перевернулась и соскочила вниз. Скалы были несокрушимы только со стороны варваров: чтобы пробить выход, их нужно было бы поднять в косом направлении; кроме того, глыбы были плотно сжаты узким ущельем. С внешней же стороны достаточно было сильного толчка, чтобы они скатились. Карфагеняне их столкнули, и при восходе солнца глыбы скал стали катиться в долину, образуя как бы ступеньки огромной разрушенной лестницы.

Варвары не могли подняться по ним. Им спустили лестницы, и все устремились к ним. Их отбросил град снарядов из катапульты: только десять человек были взяты наверх.

Они шли в сопровождении клинабариев и опирались руками на крупы лошадей, чтобы не упасть.

После первых минут радости они стали ощущать тревогу, уверенные, что Гамилькар предъявит им очень жестокие требования. Но Спендий успокаивал их.

— С ним буду говорить я! — сказал он, похваляясь, что знает, как нужно вести переговоры, чтобы спасти войско.

За всеми кустами они встречали в засаде часовых, которые простирались ниц перед перевязью; Спендий надел ее на плечо.

Когда они прибыли в карфагенский лагерь, толпа окружила их, и до них доносились перешептывания и смех. Открылся вход в одну из палаток.

Гамилькар сидел в самой глубине на табурете у низкого стола, на котором сверкал обнаженный меч. Военачальники стоя окружали его.

Увидав вошедших, он откинулся назад, потом наклонился, чтобы разглядеть их.

У них были сильно расширенные зрачки; черные круги вокруг глаз шли до нижнего края ушей; посиневшие носы выступали между впавшими щеками, прорезанными глубокими морщинами. Слишком широкая для их мускулов кожа на теле исчезала под слоем пыли аспидного цвета; губы прилипали к желтым зубам; от них исходило зловоние, точно из полуоткрытых могил; они казались живыми мертвецами.

Посредине палатки, на циновке, куда собирались сесть начальники, дымилось блюдо с вареной тыквой. Варвары впились в него глазами, дрожа всем телом, и на глазах у них показались слезы. Но они все-таки старались сдержать себя.

Гамилькар отвернулся и заговорил с кем-то. Тогда они бросились плашмя и стали есть, лежа на животе. Лица их утопали в жиру, и шумное чавканье примешивалось к их радостным рыданиям. Им дали докончить еду, вероятно, скорее от изумления, чем из жалости. Затем, когда они поднялись, Гамилькар знаком приказал говорить человеку, носившему перевязь. Спендий испугался; он бормотал несвязные слова.

Гамилькар, слушая его, крутил вокруг пальца большой золотой перстень, тот, с которого был сделан на перевязи оттиск печати Карфагена. Он уронил перстень на землю; Спендий тотчас же поднял его; в присутствии своего господина он снова почувствовал себя рабом. Другие задрожали, возмущенные его низкопоклонством.

Но грек возвысил голос и стал рассказывать о преступлениях Ганнона, зная, что он враг Гамилькара, и стараясь разжалобить последнего подробностями об их несчастиях и напоминаниями об их преданности. Он говорил долго, быстро, коварно, даже резко; в конце концов, увлеченный собственным пылом, он совершенно забылся.

Гамилькар ответил, что принимает их извинения. Значит, будет заключен мир, и на этот раз окончательный! Но он требовал, чтобы ему выдали десять наемников по его выбору, без оружия и без туник.

Они не ждали таких милостивых требований, и Спендий воскликнул:

— Мы дадим тебе двадцать, если хочешь, господин!

— Нет, мне довольно десяти, — мягко ответил Гамилькар.

Их вывели из палатки, чтобы они могли обсудить предъявленное им требование. Как только они очутились одни, Автарит стал заступаться за товарищей, которыми нужно было пожертвовать, а Зарксас сказал Спендию:

— Почему ты не убил его? Ведь его меч совсем близко от тебя.

— Убить — его! — сказал Спендий.

И несколько раз он повторил: «Его! Его!», точно это было нечто невозможное и точно Гамилькар был бессмертен.

Они были так измучены, что растянулись на земле, легли на спину и лежали, не зная, на что решиться.

Спендий убеждал их уступить. Они согласились и вернулись в палатку.

Тогда суффет поочередно вложил свою руку в руки десяти варваров, сжимая им большие пальцы; после того он вытер руку об одежду, так как их липкая кожа была жесткой на ощупь и в то же время мягкой и отвратительно жирной. Наконец, он сказал им:

— Вы все — начальники варваров и дали клятву за всех?

— Да! — ответили они.

— Вы клялись добровольно? От глубины души с намерением исполнить ваше обещание?

Они подтвердили ему, что вернутся к войску для того, чтобы выполнить данное обязательство.

— Хорошо, — сказал суффет. — В силу соглашения, состоявшегося между мною, Баркой, и вами, посланниками наемников, я избираю вас, и вы останетесь у меня!

Спендий упал без чувств на циновку. Варвары, как бы отказавшись от него, теснее прижались друг к другу; после этого не было произнесено ни одного слова, не раздалось ни одной жалобы.

Карфаген объят был радостью, глубокой, всенародной, безмерной, неистовой; заделали пробоины в развалинах, наново выкрасили статуи богов, усыпали улицы миртовыми ветками; на перекрестках дымился ладан, и толпа на террасах казалась в своих пестрых одеждах пучками распускающихся в воздухе цветов.

Непрерывный визг толпы заглушался выкриками носильщиков воды, поливавших каменные плиты; рабы Гамилькара раздавали от его имени поджаренный ячмень и куски сырого мяса. Люди подходили на улицах друг к другу, целовались и плакали; тирские города были завоеваны, кочевники прогнаны, все варвары уничтожены. Акрополь исчезал под цветными велариумами; тараны трирем, выстроившихся рядами за молом, сверкали, точно плотина из драгоценных камней; всюду чувствовались восстановленный порядок, начало новой жизни; в воздухе разливалось счастье. В этот день праздновалось бракосочетание Саламбо с царем нумидийским.

На террасе храма Камона золотые и серебряные изделия огромных размеров покрывали три длинных стола, приготовленных для жрецов, старейшин и богатых; четвертый стол, стоявший выше других, предназначен был для Гамилькара, Нар Гаваса и Саламбо. Саламбо спасла отечество тем, что вернула ему заимф, и поэтому свадьба ее превратилась в национальное торжество, и внизу на площади толпа ждала ее появления.

Но другое желание, более острое, вызывало нетерпение толпы: в этот торжественный день должна была состояться казнь Мато. Сначала предлагали содрать с него кожу с живого, залить ему внутренности расплавленным свинцом, уморить голодом; хотели также привязать его к дереву, чтобы обезьяна, стоя за его спиной, била его по голове камнем; он оскорбил Танит, и ему должны были отомстить кинокефалы Танит. Другие предлагали возить его на дромадере, привязав к телу в разных местах льняные фитили, пропитанные растительным маслом. Приятно было представлять себе, как дромадер будет бродить по улицам, а человек на его спине корчиться в огне, точно светильник, колеблемый ветром.

Но кому из граждан поручить пытать его, и почему лишить этого наслаждения всех других? Нужно было придумать способ умерщвления, в котором участвовал бы весь город, так, чтобы все руки, все карфагенское оружие, все предметы в Карфагене до каменных плит улиц и до вод залива участвовали в его истязании, в его избиении, в его уничтожении. Поэтому старейшины решили, что он пойдет из своей тюрьмы на Камонскую площадь, никем не сопровождаемый, со связанными за спиной руками; запрещено было наносить ему удары в сердце, чтобы он оставался в живых как можно дольше; запрещено было выкалывать ему глаза, чтобы он до конца видел свою пытку, запрещено было также бросать в него что-либо и ударять его больше, чем тремя пальцами сразу.

Хотя он должен был появиться только к концу дня, толпе несколько раз казалось, что она его видит; все бросались к Акрополю; улицы пустели; потом толпа с долгим ропотом возвращалась. Многие стояли, не двигаясь с места, целые сутки и издали перекликались, показывая друг другу ногти, которые они отрастили, чтобы глубже запустить их в его тело. Другие ходили взад и вперед в большом волнении; некоторые были так бледны, точно ждали собственной казни.

Вдруг за Маппалами над головами людей показались высокие опахала из перьев. То была Саламбо, выходившая из дворца; у всех вырвался вздох облегчения.

Но процессия двигалась медленным шагом, и прошло много времени, прежде чем она подошла к толпе.

Впереди шли жрецы богов Патэков, потом жрецы Эшмуна и Мелькарта и затем, одна за другой, все другие коллегии жрецов, с теми же значками и в том же порядке, в каком они следовали в день жертвоприношения. Жрецы Молоха прошли, опустив голову, и толпа, точно чувствуя раскаяние, отстранялась от них. Жрецы Раббет, напротив, выступали гордо, с лирами в руках; за ними следовали жрецы в прозрачных одеждах, желтых или черных; они испускали возгласы, похожие на крики птиц, извивались, как змеи, или же кружились под звуки флейт, подражая пляске звезд; их легкие одежды разносили по улицам волны нежных ароматов. Толпа встречала рукоплесканиями шедших среди женщин кедешимов с накрашенными веками, олицетворяющих двуполость божества; надушенные и наряженные, как женщины, они были подобны им, несмотря на свои плоские груди и узкие бедра. Женское начало в этот день царило всюду; мистическое сладострастие наполняло тяжелый воздух; уже загорались факелы в глубине священных рощ; ночью там должна была состояться оргия; три корабля привезли из Сицилии куртизанок, и много их прибыло также из пустыни.

Коллегии выстраивались по приходе во дворах храма, на наружных галереях и вдоль двойных лестниц, которые поднимались у стен, сходясь вверху. Ряды белых одежд появлялись между колоннадами, и здание наполнялось человеческими фигурами, недвижными, точно каменные изваяния.

За коллегиями жрецов шли заведующие казной, начальники провинций и вся партия богатых. Внизу поднялся шум. Толпа хлынула из соседних улиц; рабы, служители храмов, гнали ее назад палками. Наконец, среди старейшин с золотыми тиарами на головах, на носилках под пурпуровым балдахином появилась Саламбо.

Раздались бурные крики; громче зазвучали кимвалы и кроталы, загремели тамбурины, и пурпуровый балдахин скрылся между двух колонн.

Он вновь показался на втором этаже. Саламбо медленно шла под балдахином; потом она прошла по террасе, направляясь вглубь, и села в кресло в виде трона, сделанное из черепашьего щитка. Под ноги ей поставили табурет из слоновой кости с тремя ступеньками; на нижней стояли на коленях два негритенка, и она иногда клала им на голову обе руки, отягощенные слишком тяжелыми кольцами.

От щиколоток до бедер ее обхватывала сетка из густых петель в виде рыбьей чешуи, блестевшая, как перламутр; синий пояс стягивал стан, и в двух прорезях в виде полумесяца виднелись груди; острые кончики их были скрыты подвесками из карбункулов. Ее головной убор был сооружен из павлиньих перьев, звезд и драгоценных камней; широкий белоснежный плащ падал с ее плеч. Прижав локти к телу, сдвинув колени, с алмазными браслетами на руках, у самых плеч, она стояла в священной позе, вся выпрямившись.

На двух сидениях пониже поместились ее отец и ее супруг. Нар Гавас был в светлой одежде и в венце из каменной соли, из-под которого спускались две косы, закрученные, как рога Аммона; фиолетовая туника Гамилькара была расшита золотыми виноградными ветвями; сбоку у него висел боевой меч.

В пространстве, замкнутом столами, пифон из храма Эшмуна лежал на земле между сосудами с розовым маслом и, кусая себе хвост, описывал большой черный круг. Посредине круга стояла медная колонна, поддерживавшая хрустальное яйцо; на него падал свет солнца, и лучи его расходились во все стороны.

Позади Саламбо выстроились жрецы Танит в льняных одеждах. Справа от нее, образуя длинную золотую полосу, сидели старейшины в тиарах, слева длинным зеленым рядом расположились богатые с их изумрудными жезлами; в отдалении разместились жрецы Молоха, образуя своими плащами как бы пурпуровую стену. Другие коллегии занимали нижние террасы. Толпа запрудила улицы. Она поднималась на крыши домов и расположилась сплошными рядами до вершины Акрополя. Имея у своих ног народ, над головой — свод небес, а вокруг себя — беспредельность моря, залив, горы и далекие провинции, Саламбо в своих сверкающих одеждах сливалась с Танит и казалась гением Карфагена, воплощением его души.

Пир должен был длиться всю ночь, и светильники с несколькими ветвями стояли, как деревья, на скатертях из цветной шерсти, покрывавших низкие столы. Большие кувшины из сплава золота и серебра, амфоры из синего стекла, черепаховые ложки и маленькие круглые хлебы теснились среди двойного ряда тарелок, выложенных по краям жемчугом. Кисти винограда с листьями обвивались, как тирсы, вокруг лоз из слоновой кости; куски снега таяли на подносах из черного дерева; лимоны, гранаты, тыквы и арбузы лежали горками на высоких серебряных вазах; кабаны с раскрытой пастью утопали в пряных приправах; зайцы, покрытые шерстью, точно прыгали между цветами; мясные фарши наполняли раковины; печенья имели символические формы; когда поднимали крышки с блюд, оттуда вылетали голуби. Рабы, подоткнув туники, ходили вокруг столов на цыпочках; время от времени лиры играли гимны или раздавалось пение хора. Гул толпы, немолчный, как рокот моря, носился вокруг пиршества и точно баюкал его необъятной гармонией. Некоторые вспоминали пир наемников; все отдавались мечтам о счастье. Солнце стало спускаться, и серп луны уже поднимался в другой части неба.

Вдруг Саламбо, точно ее кто-то окликнул, повернула голову; народ, глядевший на нее, следил за направлением ее взора.

На вершине Акрополя открылась дверь темницы, высеченной в скале у подножия храма; в черной дыре стоял на пороге человек. Он вышел согнувшись, с растерянным видом дикого зверя, вдруг выпущенного на свободу.

Свет слепил его, и он стоял некоторое время, не двигаясь с места. Все его узнали и затаили дыхание.

Тело этой жертвы было для толпы чем-то необычайным, окружено почти священным блеском. Все вытянули шеи, чтобы взглянуть на него, в особенности женщины. Они горели желанием, видеть того, кто был виновником смерти их детей и мужей; из глубины их души поднималось против воли низкое любопытство, желание познать его вполне; желание это смешивалось с угрызениями совести и усиливало ненависть. Наконец, он ступил вперед; смущение, вызванное неожиданностью, исчезло. Толпа подняла руки, и его не стало видно.

Лестница Акрополя имела шестьдесят ступеней. Он быстро спустился с них, точно уносимый горным потоком с высоты горы; трижды видно было, как он делал прыжки; потом он очутился внизу и остановился.

Плечи его были в крови; грудь дышала тяжелыми толчками; он так силился разорвать путы, что руки его, крестообразно связанные на обнаженной пояснице, надувались, как кольца змеи. С того места, где он очутился, перед ним расходилось несколько улиц. В каждой из них протянуты были из конца в конец параллельно три ряда бронзовых цепей, прикрепленных к пупу богов Патэков; толпа теснилась у домов, а посредине расхаживали слуги старейшин, размахивая бичами. Один из них стегнул его изо всех сил. Мато двинулся в путь.

Все вытягивали руки поверх цепей, крича, что для Мато оставлен слишком широкий путь. Так он шел, ощупываемый, пронзаемый, раздираемый пальцами толпы; когда он доходил до конца одной улицы, перед ним открывалась другая. Несколько раз он бросался в сторону, чтобы укусить своих преследователей; тогда они быстро отступали, цепи заграждали ему путь, и толпа разражалась хохотом.

Кто-то из детей разорвал ему ухо; девушка, прятавшая под рукавом острие веретена, рассекла ему щеку; у него вырывали клочья волос, куски тела; другие палками или губкой, пропитанной нечистотами, мазали ему лицо. Из шеи с правой стороны хлынула кровь; толпа пришла в неистовство. Этот последний из варваров был для карфагенян олицетворением всех варваров, всего войска; они мстили ему за все свои бедствия, за свой ужас, за свой позор. Бешенство толпы еще более разгоралось по мере того, как она удовлетворяла свою жажду мести; слишком натянутые цепи гнулись и едва не разрывались; толпа не чувствовала ударов, которыми рабы ее отгоняли; некоторые цеплялись за выступы домов; изо всех отверстий в стенах высовывались головы; все то зло, которое народ уже не мог нанести Мато, изливалось в криках толпы.

Мато осыпали жестокой, грубой бранью, проклятиями, насмешливым подзадориванием и, точно мало было тех мук, которые он терпел, ему проредили еще более страшные пытки в вечности.

Слитный вой, несмолкаемый, бессмысленный, наполнял собою Карфаген. Иногда один какой-нибудь звук, хриплый, неистовый, свирепый, повторялся в течение нескольких минут всем народом. Стены дрожали от него сверху донизу, и Мато казалось, что дома с обеих сторон улицы наступали на него, поднимали на воздух и, как две могучие руки, душили его. Но он вспомнил, что когда-то уже испытал нечто подобное. И тогда была та же толпа на террасах, те же взгляды, та же ярость. Но он шел свободный, все расступались перед ним, — его защищал бог. Это воспоминание становилось все более отчетливым и преисполняло его сокрушающей печалью. Тени проходили перед его глазами; город кружился перед ним, кровь струилась из раны в боку; он чувствовал, что умирает; колени его сгибались, и он тихо опустился на каменные плиты.

Кто-то пошел в храм Мелькарта и, взяв с треножника между колоннами раскаленный на горящих углях железный прут, просунул его под первую цепь и прижал к ране Мато. От тела пошел дым; вой толпы заглушил голос Мато; он снова встал на ноги.

Пройдя еще шесть шагов, он упал в третий, потом в четвертый раз; каждый раз его поднимала новая пытка. На него направляли трубки, из которых капало кипящее масло; ему бросали под ноги осколки стекла; он продолжал идти. На углу улицы Сатеб он прислонился к стене под навесом лавки и более не двигался.

Рабы Совета старейшин хлестали его бичами из гиппопотамовой кожи так долго и так яростно, что бахрома их туник сделалась мокрой от пота. Мато казался бесчувственным; но вдруг он сорвался с места и бросился бежать наугад, громко стуча зубами, точно от страшного холода. Он миновал улицу Будеса, улицу Сепо, промчался через Овощной рынок и добежал до Камонской площади.

С этой минуты он принадлежал жрецам; рабы оттеснили толпу; Мато очутился на просторе. Он огляделся вокруг себя, и глаза его встретились с глазами Саламбо.

Еще вначале, едва он сделал первый шаг, она поднялась с места; потом непроизвольно, по мере того как он приближался, она постепенно подходила к краю террасы, и скоро все кругом исчезло, и она ничего не видела, кроме Мато. В душе ее наступило безмолвие, точно открылась пропасть, и весь мир исчез под гнетом одной единственной мысли, одного воспоминания, одного взгляда. Человек, который шел к ней, притягивал ее.

Кроме глаз, в нем не осталось ничего человеческого; он представлял собою сплошную красную массу, разорвавшиеся веревки свисали с бедер, но их нельзя было отличить от сухожилий его рук, с которых сошла кожа; рот его был широко раскрыт; из орбит выходили два пламени, точно поднимаясь к волосам; и несчастный продолжал идти.

Он дошел до подножия террасы. Саламбо наклонилась над перилами; эти страшные зрачки были обращены на нее, и она поняла, сколько он выстрадал за нее. Он умирал, но она видела его таким, каким он был в палатке, на коленях перед нею, обнимающим ее стан, шепчущим ей нежные слова. Она жаждала вновь их услышать; сна готова была крикнуть. Он упал навзничь и больше не шевелился.

Жрецы окружили Саламбо. Она была почти без чувств; они увели ее и вновь усадили на трон. Они ее поздравляли, ибо все, что совершилось, было ее заслугой. Все хлопали в ладоши, топали, неистово кричали, называя ее имя.

Какой-то человек бросился к трупу. Хотя он был без бороды, но на нем было облачение жрецов Молоха, а у пояса — нож, которым жрецы разрезают священное мясо жертв; нож заканчивался рукоятью в виде золотой лопатки. Шагабарим одним ударом рассек грудь Мато, вырвал сердце, положил его на лопатку и, поднимая руки, принес в дар Солнцу.

Солнце садилось за водами залива; лучи его падали длинными стрелами на красное сердце. И по мере того как прекращалось его биение, светило погружалось в море; при последнем его трепетании оно исчезло.

Тогда из залива до лагуны, от перешейка до маяка все улицы, все дома и все храмы огласились единым криком; несколько раз крик затихал, потом снова раздавался, здания дрожали от него. Карфаген содрогался от титанической радости и беспредельной надежды.

Нар Гавас, опьяненный гордостью, обнял левой рукой стан Саламбо в знак обладания ею; правой рукой он взял золотую чашу и выпил за гений Карфагена.

Саламбо, подобно своему супругу, поднялась с чашей в руке, чтобы тоже выпить. Но она тут же опустилась, запрокинув голову на спинку трона, бледная, оцепеневшая, с раскрытыми устами. Ее распустившиеся волосы свисали до земли.

Так умерла дочь Гамилькара в наказание за то, что коснулась покрывала Танит.

В большой зале Вавилонского дворца все было приготовлено для пира. В эту ночь царь Валтасар собирался веселиться со множеством своих вельмож.

От одного до другого конца громадного сводчатого зала тянулись столы из дорогого дерева, выложенного золотом и серебром. Над золотыми, хрустальными и малахитовыми кубками, большими чашами, наполненными доверху редкими плодами и еще более редкими цветами, носились последние лучи яркого южного солнца. Они врывались целыми потоками в открытые колоннады портика, сверкали на полированном мраморе, окрашивая мягким цветом красную облицовку стен и красное с золотом одеяние исполинской статуи, сидевшей на высоком троне.

В тиаре трижды царственного владычества, со скипетром в правой и кольцом бессмертия и жизни в левой руке, попирая ногами головы распростертых перед ним пленников, — так восседало изваяние великого царя Навуходоносора.

По обе стороны каждого из столов, приготовленных для пиршества, стояли большие подсвечники в двойной рост человека, внизу толстые и покрытые тяжелою резьбой, вверху же заостренные и украшенные тонкою скульптурною работой. Они поддерживали бронзовые лампады, светильники которых были погружены в дорогое масло, перемешанное с воском. Посредине залы, где находился на возвышении царский трон, колонны расступались, образуя от правой стороны к левой как бы комнату со сводом из высоких резных стропил.

Стены были густого ярко-красного цвета, придававшего гладкой облицовке вид сплошного драгоценного мрамора. Панели пролетов были разрисованы пестрыми красками, изображавшими всю историю царя Навуходоносора. Посредине залы, там, где было приготовлено место для царя, не было ни картин, ни колонн, только царственный пурпур разливался здесь ярким и ровным сиянием. Около стола тоже стоял высокий светильник, выше других и более искусной работы; его подножка была из редкого мрамора и чеканной бронзы, а лампада наверху из чистого золота, привезенного из южного Офира. Она не была зажжена, потому что солнце еще не зашло и час пиршества не наступил.

На конце залы, перед гигантскою статуей из литого золота, было открытое пространство, не загроможденное столами, и гладкий, полированный мраморный пол выступал здесь во всем богатстве своих узоров и красок.

Два человека, тихо вошедшие в залу, приблизились к этому месту и стали рядом, устремив взор на лик золотого царя.

Целая жизнь отделяла их друг от друга. Один уже переступил за обычные пределы земного существования, другой же, был прекрасный четырнадцатилетний отрок.

Старец был еще прям, и его белоснежные волосы и борода окружали как бы львиною гривой могучий лоб и властное лицо… Глубокие борозды, проведенные мыслью и врезавшиеся еще глубже от старости, шли вровень с благородными очертаниями бровей, а темные глаза все еще метали искры, как бы пронизывая сгустившийся мрак времен, чтобы смело взглянуть в лежащую за ним вечность. Левою рукой он придерживал складки своего белоснежного одеяния, а в правой у него был прямой посох из черного дерева и слоновой кости; на этом посохе, прекрасной работы и удивительно полированном, были вырезаны непонятные изречения на еврейском языке. Старец стоял, выпрямившись во весь высокий рост, и безмолвно переводил взоры с блестящего лика статуи на своего юного спутника.

Юноша стоял, скрестив руки, и смотрел на величавые черты Навуходоносора. Его красивое лицо было румяно, тяжелые волны золотистых волос, густых, мягких и шелковистых, ниспадали длинными кудрями на плечи. Тонкие черты, прямые и благородные, были скорее северного, чем восточного типа.

Наконец, старец заговорил глубоким, ровным голосом на еврейском языке:

— Царь Навуходоносор отошел к праотцам, и сын его, и Салтасар занял престол с той поры, как Навуходоносор разрушил наше царство и отвел в плен. Шестьдесят семь лет терпел я, до сего дня терпел я, Зороастр, и еще останусь я на земле и буду свидетельствовать об Израиле.

Глаза старца сверкнули. Зороастр повернулся к нему и тихо заговорил:

— Скажи, Даниил, почему эта золотая статуя как бы улыбается? Быть может, исполнилось твое видение? Может, он радуется пиршеству?

— Нет, его лик скорее должен бы выражать скорбь о гибели его рода и его царства, — отвечал Даниил. — Истинно говорю тебе, конец приближается, и камни Вавилона не будут больше вопиять о тяжести грехов Валтасара; народ не будет больше молить Ваала, чтобы он воскресил царя Навуходоносора или же послал сюда перса или мидянина, который был бы справедливым правителем страны.

— Ты прочел это в звездах или же глаза твои видели все это в видениях ночи, учитель?

Даниил только склонил голову, так что чело его опустилось на его белый посох, и стоял, погруженный в глубокую думу.

— Я видел сои, — продолжал Зороастр после краткого молчания, — и этот сон так овладел веем моим существом, что душа моя исполнилась печали и великого уныния. Я видел сон: была тьма, и на крыльях ночного ветра принеслись крики воинов, шум битвы и бряцание оружия: владыки земные боролись друг с другом из-за власти и победы. Я снова увидел сон, но было уже утро, и десятками, сотнями и тысячами уводили людей в плен, в дальнюю страну, уводили и дев, и молодых женщин. И лицо одной из них показалось мне лицом прекраснейшей из дочерей твоего народа. Тогда мое сердце устремилось к ней, и я готов был последовать за ней в неволю, но мрак окутал меня, и я не мог больше ее видеть. Вот почему я смущен и весь день меня угнетает тоска.

Даниил зорко посмотрел на своего юного спутника и в его взгляде выразилось разочарование.

— И ты хочешь быть мудрецом? — спросил он. — Ты, мечтающий о прекрасных девах, ты, которого волнует любовь к женщине? Неужели ты думаешь, отрок, что, когда ты созреешь, женщина поможет тебе сделаться мужчиной? Или же ты полагаешь, что слово Господа совместимо с суетой? Попытайся дать какое-нибудь толкование своему видению, если только ты способен истолковать его. Теперь же удалимся отсюда, потому что царь уже близко, и часть ночи будет отдана веселью и разврату, с которыми у нас нет ничего общего. Истинно говорю тебе, я тоже видел сон. Удалимся.

Зороастр схватил его за руку, умоляя остаться.

— Расскажи мне свое сновидение, учитель, и объясни мне его, — горячо воскликнул он, — посмотри, совпадает ли оно с моим, настанет ли тьма в стране и раздадутся ли в ней воинственные клики?

Но Даниил не сказал ни слова. Он вышел из залы; юный перс Зороастр вышел вместе с ним, погруженный в размышления о настоящем и о будущем и о таинственном значении своего сна и устрашенный молчанием своего друга и учителя.

Мрак сменил сумерки; в зале зажгли лампады и светильники, горевшие ярким пламенем и издававшие благоухание. На столах, тянувшихся бесконечными рядами, все было готово к пиршеству; из садов, окружавших дворец, все ближе и громче доносились волны музыки. Все ближе и ближе слышались арфы, флейты, тимпаны и звучные камышевые свирели; и со всем этим сливался стройный, громогласный хор певцов, певших вечерний гимн богу солнца Ваалу, прославляемому и при вечерней и при утренней заре самыми молодыми и сладкозвучными голосами Сенаара.

Впереди шли по двое жрецы Ваала, в белых туниках, в широких белых шароварах, в белых митрах, присвоенных жреческому сословию, с мелко завитыми и блестящими, как шелк, длинными бородами. Посреди их, величавою поступью, опустив глаза и скрестив руки на груди, шествовал верховный жрец, и лицо его казалось в сумраке высеченным из черного мрамора. По обе стороны его жрецы, совершавшие жертвоприношение, несли орудия своего служения — нож, топор, веревку и чашу с огнем, и руки их были обагрены кровью последней закланной ими жертвы.

За ними следовали сто отборных музыкантов, игравших чудные мелодии в величественном, размеренном ритме. Они шли по десяти человек в ряд и, когда приблизились к дворцу, свет, струившийся из его дверей, начал переливаться на их серебряных украшениях и на причудливой форме их инструментов.

Позади шли певцы — двести отроков, сто юношей и сто зрелых мужей. То были самые знаменитые из всех певцов, возносивших хвалу Ваалу в стране Ассура. Они двигались сомкнутыми рядами, по десяти человек, в такт тяжелым ударам протяжного ритма.

Пред началом гимна музыканты и певцы разомкнули свои ряды и выстроились по обе стороны широкой мраморной лестницы; то же самое сделали и жрецы; только верховный жрец стоял один на нижней ступени.

Тогда между этими рядами появилась царская процессия, подобная реке из золота, пурпура и драгоценностей, заключенная в ослепительно-белых берегах. Тысяча вавилонских вельмож подвигалась величественною толпой, по десяти человек в ряд, а посреди их, верхом на вороном коне, ехал царь Валтасар в высокой тиаре из белого полотна, украшенной золотом и драгоценными камнями, с золотым скипетром в правой руке. За вельможами и царем следовала длинная процессия носилок, в которых возлежали прекраснейшие женщины Ассирии, приглашенные на пиршество. Шествие замыкалось копьеносцами царской стражи, в вооружении из чеканного золота, в мантиях, украшенных царским гербом, с коротко подстриженными и завитыми бородами, согласно строгому воинскому обычаю.

Когда звучные голоса певцов запели торжественным хором последнюю строфу гимна, царь достиг уже открытого пространства внизу лестницы; он натянул поводья и, ожидая окончания, неподвижно сидел на коне. Как спелые колосья нагибаются под напором ветра, так и царская свита обернулась к монарху и пала ниц в ту самую минуту, как звуки музыки умолкли по мановению верховного жреца. Вельможи, жрецы, певцы и копьеносцы склонились все разом и распростерлись на земле; носильщики опустили носилки и тоже поверглись пред царем и каждая из этих прекрасных женщин преклонила колена в носилках и закутала себе голову покрывалом.

Один только царь сидел прямо и неподвижно на своем коне, посреди распростертой перед, ним толпы. Свет, лившийся из залы, причудливо отражался на его лице, делая еще презрительнее насмешливую улыбку на его бледных губах и накладывая еще более мрачную тень на его опущенные глаза.

Несколько секунд молчание ничем не нарушалось, и легкий вечерний ветерок приносил царю из садов сладкое благоухание роз, точно и земля хотела воскурить перед ним фимиам поклонения и признать его грозную власть.

Затем свита поднялась и расступилась, по обе стороны, и царь подъехал к лестнице, слез, с коня и направился в залу пиршества; за ним последовал верховный жрец и все князья и вельможи и знатные женщины Вавилона, во всей своей красе и великолепии, взошли по мраморным ступеням, и вся эта толпа устремилась широким потоком к бесконечным рядам столов от дверей и до самого подножия золотой статуи Навуходоносора. И тотчас же из-под колоннад снова полились звуки музыки, служители засуетились вокруг столов, позади каждого гостя стал черный невольник с опахалом из пальмовых листьев. Пир начался.

Это был долгий пир. Сердца царедворцев все больше предавались веселью, а темные глаза ассирийских женщин метали взгляды более сладкие, чем все сладкие яства Египта, более властные над душой мужчины, чем крепкие вина юга. Даже сумрачный царь, со впалыми глазами, с лицом, истощенным чрезмерными наслаждениями, даже он улыбался и смеялся, — сначала довольно угрюмо, но все веселее и беспечнее с каждым глотком вина. Его дрожащая рука делалась тверже по мере того, как вина возвращало ему утраченную силу, и не раз принимался он играть черными, как смоль, кудрями и тяжелыми серьгами красавицы., сидевшей рядом с ним.

— Ведь сегодняшний день посвящен празднованию победы! — вдруг воскликнул он, и все смолкли. — В этот день мой родитель, привез в. Вавилон, все богатства израильтян. Принесите мне эти сосуды из храма, я хочу пить из них в эту ночь и сделать возлияние богу богов, Ваалу!

Хранитель сокровищницы предугадал желание царя и приготовил все заранее, так что с последним звуком речей Валтасара в залу вошла длинная вереница служителей, которые несли высоко над головами блестящие сосуды.

— Раздайте их, — воскликнул царь, — поставьте пред каждым кубок или чашу!

Царский виночерпий наполнил вином громадный кубок, который держал в руке царь, и служители поспешили наполнить все чаши. Князья и вельможи, посмеиваясь над их причудливою формой, оценивали массивность чеканки золота и серебра. Перед каждым было поставлено по священному сосуду из иерусалимского храма, чтобы пить вино во славу бога Ваала и царя Валтасара.

Когда все было готово, царь взял в обе руки свою чашу и поднялся с места, и весь сонм царедворцев последовал его примеру; между тем, ароматный воздух огласился могучею мелодией, а служители начали сыпать цветы и опрыскивать столы благовониями.

А за стенами дворца стоял ангел смерти и точил свой меч о камни Вавилона.

Валтасар поднял чашу и заговорил громко и торжественно:

— Я, царь Валтасар, во дворце своих предков, возливаю и пью это вино во славу великого, всемогущего и вечного бога Ваала, пред которым боги запада, востока, севера и юга ничтожны, как песок пустыни, уносимый вихрем. Во славу Ваала, при виде которого бренные кумиры Египта рассыпались в прах и Бог израильтян затрепетал и умалился во дни отца моего Навуходоносора. И я повелеваю вам, князья и вельможи Вавилона, вам и вашим женам, и вашим красавицам, тоже возлить и выпить вина в честь нашего бога Ваала и меня, царя Валтасара.

С этими словами он повернулся в сторону и возлил несколько капель вина на мраморный пол, затем приложил чашу к губам, обратившись лицом к гостям, и стал пить.

В эту минуту в зале раздался оглушительный возглас:

— Привет тебе, царь, живи вовеки! Привет тебе, князь Ваала, живи вовеки! Привет тебе, царь царей, живи вовеки!

Долго не смолкал громкий крик, звеня и переливаясь между колоннами и поднимаясь к толстым резным стропилам, так что самые стены как бы заколыхались и задрожали от шумной хвалы, возносимой царю.

Валтасар медленно осушил чашу до дна, внимая с полузакрытыми глазами этой буре; язвительная усмешка, скрытая от посторонних взоров, мелькала на его губах. Затем он поставил сосуд на стол и поднял голову. Вдруг он пошатнулся, побледнел и чуть не упал. Он ухватился за свое кресло из слоновой кости и стоял, дрожа всем телом, так что колени ударялись одно о другое, а глаза готовы были выступить из своих орбит. Лицо его исказилось смертельным страхом.

На красной облицовке стены, напротив светильника, лившего свои яркие лучи на ужасное зрелище, двигались пальцы исполинской руки, чертя какие-то письмена. Только одни эти пальцы были видны, колоссальные, ослепительно-блестящие, и, по мере того, как они медленно совершали свое дело, на темно-красной поверхности вспыхивали громадные огненные знаки; их летучее гневное пламя ослепляло тех, кто созерцал его, и ужас объял всю тысячную толпу, потому что она стояла пред лицом Того, чья тень есть вечность и смерть.

Среди почти осязаемого безмолвия грозная рука начертала до конца свою весть и исчезла, но неземное пламя все еще ярко горело в ужасных письменах, оставшихся на стене.

Царь, наконец, пришел в себя. Он дико вскрикнул, повелевая собрать всех астрологов, халдеев и гадателей, потому что он был в великом страхе и опасался какого-нибудь ужасного и неминуемого бедствия.

— Кто прочтет эти письмена, — воскликнул он изменившимся, разбитым голосом, — и изъяснит мне их смысл, того я одену в пурпур, возложу золотую цепь на шею его и поставлю его третьим лицом во всем царстве.

Среди беспредельного смятения и ужаса, мудрецы были призваны к царю.

Достигнув глубокой старости, Даниил жил в мидийском городе Экбатане.

Он выстроил башню за семью стенами царской крепости, на вершине холма, обращенном северною стороной к горным лесам, южною — к равнине, восточною — к реке, а западною — к горам Загроша.

Жизнь Даниила близилась к концу: ему было почти сто лет. Семнадцать лет миновало с тех пор, как он истолковал роковые письмена на стене залы пиршества в Вавилонском дворце, в ту ночь, когда Валтасар был убит, и ассирийская монархия погибла навеки. Неоднократно облекаемый властью и назначаемый правителем различных провинций, Даниил неустанно служил в царствование Кира и Камбиза.

Хотя он находился на ступени предельного человеческого возраста, ум его все еще был ясен.

Он жил в северной Экбатане, в башне, им самим выстроенной. Посредине дворцов крепости он заложил прочный фундамент на север и на юг и воздвиг этаж за этажом, один ряд колони над другим, балкон над балконом, — все это из черного мрамора, великолепно изваянного от основания до верху, такого гладкого и твердого, что его полированные углы, края и орнаменты сверкали, как черные алмазы среди пламенного сияния полуденного солнца, а ночью отражали лучи месяца в сумрачно-светлом отблеске.

Внизу, в роскошных покоях, жили родственники престарелого пророка и семьи двух левитов, которые остались с Даниилом и предпочли последовать за ним в его новую отчизну, вместо того, чтобы возвратиться в Иерусалим под предводительством Заровавеля, когда Кир издал указ о возобновлении храма.

Здесь же, во дворце, жил персидский князь, тридцатилетний Зороастр, начальник города и крепости. А в отдельном флигеле дворца, отличавшемся от других особою роскошью своих садов и более пышным убранством, жила, окруженная своими прислужницами и рабынями, Негушта, последняя из оставшихся в Мидии дочерей царя Иоакима.

Она родилась в тот год, когда был разрушен Вавилон, и Даниил, покинув Ассирию, привез ее с собою в Сузы, а оттуда в Экбатану. Воспитанная родственницами Даниила, девочка росла и хорошела в стране чужеземцев. Ее мягкие детские глаза утратили постепенно свой недоумевающий взгляд и сделались горделивыми и темными, а длинные черные ресницы, окаймлявшие тяжелые веки, спускались бахромой на щеки, когда она смотрела вниз. Скоро она превратилась в еврейскую красавицу — с легкой горбинкой нос, широкие извилистые ноздри, полные, сочные губы и бледно-оливковая кожа.

Негушта была настоящей царевной. Она с таким горделивым достоинством умела выражать одобрение или презрение, что пред простым жестом ее руки сам Зороастр склонялся так же покорно, как пред великим царем. Даже Даниил, проводивший все время в сваей высокой башне, где он предавался созерцанию другой жизни, на рубеже которой уже стоял, даже он нежно улыбался, когда в его комнату входила Негушта в сопровождении своих прислужниц и рабынь.

Ассириец по воспитанию, перс по своей приверженности к династии завоевателей и по своей долгой и верной службе персам, Даниил все же остался по своим верованиям истинным сыном Иудеи; он гордился своим племенем и с любовью взирал на его молодые ветви.

Негушта бродила одна по широким дорожкам сада. В сухом, мягком воздухе летнего вечера не чувствовалось холода, а потому тонкий тканый пурпурный плащ свободно висел у нее на плечах. Нежные складки туники плотно обхватывали ее до самых колен и были скреплены у талии поясом из кованого золота с жемчугом; руки были скрыты под длинными рукавами, стянутыми у кисти жемчужными застежками. На голове высилась прямая полотняная тиара. Ослепительно белая, она сидела горделиво, как царская корона. Одна из террас была расположена на восток от садов. Медленно направилась к ней Негушта и, дойдя до гладкой мраморной балюстрады, оперлась, отдыхая.

Вечерний мир и тишина водворились и в ее душе. Птицы умолкли пред надвигающимся мраком, и медленно, будто выплыв из равнины, взошла золотая луна и озарила луга и реку своим таинственным светом. Но в то время, как Негушта стояла неподвижно у мраморной балюстрады террасы, среди миртовых деревьев послышался шорох и быстрые шаги раздались на мраморных плитах.

Девушка вздрогнула и тут же счастливая улыбка заиграла на ее губах. Не оборачиваясь, она тихо положила руку на перила, где должна была ее встретить рука возлюбленного. Зороастр положил свою руку на руку Негушты и наклонился. Еще минуту она простояла, смотря прямо перед собой, затем обернулась и внезапно взглянула ему в лицо.

— Я не звала тебя, — сказала она, делая вид, будто хочет немного отступить.

— Мне надо сообщить весть, которая удивит тебя, — сказал Зороастр. — В столице произошли перемены и предстоят еще новые. Семеро князей убили Смердиза, и на место его избран царем Дарий, сын Гуштаспа.

— Тот, что был здесь в прошлом году? — спросила с живостью Негушта. — Он не красив.

— Да, не красив, — отвечал перс, — но он храбрый и добрый человек. Я должен еще сказать тебе, что он прислал мне повеление отправиться в Сузы…

— Тебе?!’-воскликнула Негушта. Она поспешно положила обе руки ему на плечи и посмотрела ему в глаза. Его лицо было освещено луною, ее же оставалось во мраке, так что она могла уловить малейший оттенок его выражения. Он улыбался. — Ты смеешься надо мною! — воскликнула она с негодованием. — Ты уезжаешь и радуешься этому!

Она хотела отойти от него, но он удержал ее.

— Я уезжаю не один, — ответил он. — Великий царь прислал мне приказ привезти в Сузы родственников Иоакима, за исключением Даниила, нашего учителя, который слишком стар, чтобы вынести это путешествие. Царь хочет почтить потомство царя Иудеи, и с этою целью он посылает за тобой, высокородная и возлюбленная царевна! Ты рада? — спросил Зороастр. Он стоял спиной к балюстраде, опираясь на нее левым локтем, а правая рука его небрежно играла тяжелыми золотыми кистями плаща. Он пришел из крепости во всех своих доспехах: на нем была золоченая броня, полускрытая широким пурпурным плащом, у пояса висел меч, а на голове возвышался остроконечный шлем, богато выложенный золотом и украшенный спереди крылатым колесом, которое властелины. Персидской монархии присвоили себе, как знак царского достоинства, после завоевания Ассирии. Фигура его дышала неутомимой и гибкой силой, упругостью натянутого стального лука, невыразимой легкостью движений и несравненной быстротой. Иудейская царевна и знатный перс оба были прекрасны и являли совершенный контраст: семитка и ариец, — представительница смуглой расы юга, жившей целыми поколениями во время египетского рабства под знойным дыханием ветра пустыни, наложившего на нее жгучую печать южного солнца, и белокурый представитель того народа, который проник уже в северные, страны.

— Ты рада? — сном, спросил Зороастр — положив, правую руку на плечо царевны. Негушта, закутавшись в плащ и закрывая им до половины свое лицо, подняла глаза.

— Скажи мне, когда мы отправимся в путь? Отправимся немедленно или должны ждать нового приказания? Прочно ли сидит Дарий на своем престоле? Кто будет первым лицом при дворе? Вероятно, один из семи князей или, быть может, престарелый отец царя? Говори, знаешь ли ты что-нибудь о всех этих переменах? Почему не сказал ты мне раньше ни слова о том, что должно было случиться, ты, который облечен такою высокою властью и которому все известно?

— Твои вопросы обступили меня, как налетают голуби на девушку, дающую им корм из своих рук, — сказал с улыбкой Зороастр, — и я не знаю, с какого начать. Что касается царя, я знаю, что он будет велик и утвердится на престоле, потому что он успел уже завоевать любовь народа от Западного моря до диких восточных гор. Но, пока не пришла эта весть, князья имели, по-видимому, намерение поделить царство между собою. Мне сдается, что он скорее выберет себе другом кого-нибудь из твоего народа, чем доверится князьям. Что же до нашего путешествия, то нам надо отправиться заблаговременно, иначе царь раньше нас уедет из Суз в Стаккар на юге, где, как говорят, он хочет выстроить себе дворец и провести в нем будущую зиму. Так приготовься же к путешествию, моя царевна. Я должен идти к нашему наставнику, чтоб сообщить ему полученную весть. Прощай, покойной ночи, моя царевна, свет души моей! — и он страстно поцеловал ее. — Покойной ночи!

Он быстро пошел вдоль террасы.

— Зороастр! — громко воскликнула Негушта.

Он снова приблизился к ней. Она обвила руками его шею и поцеловала его с каким-то отчаянием, потом тихо отстранила. И когда он ушел, она еще долго оставалась у балюстрады.

В комнате Даниила свет луны падал на мраморный пол; еврейская бронзовая лампада с семью рожками разливала вокруг нежное и мягкое пламя, освещавшее свиток, развернутый на коленях старца. Брови Даниила были сдвинуты, и морщины на его лице казались еще глубже от оттенявшего их света. Он сидел, опираясь на подушки и закутавшись в свой широкий пурпурный плащ, густо опушенный мехом и стянутый у самой его бороды, потому жизненная теплота уже покидала его тело.

Зороастр приподнял тяжелую ковровую занавесь, висевшую над низкою квадратною дверью, вошел и преклонился. Даниил зорко взглянул на него, и что-то похожее на улыбку мелькнуло в его суровых чертах. Зороастр держал шлем в руке, и светлые волосы окружали лицо, словно сиянием, ниспадая до плеч и сливаясь с шелковистою бородой, спускавшейся на латы. Его темно-синие глаза встретили взор учителя.

— Привет тебе, живи вовеки, избранник Божий!

Я принес необычайно важные вести. Если тебе угодно, я теперь же сообщу их тебе, если же нет, я приду в другое время.

— Сядь по правую руку мою, Зороастр, и скажи мне то, что имеешь сказать. Разве ты не возлюбленный сын мой, ниспосланный мне Господом в утешение моей старости?

— Я служитель твой и служитель твоего дома, отец мой, — ответил Зороастр, садясь на резной стул, в некотором отдалении от старца.

— Говори, сын мой, с какими вестями пришел ты.

— Из Суз прибыл гонец с письмами и вестями. Семеро князей умертвили Смердиза в его дворце и избрали царем Дария, сына Гуштаспа.

— Хвала Господу, избравшему справедливого человека! — воскликнул Даниил. — Таким образом, зло породит добро и кровопролитие приведет к спасению.

— Да будет по слову твоему, учитель! — отвечал Зороастр. — Кроме того, пишут, что Дарий, — да продлятся дни его вовеки, — прочно утвердился на престоле мидян и персов. Я получил письма, написанные рукой того же гонца и скрепленные печатью великого царя, в которых мне дается повеление немедленно привезти в Сузы родственников Иоакима, бывшего царя Иудеи, так как царь хочет оказать им подобающие почести; но какие собственно почести он намерен оказать им, этого я не знаю.

— Что ты говоришь?! — спросил Даниил, внезапно поднявшись с подушек и устремив свои темные глаза на Зороастра. — Неужели царь отнимет у меня детей, услаждающих мою старость? Разве ты не сын мой? И разве Негушта не дочь моя? Зачем хочет он отнять вас у меня?

— Пусть господин мой не смущается! — сказал горячо Зороастр. — Это только на некоторое время, на несколько недель. Твои родственники снова вернутся к тебе и я вместе с ними.

— На некоторое время, на несколько недель! Что значит для тебя «некоторое время», дитя, или какая-нибудь неделя? Но я стар. Если ты возьмешь у меня мою дочь Негушту то, быть может, я не успею уже снова ее увидеть. Мне же почти минуло сто лет.

— Однако, если такова воля царя, я должен исполнить ее, — ответил Зороастр, — но я клянусь, что с молодою царевной не приключится ничего худого! Видишь, я поклялся; пусть же господин мой больше не смущается!

Но Даниил скорбно склонил голову и не отвечал. Он хорошо знал персидский двор; он знал, что раз они попадут в вихрь и водоворот его жизни, полной волнений и козней, то не вернутся уже в Экбатану, а если и вернутся, то совсем уже не теми.

Зороастр стал воином в силу обстоятельств, но было два предмета, стоявшие в его глазах гораздо выше военного поприща.

С самой ранней юности он был воспитанником Даниила, учившего его таинственной науке, которой старец был так много обязан своим необычайным успехом на службе ассирийских и персидских монархов. Достигнуть аскетической жизнью созерцательного усвоения знания, понимания естественных законов, неуловимых для одних внешних чувств, — вот какие задачи ставил Даниил своему ученику.

Год за годом жил юный перс в пышной обстановке двора, отличаемый перед всеми своими сверстниками за храбрость, честность, но больше всего, пожалуй, выделялся он тем, что не искал общества женщин и никогда ни одной женщины не любил. Он был любимцем Кира, и даже Камбиз, погрязший в гнусных пороках и окруженный льстецами и жрецами-магами, признал достоинства молодого князя и, догадываясь уже в то время о замыслах своего брата Смердиза овладеть троном, возвел Зороастра в звание правителя Экбатаны, дав вместе с тем разрешение Даниилу построить высокую башню в этой старинной крепости.

Здесь, в уединении царского дворца, старец отдался всецело созерцанию предметов, занимавших в течение всей жизни его досуг, а в свободные часы, остававшиеся у Зороастра от исполнения его обязанностей, Даниил старался довести ум воина-философа до совершенной и конечной степени развития. Проводя все свое время в башне, за исключением тех редких промежутков, когда он приказывал снести себя в сад, пророк почти не знал, что делается в нижних покоях дворца, а потому удивлялся порою, видя, что внимание его ученика отвлечено чем-то посторонним и что в речах своих он начинает проявлять интерес к своему будущему и к переменам, могущим произойти в его дальнейшей судьбе.

Но старец не знал о переменах в жизни Зороастра, на глазах которого росла Негушта. Двадцатилетним юношей он качал ее на коленях, позднее учил ее и играл с нею, и на его глазах она превратилась в стройную девушку, гордую и величественную, царившую над подругами своих игр. Наконец, шестнадцатый год ее жизни принес ей ранний расцвет южной женственности. В один из дней Зороастр, играя с ней в летний день среди розовых кустов, почувствовал вдруг, как сердце его трепещет и замирает, как щеки его то вспыхивают, то холодеют от звука голоса Негушты, от прикосновения ее руки.

Он, так хорошо знавший людей, так долго живший при дворе и хладнокровно изучавший каждую ступень человеческой природы, там, где эта разнузданная человеческая природа вечно управляет минутой, он понял, какое чувство овладело им, и при этом ощутил острый удар, пронзивший его насквозь, поразивший и тело, и сердце, и душу, и обративший в ничто его гордыню. Целыми днями бродил он одиноко под пениями и рододендронами, сокрушаясь о могучем здании философии, которое он себе воздвигнул, порога которого ни одна женщина никогда не должна была переступить и которое в один день рука женщины и взор женщины разбили в дребезги. Ему казалось, что вся жизнь его загублена и уничтожена, что он сделался точь в точь таким же, как и все другие, что его доля — любить и терзаться сердцем из-за ласкового слова девушки. Он не хотел больше встречаться с смуглолицею царевной, но раз вечером, когда он стоял один на садовой террасе, Негушта подошла к нему, и они, взглянув в глаза друг другу, увидали в них новый свет.

Но ни он, ни она не осмелились сказать ничего старцу. Зороастр догадывался, как мучительна будет для сына Израиля мысль о браке дочери его народа и иудейской царевны с человеком, который, несмотря на свое знатное происхождение, был все же чужеземцем. Отдавшись изучению философии Даниила и знаний, приобретенных у халдеев, Зороастр, тем не менее, сохранял свой независимый образ мыслей. Он не был служителем израильского Бога и никогда бы не сделался таковым, но, в то же время, не был ни идолопоклонником, ни магом, ни последователем Гоматы, полуиндийского брамина, пытавшегося выдать себя за Смердиза, сына царя Кира.

Любой из этих причин было уже достаточно, чтобы вызвать серьезные препятствия к браку Зороастра с Негуштой. Вместе же они казались непреодолимыми. Среди смут и анархии, господствовавшей в течение семимесячного царствования Лжесмердиза, было бы безумием жениться, ожидая повышения и поощрения от милостей самозванца. С другой стороны, и Негушта не могла выйти замуж и сохранить положение иудейской царевны без согласия Даниила, своего опекуна, влияние которого в Мидии не имело пределов и было весьма значительно при дворе. Все это побуждало Зороастра скрывать свою любовь и надеяться на будущее. Тем временем он и царевна ежедневно видались публично, а пост начальника крепости давал Зороастру возможность часто встречать Негушту в уединении садов, тщательно охранявшихся и предоставленных в исключительное пользование Негушты и ее свиты.

Но теперь, когда наступил момент, долженствовавший, по-видимому, произвести перемену в судьбе влюбленных, оба они почувствовали какое-то стеснение. Негушта была так поражена и восхищена мыслью, что снова увидит великолепие дворца в Сузах, столь памятное ей еще со времен ее детства, что боялась показать Зороастру, до какой степени она рада покинуть Экбатану, которая, без него, была бы для нее немногим лучше тюрьмы. Он же, предвидя, как ему казалось, немедленное устранение всяких препятствий и отсрочек, благодаря благосклонному отношению к нему Дария, был, однако ж, слишком благороден и деликатен, чтобы сразу открыть Негуште перспективу близкой свадьбы, так живо рисовавшуюся в его собственной фантазии.

Но не меньшее смущение овладело его сердцем, когда он очутился лицом к лицу со скорбью пророка и впервые в своей жизни почувствовал себя виноватым перед своим учителем, сознавая, что Даниил почти так же глубоко огорчен его отъездом, как и отъездом Негушты. А решение, известное ему одному — жениться на царевне, вопреки воле пророка и при содействии царя, делало еще тягостнее его душевную пытку.

Несколько минут длилось молчание; наконец, старец внезапно поднял голову и откинулся на подушки, устремив взор на своего ученика.

— Разве ты не чувствуешь горести и сожаления? — печально спросил он.

— Нет, мой господин несправедлив ко мне, — ответил Зороастр и в замешательстве сдвинул брови. — Я был бы неблагодарен, если б мог с легким сердцем расстаться с тобой, хотя бы на один только день. Но пусть господин мой утешится: эта разлука не будет продолжительна. Не успеют стада спуститься с Загроша, чтоб укрыться здесь от зимних холодов, как мы уже снова будем с тобою.

— Поклянись же мне, что вернешься до наступления зимы.

— Я не могу поклясться, — отвечал Зороастр. — Ты видишь, я во власти великого царя. Я не могу поклясться.

— Скажи лучше, что ты в деснице Господа, и что поэтому ты и не можешь поклясться. Ибо я говорю тебе, ты не вернешься, и я не увижу больше лица твоего. Наступит зима, и легкокрылые птицы улетят на юг, а я останусь один в стране снегов и морозов. И наступит весна, а я все еще буду один, хотя время мое будет близко, потому что ты не вернешься сюда, и не вернется моя дочь Негушта, и никто из моих родных. И, вот, я сойду в могилу совсем одинокий.

Желтый свет висячей лампады озарял сверху глаза старца, горевшие тусклым огнем; черты лица его вытянулись и исказились, и все морщины и борозды, проведенные превратностями его столетней жизни, выступили теперь — мрачные, суровые и грозные. Зороастр содрогнулся, взглянув на него; он хотел было заговорить, но благоговейный страх сковал его уста.

— Иди, сын мой! — торжественно воскликнул Даниил и с этими словами медленно приподнялся с подушек и сел прямо и неподвижно, протянув свои бледные старческие руки в сторону молодого воина. — Иди и делай свое дело, ибо ты в деснице Господней, а иные дела твои будут вести к добру, иные — к погибели. Ибо ты уклонился с непорочной стези, ведущей к звездам, ты упал с лестницы, по которой ангелы восходят и нисходят на землю, и стал искать преходящей женской любви. И некоторое время ты будешь заблуждаться, и некоторое время будешь много страдать, и снова пройдет некоторое время и ты погубишь себя своими собственными мечтаниями, потому что не сумел отличить тьмы от света и добра от зла. Женщина совратит тебя с прямого пути и, уходя от женщины, ты возвратишься на него и все-таки погибнешь. Но так как добро не чуждо сердцу твоему, то оно сохранится, как и имя твое, в целом ряду поколений, и хотя зло, владеющее тобой, погубит тебя, но, в конце концов, твоя душа будет, все-таки, жить.

Зороастр закрыл лицо руками.

— Восстань и иди, ибо десница Господня на тебе, и никто не может воспрепятствовать делам твоим. Ты будешь взирать на солнце и радоваться, и снова взглянешь на него, и дневной свет покажется тебе мраком. Ты будешь хвалиться в сознании своей силы и в блеске своих доспехов, что нет человека, подобного тебе, и затем отвергнешь славу свою и скажешь: «Это тоже суета». Ты снискал любовь царя и будешь стоять пред царицей в золотых доспехах и богатой одежде, но конец близок, потому что рука Господня покоится на тебе. Если Господь хочет сотворить великие дела чрез тебя, что мне до того? Иди скорей и не отдыхай дорогой, чтобы женщина не соблазнила тебя и ты бы не погиб. А я, я тоже пойду… не с тобой, а впереди тебя. И все вы должны последовать за мной, ибо я ухожу. Истинно говорю тебе, я вижу уже свет во тьме мира, и сияние небесной славы снизошло на меня, торжественное сияние лучезарного величия.

Зороастр взглянул на Даниила и в страхе и трепете упал к его ногам, так что тяжелый шлем его с шумом покатился по мраморному полу. Даниил стоял, выпрямившись, точно исполинский дуб, простирая к небу свои иссохшие руки и окутанный до пояса густою массой своих белоснежных волос и бороды. Лицо его было озарено каким-то внутренним чудесным светом, а темные глаза, устремленные вверх, казалось, воспринимали и поглощали в себе лучезарный блеск отверстых небес. Голос его звучал теперь со всею мощью юности, и весь его образ был облечен величием неземного мира. Он заговорил опять:

— Внимай, голос веков говорит устами моими, и Господь Бог мой взял меня к себе. Дни мои пришли к концу; я взят на небо и не буду больше низринут. Земля отступает и явилась слава Божия, не имеющая конца во веки. Господь идет — скоро придет Он.

Воздев руки к небу, он простоял еще одну минуту, совсем неподвижно, с лицом, озаренным лучами неземного света. Одно мгновение простоял он так, затем отступил назад и так же прямо, с воздетыми к небу руками, упал на устланный подушками пол.

Зороастр, объятый ужасом, бросился к Даниилу и начал растирать его руки, он прислушивался к биению сердца, переставшего биться, и старался возбудить хоть слабый признак дыхания.

Но старания его были тщетны, и тогда, в верхней комнате башни, молодой воин пал ниц и зарыдал один на один с великим усопшим.

Так почил Даниил, и семь дней подряд женщины, припав к земле, оплакивали его, между тем как мужчины бальзамировали тело и готовили его к погребению.

Они обернули тело в тонкое полотно и возлили на него драгоценные масла из дворцовых хранилищ. Они окуривали тело ладаном, миррой и амброй, индийскою камедью и смолой персидской сосны и зажигали вокруг него свечи из чистого воска. Все эти семь дней городские плакальщики громко сетовали, неустанно восхваляя усопшего и возглашая днем и ночью, что умер лучший, достойнейший и величайший из людей.

Так бодрствовали они семь дней, плакали и воспевали подвиги Даниила. А в нижнем покое башни женщины сидели на полу с Негуштой посередине и предавались великой скорби, облекшись во вретище в знак печали и посыпая пеплом и голову свою, и землю. Лицо Негушты исхудало и побледнело за эти дни, губы ее побелели, и длинные волосы висели в беспорядке. Многие мужчины обрили себе бороды и ходили босые. Крепость и дворцы были полны звуков плача и сокрушения. Евреи, находившиеся в Экбатане, оплакивали своего вождя, а оба левита сидели возле усопшего и неумолчно читали отрывки из писаний. Мидяне оплакивали своего великого и справедливого правителя под ассирийским именем Балатшужура, впервые данным Даниилу Навуходоносором, и их громкие рыдания и сетования доносились из города, как вопль целого народа, до слуха обитателей крепости и дворца.

На восьмой день торжественно погребли его в саду, в гробнице, заново выстроенной в неделю плача. Оба левита, один молодой еврей и сам Зороастр, все они, одетые во вретища и босые, подняли тело Даниила на носилках и вынесли его на плечах по широкой лестнице башни в сад, к могиле.

Впереди шли плакальщицы: несколько сотен мидийских женщин, с растрепанными волосами, раздирали свои одежды, посыпали себе пеплом голову и бросали его на дорогу, по которой шли, плача навзрыд и причитая диким голосом скорби, потрясая воздух своими визгливыми криками, пока не подошли к могиле и не окружили ее, между тем как четверо мужей опустили своего учителя в обширную гробницу из черного мрамора под тенью пиний и рододендронов.

За плакальщицами следовали свирельщики и при звуках их пронзительной музыки казалось, что какие-то сверхъестественные существа присовокупляют свои голоса к общему воплю. По обе стороны носилок шли родственницы, Негушта же шла рядом с Зороастром, и по временам, когда погребальное шествие делало поворот в миртовых аллеях густого сада, темные, отяжелевшие от слез глаза ее бросали украдкой взор на своего возлюбленного. Лицо Зороастра было бледно, взор — сурово устремлен в пространство. Но поступь его оставалась тверда, хотя он шел босой по жесткому песку, и с той минуты, когда тело старца было вынесено из верхней комнаты башни, и до того момента, когда его положили в гробницу, лицо Зороастра не изменилось и ни разу не взглянул он ни направо, ни налево. И под самый конец, когда они опустили на полотняных перевязях своего любимого учителя в место его последнего упокоения и женщины подошли к могиле с ящиком нарда, серой амбры и драгоценных благовоний, Зороастр долго и пристально смотрел на обвитую пеленами голову покойника, и слезы катились по его щекам, падая на мрамор гробницы. Затем он безмолвно повернулся и пошел мимо расступавшейся перед ним толпы, бледный, как и сам Даниил, не отвечая ни на чьи приветствия, не глядя даже на Негушту, стоявшую около него. Он ушел, и весь остальной день не показывался никому.

Но вечером, когда солнце уже скрылось, он пришел на террасу и стоял здесь, окутанный тьмою, так как ночь была безлунная. Он снова надел свои доспехи и пурпурный плащ, потому что долг службы призывал его обойти крепость. Он стоял спиною к колоннам балюстрады и смотрел по направлению к миртовым деревьям: он знал, что Негушта явится на обычное место свиданий. Долго пришлось ему ждать, но, наконец, он услыхал шаги на усыпанной песком дорожке, услыхал шелест миртовых деревьев и различил в сумраке белые края одежды под темным плащом Негушты, быстро подвигавшейся к террасе.

Он побежал ей навстречу и хотел сжать ее в своих объятиях, но она оттолкнула его и, обернувшись медленно пошла к передней части террасы. Даже во мгле Зороастр мог видеть, что она чем-то оскорблена; какая-то холодная тяжесть сдавила ему грудь, и внезапно застыли просившиеся на уста слова привета.

Зороастр последовал за Негуштой и положил ей руку на плечо.

— Моя возлюбленная, — сказал он, тщетно пытаясь заглянуть в ее лицо, — неужели сегодня у тебя не найдется для меня ни одного слова? Неужели скорбь заставила тебя позабыть о твоей любви?

Она отступила на несколько шагов и посмотрела на него. Он видел, как сверкнули ее глаза, когда она заговорила:

— Разве твоя собственная скорбь не овладела тобой так всецело сегодня, что ты даже не хотел смотреть на меня? — спросила она. — В течение часа, который мы провели так близко друг от друга, посмотрел ли ты хоть один раз на меня? Ты забыл меня! А теперь, когда первый поток твоих слез иссяк и превратился в крошечный ручеек, ты нашел время вспомнить обо мне! Скажи же, зачем ты пришел?

Зороастр выпрямился, горделиво сложил руки и, устремив глаза на Негушту, ответил ей спокойно, хотя голос его звучал глухо от внезапной, острой боли.

— Есть время для скорби и время для радости, — сказал он. — Есть время для слез и время для любви.

Я поступил так потому, что раз человек скорбит об усопшем и желает выказать свою печаль, чтобы тем почтить покойного, бывшего для него отцом, то не подобает ему иметь в голове какие-либо посторонние мысли, хотя бы самые дорогие и самые близкие его сердцу. Почему же ты гневаешься на меня?

Глаза Негушты были опущены и лицо почти закрыто темною тенью. Зороастр обнял ее за шею и привлек к себе, и хотя она слегка сопротивлялась, но через минуту голова ее уже лежала на его груди.

С башни раздался далекий, меланхолический крик совы и эхо печально повторило его в глубине садов. Свежий сырой ветер внезапно подул с востока. Легкая дрожь пробежала по телу Негушты; она закуталась в плащ.

— Пройдемся по террасе, — сказала она, — сегодня холодно. Ведь это последняя ночь, которую мы проводим здесь.

— Да. Завтра мы должны отправиться в путь. Это последняя ночь.

— Ты хорошо знаешь молодого царя? Я видела его только несколько мгновений в прошедшем году.

— Молодой царь с головою старца на плечах, — ответил Зороастр. — Он на год моложе меня. Но я не хотел бы быть на его месте и вести те войны, какие приходится вести ему, и, во всяком случае, не взял бы я себе в жены Атоссу.

— Атоссу? — переспросила Негушта.

— Да. Царь уже женился на ней. Она была женой Камбиза, а также и мага Лжесмердиза, которого Дарий предал смерти.

— Она красива? Я ее видела?

— Да, ты, вероятно, видела ее в Сузах, при дворе, прежде чем мы приехали в Экбатану. Она только что сделалась тогда женой Камбиза. Впрочем, ты была тогда ребенком и проводила большую часть времени с своими родственницами, так что, пожалуй, ты и не видала ее.

— Скажи мне, ведь у нее были голубые глаза и желтые волосы? И злое лицо, такое холодное?

— Да, пожалуй, что и в самом деле у нее был жесткий взгляд. Я помню, что глаза у нее были голубые. Она была очень несчастна, потому то и решилась оказать содействие магу. Не она его выдала.

— Ты и тогда жалел ее, не правда ли? — спросила Негушта.

— Да, она заслуживала сострадания.

— Теперь она отомстит за прошлое. Женщина с таким лицом, как у нее, должна быть мстительна.

— Тогда она не будет больше заслуживать сострадания, — возразил Зороастр с легкою усмешкой.

— Я ненавижу ее.

— Ненавидишь?… Как можешь ты ненавидеть женщину, которую ты едва видела и которая не сделала тебе ничего дурного?

— Я уверена, что возненавижу ее, — ответила Негушта. — Она вовсе не красива, она только холодна и жестока. Как мог великий царь поступить так безрассудно и жениться на ней?

— Да продлятся дни его во веки! Он может жениться, на ком ему угодно. Но я прошу тебя, не вздумай сердить царицу.

— Почему это? Из-за чего же мне бояться ее? — спросила Негушта. — Разве я не царской крови, как и она?

— Это правда. Однако женщины царской крови должны быть так же благоразумны, как и простые смертные.

— Я не испугалась бы и самого великого царя, если б ты был рядом со мною, — гордо сказала Негушта. — Впрочем, ради тебя, я готова быть благоразумной. Но только… я уверена, что возненавижу ее.

Зороастр усмехнулся. Он был рад, что, благодаря темноте, царевна не видит его улыбки.

— Пусть будет по-твоему, — сказал он. — Мы скоро узнаем, чем это кончится, потому что завтра должны пуститься в путь. Я буду ехать возле твоих носилок, — сказал Зороастр. — Но этот путь покажется тебе очень скучным, и ты будешь часто уставать. Местность пустынна, и мы должны сами позаботиться об удобствах пути, уезжая отсюда. Поэтому не жалей мулов и захвати все, что тебе нужно.

— Притом же, может быть, мы и не вернемся… — сказала в раздумье Негушта.

Зороастр промолчал.

— Ты думаешь, что мы вернемся сюда? — спросила она.

— Я мечтал прежде о возвращении, — ответил Зороастр, — но я боюсь, что твои слова сбудутся.

— Но почему же говоришь ты, что боишься? Разве не лучше жить при дворе, чем здесь, в этой отдаленной крепости, где мы так отрезаны от остального мира. О, я так стремлюсь в Сузы. Я уверена, что теперь царский дворец покажется мне в десять раз прекраснее, чем тогда, когда я была ребенком.

Зороастр вздохнул. В глубине сердца своего он знал, что о возвращении в Мидию нечего и думать, а, между тем, ему мечталось, что он женится на царевне, будет назначен правителем этой области и привезет свою молодую супругу в эту прекрасную страну, где их ожидает долгая, счастливая, безмятежная жизнь. Но он знал, что этого не будет, и как ни старался отделаться от этого впечатления, он чувствовал, что предсмертные слова пророка о его судьбе были непреложным предсказанием.

Суровый ветер, не переставая дул с востока, принося с собою холодную влажность. Лето не вполне наступило, и в воздухе еще чувствовалось дыхание зимы.

Простившись с Негуштой, Зороастр удалился в свои покои с неспокойной душой.

Что-то в речах Негушты причиняло ему непонятную боль. Пробудившийся в ней интерес к придворной жизни и к великому царю, странная, капризная ненависть к Атоссе, по-видимому, уже зародившаяся в ее груди, ее желание принять участие в шумных увеселениях столицы, наконец, и все ее поведение тревожило его.

Ему казалось непонятным, что она могла рассердиться за его поведение на похоронах и Зороастр готов был увидеть в этом желание воспользоваться только предлогом, чтобы только придраться к нему. Он почувствовал сомнение, которое никогда не является так внезапно и не наносит таких острых ран, как когда человек бывает вполне уверен в самом себе и в своем положении. После того, как он был разлучен с ней целую неделю из-за погребального обряда, он мечтал о сегодняшнем свидании, как о великой радости после долгой печали. Теперь он был обманут в своих ожиданиях. Негушта притворилась оскорбленной; а, между тем, Зороастр чувствовал, что поступал самым естественным образом. Мог ли он, начальник крепости, человек, на которого были устремлены взоры всех присутствующих, мог ли он в то время, когда нес тело учителя, обмениваться любовными взглядами или нежными словами с шедшею рядом царевной?

Тем не менее, он подумал, что с завтрашнего дня для него начнется новая жизнь. Почти целый месяц проведет он в дороге с Негуштой: днем будет ехать возле ее носилок, в полдень и вечером будет сидеть за ее столом, будет охранять ее, заботиться о ней, следить за тем, чтоб малейшие нужды ее получали немедленное удовлетворение. Тысячи разных случайностей дадут ему возможность восстановить так неожиданно поколебавшуюся нежность их отношений. И, утешая себя надеждами, стараясь не думать о настоящем, он заснул, утомленный тревогами и огорчениями всего этого дня.

Негушта пролежала всю ночь на своих шелковых подушках, следя за мелькавшим пламенем маленькой лампады и за причудливыми тенями, которые она отбрасывала на богато разрисованную резьбу потолка.

Девушка почти не спала, но и на яву ей грезились золото и блеск столицы, величие молодого царя и ослепительная, резкая красота Атоссы, которую она уже ненавидела или, по крайней мере, решила возненавидеть.

Больше всего интересовал ее царь. Она старалась вызвать в своей памяти его черты и осанку, вновь представить себе, каким он показался ей, когда год тому назад провел одну ночь в крепости.

Она припомнила смуглого мужчину в цвете молодости, с густыми бровями и орлиным носом; черная, прямая борода обрамляла его энергичные суровые черты, которые могли бы показаться грубыми, если б не ясные глаза его, так бесстрашно глядевшие всем в лицо. В ее воспоминаниях он рисовался человеком небольшого роста, плотного и могучего сложения, с быстрою и решительною речью, требовавшим, чтоб его понимали с полуслова, совершенно противоположным по внешности ее высокому и стройному возлюбленному. Безукоризненная красота Зороастра постоянно очаровывала ее, Негушта гордилась его совершенством и тем, что он ее любит. Мысль о том, что она любима таким человеком, наполнила ее торжеством, и она теперь сожалела о своих упреках. В сущности, она только пожаловалась на невнимание, которое, как она уверяла себя, он действительно проявил к ней. Мысли ее перенеслись от ее возлюбленного к ожидавшей ее новой жизни, картина которой ярко предстала в ее изображении. Она даже взяла в руки маленькое серебряное зеркальце и посмотрелась в него при тусклом свете лампады. Царевна сказала себе, что она прекрасна, что многие и многие в Сузах пленятся ею. Она радовалась тому, что Атосса — белокурая: это должно было лучше оттенить ее смуглую южную красоту.

К утру она задремала и увидела во сне величественный образ Даниила, каким она запомнила его на смертном одре в верхней комнате башни. Ей почудилось, что усопший зашевелился, открыл свои безжизненные глаза и указал на нее своими окостеневшими перстами, произнося слова гневной укоризны.

Она очнулась с коротким криком ужаса. Бледный отблеск зари проникал в дверь коридора, ведущего в ее комнату, на пороге которой спали две ее служанки, прикрыв головы белыми плащами от холодного ночного воздуха.

Затем раздался протяжный и громкий звук труб, и Негушта услыхала на дворе топот мулов, которых нагружали для путешествия, и крики погонщиков и служителей. Она поспешно встала с постели, отдернула тяжелые занавеси и поглядела сквозь решетку окна.

И тогда она сразу забыла свой зловещий сон, сердце ее опять затрепетало при мысли, что она не будет больше жить затворницей в Экбатане, что раньше конца следующего месяца она уже будет в Сузах, в царском дворце, куда она так стремилась.

Солнце близилось к закату, и его сияние уже превращалось в золотистый багрянец над обширною равниной Суз, когда караван путников остановился для последнего отдыха.

Несколько стадий дальше над царственным городом поднимались два холма; на одном высились мраморные колонны башни и сверкающие стены дворца, а впереди, с правой стороны, более высокий холм увенчивался мрачною массивною крепостью с грозными зубцами стен и башен. Сам город был скрыт крутыми, неприступными валами.

Вся равнина зеленела. Стадия за стадией и фарсанг за фарсангом, на запад и на юг, простирались вспаханные поля; хлеб был уже зелен и поднялся высоко, фиговые деревья распускали свои широкие зеленые листья.

Караван остановился на зеленой лужайке, на краю пыльной дороги. Шестьдесят статных всадников из мидийских равнин, составлявшие верховую стражу, отступили назад, чтоб очистить место путникам, и, спрыгнув на землю, начали привязывать и поить своих коней.

Зороастр, пурпурный плащ которого несколько побледнел от пыли, а нежное лицо слегка загорело от трехнедельного путешествия, бросил поводья одному из воинов и быстро побежал вперед. В это время служители заботливо выпрягали мулов из богатых носилок, окруженных золоченою решеткой и накрытых от солнца тремя поднимавшимися один над другим навесами из белого полотна. Высокие эфиопы отнесли носилки на самое зеленое место лужайки, близ тихо струившейся реки. Сам Зороастр отодвинул решетку и разостлал на траве роскошный ковер. Негушта взяла протянутую Зороастром руку, легко выпорхнула и стала рядом с ним, облитая розовым сиянием зари.

— Зачем мы здесь остановились?

— Говорят, что великий царь, — да продлятся дни его вовеки, — отсутствует, — ответил Зороастр, — нам не подобает вступать в город раньше его.

Он говорил громко на мидийском наречии, чтобы рабы могли понять его, затем, понизив голос, прибавил по-еврейски:

— Было бы неблагоразумно и, пожалуй, даже небезопасно въезжать в Сузы в отсутствие царя. Кто знает, что происходило здесь за эти дни? В Вавилоне был мятеж; монархия далеко еще не установилась. Вся Персия находится, быть может, накануне восстания.

— Нечего сказать, самое подходящее время для того, чтоб отправить меня и моих женщин в такой длинный путь с какими-нибудь двадцатью всадниками вместо стражи! Долго еще придется нам стоять у дороги, дожидаясь, пока чернь соблаговолит впустить нас или пока этот новый царь заблагорассудит возвратиться?

Негушта холодно глянула на Зороастра и, прежде чем он успел ответить, повернулась к нему спиной и отошла на несколько шагов.

Воин остался неподвижен и густая краска залила его лицо. Потом он побледнел, но не произнес слов, которые просились на язык, а стал наблюдать за тем, как слуги раскидывали шатры для женщин. К этому времени были сняты с мулов и все остальные носилки. Длинною вереницей подошли верблюды, из которых одни были нагружены поклажей и съестными припасами, другие несли на себе невольниц, и упали, согнув колени, на траву, ожидая, чтоб их развьючили, и беспокойно вытягивали длинные шеи по направлению к реке.

Служители принялись за дело, и, наконец, последний отряд из двадцати всадников нагнал своих товарищей, уже успевших слезть с коней.

Проворно и ловко в несколько минут пышная обстановка персидского лагеря была уже приведена в порядок и приготовлена для ночлега. Против обыкновения, Зороастр не позволил на этот раз невольникам и прочим слугам отлучаться в то время, как он сам и его ратники расположились для стоянки.

Царевна все еще стояла в стороне, глядя на заходящее солнце, и надменно отворачивалась от своих прислужниц, предлагавших ей подушки и прохладительные напитки. Она чувствовала утомление и досаду: целые дни мечтала она о приеме, ожидавшем ее во дворце, о царе и о придворной жизни, о сладости отдыха после длинного путешествия, а теперь они должны провести еще одну ночь в открытом поле.

Когда солнце склонилось к горизонту, низкие лучи его коснулись небольшого облака пыли, похожего на дымок от костра, показавшегося на далекой вавилонской равнине и быстрым вихрем поднимавшегося кверху.

Негушта обернулась, ища глазами Зороастра, и увидела, что он стоит недалеко от нее, скрестив руки и устремив взор на горизонт. Она поспешно подошла к нему.

— Что это?

— Это великий царь, да продлятся дни его вовеки! — ответил Зороастр. — Только он один может ехать с такою быстротой по царской дороге.

С минуту они простояли рядом, следя за облаком пыли, и рука Негушты выскользнула из-под плаща и тихо, трепетно коснулась руки воина, как будто она робко искала чего-то, чего не хотела просить.

Зороастр повернул голову к царевне и увидал, что глаза ее влажны от слез; он нежно взглянул на нее и глаза его сразу сделались менее печальны и засветились прежним светом.

— Я была несправедлива, Зороастр, прости меня.

Она позволила ему довести ее до шатра, который был уже раскинут, и села у порога, следя за движениями Зороастра, когда он стал созывать своих ратников и расставлять их сплошными рядами, готовясь к встрече царя.

Все ближе и ближе надвигалось облако. Розовое сияние зари превратилось в пурпурное, солнце скрылось из вида, а она все надвигалась, эта крутящаяся вихрем туча мелкой, тонкой пыли, поднимаясь по правую и по левую сторону дороги большими клубами, нависая сверху, точно дым от громадного движущегося пламени.

Затем послышался отдаленный, подобный грому, рокот, поднимавшийся и снова затихавший в безмолвном воздухе, но поднимавшийся все громче и громче. Медленно начал обрисовываться темный блеск полированной бронзы и что-то более яркое, чем пурпурный закат.

Вместе с глухими раскатами этого звука стало раздаваться время от времени, а потом все чаще и чаще бряцание сбруи и оружия, и, наконец, целая толпа скачущих всадников, с шумом, криками и топотом, показались из-за облака пыли.

Даже земля задрожала под их тяжестью, и воздух пришел в сотрясение от мощных ударов копыт и от звона бряцающей меди.

На несколько локтей впереди сомкнутых рядов ехал невысокий, плотный человек, облеченный в более дорогой и более густой цветом пурпурный плащ, чем носили обыкновенные вельможи, и сидевший, как изваянный, на белом, породистом коне.

Когда он приблизился, Зороастр и его сорок ратников воздели руки к небу.

— Привет тебе, царь царей! Привет тебе! Живи вовеки! — воскликнули они и, как один человек, распростерлись ниц на зеленой траве, у края дороги.

Дарий натянул поводья и осадил коня на полном ходу. Скакавшие вслед за ними всадники подняли правую руку, чтобы подать знак другим, и с оглушительным шумом, подобно океану, внезапно нахлынувшему на целую стену утесов, эти несравненные персидские наездники остановились все разом, на расстоянии нескольких аршин, между тем как их кони бешено рвались, становились на дыбы и грызли удила, но, сдерживаемые сильными руками, не могли сделать ни шагу вперед.

Эти всадники представляли цвет персидской знати; их пурпурные плащи развевались от стремительной езды, бронзовые латы казались черными среди сгустившегося сумрака, а лица, обрамленные бородами, смотрели сурово и прямо из-под золоченых шлемов.

— Я, Дарий, царь царей, к которому вы взываете! — воскликнул царь. — Встаньте, говорите и не бойтесь ничего, если только нет лжи в устах ваших.

Зороастр поднялся с колен, потом низко поклонился и, взяв несколько крупинок пыли с дороги, приложил руку к устам и посыпал пылью свою голову.

— Привет тебе, живи вовеки! Я — твой слуга. Зороастр, начальник крепости и хранитель сокровищ в Экбатане. Исполняя твое повеление, я привез родственников Иоакима, царя Иудеи, и во главе их иудейскую царевну Негушту. Я слышал, что тебя нет в Сузах, а потому и ожидал здесь твоего возвращения. Я также послал гонцов возвестить тебе кончину Даниила, прозванного Балатшуусуром, бывшего сатрапом Мидии со времен Камбиза. Я похоронил его подобающим образом в новой гробнице, в саду Экбатанского дворца.

Когда Зороастр окончил свою речь, Дарий подошел к нему, взял его за руки и поцеловал в обе щеки.

— То, что ты сделал, сделано хорошо; я давно тебя знаю. Ормузд хранит тебя. Он хранит и меня. Его милостию я предал смерти мятежников в Вавилоне. Они лгали мне, за это я и перебил их. Покажи мне Негушту, дочь иудейских царей.

— Я слуга твой. Царевна здесь, — ответил Зороастр, но, говоря это, он изменился в лице.

К этому времени уже стемнело, а луна, бывшая в самом начале ущерба, еще не поднялась из-за крепостного вала. Невольники принесли факелы из воска, смешанного с сосновою смолой, и их черные фигуры причудливо выделялись из красного пламени, когда они направились толпой к шатру Негушты, освещая путь царю.

Дарий быстро пошел за ними, звеня на ходу золочеными доспехами; яркий свет факелов озарял его смелые, суровые черты. Под полосатою занавесью, приподнятой для того, чтоб образовать вход в шатер, стояла Негушта. Она сбросила с себя покрывало, и ее прислужницы поспешили надеть ей на голову полотняную тиару, в белых складках которой блистал, как звезда, драгоценный алмаз. Ее густые черные волосы ниспадали тяжелыми волнами на плечи; плащ ее был откинут назад, обнаруживая величественную и стройную фигуру в тунике, перетянутой поясом.

Когда царь приблизился, Негушта преклонила колени и распростерлась перед ним, касаясь земли и ожидая, когда он заговорит.

Некоторое время он стоял неподвижно, и глаза его, устремленные на повергнутую в прах пред ним Негушту, метали искры от гордого сознания, что такая царственная женщина принуждена преклонять перед ним колени, а еще больше от восхищения ее чудной красотой.

Затем он наклонился, взял девушку за руку и приподнял ее. Негушта быстро встала с земли и взглянула на него: щеки ее пылали, глаза блестели, и когда она стояла так, лицом к лицу с царем, они казались почти одного роста.

— Я не хочу, чтоб царевна древнего рода преклоняла предо мной колени, — сказал он, и в голосе его послышались непривычные мягкие ноты. — Позволишь ли ты мне отдохнуть здесь перед моим въездом в Сузы? Я утомлен от езды и чувствую жажду.

— Привет тебе, царь мира! Я служанка твоя. Отдохни и освежись здесь, — ответила Негушта, отступая назад.

Царь сделал знак Зороастру, чтоб он последовал за мим, и вошел в шатер.

Дарий сел на резной складной стул, стоявший посреди шатра, и жадно осушил золотую чашу с ширасским вином, которую подал ему Зороастр. Затем он снял шлем, и его густые жесткие волосы спустились темными кудрями на шею, подобно гриве черного льва. Он вздохнул полною грудью, с чувством облегчения и как бы наслаждаясь заслуженным покоем, и откинулся на стул, остановив взор на лице Негушты, стоявшей перед ним с опущенными глазами. Зороастр поместился неподалеку от Дария, держа в руке вторично налитую вином чашу на тот случай, если б царь не утолил еще жажды первым кубком.

— Ты прекрасна, дочь Иерусалима, — сказал вдруг царь. — Мне памятна твоя красота, потому что я видел тебя в Экбатане. Я послал за тобой и за твоими родными, чтоб оказать тебе великую почесть, и я исполню свое слово. Я возьму тебя в жены.

Дарий говорил спокойно, со свойственной ему непреложной решимостью. Но если б тысячи бурь разразились вдруг во всей своей ярости среди шатра, их действие не было бы так ужасно для Зороастра и Негушты, как слова, произнесенные царем.

Лицо молодой девушки внезапно вспыхнуло, она, задрожав всем телом, упала на колени и поверглась ниц перед царем. Дарий сидел неподвижно, как бы выжидая, но Зороастр бросился между царем и коленопреклоненною Негуштой; золотой кубок, который он держал в руке, покатился по мягкому ковру, постланному на земле, и дорогое янтарное вино медленно полилось по направлению к занавеси, заменявшей двери.

Лицо молодого перса было мертвенно-бледно, его глаза, сверкавшие, как уголья, горели синим огнем, когда он выпрямился во весь рост и взглянул в лицо царю.

Дарий не шевельнулся и не дрогнул ни одним мускулом, он смело и бесстрашно выдержал взгляд Зороастра. Зороастр заговорил первый, тихим голосом, в котором слышалась подавленная ярость:

— Царевна Негушта моя невеста. Хотя бы ты был властелином звезд, а не только царем мира, она, все-таки, не могла бы быть твоею женой.

Дарий усмехнулся не презрительною, а открытою улыбкой человека, над чем-нибудь потешающегося, остановив глаза на гневном лице стоявшего перед ним северянина.

— Я царь царей, — ответил он. — Я завтра женюсь на этой иудейской царевне, тебя же я распну на самой высокой башне Суз, потому что ты лжешь, говоря, что Негушта не будет моею женой.

— Безумец, не искушай своего Бога! Не грози тому, кто сильнее тебя, если не хочешь, чтоб он убил тебя своими руками на том самом месте, где ты сидишь.

Слова Зороастра прозвучали тихо, но зловеще, и он протянул руку к царю.

До этой минуты Дарий сидел в спокойной позе, беспечно усмехаясь, хотя и не отрывая глаз от своего противника.

Один из храбрейших людей в мире, он считал недостойным двинуться, прежде чем на него нападут, и с презрением отверг бы мысль позвать стражу. Но когда Зороастр поднял на него руку, царь был уже наготове. Прыгнув, как тигр, он схватил за горло могучего перса, стараясь повалить его на землю, напрягая все силы, чтоб уцепиться за ворот его брони, но пальцы Зороастра быстро проскользнули под пальцы противника, его рукав откинулся назад и длинная белая рука сдавила шею царя, подобно стальным тискам, тогда как другою рукой он схватил его за туловище.

Так и стояли они, как два атлета, сдавив друг друга в объятиях, и боролись на жизнь и смерть.

Царь был невысок ростом, но в его плотных, широких плечах и жилистых руках таилась сила буйвола и проворство тигра. Перевес был на стороне Зороастра, потому что он обвивал шею Дария правою рукой, но в течение нескольких секунд ни тот, ни другой не сдвинулись ни на один шаг, и голубые вены вздулись на руке исполина перса. Оба они тяжело дышали сквозь стиснутые зубы, но ни один из них не произнес ни слова.

Негушта в ужасе поднялась с колен, но не крикнула, не позвала ни рабов, ни стражу.

Она стояла, ухватившись одною рукой за древко шатра, а другою придерживая на груди свой плащ; на нее нашло какое-то оцепенение, и она не могла отвести взоров от этой страшной борьбы.

Но вдруг они пошатнулись. Дарию удалось одною ногой подтолкнуть Зороастра, но, споткнувшись на мокром от вина ковре, он пригнулся к полу, а затем, сделав страшное усилие, опять стал на ноги. Но чрезмерное напряжение совсем истощило его. Негуште показалось, что на бледном лице Зороастра мелькнула улыбка. Медленно и постепенно Зороастр стал пригибать царя к земле, с силой оттесняя его назад, так что кости, жилы и мускулы его, казалось, должны были сломаться и порваться от отчаянного сопротивления. Наконец, когда голова его почти касалась уже земли, Дарий застонал! Зороастр мгновенно повалил его на спину, сдавил ему грудь обоими коленами, так что золотая чешуя брони затрещала под этою тяжестью. Дарий сделал две отчаянные попытки высвободиться и затем остался недвижим. Зороастр устремил на него горячий взор:

— Ты, хотевший, распять меня над Сузами… Я убью тебя на этом месте, как ты убил Смердиза. Хочешь ли ты сказать мне что-нибудь? Говори скорей, потому что час твой настал.

Но Дарий уже не в силах был дышать. Он все еще бесстрашно смотрел в глаза своему грозному победителю. Из груди его вырвался хриплый шепот:

— Я не боюсь смерти. Убей меня, если хочешь, Ты… ты… победил.

Негушта подошла ближе. Теперь, когда поединок был закончен, она дрожала и с беспокойством смотрела на тяжелые занавеси, закрывавшие вход в шатер.

— Скажи ему, — шепнула она Зороастру, — что ты готов пощадить его, если он ни тебе, ни мне не сделает зла.

— Пощадить его! — презрительно повторил Зороастр. — Он уже теперь почти бездыханен, зачем мне щадить его?

— Ради меня пощади его, — ответила Негушта с внезапным, страстным жестом мольбы. — Он царь, он любит правду; если он скажет, что не сделает тебе зла, ты должен поверить ему.

— Поклянись мне, что ты не сделаешь зла ни мне, ни Негуште, если я пощажу тебя! — сказал Зороастр, сняв одно колено с груди противника.

— Клянусь Ормуздом, — простонал Дарий, — я не сделаю зла ни тебе, ни ей.

— Хорошо, — сказал Зороастр. — Я отпущу тебя. А что касается того, чтобы жениться на Негуште, то ты можешь спросить ее, захочет ли она сделаться твоею женой, — прибавил он.

Он поднялся и помог царю стать на ноги. Дарий отряхнулся и несколько минут тяжело переводил дух. Он ощупал свое тело, как это делает человек, упавший с лошади, затем опустился на стул и разразился громким смехом.

— У тебя сильная рука, Зороастр! — воскликнул Дарий, перестав смеяться. — Ты чуть было не покончил с великим царем Персии, Мидии, Вавилона и Египта.

— Да простит царь своего слугу, — ответил Зороастр, — если его колено оказалось тяжело и рука его сильна. Если б царь не поскользнулся на пролитом вине, то слуга был бы побежден.

— И ты был бы распят на утро, — прибавил Дарий и снова захохотал. — Счастье твое, что я Дарий, а не Камбиз, иначе ты не стоял бы здесь передо мной в то время, как стража моя праздно болтает на дороге. Теперь, раз ты пощадил мою жизнь, дай мне чашу вина.

Зороастр поспешил наполнить вином другой кубок и поднес его царю, преклонив перед ним колена. Прежде чем взять кубок из его рук, Дарий взглянул на бледное, гордое лицо воина. Затем он положил руку на плечо Зороастра и заговорил уже более серьезным тоном.

— Я люблю тебя, князь, — сказал он, — люблю тебя за то, что ты сильнее меня, так же храбр, как я, и более милосерд. Поэтому ты будешь всегда стоять по правую мою сторону, и я доверю в руки твои жизнь мою. И в залог этого я надену тебе на шею свою золотую цепь и выпью в честь твою эту чашу, и тот, кто повредит хоть один волос на голове твоей, погибнет в страшных мучениях.

Царь выпил вино, а Зороастр, охваченный искренним восхищением пред этою великою душой, так легко простившей столь ужасное оскорбление, обнял колени царя в знак своей преданности и как бы запечатлевая этим дружбу, которая должна была оставаться неразрывной до той минуты, когда смерть разлучит их.

Затем они встали и, по приказанию Зороастра, к шатру были принесены носилки царевны. Повелев ратникам следовать за ними, они направились ко дворцу. Негушта двинулась, окруженная прислужницами и пешими рабами, между тем как Зороастр, верхом на своем коне, ехал медленно и безмолвно по правую сторону великого царя.

Сквозь блестящие колоннады балкона ярко светило утреннее солнце, и тени беломраморных украшений казались голубыми от отражавшегося на них безоблачного неба. Мягкий утренний туман еще лежал над городом, и это доносило из просыпающихся улиц далекие возгласы водовозов и продавцов фруктов, голоса женщин, перекликавшихся на крышах жилищ, а по временам ржанье коня с отдаленных лугов.

Зороастр прохаживался по балкону. Он был в полном вооружении, с шлемом на голове; крылатое колесо он заменил избранным для него Дарием почетным знаком — исполненным из чеканного золота поясным изображением царя, с длинными, прямыми крыльями по обе стороны. Длинный пурпурный плащ спускался до самых ног воина, царская золотая цепь обвивала его шею. Золоченая кожа его сандалий отражалась в полированных мраморных плитах, и он ступал осторожно по гладкой и скользкой, как зеркало, поверхности. На конце террасы лестница вела в один из нижних этажей дворца, а на другом конце тяжелая занавесь из богатого пурпура и золотой парчи скрывала высокую квадратную дверь. Всякий раз, как Зороастр подходил к ней, он останавливался, как бы ожидая кого-то, кто должен был выйти из нее. Но когда Зороастр дойдя до лестницы, повернулся по направлению к занавеси, то увидал, что кто-то уже прошел половину террасы навстречу ему — и это было не то лицо, которое он думал увидать.

Сначала он смутился, но память тотчас же пришла ему на помощь, и он узнал черты и фигуру женщины, которую часто видал в прежние времена. Она была невысока, но так безупречно стройна, что невозможно было желать для нее более высокого роста. Плотно облегавшая ее туника самого нежного голубого цвета показывала необычайную соразмерность ее стана, невыразимую грацию женщины в полном расцвете красоты. На нижней ее тунике выступали от колена до ног пурпурные с белым полосы, которые мог носить только царь и которые даже для царицы были неподобающим присвоением царских украшений. Но Зороастр смотрел не на ее одеяние, не на мантию царственного пурпурного цвета, не на изумительно белые руки, державшие покрытый письменами свиток, — глаза его неотрывно смотрели на лицо этой женщины, и он не двигался с места.

Ему были знакомы эти прямые, правильные черты, не крупные и не резкие, но так дивно очерченные, представлявшие такой редкий и совершенный тип красоты, что подобных им люди до тех пор не видали. Безукоризненный изгиб ярких губ, белый, смело очерченный подбородок, голубые глаза и прямые, тонкие брови, широкий, гладкий лоб и крошечные уши, полускрытые блестящими волнами золотистых волос, молочная белая кожа, чуть-чуть оттененная нежным розовым цветом, никогда не изменявшимся и не красневшим, ни в зной, ни в холод, ни в гневе, ни в радости, — все это было ему знакомо: то были черты царственного Кира, смягченные, женственные, но все же оставшиеся неизменными и безукоризненно холодными на лице его дочери Атоссы, дочери царей, супруги царей и матери царей.

Тяжелые занавеси упали за нею, когда она вышла на балкон. Она увидела Зороастра раньше, чем он успел ее заметить, и шла вперед, не выказывая ни малейшего удивления, громко постукивая по гладкому полу каблуками своих крошечных золотых сандалий. Зороастр постоял с минуту, потом, сняв шлем в знак приветствия, отошел к лестнице и в почтительной позе ждал, пока пройдет царица.

Она сделала вид, будто хочет пройти мимо, но, переступив первую ступень лестницы, внезапно остановилась, обернулась и взглянула прямо в лицо Зороастру.

— Тебя зовут Зороастр? — сказала она ровным, музыкальным голосом.

— Я Зороастр, твой служитель, — ответил он, наклоняя голову.

— Я хорошо помню тебя, — сказала царица. — Ты мало изменился, только сделался мужественнее, как мне кажется, и стал больше походить на воина. Подойди сюда, здесь солнце ярче светит, а утренний воздух так свеж, — сказала она, проходя мимо. — Мне хотелось бы поговорить с тобою.

В углу балкона стояло резное кресло. Зороастр выдвинул его на солнце, и Атосса села, поблагодарив улыбкой Зороастра, между тем как он стоял, опираясь на балюстраду, а солнечные лучи играли на его золоченых доспехах и золотой цепи вокруг его шеи, скользили по его светлой бороде и переливались в складках пурпурной мантии, придавая еще более блеска его величавой красоте.

— Скажи мне, ты приехал вчера ночью? — спросила Атосса, выставив на солнце свои маленькие ручки, как бы для того, чтобы согреть их. Она не боялась солнца, потому что оно благоприятствовало ее рождению и, казалось, никогда не жгло ее нежную кожу, как то было с другими женщинами более низкого происхождения.

— Твой служитель приехал вчера ночью, — ответил князь.

— Ты привез Негушту и других евреев?

— Так именно.

— Расскажи мне что-нибудь об этой Негуште, — сказала Атосса.

Но Зороастр взвешивал свои слова и не позволил себе отступить от сдержанной формы обращения подданного к своей государыне.

— Царица знает ее. Негушта была здесь несколько лет тому назад, еще малым ребенком, — ответил он.

— Ведь это было так давно, — сказала она с легким вздохом. — Она белокурая?

— Нет, смуглая, как большинство евреев.

— И персов тоже, — перебила она его.

— Она очень красива, — продолжал Зороастр. — Она очень высока.

Атосса бросила на него быстрый взгляд и улыбнулась.

— Тебе нравятся высокие женщины?

— Да, — спокойно сказал Зороастр. Он знал, что она была одной из тех женщин, которые не привыкли сомневаться в своем собственном превосходстве над всеми остальными женщинами.

— Так тебе нравится еврейская царевна? — сказала она и смолкла, ожидая ответа. Зороастр, хоть и остался невозмутим, решил изменить тактику и польстить царице ради того, чтоб прекратить ее допросы.

— Высокий рост сам по себе не есть красота, — возразил он с приветливою улыбкой. — Есть род красоты, которого не может возвысить никакой рост, совершенство, не имеющее нужды быть поднятым высоко для того, чтобы все люди признали его.

— Где она? Я хочу пойти к ней.

— Она провела эту ночь в верхних покоях, в южной части дворца. Твой служитель позовет ее сюда, если тебе угодно.

— Немного погодя, немного погодя, — отвечала царица. — Теперь еще рано, а она, вероятно, устала с дороги.

Наступила пауза. Зороастр посмотрел на прекрасную царицу, спрашивая себя, изменилась она или нет. Взгляд его сделался пристальнее, чем он сам того желал, так что Атосса внезапно подняла глаза и встретила устремленный на нее взор.

— Много времени прошло с тех пор, как мы виделись с тобой, Зороастр, — сказала она торопливо. — Ты счастлив на военном поприще, я вижу на твоей шее царскую цепь.

Она подняла руку к звеньям, как бы для того, чтоб ощупать их.

— Но как она похожа на цепь, которая была на шее Дария, когда он отправлялся в Вавилон! Да, в самом деле! На нем не было ее, когда он вернулся! Это, без сомнения, его цепь; за что подарил он ее тебе?

— Это правда, — ответил он, — великий царь, да живет он во веки, собственноручно возложил мне на шею эту цепь вчера вечером, во время своей остановки на дороге, вероятно, в награду за некоторые качества, которые он предполагает в своем слуге Зороастре.

— Качества? Какие качества?

— Царица не может ожидать, чтоб я стал искренно восхвалять самого себя. Как бы то ни было, я готов умереть за великого царя. Он знает это. Да продлятся дни его вовеки!

— Быть может, одним из этих качеств было успешное выполнение необычайно трудной задачи, возложенной на тебя недавно, — сказала Атосса насмешливо.

— Задачи?

— Ну да, разве не ты провез, среди неисчислимых опасностей и трудностей, несколько еврейских женщин и не только доставил их целыми и невредимыми, но до такой степени заботился об их удобствах, что они даже не утомились, не испытали ни разу во время пути ни голода, ни жажды, не потеряли ни одного маленького ящичка с ароматами, ни одной хотя бы самой крошечной золотой булавки? Как же не заслужил ты того, чтобы царь надел тебе на шею свою цепь и назвал тебя своим другом?

— Награда несомненно превышает мою заслугу. Не велик тот подвиг, который пришлось мне совершить, хотя в наше время человек может выехать из Мидии при одном царе и достигнуть Суз при другом. Царице известно лучше, чем кому-либо, какие внезапные перемены могут случаться в монархии, — ответил Зороастр, спокойно глядя ей в лицо.

И та, которая была женою Камбиза и женою убитого Гоматы-Смердиза, а теперь сделалась женою Дария, опустила глаза и безмолвствовала, вертя в своих прекрасных руках запечатанный свиток.

Пока они разговаривали, солнце поднялось выше, и лучи его становились все жгучей в прозрачном воздухе. Туман, покрывавший город, рассеялся, и все улицы и площади оживились шумными продавцами и покупателями, громкий говор и споры которых долетали до дворца, словно непрерывное жужжанье пчелиного роя. Царица поднялась с своего кресла.

— Здесь слишком жарко, — сказала она и снова направилась к лестнице. Зороастр почтительно последовал за нею. Атосса не прерывала молчания, пока не дошла до ступеней. Здесь она остановилась, и в ту минуту, как Зороастр низко склонился перед нею, посмотрела на него своими ясными синими глазами.

— Ты сделался очень сдержан за эти четыре года, — мягко сказала она ему. — Ты был откровенный и не казался таким царедворцем. Я все та же, мы должны быть по-прежнему друзьями.

Зороастр ответил не сразу.

— Я слуга великого царя, — медленно произнес он. — Стало быть, я слуга и царицы.

Атосса слегка подняла тонкие брови, и по ее прекрасному лицу впервые пробежала тень досады, придавшая ей суровый вид.

— Я царица, — сказала она холодно. — Царь может брать себе других жен, но я останусь царицей. Смотри же, будь и в самом деле моим слугой! — Затем, завернувшись в свой плащ и поставив одну ногу на ступеньку, она кончиками пальцев коснулась плеча Зороастра и прибавила с внезапной улыбкой: — А я буду твоим другом!

С этими словами она спустилась по лестнице и скрылась из вида.

Он снова стал медленно ходить по террасе, обдумывая свое положение. Царица, очевидно, догадывалась о его любви к Негуште, и Зороастр был убежден, что это вызывало ее неудовольствие. Под прекрасными чертами лица, под наружною искренностью и мягкостью молодой царицы таится глубокий ум, непреклонное честолюбие и холодный, безграничный эгоизм. Зороастр относился к ней недоверчиво, но должен был угождать ее капризам и быть действительно для нее другом. Он всего только начальник пятисотенного отряда, хотя и пользуется благоволением при дворе. К тому же, он не питает к царице ничего, кроме самой непритворной приязни.

В те времена при дворе царила распущенность нравов. Энергичный, мужественный Дарий положил предел разврату, подобно тому, как наездник укрощает невыезженного коня, накидывая ему на шею петлю. Царь оставил в силе старинный обычай, позволявший иметь до четырех жен, и сам вскоре подал пример этому, но решил сокрушить одним ударом все развратное здание придворной жизни и не потерпел ни малейшего противоречия своей воле. Он взял себе в жены Атоссу, — во-первых, потому, что она была самою красивою женщиной в Персии и, во-вторых, потому, что он угадывал ее замечательный ум и способность к делам, и был уверен, что сумеет воспользоваться ими по своему желанию. Что касается самой Атоссы, она ни на минуту не поколебалась дать свое согласие на брак с ним, — она управляла своими прежними мужьями и думала, что будет управлять и Дарием к возвеличению своего могущества. Царь пока еще не взял себе второй жены, хотя он смотрел все с большим и большим восхищением на юную, пятнадцатилетнюю Артистонэ, младшую дочь Кира и родную сестру Атоссы.

Все это было известно Зороастру, и после встречи с царицей он понял, что она желает установить свое влияние на него.

Но после поединка с царем он поклялся служить ему верой и правдой и боялся, что планы Атоссы столкнутся с намерениями царя.

Поэтому он холодно принял ее предложение быть ему другом и проявил в разговоре с нею самую церемонную учтивость.

С другой стороны, он отлично понимал, что если она вознегодует на его обращение с нею и удостоверится в любви его к Негуште, в ее власти будет породить трудности и осложнения, которых он имел полное основание опасаться.

Она, конечно, узнает, что царь пленился Негуштой. Дарий был почти неспособен к скрытности; мысль и дело следовали у него друг за другом, без всяких колебаний. По большей части он поступал справедливо, потому что побуждения его были благородны и возвышенны. Он говорил то, что думал, и немедленно приводил в исполнение свои слова. Ложь была ему ненавистна, как яд, и единственная неправда, в какой он был повинен, была произнесена им в ту минуту, когда, стараясь добиться доступа в покои Лжесмердиза, он объявил страже, что привез важные вести от своего отца. Он оправдывал эту ложь пред своими сообщниками, шестью остальными князьями, объясняя, что солгал лишь ради того, чтобы спасти Персию, а когда ему выпало на долю занять царский престол, он с величайшею добросовестностью исполнил все данные им обещания относительно освобождения страны от тирании, религиозного деспотизма и вообще от всего, что он называл «ложью».

Дарий не счел нужным допрашивать Атоссу о ее семимесячном браке с самозванцем. Ей было хорошо известно, кто был этот человек, но Дарий отлично понимал ее характер; он знал, что она готова сделаться женою всякого, кого увидала бы на троне, и что ее советы могут быть неоценимы для правителя. Сама она никогда не вспоминала при Дарии о минувших событиях, зная, с одной стороны, его ненависть ко лжи, с другой — то, что раскрытие всей правды только опозорит ее. Дарий с самого начала дал ей понять это.

Относительно прошлого она была спокойна; что же касается будущего, она сулила себе огромное место при Дарии, если он восторжествует, и неограниченную свободу в выборе его преемника, если он потерпит неудачу.

Но все это не помогло Зороастру понять, что ожидает впереди его самого. Им овладело страстное желание поскорей увидать Негушту и поговорить с нею; ему так много надо было сказать ей.

Но Зороастр не мог оставить своего поста. Ему было дано повеление ожидать утром царя на восточной террасе, и он должен был оставаться здесь, пока Дарию не будет угодно выйти из своих покоев, а он знал, что Негушта не осмелится сойти в эту часть дворца.

Зороастр удивлялся, что царь все еще не показывается, и досадовал на это промедление, видя, как солнце поднимается все выше и выше, а тени на террасе сгущаются.

Утомленный ожиданием, он опустился в кресло, в котором сидела пред тем Атосса, и сложил руки на рукоятке меча, покоряясь своей судьбе со спокойствием привыкшего к дисциплине воина.

Он сидел, погрузившись в мечтания.

Вперив взор в ясное небо, он забыл о жизни, о своей любви и о всем настоящем.

Его душа воспарила к помыслам, более свойственным и более родственным его глубокому разуму.

Внимание его сосредоточилось на созерцании более обширных понятий, — завеса мрака раздвинулась, и на мгновенье предстал очам его свет, озаряющий надзвездный мир.

После разговора с Зороастром Атосса ушла с террасы с твердым намерением сейчас же вернуться, но, пока она спускалась с лестницы, у нее сложился новый план.

Поэтому, вместо того, чтоб продолжать путь к портику внутреннего двора, она, сойдя с последней ступени, повернула в тесный проход, который вел в длинный коридор, скудно освещенный редкими, небольшими отверстиями в стене.

Маленькая дверца открывала доступ в этот потаенный ход и, входя в него, Атосса затворила за собою дверь, стараясь плотно замкнуть ее. Но задвижка заржавела, и, чтоб запереть дверь, царица положила свиток, бывший у нее в руках, на узкое каменное сидение у входа, затем сильно нажала задвижку пальцами и вдвинула ее на место.

Сделав это, она повернулась и быстро пошла по темному коридору. На противоположном конце его маленькая витая лестница вела наверх и терялась во мраке. На самых нижних ступенях виднелись в полутьме какие-то пятна.

Атосса подобрала свой плащ и нижнюю тунику и пошла, брезгливо ступая, с выражением отвращения на прекрасном лице.

Это была кровь Лжесмердиза, ее последнего супруга, убитого Дарием на этой темной лестнице всего три месяца тому назад.

Царица пробралась ощупью наверх и достигла площадки, на которую узкое отверстие пропускало немного света. Выше были окна, и Атосса внимательно осмотрела свою одежду и смахнула с плаща несколько пылинок, насевших на него со стены.

Наконец, она дошла до двери, выходившей на террасу, очень похожую на ту, где она оставила Зороастра, с тою разницей, что пол здесь был не так гладок, а промежутки между колоннами до половины заполняли ползучие растения.

На одном конце террасы были разостланы богатые ковры и небрежно брошены одна на другую несколько громадных шелковых подушек самых нежных цветов. Три двери, скрытые занавесями, выходили на балкон, и около средней сидели на корточках, тихо разговаривая между собой, две невольницы в белых одеждах.

Атосса пошла по мраморным плитам. Шелест ее мантии и резкий, короткий звук каблуков заставили обеих невольниц встрепенуться и вскочить на ноги.

Они не знали царицу, но сочли за лучшее низко преклониться перед ней.

Атосса знаком подозвала к себе одну из них и милостиво улыбнулась, когда темнокожая девушка приблизилась.

— Твоя госпожа Негушта? — спросила она, но девушка бессмысленно смотрела на царицу, не понимая языка.

— Негушта, — повторила Атосса, отчетливо произнося это имя с вопросительною интонацией и указывая на скрытую занавесью дверь.

Невольница кивнула и быстрее молнии исчезла за дверью, оставив Атоссу в некоторой нерешительности. Она не хотела посылать за еврейскою царевной, так как думала, что Негушта будет более польщена, если увидит царицу, дожидающуюся ее выхода.

Но раз дикарка-невольница побежала за своею госпожой, оставалось только ждать.

Через некоторое время за занавесью послышались шаги и Негушта предстала перед Атоссой.

Смуглолицая девушка теперь совсем отдохнула и оправилась от долгого пути. Она вышла приветствовать свою гостью в тунике, без мантии, с облаком мягкой белой индийской кисеи, свободно приколотой на черных волосах и до половины закрывавшей ее шею. Талию обхватывал в виде корсажа красный с золотом пояс, сбоку висел нож из индийской стали с богатою рукояткой, в ножнах, усыпанных драгоценными каменьями. Длинные рукава туники были собраны в мельчайшие складки, а продольные лопасти, которыми спускалась тонкая ткань на кисти рук, украшало богатое золотое шитье. Негушта двигалась легко, с медлительною, но уверенною грацией, и немного наклонила голову, когда Атосса быстро пошла к ней навстречу.

На лице царицы сияла открытая улыбка, когда она схватила обе руки Негушты, радушно приветствуя ее, и на минуту обе женщины взглянули в глаза друг другу.

Негушта тоже улыбалась самою очаровательною улыбкой, глядя из-под длинных, томных ресниц на прекрасную царицу и рассматривая до мельчайших подробностей ее наружность.

Она довольно хорошо помнила ее, но приход царицы почти заставил ее подумать, что она была несправедлива к Атоссе, называя ее холодной и жестокой.

Негушта подвела свою гостью к подушкам, лежавшим на коврах, и обе женщины сели рядом.

— Я уже говорила о тебе нынче утром, милая царевна, — начала Атосса, сразу приняв тон, каким она беседовала с друзьями.

Негушта была чрезвычайно горда. Она знала, что род ее, хотя почти угасший, был не менее знатен, чем род Атоссы, и ответ ее прозвучал в том же тоне, как и слова царицы, так что последняя засмеялась про себя над самоуверенностью еврейской царевны.

— В самом деле? — сказала Негушта. — В Сузах должны быть гораздо более интересные предметы для разговора, чем я. Если б мне было с кем поговорить, я стала бы говорить о тебе.

Царица чуть улыбнулась.

— Утром я встретила Зороастра. Как он похорошел с тех пор, как я видела его в последний раз!

Царица зорко наблюдала за Негуштой, приняв, в то же время, равнодушный вид. Ей показалось, что тени, окружавшие глаза царевны, чуть-чуть потемнели при упоминании о воине.

Но Негушта ответила довольно спокойно:

— Он был для нас превосходным провожатым. Мне хотелось бы видеть его сегодня, чтоб поблагодарить его.

— К чему повторять мужчинам, что мы благодарны им за то, что они для нас делают? — возразила царица. — Я полагаю, что в страже великого царя нет ни одного вельможи, который не отдал бы правой руки за разрешение заботиться о тебе целый месяц, хотя бы ты даже не удостоила заметить его присутствия.

Негушта улыбнулась.

— Ты слишком превозносишь меня, — сказала она, — но, вероятно, мужчины потому и считают нас такими неблагодарными, что большинство женщин думает так, как ты. Ты судишь, конечно, с точки зрения царицы.

— Как ты, наверное, радуешься, что покинула, наконец, эту ужасную крепость! Мой отец ездил туда каждое лето. Я ненавидела эту пустынную местность, ее унылые горы и бесконечные сады, не представлявшие ни малейшего разнообразия. Ты должна быть очень довольна, что приехала сюда!

— Это правда, — отвечала Негушта. — Я всегда мечтала о Сузах. Я люблю этот великий город, люблю здешний народ и двор. Порой мне думалось, что я умру со скуки в Экбатане. Зимы были совсем невыносимы!

— Ты должна полюбить и нас, — нежно сказала Атосса. — Великий царь благоволит к твоему роду и, конечно, сделает все, что может, для твоей страны. Кроме того, один из твоих родственников вскоре приедет сюда нарочно для того, чтоб иметь совещание с царем о дальнейшем обновлении города Иерусалима и его храма.

— Зоровавель? — поспешно спросила Негушта. — О, если б ему удалось убедить великого царя сделать что-нибудь для нашего народа! Твой отец столько бы сделал для нас, если б был жив!

— Великий царь сделает, без сомнения, все, что в его власти, — сказала царица, но рассеянный взгляд ее показывал, что мысли ее уже отвлеклись от этого предмета. — Твой друг, Зороастр, мог бы, если б только захотел, оказать большие услуги твоему народу.

— О, если бы он был еврей!

— А разве он не еврей? Я всегда думала, что он тайно принял еврейскую веру. Это казалось так естественно при его любви к науке и его воззрениях.

— Нет, — возразила Негушта, — он не нашей веры и никогда не примет ее. Но, в конце концов, пожалуй, вовсе не так важно, во что верует человек, если он так добродетелен, как Зороастр.

— Я никогда не могла понять важности религии, — сказала царица, проводя своею белою рукой по пурпуру плаща и с нежностью рассматривая ее тонкие очертания. — Что касается меня лично, я люблю жертвоприношения, песнопения и музыку. Я люблю смотреть, как жрецы в своих белых одеждах подходят по двое к жертвеннику, как они силятся держать кверху голову тельца, чтоб глаза его видели солнце, и как алая кровь струится чудным фонтаном. Случалось ли тебе присутствовать при торжественном жертвоприношении?

— О, да, я помню, когда я была совсем маленькою девочкой, когда Камбиз… я хочу сказать… когда царь вступил на престол… это было великолепно!

Негушта вдруг подумала, что воспоминания о прошлом могут быть тягостны для царицы. Но на лице Атоссы не было и признаков неудовольствия. Наоборот, она улыбалась еще ласковее прежнего, хотя постаралась придать своему голосу печаль.

— Не бойся огорчить меня упоминанием об этих временах, дорогая царевна. Я могу говорить о них совсем спокойно. Да, да, я тоже помню этот великий день, помню яркое солнце, лившее свои лучи на торжественное шествие, помню запряженные четверкам коней колесницы, посвященные солнцу, и белоснежного коня, заколотого на ступенях храма. Как я плакала об этом бедном животном! Мне казалось, что так жестоко приносить в жертву коня! Даже несколько черных невольников или пара скифов были бы более естественным приношением.

— Я помню, — сказала Негушта, немного успокоенная тоном царицы. — Конечно, я видала время от времени процессии и в Экбатане; но Даниил не пускал меня в храм. Говорят, что Экбатана очень изменилась с тех пор, как великий царь перестал проводить там лето. Это очень тихий город, предоставленный в распоряжение барышников и хлеботорговцев, и, кроме того, в Экбатану свозят всю соленую рыбу с Гирканского моря, так что некоторые улицы издают отвратительный запах.

Атосса засмеялась при этом описании, скорее из вежливости, чем потому, что оно действительно показалось ей забавным.

— В мое время, — ответила она, — конная площадь находилась на лугу у дороги к Загрошу, а продавцы рыбы допускались к городу не ближе, как на расстоянии целого фарсанга. У царя было слишком чувствительное обоняние. Но все изменилось, и здесь, и всюду. У нас было несколько переворотов… религиозных переворотов, разумеется.

Негушта делала вид, что внимательно слушает рассказ царицы, но в душе она мечтала о свидании с Зороастром и устала занимать свою царственную гостью. Чтобы чем-нибудь развлечься, она хлопнула в ладоши и приказала невольницам, явившимся на зов, принести сластей и шербету из замороженного фруктового сока.

— Любишь ты охоту? — спросила Атосса, взяв кончиками пальцев кусочек фиговой пастилы.

— Мне никогда не позволяли принимать участие в охоте, — ответила Негушта. — Притом же, это должно быть очень утомительно.

— Я страстно люблю ее… Эта фиговая пастила не так хороша, как прежде бывала, у нас новый пирожник. Дарий нашел, что религиозные убеждения прежнего пирожника были связаны с необходимостью говорить неправду — и вот результат этого! Мы в самом деле пали очень низко, если не можем даже есть сластей, приготовленных магом!.. Я страстно люблю охоту, но отсюда так далеко до пустыни, и львы редко попадаются. Притом же, мужчины, годные для охоты на львов, обыкновенно заняты охотой на себе подобных.

— А великий царь охотится? — спросила Негушта, медленно отхлебывая шербет из малахитового кубка.

— Он весь свой досуг отдает охоте. Он ни о чем другом не станет говорить с тобой.

— О, — перебила Негушта с видом совершенной невинности, — великий царь вряд ли удостоит меня своею беседой!

Атосса с любопытством взглянула на смуглолицую царевну. Ей ничего не было известно о том, что произошло в прошлую ночь; она слышала только, что царь видел Негушту несколько минут, но она достаточно знала его характер, чтобы подумать, что его свободное и, как ей казалось, лишенное достоинства обращение могло поразить Негушту даже во время этого краткого свидания. Мысль, что царевна уже начинает обманывать ее, мелькнула, как молния в ее голове. Она улыбнулась еще нежнее, с легким оттенком грусти, придававшим ей необыкновенное очарование.

— Великий царь очень милостив к придворным женщинам, — сказала она. — Ты же так красива и так не похожа на всех других, что он, конечно, будет долго беседовать с тобой нынче вечером после пиршества… выпив изрядное количество вина.

Последние слова были произнесены особенно сладким голосом.

Лицо Негушты слегка вспыхнуло и, прежде чем ответить, она еще отпила шербету. Потом, остановив, как бы в восхищении, свои мягкие темные глаза на лице царицы, она сказала тоном кроткой укоризны:

— Так ты знаешь и наших поэтов? — воскликнула Атосса, польщенная тонким комплиментом, но продолжая с любопытством смотреть на Негушту. Ей не нравилось самообладание еврейской царевны: казалось, будто кто-то неожиданным образом отнял у нее одно из личных ее свойств, завладел им и стал выставлять его напоказ перед нею. Однако ж, между двумя этими женщинами была та разница, что у Атоссы спокойствие и безмятежность были по большей части непритворны, тогда как у Негушты они были искусственны, и сама она чувствовала, что они могут ежеминутно изменить ей даже в момент крайней нужды.

— Так ты знаешь наших поэтов? — повторила царица. — Я, право, начинаю опасаться, что царь чересчур охотно будет беседовать с тобой, потому что он любит поэзию. Наверное, Зороастр говорил тебе много стихов в зимние вечера в Экбатане. Он знал их великое множество, когда был мальчиком.

На этот раз Негушта взглянула на царицу, недоумевая, как могла она, имевшая на вид не более двадцати двух или двадцати трех лет, несмотря на то, что теперь она была женой третьего мужа, как могла она говорить, что знала Зороастра в его отроческие годы, когда в настоящее время ему было уже за тридцать?

— Ты, вероятно, очень часто видала Зороастра прежде, чем он покинул Сузы, — сказала она. — Ты так хорошо его знаешь.

— Да, его знали все. Он был общим любимцем при дворе, благодаря своей красоте, храбрости и странной привязанности к этому старику… старому еврейскому ученому. Поэтому-то Камбиз и отослал их обоих, — прибавила она с легким смехом. — Оба они были слишком добродетельны, чтоб их можно было терпеть среди деяний того времени.

Атосса довольно свободно говорила о Камбизе. Негушта спрашивала себя, можно ли будет навести ее на разговор о Смердизе? Так как предполагалось, что еврейской царевне неизвестен истинный характер событий, случившихся в последние месяцы, то она могла безнаказанно говорить об умершем самозванце.

— Я думаю, в придворных нравах произошли большие перемены за это время… за последний год.

— Да, это правда, — спокойно ответила Атосса. — Теперь и слуху нет о многом таком, что допускалось прежде. В сущности, эти перемены касаются скорее религиозных вопросов, а не чего-либо другого. Ты знаешь, что в течение одного года в столице переменилось три религии. Камбиз приносил жертвы Астарте, и я должна сказать, что он самым удачным образом выбрал себе богиню покровительницу. Смердиз, — продолжала царица с величайшею невозмутимостью, — Смердиз отдался всецело поклонению Индре, который был, по-видимому, весьма удобным сочетанием всех самых благосклонных богов, и великий царь властвует над землей милостью Ормузда. Что касается меня, я всегда склонялась к еврейскому представлению об едином Боге; быть может, это почти то же, что поклонение Ормузду премудрому. Что думаешь ты об этом?

Негушта улыбнулась, как ловко царица обошла разговор о Смердизе, снова направив беседу на религию. Но, опасаясь, что последует рассказ о сравнительных достоинствах идолопоклонства, человеческих жертвоприношений и монотеизма, она выказала весьма мало интереса к этой теме.

— Я полагаю, что это одно и то же. Зороастр всегда говорит так, и это было единственное, что Даниил не мог простить ему… Лучи солнца падают тебе прямо на голову сквозь эти растения, не велеть ли нам перенести подушки на тот конец террасы?

Она хлопнула в ладоши и лениво встала, протягивая руку Атоссе. Но царица легко вскочила на ноги.

— Я слишком засиделась здесь, — сказала она. — Пойдем со мной, моя милая царевна, я проведу тебя в померанцовые сады на верхней террасе. Быть может, — прибавила она, оправляя складки своей мантии, — быть может, мы встретим там Зороастра или кого-нибудь из князей, или, пожалуй, самого великого царя. Или, может быть, тебе хотелось бы видеть мои покои?

Негушта приняла свой плащ из рук невольниц, а одна из них принесла ей полотняную тиару в замену газового вуаля, небрежно накинутого на ее волосы. Но Атосса не позволила снять его.

— Это так красиво! — воскликнула она торжественным тоном. — Так необыкновенно! Нет, нет, ты не должна снимать его!

Она ласково обняла Негушту и повела ее к двери, открывавшей вход на внутреннюю лестницу. Но вдруг она остановилась, словно вспомнив что-то.

— Нет, — сказала она, — я лучше покажу тебе ту дорогу, какой я пришла. Она короче, и тебе следует знать ее. Она может тебе пригодиться.

Они вышли с балкона через маленькую дверь, скрытую одною из колонн, и стали спускаться по темной лестнице.

Царица, казалось, спешила, но Негушта медлила, тщательно ощупывая дорогу. Когда перед нею мелькнул, наконец, слабый свет при последнем повороте, она услыхала громкие голоса, раздававшиеся снизу, из коридора. Она остановилась и стала прислушиваться.

Зороастр просидел около часу, витая мыслями далеко от земли и созерцая великие и высокие предметы, как вдруг его заставили очнуться мерные шаги вооруженных людей, проходивших через один из отдаленных покоев. Он мгновенно поднялся с места и надел на голову шлем, — властная сила военной привычки сразу вернула его в мир действительности. Минуту спустя раздвинулась та самая тяжелая занавесь, из-за которой часа за два перед тем вышла Атосса, двойная вереница копьеносцев показалась на балконе и выстроилась по правую и по левую сторону с точностью, свидетельствовавшей о превосходной военной выправке. Прошла еще минута, и затем появился сам царь; он шел один, в доспехах и крылатом шлеме, положив левую руку на рукоятку меча; его великолепный плащ развевался за плечами, спускаясь до самой земли. Проходя рядами воинов, он замедлил шаги и его темные, глубокие глаза, казалось, внимательно рассматривали наружность и осанку каждого копьеносца.

Зороастр выступил вперед и, когда взгляд царя остановился на нем, хотел пасть ниц, но Дарий удержал его жестом руки, затем, обернувшись, отпустил стражу.

— Я не люблю этих чопорных обычаев, — сказал царь. — Совершенно достаточно в знак приветствия приложить руку к устам и челу. Хороший воин успел бы выиграть битву, если б употребил на это все время, какое ему нужно для того, чтоб двадцать раз в день повергнуться к моим ногам и снова подняться.

Так как слова царя, по-видимому, не требовали ответа, то Зороастр стоял молча, ожидая приказаний. Дарий направился к балюстраде и с минуту смотрел через нее, освещенный ярким сиянием солнца.

— Город, кажется, спокоен сегодня, — сказал он. — Сколько времени пробыла здесь царица, беседуя с тобою, Зороастр?

— Царица беседовала с твоим слугою в течение получаса, — ответил без малейшего колебания Зороастр, хотя неожиданный и прямой вопрос царя удивил его.

— Она пошла взглянуть на твою царевну, — продолжал Дарий.

— Царица сказала твоему слуге, что еще рано идти к Негуште, — заметил воин.

— И все-таки она пошла к ней. Простой здравый смысл говорит, что раз прекраснейшей в мире женщине сказали, что явилась другая женщина, еще более прекрасная, то она не утерпит, чтобы не пойти сейчас же взглянуть на нее.

С минуту он смотрел на Зороастра каким-то странным взглядом, и его густая черная борода не могла вполне скрыть его улыбки.

— Пойдем, — прибавил он, — мы застанем их обеих вместе.

Царь пошел вперед, и Зороастр последовал за ним в молчании. Они спустились по лестнице, по которой сошла царица, и, войдя в низкий проход, достигли небольшой двери, которую она с таким трудом заперла за собой. Царь налег на дверь всею своею тяжестью, но она не отворялась.

— Ты сильнее меня, Зороастр, — сказал он с громким смехом. — Отвори эту дверь.

Молодой воин сильно толкнул ее и одна из досок подалась. Отступив назад, он ударил по этому месту сжатым кулаком, ударил еще раз, и доска проломилась. Он просунул руку в образовавшееся, отверстие, без всякого усилия отодвинул задвижку, и дверь распахнулась. Из руки Зороастра струилась кровь.

— Ты славно сделал это, — сказал Дарий, входя.

Быстрый взор его заметил какой-то белый предмет на каменной скамье. Он наклонился и поспешно поднял его. Это был запечатанный свиток, оставленный здесь Атоссой. Дарий поднес его к одному из узких окон и сломал печать.

Содержание свитка было не длинно. Он был адресован некоему Фраорту из Экбатаны мидийской и заключал в себе извещение о том, что великий царь с триумфом возвратился из Вавилона, усмирив мятежников и перебив в двух сражениях несколько тысяч людей. Затем означенному Фраорту давалось повеление уведомить царицу об ее делах и ничего не предпринимать, пока не получит дальнейших приказаний.

Царь простоял с минуту в глубоком раздумье. Потом медленно пошел по коридору, держа в руке развернутый свиток. В это самое мгновение на темной лестнице показалась Атосса; очутившись лицом к лицу с Дарием, она вскрикнула и остановилась.

— Это очень удобное место для нашего свидания, — спокойно сказал Дарий. — Никто не услышит нас. Поэтому ты должна сказать всю правду.

Он приблизил свиток к ее глазам.

Присутствие духа не покинуло Атоссу; она даже не изменилась в лице, хотя знала, что жизнь ее зависит от ее слов. Она слегка усмехнулась:

— Я сошла с лестницы нынче утром…

— Чтоб взглянуть на самую прекрасную женщину в мире, — прервал ее Дарий, возвышая голос. — Ты видела ее. Я рад этому. Почему же ты заперла дверь в коридор?

— Я сочла неприличным оставлять открытым этот проход, ведущий в женские покои, когда стольким обитателям дворца известен этот путь, — не задумываясь, ответила она.

— Куда несла ты это письмо, которое потеряла здесь, у двери? — спросил царь, начиная уже сомневаться в том, что царица замышляла что-нибудь дурное.

— Я хотела послать его в Экбатану, — ответила Атосса совершенно просто.

— Кто этот Фраорт?

— Он управитель земель, подаренных мне отцом в Мидии. Я извещала его в письме о победе великого царя и приказывала ему уведомить меня о моих делах и ничего не предпринимать, пока я снова не напишу ему.

— Почему это?

— Я думала, что великий царь проведет, быть может, лето в Экбатане и что, таким образом, мне представится случай дать самолично нужные указания. Я забыла здесь письмо потому, что мне пришлось задвигать задвижку обеими руками, и шла теперь обратно за свитком. Царевна Негушта идет со мной; она теперь на лестнице.

Царь пристально вглядывался в прекрасное лицо своей жены.

— Ты, очевидно, сказала правду, — медленно заговорил он, — но не всегда легко понять, что означает твоя правда. Мне часто приходит мысль, что было бы гораздо благоразумнее задушить тебя. Ты говоришь, что Негушта здесь? Так позови ее. Что она медлит?

Между тем Негушта, вся дрожа, прижалась к стенке, не зная, что ей делать. Услыхав, что царица произносит ее имя, она, однако, сочла за лучшее обставить дело так, чтобы слышать разговор, и быстрыми, легкими шагами вбежала наверх и остановилась на освещенной части лестницы.

— Пусть великий царь сам убедится, что она тут, если он все еще не верит мне, — гордо сказала Атосса. Она посторонилась, чтобы дать ему дорогу. Но Дарий жестом руки послал вместо себя Зороастра. Тот быстро вбежал по ступеням, несмотря на окружавший его мрак, и увидел Негушту у окна, наверху лестницы. Она вздрогнула при его появлении, — его она никак уже не ожидала. Но он поспешно заключил ее в свои объятия и страстно поцеловал.

— Идем скорее, моя возлюбленная, — шепнул он. — Царь ждет тебя внизу.

— Я услыхала его голос и убежала, — торопливо прошептала она в ответ.

Они вошли в коридор и увидали Дария, поджидавшего их. Царицы уже не было и дверь на противоположном конце узкого прохода стояла открытою настежь.

Царь был спокоен, как будто ничего не случилось; он все еще держал развернутый свиток, когда Негушта вошла в коридор и низко склонилась перед ним. Он взял на минуту ее руку и тотчас же выпустил ее, но при этом прикосновении сверкнули глаза его и затрепетала рука.

— Ты могла бы заблудиться здесь, — сказал он. — Дворец обширен, и в нем много запутанных переходов. Пойдем со мной, я проведу тебя в сад. Там ты найдешь себе подруг среди знатных женщин, там ожидает тебя множество забав. Пусть сердце твое услаждается красотою Суз, а если ты чего пожелаешь, скажи мне, и просьба твоя будет исполнена.

Негушта наклонила голову, благодаря царя. Она желала только одного: остаться на полчаса с глазу на глаз с Зороастром, но это казалось трудно осуществимым.

— Твоя служанка желает того, что приятно твоим очам, — ответила она. Они вышли из коридора в отворенную дверь и царь сам довел Негушту до входа в сад и приказал невольнице, вышедшей им навстречу, показать ей путь в беседку, где придворные женщины проводили время в теплые летние дни.

Зороастр знал, что та свобода, какою, благодаря своему привилегированному положению, он пользовался в той части здания, где жил сам царь, не дает ему, однако, права войти в эту беседку, предоставленную в исключительное распоряжение знатных женщин, живших при царице. Дарий терпеть не мог быть постоянно окруженным стражей и рабами, а потому террасы и лестницы в его покоях были пустынны; только небольшие отряды копьеносцев строго охраняли главные входы. Молодой князь изумлялся тому, что царь ходит без свиты. Зороастр не привык еще к бурной независимости характера и беспредельной неустрашимости молодого Дария.

Трудно было представить себе, что этот простодушный, искренний человек с загрубелыми руками был великий царь и занимал престол блистательного, величественного Кира, выходившего из дворца не иначе, как в сопровождении огромной свиты придворных. Дарий взошел на персидский трон словно лев, заступивший место шакалов, словно орел, влетевший в гнездо воронов и коршунов, неутомимый, необузданный и беспощадно храбрый.

— Знаешь ты некоего Фраорта из Экбатаны? — спросил неожиданно царь, оставшись наедине с Зороастром.

— Я знаю его, — ответил князь, — это богатый и могущественный человек, тщеславный, как павлин, и коварный, как змея. Он не знатного происхождения. Он сын продавца рыбы, разбогатевшего от торговли солеными осетрами на рынке. Фраорт — управитель поместий царицы в Мидии и смотритель конных заводов великого царя.

— Ступай и привези его сюда, — коротко сказал царь.

Не говоря ни слова, Зороастр поклонился и повернулся, чтоб идти. Царь смотрел ему вслед, восхищаясь его неподражаемым повиновением.

— Постой! — крикнул он. — Сколько времени пробудешь ты в пути?

Зороастр круто повернулся по-военному, отвечая царю:

— Отсюда до Экбатаны полтораста фарсангов. Пользуясь лошадьми царя, я могу доехать туда в шесть дней и привезти Фраорта в такой же срок, если только он не умрет от быстрой езды, — прибавил он, угрюмо усмехнувшись.

— Что он, стар или молод, тучен или худ?

— Ему лет сорок, он не худ и не тучен, хороший всадник в своем роде, хотя и не такой, как мы.

— Привяжи его к коню, если он будет падать с него от усталости, и скажи ему, что я требую его пред свои очи. Скажи ему, что дело не терпит отлагательства. Да хранит тебя Ормузд и да поможет тебе! Поезжай скорее!

Зороастр снова повернулся и вышел. Он поклялся быть верным слугою царя и хотел соблюсти свою клятву, чего бы это ему ни стоило, хотя ему горько было покидать Негушту, не сказав ей о том ни слова. Поспешно меняя свою одежду на более легкую и удобную для путешествия, он сообразил, что может послать ей письмо, написал несколько слов на куске пергамента и сложил его. Проходя по дороге к конюшням мимо ворот сада, он стал искать глазами невольниц Негушты, но, не встретив ни одной, подозвал к себе знаком одну из рабынь-гречанок, дал ей золотую монету и велел отнести маленький свиток еврейской царевне Негуште, находившейся в саду. Затем он быстро пошел далее и, взяв лучшего коня из царских конюшен, поскакал во весь опор по крутому склону холма. Через пять минут он был уже за мостом и мчался по прямой, пыльной дороге к Ниневии.

Рабыня-гречанка стоя все на том же месте с письмом Зороастра в руке и, положив в рот золотую монету, думала, что ей делать. Она была одной из прислужниц царицы и тотчас сообразила, что может как-нибудь выгоднее для себя воспользоваться письмом, не отдавая его в руки Негушты. Женщина эта давно служила царице и лицо Зороастра было ей знакомо; притом же она знала или, по крайней мере! догадывалась о тайной любви к нему царицы. Если в письме не было поставлено ничье имя, царица могла принять его на свой счет и быть польщенной; если же каким-либо образом оказалось бы очевидным, что письмо предназначалось Негуште, то царица, конечно, будет рада тому, что оно не попадет ей в руки. Результатом этого рассуждения было то, что гречанка спрятала письмо на груди, золотую монету сунула за пояс и стала поджидать случая остаться с глазу на глаз с царицей.

К вечеру того же дня Атосса сидела в одном из внутренних покоев пред своим большим зеркалом. Стол был уставлен малахитовыми ящиками, серебряными гребнями, чашечками с золотыми булавками, маленькими вещичками из слоновой кости и всякими принадлежностями туалета. Среди них лежало несколько великолепных драгоценностей, ярко сверкая под лучами двух высоких светильников, стоявших возле кресла на бронзовых подставках. Царица была совсем уже одета и отпустила прислужниц, но еще медлила выйти из комнаты, углубившись в чтение маленького пергаментного свитка, который невольница, убиравшая ей волосы, тихонько вложила ей в руку, когда они остались на минуту одни. Только чернокожая опахальщица стояла позади нее на расстоянии нескольких шагов и, поддерживая выставленною вперед ногой стебель длинной пальмы, быстро махала из стороны в сторону широким, круглым листом, так что непрерывный поток свежего воздуха обвевал ее царственную госпожу.

С некоторым усилием Атоссе удалось все-таки разобрать содержание свитка; она достаточно знала еврейские и халдейские знаки, чтобы понять следующие краткие и простые слова: «Я уезжаю отсюда на двенадцать дней по поручению царя. Моя возлюбленная, душа моя пребывает с твоею душой и сердце мое с твоим сердцем. Как голубь улетает утром с тем, чтоб вернуться вечером к своей подруге, так и я вскоре возвращусь к тебе».

Атосса отлично знала, что письмо это было предназначено Негуште. Невольница шепнула, что оно было дано ей Зороастром, а царица понимала, что он никогда бы не написал этих слов ей самой, а если б даже и вздумал писать ей, то, во всяком случае, не на еврейском языке.

Но по мере того, как царица читала это письмо, сердце ее переполнялось гневом. Разговаривая в это утро с Зороастром, она почувствовала, как в груди ее снова поднялась прежняя страсть. Она удивлялась самой себе, так как привыкла думать, что в душе ее нет места для любви, и так сильно было впечатление, произведенное на нее этою получасовою беседой, что она безрассудно отложила посылку письма Фраорту для того, чтобы взглянуть на женщину, которою пленился Зороастр. Это ввергнуло ее в такую опасность, что она и теперь еще не могла быть вполне уверенной, что избежала ее. Ожидая в коридоре Негушту, Дарий резко приказал царице удалиться, и она не видала его во весь остальной день. Что касается Зороастра, то она вскоре услыхала от своих прислужниц, что он еще раньше полудня отправился по дороге в Ниневию, один и почти без всякого оружия, на одном из самых быстроногих коней во всей Персии. Атосса не сомневалась в том, что Дарий послал его прямо в Экбатану допросить Фраорта или, по крайней мере, исследовать положение дел в городе. Она знала, что никто не в силах обогнать Зороастра и что остается только ожидать развязки. Невозможно было послать слово предостережения своему доверенному, приходилось предоставить все на волю судьбы: если поведение Фраорта покажется подозрительным, он по всей вероятности, будет немедленно казнен. Она думала, что даже в таком случае ей легко удастся очистить себя от всяких обвинений, но она решила предостеречь Фраорта, как только он явится в Сузы, или даже побудит царя выехать на несколько дней из дворца в то время, когда можно будет ожидать мидянина. В ее распоряжении было еще много времени, — по крайней мере, одиннадцать дней.

Между тем, в душе ее начиналась отчаянная борьба и письмо, принесенное ей невольницей, ускорило решение, к которому быстро клонились ее мысли.

Она с острою болью сознавала, что Зороастр, отвечавший такою холодностью на ее внимание в былые дни, предпочел ей еврейку, и в настоящее время был так сильно влюблен в Негушту, что не мог покинуть на несколько дней дворца, не написав ей хоть словечка любви, — он, никогда никого не любивший! Она жестоко ненавидела эту смуглую женщину, которой оказал предпочтение тот, кого она сама тайно любила, и которую царь дерзко провозгласил самою прекрасною женщиной в мире. Она жаждала ее погибели так страстно, как никогда в жизни еще ничего не желала. Вся душа ее исполнилась горечи и злобы: мало того, что Зороастр любит эту темноокую, темнокудрую дочь вавилонского плена, но и царь, всегда утверждавший, что нет в мире женщины, равной по красоте Атоссе, говоривший ей это даже тогда, когда холодно предупреждал, что никогда не подарит ее своим доверием, даже он дерзнул сказать теперь в присутствии Зороастра и чуть ли не в присутствии самой Негушты, что царевна превосходит ее красотой. Один уязвил ее тщеславие, другой ранил ее сердце.

Отомстить царю было в настоящее время невозможно. Вряд ли бы удалось ей обмануть его неусыпную бдительность или вовлечь в какой-нибудь необдуманный поступок, который мог бы его погубить. Притом же Атосса слишком хорошо знала, что царь — единственный человек, способный спасти Персию от дальнейших переворотов. Могущество и блеск царского сана были ей, пожалуй, дороже самого Зороастра. Теперь, когда Дарий усмирил Вавилон, нечего было и думать о какой-либо перемене в монархии. У царицы уже был составлен с Фраортом план захвата власти в Мидии в том случае, если б царь потерпел поражение в Вавилоне, и свиток, так неосторожно потерянный ею, был только приказанием отложить пока все планы, так как царь вернулся победителем.

Что касается ее совести, то Атосса так же спокойно могла бы низвергнуть и умертвить царя для того, чтобы дать исход раздражению, которое она чувствовала против него в эту минуту, как и разрушить вселенную с тем, чтоб овладеть алмазом, который ей приснился. Для нее не существовало представления о соответствии между удовлетворением своих страстей и средств, которые она для этого употребляла.

Погубить самого Зороастра она никогда бы не подумала. Она все-таки любила его, пусть и по-своему. Она решила направить весь свой гнев на Негушту, и уже мысленно рисовала себе то наслаждение, которое доставит ей доведенная до бешенства ревность молодой царевны. Убедить Негушту в том, что Зороастр обманывает ее и на самом деле любит ее, царицу, поставить Зороастра в такое положение, что он вынужден будет выбрать одно из двух: или своим молчанием подтвердить Негуште, что он любит Атоссу, или же, сказав правду, выдать тайну царя; не мешать Дарию восхищаться Негуштой и, больше того, устроить даже ее брак с ним и затем, допустив ее снова вернуться к первой любви, предать ее позору, внезапно изобличив ее перед царем, сделать все это скоро и уверенно, суля себе удовольствие, в конце концов, вдоволь натешиться над уничтоженною соперницей, — все это казалось Атоссе планом, с одной стороны, достойным ее глубокого и изобретательного ума, с другой же — обещавшим самое сладостное удовлетворение ее оскорбленной гордости и отвергнутой любви.

Полуденный воздух в дворцовом саду был сух и зноен, но в чудной мраморной беседке царила прохлада и слышался мягкий плеск воды. Розовые кусты и ползучие растения не пропускали солнечного света в овальные окна и придавали нежный зеленоватый оттенок восьмиугольной зале, посреди которой бил фонтан, падая мелкими струйками в бассейн, высеченный в полу. На покрытой рябью поверхности тихо и непрерывно колыхались водяные лилии, прикрепившись ко дну водоема своими длинными стеблями.

Негушта чувствовала себя очень несчастной. Зороастр покинул дворец, не предупредив ее ни одним словом, и только по смутным слухам дошедшим до нее через невольниц, она знала, что он уехал на долгий срок. Сердце ее ныло при мысли о всем том, что могло случиться до его возвращения и глаза ее были полны слез.

— Ты здесь одна, моя милая царевна? — раздался позади ее нежный, звучный голос.

Негушта вздрогнула, узнав голос Атоссы. Когда она собралась ответить ей, в ее словах не было и тени того притворного дружелюбия, с каким она говорила накануне. Она была слишком несчастна, слишком огорчена мыслию об отъезде своего возлюбленного, чтоб играть роль или выказывать сердечность, которой не чувствовала.

— Да, я одна, — спокойно сказала она.

— Я тоже одна, — отвечала Атосса, и синие глаза ее заблистали лучами солнца, проникшими вместе с нею в беседку; вся дивная красота ее словно засияла переполнившим ее ликованием. — Придворные женщины отправились торжественною процессией в город, в свите великого царя, и мы с тобой остались одни в дворце. Как здесь чудесно! Как прохладно!

Она села на подушки у окна и стала смотреть на царевну, все еще стоявшую у фонтана.

— У тебя грустный и утомленный вид, дорогая Негушта, — сказала она. — Но ты не должна грустить здесь. Никто здесь не грустит!

Минуту длилось молчание.

— Скажи мне, в чем дело? — сказала она, наконец, вкрадчиво. — Скажи мне, о чем ты грустишь? Быть может, тебе недостает чего-нибудь, быть может, ты тоскуешь о чем-нибудь, к чему привыкла к Экбатане? Скажи же мне, дорогая.

— Что мне сказать тебе?

— Скажи мне, отчего ты печальна? — повторила царица.

— Тебе? — воскликнула царевна, внезапно подняв сверкающие глаза, — сказать это тебе? О, никогда!

Атосса взглянула на Негушту с оттенком печали, как бы огорченная отсутствием доверия с ее стороны. Но юная ёврейка отошла от нее и начала смотреть в сад сквозь покрывавшие окна растения. Тогда Атосса тихо поднялась с своего места и, став сзади Негушты, обняла ее и прижалась своею белоснежною щекой к смуглому лицу царевны. Негушта ничего нё сказала, но затрепетала всем телом, будто к ней прикоснулось что-то ей ненавистное.

— Может быть, ты огорчена тем, что твой друг так внезапно уехал? — шепнула ей Атосса самым нежным тоном сочувствия.

Негушта слегка вздрогнула.

— Нет, — ответила она почти свирепо. — Что это тебе вздумалось?

— Видишь ли… он написал мне два слова перед своим отъездом. Я подумала, что ты рада будешь узнать, что он цел и невредим, — возразила царица, нежно обвивая рукою тонкий стан Негушты.

— Он писал тебе? — повторила царевна в гневном изумлении.

— Да, дорогая моя, — отвечала царица, потупив взор с превосходно удавшимся ей видом замешательства. — Я бы не сказала этого тебе, но мне думалось, что тебе будет приятно узнать что-нибудь о нем. Если ты желаешь, я прочту тебе некоторые места из его письма, — прибавила она, вынимая из складок туники тщательно свернутый кусочек пергамента.

Этого Негушта уже не в силах была вынести. Ее оливковая кожа побледнела, и она вырвалась из объятий царицы.

— О, нет, нет! Я не хочу этого слышать! Оставь меня в покое! Заклинаю тебя богами твоими, оставь меня в покое!

Атосса выпрямилась и холодно взглянула на Негушту.

— Поверь, тебе нет надобности два раза повторять мне, чтоб я оставила тебя в покое. Я хотела утешить тебя, потому что видела, что ты грустишь, и хотела утешить тебя даже ценою своих собственных чувств. Теперь я оставлю тебя, но я не питаю к тебе злобы. Ты очень молода и очень, очень безрассудна.

Атосса задумчиво покачала головой и с видом оскорбленного достоинства вышла из беседки медленною и величавою поступью. Но, идя по саду, она улыбалась сама себе и напевала вполголоса веселый мотив, слышанный ею накануне от египетского актера. Дарий привез из Вавилона труппу египтян и заставил их после пиршества увеселять собравшийся двор музыкой, пением и мимикой.

Эхо слабо повторяло мелодический голос Атоссы между померанцевыми деревьями и розовыми кустами, и звуки его явственно донеслись до ушей Негушты. Смертельно бледная, она простояла некоторое время на том самом месте, где оставила ее царица в немом отчаянии, затем с внезапным порывом бросилась на пол и спрятала лицо в мягкие, голубые подушки. И из глаз ее полились быстрые, жгучие слезы.

Как могло это случиться? Он говорил, что любит ее, а теперь, когда царь услал его на долгий срок, его единственною мыслью было написать не ей, а царице!.. Безумная ревность овладела всем ее существом. Она порывисто прижала руки к вискам; ей казалось, что голова ее готова треснуть от ужасной муки, поглотившей на минуту все ее мысли, потом снова холодная тяжесть легла ей на грудь, и горе ее вылилось в целом потоке слез. Вдруг в голове ее мелькнула новая мысль. Негушта поднялась, оперлась на одну руку и устремила неподвижный взор на свою маленькую золоченую сандалию, упавшую на мраморный пол. Она рассеянно нагнулась, взяла ее в руки и стала сквозь слезы серьезно разглядывать тонкую вышивку и густую позолоту, — под гнетом скорби людям так свойственно сосредоточивать внимание на пустяках.

Неужели царица обманула ее? Как жалела она о том, что не разрешила прочесть письмо! Она никак не думала сначала, что письмо могло быть предназначено для нее самой, и впала в ошибку. Но теперь ей пришла мысль, что царица легко могла выдумать, что получила письмо от Зороастра, или, пожалуй, даже сама нацарапать несколько слов на кусочке пергамента. Негуште страстно захотелось завладеть маленьким свитком и собственными глазами увериться в правде. Ей вряд ли бы удалось решить по почерку, писал его Зороастр или кто другой, но она была убеждена, что признает по какому-нибудь слову, какому-нибудь обороту речи, чье это письмо. Она чуть было не встала, чтоб сейчас же пойти к царице, обличить ее во лжи и потребовать, чтоб она показала письмо. Но гордость ее возмутилась. Ни на одну минуту не должна была она обнаружить перед Атоссой своего оскорбления или хотя бы своей любви к Зороастру…

Но тут же опять перед ней ясно обрисовалась возможность измены Зороастра. Он знал Атоссу и, может быть, любил ее в давно минувшие дни, и теперь старая любовь воскресла в его сердце и умертвила новую, а, между тем, он так искренно клялся Негуште в прозрачную лунную ночь в Экбатане! И, все-таки, он написал не ей, а этой женщине! Неужели это правда? Или это жестокая ложь Атоссы? Под вихрем сомнений и яростного гнева у нее снова брызнули из глаз слезы; она опять Спрятала лицо в бледно-желтые подушки, и прекрасное тело ее затрепетало от судорожных рыданий.

Вдруг она услыхала, что кто-то вошел в маленькую залу и остановился возле нее. Сначала она не решилась поднять головы; она чувствовала себя совершенно ослабевшей и изнеможенной от гнева и огорчения, а, между тем, это была твердая, уверенная поступь мужчины. Шаги замолкли и неизвестный пришелец все еще не двигался с места; она собралась с духом и взглянула на него. Это был сам царь. Как она не догадалась, что никакой другой мужчина не дерзнул бы проникнуть в часть сада, предоставленную придворным женщинам!

Дарий стоял спокойно и смотрел на нее с выражением недоумения и любопытства, казавшимся почти забавным на его строгом смуглом лице. Негушта смутилась и вскочила на ноги с легкою грацией испуганной лани. Она была ленива по природе, но быстра, как молния, когда ею двигал страх или возбуждение.

— Неужели ты чувствуешь себя такою несчастной в моем дворце? — ласково спросил ее Дарий. — О чем ты плачешь? Кто тебя обидел?

Негушта отвернулась и смахнула с глаз слезы; щеки ее ярко пылали.

— Я не плачу… никто… не обидел меня, — ответила она голосом, прерывающимся скорее от замешательства и тревоги, чем от горя, которое она почти забыла, очутившись так неожиданно лицом к лицу с царем.

Дарий улыбнулся, и чуть было не рассмеялся, поглаживая свою густую бороду широкою загорелою рукой.

— Царевна, — сказал он, — сядь. Я хочу сказать тебе несколько слов о чрезвычайном безрассудстве тех, кто говорит… — он запнулся, — кто говорит не полную правду.

Его слова дышали таким чистосердечием и прямотой, что Негушта почти улыбалась сквозь полуосушенные слезы, усаживаясь на подушку у ног даря. Сам он поместился на широкой мраморной скамье, и, стараясь придать лицу серьезное выражение, начал свою речь:

— Я считаю несомненным, что когда человек говорит неправду, то он ожидает, что ему поверят. Итак, при этом должен быть какой-нибудь предмет или обстоятельство, которые могли бы придать его лжи некоторую достоверность. Я видел слезы на твоих глазах, а ты объявила мне, что не плачешь. Очевидно, что ты сказала неправду. Не так ли?

Негушта не могла удержаться от улыбки, взглянув на царя и увидев, каким мягким светом блестели его глаза. Она поняла, что он старается развлечь ее, чтобы дать ей время прийти в себя, и, несмотря на высказанное им так недавно намерение сделать ее своею женой, она чувствовала себя с ним в полной безопасности.

— Царь живет вовеки, — ответила она принятою при дворе фразой для выражения согласия.

— Очень вероятно, — серьезно возразил Дарий. — Это говорится таким несметным множеством людей, что если б это не было правдой, то мне пришлось бы обвинить во лжи все человечество.

Дарий рассмеялся. Негушта тоже засмеялась, хотя вряд ли сумела бы объяснить, почему. Блестящая, живая веселость царя была заразительна. Прежде чем ответить ему, царевна наклонилась и просунула ногу в маленькую сандалию, все еще лежавшую возле нее.

То, что я сказала, было верно в одном смысле и неверно в другом, — начала она. — Я горько плакала, но подавила слезы, услыхав, что царь вошел в беседку и стоит около меня. Таким образом, царь видел только мои слезы, но не видел меня плачущей. Что касается цели, быть может, я хотела выиграть время, чтоб успеть вытереть глаза.

Дарий немного подвинулся на скамье.

— Я знаю, — сказал он серьезно, — я знаю, о чем ты плакала. Я виною тому. Можешь ли ты простить меня, царевна? Я человек опрометчивый и не привык долго обдумывать свои приказания.

Негушта взглянула на него вопросительно.

— Я слишком поспешил отправить его, — продолжал царь. — Если б я дал себе время подумать, то велел бы ему пойти проститься с тобой. Сам по себе он, конечно, не уехал бы, не повидавшись с тобою. Это моя вина. Он возвратится через двенадцать дней.

Негушта закусила губу; в душе ее снова поднялась горькая мысль, что не один только внезапный отъезд Зороастра заставил ее страдать. Вслед затем ей пришло в голову, что царь умышленно отослал ее возлюбленного.

— Почему ты послал его, а не кого-нибудь другого? — спросила она, не глядя на царя и позабыв церемонный тон речи, требуемый этикетом.

— Потому что никому я так не доверяю, как ему, а мне был необходим преданный гонец, — откровенно ответил Дарий.

Негушта посмотрела ему в лицо, ища на нем какого-нибудь признака, который подтвердил бы ее подозрения, но слова его были сказаны серьезно.

— Я думаю… — начала она, и сейчас же запнулась, вся вспыхнув.

— Ты думала, — ответил Дарий, — что я отослал его навсегда, потому что хочу взять тебя в жены? Это было естественно, но несправедливо. Я послал его потому, что был принужден это сделать. Если тебе угодно, я оставлю тебя теперь и обещаю тебе не смотреть на лицо твое, пока Зороастр не вернется.

Негушта потупила взор и покраснела еще сильнее. Она едва верила своим ушам.

— В самом деле, — прошептала она, — быть может, было бы лучше… Я хочу сказать… — она не могла кончить фразы.

Дарий спокойно поднялся со скамьи.

— Прощай, царевна, я поступлю так, как ты желаешь, — серьезно сказал он и направился к двери. Лицо его было бледно и губы крепко сжаты.

Негушта не знала, что ей делать, но мгновенно оценив благородство молодого царя, — человека, от речей которого трепетала вся страна, — подбежала к Дарию, преклонила одно колено и схватила его руку. Он не взглянул на нее, но его рука сильно задрожала под ее пальцами, и он нагнулся, как бы намереваясь поднять ее.

— Нет, — воскликнула она, — пусть господин мой не гневается на свою служанку! Пусть царь исполнит мольбу мою, ибо он царь народов и царь царей!

— Говори, царевна, — ответил Дарий. — Если возможно, я исполню твою просьбу.

— Я желала бы… — она остановилась, и горячая кровь снова залила ее смуглые щеки. — Я желала бы… О, я сама не знаю, чего я желаю, знаю только, что мне хочется поблагодарить тебя за твою доброту и ласку… Я была так несчастна, а ты утешил меня. Я не хотела сказать, что лучше мне не видеть царского лица.

Последние слова она проговорила, наклонив голову и так тихо, что Дарий едва мог уловить их. Но жадный слух его верно истолковал то, что она сказала, и он понял ее.

— Прийти мне к тебе завтра, царевна, в этот самый час? — спросил он почти смиренно.

— О, царь, ведь ты знаешь, что сад всегда полон придворных женщин, — сказала нерешительно Негушта.

— Не бойся, — ответил Дарий, — этот сад будет принадлежать тебе одной. В Сузах есть и другие розовые беседки, в которых могут отдыхать дворцовые женщины. Никто не будет входить сюда без твоего позволения. Прощай, я приду к тебе завтра в полдень.

Он повернулся к ней и заглянул в глаза, а она взяла его руку и безмолвно приложила ее к своему челу в знак благодарности. Затем он ушел, и она услыхала его удаляющиеся скорые шаги. Когда Негушта убедилась, что царь скрылся из вида, она вышла и стала у порога, облитая ярким сиянием полуденного солнца. Она провела рукой по глазам, словно этот свет ослепил ее. Ей казалось, будто в ней произошла перемена, непонятная для нее самой.

В радостной уверенности, что она совсем одна в саду, Негушта побежала по одной из аллей, пересекла ее и направилась по другой.

Но вдруг лицо ее сделалось серьезно, и она попыталась дать себе отчет в том, что происходит в ее сердце. В конце концов, Зороастр уехал только на двенадцать дней, а тем временем она обеспечила себе свободу и право бродить целый день по этим чудным садам, мечтая о нем, сколько душе угодно. А письмо? О, это, несомненно, подлог! Злая царица любит Зороастра и хочет заставить Негушту отказаться от него! Быть может, она найдет случай довести это до сведения царя, когда он придет на следующий день. Он разразится при этом таким царственным гневом, выразит такое отвращение к гнусной лжи! А, между тем, ей почему-то казалось, что у нее не хватит духа сообщить Дарию причину своего беспокойства. Он обошелся с ней так ласково, так сердечно, словно он был ее брат, а не сам великий царь, державший жизнь и смерть в своих руках, — великий царь, одна тень которого приводила в трепет вселенную, а краткое повелительное слово заставляло целый народ браться за оружие и идти к победе. Неужели это был грозный Дарий, человек, убивший своим собственным мечом самозванца, усмиривший в несколько дней мятежный Вавилон и приведший за собою четыре тысячи пленных? Он был тих, как девушка, этот неукротимый воин, но, вызвав перед собою его черты, Негушта вспомнила строгий взгляд, появлявшийся на его лице, когда он был серьезен; она задумалась и медленно пошла по аллее, машинально откусывая своими белыми зубками розовый лепесток и размышляя о многом, но больше всего о том, как бы ей отомстить Атоссе за страдания.

Атосса сразу узнала от своей глазной прислужницы, что утром царь был у Негушты в садовой беседке, и это известие заставило ее серьезно задуматься. Она, конечно, не имела намерения оставлять Негушту на целые часы с глазу на глаз с Дарием — ни одна из женщин не могла остаться равнодушной к утешениям великого царя и Атосса решила не противиться браку царя с Негуштой, так как верила, что в ее власти будет уничтожить иудейскую царевну в тот миг, когда она достигнет вершины своих честолюбивых стремлений.

В этот день царь пожелал принять вечернюю трапезу в обществе одной Атоссы, как это бывало порою, когда он чувствовал себя утомленным придворным церемониалом. На закате солнца они расположились на маленькой уединенной террасе верхнего этажа. Дарий покоился на ложе по одну сторону низкого стола, Атосса — по другую. Воздух был сух и нестерпимо зноен; две чернокожие опахалыцицы безмолвно стояли по обе стороны, из всей силы размахивая пальмовыми ветвями. Царь откинулся на подушки, голова его была не покрыта, и жесткие черные кудри падали ему на плечи; широкою сильною рукой он обхватывал гладкий золотой кубок, стоявший возле него на столе. На этот раз он снял латы, и белая с пурпуром мантия спускалась свободными складками с его туники, но недалеко от него лежал на полу его острый меч из индийской стали.

Атосса приподнялась, опершись на один локоть, и задумчиво устремила синие глаза на лицо царя, как бы ожидая, что он заговорит с ней. Вопреки обычаям, она была одета в греческую тунику с короткими рукавами, схваченными на плечах золотыми пряжками; ее белокурые волосы были собраны на самом затылке в тяжелый узел. Ослепительные руки и шея были обнажены, но над правым локтем блестела толстая, витая золотая змея — ее единственное украшение.

— Царь не чувствует жажды сегодня, — сказала, наконец, Атосса, глядя на полный кубок, который царь держал в руке, но все еще медлил поднести к устам.

— Я не всегда чувствую жажду, — угрюмо ответил Дарий. — Разве ты хотела бы, чтоб я был вечно пьян, как какая-нибудь вавилонская собака?

— Нет, но я не желала бы также, чтобы царь был вечно трезв, как персидский военачальник.

— Какой персидский военачальник? — спросил царь, бросая на нее быстрый взгляд и хмуря брови.

— Да вроде того, которого ты нынче отправил за его трезвость в Ниневию, — отвечала Атосса.

— Я никого не посылал нынче в Ниневию.

— Ну, так в Экбатану, чтоб разведать, сказала ли я тебе правду насчет своего бедного слуги Фраорта, Фравартиша, как ты называешь его, — сказала царица, причем ее синие глаза вспыхнули злою насмешкой.

— Уверяю тебя, — ответил с громким хохотом царь, — что если я до сих пор не велел еще удавить тебя, то только по причине твоей замечательной красоты. Как только ты подурнеешь, то должна будешь умереть.

Царица тоже засмеялась тихим серебристым смехом.

— Благодарю тебя за то, что ты оставляешь мне жизнь, — сказала она. — Я очень красива, я это знаю, но я уже не самая прекрасная женщина в мире.

Она говорила словно шутя, без малейшего признака досады.

— Нет, — задумчиво произнес Дарий. — Я считал тебя прежде прекраснейшею женщиной в мире. Но человеку свойственно изменять свои мнения. И, все-таки, ты удивительно хороша. Мне нравится твое греческое одеяние.

— Не послать ли мне точно такое же Негуште? — спросила Атосса, нежно улыбаясь и приподняв свои тонкие брови.

— Она не нуждается в твоих заботах, — ответил со смехом Дарий. — Но это, во всяком случае, славная шутка. Ты скорее пошлешь ей индийскую змею, чем наряд.

— Да, — подтвердила царица, лучше, чем кто-либо, понимавшая странный характер Дария. — Ты не думаешь же, в самом деле, что я могу относиться без ненависти к женщине, которую ты находишь красивее меня? Ведь это же было бы неестественно! Какое несчастье, что она предпочла самому великому царю трезвого персидского военачальника!

— Правда, это большое несчастье; но ты бы должна этому радоваться.

— Я хочу сказать, что тебе придется горько раскаяться, когда ты сделаешь ее своею женой, — невозмутимо продолжала Атосса.

Дарий поднял кубок, который все еще придерживал рукой, поднес его к губам и разом осушил. Когда он снова опустил его на стол, Атосса поспешно встала и сама наполнила его из золотого кувшина. Вино было из Шираса, темное, сладкое и крепкое. Царь взял в руки маленькую белую ручку стоявшей возле него Атоссы и начал ее рассматривать.

— Красивая рука, — сказал он. — У Негушты пальцы чуть-чуть покороче твоих, немножко потоньше и не такие гибкие. Взять мне в жены Негушту или нет? — Он подмял на нее глаза при этом вопросе и засмеялся.

— Нет, — отвечала Атосса тоже со смехом.

— Выдать мне ее замуж за Зороастра?

— Нет, — ответила она опять, ее смех ее был уже не так натурален.

— Что же мне сделать с ней? — спросил царь.

— Удави ее, — без малейшего колебания сказала Атосса, мягко, но страстно сжав его руку.

— Если бы ты была царем, то в Персии люди часто умирали бы внезапною смертью, — сказал Дарий.

— Мне кажется, что и теперь убивают немалое количество людей. Быть может, один или двое…

Лицо царя вдруг омрачилось, и он выпустил руку Атоссы.

— Слушай, — сказал он. — Я люблю шутки, но твоя шутка зашла слишком далеко. Не делай зла Негуште, иначе я навсегда положу конец твоим шуткам и употреблю для этого верное средство. Твое белое горлышко будет не так красиво, когда его перетянут веревкой.

Царица закусила губы. Царь редко говорил с ней серьезно, и теперь она испугалась его слов.

На следующий день, отправившись в сад, Атосса увидала двух высоких копьеносцев, охранявших вход, и когда она хотела войти, они скрестили свои копья над мраморною дверью и молча преградили ей путь.

Атосса в изумлении отступила назад и простояла с минуту неподвижно, переводя, взор с одного стражника на другого, стараясь прочесть что-нибудь на их тупых лицах. Потом она положила руку на их копья и попробовала сдвинуть их с места, но это ей не удалось.

— Кто поставил вас сюда, собаки? — гневно воскликнула она. — Разве вы не знаете царицу? Дайте мне дорогу!

Но воины-гиганты не ответили и не опустили оружия.

— Проклятые рабы! — сказала она сквозь зубы. — Я велю распять вас обоих еще до заката солнца! — Она повернулась и пошла во дворец, но ее радовало уже то, что рядом никого не было. В первый раз в жизни она встретила сопротивление со стороны подчиненных, и ей не легко было это перенести. Но когда она узнала, что стражники действовали по приказанию великого царя, она молча склонила голову и вернулась в свои покои, чтобы обдумать, как ей теперь быть.

Она ничего не могла предпринять. Слово царя было непреложным законом. Он отдал приказ пускать в сад о Дну только Негушту и заграждать в него доступ всем другим, не исключая и самой Атоссы; он сам поставил накануне у входа в сад стражу и сам отдал ей свое повеление.

Целых одиннадцать дней дверь оставалась запертой но Атосса не возобновляла больше своих попыток. Дарий жестоко отплатил бы ей за такое нарушение его воли, и она понимала всю щекотливость своего положения. Она покорилась и постаралась занять свои мысли другими предметами.

Каждый день, за час до полудня, Негушта горделиво проходила в ворота и исчезала среди розовых и миртовых аллей, и каждый день, в тот самый миг, как солнце достигало зенита, царь проходил мимо копьеносцев и точно так же исчезал в глубине сада.

Дарий сделался вдруг так холоден и суров в обращении с царицей, что она не осмелилась даже намекнуть ему на столкновение со стражей, опасаясь внезапной вспышки его гнева, которая могла бы положить конец ее существованию при дворе, а, весьма вероятно, и самой ее жизни.

Что касается Негушты, у нее было множество поводов для размышлений и немало времени для грез. Если нельзя было сказать, что дни Негушты проходили счастливо, то, по крайней мере, полная свобода, которой она пользовалась, делала их сносными. Царь окружил бы ее рабынями, осыпал бы ее драгоценностями и богатыми дарами, если б она согласилась принять их. Она говорила, что у нее есть все, что нужно, и говорила это с некоторым высокомерием; но, как бы то ни было, посещения Дария сделались мало помалу главным событием дня, и с каждым днем они становились продолжительнее, так что, наконец, царь стал показываться у выхода, когда уже почти смеркалось. Она ждала его всякий раз в восьмиугольной беседке, и царь запретил ей даже вставать при его появлении. Дарий занимал свое обычное место на мраморной скамье возле Негушты, лежавшей на подушках и непринужденно разговаривавшей о всевозможных предметах.

В этот вечер ей показалось, то Дарий молчаливее, чем всегда, и что смуглое лицо его немного побледнело. Вид его был утомленный, как после тяжелой борьбы, и Негушта вдруг оборвала свою речь, ожидая не скажет ли ей царь чего-нибудь.

Молчание нарушалось только плеском маленького фонтана и тихим, мягким журчаньем крошечных струй, колыхавшихся у края водоема.

— Знаешь ли, Негушта, — сказал, наконец, Дарий усталым голосом, — что я совершаю теперь одно из худших дел во всей своей жизни?

Негушта вздрогнула, и тени на лице ее потемнели.

— Скажи лучше, самое доброе дело, какое ты когда-либо совершал, — прошептала она.

— Это не злое дело, а безрассудное, — сказал царь, опершись на руку подбородком и наклонившись вперед. — Я лучше хотел бы, чтоб оно было безрассудное, лишь бы не злое, но я боюсь, что оно и безрассудно, и зло.

Негушта легко могла предугадать, что скажет ей царь. Она знала, что от нее зависит переменить разговор, засмеяться или прервать царя, но она этого не сделала. Она почувствовала страстное желание услышать от него, что он ее любит. Что могло быть в этом дурного? Он был так честен и добр, что всегда остался бы для нее только другом, и никем иным. Он был царь мира; если б он не был милостив и прямодушен, то одно только его слово — и имя Зороастра сделалось бы лишь воспоминанием об умершем, еще слово — и Негушта стала бы женою царя. Он был царь земли, его тень была для людей жизнью и смертью, его малейшее желание — законом, приводимым в исполнение сотнями тысяч воинов. Между ним и его желаниями не стояло ничего, — ничего, кроме врожденной правды и справедливости, в которые он так царственно верил, Негушта чувствовала, что может положиться на него, и жаждала из простого любопытства, как ей казалось, услышать его слово любви. Ей казалось, и она сама не знала, почему, что так сладко подчинить своей воле этого могущественного повелителя, сознавать, что в ее власти запретить или позволить говорить тому, кому все повиновались и кого все боялись не меньше самой смерти.

Она спокойно взглянула на него, отвечая:

— Как может быть дурно или безрассудно с твоей стороны делать других счастливыми?

— Это кажется невероятным, а, между тем, вся сила моего разума говорит мне, что это так, — серьезно возразил Дарий. — Вот я сижу с тобой, день за днем, обольщая себя мыслью, что помогаю тебе приятно проводить время, пока…

— Ты ничуть не обольщаешься, — мягко прервала его Негушта. Почему-то ей не хотелось, чтоб он произнес имя Зороастра. — Я не могу выразить тебе, как я благодарна…

— Я должен быть благодарен, — перебил ее в свою очередь царь. — Я должен быть благодарен за то, что ты позволяешь мне каждый день видеть тебя, за то, что ты беседуешь со мной и кажешься довольной, когда я прихожу… — Он запнулся.

— Что ж в этом дурного и безрассудного? — спросила Негушта и с улыбкой взглянула ему в лицо.

— Это хуже, чем мне хотелось бы думать, — ответил царь. — Ты говоришь, что время проходит приятно для тебя. Неужели ты думаешь, что для меня оно проходит менее приятно? — Его голос понизился, и он продолжал глубоким, нежным тоном: — Я сижу здесь день за днем, и день за днем я люблю тебя все больше и больше. Я люблю тебя, что пользы скрывать это, если б я и мог это скрыть? Ты знаешь это. Быть может, ты жалеешь меня, хотя и не любишь. Ты жалеешь меня, меня, держащего всю землю под ногами своими.

Он вдруг остановился.

— Я, право, желала бы, чтоб ты не любил меня, — серьезно сказала Негушта. Она опустила голову. Слова царя доставляли ей несказанное наслаждение, и она боялась, как бы взор ее не выдал ее чувств.

— Это все равно, что желать, чтоб пажити не горели, когда солнце опаляет их и нет дождя, — ответил он с мимолетною горечью. — Я рад уже тому, что моя любовь не оскорбляет тебя, что ты согласна считать меня другом…

— Согласна! Да я не знаю почти ничего сладостней твоей дружбы! — воскликнула царевна. Глаза Дария сверкнули мрачным пламенем.

— Почти! Да, поистине, моя дружба и любовь другого, сладостней этого нет ничего! Чем была бы моя дружба без его любви? Клянусь Ормуздом, я хотел бы, чтоб это была моя любовь, а его дружба! Я хотел бы, чтоб Зороастр был царем, а я Зороастром, слугою царя! Я отдал бы всю Персию и Мидию, Вавилон и Египет, чтоб услышать, как твой сладкий голос сказал бы мне: «Дарий, я люблю тебя!» Я отдал бы правую руку свою, вырвал бы сердце из груди, вынул бы душу из тела, отдал бы жизнь и всю силу свою, славу и царство свое, чтоб услышать из уст твоих: «Приди, мой возлюбленный, обними меня!» Ты не знаешь, что такое моя любовь, не знаешь, что выше небес поднимается ее поклонение тебе, что полнота ее не вмещается в пределах земли, что она глубже пучин морских по своей неизменности, что она вечно будет жить для тебя.

Царевна жалела в душе, что допустила это признание, но ни за что в мире не отдала бы она теперь услышанных ею слов. Она прикрыла глаза рукой и безмолвствовала, — ей нечего было сказать. Какое-то незнакомое волнение овладело ею и сомкнуло ей уста.

— Ты молчишь, — продолжал царь. — Ты права. Что можешь ответить мне? Мой голос звучит подобно бреду сумасшедшего, прикованного к цепи, которой он не может порвать. Все, все принадлежит мне, одного только нет у меня — твоей любви, которую ты отдала другому. О, если б я имел ее! Если б я обладал твоею любовью, я почувствовал, бы в себе силу превзойти своими подвигами все дела людские. Кто этот человек, которого ты любишь? Начальник крепости? Воин? За то, что ты так почтила его и вознесла на престол своего сердца, я тоже почту его и вознесу над всеми людьми, и весь народ преклонится перед ним. Я издам повеление, чтоб ему молились, как Богу, — этому человеку, которого любовь твоя сделала Богом. Я воздвигну вам обоим величественный храм и войду в него со всем своим народом, и паду ниц перед тобою, и буду поклоняться тебе. Пусть тот, кого ты любишь, просит у меня, и чего бы ни попросил он, я дам тебе и ему. В целом мире не останется, ничего, чего ты могла бы пожелать, я все отдам тебе. Разве я не царь всей земли, не царь всего живущего, кроме тебя?

Дарий, внезапно поднявшись со скамьи, стал ходить взад и вперед по мраморным плитам. Царевна все еще молчала, подавленная и устрашенная его словами, которые в его власти было исполнить все до одного, если б он только захотел. Вдруг он остановился перед нею.

— Не правду ли я сказал, что моя речь — бред сумасшедшего, что я говорю, как безумец, лишенный всякого смысла? Что могу я дать тебе, чего бы у тебя не было? Что могу я придумать для тебя, в чем бы ты имела нужду? Разве нет у вас обоих всего, всего того, что вмещает в себе земля для смертных? Разве ты не любишь и не любима взаимно? Разве ты не обладаешь всем, решительно всем, на свете? Ах! горе мне, что я властелин народов, а, между тем, не могу зачерпнуть ни одной капли из родника блаженства для утоления жажды, снедающей мою истерзанную душу! Горе мне, что я правлю всею вселенной и попираю всю землю ногами своими, а не могу иметь того, что только и есть совершенного на земле! Горе мне, Негушта, что ты жестоко похитила мир души моей и что я не могу вновь обрести его, и никогда не обрету его!

Могучий, смуглый перс стоял, ломая руки; его лицо было бледно, черные глаза пламенели безумным огнем. Негушта не смела взглянуть на бурю, которую сама вызвала; трепеща всем телом и поникнув головой она прижала руки к груди.

— Нет, ты права! — воскликнул он с горечью. — Не отвечай мне ничего, потому что у тебя не может найтись для меня ответа! Твоя ли вина, что я безумен? Ты ли сделала то, что я так люблю тебя? Я увидел тебя один краткий миг, и полюбил тебя, и люблю, и буду любить, пока небеса не низвергнутся, пока смерть не занесет в свой свиток имена всех человеческих существ! Ничего, ничего не можешь ты сказать или сделать! Это не твоя вина, не твой грех. Но из-за тебя и через тебя я погибаю… я сломлен, как дерево во время бури, опален и истощен, как зверь, умирающий под солнцем пустыни. Из-за тебя, и ради тебя, и через тебя я навеки уничтожен и осужден безнадежно томиться в адской темнице своего жалкого величия, в нёобъятной бездне безысходного отчаяния!

С тоской Дарий упал к ногам Негушты, распростершись на мраморном полу, и спрятал лицо в складках ее мантии.

Негушта не была бессердечна. Она, без сомнения, пожалела бы всякого, кого увидала бы в таком горе и отчаянии, если б даже причина их не была так близка ей самой. Но ко всем чувствам, внезапно овладевшим ею, к состраданию, страху и самообвинению, присоединилась неясная мысль, что никто никогда не говорил так, как этот человек, что никогда еще ни один любовник не изливал своей любви так пламенно и неудержимо, и смутная догадка, что она стоит лицом к лицу с чем-то более великим, чем все, что ей довелось испытать до сих пор, еще усилила и страх ее, и сострадание.

Негушта не могла вымолвить ни слова, но она лишь протянула свою маленькую ручку и положила ее на густые черные волосы царя, подобно тому, как мать успокаивает кроткою лаской вспышку гнева в своем ребенке. Дарий не отстранил ее руки. Тогда она подняла его голову, положила ее к себе на колени, и гладя ее своими нежными пальцами, заговорила с ним.

— Ты очень печалишь меня, — произнесла она почти шепотом. — Я желала бы, чтоб ты был любим, как ты того заслуживаешь, чтоб женщина, более меня достойная., дала тебе все, чего не могу дать я.

— Нет женщины, более достойной, чем ты, — ответил он тихо.

— Не говори так, — мягко возразила она, — напротив, их очень много. Прости меня и… и забудь меня… Вычеркни этот час из своих воспоминаний и примись за совершение тех великих и благородных дел, для которых ты явился в мир. Нет человека более великого, более благородного, более великодушного, чем ты!

Дарий поднял голову с ее колен и встал.

— Я сделаю все, только не позабуду, — сказал он. — Ради тебя я совершу великие и добрые дела. Ради тебя я буду великодушен, ради тебя буду благороден. Пока мир существует, будут жить и дела мои, а вместе с ними память о том, что они были совершены ради тебя. Исполни только одну мою маленькую просьбу.

— Проси всего, всего, что хочешь.

— Негушта, ты знаешь, как искренно я люблю тебя… Нет, нет, не бойся, ты больше не услышишь безумных речей. Скажи мне только… скажи мне, если б ты не любила Зороастра, то полюбила бы меня?

Негушта густо покраснела. Она поднялась и взяла простертые к ней руки царя.

— Да, да, ты так достоин любви, Дарий… Я, конечно, могла бы тебя полюбить.

Она говорила совсем тихо, и слезы стояли в ее глазах.

— Да благословит тебя милость премудрого Ормузда! — воскликнул царь, и лицо его внезапно как бы озарилось ярким светом. Затем он с жаром поцеловал обе руки царевны и, бросив на нее долгий взгляд, повернулся и оставил ее.

Никто не видал в этот день царя, и никто не знал, где он находится, кроме двух копьеносцев, стоявших у двери его покоя. Он лежал без движения на своем ложе, устремив сухой, воспаленный взор на расписную резьбу потолка.

Царь и Негушта по-прежнему виделись в саду, но ни он, ни она ни словом не упоминали о происшедшем. Время летело быстро, не нарушаемое никакими событиями. Только странные узы, бывшие наполовину любовью, сделались еще крепче с обеих сторон, и Негушта недоумевала, как может она так горячо и, вместе с тем, так различно любить одновременно двоих. Она любила Зороастра, но порой ей казалось, что он мог бы скорее занять в ее сердце место друга. Дария она считала своим другом, но бывали минуты, когда она почти готова была это забыть. Она думала о предстоящем свидании с Зороастром, стараясь угадать, будет ли оно похоже на прежние их встречи, забьется ли ее сердце сильнее или останется спокойно, когда уста ее прикоснутся к его устам. Она утратила способность рассуждать, перестала понимать свое собственное сердце. В самозабвении минуты она беспечно наслаждалась обществом царя, смутно предчувствуя близость какой-то великой перемены, пред которой была совершенно бессильна.

Солнце только что взошло, но мост, пересекавший быстрые воды Хоаспа, был еще покрыт тенью, отбрасываемой на равнину крепостью и дворцом, когда на ниневийской дороге показались два всадника, скакавшие во весь опор, и, словно выплыв из голубого тумана, еще лежавшего на лугах, помчались дальше, по направлению к дворцовому валу.

Один из них был смуглый, некрасивый мужчина; его бледные, отвислые щеки и наклонившееся вперед туловище говорили о страшном утомлении. К загривку и к крестцу его коня было привязано по подушке, так что всадник сидел, как в кресле, но даже с этой искусственною опорой он едва мог держаться и тело его покачивалось из стороны в сторону. Его плащ совсем побелел от пыли, тиара на голове превратилась в бесформенный и пыльный кусок смятого полотна, его незавитые волосы и спутанная борода свешивались на грудь беспорядочными, скомканными от пыли клочьями.

Спутник его, Зороастр, сидел твердо и красиво, как будто он и не проехал трехсот фарсангов в одиннадцать дней. Одежда его была, конечно, тоже покрыта пылью, но он высоко держал голову и светлые кудри и борода его свободно развевались от быстрой езды, а легкий стальной шлем ярко сиял на солнце.

Как только они поднялись на холм, стража, стоявшая у наружных ворот крикнула дворцовой страже, что Зороастр вернулся, а привратник побежал доложить об его приезде царю. Дарий принял от него доклад и вышел на открытую площадку перед входною башней в ту минуту, как оба всадника въехали в квадратные ворота и натянули поводья посредине небольшого двора. Копьеносцы поднялись с места и выстроились в ряд, как только с лестницы раздался крик, что царь приближается. Зороастр легко соскочил с коня и велел Фраорту сделать то же, но несчастный мидянин не мог двинуть ни рукой, ни ногой без посторонней помощи и упал бы, если б два дюжих копьеносца не сняли его и не помогли стать на землю.

Дарий быстро подошел к ним и милостиво выслушал краткое приветствие Зороастра. Фраорт, совершенно лишившийся сил от усталости и от смертельного страха за свою жизнь, упал на колени, как только воины выпустили его из рук.

— Привет тебе, царь царей! Живи вовеки! — сказал Зороастр. — Я исполнил твое повеление. Он жив.

Дарий угрюмо усмехнулся, взглянув на распростертого перед ним мидянина.

— Ты верный слуга, Зороастр, — отвечал он. — Ты мчишься так же быстро, как фурии, преследующие души грешников, как диаволы гор в погоне за лжецом. Его бы ненадолго хватило, этого комка потной пыли. Поднимись, негодяй! — Он дотронулся ногой до головы Фраорта. — Что ты валяешься здесь, как свинья в канаве?

Воины помогли встать Фраорту. Царь снова обратился к Зороастру.

— Скажи мне, ты, умеющий мчаться на крыльях вихря, человек говорит охотнее, правду или ложь, когда он устал?

— Когда человек устал, он готов сделать все, лишь бы получить отдых, — ответил с улыбкой Зороастр.

— Так я объявлю этому негодяю, что чем скорее он скажет правду, тем скорее я отпущу его выспаться, — сказал царь и прибавил вполголоса: — Ты же, прежде чем идти отдыхать, отправься к царице и тайно скажи ей, чтоб она отослала своих рабынь и ждала меня и того, кого ты привез. Я приду к ней через несколько минут. Этому негодяю необходимо немножко подкрепиться, иначе он умрет на первых же ступенях.

Зороастр пробрался через длинный лабиринт дворов и коридоров и взошел на террасу пред покоями царя, на которой он в первый раз встретил Атоссу. Там никого не было, и он уже хотел поднять тяжелую занавесь, чтобы войти, как вдруг из-за нее вышла сама царица. Несмотря на ранний час дня, она была наряднее обыкновенного, и нежные цвета ее одеяния и драгоценности, служившие ей украшением, переливались и ярко сверкали в лучах утреннего солнца. Она рассчитала, что Зороастр вернется в этот день, и приготовилась встретить его.

Внезапно очутившись с ним лицом к лицу, она с изумлением воскликнула:

— Как! Ты уж возвратился? — в голосе ее послышалась искренняя радость. Озаренный сиянием солнца, молодой перс был так божественно прекрасен, что сердце Атоссы забилось от одного уже счастия видеть его.

— Да, я пришел с вестью от великого царя к царице. Великий царь повелел, чтоб царица отослала своих рабынь и ждала царя и того, кого я привез с собою. Он придет через несколько минут.

— Хорошо, — отвечала Атосса. — Здесь нет рабынь, и я буду ждать царя. — Она помолчала немного. — Разве ты не рад, что вернулся?

— О, да, — сказал Зороастр, и лицо его просветлело. — Я, конечно, рад быть снова здесь. Можно ли не радоваться окончанию такого трудного путешествия?

Царица стояла спиной к скрытому занавесью входу и могла видеть весь балкон. Зороастр же стоял лицом к ней и к двери. В то время, как он говорил, зоркие глаза Атоссы заметили какую-то фигуру, быстро поднимавшуюся по последним ступеням лестницы. Она тотчас же узнала Негушту, но ни содроганием век, ни румянцем щек не обнаружила она, что увидала приближение соперницы. Она устремила темно-синие глаза на Зороастра и с оттенком печали во взоре тихо и нежно сказала ему:

— Бремя так долго тянулось без тебя, Зороастр.

Зороастр, удивленный ее тоном и словами, нахмурился и взгляд его стал холоден. В эту минуту Негушта ступила на гладкий мраморный пол балкона.

— Ты ничего не отвечаешь мне, — сказала Атосса упавшим голосом. Потом, как бы уступая неотразимому порыву, она страстно обвила руками его шею и начала осыпать жгучими поцелуями.

— О, Зороастр, Зороастр, о мой возлюбленный! — воскликнула она, — ты никогда, никогда больше не должен меня покидать!

И снова она стала целовать его и упала к нему на грудь, крепко сжимая его в своих объятиях. Он положил ей руки на плечи, потом на талию, стараясь отстранить ее, но все было тщетно, — она отчаянно цеплялась и рыдала у него на груди.

Страшно смущенный неловким положением, в которое он так неожиданно попал, Зороастр не слыхал короткого, тихого стона, раздавшегося вдали, не слыхал звука шагов, быстро отступивших назад, на лестницу. Но Атосса все слышала и ощутила свирепую радость. Когда она подняла голову, Негушта уже исчезла, унося в сердце неизлечимую рану.

Атосса выпустила Зороастра из своих объятий, еще раз взглянула ему в глаза, и затем, с коротким, пронзительным криком, закрыла лицо руками.

Зороастр простоял несколько секунд в нерешительности. У него вдруг как бы открылись глаза на многое, что раньше было непонятно. Наконец, он заговорил и в голосе его зазвучали мягкие ноты.

— Я благодарю небесные силы за то, что не люблю тебя, и хотел бы, чтоб и ты меня не любила. Ибо я слуга великого царя, верный ему до смерти, и если б я любил тебя, то был бы лжецом, трусом и самым презренным существом во всем человечестве. Забудь, прошу тебя, то, что ты сказала, и позволь мне удалиться с миром. Ибо великий царь уже близко, ты не должна предстать пред ним в слезах, иначе он подумает, что ты боишься встретиться лицом к лицу с Фраортом мидянином. Забудь, прошу тебя, и прости слугу своего, если он в чем-нибудь провинился пред тобой.

Атосса подняла голову. В ее ясных и блестящих глазах не было и признака слез. Она грубо захохотала.

— Я?! Чтоб я проливала слезы пред царем? Ты не знаешь меня. Иди если хочешь. Прощай Зороастр, — ее голос сделался мягче, — прощай. Может быть, ты останешься жив, но, может быть, ты и умрешь, потому что я люблю тебя.

Зороастр почтительно наклонил голову и ушел. Царица смотрела ему вслед и, когда он скрылся, начала приводить в порядок свой головной убор и золотистые кудри, нежно улыбаясь сама себе.

Зороастр надеялся наконец-то найти какую-нибудь возможность повидаться с Негуштой. Но невольница, которую он встретил у главного входа в женское отделение дворца и послал к Негуште, вернулась с кратким ответом, что царевна одна в своей комнате, и никто не смеет беспокоить ее.

Обессиленный от усталости и волнения, почти неспособный связно обдумать странное происшествие с царицей, Зороастр волей-неволей должен был отложить свидание с Негуштой и, войдя в свою прохладную комнату, лег отдохнуть. Проснулся он только вечером.

Между тем, царь приказал накормить Фраорта и тотчас же, как только он немного оправится, привести его в покои царицы. Через полчаса по уходе Зороастра Атосса была уже в своей уборной. Она сидела одна перед большим серебряным зеркалом, невозмутимо ожидая, какой поворот примут события. Инстинкт подсказал ей, что она найдет в себе больше силы отразить нападение, если царь застанет ее в святилище ее внутреннего покоя, где каждый предмет был пропитан ее атмосферой, а решетки у обоих окон были расположены таким образом, что она могла видеть выражение лиц своих противников, оставаясь сама в тени.

Наконец она услыхала звук кожаных сандалий, и занавесь ее уборной приподнялась. Дарий, держа Фраорта за плечи, втолкнул его в комнату и поставил перед царицей. Атосса встала и поклонилась царю, потом опять села в свое резное кресло. Царь опустился на груду толстых, жестких подушек, образовавших нечто вроде дивана по одну сторону комнаты, и приготовился внимательно следить за выражением лиц Атоссы и Фраорта.

Фраорт, дрожа от страха и непомерной усталости, упал на колени пред своею госпожой и коснулся пола челом:

— Встань на ноги, — коротко сказал ему царь, — и отдай отчет в делах царицы.

— Постой, — спокойно произнесла Атосса. — С какою целью великий царь привел ко мне этого человека?

— Ради своего удовольствия, — отвечал Дарий. — Говори, негодяй! Начни свой доклад, и если мне не понравится, как ты считаешь, я велю распять тебя.

— Царь живет вовеки, — едва мог выговорить Фраорт.

— Царица тоже живет вовеки, — заметил Дарий. — В каком же положении находятся поместья царицы в Экбатане?

При этом вопросе Фраорт, видимо, ободрился и приступил к быстрому перечню запасов, скота и рабов.

— В нынешнем году я засеял тысячу десятин пшеницей, которая скоро поспеет к жатве. Пятьсот девятин я засеял другим зерном. Поля, засаженные арбузами, приносят роскошный урожай с тех пор, как в прошлом году я прорыл большие канавы по направлению к дороге. Что касается плодовых деревьев и виноградников, то они находятся в превосходном состоянии, но за недостатком дождя виноград еще не цвел ни разу. Что же до сбыта всего урожая хлеба, вина, масла и плодов, то я уверен, что мы получим от продажи никак не менее ста талантов золота.

— В прошлом году было продано всего на восемьдесят пять талантов, — заметила царица, делавшая вид, будто слушает доклад с величайшим интересом. — Я довольна тобой, Фраорт. Скажи мне теперь, сколько числится рогатого скота, овец и рабов, и много ли умерло последних в этом году?

— Теперь налицо пятьсот голов рогатого скота, а в последние два месяца родилось сто телят. Вследствие засухи, корм в этом году почти совершенно погиб, а сена от зимы осталось мало. Поэтому я отправил множество рабов с верблюдами в дальние равнины на восток, откуда они ежедневно возвращаются с большими возами сена, хотя и грубого сорта, но все же годного для корма. Стада пасутся это лето на склонах Загроша. При весенней стрижке было шесть тысяч овец и две тысячи коз; шерсть уже продана за восемь талантов. Что касается рабов, то вот как я придумал их устроить. В числе пленников, приведенных к нам два года тому назад, после войны, было много молодых людей. Я купил им жен у скивских купцов. Скивы продают всех своих женщин по очень низкой цене. Это отвратительные создания, говорящие на каком-то варварском языке, ню они очень сильны и выносливы, и я уверен, что они будут необыкновенно быстро плодиться и приносить большой барыш.

— Ты говоришь удивительно красно, — перебил его царь. — Но царице желательно знать некоторые подробности. Ты понимаешь, конечно, что в пограничной стране, как Экбатанская область, часто является необходимость защищать поля и стада от разбойников. Распорядился ли ты вооружить рабов для этой цели?

— Пусть царь не гневается на своего слугу, — ответил без запинки Фраорт. — В Экбатане стоит многотысячное царское войско, и всадники постоянно объезжают страну. Я не вооружал рабов, предполагая, что мы находимся в полной безопасности под охраной царских воинов. Впрочем, если великий царь повелит мне…

— То ты окажешься в состоянии вооружить их немедленно, не правда ли? — прервал его Дарий. Он пристально вглядывался в Атоссу; ее лицо оставалось в тени.

— Нет, — возразил Фраорт, — ибо у нас нет оружия. Но если царь пожалует нам мечей и копий…

— К чему это? — спросила Атосса. Она совершенно успокоилась, увидав, что ей нечего опасаться промаха со стороны Фраорта. — На что мне военная сила для защиты поместий, находящихся в расстоянии дневного пути от царской крепости? Одна мысль о том, что они носят, оружие, сделает всех моих рабов лентяями и буянами. Оставьте им их заступы и плуги, пусть они работают в то время, как воины сражаются. Сколько всего-навсего у меня рабов, Фраорт?

— При последней переписи было четырнадцать тысяч семьсот пятьдесят мужчин, десять тысяч двести шестнадцать женщин и не менее пяти тысяч детей. Но я надеюсь…

— На что тебе такое множество? — спросил Дарий, круто повернувшись к царице.

— Многие из них выделывают ковры, — отвечал Фраорт. — Царица получает ежегодно пятьдесят талантов от продажи ковров.

— Все ковры в царских покоях сотканы в моих мастерских, — сказала с улыбкой Атосса. — Я занимаю видное место среди купцов.

— Но, ведь, я, вероятно, и не дешево заплатил тебе за них, — сказал царь, которому, наконец, наскучило вести этот допрос.

Дарий разочаровался при первом взгляде на Фраорта. Он думал увидеть сильного, решительного мужчину, которого легко привлечь к участию в бунте или государственном перевороте, затронув его честолюбие. Но перед ним предстал традиционный лукавый, сметливый мидийский купец, бледный и робкий, столь же мало способный на смелый захват верховной власти, как любой торгаш-еврей из Вавилона. Очевидно, он был простым орудием в руках царицы; Дарий досадливо топнул ногой при мысли о том, что, в конце концов, он, может быть, обманулся, и царица действительно писала Фраорту только по поводу своих поместий и не было причин опасаться восстания.

Дарий был горяч и стремителен. Его инстинктивные решения были по большей части справедливы, и он тотчас же, не задумываясь, приводил их в исполнение, но лукавство было ему совершенно чуждо, и он был плохим стратегом. Он всегда спешил действовать, не любил выжидать, и своим успехом был обязан этой необычайной быстроте. В первые три года своего царствования он выиграл девятнадцать битв и низложил девятерых самозванцев, но никогда не случалось ему открыть заговор или подавить восстание, прежде чем они успевали вспыхнуть. Поэтому он часто находился в руках Атоссы и нередко она сбивала его с толку своим умением скрывать хитрую ложь и своим удивительным спокойствием и хладнокровием в самых затруднительных обстоятельствах. В своем простосердечии он считал положительно невозможным для кого бы то ни было лгать, не обнаруживая ни малейшего смущения, и всякий раз, как он пытался поставить Атоссу в такие условия, что она должна бы, казалось, неизбежно выдать себя, он встречал с ее стороны непостижимую безмятежность, которую вынужден бывал приписать тому, что она права, как бы сильно ни говорила против нее очевидность.

Царь пришел к заключению, что в настоящем случае он ошибся — Фраорт неповинен в каких-либо мятежных замыслах, и решил отпустить его.

— Ты должна быть очень довольна этим докладом, — сказал он, смотря в упор на Атоссу. — Как видишь, ты получила более подробные известия о своих делах, и гораздо скорее, чем если б отправила письмо. Отпусти этого негодяя и скажи ему, чтоб он вперед исправнее посылал свои отчеты, иначе ему придется скакать сюда сломя голову для их доставки. Можешь пойти отдохнуть теперь, — прибавил он, вставая и выталкивая из комнаты Фраорта.

— Ты хорошо распорядился. Я довольна тобою, Фраорт, — холодно сказала Атосса.

Прекрасная царица опять осталась одна и опять стала разглядывать себя в зеркало, на этот раз более критически. Повертываясь к свету то одною, то другою стороной, она нашла, что в эту минуту она чуть-чуть, бледнее обыкновенного. Никто другой не заметил бы этой перемены, но от Атоссы она не ускользнула, и царица слегка нахмурила брови. Но тотчас же чело ее разгладилось, и она улыбнулась сама себе счастливою улыбкой. Она с полным успехом отвратила от себя страшную опасность.

Она надеялась сначала, что ей удастся предупредить Фраорта о том, как ему следует действовать, но свидание произошло так скоро, что ей пришлось встретиться с своим главным поверенным без подготовки. Она знала его трусливый характер и имела поэтому основание опасаться, что он выдаст ее, надеясь выпросить себе у царя помилование в награду за сведения, которые он мог ему сообщить. Но роковой момент миновал благополучно и больше нечего было бояться. Атосса опустилась на подушки и предалась сладостным размышлениям о тех страданиях, какие она причинила Негуште.

Выйдя из покоев царицы, Дарий сдал Фраорта страже, приказав позаботиться о нем, и направился к саду. Было еще рано, но он искал уединения и думал, что Негушта, по обыкновению, придет в сад перед полуднем. А, между тем, ему хотелось скрыться от придворных и от царицы. Миновав мраморные ворота, он шел медленно по розовой аллее, обрывая по временам нежные лепестки, упиваясь почти с детскою радостью ароматом свежих цветов и вдыхая сладостную теплоту летнего утра. Он допустил ошибку и рад был уйти в такое место, где мог спокойно обдумать это обстоятельство.

Царь уже достиг мраморной беседки и хотел было обогнуть ее, но, проходя мимо отворенной двери, увидал на полу женскую мантию. Ом поднялся по ступеням и вошел.

На мраморных плитах лежала Негушта, вытянувшись во весь рост, с закинутыми над головой руками. Лицо ее было страшно бледно, раскрытые губы казались совершенно бескровными. Она была похожа на мертвую. Белая тиара почти упала с ее густых волос и длинные черные кудри разметались беспорядочною массой. Пальцы ее были крепко сжаты и лицо носило выражение такого страдания, какого Дарий не мог и представить себе, какого он никогда не видал на лицах воинов, павших в бою.

Царь в ужасе отступил. Он подумал, что Негушта умерла, что она, быть может, убита, но, вглядываясь в нее, он заметил, что она дышит. Тогда он подбежал к ней, опустился на землю, положил голову Негушты к себе на колени и начал растирать ей виски и руки. Дотянувшись до маленького фонтана, он зачерпнул воды и обрызгал ею лицо царевны.

Наконец, она открыла глаза, потом снова закрыла их, открыла их еще раз с выражением изумления и узнала царя. Она сделала было усилие, чтобы подняться, но он остановил ее, и голова ее снова упала к нему на колени. Он продолжал растирать ей виски своею широкою загорелою рукой и с нежным беспокойством следя за ее лицом.

— Что случилось? — спросила она наконец.

— Не знаю, — ответил царь. — Я нашел тебя здесь, распростертой на полу. Ты ушиблась? — нежно спросил он.

— Ушиблась? Нет… но я ранена, я ранена… смертельно ранена, — прибавила она внезапно. — О, Дарий, если б я могла тебе сказать! Правда ли, что ты друг мне?

Она приподнялась без его помощи.

Горячая кровь снова прилила к ее щекам и глаза ее засветились прежним блеском.

— Можешь ли ты сомневаться в том, что я друг тебе, самый преданный друг?

Негушта встала и в сильном волнении начала ходить по маленькой зале. Она нервно теребила пальцами золотые кисти своего плаща и по временам взглядывала на Дария, который, стоя у фонтана, не сводил с нее тревожного взора.

Вдруг она остановилась перед ним и посмотрела печально и строго.

— Я скажу тебе нечто, — начала она тихим голосом. — Вот что я скажу тебе… всего сказать я не могу. Меня гнусно обманули, изменили мне, насмеялись надо мной… каким образом, этого я не могу сказать тебе, но ты мне поверишь, не правда ли? Человек, которого я любила… я не люблю его больше… предал меня. Я не люблю его… я его ненавижу… да, да, я больше не люблю его!

Лицо Дария потемнело, и он заскрежетал зубами, но продолжал стоять неподвижно, ожидая, что скажет царевна. Но Негушта умолкла и снова начала ходить взад и вперед, сжав пальцами виски, как бы от сильной боли. Затем она остановилась опять и, охваченная глубоким волнением, положила обе руки на плечи царя.

— Ты говорил когда-то о своей любви ко мне, — промолвила Негушта коротким, прерывистым тоном. — Скажи, ты все еще любишь меня?

— Разве так далеко то время, когда я сказал тебе, что люблю тебя? Ах, не искушай меня, не растравляй моего недуга. Люблю ли я тебя? О, да, люблю, как земля любит солнце, как никогда ни один мужчина не любил ни одной женщины. Люблю ли я тебя? Да, да, я люблю тебя, и потому-то я несчастнейший из людей. Но хоть я так пламенно люблю тебя, я все же не могу сделать ему зла… не могу этого в силу своей великой клятвы… а, между тем, ради тебя я почти готов преступить ее. О, Негушта, Негушта! — воскликнул он в страстном порыве, — не искушай меня! Не проси у меня этого, потому что ты можешь, если захочешь, сделать лжецом великого царя!

— Я не искушаю тебя, — ответила царевна. — Я не хочу, чтобы ты тронул хотя бы волос на его голове. Он недостоин, чтобы ты поднял мизинец руки своей, чтоб его убить. Но вот что я скажу тебе…

Царь, как бы предчувствуя что она хочет сказать, схватил ее руки и крепко сжал их, не отрывая взора от ее очей.

— Дарий, — сказала она торопливо, — если ты любишь меня и если желаешь этого, я буду твоею женой.

Когда Зороастр очнулся от долгого сна, была уже ночь. Его посетили тяжелые сновидения, и он проснулся с предчувствием какой-то ужасной беды. Услыхав непривычные звуки в соседней зале, он вскочил и позвал одного из воинов своей стражи.

— Что тут происходит?

— Великий царь, — да продлятся дни его вовеки! — взял себе сегодня новую жену.

У Зороастра замерло сердце.

— Как? Новую жену? Кто ж она?

— Новая царица — Негушта, иудейская царевна, — ответил копьеносец. — Во дворце будет большой праздник, для стражи тоже устроен пир и приготовлено угощение для рабов.

— Хорошо, — ответил Зороастр. — Ступай пировать со всеми.

Воин поклонился и вышел из комнаты. Зороастр остался один. Его голубые глаза бесцельно смотрели на пламя лампады, лицо было мертвенно бледно, но он не испустил ни крика, ни стона. Потом он сел на стул и сложил руки, как бы чего-то ожидая. Но ничего не случилось, никто не пришел и не нарушил его уединения.

Наконец, он медленно, с усилием встал и прошелся по комнате. Посмотрел на блестящие латы и шлем, и все остальное вооружение, которого не надевал на время своей спешной поездки в Экбатану. Он посмотрел на все эти вещи, перебрал одно за другим все свои одеяния и нашел, наконец, большой темный плащ и черный капюшон, какие носили в Мидии. Он надел их и под складками плаща спрятал широкий, острый нож, которым опоясался. Затем, плотно закутавшись в темную ткань и надвинув капюшон на глаза, он приподнял занавесь у двери и вышел из комнаты, не оглядываясь.

В толпе рабов он прошел незамеченный: зала тускло освещалась несколькими факелами, и внимание всех было поглощено ожидавшимся пиром.

Из схваченного на лету разговора Зороастр заключил, что празднество еще не начиналось, и поспешил к мраморному портику, через который должна была пройти царская процессия. Длинные вереницы копьеносцев в бронзовых латах и пунцовых и синих мантиях выстроились вдоль дороги, усыпанной листьями мирта и розами. У каждой колонны стоял громадный светильник, с факелом из воска и камеди, горевшим ярким пламенем и испускавшим клубы едкого, но благовонного дыма. Толпы воинов и рабов, толкая друг друга теснились за рядами копьеносцев. Зороастр без труда пробрался вперед и, никем не узнанный, остановился, выглядывая из-за голов воинов собственной своей стражи.

В отдалении послышались звуки труб, и разом воцарилось молчание. Эти пронзительные звуки то усиливались, то замирали и вновь раздались, когда трубачи показались на широкой лестнице. За ними следовали другие музыканты, игравшие на более нежных инструментах, тихая мелодия которых сливалась с громогласными раскатами труб, а позади них певцы своим могучим, стройным пением усиливали поток музыки, предшествовавший царю.

Процессия подвигалась мерными шагами. Не было ни жрецов, ни священнослужителей, но за певцами шло двести детей знатных родов, в белых одеяниях, с длинными гирляндами роз в руках, спускавшимися до самой земли, так что цветы отрывались от них по дороге и усыпали песок.

Но Зороастр не смотрел ни на певцов, ни на детей. Его глаза были неотрывно устремлены на две фигуры, следовавшие за ними, — на Дария и его невесту Негушту. Дарий был в пурпурной тунике с белыми полосами и в мантии из тирского пурпура; золотой царский венец обхватывал его белую полотняную тиару; левая рука его покоилась на золотой рукоятке меча, а в правой он держал длинный золотой жезл, сверху до низу обвитый миртом.

По левую сторону его шла Негушта, одетая с головы до ног в золотую парчу, в мантии из царственного пурпура, развевавшейся у нее на плечах. Белая полотняная тиара ее была украшена миртом и розами, в руках она держала миртовую ветвь. Лицо ее при свете факелов казалось бледным, но спокойным.

При их приближении словно ледяной холод охватил Зороастра. Ему казалось невозможным, чтобы это происходило наяву. Он так напряженно смотрел на Негушту, что она почувствовала его взгляд и, ища его в толпе, позади воинов, на мгновение встретилась с ним глазами. Несмотря на странное одеяние, скрывавшее его черты, она узнала его и гневная кровь внезапно окрасила все лицо ее густым румянцем.

В ту самую минуту, как она подходила к тому месту, где стоял Зороастр, он выступил вперед и просунул голову между воинами. Его глаза сверкнули, как уголья, синим огнем, и тихо, но отчетливо, подобно лезвию острого меча, ударяющему по стали, прозвенел среди толпы его холодный металлический голос;

— Изменница!

Только одно это слово сказал он, но все кругом слышали его режущий тон, которого не могли заглушить им голоса певцов, ни пронзительные трубные звуки.

Негушта вздрогнула и, остановившись на мгновение, обратила на темную фигуру взгляд, горевший ненавистью и презрением.

Оба копьеносца поспешно обернулись к человеку, дерзнувшему оскорбить новую царицу, и грубо схватили его за плечи. Еще минута, и он погиб бы под ударами их мечей. Но гибкие белые пальцы его выскользнули с быстротою молнии из-под плаща, вцепились в руки обоих воинов и начали трясти их с такою бешеною силой, что они громко закричали от боли и упали к его ногам. Народ расступился в трепете и изумлении, а Зороастр, плотно закутавшись в свой темный плащ, быстро повернулся и скорыми шагами прошел мимо ошеломленной толпы.

Между тем, шествие двинулось дальше и, прежде еще, чем толпа успела очнуться от удивления, Зороастр уже миновал портик и опустевшие дворы, спустился по широкой лестнице к дворцовым воротам и вышел один на простор звездной ночи.

Он хотел остаться наедине со своею скорбью. Он не нуждался в сочувствии смертных, не хотел человеческого сострадания. Удар поразил его в самое сердце, и никто не мог исцелить его раны. Здание блаженства, воздвигнутое им, рушилось до самых оснований, и падение его было ужасно. Дивный храм, в который устремлялось его сердце для поклонения возлюбленной, был уничтожен, разбит вдребезги; и его развалины походили на груду мертвых костей.

С сухим, спокойным взором пустился он в свой одинокий, унылый путь. От его прошлого не уцелело ничего, чем бы он сколько-нибудь дорожил. Его доспехи остались во дворце и, расставаясь с ними, он расстался с прежним Зороастром — сильным, молодым, прекрасным, с воином и любовником, певцом сладких песен и могучим борцом, несравненным наездником, беспримерным по своей доблести мужем. Тот, кто шел теперь один среди непроницаемого ночного мрака, был самой печалью, был ужасом скорби; это был человек, для которого ангел смерти являлся другом, а смерть — возлюбленною.

О, небо! Она была так прекрасна, а любовь ее так нежна и сильна! Ее лицо было подобно лику ангела, а девственное сердце — чисто и непорочно. Она была самою прекрасной из всех смертных женщин во всем Божьем мире, и из всех женщин, которые любили, ее любовь была самою чистой, самою нежной и искренней.

А, между тем, какой-нибудь недели оказалось достаточно, чтоб так изменить ее, так извратить ее чудную природу, что она солгала самой себе и солгала своему возлюбленному. И ради чего? Чтоб надеть на себя пурпурную мантию более яркого цвета, чем носили другие женщины, чтоб украсить свои волосы золотым венцом, чтоб назваться царицей? Царицей! Разве не была она от самого рождения царицей и владычицей всех сотворенных женщин?! Разве не клялась она святостью своего Бога любить Зороастра вовеки?

Суета сует — весь мир, это зияющая бездна людских страстей, пучина тщеславия, гордыни и эгоизма. Далеко, далеко, среди южной равнины, лежал Зороастр на увлажненной росою земле, вперив взор в беспредельные глубины неба, где звезды сияли, как мириады алмазов, на темном покрове ночи.

И кипевшая в душе его буря утихла мало-помалу; как падает роса на землю, так снизошло на него спокойствие необъятной пустыни. Душа его, как бы отделившись от своей необузданной скорби, вознеслась к холодным глубинам тверди небесной, где нет ни тоски, ни печали. Глаза его сделались прозрачны и неподвижны, тело оцепенело, и дух его, воспарив так высоко, что земные силы уже не были властны удержать его, поднялся в те далекие пределы, где нет ни утра, ни вечера, где могучий хор небесный славословит Всевышнего торжественным песнопением.

На дальнем юге, в пустынных горах, где первобытное пастушеское племя пасет стада косматых коз, есть глубокое ущелье, куда лишь солнце проникает на короткий миг в полдень. Чтобы достигнуть края этой узкой долины, пришлось бы идти или, вернее, ползти полтора часа по берегу маленького ручейка, стремительно сбегающего с черных скал. Тогда увидел углубление, подобное большому природному амфитеатру, который со всех сторон обступили крутые стены скал, представляя собой высокий замкнутый венец мрачных утесов. Из-под огромного черного камня, весело журча, вырывается родник и образует широкое озеро, откуда воды тихим потоком стекают в плодоносную равнину и затем изливаются в Араке, несущийся под башнями и дворцами величавого Стаккара, более чем в двух днях пути от потаенного ущелья.

Трудно было бы узнать Зороастра в человеке, который, погрузившись в глубокие размышления, проводил целые дни у родника. Высокий стан его страшно исхудал от поста и всяческих лишений; волосы и борода сделались белоснежными и спускались густою массой до самого пояса, а молодое прекрасное лицо было бледно и прозрачно. Но в темно-синих глазах его светилось пламя, не похожее на пламя прежних дней, — то был чудный, спокойный огонь, каким горят взоры, устремленные на дивные образы и созерцающие то, чего не дано видеть очам смертных.

Около трех лет прошло с того дня, как Зороастр вышел из царских чертогов и направился к югу, ища места, где душа его могла бы обрести покой. Ему было теперь только тридцать три года. Но между ним и его прошлым лежала бездна, отделявшая человека от пророка, земные заботы от божественного спокойствия.

Время от времени Зороастр поднимался по крутой тропе, проложенной им между камнями и утесами, и взбирался на вершину горы; там ожидал его один из горных пастухов, приносивший ему раз в месяц мешок с сухим зерном и несколько маленьких, жестких сыров из козьего молока. В обмен за эти скудные припасы Зороастр всякий раз давал пастуху по одному кольцу из золотой цепи, которую он когда-то носил на шее и которая еще была на нем в тот день, как он покинул дворец. Тридцать три кольца отдал он с тех пор, как появился в ущелье, и цепь укоротилась более, чем наполовину. Ее должно было хватить, пока не исполнился бы тысячедневный срок обета, данного бывшим военачальником, а потом отшельник решил возложить свои упования на благость премудрого Ормузда.

В течение долгих суток Зороастр не двигался, сидя на том же самом месте, где просидел почти три года, не чувствуя ни зноя в короткие солнечные часы, ни холода в пору снегов и морозов. Дикие длинношерстые черные овцы приходили сюда на водопой и робко смотрели глупыми глазами на неподвижную фигуру, а по вечерам лютые волки тихонько подкрадывались из-за скал, обнюхивали землю под ногами Зороастра и вдруг, подняв остроконечную морду, с протяжным воем убегали и скрывались во мраке.

А когда, наконец, наступала ночь, Зороастр вставал и направлялся к тому месту, где скалы, нависнув одна над другой, оставляли свободный проход. Там находилась обширная пещера с высокими сводами; стены ее были черные и гладкие, точно полированные руками искусных рабочих; пол представлял слой мягкого черного песка, сухого и ровного, как в девственной пустыне. Посреди пещеры лежал, подобно громадному шару, черный твердый валун, а на вершине его, в трещине, горел неугасимый огонь, для поддержания которого не требовалось топлива. Высокое остроконечное пламя разливало вокруг, странный голубой свет, блиставший и сверкавший на гладких черных стенах пещеры и отражавшийся в них, как в зеркалах. Пламя было неподвижно, оно не колебалось, не устремлялось вверх и не опускалось, но держалось прямо на темном жертвеннике, словно копье из раскаленного добела золота. Этот чудесный огонь не испускал дыма.

Тогда Зороастр наклонялся и указательным пальцем чертил на песке фигуру, подобную кругу, с тою только разницей, что она пересекалась двумя прямыми линиями с северо-запада на юго-восток и двумя прямыми линиями с северо-востока на юго-запад, и чрез концы этих линии он чертил малый круг, лежавший вне большого. На восточной же стороне, лицом к жертвеннику, большой круг не был соединен, но размыкался на небольшом расстоянии.

Начертав фигуру, Зороастр выходил из круга и прикасался к черной скале, на которой горел огонь, затем он снова входил в круг и пальцами соединял его в том месте, где он оставался открытым, на восточной стороне, служившей входом. И в ту самую минуту, как он замыкал круг, над всею фигурой, начертанной им, вспыхивал мягкий свет, подобный свету огня, но не столь сильный. Тогда Зороастр ложился на спину, головой к жертвеннику, а ногами к западу, складывал руки на груди и закрывал глаза. Мало-помалу тело его цепенело, и дух его отрешался и освобождался от земных уз.

Зороастр надел на себя свой ветхий плащ, направился к выходу и переступил за порог пещеры. Была светлая ночь.

Луна бросала широкие вертикальные лучи в тесное ущелье, и гладкие черные камни сверкали сумрачным блеском. На поверхности маленького озера у родника тоже отражались лучи месяца, превращая его в светлый серебряный щит.

Тонкий слух Зороастра, изощренный долгим уединением и постом, уловил шаги человека на далекой вершине и зоркий глаз его вскоре увидел человеческую фигуру, спускавшуюся осторожно, но уверенно, к глубокой пропасти, у которой стоял Зороастр.

Все яснее и яснее обрисовывалась она перед ним, пока, наконец, не приблизилась и не остановилась на одном из нависших над бездной валунов, на таком расстоянии, чтоб можно было слышать речь. Это был пастух, приносивший пищу, единственный, дерзавший проникать в священные пределы убежища Зороастра. Он был храбрый малый, но, при виде человека, безмолвно стоявшего у родника, он почувствовал какой-то благоговейный трепет; ему показалось, будто волосы Зороастра блистают собственным светом, независимым от лунного сияния, и он стоял, объятый ужасом, опасаясь, как бы грозный аскет не поразил его смертью.

— Ты не сделаешь мне зла, если я спущусь к тебе? — робко крикнул он ему.

— Я никому не делаю зла, — ответил Зороастр. — Иди с миром.

Пастух проворно сошел со скалы и через несколько секунд уже стоял внизу среди камней. Это был смуглый горец, одетый в козлиную шкуру. Голос его раздавался хрипло от страха и, стараясь утвердиться ногами на камнях, он громко стучал своим посохом.

— Не ты ли тот, кого зовут Зороастром? — спросил он.

— Да, это я. Чего ты хочешь от меня?

— Ты знаешь, что великий царь находится теперь с своими женами и всем двором в Стаккаре, — продолжал пастух. — Я хожу иногда во дворец продавать сыр невольникам. Великий царь издал указ, что тот, кто приведет ему Зороастра, получит талант золота и пурпурную одежду. Я бедный пастух… ты не боишься идти во дворец?

— Я ничего не боюсь. За эти три года я забыл, что такое страх.

— А как ты думаешь, великий царь не сделает тебе зла? Ты хорошо платил мне за мои труды и я не хотел бы, чтоб тебе сделали зло.

— Никто не может сделать мне зла. Мое время еще не настало.

— Так ты пойдешь со мной? — вскричал пастух. — И мне достанется и золото, и пурпурная одежда?

— Я пойду с тобой. Ты получишь все, что желаешь, — ответил Зороастр. — Ты готов? Мне нечего брать с собой, у меня нет имущества.

— Но ведь, ты стар, — возразил пастух, подходя ближе. — Разве ты можешь идти так далеко пешком? У меня есть осел; я утром приду сюда с ним и встречу тебя на вершине. Я прибежал сюда второпях, как только вернулся из Стаккара с этою новостью.

— Я моложе тебя, несмотря на свою седину. Я пойду с тобою. Укажи мне путь.

Он наклонился к освещенному луной роднику, зачерпнул горсть воды и утолил жажду, потом повернулся и начал взбираться по крутому откосу.

Негушта уже три года была женою Дария, и царь все так же горячо любил ее… Но ему часто приходилось отлучаться, так как в первые годы его царствования постоянно вспыхивали мятежи то в той, то в другой области монархии. Всякий раз он возвращался, увенчанный победой, и всякий раз привозил Негуште богатые дары. Но царю не легко было поддерживать мир между своими двумя женами. Обе царицы ненавидели друг друга лютою ненавистью, и в отсутствие Дария их вражда иногда прорывалась и принимала характер открытой борьбы. Их стража дралась между собой на дворцовых площадках, а рабыни, встречаясь на лестницах, вцеплялись друг другу в волосы. С возвращением Дария водворялся на некоторое время вооруженный мир, которого никто не смел нарушить. Но до царя часто доходили слухи о происходивших без него распрях; он сердился, клялся покончить со всем этим, но ничего не мог сделать и оказывался в этом случае не умнее других великих людей, которым приходилось выбирать между капризами двух женщин, ненавидевших друг друга.

Негушта радовалась исчезновению Зороастра. В эти три года Атосса ни разу не пыталась разубедить ее относительно того, что ей пришлось увидеть в то роковое утро, и Негушта все еще думала, что Зороастр изменил ей. С ее точки зрения иначе и быть не могло. Разве она не видела этого собственными глазами? Только низкий и бессердечный человек мог так поступить. Она, конечно, ни слова не сказала Дарию о сцене на террасе. Она не желала гибели Атоссы, не желала и гибели своего вероломного возлюбленного. Несмотря на всю нежность царя, на все милости, которые он расточал ей, память о первой любви не угасла в ее сердце и она не в силах была в разговоре с Дарием вновь пережить эти ужасные минуты. Зороастр исчез, быть может, даже умер, и ей не грозила больше встреча с ним. Он не дерзнул бы переступить порога дворца. Она помнила, в какой яростный гнев пришел царь, когда в нем шевельнулось подозрение, что человек в капюшоне, нарушивший царское шествие, был никто иной, как Зороастр. Но потом, с свойственною ему беспечностью, Дарий сказал, что и сам поступил бы точно также, и что в силу клятвы своей он никогда не будет преследовать молодого перса. Он царь царей и не воюет с разочарованными влюбленными.

Между тем, Дарий выстроил себе великолепный дворец за стенами Стаккарской крепости, в долине Аракса, и проводил там весну и зиму, когда это позволяли государственные заботы. Он вел почти непрерывную войну с бесчисленными искателями приключений, провозглашавшими себя царями в различных провинциях. С неимоверною быстротой ом перелетал из одной части своих владений в другую, с востока на запад, с севера на юг; но, возвращаясь в столицу, он всякий раз заставал при дворе какие-нибудь распри, и тогда хмурил брови и утверждал, что гораздо труднее управлять горстью женщин, чем Мидией, Персией и Вавилоном, вместе взятыми.

Атосса докучала ему своими коварными намеками.

— Когда царь отправляется в поход, — начала она однажды, — дворец остается без главы; Отан — человек слабохарактерный. Царь не хочет поручить мне надзор за внутренним управлением и не поручает его никому другому.

— У меня нет никого, кому я мог бы вполне доверять, — отвечал Дарий. — Неужели вы не можете и месяца прожить в мире?

— Нет, — возразила Атосса, со своею обольстительною улыбкой, — это невозможно; царские жены никогда не поладят между собою. Пусть царь выберет кого-нибудь и назначит его правителем дворца.

— Кого же мне выбрать? — угрюмо спросил Дарий.

— У царя был когда-то верный слуга.

— А разве теперь у меня нет верных слуг?

— Есть, конечно, но нет никого, кто был бы так предан царю и так готов исполнять царские повеления, как тот человек, которого я подразумеваю. Он покинул Сузы в тот день, когда царь взял себе в жены Негушту…

— Ты говоришь о Зороастре? — спросил Дарий, хмуря брови и грозно смотря на Атоссу. Но она спокойно выдержала его взгляд.

— О ком же иначе? — ответила она. — Почему бы тебе не послать за ним и не сделать его правителем дворца? Он был, ведь, в самом деле верным и усердным слугой.

Царь пристальнее вгляделся в ее черты, как бы стараясь выведать, что побуждало ее высказывать такое желание, или, по крайней мере, уловить насмешливый взгляд, который бы согласовался с ее язвительными речами. Но лукавство Атоссы было слишком тонко, чтобы он мог его разгадать.

— Если Зороастр еще жив, я велю привести его и сделаю правителем дворца, и все ваши раздоры прекратятся.

Не откладывая своего намерения, царь издал указ, гласивший, что тот, кто приведет пред царские очи Зороастра, получит в награду талант золота и пурпурное одеяние.

Но Дарий желал возвращения Зороастра еще по другой, более веской причине. Царя беспокоило одно очень важное для государства обстоятельство и он не сомневался, что из всех его подданных никто не мог так поддержать его и делом, и советом, как Зороастр, питомец покойного пророка Даниила.

Государственная религия была самого неопределенного характера. В различных областях, составивших огромную персидскую монархию, происходили столь частые перевороты, что в течение целого ряда поколений почти с каждым новым государем, водворялась и новая религия. Кир, приверженец культа финикян, поклонялся солнцу и луне, построил в честь их храмы и приносил жертвы как небесным светилам, так и множеству других богов. Камбиз превратил храмы, воздвигнутые его отцом, в капища огнепоклонников и предал огню тысячи человеческих жертв, услаждаясь блеском установленных им обрядов и кровопролитием, свирепая страсть к которому овладевала им все сильнее и сильнее по мере того, как его пороки превозмогали над его лучшими чувствами. Но при обоих этих царях в народе все еще сохранялась древняя арийская религия магов и сами маги провозглашали при всяком удобном случае, что только за ними осталось право именоваться жреческою кастой, потомками древних арийских браминов. Гомата-Лжесмердиз был брамином, по крайней мере, по имени, и, вероятно, также и по происхождению, и в течение своего краткого царствования единственными его указами были повеления разрушить существующие храмы и восстановить на пространстве всей монархии религию магов. Умертвив Смердиза, Дарий принялся за истребление магов, и долго лились потоки их крови по улицам Суз. Затем он восстановил храмы и культ Ормузда, насколько это было возможно. Но уже вскоре для него сделалось очевидно, что религия находится в состоянии полного упадка и что ему нелегко будет обратить к чистому монотеизму несметную массу своих подданных, которые в глубине сердца оставались магами или язычниками и, при сменах одного царствования другим, только уступая силе, молились чужим богам. В результате оказалось, что народ не захотел подчиниться царскому повелению и производил восстания всюду, где только находил вождя. Многочисленные мятежи, стоившие Дарию не менее девятнадцати сражений, почти все были вызваны стараниями восстановить в различных областях монархии религию магов. Едва ли найдется другая эпоха во всемирной истории, когда в такой короткий период времени было пролито столько крови в защиту религиозных убеждений.

Сам Дарий глубоко веровал в могущество премудрого Ормузда и не задумывался приписывать все зло, существующее в мире, диаволу Ариману. Он питал глубокое презрение ко всякому идолопоклонству, язычеству и суеверию вообще, и в своей ежедневной жизни придерживался несложных обрядов древних маздаяснийцев. Но он не был способен взять на себя почин в религиозном движении, и, хотя окружил себя наиболее достойными, как ему казалось, жрецами и даровал им всевозможные привилегии, однако характер их богослужения его не удовлетворял. Песнопения, длинные, однообразные и бесконечно повторявшиеся гимны были, пожалуй, ему по сердцу; огонь, горевший неугасимо, являлся достойным символом неусыпной мудрости и деятельности Верховного Существа, побеждающего тьму светом. Но страшное опьянение, в которое впадали жрецы, благодаря чрезмерному потреблению гаомы, дикое бесчинство и неистовство, которыми они выражали свое набожное настроение под влиянием этого одуряющего напитка, глубоко претили царю. Древнейшие маздаяснийцы утверждали, что употребление гаомы было актом, с одной стороны, угодным Ахуре Мазде, с другой — необходимым, для поощрения религиозного пыла жрецов среди долгого и однообразного песнопения, которое иначе превратилось бы в небрежное исполнение скучной обязанности. Частые повторения одних и тех же стихов в гимнах служили уже, по их словам, доказательством того, что их должны были петь только люди, находившиеся под каким-нибудь сильным внешним воздействием.

Царь слушал эти доводы, но они не успокаивали его. Он посещал богослужение с подобающею его сану исправностью и с образцовым терпением присутствовал при исполнении обрядов, но желал преобразовать их. Тогда он вспомнил, что Зороастр был сам ревностным маздаяснийцем, что с юных лет он занимался исследованием вопросов религии и что ему выпало на долю счастье пользоваться наставлениями Даниила, который как бы передал своему питомцу величественную простоту своей веры. Со своею обычною стремительностью он тотчас же приступил к осуществлению этого плана, стараясь уверить себя, что Зороастр за эти годы успел позабыть иудейскую царевну, а если бы это оказалось не так, то, ведь, во власти царя было предотвратить могущие возникнуть неприятности.

Прошло немало дней, но хотя указ был разослан во все концы монархии, о Зороастре не было слуху.

Атосса, в глубине души страстно желавшая возвращения Зороастра не только потому, что с его появлением у нее явилось бы новое средство язвить Негушту, но и потому, что сама она все еще чувствовала к нему что-то похожее на любовь, начала уже опасаться, что он умер или покинул пределы государства. Что касается Негушты она не знала, желать ли его возвращения, или радоваться тому, что она избегла пытки, которую должна была причинить ей встреча с Зороастром. Она отдала бы все на свете, чтобы увидать его на один только миг и решить, желает она увидеть его или нет.

Она возненавидела Стаккар с его великолепными садами и пышными колоннадами, с мягким южным ветром, целый день струившимся по долине роз и вливавшим чудное благоухание в южные окна. Она возненавидела ленивую роскошь, которой была окружена, и праздную негу своей жизни. Ее страстная еврейская природа томилась по яркому солнцу, по бесконечным пескам Сирии, по жгучему, знойному дыханию пустыни. Она едва ли видела ее в действительности, потому что всю свою молодую жизнь провела в самых блистательных дворцах государства, среди самых прекрасных садов, какие только могла создать рука человека. Но любовь к солнцу и пескам пустыни была у нее в крови. Ома возненавидела мягкие подушки и нежные шелка, и цветы, ароматом которых был постоянно пропитан тяжелый воздух. Тоска, овладевшая ею, глубоко смущала ее и она жаждала узнать окончательно, чего ей следует ожидать.

Стаккар, могучая крепость в долине Аракса, возвышался темною, зловещею твердыней на берегах небольшой реки, увенчанный башнями с массивными зубцами и грозно смотревший на цветущие сады подобно тому, как суровый школьный учитель хмурится, глядя на улыбающуюся толпу милых детей. Но Дарий выбрал место для дворца в некотором отдалении от крепости, там, где река делала крутой изгиб вокруг откоса горы. На этом откосе царь велел построить громадную набережную, на которую всходили по широчайшей во всем мире лестнице с таким удобным подъемом, что всадник легко мог бы подняться по ней и спуститься обратно, без малейшей опасности для своего коня. На набережной был воздвигнут дворец, опиравшийся на широкие портики и колоннады, сооруженный целиком из полированного черного мрамора, представлявшего странный контраст с зелеными склонами холмов и яркими красками роз в окрестных садах. Самою выдающеюся из верхних построек был величественный храм Ормузда, где совершались обряды, причинявшие столько беспокойства царю. Это было массивное квадратное здание, не столь высокое, как дворец, и состоявшее из каменных стен, окруженных глубоким портиком из полированных колонн.

Стены, карнизы и капители колонн были покрыты бесконечными клинообразными надписями и изукрашены богатою резьбой, изображавшей священные процессии, длинные вереницы воинов, пленников, а также всевозможных животных.

Внутренность храма была освещена сверху множеством бронзовых лампад самой простой работы, как и все, что относилось к культу Ормузда. Посредине, на небольшом жертвеннике из черного камня, стояла бронзовая жаровня в форме кубка и в ней горел небольшой огонь; струйки дыма, поднимавшиеся от него, вились по плоскому потолку и окутывали лампады как бы туманом. Перед жертвенником лежал запас топлива — тонкие, ровно наструганные палочки белого соснового дерева. На одном конце овальной залы стояла огромная ступка из черного мрамора с тяжелым деревянным пестиком; она помещалась на круглом пьедестале, в котором был высечен желоб, с отверстием впереди, и сок гаомы обильным потоком изливался отсюда, когда жрецы, смочив водою свежий корень, толкли его в ступке. Жидкость устремлялась в квадратный мраморный сосуд и оставалась в нем до тех пор, пока перебродив в течение нескольких дней, она не приобретала опьяняющего свойства, за которое так ценилась и которому была обязана своим священным характером. Возле сосуда на низком мраморном столе громадная деревянная ложка, а рядом с нею стояли две золотые чаши, широкие, но невысокие и суживавшиеся посредине, наподобие песочных часов.

На противоположном конце храма, перед мраморным щитом, заслонявшим вход было поставлено большое резное кресло из черного дерева, выложенного золотом и серебром; оно поднималось на одну ступень над уровнем пола.

Было уже темно, когда царь вошел в храм, в своем парадном одеянии, с мечом на перевязи, с длинным скипетром в правой руке и зубчатою короной на голове. Вместе с гордостью, которую приносила царю каждая новая победа, в его взоре являлось все больше и больше спокойствия и сознания своего могущества. Поступь его сделалась медлительнее, и широкая загорелая рука сжимала золотой скипетр уже не с прежнею нервною стремительностью, а с более непреклонною энергией. Но брови царя были сдвинуты и угрюмый взгляд, с каким он занял свое место на тропе, насупротив жертвенника с огнем, обличал человека, готового прийти в неудовольствие и не старавшегося скрывал свои чувства.

Вслед за ним явился верховный жрец, в белом одеянии, опоясанный широким белым полотняным шарфом, жесткие концы которого, обшитые бахромою, свешивались набок. На голове у него была высокая митра, тоже из белого полотна, и широкий, обшитый бахромою орарь из той же ткани спускался двумя широкими полосами от шеи до самых ног. Черная, блестящая и мягкая, как шелк, борода его ниспадала почти до пояса. Он прошел вперед и стал спиной к царю и лицом к жертвеннику, в десяти шагах от второго огня.

Затем из-за мраморного щита показались две вереницы других жрецов, шедших по два в ряд и облаченных в такие же белые одеяния, как и верховный жрец, с тою только разницей, что на них не было орарей и митры были ниже. Они выстроились вокруг стен храма — числом шестьдесят девять мужей, воспитанных в жреческом звании, с детства упражнявшихся в пении древних маздаяснийских гимнов; все они были в полной силе молодости, чернобородые и широкоплечие, с массивным челом и прямыми чертами лица, говорившими о благородной мощи их духа и тела.

Два жреца, стоявшие ближе всех к своему начальнику, выступили вперед и, взяв из его рук четырехугольный кусок полотна, обвязали ему рот и с помощью шнурков затянули сзади в крепкий узел. Затем один из них вложил ему в левую руку опахало из орлиных перьев, а другой дал ему железные щипцы. И тогда оба они отошли от него, а он один двинулся к жертвеннику.

Приблизившись к бронзовой жаровне, он наклонился к кучке топлива, взял щипцами чистую белую палочку и осторожно положил ее на огонь. Потом стал слегка обвевать пламя опахалом, и так как рот его был закрыт платком и он не мог осквернить священный огонь своим дыханием, то он начал медленно и глухо произносить слова жертвенного гимна:

«Лучшее из всех благ непорочность».

«Слава, слава тому, кто всех непорочней и лучше».

«Ибо тот, кто правит именем непорочности, пребывает в воле Ормузда».

«Премудрый ниспосылает дары за дела, которые человек совершает в мире ради Ормузда».

«Тот, кто печется о бедных, отдает царство Ахуре» [1].

Тогда все жрецы стали хором повторять этот гимн, и согласно звучавшие голоса их, хотя и не пели в собственном смысле этого слова, но все же достигали музыкального ритма, поднимаясь и снова опускаясь на двух последних слогах каждого стиха. Потом верховный жрец вместе со всеми другими несколько раз повторил этот гимн, все громче и громче возвышая голос и с каждым разом усиливая интонацию. Наконец, он отступил от жертвенника с огнем и, отдав своим помощникам щипцы и опахало, сделал знак, чтоб с уст его сняли платок.

Он медленно направился к левой стороне храма и, протянув правую руку к жертвеннику, обошел его семь раз, произнося вполголоса священную песнь. После седьмого раза он отошел на самый дальний конец залы и остановился около черного мраморного сосуда, где находилась перебродившая гаома, приготовленная с подобающими обрядами.

Тогда он громко возгласил гимн во славу заотры и баресмы [2], высоко держа в правой руке пучок священных прутьев; время от времени он смачивал его водой из стоявшего тут же сосуда и кропил им все четыре угла храма. Хор жрецов опять подхватил гимн, бесконечное число раз повторяя его припев.

Но вот верховный жрец положил в сторону баресму и деревянной ложкой наполнил соком гаомы одну из золотых чаш. Жрец приложил чашу к устам и стал пить.

Царь, молча сидевший на своем резном троне на другом конце храма, сердито сдвинул брови, как только заметил, что начинается ненавистный ему обряд. Он знал, чем все это кончится, и оставаться свидетелем опьянения, овладевавшего служителями храма, было для него нестерпимо. Исступленные завывания, которыми они сопровождали пение священных молитв, разрушали в его глазах всю торжественность и величие гимна, соединявшего в себе, как ему казалось, все, что только есть великого и возвышенного.

Верховный жрец отпил из чаши и затем, наполнив оба кубка, подал их жрецам, стоявшим по правую и по левую его сторону. Те отпили в свою очередь и, пройдя один мимо другого, уступили свои места тем, кто стоял рядом с ними. Когда же обряд был совершен, верховный жрец запел великий гимн хвалы и весь хор стал вторить ему высокими, звучными голосами.

По мере того, как облеченные в белые одеяния жрецы провозглашали стихи длинного гимна, в глазах их загоралось все более яркое пламя и туловища их все в более усиленном ритме наклонялись из стороны в сторону. Снова и снова наполняли они золотые чаши и быстро передавали их по сомкнутым рядам, и чем больше каждый жрец вкушал одуряющего напитка, тем неестественнее начинали сверкать его глаза и тем неистовее делались его движения и весь многоголосый хор перешел мало-помалу от стройного, величавого песнопения к какофонии оглушительных завываний.

Один из жрецов упал на пол с пеной у рта, с лицом, искаженным страшными судорогами, и члены его внезапно оцепенели и сделались неподвижны, как камень. Пятеро жрецов, схватившись за руки и повернувшись спиной друг к другу, кружились в бешеном вихре, выкрикивая имена архангелов бессвязными, отрывистыми звуками. Один, менее крепкий, выпустил руки своих соседей и растянулся на полу между тем, как остальные четверо, увлекаемые головокружительною силой своей пляски, повалились, наконец, на других жрецов, которые стояли, прижавшись к стене и бессильно размахивая головой и руками. Опрокинутые упавшими на них товарищами, эти в свою очередь упали на других и через несколько минут все жрецы уже валялись на полу с пеною у рта, в страшных конвульсиях, но все еще дико выкрикивая отрывочные стихи гимна. Воздух наполнился удушливым дымом от огня и лампад и, казалось, даже кровля храма заколыхалась на подпиравших ее столбах от неумолкаемого, неописуемого гула хриплых, визгливых голосов, как будто самые камни готовы были обезуметь и присоединить свои вопли к этим звукам исступления. Золотые чаши покатились по мраморным плитам и сладкий зеленый сок полился пенистыми потоками по гладкому полу. Сам верховный жрец, совершенно опьяневший и кричавший голосом, который напоминал вой умирающего дикого зверя, упал навзничь, ударившись о мраморный сосуд у подножия громадной ступки, и рука его погрузилась до самого плеча в мутные остатки гаомы.

Никогда еще беснование служителей храма не достигало таких пределов. Царь, сердито нахмурив чело, сидел неподвижно на своем троне; когда упал верховный жрец, Дарий приподнялся со стоном ужаса и отвращения. Но, повернувшись, чтоб уйти из храма, он вдруг остановился и задрожал.

Перед ним стоял высокий муж с неземным взором. Черты его были знакомы царю, хотя он не в силах был их припомнить. Лицо его казалось прозрачным от худобы, а длинные седые волосы, смешиваясь с огромною бородой, падали на полуобнаженные плечи и на голую грудь, едва прикрытые ветхим плащом. Казалось, пришелец не замечал Дария, созерцая с глубочайшим омерзением корчившихся в судорогах и утративших человеческий образ жрецов.

Вдруг руки его затряслись, и, стоя все на том же месте, у черного мраморного щита, как истинное олицетворение и воплощение рока, он заговорил голосом, который без всяких усилий покрыл собою весь этот отвратительный гул и визг.

— Я пророк Ахуры Мазды. Умолкните, говорю вам!

В одно мгновение смолк бессвязный гул, и наступившая вслед за ним мертвая тишина была не менее ужасна. Но мужество не изменило Дарию, и, он не побоялся заговорить:

— По какому праву называешь ты себя пророком? Кто ты?

— Ты знаешь меня и сам послал за мною, — но огненные глаза говорившего остановились на лице Дария, и царь затрепетал под этим взором. — Я Зороастр; я пришел возвестить истину тебе и этим презренным людям, избранным тобою жрецам.

Страх привел в чувство исступленных служителей Ормузда. Один за другим они встали с полу и тихонько пробрались на тот конец храма, где сам верховный жрец, с трудом поднявшийся на ноги, стоял на мраморном пьедестале ступки, возвышаясь над всеми остальными.

Благоговейный ужас, который почувствовал Дарий при первом взгляде на Зороастра, опять сменился гневом, и царь выступил вперед, опираясь на рукоятку меча и как бы угрожая немедленною карой осквернителям храма.

— Вы — недостойные служители Ормузда, — гневно воскликнул он, — ибо вы опьянели от собственного жертвоприношения и оскорбляете храм Премудрого непристойными криками! Посмотрите на этого человека и скажите мне, пророк он или нет?

— Он лжец, это несомненно! — раздался из-за жертвенника голос верховного жреца, который хотел бросить вызов Зороастру под охраною священного огня.

— Он несомненно лжец! — повторили хором все прочие жрецы, повинуясь своему начальнику. — Он маг, идолопоклонник, лжец и отец лжи! Долой его! Убьем его пред жертвенником! Уничтожим неверного, дерзнувшего проникнуть в храм Ахуры Мазды!

Дарий вынул из ножен короткий меч и бросился между Зороастром и жрецами, но Зороастр схватил на лету острый клинок, словно это был тонкий стебель тростника, выдернул его из крепких пальцев Дария, разломал и бросил обломки к ногам царя. Дарий отшатнулся в ужасе, и вся толпа разъяренных людей, в глазах которых еще горело дикое возбуждение сбилась в кучу, как стадо испуганных овец.

— Мне не надо мечей, — сказал Зороастр своим спокойным, звучным голосом.

Тогда верховный жрец с громким криком побежал к жертвеннику и схватил головню из священного огня.

— Это Ариман, дух зла! Он явился сюда, чтоб сразиться с Ормуздом в его собственном храме! Но огонь Премудрого уничтожит его!

Однако под пристальным взглядом Зороастра жрец внезапно остановился, рука его как бы застыла в воздухе и толстая головня, дымясь, упала на землю и рассыпалась по ней тлеющими искрами.

— Не искушай премудрого Ормузда, дабы он не поразил тебя своим гневом, — торжественно произнес Зороастр. — Внемлите мне, служители храма, и исполните слова, нисходящие с небес. Снимите с жертвенника жаровню и высыпьте на пол золу, ибо огонь осквернен.

Жрецы повиновались, безмолвные и трепещущие, только верховный жрец не мог двинуться с места.

Когда жрецы погасили жаровню, разбросали уголья по полу и затоптали огонь, Зороастр приблизился к жертвеннику и обратился лицом к каменной ступке, помещавшейся на краю залы, на восточной стороне. Он положил длинные тонкие руки на плоскую поверхность жертвенника и затем медленно сдвинул их, и вот, между его пальцев, внезапно вспыхнуло мягкое пламя; все выше и выше поднималось оно и остановилось, наконец, посредине, высокое и прямое, как огненное копье, разливая тихое, белое сияние, от которого померк свет лампад и озарилось неземным, ослепительным блеском бледное лицо Зороастра.

Он отступил от жертвенника и окинул жрецов сверкающим взором.

— Если вы истинные служители Ахуры Мазды, воспойте вместе со мною хвалебную песнь, — сказал он, — Пусть слышат ее небеса, пусть вторят ей звезды в заоблачном мире.

Тогда, подняв очи и воздев руки к небу, он запел торжественный гимн, и голос его, спокойный и чистый, покрыл собой голоса всех других.

«Тот, кто истинно правит именем непорочности, пребывает в воле Ормузда».

«Премудрый Ормузд ниспошлет дары людям за дела, которые они совершат в мире во имя правды Господней».

«Тот, кто печется о бедных, отдает царство Ормузду».

«Истина есть лучшее из всех земных благ».

«Слава в вышних, вечная слава Тому, Кто совершенней всех в небесах и воистину праведней всех на земле».

И на то самое место, где только что царили бесчинство, безумие и исступление, снизошел мир, столь же священный и безмятежный, как тихое пламя, зажженное чудесною силой на черном камне жертвенника. Один за другим все жрецы приблизились к Зороастру и упали к его ногам; и первым подошел к нему верховный жрец.

— Ты пророк и служитель Ахуры, — говорили они все поочередно. — Я признаю тебя верховным жрецом и клянусь быть истинным служителем храма и не выходить из-под твоей власти.

И под самый конец, Дарий, безмолвно стоявший поодаль, подошел к нему и хотел преклонить перед ним колени. Но Зороастр взял его за руки, и они обнялись.

— Прости мне то зло, которое я сделал тебе, Зороастр, — сказал ему Дарий. — Ты святой человек, и я воздам тебе такие почести, каких никто еще тебе не воздавал.

— Ты не сделал мне никакого зла, — отвечал Зороастр. — Ты послал за мной, и я явился, чтоб быть тебе верным другом и исполнить свою давнишнюю клятву, данную в шатре под Сузами.

Тогда жрецы сняли с Зороастра его ветхий плащ, заменили его белым одеянием и возложили ему на голову белоснежную митру, а царь вторично снял с своей шеи золотую цепь и собственноручно надел ее на Зороастра, и затем жрецы увели его во дворец.

Весть о возвращении Зороастра и о том, что царь возвел его в сан верховного жреца, вызвала у Негушты недоверие и недоумение. Она помнила его молодым, божественно прекрасным, мужественным воином, утонченным царедворцем. Она никак не могла представить его себе в жреческом облачении, руководящим пением богослужебных гимнов.

На следующий день Негушта вышла, по обыкновению, в сад, чтоб насладиться вечернею прохладой, сопровождаемая многочисленною свитой служанок, опахальщиц и рабынь. Она шла ленивою походкой, как будто ей трудно было отделять стройные ножки от гладкой тропинки; по временам она останавливалась, чтоб сорвать цветок, и все прислужницы тоже останавливались позади нее, не смея даже шепотом переговариваться между собою, потому что молодая царица была далеко не в мягком расположении духа. Лицо ее было бледно, веки отяжелели. Она знала, что человек, которого она так любила в давно минувшие дни, находится теперь близко от нее, и, несмотря на его жестокую измену, нежные клятвы все еще звучали, как дивная музыка, в ее ушах; а порой, в ночных грезах, она чувствовала на сомкнутых губах своих его сладкое дыхание и просыпалась с порывом радости, которая была предвестником новой печали.

Медленно шла она по аллеям из розовых кустов, вспоминая другой сад на далеком севере, где тоже цвели мирты и розы, вспоминая террасу, над которой так волшебно светила луна.

На крутом повороте аллеи, где нависшие кустарники заслоняли догорающий свет дня, она вдруг очутилась лицом к лицу с тем человеком, о котором думала. Его высокий, тонкий стаи в белом одеянии казался призрачным в вечерней мгле, а белоснежная борода и волосы окружали чудным сиянием худое изможденное лицо. Он шел медленно, заложив руки за спину и вперив глаза в землю; в нескольких шагах два молодых жреца следовали за ним мирною поступью беседуя вполголоса, чтоб не нарушить громкою речью размышлений своего начальника.

Негушта вздрогнула и хотела пройти мимо, несмотря на то, что она узнала того, кого когда-то любила. Но Зороастр поднял глаза и взглянул на нее с таким загадочным выражением, что она невольно остановилась. Таинственный, кроткий свет, горевший в его взоре, устрашил ее; во всей его величественной осанке было что-то неведомое, говорившее об ином мире.

— Привет тебе, Негушта! — спокойно произнес верховный жрец.

Но при звуке его голоса очарование исчезло. Молодая еврейка гордо вскинула голову, и черные глаза ее гневно сверкнули.

— Не приветствуй меня, — ответила она ему, — ибо приветствие лжеца подобно жалу змеи, внезапно уязвляющей во мраке.

Зороастр не изменился в лице, только лучезарные глаза его напряженно смотрели на Негушту.

— Я не лгу и никогда не лгал тебе, — спокойно ответил он. — Пойди отсюда, спроси ту, которую ты ненавидишь, обманул я тебя или нет. Прощай.

Он отвел от нее взор и медленно пошел далее, скрестив руки на груди и устремив глаза на землю. Негушта все еще не двигалась, глубоко смущенная непонятным для нее смыслом его речей.

Разве не видела она собственными глазами, как он держал в объятиях Атоссу в то злополучное утро в Сузах? Разве не знала она, что перед отъездом в Экбатану он послал письмо Атоссе, а ей не написал ни слова? Неужели все то, что она видела и знала, могло оказаться неправдой? У нее мелькнула ужасная мысль, что вся ее жизнь, быть может, разбита и загублена вследствие роковой ошибки. Но нет, повторяла она себе, ошибки тут быть не могло. Она видела; надо же верить тому, что видишь. Она слышала страстные слова любви, с которыми Атосса обращалась к Зороастру, видела, как руки Зороастра обвивали склонившийся к нему стан белокурой царицы; надо же верить тому, что видишь, что слышишь и знаешь.

Но в голосе и словах его: «я не лгу и никогда не лгал тебе» — слышалась проникающая в душу правда. Да, он не произнес неправды, но совершил ее, а ложь на деле преступнее, чем ложь на словах. И все же голос его звучал так правдиво и в этом голосе чувствовалось что-то… что-то похожее на смутный отзвук сожаления. «Спроси ту, которую ты ненавидишь», — сказал он ей. Он говорил об Атоссе. Ее одну ненавидела Негушта из всех женщин, его одного из всех мужчин.

Ома не раз спрашивала себя, любит она царя или нет. Она восхищалась мужеством, честностью Дария, его неуклонным постоянством в преследовании своих целей. А, между тем, Зороастр тоже обладал всеми этими свойствами и еще множеством других, хотя они проявлялись иначе. Негушта, оглядываясь на прошлое, вспоминала, как он был всегда безмятежен, какою необычайною мудростью веяло от него. Он казался каким-то особым существом, непохожим на обыкновенных смертных, до того дня, когда он пал — пал так низко, так позорно в глазах Негушты, что она возненавидела даже воспоминание об этой притворной безмятежности, мудрости и чистоте.

Но если он любил Атоссу, то, ведь и она любила его взаимно, она сама призналась в этом. Так почему же он оставил двор? Почему бросил Негуште жестокое слово обиды? Его голос звучал так правдиво: «Спроси ту, котору ты ненавидишь». О да, она так и сделает. Все это было слишком непонятно, и внезапная мысль, что она, быть может, была несправедлива к нему три года назад, — мысль, вчера еще казавшаяся ей совсем невозможной, причинила ей острую боль. Она решила прямо спросить у Атоссы, любил ли ее Зороастр, сказать ей, что видела их обоих на террасе. Она решила пригрозить ей, что донесет обо всем царю, и если б старшая царица отказалась поведать ей правду, то Негушта не отступила бы пред исполнением этой угрозы и покрыла бы позором свою соперницу.

Она пошла быстрее по ровной тропинке, ломая руки под складками своей мантии, и вдруг пальцы ее ощупали рукоятку острого индийского кинжала, который она всегда носила у пояса. Когда она повернулась и стала, наконец, подниматься по широким ступеням дворцовой лестницы, луна уже взошла над далекими туманными холмами, а в колоннаде портика были зажжены огни. Негушта остановилась и оглянулась на мирную долину; вдалеке раздались отрывистые, меланхолические трели соловья и вдруг сменились громкою торжественною песнью.

Молодая царица снова повернулась, чтобы войти во дворец, и слезы, которых давно уже не знали ее темные глаза, заискрились алмазами на ее длинных ресницах. Но она судорожно сжала руки и пошла между рядами преклоненных рабов прямо в покои Атоссы. Никто не мог проникнуть во внутренние комнаты старшей царицы, не испросив предварительно ее разрешения; Негушта же никогда в них не бывала. Обе супруги царя редко встречались публично и мало говорили между собою, хотя соблюдали все правила наружной вежливости. Во дворце они никогда не видались, и рабы заградили бы, пожалуй, ей доступ в покои Атоссы, если б черные глаза ее не сверкнули таким гневом, что невольники робко отошли в сторону и пропустили ее беспрепятственно.

Этот час Атосса проводила обыкновенно в своей уборной. Комната была просторнее, чем в Сузах, так как царица велела выстроить ее по собственному плану, но на столе возвышалось, как и прежде, огромное серебряное зеркало, с которым она никогда не разлучалась.

Ее чудная красота нисколько не изменилась и не поблекла за эти три года. Мелкие неприятности придворной жизни не могли сломить силу этой женщины и положить печать усталости на ее лицо. Она вела свою упорную борьбу с царем, никогда не бледнея хотя бы на минуту, не обнаруживая ни малейшего признака изнеможения, между тем как сам царь часто казался сумрачным и утомленным, и глаза его носили следы бессонницы, результата всех тех тревог, которые ему причиняла Атосса. И, все-таки, он никак не мог решиться избавиться от нее, даже тогда, когда постиг, наконец, всю глубину испорченности ее натуры. Она держала его под своими чарами, и он любил ее так, как любит человек красивого хищного зверя, которого он на половину приручил и который по временам оскаливает на него зубы и доставляет ему больше хлопот, чем развлечения. Она была так зла, но так прекрасна, что у него не хватало духу осудить ее на смерть; погубить такое чудное создание показалось бы ему преступлением.

Атосса была уже совсем одета для пиршества, смотрясь в зеркало, она раздумывала, не приколоть ли ей иначе тиару, так, чтобы светлые волосы падали ей на лоб. Она попробовала, какой эффект произведет эта перемена и вдруг увидала в зеркале отражение двух гневных черных глаз и догадалась, что сзади нее стоит Негушта.

Она вскочила и взглянула на Негушту с холодною улыбкой, выразив скорее удивление, нежели страх. Тонкие брови ее стремительно поднялись, но голос звучал так же ровно, как всегда.

— Царица Негушта редко оказывает мне честь своим посещением, — сказала она. — Если б она предупредила меня о своем намерении, то была бы принята более подобающим образом.

Негушта неподвижно стояла перед нею. Она ненавидела этот ледяной, спокойный голос, от которого у нее стягивало горло, как веревкой.

— Нам нет нужды соблюдать придворные церемонии, — коротко ответила она. — Я желаю поговорить с тобой о важном деле, час тому назад я встретила в саду Зороастра.

— По предварительному уговору, конечно? — съязвила Атосса, но ее ясные синие глаза с каким-то странным выражением смотрели на Негушту.

— Молчи и слушай меня, — сказала Негушта тихим голосом, трепетавшим от сдерживаемого гнева, и тонкою рукой взялась за рукоятку кинжала.

Атосса заметила это движение. — Скажи мне всю правду, — торопливо продолжала Негушта, — любил тебя Зороастр или нет три года назад, когда я увидала тебя в его объятиях на дворцовой террасе, в то утро, как он вернулся из Экбатаны?

Царица увидала, что наступил момент, когда она могла, наконец, вполне утолить снедавшую ее жажду мести.

— Я любила его, — медленно начала она. — Я и теперь еще люблю его. Тебя же я ненавижу больше, чем люблю Зороастра. Ты понимаешь меня?

— Дальше, дальше! — воскликнула Негушта, задыхаясь от гнева.

— Я любила его и ненавидела тебя. Я и теперь ненавижу тебя, — медленно и торжественно повторила царица. — Письмо Зороастра было написано к тебе, но его принесли ко мне. Нет, нет, умерь свой гнев, ведь это же было так давно! Ты, конечно, можешь убить меня, если захочешь, я в твоей власти, а ты ничто иное, как трусливая еврейка, ничуть не лучше большинства моих рабынь. Я не боюсь тебя. Быть может тебе угодно выслушать конец?

Негушта подошла ближе, Атосса не шевельнулась при ее приближении, но ее белая рука внезапно выскользнула из-под мантии и в воздухе сверкнула синяя сталь острого клинка, подобно тому, как летним вечером яркая молния прорезывает небо.

Негушта отшатнулась, увидев острый нож в руках своего врага. Но Атосса засмеялась тихим, серебристым, торжествующим смехом.

— Теперь ты услышишь конец, — сказала она, не выпуская из руки кинжала. — Теперь ты волей-неволей должна будешь выслушать конец и не убьешь меня своим отравленным индийским ножом! — и она снова засмеялась, оглядывая изогнутую форму кинжала. — Я говорила с Зороастром, — продолжала она, — когда увидала тебя на лестнице и тогда… О, это было так сладко! Я закричала ему, что он никогда больше не должен покидать меня, и обвила руками его шею и упала, так что ему пришлось поддержать меня. И тут ты увидала его. Это, это было так сладко! Это была самая блаженная минута в моей жизни, когда я услыхала, как ты поспешно скрылась и оставила нас! Только для того, чтоб истерзать твое сердце, я и сделала это и унизила пред своим подданным свое царственное величие. Но я все-таки любила его, а он, твой возлюбленный, которого ты тогда презрела и отвергла ради нашего чернобородого царя, он оттолкнул меня. Он сказал, что не любит меня и не желает моей любви. Да, это было горько, и я почувствовала стыд, я, никогда не знавшая стыда ни пред кем. Но в твоих терзаниях было для меня больше сладости, чем горечи в моем стыде. Он так и не узнал, что ты была на террасе. Он крикнул из толпы прощальное проклятие твоей измене, ушел из дворца и чуть не убил двух копьеносцев, пытавшихся схватить его. Как силен был он тогда и как храбр! Какой завидный любовник для всякой женщины! Такой высокий, стройный и прекрасный! Он так и не узнал, за что ты изменила ему; он думал, что ты прельстилась царским пурпуром и золотым венцом. Он, конечно, жестоко страдал, но ведь и ты страдала, и как сладостны были для меня твои муки! Мысль о них часто убаюкивала меня и навевала на меня сладкие сновидения. Какая радость для меня видеть, что ты лежишь во прахе предо мною с этою жгучею раной в сердце! Она долго еще будет гореть; тебе не избавиться от нее! Ведь ты теперь жена Дария, а Зороастр из-за любви к тебе сделался жрецом. Мне думается, что даже царь разлюбил бы тебя, если б увидел тебя в эту минуту, — ты так страшно бледна. Я пошлю за халдейским врачом, не то ты, пожалуй, умрешь на месте; мне было бы жаль, если б ты умерла: тогда пришел бы конец твоим страданиям. Мне трудно было бы отказаться от удовольствия мучить тебя, — ты представить себе не можешь, как это сладко… О, до чего я тебя ненавижу.

Атосса вдруг вскочила с кресла с сверкающим взором. Негушта в ужасе отшатнулась, чуть не упав на косяк двери, и стояла, ухватившись одною рукой за занавесь и прижав другую к сердцу, как бы для того, чтоб сдержать всю муку отчаяния.

— Сказать тебе, что было потом? — снова начала Атосса. — Хочешь ты и теперь слышать правду? Я могла бы сказать тебе, как царь…

Но, прижав руки к лихорадочно бившимся вискам, с тихим воплем бросилась Негушта к выходу, скрытому занавесью, складки которой раздвинулись под тяжестью ее тела и снова упали, пропустив ее.

— Она все донесет царю, — громко сказала Атосса, когда Негушта исчезла. — Пусть! Мне это все равно, но кинжал я оставлю у себя.

Негушта быстро пробежала по длинным коридорам и залам и остановилась только у входной двери в покои старшей царицы, где ее ждали ее рабыни. Здесь она немного опомнилась, замедлила шаги и направилась в свои внутренние покои.

Она была так несчастна, что никакие слова не могли бы выразить всю глубину ее горя. Один краткий миг положил конец всем ее сомнениям, оправдал все ее предчувствия и смыл пятно измены с имени ее возлюбленного. Но раскаиваться было слишком поздно.

Она лежала на шелковых подушках и плакала жгучими слезами о человеке, которого она когда-то любила. Она платила ему теперь за те слезы, которые, как ей думалось, он проливал о ней в эти долгие годы. Она лежала и призывала смерть с отчаянною тоской. Она не поколебалась бы умертвить это сердце, бившееся в ее груди с такою нестерпимою болью, но ее останавливала одна заветная мысль. Мести она не желала. Могла ли она доставить себе утешение, отняв у этой холодной, жестокой царицы ее ничтожную жизнь? Но она чувствовала, что должна еще раз увидать Зороастра и сказать ему, что знает всю правду, знает, что он не обманул ее, и что она молит у него прощения за то зло, которое ему сделала.

На следующий день, в час, Негушта снова отправилась в сад. Но Зороастра там не было. В течение нескольких дней пыталась она увидеться с ним и поговорить, но надежды ее оставались тщетными. Наконец, она решилась послать за ним.

— Пойди, — сказала царица одной из своих рабынь, — отыщи верховного жреца Зороастра и приведи его сюда как можно скорее.

Негушта откинулась на подушку и лежала с полуопущенными веками; на раскрытых губах ее появилось выражение какой-то странной тоски.

После долгого ожидания она услыхала, наконец, на тропинке легкие, быстрые шаги босоногой невольницы, более тяжелую поступь мужчины в кожаных сандалиях. Невольница остановилась у входа в маленький круг, образуемый розовыми кустами, а минуту спустя подошел и Зороастр и стал в нескольких шагах от Негушты, низко наклонив пред ней голову.

— Прости, что я послала за тобой, Зороастр, — спокойным тоном начала царица, но мертвенная бледность ее лица мгновенно сменилась слабым румянцем. — Прости… мне надо сказать тебе нечто, что ты непременно должен выслушать.

Пока она говорила, Зороастр стоял неподвижно пред нею и лучезарные глаза его безмятежно покоились на ее лице.

— Зороастр, я была несправедлива к тебе три года назад, — тихим голосом сказала царица. — Прости меня, умоляю тебя… я не знала что делала…

— Я давно простил тебя, — отвечал Зороастр.

— Я нанесла тебе горькую обиду… но сама я еще больше пострадала через это. Я узнала все только тогда, когда пошла и спросила ее! — При мысли об Атоссе глаза молодой еврейки сверкнули мрачным огнем и она судорожно стиснула свои тонкие пальцы. Но тотчас же к ней вернулся печальный, усталый взгляд. — Вот и все… если только ты можешь простить меня, — сказала она и отвела от него глаза. Ей казалось, что больше ей нечего прибавить. Он не любил ее больше, — он витал духом в ином мире, недоступном земной любви.

— Именем Ахуры Мазды говорю тебе, я воистину простил тебя. Да будет над тобой благословение Премудрого!

Зороастр снова наклонил голову, как бы прощаясь, и повернулся, чтобы уйти.

Негуште почудилось, будто померк последний проблеск света в ее жизни, горе и тоска совсем сломили ее.

— Ты когда-то любил меня, — сказала ома с мольбою. Зороастр оглянулся; взор его был так спокоен, так кроток.

— О, да, я любил тебя когда-то, но это время прошло. В моем сердце нет больше места для земной любви. Но я благословляю тебя за любовь, которую ты мне подарила.

— Я так любила тебя! — сказала Негушта, внезапно поднявшись и глядя на него с отчаянием. — О, я люблю тебя и теперь! — страстно воскликнула она. — Я думала, что отреклась от тебя, забыла, вырвала с корнем из сердца все воспоминания, которые были мне так ненавистны, что я не могла слышать даже твоего имени! Ах, зачем, зачем я это сделала, я, несчастнейшая из всех женщин?! Я люблю тебя и теперь… люблю… люблю всем своим существом… теперь, когда слишком поздно!

Она снова откинулась на подушку, закрыла лицо руками и глухо, отчаянно зарыдала.

Зороастр стоял все на том же месте; глубокая грусть отуманила его чудное лицо, сиявшее неземною красотой. В груди его не шевельнулось ни тени сожаления; ни малейшего следа любви не проснулось в его сердце, упокоившемся навеки в безмятежных грезах о высшем бытии. Если б это и было возможно, он не захотел бы снова сделаться молодым, счастливым любовником, каким он был три года назад.

Он стоял пред Негуштой, тихий и печальный, точно ангел, взирающий с небес на скорбь бренной земли.

— Негушта, — сказал он, наконец, видя, что рыдания ее не умолкают, — тебе не подобает так сокрушаться о том, что давно миновало. Утешься, земная жизнь недолга, а ты одна из великих мира сего. Страдания — общий удел смертных. Помни, что, хотя твое сердце удручено скорбью, ты все же царица и должна и в горести своей остаться царицей. Возьми мужественно в руки судьбу свою и неси ее терпеливо. Конец недалек и душа твоя скоро обретет покой.

Негушта подняла голову, внимая словам Зороастра.

— Ты, пророк и служитель Божий, — сказала она прерывающимся голосом, — ты, читающий в небесах, как в книге, скажи мне, Зороастр, конец недалек? Скажи, мы встретимся в надзвездном мире, как ты говорил мне в давно минувшие дни?

— Мужайся, — ответил Зороастр, и бледное лицо его озарилось кроткою улыбкой. — Мужайся, истинно говорю тебе, время твое уже близко.

И в душу ее, казалось, проникла искра ровного света, горевшего в его взоре. Когда он повернулся и пошел назад по розовой аллее, на измученное лицо Негушты легло выражение покоя; она откинулась на подушку и тихо закрыла глаза.

Зороастр в глубоком раздумье возвратился во дворец. На нем лежало множество обязанностей, помимо ежедневного вечернего жертвоприношения в храме, ибо Дарий постоянно спрашивал у него совета во всех государственных делах, и острая прозорливость Зороастра и его знание людей находили себе богатое применение в выработке законов и постановлений, посредством которых царь желал упрочить свою монархию. Религиозный вопрос имел в его глазах первостепенную важность, и здесь Зороастр выказал свои великие организаторские дарования, а, вместе с тем, верные, правильные воззрения свои на этот предмет. Единственно возможною основой для установления государственной религии в столь обширном государстве, как монархия Дария, считал Зороастр был широкий принцип добродетельного общежития, ставивший благо всего человечества в зависимость от блага каждой отдельной человеческой личности.

Обаяние, производимое именем Зороастра, стало возрастать со дня на день, когда он отправил из Стаккарского дворца во все концы государства множество жрецов, проникнутых его идеями и распространявших по всем областям самую простую форму культа и строгие правила жизни, буквальное выполнение которых обеспечивалось железными законами Дария. Зороастр подверг пересмотру бесчисленные гимны, из которых многие отнюдь не могли считаться безусловно маздаяснийскими, и оставил только самые величественные и трогательные из них. Многоразличные и противоречивые кастовые обрядности, частью заимствованные из Индии, частью унаследованные чистыми персами из их арийской родины в Согдиане[3], были значительно упрощены. Бесконечные правила очищения были сведены к простым мерам гигиены. Был издан царский указ о постройке во всех персидских владениях дахм или башен смерти, в которых специально назначаемые для этой цели чиновники погребали тела умерших и которые они очищали в установленные сроки. Человеческая жизнь была поставлена под охрану неумолимых законов и безопасность женщин всех классов составила предмет особого внимания со стороны законодателей.

Трудно было бы представить себе законодательную систему более благоприятную для развития природных богатств полупастушеской страны, для поддержания мира в ее пределах и обеспечения увеличивавшихся потребностей и общественного здоровья среди быстро множившегося народа.

Что касается религиозных обрядов, то по своему характеру и форме они вскоре сделались совершенным олицетворением простоты сравнительно с прежними системами культа и, хотя усложненные до некоторой степени добавлениями и изменениями, внесенными в них более поздним и более суеверным поколением, сохранили и до сих пор благородный и возвышенный отпечаток, наложенный на них великим преобразователем маздаяснийбкой религии.

Дни пролетали быстро и так же быстро возрастало могущество Зороастра. Казалось, весь двор и все царство только ожидали его появления, чтобы признать его представителем мудрости и правосудия рядом с царем-завоевателем, подавившим столько опасных мятежей и совершившим столько походов ради упрочения своей монархии. Зороастр с удивительною легкостью разрешал все возникавшие затруднения. Годы уединенной жизни, казалось, удесятерили его силы, и благотворное действие его мудрых предначертаний тотчас же отзывалось во всех концах государства, тогда как речи его пламенели огнем в устах жрецов, разосланных им из Стаккара. Он обладал чудным и редким даром вселять в своих последователей глубочайшее доверие и одушевлять их величайшею энергией при исполнении его воли. Каждое из его повелений и постановлений было закреплено царскою печатью и царскими указами, которым приходилось повиноваться беспрекословно. Имя Зороастра повторялось всюду, куда успела проникнуть власть персидского монарха, и всюду оно повторялось с глубоким благоговением, свободным от того страха, который испытывали люди, упоминая о великом царе и торопясь прибавить: «Да продлятся дни его вовеки!»

Через несколько месяцев все реформы были завершены, и полунагой аскет, благодаря мудрости своей и силе обстоятельств, сделался первым сановником Персии. Осыпанный почестями, считаясь первым лицом после царя, занимая место по правую руку Дария во всех церемониях, с царскою цепью поверх белого жреческого облачения, Зороастр не возбуждал, однако, зависти в придворных и ничем не посягал на их права. Правда, что те немногие вельможи, к которым Дарий относился с доверием — князья, составившие заговор против Смердиза, — Гидарн и несколько полководцев, редко бывали в Стаккаре; они жили по большей части в различных провинциях, начальствуя войсками и крепостями и деятельно проводя те меры, которые царь обдумывал вместе с Зороастром и которые должны были произвести такие крупные перемены в судьбах монархии. Но если царь призывал ко двору кого-нибудь из князей и полководцев и этот последний узнавал, что за человек Зороастр, он тотчас же проникался к нему любовью и уважением, как и все, окружавшие верховного жреца и уезжал обратно, утверждая, что никогда еще царь не имел такого мудрого, справедливого и верного советника.

Обе царицы с противоположными чувствами следили за возвышением Зороастра. Негушта никогда почти не говорила с ним, но устремляла на него украдкой свои печальные глаза, стараясь разгадать смысл его пророчества о том что конец ее близок. Она гордилась тем, что ее бывший возлюбленный сделался первым человеком в стране, державшим в своих руках судьбы государства и втайне утешалась мыслью, что, в конце концов, он, все-таки, остался ей верен, что из-за нее бежал в пустыню и посвятил себя созерцаниям, благодаря которым достиг теперь высшей власти. Он теперь напоминал скорее чудного, светлого ангела из неземного мира, который вращался среди людей и беседовал с ними, но не жил их жизнью. Негуште казалось, что она созерцает воспоминание, что она любит тень, бросаемую на землю отлетевшим от нее существом. Но это воспоминание и эта тень были бесконечно дороги ее сердцу и, созерцая их месяц за месяцем, она бледнела и чахла.

Негушта никогда не говорила с царем о Зороастре, а Дарий радовался, что иудейская царевна не касается прошлого и, по-видимому, даже не сожалеет о своем бывшем возлюбленном. Если б он знал о ночном свидании обеих цариц и о том, что сказала тогда Атосса, его ярости не было бы границ. Но он не знал этого. Царь не знал ничего и не переставал удивляться глубокой мудрости своего главного советника и благословлять Ормузда, пославшего ему в трудную минуту такого человека.

Между тем ненависть Атоссы все возрастала. Она с гневом убеждалась, что утратила власть терзать Негушту, что сердце, которое она так любила подвергать жестоким пыткам, до того исстрадалось, что сделалось уже нечувствительным к ее уколам, и, вместе с тем, она негодовала, видя, что человек, презревший ее любовь, пользуется большим влиянием при дворе, чем она. Мудрость Зороастра и неустанная деятельность царя подавляли ее, ей казалось, что она понапрасну тратит свои силы.

Дарий только смеялся над ее коварными возражениями против реформ Зороастра, а верховный жрец холодно смотрел на нее и проходил в молчании, когда она встречалась с ним.

Атосса стала искать средство сломить могущество Зороастра каким-нибудь неожиданным и быстрым ударом. Она думала, что если б ей удалось привлечь внимание царя к какому-нибудь отдаленному пункту монархии и заставить его послать туда все войско, то ей не трудно будет произвести внезапное восстание или поднять смуту в Стаккаре, расположенном на самой границе царства и отделенном только горною цепью от дикой, пустынной страны, которую в это самое время опустошали враждебные мятежные племена. У Атоссы оставалось еще несколько приверженцев, способных исполнить роль разведчиков в обоих этих направлениях. Несмотря на сцену, имевшую место в Сузах, когда царь привел к ней Фраорта, она знала, что, в случае восстания, может рассчитывать на услуги своего управителя. В глубине души он был магом и ненавидел царствовавшую династию. Он был богат, влиятелен и непомерно тщеславен: обещав ему в награду Мидию, его легко можно было склонить к участию в разрушении персидской монархии; об этом уже давно шли переговоры между ним и царицей.

Два месяца Атосса тщательно обдумывала свой план и, наконец, решилась действовать. Она сумела обмануть бдительность царя и, смеясь в душе над безумием Дария и Зороастра, предоставлявшими ей столько свободы, отправила без больших хлопот письмо к Фраорту, в котором спрашивала его, настолько ли хорошо идут ее дела, чтобы их можно было расширить.

Затем она послала одного из своих чернокожих невольников с богатыми подарками к варварским племенам, кочевавшим за горами, чтобы выведать, легко ли будет подкупить их. Она посулила рабу свободу и обширные владения, так что он без колебаний пустился в опасный путь.

Не прошло и двух месяцев, как Фраорт уже прислал привет царице. Дела ее находились, по его словам, в таком блестящем положении, что она спокойно могла расширить их, как ей было угодно, и он изъявлял полную готовность немедленно приступить к желаемым ею усовершенствованиям, если она только даст ему нужные указания и предписания.

Черный раб вернулся из страны кочевников и доложил Атоссе, что они бесчисленны, как песок морской, быстры, как вихри пустыни, алчны, как орлы, жадны, как саранча, налетающая на поле пшеницы, хищны, как шакалы, преследующие раненую антилопу. На вид они были ужаснее, чем диаволы гор, и свирепее, чем волки на горных тропинках. Только страх пред великим царем удерживал их в пределах их степей, но они во всякую минуту готовы были вступить в союз с кем бы то ни было за хорошую плату.

Атосса сделала вывод, что нетрудно будет побудить это дикое племя сделать набег на южную часть царства, а именно на ничем не защищенную Стаккарскую область, так как крепость могла дать приют и защиту только для небольшого числа беглецов.

План царицы был очень прост и легко осуществим, хотя грозил неисчислимыми бедствиями государству. По этому плану в Мидии вспыхнет восстание, но не под начальством Фраорта. Кто-нибудь другой должен был, вняв его подстрекательствам, провозгласить себя правителем этой области, а потом Фраорт, на обязанности которого лежала доставка денег и всех средств, необходимых для организации восстания, мог без труда низложить его.

Как скоро весть о бунте достигла бы Стаккара, Дарий поспешил бы в Мидию, на место мятежа. По всей вероятности, он поручил бы управление государственными делами Зороастру. А если б взял его с собой и приказал двору отправиться в Сузы, то царица устроила бы набег диких кочевников из пустыни. Жители юга, увидев, что царь бросил их на произвол судьбы, восстали бы против него, и тогда Атосса легко могла бы захватить власть в свои руки. Если же Зороастр остался бы в Стаккаре, то всего лучше было бы погубить его опять-таки с помощью дикарей. Не имея достаточного количества вооруженной силы он пал бы в неравном бою или решился бы искать спасения в постыдном бегстве.

Атосса была уверена, что сама сумеет остаться целой и невредимой, а, в крайнем случае, она рассчитывала, как и всегда, на свою красоту. Эта чудная красота не раз спасала ее от неукротимой ярости ее супруга Камбиза и ничему другому, как этой красоте, была она обязана тем, что Дарий пощадил ее, найдя ее в Сузах женой и сообщницей самозванца Смердиза. Если вследствие какой-нибудь неудачи, она попала бы в руки дикарей, то это средство, наверное, оказало бы и здесь свою силу.

Но, обдумывая и взвешивая все детали своего плана, она оставалась спокойна и ровна. Встречаясь с Зороастром, Атосса устремляла на него открытый, дружелюбный взгляд, который обезоружил бы всякого человека, не столь глубоко убежденного в ее порочности, и царю никогда не приходилось тщетно искать ее улыбки. Она с невозмутимым хладнокровием и кротостью принимала его грубые шутки, уверенная в том, что ей не долго придется терпеть их. Даже на Негушту она взглядывала иногда с видом оскорбленного сочувствия, как бы желая показать, что ее огорчает угрюмый нрав и неприязненное обхождение младшей царицы, но что она видит в них лишь проявление какого-нибудь тайного недуга, и потому скорее готова сожалеть ее, чем порицать.

Но по мере того, как время шло, сердце ее переполнялось радостью, потому что конец был уже близок и в ароматном воздухе долины роз уже носился запах смерти.

Прошел год, как Зороастр появился в Стаккаре.

Было прекрасное весеннее утро, солнце ласково светило над розами, еще блиставшими росою. В одном из внутренних покоев дворца царь полулежал на широком ложе, на которое сквозь проделанное в потолке окно падали теплые солнечные лучи. Он с глубоким интересом следил за представлением индийского фокусника, который недавно прибыл ко двору и которого он призвал в это утро, чтоб наполнить случайный час досуга; когда царь не был поглощен государственными делами или войною, он охотно отдавался какой-нибудь забаве, так как его беспокойный нрав и деятельный ум требовали постоянного занятия.

Атосса сидела возле Дария на резном стуле, перебирая в пальцах нить дорогого жемчуга. Два копьеносца неподвижно стояли у дверей.

Фигляр подбросил острый нож и поймал его, затем подбросил два, три ножа, быстро увеличивая число их, так что вскоре в воздухе уже кружилось два десятка блестящих клинков, которые он проворно подбрасывал, ловко подхватывал то одною рукой, то другою и снова бросал вверх. Дарий с веселым смехом следил за его искусными приемами и вдруг взглянул на царицу.

— Этот человек напоминает мне тебя, — сказал он.

— Царь очень милостив к своей служанке, — отвечала, улыбаясь, Атосса. — Я полагаю, что я не так искусна, но зато более красива.

— Ты более красива, это правда, — возразил царь, — но что касается твоего искусства, это еще вопрос. Про тебя можно было бы сказать, что ты постоянно играешь ножами, по, как и этот фокусник, никогда не ранишь себя.

Царица пытливо взглянула на Дария, но губы ее сложились в нежную улыбку. У нее промелькнула мысль, что, может быть, царю известно кое-что о том, что с год тому назад произошло между ней и Негуштой. Ножи, которые подбрасывал фокусник, своею формой напомнили ей тот индийский кинжал. Но царь смеялся беззаботно, и она смело ответила ему:

— Это было бы хорошо, ведь чтобы быть супругой царя, мне надо больше искусства, чем этому индусу для его фокусов.

— Я так и сказал.

— Да, но ты не то думал, — возразила Атосса.

— Что я говорю, то и думаю, — отвечал Дарий. — Тебе нужна вся красота твоего лица, чтобы скрыть зло, притаившееся в твоем сердце, точь-в-точь, как этому человеку нужно все его искусство для обращения с этими острыми ножами.

— Я ничего не скрываю, — сказала царица с легкою усмешкой. — У царя тысячи очей. Как же могла бы я скрыть от него что-нибудь?

— Я сам постоянно задаю себе этот вопрос, — отвечал Дарий. — А, между тем, мне часто приходит на ум, что менее всего известны мне твои мысли.

В эту минуту между стражниками показалась высокая, тонкая фигура Зороастра. Он почтительно остановился у порога, ожидая, чтобы царь обратил на него внимание, так как, несмотря на свое могущество и высокий сан, он строго соблюдал правила придворного церемониала.

Дарий сделал знак и индийский фокусник быстро удалился.

— Привет тебе, Зороастр! — сказал Дарий. — Подойди же, сядь возле меня и скажи, что имеешь сообщить.

Зороастр приблизился к царю и поклонился ему, но продолжал стоять, как бы давая понять этим, что дело его не терпит отлагательства.

— Привет тебе, царь, живи вовеки! — сказал он. — Я пришел с недобрыми вестями. Из Экбатаны примчался всадник, успевший спастись от народного смятения. Мидия восстала и царская стража осаждена в экбатанской крепости.

Дарий приподнялся и сел на край ложа; толстые жилы на его висках вздулись от внезапной вспышки гнева и густая краска залила его чело.

— Наверное, Фраорт провозгласил себя царем, — сказал он, свирепо глянув на Атоссу. — Теперь час твой настал! — закричал он в неудержимом порыве ярости. — Не дальше, как сегодня, ты простишься с жизнью, потому что все это твои козни! Духи зла получат, наконец, в свое владение твою душу, ибо только им принадлежит она, и никому другому!

В первый раз во всей своей жизни Атосса побледнела, как полотно, и задрожала всем телом. Ей почудилось, что смерть уже распростерла над ней свои черные крылья. Но даже в эту минуту отвага не покинула ее, и она поднялась с своего кресла с таким величественным спокойствием, что заставила умолкнуть гневный голос царя.

— Убей меня, если хочешь, — тихо, но твердо сказала она. — Я неповинна в этом деле.

— Пусть царь дозволит мне сказать слово, — обратился Зороастр к Дарию. — Мятеж поднят не Фраортом, и всадник сказал мне, что Фраорт бежал из Экбатаны. Пусть царь пошлет туда войско и усмирит мятежников, а эту женщину отпустит, ибо страх смерти объял ее, а, может быть, она и не согрешила в этом деле. Если же она точно согрешила, то неужели царь станет воевать с женщинами и неужели он захочет обагрить руки кровью своей собственной жены?

— Ты говоришь, как священнослужитель, я же чувствую, как человек, — свирепо крикнул Дарий. — Эта женщина уже сколько раз заслуживала смерти. Пусть она умрет, наконец. По крайней мере, мы избавимся от нее.

— Царь не имеет права так поступать, — холодно возразил Зороастр и взгляд его, устремленный на Дария, казалось, проник в сердце царя и укротил его неистовую ярость. — Царь не может знать, заслуживает она смерти или нет, пока экбатанские мятежники не явятся пред лицо его. Притом же, кровь женщины останется навеки позором для того, кто пролил ее.

Атосса, зорко следившая за царем, увидала его колебания и поняла, что настала минута, когда она должна сама молить о пощаде.

Быстрым движением она сорвала с головы и бросила на пол тиару. Густые волны ее шелковистых волос рассыпались по ней золотистым покровом, и она упала к ногам царя, обнимая его колени с порывистым жестом страстной мольбы. Непривычное отсутствие румянца на лице ее придавало еще больше очарования ее красоте, а мягкие голубые глаза устремились на царя с таким молящим выражением, что сердце его смягчилось: никогда еще не сияла она такою чудною красотой. Она не говорила ни слова, но продолжала обнимать его колени, не отрывая от него взора, и вдруг две крупные алмазные слезы скатились из-под ее век и задрожали на ее бледных, нежных щеках.

Дарий попытался оттолкнуть Атоссу, но она не двинулась с места, и он против воли улыбнулся:

— Ступай, — сказал он. — Я пошутил. Невозможно предать смерти такое красивое создание.

Щеки Атоссы снова окрасились румянцем и, наклонившись, она облобызала колени и руки царя. Но он встал в нетерпении, оставил Атоссу коленопреклонною. Он уже досадовал на свою слабость.

— Я возьму стражу и главный отряд из стаккарской крепости и сейчас же отправлюсь в Сузы, захвачу все стоящие там войска и через несколько дней буду в Экбатане. Я раздавлю этих бунтовщиков, этих лжецов, не хотящих признать меня своим владыкой. Ты же останешься здесь, Зороастр, и будешь править всею областью, пока я не вернусь с победой.

Дарий еще раз взглянул на Атоссу, которая лежала на том же месте, как бы потеряв сознание, круто повернулся и вышел из залы.

Как только Дарий удалился, Атосса быстро поднялась и с удивительным хладнокровием начала приводить в порядок волосы и головной убор. Зороастр стоял поодаль и смотрел на нее; рука ее слегка дрожала, но никаких других признаков волнения нельзя было заметить. Стоя все в той же позе, с наклоненною головой и поднятыми кверху руками для того, чтоб убрать волосы, она взглянула на Зороастра.

— Почему ты просил царя оставить мне жизнь? — спросила она. — Ведь, ты более чем кто-либо должен желать мне смерти.

— Я не желаю тебе смерти, — холодно ответил он. — Тебе предстоит еще сделать много зла в мире, но не все это будет злом. Впрочем, мне не было надобности заступаться за тебя. Твое время еще не настало, и если б даже царь занес руку, чтобы поразить тебя, она не опустилась бы над тобой, потому что тебе предопределено совершить еще многое в жизни.

— Но разве ты не ненавидишь меня, Зороастр?

Одною из черт царицы было то, что она никогда не прибегала к притворству, когда оно не было ей полезным, и в таких случаях давала волю откровенности, почти граничившей с грубостью.

— Нет, — отвечал верховный жрец. — Ты ниже ненависти.

— А ты, конечно, гораздо выше ее? — сказала с язвительною насмешкой царица. Ты жалкое создание! Я от всей души презираю тебя. Ты дал обмануть себя и снес измену любимой женщины, не сделав ни малейшего усилия, чтоб вернуть ее. Ты бы мог быть любовником царицы, и отверг ее любовь. А теперь, когда женщина, смертельно обидевшая тебя, могла быть предана смерти, ты заступился за нее и спас ей жизнь. Глупец, я презираю тебя!

— Я рад этому, — спокойно ответил Зороастр. — Я не принял бы твоего поклонения, если б даже мне обещали за это весь мир и всю мудрость его.

— И если б даже ты мог иметь женою ту женщину, которую любил, хотя и жалкою, нелепою любовью, но все-таки любил? Она, бедняжка, совсем извелась от горя и бродит по садам, как призрак смерти. Она чахнет от тоски по тебе. Царь отнял ее у тебя, а ты, если бы только захотел, мог бы завтра взять ее у него. Она так обезумела, что готова пойти за тобой на край света… Бедняжка! Не знает она, что за дряблое, сухое, бескровное сердце скрывается в твоей груди!

Зороастр невозмутимо смотрел на царицу и холодно отвечал ей:

— Неужели ты думаешь, что солнце померкнет, если ты задернешь занавесью окно, чтоб не пропустить в комнату его лучей? Неужели ты думаешь, что дети света страдают, слыша, как дети мрака говорят в своем неведении, что света не существует?

— Ты говоришь притчами, потому что у тебя нет простого и ясного ответа на мои слова, — возразила царица, вкалывая золотую булавку в складки полотняной тиары. Но вдруг она почувствовала на себе взор Зороастра и, подняв голову, остановилась, как бы очарованная силою таинственного света, горевшего в его глазах. Она попыталась отвернуться, но не могла. Сердце ее трепетно сжалось. Она слыхала об индийских волшебниках, о халдейских чародеях и волхвах, совершавших чудеса и убивавших людей одним своим взглядом. Она делала страшные усилия, чтобы отвести взоры от Зороастра, но все было тщетно. Неуловимая сила мирового деятеля подчинила ее своей власти и Атосса стояла, точно прикованная к месту, все время, пока глаза верховного жреца покоились на ней. Наконец он заговорил.

— Смейся надо мною, обороняйся от меня, если можешь. Подними руку, отодвинься от меня на один шаг, если ты в силах это сделать. Ты не можешь, ты всецело находишься в моей власти. Если б я захотел, я мог бы умертвить тебя на этом месте и ни одного знака насилия не оказалось бы на твоем теле, так что никто не мог бы утверждать, что ты убита. Ты хвалишься своею силой и могуществом. Но видишь, ты повинуешься движению моей руки, как это сделала бы собака. Видишь, ты склоняешь предо мной колени и, по моему повелению повергаешься в прах предо мной. Подумай, можешь ли ты издеваться надо мною теперь? Пред царем ты преклоняла колени по собственной воле, предо мною же ты падаешь ниц, следуя моему мановению и, если б в тебе таилась сила сотни мужей ты, все-таки, лежала бы распростертой, пока я не повелел бы тебе встать.

Атосса совершенно подпала влиянию грозной силы, которой обладал Зороастр. Как утопающий не может противиться быстрому потоку, увлекающему его к смерти, так и она была неспособна противостать воле жреца. Она лежала у его ног совсем беспомощная, бессильная. С минуту он смотрел на распростертую пред ним царицу.

— Встань, — произнес он, — иди своею дорогой и помни меня.

Между тем, на дворцовых площадках звенели трубы, и по приказу царя стража выстраивалась в ряды. Гонцы то и дело садились на коней и мчались по долине к Стаккарской крепости, разнося войскам царское повеление быть готовыми к походу. Солнце еще не достигло зенита, как Дарий в полном вооружении уже сидел на коне пред дворцом. Яркий полуденный свет переливался на его блестящем шлеме с золотыми крыльями, и знойные лучи сверкали и играли на его дорогих доспехах и на золоченой чешуе сбруи его коня.

Между колоннами портика и по обе стороны широкой лестницы вытянулись длинные вереницы рабов; на самой же нижней ступени стоял Зороастр с подчиненными ему жрецами и ждал последних предписаний царя.

Прошло четыре дня после отъезда Дария, и на закате солнца Негушта, как всегда, бродила по саду. У нее было там любимое местечко, где дорожка расширялась, образуя круг, густо окаймленный розами, сладостное благоухание которых говорило о близости лета. За холмами по всему небосклону зарево заходящего солнца расстилалось розоватым покровом, разливаясь ярким багрянцем на гребнях сумрачных гор.

Негушта стояла, устремив взор в небеса, прислушиваясь к пению птиц, вбирая в себя теплые волны ароматного воздуха. Вдруг она услыхала быстрые шаги, и, обернувшись, очутилась лицом к лицу с Атоссой. Царица стояла пред ней, закутанная в темный плащ, с белым вуалем из индийской кисеи на волосах, закрывавшим ее лицо до половины.

— Я пришла спросить тебя, не желаешь ли ты идти со мною? — спросила она.

— Куда и зачем мне идти с тобой?

— Мне наскучил дворец. Я решила отправиться в Сузы, чтобы быть ближе к царю. Эту ночь я проведу в крепости.

— Что мне до того, останешься ли ты здесь, или отправишься на край света? — презрительно ответила Негушта.

— Я хотела знать, не пожелаешь ли ты сопровождать меня, иначе я не задала бы тебе этого вопроса. Я боялась, что ты будешь чувствовать себя слишком одинокой в Стаккаре… Так как же, ты не пойдешь?

— Еще раз повторяю, зачем ты спрашиваешь меня? Что может быть общего между мной и тобой?

— Если бы царь был здесь, он велел бы тебе идти, — сказала Атосса, пристально глядя на свою соперницу.

— Мне лучше знать, что предписал бы мне великий царь. Оставь меня в покое. Иди своею дорогой, если хочешь, — мне нет до этого дела.

— Так ты не пойдешь? На губах Атоссы появилась безмятежная улыбка. Негушта обернулась к ней вне себя от гнева.

— Нет! Хочешь идти, так иди! Мне тебя не надо!

— Ты рада, конечно, что я ухожу?

— Да, рада. Только ты можешь понять мою радость. Я желала бы, чтоб тебя уже не было здесь.

— Ты радуешься тому, что я оставляю тебя одну с твоим любовником. Это так понятно…

— Моим любовником! — в негодовании воскликнула Негушта, и глаза ее сверкнули яростным блеском.

— Ну, да, твоим любовником… этим иссохшим, седовласым жрецом, который когда-то назывался Зороастром, твоим старым любовником, твоим жалким старым любовником!

Негушта готова была растерзать эту женщину, но страшным усилием воли сдержала свой гнев.

— Пусть духи зла, родившие тебя на свет, задушат тебя проклятою ложью, которую дерзнул произнести твой ядовитый язык! — сказала она тихим, трепетавшим от гнева голосом и повернулась, чтоб уйти.

— Я вижу, что ты осталась такою же безрассудною женщиной, какой была всегда, — отвечала нежно улыбаясь, старшая царица.

В этот самый миг над вершинами холмов раздался какой-то далекий и странный звук, подобный клекоту коршуна, зовущего на кровавый пир свою подругу. Этот зловещий крик, прозвенев в вышине, потряс темные скалы и, повторенный эхом, замер в коротких, прерывистых отзвуках среди всколыхнувшейся тишины.

Негушта вздрогнула. Быть может, это был вой волка или какого-нибудь другого дикого зверя, бродившего на высотах, но она никогда еще не слыхала такого звука.

— Прощай, Негушта, — торопливо заговорила Атосса. — Если ты не хочешь идти со мной, я не стану принуждать тебя и оставлю здесь одну с твоим любовником. Я полагаю, что он сумеет защитить тебя от всяких бед. Слышала ты этот крик? Это голос судьбы твоей. Прощай, безрассудная женщина, и пусть все злополучия, какие не снились тебе даже в самых страшных сновидениях, обрушатся на твою голову и не покинут тебя до самого смертного часа…

Негушта двинулась вперед, как бы намереваясь поднять руку на Атоссу. Но та вынула вдруг из-под плаща индийский кинжал, который когда-то отняла у Негушты. Негушта сразу остановилась, увидав блестящий клинок, направленный в ее грудь. Но Атосса бросила его на траву к ногам младшей царицы.

— Возьми его! — крикнула она, и в ее голосе, только за минуту перед тем таком мягком и нежном, вдруг послышались ненависть и тяжелая злоба. — Возьми, он твой, он мне противен, потому что напоминает мне тебя, а ты сама и все, что твое, мне гадко и ненавистно!

Она быстро повернулась и исчезла.

Негушта стояла неподвижно, вглядываясь сквозь вечернюю мглу в своего удалявшегося врага. Зарево заката уже погасло на западном крае неба, и густой сумрак окутал сад.

А в это время над высокими скалами и над гребнями гор снова пронесся зловещий возглас и, пробудив эхо, замер вдали.

Рабыни Негушты, в страхе и трепете отступившие назад, когда началась ссора между ней и Атоссой, подбежали теперь к своей госпоже и окружили ее.

— Что это? — прошептала царица.

Ее сердце забилось предчувствием какой-то страшной беды.

«Это голос судьбы твоей», — сказала ей Атосса, и действительно этот звук походил на вопль надвигающейся смерти.

— Это Друхшь гор[4], — сказала одна из невольниц.

— Это вой волков, — сказала другая, мидянка со склонов Загроша.

— Боевой клич детей Анака похож на этот звук, — вставила маленькая сириянка, дрожа всем телом.

В то время они вдруг услыхали внизу стук конских копыт и увидали темные тени всадников, огибавших ограду сада. Это была Атосса со своею свитой, мчавшаяся к крепости по большой дороге.

Негушта внезапно оттолкнула своих рабынь и побежала по тропинке к дворцу; смуглые невольницы поспешили за нею. Одна из них наклонилась, подняла индийский кинжал и сунула его за пояс.

В одно мгновение страшная истина представилась Негуште со всей очевидностью. На холмах, вероятно, собирались вооруженные люди, чтобы спуститься вниз и напасть на дворец. Атосса же обеспечила себе верное убежище в Стаккарской крепости. Одна только мысль овладела Негуштой: она должна отыскать Зороастра, предупредить его об опасности. Они еще успеют бежать вдвоем.

Негушта побежала по аллее и поднялась по широким ступеням, которые вели в портик дворца. Между колоннами спокойно ходили рабы, неторопливо зажигая большие факелы, горевшие здесь всю ночь. Они не слыхали странных криков, раздавшихся с гор, а если и слышали слабый их отзвук, то не обратили внимания.

Негушта остановилась, с трудом переводя дух от скорого бега. Когда она увидела, что во дворце царит полнейшее спокойствие, происшедшее представилось ей страшным сном.

Она не знала, что в эту самую минуту обитатели нижней части дворца уже бежали в смятении, бросив все на произвол судьбы и спеша скорее достигнуть крепости. В том отделении дворца, где была Негушта, никто, по-видимому, ничего не подозревал; и она решила, не поднимая тревоги, отправиться одна на поиски Зороастра, В ту минуту, как она входила в большую залу, грозный крик еще раз огласил долину. Она едва могла подавить в себе ужас, снова охвативший ее при этом зловещем звуке, чтобы пройти рядами преклоненных рабов.

У Негушты была невольница, которой она доверяла более, чем другим, — молоденькая сириянка, наполовину еврейка по своему происхождению.

— Ступай, — поспешно сказала она ей на своем родном языке, — ступай, отыщи верховного жреца Зороастра и приведи его в мои покои. Я тоже буду искать его, но если не найду, то буду ожидать тебя здесь.

Девушка побежала по длинным переходам, торопясь исполнить приказ царицы, а Негушта отправилась на поиски другою дорогой. Ей стыдно было спрашивать о Зороастре. Слова Атоссы все еще раздавались в ее ушах: «Одну с твоим любовником!» Кто знает, быть может, эти слухи давно уже ходят при дворе? Она молча шла своею дорогой. Она знала, в какой части дворца жил Зороастр. Занавесь его скромного покоя была раздвинута и внутри горел слабый свет. Комната была пуста; развернутый свиток свалился на пол, на пурпурную подушку и длинный белый плащ Зороастра лежал на скамье, служившей ему ложем.

Негушта окинула комнату нежным, любящим взглядом и затем пошла по широкому коридору, тускло освещенному небольшими масляными лампадами. Она заглянула в залу совета; там тоже не было никого. Длинные ряды двойных сидений были пусты и слабо выступали из мрака. На противоположном конце, над высоким балдахином, одинокая лампада слабо освещала резное кресло из слоновой кости с золотом, на котором сидел царь, когда собирался совет. Дальше, низкий вход в царскую сокровищницу оберегался четырьмя копьеносцами, копья которых с громким звоном ударились о землю, когда проходила царица. Но она увидала, что тяжелые задвижки и громадные квадратные замки не сдвинуты с места, и заключила из этого, что в сокровищнице Зороастр не мог находиться. В обширной колоннаде несколько вельмож беззаботно беседовали, в ожидании вечерней трапезы, приготовлявшейся для них в ярко освещенной зале, двери которой были отворены настежь, чтобы дать приток свежему воздуху надвигавшейся ночи. Пышно разодетые царедворцы почтительно склонились пред Негуштой, она гордо держала голову и слегка кивнула им, стараясь сохранять спокойный вид.

Так прошла она через все крыло здания и снова очутилась в своих покоях. Ни одной белой фигуры, которую можно было бы по ее одежде принять за жреца, она не встретила. В той части дворца, чрез которую прошла Негушта, Зороастра не было, — в этом она убедилась. Она стала искать глазами маленькую рабыню-сириянку, но та еще не вернулась.

Тогда, чувствуя, что не в силах выносить долее этой мучительной неизвестности, она послала на поиски верховного жреца другую рабыню, мидянку, служившую ей еще в Экбатане.

Негуште казалось, что минуты превращались в нескончаемые часы. Она сидела, сжимая руками виски, как бы стараясь этим сдержать их лихорадочное биение, от которого мозг ее готов был разорваться, и чернокожая опахальщица изо всех сил обвевала ее пальмовым листом, думая, что госпожа ее страдает от зноя. Другим женщинам царица велела удалиться и сидела теперь, озаренная мягким светом благовонной лампады, как истинное воплощение смертельной тоски.

Какое-то предчувствие говорило ей, что над ней нависла страшная, неминуемая опасность. Тишина и спокойствие, господствовавшие во дворце, не могли заглушить в ней ужаса, которым наполнил ее сверхъестественный крик, три раза повторившийся с горных высот.

Она не могла сидеть на месте; встала и начала в страшном волнении ходить по комнате. Что они мешкают, эти ленивые рабыни? Когда они придут, наконец?

В эту минуту в комнату вбежала рабыня-мидянка.

— Где он? — воскликнула Негушта, бросившись к ней.

Женщина низко склонилась и ответила трепещущим голосом:

— Говорят, что верховный жрец бежал два часа тому назад из дворца вместе с царицей Атоссой. Говорят…

— Ты лжешь! — закричала вне себя Негушта, бледная, как полотно. Что говорят еще?

— Говорят, что дикие всадники из восточной пустыни спускаются с гор, — торопливо отвечала невольница, с трудом переводя дыхание. — Все бегут, всюду смятение…

Негушта уже и сама слышала бессвязные крики объятых страхом мужчин и вопли испуганных женщин, все это смешалось в диком гуле, становившемся громче с каждою минутой.

В этот самый миг вбежала молоденькая сириянка. Задыхаясь, она бросилась к ногам Негушты и обняла ее колени.

— Беги, беги, возлюбленная госпожа, — воскликнула она, — диаволы гор гонятся за нами, они запирают все выходы, все люди в нижней части дворца перебиты…

— Где Зороастр?

Лицом к лицу с наступившею смертельною опасностью, Негушта разом сделалась спокойна.

— Он в храме вместе с другими жрецами… Теперь он, наверное, убит… он, ведь, не мог знать, что здесь происходит… Беги же, беги! — кричала в мучительном страхе маленькая сириянка.

Негушта ласково положила руку на голову девушки. Теперь, когда она узнала самое худшее, к ней вернулись и гордость ее, и мужество, и она спокойно обратилась к другим рабыням, ворвавшимся в комнату из смежной залы. Иные совсем задыхались от страха, другие пронзительными криками выражали свой беспредельный ужас.

— С какой стороны приближаются всадники? — спросила царица.

— С холмов, с холмов спускаются они целыми тысячами, — сразу закричали с полдюжины перепуганных женщин; остальные сбились в кучу как овцы, и робко жались друг к другу.

— Ступайте все к последнему окну, — крикнула повелительным тоном Негушта. — Спрыгните на балкон, он вышиной не больше, чем в рост человека, пройдите его до самого конца и обогните тот угол, где он примыкает к главной садовой ограде. Бегите вдоль стены, пока не найдете такого места, где можно было бы спуститься вниз, и тогда через северные ворота сада вам легко будет выйти на дорогу. Бегите и спасайтесь под покровом ночи. Вы достигнете крепости еще до рассвета, если не будете медлить.

Не успела она договорить, как последняя из ее невольниц, обезумев от страха, исчезла за открытым окном и она услыхала, как быстро они спускались на мраморную террасу. Негушта осталась одна.

Но вдруг она заметила маленькую сириянку, смотревшую на нее с мольбой.

— Почему ты не убежала вместе с другими?

— Я ела твой хлеб, как же могу я покинуть тебя в час смерти? — смиренно промолвила маленькая невольница.

— Ступай, дитя, — с глубокою нежностью сказала ей Негушта. — Я видела твою верность и преданность мне; я не хочу, чтобы ты погибла.

Но глаза сириянки гордо заблистали:

— Я рабыня, — ответила она, — но я дочь Израиля, как и ты. Пусть все другие оставили тебя. Я тебя не оставлю. Быть может, я буду полезна тебе.

— У тебя мужественное сердце, дитя, — сказала Негушта. Она привлекла к себе девушку и нежно обняла ее. — Я должна теперь бежать к Зороастру, ты же останься здесь, спрячься, если сюда ворвутся злодеи.

Она повернулась и быстро исчезла.

Гул во дворце отчасти умолк и новые, странные крики стали раздаваться по обширным залам и коридорам. Внезапный дикий вопль, треск взломанной двери, с грохотом падающей на мраморный пол, и затем опять протяжные, нечеловеческие крики, перемешанные с глухими, тихими, отчаянными стонами, — все это казалось устремилось навстречу Негуште.

А маленькая сириянка схватившись за индийский кинжал, висевший у нее за поясом, последовала украдкой за своею госпожой.

Негушта скользила, как призрак, по тускло освещенным коридорам и залам. Смятение, по-видимому, все еще сосредоточивалось в нижней части дворца, но оглушительный шум усиливался с каждою минутой, — вопли раненых женщин и стоны раненых мужчин, бряцание мечей и доспехов и по временам резкий и гулкий лязг, когда с полдюжины копий, не попавши в цель разом ударялись об стену.

Она бежала все дальше, не останавливаясь. Миновала сокровищницу, тоже покинутую стражей, чрез минуту она очутилась на дороге к храму. Насколько она могла видеть при робком мерцании звезд, путь оставался еще свободен. Двери храма были заперты, и массивное здание грозно выступало из мрака, темнее своей собственной черной тени.

Негушта остановилась у двери и прислушалась. Сквозь толстые стены до нее слабо донеслись звуки вечерней молитвы. Все жрецы находились вместе с Зороастром в храме Ормузда, ничего не зная о том, что происходило во дворце, и воспевали пред священным огнем обычный жертвенный гимн, которому суждено было стать их предсмертною песнью. Негушта попробовала отворить дверь. Громадные бронзовые ворота были замкнуты, и хотя она толкала их изо всей силы, они не поддавались.

— Нажми средний гвоздь, — послышался сзади тоненький голосок. Негушта вздрогнула и, оглянувшись, различила во мраке маленькую фигурку сириянки, тайком последовавшей за ней из дворца. Негушта нажала гвоздь, дверь отворилась, медленно и бесшумно повернувшись на петлях. Обе женщины вошли, и сириянка осторожно вдвинула тяжелую бронзовую задвижку на прежнее место. Слесарь-египтянин, делавший замок, сообщил своей возлюбленной секрет, посредством которого он отпирался, — сириянка слышала этот разговор и запомнила.

Хвалебная песнь торжественно раздавалась вокруг священного огня, горевшего неугасимо на черном мраморном жертвеннике. Зороастр стоял пред ним, воздев руки в молитве, и восковое лицо его и белоснежная борода были озарены ослепительным блеском, исходившим от пламени.

Семьдесят жрецов стояли сомкнутыми рядами вдоль стен храма, воздев руки к небу по примеру верховного жреца, и звучные, сильные голоса их гармонически сливались, воспевая хором величественный гимн. Негушта внезапным криком прервала песнопение, устремившись на самую середину храма.

— Беги, Зороастр, пока еще не поздно. Враг надвигается тысячами… он уже во дворце. Нельзя терять ни минуты.

Но верховный жрец спокойно обернулся к ней, и лицо его не обнаружило страха, хотя все другие священнослужители перестали петь и в внезапном испуге столпились вокруг своего начальника. В то самое время, как голоса их умолкли, послышался неясный гул.

— Иди сама и спасайся, — кротко сказал Зороастр. — Я не пойду. Если Премудрому угодно, чтоб я погиб, я погибну пред этим жертвенником. Иди скорей и спасайся, пока еще есть время.

Но Негушта взяла его руку в свою, дрожавшую от сильного волнения, и взглянула в его спокойные глаза. Взгляд ее был полон неизъяснимой любви и печали.

— Разве ты не знаешь, Зороастр, что я скорей готова умереть с тобой, чем жить, оставаясь женою другого? Я клянусь тебе Богом отцов своих, что не покину тебя.

Ее нежный голос затрепетал. Этими словами она изрекала себе смертный приговор.

— Теперь уже поздно! — вскричала маленькая сириянка, вбегая в храм. — Теперь уже поздно! Вы все погибли. Смотрите, они уже выламывают двери!

Пока она говорила, послышался грохот и удары в бронзовые ворота, и с каждым ударом поднимался целый хор отвратительных, свирепых, протяжных криков, как будто демоны ада торжествовали победу над ушами грешников.

Жрецы затрепетали от ужаса, несмотря на всю свою храбрость и покорность воле Ормузда. Некоторые из них устремились было к выходу, но юная сириянка заградила им дорогу.

— Вы все равно погибли, вам уже нет спасения, так умрите, по крайней мере, как мужи. Пропустите меня к моей госпоже — и она протиснулась сквозь толпу объятых ужасом жрецов.

Негушта все еще держала руку Зороастра и блуждающим взором смотрела на беспомощных жрецов. Ее единственною мыслью было спасти возлюбленного, но она понимала, что уже поздно. И, тем не менее, она решилась обратиться с мольбою к жрецам.

— Неужели никто из вас не может спасти его? — воскликнула она.

Впереди всех стоял человек с смуглым, суровым лицом, носивший звание верховного жреца до появления Зороастра. Он первый бросил тогда вызов неизвестному пришельцу и первый затем поклялся ему в беззаветной верности. Он громко возгласил:

— Мы спасем и его, и тебя, если только это будет возможно, — вскричал он, воспылав отвагой и восторженным благоговением к своему начальнику. — Мы все плотно сомкнемся вокруг вас обоих и, быть может, нам удастся пробиться сквозь ряды врагов. Если и все мы погибнем, быть может, Зороастр будет спасен: — Он хотел взять Зороастра за плечо, и ни один из жрецов не поколебался бы в эту минуту положить свою жизнь в доблестной, самоотверженной попытке. Но Зороастр тихо отстранил его:

— Вы не можете спасти меня, ибо час мой настал, — сказал он, и сияние неземной славы внезапно озарило его черты и преобразило их. — Силы наши ничтожны против несметного сонма врагов. Мы должны умереть, как мужи и как служители Премудрого, пред его священным огнем.

Грохот у дверей продолжал раздаваться по всему храму, почти заглушая все другие звуки, а в редкие промежутки неистовые крики разъяренных осаждающих прорывались все громче и громче.

Но голос Зороастра, явственный и сильный, был услышан всеми жрецами, и все они еще ближе столпились вокруг величественной фигуры своего вождя. Негушта крепко сжимала его руку и, бледная, как смерть, не сводила глаз с его лица.

— Внемлите мне, служители Ахуры, — сказал Зороастр. — Нам нет спасения, мы обречены на смерть, хотя и не знаем, от чьей руки должны погибнуть. А потому я умоляю вас отложить помышления об этой смерти, которую мы должны претерпеть нашими бренными телами, и устремить взоры на то, что нетленно и не погибнет вовеки. Ибо человек, заключенный в свою бренную оболочку, есть хрупкое и изменчивое создание, так как жизнь его не дольше жизни других сотворенных существ; он слаб и подвержен недугам и всяким опасностям от самого рождения. Но душа человека не умирает, и дыхание смерти не может коснуться ее; она живет вечною жизнью и будет сиять в надзвездном мире нетленною славой. Ибо и звезды погибнут, и погибнет земля, как и тела наши погибнут здесь в эту ночь, но души наши узрят славу Премудрого и будут жить вечно. Солнце восходит, и земля исполняется радости, и наступает день. И снова заходит оно, и ночь наступает, и вся земля исполняется скорби. Но хотя наше солнце зашло и мы не увидим больше его восхода, но очи наши увидят солнце, для которого нет заката, и души наши узнают радость, для которой не будет конца. Всходит утро, и мрак вечерний вовеки не сменит его. Владыка Ахура Мазда, все сотворивший, создал и наши тела и вселил в них души наши для того, чтоб мы жили и пребывали некоторое время на земле. Ныне он их требует обратно, ибо он дал их нам и ему принадлежат они. Так отдадим же их с радостью, как непорочную жертву, ибо Премудрый, знающий все, знает, почему нам подобает умереть. И тот, кто сотворил все, что мы видим и что преходяще, создал и все то, чего мы еще не видали, но увидим вскоре, и близко уже время, когда нам откроется мир вечный, хотя мир тленный не будет уже видим для нас, так как смерть смежит наши бренные очи. Вознесите же вместе со мной песнь благодарения Премудрому Ормузду, которому угодно взять нас от бытия преходящего к жизни вечной, от мрака к свету, от тления к нетлению, от смерти телесной к жизни вечной.

Зороастр поднял одну руку к небу, и все жрецы запели вместе с ним хвалебную песнь таким согласным, торжественным хором, как будто смерть не витала над ними в это мгновение. Негушта все еще сжимала руку Зороастра своими тонкими пальцами; они были холодны, как лед.

С оглушительным треском, с каким только земные стихии могли бы обрушиться и превратиться в первобытный хаос, тяжелые бронзовые двери поддались, наконец, и упали. Можно было подумать, что разверзлось жерло ада, и что вопли грешников и злорадный хохот диаволов разразились во всем своем бешеном неистовстве.

В один миг храм наполнился целым роем безобразных существ, глаза которых пылали жаждою крови, а руки носили следы беспощадной резни. Их кривые мечи грозно засверкали в вышине, когда они ринулись вперед, а дикие крики их потрясли самую кровлю священного здания. Они надеялись найти здесь большие сокровища, но увидали только кучку окутанных в белое безоружных жрецов, столпившихся возле кого-то, кто был выше их всех, и среди них увидали двух женщин. Рассвирепев, как хищные звери, с диким ревом и визгом, они окружили обреченных на гибель людей, повалили их на землю и окрасили свои уродливые мечи алою кровью заструившеюся ярким, обильным потоком по белоснежным одеяниям.

Служители храма мужественно боролись до конца. Они хватали безобразных врагов за руки и за шею и отбрасывали их назад, на их товарищей, отчаянно сражаясь в рукопашную с вооруженными злодеями. Но противников было по сто против одного, жрецы падали друг на друга и кровь их лилась под ногами бесновавшейся толпы дикарей, ожесточенно рубивших направо и налево и испускавших яростные крики злобного торжества всякий раз, как один из жрецов пошатнувшись, падал на землю с смертельною раной.

Напоследок один дикарь-исполин, с налитыми кровью глазами и искаженным лицом, перескочил чрез груду убитых и испачканной кровью рукой схватил за волосы Негушту, стараясь вытащить ее на середину храма. Но тонкие руки Зороастра быстро обвились вокруг ее стана и он прижал ее к своей груди. Тогда маленькая сириянка взяла обеими руками индийский кинжал и, высоко подняв его над головою, изо всей силы ударила им злодея в сердце, так что он умер мгновенно; но не успел он еще упасть на землю, как острый клинок, промелькнув в воздухе, подобно извилистой молнии, отделил маленькие ручки от запястья, и неустрашимая, верная служанка упала со стоном на мраморный пол. Еще один вопль, и все было кончено.

Негушта склонила голову на грудь верховного жреца, державшего ее в своих объятиях, и с страстным порывом прижалась к нему.

— О, Зороастр, мой возлюбленный! Не называй меня больше изменницей, ибо я была верна тебе до смерти, и буду вечно с тобою в блаженстве надзвездного мира!

Он еще крепче прижал ее к себе и в это страшное мгновение бледное лицо его заблистало лучезарным светом новой жизни, которую дарует только смерть.

— В блаженстве надзвездного мира! — воскликнул он. — Во свете славы премудрого творца!

В воздухе опять сверкнул острый клинок, отсек с размаху голову Негушты и вонзился в сердце ее милого; они упали мертвые, еще держа в объятиях друг друга, и тогда пришел конец резне.

Но на третий день вернулся Дарий, великий царь, так как встретил на дороге гонца, посланного с вестью, что его воины побил мятежников в Экбатане, хотя последние в десять раз превосходили их числом. И когда царь увидал, что произошло в Стаккаре, и взглянул на труп так страстно любимой им супруги, лежавший в объятиях его самого верного и дорогого слуги, он горько заплакал. И тотчас же он отправился в поход и стер с лица земли диких всадников восточной пустыни, не оставив живым ни одного младенца. Но целых две тысячи варваров он привел пленными в Стаккар и распял их на большой дороге, чтобы кровь их послужила отмщением за кровь тех, кого он так любил.

Он взял тела Зороастра, верховного жреца, Негунь ты, царицы, и маленькой рабыни-сириянки, возлил на них драгоценные ароматы, обернул в тонкое полотно и, обложив их пластинками из чистого золота, предал их погребению в одной общей могиле, высеченной в горном утесе, против дворца.

— Сошел бы ты вниз, дедушка, я побуду один.

Старик, к которому относились эти слова, отрицательно покачал своею стриженою головою.

— Тебе не уснуть здесь…

— А звезды? Какой теперь сон?… Накинь на меня плащ… Разве можно спать в такую страшную ночь?

— Тебя знобит, твоя рука и инструмент дрожит.

— Я обопрусь на твое плечо.

Юноша охотно исполнил желание деда и, посмотрев на небо, воскликнул:

— Все напрасно! Звезды, одна за другою, скрываются за темные тучи… Послушай… из города несутся жалобные стоны…, уж не из нашего ли это дома?… Мне страшно, дедушка, посмотри как у меня горит голова. Сойдем вниз, быть может, там нужна наша помощь.

— Все в руках богов, а мое место здесь… Но там… там… О, бессмертные боги!.. Посмотри на север к морю… Нет, немного западнее; из города мертвых раздаются крики.

— О дедушка! — воскликнул юноша, поддерживавший жреца Амон-Ра на наблюдательном посту, устроенном на башне одного из храмов Таниса, резиденции фараона, лежащей в северной части земли Гессемской. Юноша опустил руку, которой поддерживал старика, и снова воскликнул:

— Там, там! Неужели это море вышло из своих берегов, или тучи спустились на землю и колыхаются по ней, как волны. О, дедушка, что такое там делается? Неужели небо не сжалится над нами!.. Да это ад развергся перед нами! Из города мертвых ползет исполинская змея Анен! Она извивается около храмов, я вижу это, даже слышу ее шипенье!.. Угроза великого еврея приводится в исполнение! Наш род сотрется с лица земли. Ужасная змея! Она повернула голову к юго-востоку, точно хочет поглотить зарю, когда та займется на высоте.

Взор старика следил за указательным пальцем юноши и жрец также заметил, как огромная черная масса, очертания которой сливались с мраком ночи, двигалась вперед в темноте, услышал он также, содрогнувшись всем телом, и страшный рев, нарушивший тишину ночи.

Они оба, и старик, и юноша с напряженным вниманием прислушивались к страшному гулу, а ученый звездочет вместо того, чтобы смотреть на небо, устремил свой взор на город, на море и на расстилающийся перед ним ландшафт.

Кругом царило безмолвие, прерываемое время от времени сильными порывами ветра, гнавшего тучи; то собиравшего их в сплошные бесформенные массы, то разрывавшего эти массы на отдельные облака. Месяц не показывался в эту ночь и скрывался от глаз человека, звезды же то заходили за облака, то опять проглядывали из-за туч, изливая тогда бледный свет на землю. И как там, в вышине, на небе, так и внизу, на земле, происходил постоянный обмен бледного света с непроницаемым мраком. Лишь только расходились тучи, свет звезд падал на море, на воды реки, на гладкий гранит обелисков, возвышавшихся вокруг храма, на позолоченную медную крышу царского дворца; минуты две-три спустя опять исчезали звезды, а с ними и море, река, паруса в гавани, и священные башни, и улицы города и, даже, изобилующая пальмами, окружающая его равнина. Все скрывалось из глаз и мертвая тишина водворялась снова, так что самое тонкое ухо не могло бы уловить ни малейшего звука; казалось, будто все вымерло или погрузилось в глубокий непробудный сон; вдруг среди этого безмолвия и тишины доносился до уха протяжный жалобный стон, а после более или менее продолжительной паузы раздавался тот ужасный рев, который так напугал и юношу и старика, но, несмотря на это, они как-то невольно прислушивались к нему.

Темное тело, на которое указывал юноша, начиналось у города мертвых и у жилищ чужеземцев; его движение становилось заметным всякий раз, как только свет звезд незаслоняемых тучами, проникал на землю.

Старик и юноша стояли неподвижно, объятые ужасом; но жрец скоро пришел в себя и рассмотрел своим зорким, привычным наблюдать за звездами, глазом, что черная масса не представляла одного сплошного исполинского целого, а состояла из множества подвижных тел, которые, казалось, катились по равнине; точно также рев и гул исходили не из одного места и слышались то ближе, то дальше, то словно из недр земли, то, как будто из небесной вышины.

Старик взял правою рукою внука за плечо, а левою указал ему по направлению города мертвых и воскликнул:

— Смотри, сколько мертвецов! Кажется, вся преисподня всполошилась и переступила указанные ей границы, подобно реке, которая не может вместить всех, нахлынувших в нее вод, в своем русле и выходит из берегов. Смотри еще: все несется, катится, стонет; это души тысячей людей, застигнутых врасплох смертью. На них тяготеет проклятие, они обречены на вечную гибель и явились без всякой опоры на первые ступени лестницы, ведущей в вечность. О горе этим несчастным, их тела были лишены погребения, а души их блуждают, не находя покоя!

— Да, это они! — воскликнул юноша с полною верою и, проведя рукою по пылающему лбу, едва владея собою от страха, продолжал: — Это они! Проклятые! Буря загнала их в море, но вода не приняла их и снова выбросила на сушу; земля их также не берет и гонит их в воздух, но чистый эфир несет их обратно на землю и взгляни… послушай. — Они с ревом и со стоном ищут дорогу в пустыню.

— В огонь! — воскликнул старик. — Да очистит их пламя, да омоет их вода.

Юноша также присоединился к заклинаниям старика и пока они вместе повторяли одни и те же слова, отворилась дверь, ведущая на наблюдательный пост, находившийся на вершине самой высокой башни храма. Новоприбывший был жрец низшего разряда; он обратился к старику со следующими словами:

— Оставьте работу! К чему теперь спрашивать о судьбе у звезд, когда там, внизу, все живущие умирают?

Старик слушал безмолвно и когда жрец сказал дрожащим голосом, что жена звездочета прислала за ним, то он спросил:

— Смерть не пощадила и моего сына?

Младший жрец молча наклонил голову.

Звездочет и юноша горько заплакали.

Старик потерял своего сына-первенца, а его внук — отца.

Юноша, ослабевший от лихорадки, не помня себя от горя, бросился на грудь старика, но тот, освободившись от его объятий, поспешил к двери. Звездочет быстро сошел по каменным ступеням лестницы, и скоро миновал высокие и обширные дворы храма; внук не отставал от него, хотя колени у него тряслись и ему стоило больших усилий передвигать ноги; но когда они шли по переднему двору, то у него закружилась голова, колени затряслись еще сильнее, тени от обелисков так и запрыгали в его глазах, а статуи фараона Рамзеса, возвышающиеся по углам башен, били такт своими жезлами.

Юноша не выдержал и упал; его лицо исказилось от судорог, все тело тряслось, а зубы стучали; старик опустился на колени перед внуком и, поддерживая его кудрявую голову, с ужасом подумал:

Неужели смерть не пощадит и его?

Опомнившись, звездочет стал звать на помощь; но это было напрасно! Тогда он начал искать утешения в молитве. Вдруг на аллее сфинксов за пилонами послышался шум; луч надежды проник в сердце старика.

— Что это может быть за шум в такой поздний час? — подумал он.

К громким жалобным стонам примешивалось пение жрецов, звон и бряцание металлических инструментов, которыми потрясали святые женщины в честь божества, и мерные шаги участвовавших в процессии, богомольцев.

Торжественное шествие приближалось к храму. Старик поднял глаза, обвел взором по двойному ряду гранитных колонн, Колосов и обелисков, стоявших на переднем дворе и, верный привычке многолетней жизни, взглянул на звездный небесный свод; горькая усмешка скользнула на его губах, так как ему показалось странным, что богам отказано в должной им чести: в эту ночь, первую после новолуния месяца формути, в былые годы украшали богов цветами и, когда исчезал мрак этой безлунной ночи, должно было начаться торжество по случаю весеннего равноденствия, а вместе с ним и праздник жатвы. В честь великой богини Нейфы, посылавшей благословение на поля, и молодого Горуса, по мановению которого произрастали зерна, согласно предписанию книг о божественном происхождении солнца, происходила большая процессия в городе, на реке и в гавани; но на этот раз мертвое безмолвие господствовало в священном месте, передний двор которого в тот час обыкновенно наполнялся мужчинами, женщинами и детьми, приносившими с собою жертвы, складываемые именно на том месте, где теперь неумолимая смерть коснулась внука звездочета.

Но вдали, где сначала горели только тусклые светильники, мелькнул сильный блеск. Неужели эти безумцы хотели начать веселое празднество в такую ужасную ночь.

Еще накануне, на совете жрецов решено было отменить торжественное шествие вследствие ужасной казни и не украшать храма цветами. Уже к полудню удалились к себе те, чьи дома были подвержены страшной казни; но теперь немилость богов, казалось, проникла и в это священное место, тогда как он, звездочет, следил еще за течением небесных светил; почему его оставили и сторожа, и другие звездочеты, бывшие с ним при захождении солнца и обязанные остаться тут на ночь?

Старик снова с нежною заботливостью наклонился к страдальцу. Но скоро он опять поднялся, потому что ворота отворились и свет факелов и фонарей озарил передний двор. Звездочет взглянул на небо и убедился, что полночь недавно миновала. Жрецы вошли в храм, вероятно, для приготовления к утру великого торжества праздника жатвы?

Но нет!

Когда же они входили с пением и в таком правильном шествии в священное место для приготовления торжества? И пришли не одни только служители божества: к ним присоединился и народ; к пению примешивались жалобные стоны женщин и крики отчаяния которые ему еще во всю свою долголетнюю жизнь не приходилось слышать в этом священном месте.

Не обманывает ли его слух? Уж не был ли то сонм не находящих покоя душ, на которых указывал ему его внук с высоты наблюдательного поста, ворвавшихся в священное место богов?

Тогда ужас снова объял звездочета и, с поднятыми, как бы для отражения, руками он стал произносить заклинания против козней злых духов. Однако он скоро опустил руки, так как заметил друзей, вчера еще бывших между живыми: во-первых, мощную фигуру второго пророка его Бога, затем женщин, посвященных Амон-Ра, певцов и верховного жреца; когда же старик за звездочетами и постофорами заметил и своего зятя, дом которого еще вчера был пощажен от ужасной казни, мужество вернулось к нему и он позвал его; но голос старика был заглушен пением и криками.

Передний двор весь осветился, но всякий так был занят своим собственным горем, что никто и не заметил старого звездочета. Он снял плащ со своего окоченевшего тела и подложил его под голову внука и пока укладывал юношу с отеческою заботливостью, то разобрал в песнях и криках приближавшейся толпы проклятия евреям, через которых разразилось такое бедствие на Фараона и на его народ, а затем до его слуха несколько раз долетело имя наследника престола принца Рамзеса; упоминание этого имени, сопровождаемое жалобными причитаниями, ясно доказывало старику, что смерть не пощадила и первенца Фараона.

С возрастающим страхом смотрел старик на бледные исказившиеся черты внука; но жалобные стоны и плач о смерти наследника раздавались все громче и громче; тогда звездочет невольно подумал о беспристрастии судьбы: смерть не разбирает и одинаково уносит и знатных мира сего и последних нищих. Теперь звездочет понял, что привело плачущую толпу во храм.

Старик поспешил, насколько позволяли его старые ноги, присоединиться к толпе, но прежде чем до нее достигнул, он увидел, что из караульни вышел привратник и его жена, вынося труп мальчика. Муж держал голову, а его слабая, маленького роста жена ноги и исполин привратник должен был низко наклоняться, чтобы труп лежал в горизонтальном положении. Трое детей замыкали это печальное шествие, а маленькая девочка освещала им путь, неся впереди фонарь.

Быть может, никто и не заметил бы старого звездочета, но жена привратника испускала такие жалобные вопли, что положительно нельзя было ее слушать. Сначала обернулся второй пророк, а за ним и его спутники.

Процессия остановилась и когда некоторые из жрецов подошли к трупу, привратник воскликнул:

— Ужасная казнь постигла и нашего первенца!

Жена же его вырвала из рук дочери фонарь, осветила бледное лицо умершего мальчика и снова заплакала, приговаривая:

— И Бог еще терпит это! Он допускает совершаться таким ужасам под его собственною кровлею. Нет, не его воля, а проклятие чужеземцев взяло силу над нами и над нашею жизнью. Посмотрите сюда: это был наш первенец; смерть постигла также и двух служителей храма… А вот и еще лежит один… да это молодой Хам, внук звездочета Рамери. Мы слышали, как старик кричал, но ведь кто же пойдет к чужим, когда у самих беда? Что за времена! Кажется, боги открыли их собственный дом бедствию и если погибнет весь мир, то это меня нисколько не удивит. Вы, высокоученые жрецы! Я бедная, простая женщина, но неужели это не дает мне права спросить: уж не спят ли наши боги, что допустили такое колдовство, или, быть может, чем-нибудь заняты? Да о чем они думают, что дали власть над нами и нашими детьми этому еврейскому исчадию?

— На них! Смерть чужеземцам! Да поглотит их море! Смерть им вместе с колдуном Мезу[5].

Как эхо проклятий женщины, пронесся в толпе глухой гул, а зять седого звездочета, начальник стрелков, при виде любимого им племянника умершим, пришел в ярость и, вынув короткое копье, воскликнул:

— Да, последуют за мною все те, у которых есть сердце! На них! Жизнь за жизнь! Десять евреев за каждого египтянина, убитого волшебником!

Этот возглас знаменитого воина не пропал даром и воодушевил толпу. Женщины опередили мужчин и бросились к воротам; но жрецы еще медлили, так как хотели узнать прежде мнение пророка бога Амон-Ра. Этот же величественный с виду человек воскликнул:

— На молитву со мной, все те, которые носят одеяние жреца! Народ — это орудие возмездия в руках богов. Мы же останемся здесь и будем молиться за удачный исход мести!

Бай, второй пророк бога Амон-Ра, заступавший место первого пророка и верховного жреца Руи, так как последний был слишком стар, удалился в святилище; другие служители богов принялись за свои обязанности, тогда как разъяренная толпа народа бросилась по улицам города к отдаленным жилищам евреев.

Как вышедшая из берегов вода наполняет долину и уносит своим потоком все, что ей попадается на пути, точно также и спешившие на месть толпы народа увлекали за собою всех, кто им встречался. Ни один египтянин, у которого смерть вырвала дорогое ему существо, не отказывался следовать за прочими, так что толпа росла все более и более и сотни превращались в тысячи. Мужчины, женщины, дети, свободные люди и воины, воодушевленные желанием истребить ненавистных им евреев, стремились к отдаленной части города, в которой жили их враги.

И эти люди шли вперед, сами не зная, что делают;· они жаждали только смерти и гибели евреев.

Первый, на котором разразился их гнев, был еврей Нун, почтенный и многими уважаемый богатый старик, занимавшийся скотоводством; египтяне видели от него много хорошего, но раз только сердцем человека овладевает ненависть, то тут уже не может быть и речи о благодарности.

Жилище Нуна, точно также, как дома и хижины других евреев, находилось в западной части Таниса, в участке чужеземцев и примыкало к улицам города, в которых жили египтяне.

В это время, обыкновенно, поили крупный и мелкий скот Нуна и затем выгоняли его на пастбище; громадный двор, находящийся перед домом еврея был полом всякого рода скота, служащими у него мужчинами и женщинами, телегами и разными сельскими орудиями. Сам хозяин всегда наблюдал за всем, так что он и его домашние должны были сделаться первыми жертвами разъяренной толпы.

Но вот бывшие впереди египтяне достигли уже обширного двора Нуна и, между ними, зять седого звездочета, начальник стрелков, Горнехт.

Двор и дом были ярко освещены утренним солнцем. Сильный кузнец, бывший впереди, толкнул ногою ворота, но они были не на замке и так легко отворились, что ему пришлось схватиться за столбы, чтобы не упасть. Другие же тотчас протолкались вперед и проникли во двор, между ними и начальник стрелков.

Но что же это такое?

Неужели это новое волшебство еврейского вождя Мезу, так сильно желавшего доказать могущество своего Бога и причинившего столько бедствий египтянам?

Двор был совершенно пуст и только за изгородью лежало несколько трупов зараженных болезнью быков и овец и хромой ягненок, ковыляя, выбежал навстречу к египтянам, точно желая принять их достойным образом.

Даже телеги и сельские орудия исчезли со двора.

Шумящая и волновавшаяся толпа, принятая старым звездочетом за души проклятых на земле детей было ни что иное, как выступление евреев под начальством Моисея.

Начальник стрелков опустил меч и можно было подумать, что неожиданность его приятно поразила; стоявший же подле него писец из казнохранилища фараона, дико озирался кругом и, казалось, считал себя обманутым.

Ярость и гнев, достигшие таких ужасных размеров, при мраке ночи, теперь, с рассветом дня, несколько ослабели; а в воине Горнехте, так легко возбужденное чувство мести, также успокоилось: еще другим евреям он мог бы причинить какое угодно зло, только не Нуну, сын которого, Осия, был его товарищем по оружию и один из наиболее уважаемых военачальников. Если бы в минуту первой вспышки он вспомнил об этом и предугадал бы, что дом отца его товарища первый подвергнется нападению, то не встал во главе толпы, стремившейся на такую ужасную месть и уже раскаивался, что забыл приличную его возрасту, спокойную рассудительность.

Но вот пришли еще мужчины и женщины и сообщили, пока другие растаскивали все оставшееся в доме исчезнувшего Нуна, что и в соседних жилищах нашлись только мяукавшие кошки, брошенные хозяевами, убитый скот и разломанные орудия. Наконец разъяренная толпа притащила какого-то еврея с его семьей и полоумную седую женщину, которых они вытащили из соломы. Старуха рассказывала, что ее звали евреи с собою и говорили:

— Смотри, Мегела, беги скорее за нами.

Но она не могла поспеть за ними, потому что у ней были очень слабы ноги и даже не было обуви.

Мужчина же — был безобразный еврей, к которому даже его единоплеменники не питали никакого сострадания; он уверял — то униженно, то со свойственным ему нахальством, что не имеет ничего общего с ложными верованиями евреев, во имя которых обманщик Моисей увлек народ на верную гибель и, вместе с женой и ребенком, всегда держал сторону египтян.

На самом же деле это был ростовщик, которого знали многие; в то время, как его единоплеменники брались за посох, он спрятался, желая продолжать свое постыдное ремесло, чтобы не потерпеть убытков.

Некоторые из его должников находились также в толпе народа, но хотя бы их там и не было, то с ним все же покончили бы, так как он был первый, на котором разъяренная толпа могла доказать, что ее месть не шутка. С диким криком бросилась толпа на еврея и скоро на дворе валялись трупы несчастного и его семьи. Никто не знал, кто первый совершил это кровавое дело, так как многие разом бросились на ненавистного ростовщика.

Другие оставшиеся евреи, вытащенные из домов и хижин, подверглись той же участи; наконец, некоторые принялись разрушать дома евреев, желая стереть с лица земли жилища ненавистных им людей.

Иные женщины вздумали было носить горящие уголья, думая поджечь оставленные дома, но более благоразумные тушили их и этим отстранили опасность, потому что пожар мог бы истребить не только одни соседние с еврейскими жилищами дома, но и весь город Танис.

Таким образом дома были пощажены от пламени; когда же солнце поднялось выше, то места, занимаемые разрушенными жилищами выселившегося народа, были охвачены густыми облаками белой пыли и там, где еще накануне тысячи людей имели уютный домашний очаг и где большие стада утоляли жажду в водопойнях, валялись теперь камни, обломки бревен и балок. Кошки и разные собаки бродили вокруг развалин, а к ним присоединились женщины и дети из нищенских хижин у ближнего кладбища, чтобы, закрыв от пыли рукою рот, поискать съестных припасов или домашней утвари, забытых впопыхах евреями и уцелевших от рук грабителей.

После полудня, Бай, второй пророк Бога Амон-Ра, был принесен на носилках к разрушенным жилищам. Он явился не для того, чтобы насладиться картиною разрушения, а остановился на ближайшей дороге, ведущей из кладбища в город; но все же на его серьезном лице появилась довольная улыбка, когда он увидел, что народ хорошо выполнил свою работу; ему не удалось видеть смерти своих врагов, но он не жалел об этом, ибо ненависть, ненасытная порою, иногда довольствуется и немногим. Малейший вред, нанесенный врагам, радовал второго пророка Амон-Ра. Он только что вернулся от печального фараона и хотя ему не удалось окончательно изгладить впечатление, произведенное на властелина Египта волшебником Мезу, но все же он несколько ослабил его.

Были слова, которые самолюбивый, энергичный человек никак не мог забыть и, несмотря на то, что не имел привычки говорить сам с собою, беспрестанно повторял их вслух, когда стал размышлять о всем случившемся. Эти слова были: «Благослови меня!»

Фараон сам обратился с подобною просьбою к другому и этот другой был не верховный жрец Ри и не он сам, второй пророк, которые одни имели право благословлять фараона; властелин Египта сказал это ненавистнейшему из ненавистных людей, чужестранцу, еврею Мезу, которого он, Бай, ненавидел так, как еще никого на земле.

— Итак, благослови и меня! — Это благочестивое обращение, вылившееся из наполненной страхом души человека, было для Бая острым мечом, поразившем его сердце. Ему казалось, что фараон этими словами оскорбил не только жрецов, но и народ.

Конечно, он знал, что Моисей принадлежал к мудрейшим из людей, вышедших из египетских школ, знал также, что фараон находился под влиянием этого человека, выросшего в царском дворце и бывшего другом покойного отца фараона, великого Рамзеса. Но все же, чем мог быть для фараона этот еврей, что властелин Египта, у смертного одра своего сына, простирал к Мезу руки, взывая:

— Благослови меня!

Все это жрец перебрал в своем уме, зрело обсудил, и все же не хотел и не мог уступить чужеземцу.

Приготовить гибель ему и его народу он считал одною из своих самых священных обязанностей и, чтобы привести это в исполнение, он не постыдился бы даже поднять руку на царя, ибо, по его мнению, фараон Менефта своими незаконными словами: — «Благослови и меня»! потерял право на власть.

Он, Бай, и верховный жрец бога Амона держали в своих руках счастие и злополучие души умершего мальчика, и это оружие было остро и сильно, а он знал хорошо слабое сердце царя. Выше Бая стоял один только верховный жрец, а тот, по своей старости и слабости, не пойдет против него и тогда ему удастся принудить фараона к уступке.

В это время над головою пророка взвилась пара воронов и с карканьем опустилась на развалины одного из разрушенных домов. Невольно посмотрел он вслед хищным птицам и увидел цель их прилета — труп обезображенного еврея, покрытый пылью. Тогда опять на его умном лице появилась улыбка, значение которой не могли разгадать окружавшие его носилки жрецы низшего разряда.

Начальник стрелков, Горнехт, находился также в числе спутников пророка. Он был в хороших отношениях с Баем и стоял во главе знатных вельмож, желавших низвержения фараона.

Когда они приблизились к разрушенному дому Нуна, пророк указал начальнику стрелков на развалины и сказал:

— Если бы он остался здесь, то это был бы единственный еврей, заслуживающий пощады. Он был хороший человек, а его сын Осия…

— Осия прекрасный человек, — прервал его Горнехт, — в войске фараона мало найдется таких людей, как он, и — прибавил тихо, понижая голос до шепота, — я рассчитываю на него, когда настанет день окончательного решения.

— Я обязан ему спасением жизни, — сказал пророк. Во время ливийской войны я попал в руки врагов и Осия со своим небольшим отрядом освободил меня. Затем он понизил голос и продолжал поучительным тоном, как бы в оправдание всего случившегося: — Так всегда бывает! Если какой-нибудь народ заслуживает наказания, то, вместе с ним, страдают и невиновные. В подобных случаях сами боги не отделяют их от большинства и даже над невинными животными разражаются бедствия. Посмотри на стаи голубей над развалинами: они напрасно ищут пищи. — Ах, а там еще кошка с котятами! Поди, Беки, и принеси их сюда! Это наша обязанность предохранять священных животных от голодной смерти.

Эту нежную заботливость о бессмысленных тварях так горячо принял к сердцу человек, помышлявший с дикою радостью о гибели множества людей, посылая своих слуг ловить кошек. Но, однако, это удалось не так скоро, как он ожидал: животные убежали в люк погреба, имевший настолько узкий проход, что слуги не могли продолжать преследования. Самый младший из них, стройный Нубир решился проникнуть и в люк, но заглянув в отверстие, отскочил назад и закричал своему господину:

— Там лежит человек и он, кажется, еще жив! Да, теперь он поднимает руку… Это или мальчик, или юноша, но только это не раб: у него волосы на голове завиты. В погреб проник солнечный луч, на руке у него широкий золотой наручник.

— Быть может, это один из родственников Нуна, которого он забыл взять с собою, — сказал воин.

А пророк прибавил:

— Это перст богов! Их священные животные указывают мне тут, каким образом я могу сделать услугу человеку, которому я так много обязан. Постарайся спуститься вниз, Беки, и приведи мне сюда отрока.

Между тем Нубиру удалось отвалить камень, падением которого был загроможден проход в люк; он спустился туда и, затем, передал одному из своих товарищей молодое безжизненное тело, которое тот вынес к колодцу и привел его в чувство, освежив холодною водою.

Очнувшийся от обморока, протер глаза и, казалось, никак не мог сообразить, где он находится; он осматривался вокруг и, затем, точно от тоски или страха, поник головою, а его локоны слепились вместе от текшей из головы кровью.

Пророк позаботился чтобы промыли рану, полученную мальчиком при падении камня и, когда она была перевязана, позвал его к своим носилкам.

Еще до восхождения солнца молодой еврей, после долгого странствования ночью из Пноома, который евреи называют Сункот, пришел в дом своего деда Нуна для исполнения данного ему поручения, но нашел все уже опустевшим; тогда он прилег в покинутом доме, желая немного отдохнуть; но крики разъяренной толпы разбудили его; когда же юноша услышал проклятия своему народу, то спустился в погреб. Камень, причинивший ему рану, спас его, так как загородил дорогу, а облака пыли, поднявшиеся от разрушения дома, совершенно скрыли юношу от глаз грабителей.

Пророк внимательно всматривался в спасенного и, хотя одежда его была запачкана, и он стоял у носилок бледный, с повязкою на голове, но все же Бай видел, что это — красивый, стройный мальчик, приближающийся к юношескому возрасту.

Исполненный самого живого участия, пророк смягчил строгое выражение своего взгляда и ласково спросил, откуда он и что привело его в Танис, так как по лицу спасенного тотчас было видно, к какому народу он принадлежал. Конечно, он мог безнаказанно выдать себя за египтянина; но юноша откровенно сказал, что он внук Нуна и ему недавно пошел восемнадцатый год; зовут его Ефремом, как и его родоначальника, сына Иосифа, и он пришел повидаться с дедом.

В его словах звучало чувство собственного достоинства и благородная гордость: он вполне сознавал, что принадлежит к знатному роду.

На вопрос — не было ли дано ему какого поручения, юноша не ответил сразу; но затем смело посмотрел пророку в глаза и отвечал:

— Кто бы ты ни был, но скажу тебе откровенно, что меня учили говорить правду и так знай же: у меня в Танисе есть еще родственник, сын Нуна, который служит военачальником, ему-то мне и нужно кое-что сообщить.

— Так знай же также и ты, — возразил пророк, что я из расположения к Осии велел вытащить тебя из-под разрушенного дома. Я ему обязан спасением жизни и вот, ради него, ты будешь цел и невредим.

Тогда мальчик гордо взглянул на пророка, но прежде чем он успел заговорить, тот сам продолжал с ободряющим дружелюбием:

— По твоим глазам, мой мальчик, я вижу, что ты пришел просить твоего дядю Осию принять тебя в войско фараона. Судя по твоей фигуре, ты должен быть способен к ратному делу.

Улыбка польщенного самолюбия скользнула по губам юноши и он, вероятно, с намерением вертя свой широкий золотой наручник, возразил:

— Что я храбр, то это я доказывал несколько раз на охоте; но у меня дома есть стада, составляющие теперь мою собственность и я считаю более удобным быть совершенно свободным и надзирать за пастухами, чем делать то, что мне приказывают.

— Так, так, — сказал жрец, — Осия, вероятно, научит тебя чему-нибудь более лучшему. Конечно, иметь право повелевать — это заманчивая цель для юношества. Жаль только, что мы, достигшие власти, становимся тем сильнее обремененными слугами, чем более расширяется подвластный нам круг. Ты понимаешь меня, Горнехт, а ты, юноша, узнаешь это после, когда сделаешься пальмовым деревом, к которому так хорошо умеют приростам дикие растения. Однако, время нас не ждет. Кто послал тебя к Осии?

Юноша нерешительно опустил глаза вниз, но пророк прервал молчание новым вопросом, сказанным решительным и серьезным тоном.

— Так вот та справедливость, которой тебя учили?

— Из угождения женщине, которой вы не знаете, совершил я это путешествие.

— Женщина? — повторил пророк вопрос, посмотрев на начальника стрелков. — Когда дело касается храброго воина и красивой женщины, то тут уж, конечно, вмешиваются Габоры и пускают в ход свои веревки [6]; но так как служителю богов не следует касаться подобных дел, то я и не стану расспрашивать тебя далее. Вот начальник стрелков поможет тебе добраться до Осии, только не знаю, вернулся ли он?

— Нет еще, — возразил Горнехт.

— Конечно, Габоры, которые были так благосклонны к послу любви, вероятно, помогут и Осии скоро вернуться, — сказал пророк юноше.

Ефрем же прервал его:

— Мне вовсе не поручено говорить о любви.

Пророк же, восхищенный этим смелым ответом, заметил:

— Я совершенно забыл, что говорю с молодым владельцем стад. — Затем, помолчав немного, он сказал более серьезным тоном: — Когда ты увидишь Осию, то передай ему от меня приветствие и скажи, что Бай, второй пророк Бога Амона, тот самый которого он, Осия, освободил из рук ливийцев, думает, что отплатил часть своего долга, так как ему удалось спасти тебя, его племянника, от угрожавшей опасности. Быть может, ты еще и не знаешь, отважный юноша, что избег двойной опасности: разъяренный народ не пощадил бы твоей жизни и ты уже каким-то чудом не был раздавлен обрушившимся домом. Теперь слушай дальше и запомни хорошенько, что я тебе буду говорить. Скажи от меня Осии, что я вполне уверен, что как только он узнает, какое бедствие обрушилось не только на народ, но и на дом фараона, которому он, Осия, клялся в верности и что это случилось посредством волшебства одного из его единоплеменников, то он от них откажется. Эти трусы убежали после того, как они так много наделали зла тем, под защитою которых жили, чей хлеб ели и от кого получали работу. Сегодня утром — Осия узнает это и от других — они ушли увлеченные этим волшебником Мезу и оскорбили нашего великого Амона и священное число девять. Если Осия откажется от своих, то мы с ним рука об руку взойдем высоко, в чем он может быть уверен, потому что вполне этого достоин. Так как я еще не расплатился с ним окончательно за мое освобождение из рук врагов, то я постараюсь это сделать другим путем, о котором пока еще умолчу. Кроме того, ты должен уверить своего дядю, что я всегда сумею защитить его отца, Пуна, когда наказание богов и царя постигнет ваш народ. Скажи ему, что меч уже наточен и готовится суд без всякой пощады. Спроси у него, что могут сделать беглые пастухи против сильного войска, в котором он сам принадлежит к храбрейшим военачальникам. Твой отец еще жив?

— Нет, он уже давно умер, — отвечал Ефрем дрожащим голосом.

Но что сталось с юношею? Или он стыдился принадлежать к такому народу, который наделал столько позорных дел? Или же он стоял за своих и ему было обидно и прискорбно слушать, что говорили про евреев? Его щеки то вспыхивали, как зарево, то бледнели, как полотно и он пришел в такое волнение, что не в состоянии был говорить. Пророк же, не обратил, казалось, внимания на волнение Ефрема, а подозвав к себе начальника стрелков, удалился с ним под тень сикоморы и стал говорить:

— Ты знаешь, что моя жена привлекла тебя и других на мою сторону. Она служит нам лучше и усерднее, чем другой мужчина и также восхищается, как и я, красотою твоей дочери, которая так пленяет все сердца своею невинной прелестью.

— Разве Казана должна принять участие в заговоре? — невольно воскликнул Горнехт.

— Да, но не в качестве деятельной помощницы, как моя жена.

— Она вовсе и не годится для этого, потому что еще совершенное дитя, — возразил начальник стрелков.

— Но все же через ее посредство мы могли бы привлечь на свою сторону человека, участие которого в нашем деле я считаю неоцененным.

— Ты говоришь об Осии? — И лицо Горнехта омрачилось при этих словах.

Пророк, однако, продолжал:

— А если бы и так? Разве это настоящий еврей? Разве ты можешь считать дурным отдать руку твоей дочери воину, которого мы, если удастся наше предприятие, поставим во главе всего войска?

— Нет! — воскликнул воин, — знаешь ли ты, что одна из причин, принудившая меня идти против фараона и присоединиться к приверженцам Синтаха есть та, что мать первого была чужестранка, а в жилах второго течет наша кровь? По происхождению матери определяется и происхождение мужчины, а мать Осии была еврейка. Я называю его своим другом, ценю его достоинства… Казана расположена к нему…

— И все же ты желаешь иметь более знатного зятя? — прервал его пророк. — Как может посчастливиться нашему трудному предприятию, если ты отказываешь в первой жертве, которую от тебя требуют! Ты говоришь, что твоя дочь расположена к Осии?

— Да, она была расположена к нему, — ответил воин, — но я сумел принудить ее к послушанию, но вот, теперь, когда она овдовела, я должен отдать ее тому, от которого принудил ее отказаться! Разве что-либо подобное было когда в Египте?

— С тех пор, как люди поселились на Ниле, — возразил жрец, — не раз приходилось им, ради приведения в исполнение великих подвигов, подчиняться всевозможным требованиям, хотя и противоречащим их желаниям. Поразмысли обо всем этом и припомни еще и то, что родоначальница Осии — он сам хвалился несколько раз этим — была египтянка, дочь жреца, такого же как и я.

— Но после того сколько поколений легло в могилу!

— Все равно. Это приближает его к нам и мы должны быть довольны. Пока до свидания! Вероятно, племянника Осии ты пригласишь к себе и твоя дочь позаботится, чтобы он пользовался полным покоем, который ему теперь крайне нужен.

Как в целом городе, так и в доме начальника стрелков Горнехта, господствовало уныние. Мужчины стригли себе волосы, а женщины посыпали головы пеплом. Жена Горнехта давно умерла, но его дочь и ее служанка встретили его с развевающимися покрывалами и с громким плачем, так как у зятя хозяина дома умерли и перворожденный сын и внук. Кроме того, во многих знакомых Горнехту домах было унесено не мало жертв.

Однако, женщины тотчас засуетились около Ефрема, пришедшего вместе с хозяином дома; они омыли его рану, помазали ее целебным бальзамом, затем наложили на нее повязку; когда это было кончено, то напоили его гретым вином, а потом накормили. После этого юноша явился к дочери хозяина дома, позвавшей его к себе. Из грязного, покрытого пылью он превратился в красивого юношу. Его намасленные душистыми мазями волосы ниспадали с головы густыми локонами, повязка на голове была бела, как снег; одет он был в затканное золотом египетское одеяние, оставшееся после покойного мужа дочери Горнехта и оно очень шло к нему; его черные выразительные глаза блестели каким-то особенным огнем.

Более красивого молодого человека давно не видала дочь Горнехта. После недолгого супружества с нелюбимым человеком, Казана снова вернулась в родительский дом, в котором недоставало хозяйки; громадное состояние, доставшееся ей после смерти мужа, дало ей возможность ввести в скромное жилище воина роскошь и блеск, которые сделались для нее необходимы со времени ее замужества.

Ее отец, человек строгих правил, предоставил ей теперь полную свободу, между тем как раньше он обращался с нею беспощадно и принудил ее, пятнадцатилетнюю девушку, выйти замуж за пожилого человека, которого она не любила. Он принудил дочь к этому ненавистному ей браку, так как заметил, что ее сердце было полно любви к Осии, а он, Горнехт не хотел иметь зятем еврея, который к тому же еще не занимал выдающегося места в войске. Египетские девушки обязаны были беспрекословно повиноваться воле отцов, в особенности в таких случаях, когда дело касалось выбора мужа; точно также и Казана, хотя и пролила немало горьких слез, но все же, согласно желанию отца, отдала руку нелюбимому человеку.

Овдовев, Казана все еще любила Осию и так как в то время войско было в походе, то она ни ночь, ни день не имела покоя. Когда приходили известия о войсках, то молодая вдова только и спрашивала, что об одном Осии; ее склонность к этому еврею выражалась еще тем, что она отказывала всем женихам. В качестве вдовы она имела полное право сама располагать своею рукою и выбирать себе мужа по желанию, и нежная кроткая женщина удивляла отца своею решимостью, отказывая не только женихам, равным ей по положению, но отклонив даже предложение и принца Синтаха, на стороне которого стоял начальник стрелков.

В тот день Казана выразила так явно свою радость в присутствии отца, по поводу возвращения Осии, что вспыльчивый Горнехт вышел на воздух, не желая разражаться бранью, от которой он еле удерживался. Своего же молодого гостя он отдал на попечение дочери и ее бывшей кормилицы.

Но какое действие произвел на мальчика дом начальника стрелков с его большими светлыми комнатами, с украшенной колоннами открытой галереей, всей расписанной яркими красками, наконец, столько художественных украшений, столько мягких подушек и разливающееся всюду приятное благоухание?

Все это было ново и чуждо для сына владельца стад, который привык жить в небольшом доме с голыми стенами, или в палатках на открытом воздухе, вместе с пастухами. Ему казалось, что какой-то волшебник перенес его в лучший, неведомый ему мир, в который он перешел омытый, в красивом щегольском наряде. Правда, и прежде ему хорошо жилось под открытым небом, на лугах, между своими стадами; приятно ему было и вечером сидеть у дверей палатки, против пылающего костра и слушать рассказы охотников об их приключениях, и, бывало, мальчик с большим волнением слушает об ужасных встречах со львами и тиграми, а над его головою так чудно блестят звезды; но за то этому удовольствию предшествовала трудная и тяжелая работа, тогда как здесь все дышало какою-то сладкою негою, никто не работал, а все только наслаждались жизнью. И вот, когда заколыхался тяжелый занавес и показалась молодая вдова, которая так радушно приветствовала его и, затем, попросив юношу не стесняться с нею и сесть на подушки, стала предлагать ему вопросы, внимательно, и с участием выслушивая ответы, то Ефрему казалось, что как там, под развалинами дома, он потерял сознание, то и теперь видит сладкий сон, ниспосланный ему великою Ашерою, подругою Ваала, о которой ему рассказывали финикийские купцы, оказывавшие немало услуг пастухам.

Ефрему, с малолетства, внушали ненависть к египтянам, как к притеснителям еврейского народа. Но мог ли он ненавидеть их, раз только между ними было такое существо как его молодая собеседница, смотревшая так нежно и кротко ему в глаза и слова которой ласкали слух, как благозвучная музыка? Один взгляд этой женщины так волновал его кровь, что он положил руку на сердце, как бы желая заглушить его сильное биение.

Она поместилась против гостя на низком сидении, покрытом барсовою шкурою и пряла тонкую шерсть. Юноша понравился Казане и она дружелюбно приняла его, тем более, что он приходился родственником человеку, которого она так давно любила, Казана находила сходство между Ефремом и Осиею. В волосах молодой женщины, завитых в пышные локоны, был приколот цветок лотоса, стебель которого грациозно падал ей на затылок. И Ефрем загляделся на эту дивную женщину. Но вот она опять подняла глаза на юношу и ему показалось, что источник блаженства и счастья вливался в его молодую грудь.

Она стала расспрашивать об Осии и о той женщине, которая послала его: была ли она молода и красива и любила ли его дядю?

Тогда Ефрем засмеялся, та, которая его послала была так строга и серьезна, что ему даже смешно было, когда Казана предложила ему подобный вопрос, а красива ли эта женщина, он и сам не знал, так как никогда об этом и не думал.

Молодая вдова приняла этот смех за ответ, которого сама желала и, вздохнув с облегчением, отложила пряжу и предложила Ефрему пройти с ней в сад.

Как там все цвело и благоухало! Какие беседки, аллеи, цветники.

А там далеко, на родине у Ефрема был небольшой скромный дом, к которому примыкал обширный двор с загородками для крупного и мелкого скота; он знал, что со временем будет наследником ценного имения, так как был единственным сыном своих родителей, а его мать, как дочь Нуна, считалась очень богатою. Его слуги столько раз говорили ему об этом и теперь он был сильно раздосадован, когда увидел, что его родной дом нисколько не лучше дома для рабов Горнехта, на который ему указала Казана.

Во время прогулки по саду Ефрем должен был помогать рвать цветы молодой вдове, а когда коробка была наполнена ими, то Казана пригласила юношу в беседку и попросила его помочь ей плести венки. Они предназначались для дорогих покойников, один для дяди, а другой для двоюродного брата, умерших в ту ужасную ночь, когда единоплеменники Ефрема вышли из Египта, оставив за собою кровавый след.

С улицы, на которую выходила стена сада, доносился беспрестанно плачь женщин по покойникам, которых хоронили. Когда же какая-то женщина стала так ужасно плакать и кричать, что нельзя было этого вынести без содрогания, то молодая вдова, как бы не думая о том, что делает, сказала Ефрему, что все это жители Таниса терпят из-за евреев и затем спросила его, может ли он подтвердить, имели ли евреи основательные причины на то, чтобы заставить так страдать египтян?

Ему, конечно, тяжело было найти настоящий ответ; но, поразмыслив несколько минут, он ответил, что это Бог покарал египтян, чтобы избавить от их рабства евреев и что он, Ефрем, не имел никакого права презирать тот народ, к которому он сам принадлежит. Юноша замолчал, не желая ни лгать, ни противоречить хозяйке дома; но она не оставила его в покое, а снова закидала вопросами. Тогда юноша возразил, что ему крайне прискорбно видеть прекрасную Казану в таком горе, но ему также хорошо известно и то, что евреи не имеют никакой власти над жизнью и смертью людей и доказательством может служить то, что когда заболевал какой-нибудь еврей, то обращался к египетским врачам. Относительно же того, что случилось, то это была кара Божия; далее юноша прибавил:

— Я сам еврей, но только честью уверяю тебя, что готов сделать все, лишь бы вернуть к жизни твоего дядю и двоюродного брата, если бы только это было в моих руках. За тебя же я готов идти в огонь и в воду.

Она улыбнулась ему и сказала:

— Бедный мальчик! Если я и вижу в тебе какую-нибудь вину, так это ту, что ты принадлежишь к народу, не имеющему ни малейшего сострадания! Наши милые, несчастные усопшие! Они лишены даже присутствия при их теле родственников, так как дом, в котором они покоятся, заражен и никто не смеет переступить его порога.

Она молча отерла глаза и продолжала плести венок, но только слезы одна за другою струились по ее щекам; юноша не знал, что делать, подавал молодой женщине цветы и листья и, если случилось ему коснуться ее руки, его бросало в жар. Между тем, голова и рана на ней начинали у него сильно болеть, время от времени его бросало в озноб, он чувствовал, что у него лихорадка, как в тот раз, когда у него была красная болезнь, едва не унесшая его в могилу, но ему стыдно было признаться в своей слабости и он терпеливо переносил страдания.

Солнце уже склонилось к западу, когда Горнехт вошел в сад; он уже виделся с Осиею и хотя был очень доволен его прибытием, но еврей рассердил его тем, что прежде всего осведомился о здоровье его дочери, Казаны. Теперь видно было по его сверкающим глазам, что он был в сильном гневе; участие еврея к его дочери приводило его в бешенство. Горнехт повернулся к Ефрему и сообщил ему, что Осия стоит вблизи города со своим отрядом. По причине мора им приказано расположить лагерь за городом. Дядя просил сказать, что будет ждать его в своей палатке.

Когда же Горнехт заметил, что Ефрем помогает его дочери плести венки, он усмехнулся и воскликнул:

— Еще сегодня утром этот юноша хотел быть свободным всю жизнь и повелевать, а теперь он отдался в твое распоряжение, Казана. Не красней, мой юный друг! И если Казана или твой дядя убедят тебя вступить в военную службу, то это будет самым лучшим для тебя. Посмотри на меня! Более сорока лет состою я начальником стрелков и моя служба радует меня до сих пор. Мне приходится и повиноваться и повелевать и те тысячи, которые у меня под началом не быки и не овцы. Поразмысли об этом. Неправда ли Казана, что из него выйдет прекрасный стрелок?

— Конечно, — ответила молодая женщина, но она не высказала всей своей мысли.

В это время по ту сторону садовой стены послышались мерные шаги приближающегося войска. Яркий румянец заиграл на щеках молодой вдовы, глаза заблестели и, не говоря ни слова, не обращая ни малейшего внимания на отца и гостя, она встала с своего места, скоро прошла по цветнику и между деревьями, встала на дерновую скамейку у стены и стала напряженным взором смотреть на улицу, по которой приближалось войско.

Осия шел впереди его в полном вооружении. Поровнявшись с садом Горнехта, военачальник повернул голову и, увидев Казану, приветливо ей поклонился.

Ефрем также подошел к стене и хозяин дома, указывая ему на дядю, заметил:

— Тебе также пойдет блестящее оружие; в рядах войска подвигаться вперед точно на крыльях, когда бьют в барабан, играют в трубы и над головами развеваются знамена. Сегодня военная музыка молчит, вероятно, потому, что над городом разразилось такое ужасное бедствие, причиненное нам злобными евреями. Хотя Осия и принадлежит к этому народу, но все же я должен сказать, что он прекрасный воин и может служить примером для молодежи. Скажи ему от меня, как я о нем думаю по поводу его военного искусства. Теперь же попрощайся поскорее с Казаной и ступай вслед за войском; калитка в стене отворена.

С этими словами Горнехт побрел домой, а Ефрем пошел проститься с Казаной.

— Что с тобою? — спросила молодая женщина, прощаясь с Ефремом, — твоя рука горит?

— О ничего, ничего! — пролепетал он и опустился на колени, в глазах у него потемнело и он упал на землю.

Казана испугалась, но скоро она пришла в себя и намочила юноше голову водою из ближнего водоема, и заботливо посмотрела ему в лицо и Ефрем показался ей еще более похожим на Осию. Да, человек, которого она любила в юности вероятно, был совершенно таким, как его племянник. Сердце забилось у ней сильнее, она приподняла обеими руками голову юноши и поцеловала его в лоб.

Она думала, что он лежал совершенно без чувств, но вода несколько освежила его и он с сладким упоением почувствовал этот поцелуй, но все еще лежал с закрытыми глазами и искренно желал долго еще оставаться так, чтобы его голова покоилась у нее на груди и надеялся бы, что вот-вот ее уста снова коснутся его лба. Но Казана, вместо того, чтобы еще поцеловать его, стала звать на помощь. Тогда юноша открыл глаза, посмотрел на Казану каким-то диким огненным взглядом и, прежде чем она успела воспрепятствовать ему, вскочил на ноги, бросился в калитку и побежал вслед за войском. Он скоро достиг задних рядов, перегнал их и когда достиг Осии, назвал его по имени. Военачальник открыл свои объятия племяннику, но тот без чувств упал к нему на грудь и во второй раз потерял сознание; тогда сильные воины понесли мальчика в палатку, которая уже была готова для их начальника на холме близ моря.

Была полночь. Перед палаткою военачальника горел костер и около него сидел Осия и смотрел грустный и задумчивый то на огонь, то вдаль.

В палатке же лежал молодой Ефрем на походной кровати своего дяди.

Врач, сопровождавший войско, перевязал рану юноши, дал ему подкрепляющего питья и приказал лежать спокойно, так как его испугала лихорадка, не покидавшая все время мальчика.

Но Ефрем плохо исполнял предписания врача; ему представлялся образ Казаны и вся кровь загоралась в нем, затем он стал размышлять о том, что действительно не лучше ли ему сделаться воином, как его дядя, а это звание могло принести ему много славы и он мог быть ближе к той, к которой стремилась его душа. Но вдруг снова гордость поднялась в нем, когда он вспомнил, как отец и дочь проклинали тот народ, к которому он принадлежал. Юноша, с сжатыми от гнева кулаками, вспоминал о разрушенном доме деда, которого он всегда считал честным и достойным человеком. Ефрем не забыл также и о данном ему поручении; он повторял его во все время своего пути в Танис. Он попытался было повторять то, что ему было поручено передать, но вдруг ему захотелось подумать немного о Казане.

Врач запретил Ефрему много говорить и предупредил об этом Осию и потому лишь только юноша вздумал открыть рот, желая исполнить данное ему поручение, как военачальник закрыл ему рот рукою, заботливо поправил у больного подушки, как самая нежная мать, дал лекарство и поцеловал его в лоб; затем Осия уселся у костра перед своей палаткой и встал только тогда, когда нужно было дать питье больному, а время он узнавал по звездам.

Итак Осия сидел у костра, пламя освещало его мужественное, слегка загорелое лицо; по его чертам видно было, что этому человеку приходилось не раз стоять лицом к лицу с опасностью, но что он все побеждал, благодаря своей храбрости и рассудительности. Гордо смотрели его черные глаза, а полные губы были плотно сжаты и свидетельствовали о горячей крови этого человека и о его железной воли и твердой решимости; он опирался своею широкою спиною на воткнутые в землю накрест копья; когда же он проводил своею мощною рукою по вьющимся волосам или по бороде, то можно было подумать, что в его душе происходит сильная борьба и что он не знает, к какому прийти решению. Видно было, что лев еще спокоен, но раз он вскочит, то его врагам несдобровать! Там вдали, к западу было кладбище, город мертвых и жилище чужестранцев. Еще недавно он вел свой отряд мимо разрушенного дома своего отца. Молча, как предписывала ему служба, прошел он мимо этого угрюмого зрелища и только когда они пришли на место стоянки, начальник стрелков Горнехт рассказал ему все подробно о происшествиях этой ужасной ночи. Он выслушал весь этот рассказ не моргнув даже и глазом и не предложил ему ни одного вопроса.

Когда Осия хотел было идти спать, то к нему пришла какая-то еврейская девушка, которая пробралась к нему несмотря на возражения часовых. Эта девушка пришла от имени старейшего из рабов дома Нуна, Элиава, которому она приходилась внучкой и просила военачальника отправиться вместе с нею к старику. Во время исхода евреев из Египта Элиав был оставлен, так как по слабости и болезни не мог следовать за другими; тогда его вместе с женою посадили на осла и отвезли в небольшой домик, находящийся в гавани и подаренный верному слуге его господином.

Внучку же оставили этой дряхлой чете для того, чтобы она заботилась о них. Вдруг старому слуге захотелось видеть первенца своего господина; он знал Осию еще ребенком и носил его на руках. Старик приказал девочке передать военачальнику, что его отец Пуп сообщил всем о желании Осип оставить службу у фараона и присоединиться к своим. Это известие, колено Ефремово и весь народ встретили с большою радостью. Девочка объявила, что старик расскажет Осип все подробно, но она половины не может упомнить, так как решительно потеряла рассудок от всех этих плачей и стонов, посланная снова стала упрашивать Осию следовать за нею.

Военачальник от души хотел исполнить желание старика, но он не мог навестить его ранее следующего утра. Девушка, кроме того, второпях рассказала многое Осии, что видела сама и слышала от других. Наконец она ушла; военачальник поправил огонь и пока пламя ярко горело, он мрачно и задумчиво смотрел на запад. Огонь догорел, но Осия все еще смотрел на вспыхивающие уголья и, чем больше он смотрел, тем более погружался в свои тревожные думы.

Прошло полтора года, как Осия жил вдали от родины, сражаясь с ливийскими бунтовщиками и в продолжение целых десяти месяцев он не имел никаких известий от своих. Несколько недель тому назад он получил приказ вернуться назад и, когда утром подходил к Танису, сердце билось у него так радостно, точно он был юноша, а не тридцатилетний мужчина.

Еще несколько часов и он увидит своего дорогого отца, который только после долгого размышления и благодаря заступничеству матери Осии, теперь уже давно умершей, позволил сыну следовать своему влечению и вступить в ряды войска фараона. И вот Осия думал, как обрадуется отец, когда узнает, что его первенец сделан главным военачальником и опередил многих старейших полководцев египетского происхождения.

Итак, радостным мечтам Осии не суждено было исполниться, хотя предчувствие ничего ему не подсказывало… Во время длинных походов по бесконечным пустыням в его воображении часто мелькал образ девушки еврейского происхождения, которую он увидел в первый раз, когда она еще была ребенком, и потом встречал вполне расцветшею девушкою, поразительной красоты; это было незадолго до его выступления в поход и ее образ глубоко запечатлелся в его сердце. Девушка эта сделалась пророчицею и провозвестницей воли Божией. В то время еврейских девушек держали строго и мало куда отпускали из родительского дома, но эту можно было часто встретить в обществе мужчин и она нисколько не скрывала от Осии, что, несмотря на всю свою ненависть к египтянам, между которыми он занимал видное положение, ей все же больно было с ним расставаться и что она постоянно будет думать о нем. Осия сам был серьезен и решителен и его жена должна быть такою же, а Мирьям, так звали девушку, — заслонила собою образ другой женщины, о которой он в былое время так часто думал.

Осия любил детей, а Казана была не более как прелестный ребенок, лучше которого он не встречал ни в Египте, ни в чужих землях.

Участие принимаемое в нем дочерью его товарища по оружию и то теплое чувство, которое она питала к нему, оставшись вдовою, все это доставляло ему удовольствие в мирное время. Правда, до замужества Казаны, он смотрел на нее как на свою будущую жену, но после ее брака с другим, когда Горнехт решительно объявил, что никогда не отдаст руки своей дочери, то самолюбие Осии было уязвлено. В это-то время он и встретил Мирьям, которая наполнила его сердце страстным желанием обладать ею; итак, во время обратного пути на родину ему еще пришли в голову и те мысли, что его свидание с Казаной хотя доставит ему удовольствие, но все же он не питает теперь к ней того чувства как прежде и был этим доволен, так как подобная любовь повела бы только к печальным последствиям. Все же Горнехт, как все египтяне, считал евреев ниже себя; с ними те никогда не садились за один стол, не ели из одной посуды.

Осия нашел в Мирьям самую благородную подругу. Пусть Казана составит счастье кого-либо другого, а для него она всегда останется прелестным ребенком, от которого не требуется ничего серьезного.

Осия считал, что от Казаны ему достаточно одного ее веселого взгляда, на который он вправе рассчитывать, как старый друг, а от Мирьям он может требовать более серьезных жертв; он довольно переносил лишений походной жизни и теперь возвращающемуся домой воину не доставало женской ласки; но он должен взять себе жену и тогда будет наслаждаться тихою и покойною жизнью в мирные времена; Осия был единственным сыном своего отца и их род не должен угаснуть; Ефрем был только сыном его сестры.

Так он мечтал и думал, подъезжая к Танису, но там ожидало его ужасное горе: дом отца его был разрушен.

Первый, приветствовавший Осию в Танисе, был отец Казаны; но от него услышал он о таких ужасных событиях, что сердце у него так и облилось кровью. Дом, в который он думал ввести свою молодую жену, был разрушен, точно после землетрясения; отец, которому он хотел сообщить свою радость и испросить его благословения на женитьбу, был теперь далеко от родины и сделался врагом того фараона, которому он, Осия, обязан своим возвышением.

Осия гордился тем, что поставлен во главе нескольких тысяч человек и должен все это скоро оставить! Он сражался под знаменами фараона, за которого не щадил своей жизни, теперь он не имеет права защищать его, преследователя, своего народа. Он узнал от внучки раба Элиава, что евреи ждут его возвращения к ним. Скоро, вероятно, явится посланный от отца, а по еврейскому обычаю, он не имел права не повиноваться тому, кому обязан своим появлением на свет.

— Но ведь он должен также покоряться и приказаниям фараона, которому дал присягу служить правдою, без всякого замедления повиноваться его зову, будь то днем или ночью и быть готовым идти за него в огонь и воду.

Но что было ему делать? Если он послушает голоса своего народа, то опозорит свою воинскую честь, которая была ему дороже жизни; если же он останется верен фараону, то заслужат проклятие отца и тогда вся жизнь его будет отравлена; Мирьям была так привязана к своему народу и ее великая душа, если могла горячо любить, то в состоянии была и жестоко ненавидеть.

— Нет, нет! — воскликнул Осия, — я клялся в верности фараону, и никому иному, а ему должен я служить. И в нем опять пробудился ревностный воин, начальник десяти тысяч человек.

— Я останусь! — снова воскликнул он; — мой отец умен и добр и, раз он узнает причину, побудившую меня к этому, то простит меня и даст свое благословение. Я напишу ему и пошлю с Ефремом.

В это время из палатки послышался громкий крик; Осия испугался, взглянул на звезды и увидел, что забыл о больном.

Он встал и быстро пошел в палатку.

Ефрем был в сильном волнении и ждал дядю.

— Мне так нужно тебя видеть, начал больной, — и передать тебе то, что поручила Мирьям. Когда я исполню это, то буду спокойнее. Слушай!

Осия сделал Ефрему знак рукою, подал ему лекарство, юноша выпил его и сказал следующее:

— Мирьям, дочь Амрама и Иохебебы приветствует сына Нуна из колена Ефремова. Осиею (помощь) зовут тебя и Господь избрал тебя в помощники Своему народу. Теперь тебя, по повелению Божиею, станут называть Иисусом Навином, что значит: — тот, помощью которого будет Иегова. Через рабу Свою Мирьям, повелевает тебе Бог отцов твоих и твой быть мечом и щитом твоего народа. У Него сила великая и Он повелевает тебе: простри руку твою, и она уничтожит врагов.

Ефрем начал говорить сначала тихо, но мало по малу воодушевился и его последние слова звучали громко и явственно среди тишины ночи.

Мирьям, приказывая юноше передать ее слова Осии, положила руки на голову Ефрема и затем пристально посмотрела ему в лицо своими жгучими, черными глазами.

И вот юноша не мог успокоиться, пока не исполнил возложенного на него поручения. Даже во время своего путешествия Ефрем постоянно повторял слова Мирьям.

Теперь он вздохнул свободнее и сказал:

— Я хочу спать!

Осия же положил правую руку на плечо племянника и повелительно сказал:

— Еще раз!

Ефрем повиновался, но только говорил не с таким воодушевлением как в первый раз, кончив, он обратился к дяде:

— Прошу тебя, дай мне заснуть?

С этими словами он подложил руку под щеку и закрыл глаза.

Осия не беспокоил его более, а только осторожно сменил больному повязку на голове и погасил светильник. Вышедши из палатки, военачальник подложил в костер дров, уселся против него и задумался, смотря попеременно — то на горящий костер, то в пустынную даль.

Мысли одна мрачнее другой не давали ему покоя.

Господь Бог повелел ему переменить имя, значит сделаться новым человеком, оставить Египет и присоединиться к еврейскому народу. Чего требовал от Осин отец, приказывал ему и Бог его народа. Он должен сделаться полководцем евреев и вести их в битву, когда настанет для этого время.

Таков смысл ее приказания и эта девственница, великая пророчица, изрекла ему волю Всевышнего. И теперь в его воображении возник образ этой женщины, вознесшейся на недосягаемую для него высоту. И вдруг у него стало так спокойно на душе; ему невольно припомнилось детство, тихое, светлое; он провел его в доме отца, между своими единоплеменниками и сверстниками… Сердце его исполнилось умиления и он вознес горячую молитву к Богу отцов своих, Который призывает теперь его, недостойного раба своего, на великое дело. А между тем время от времени он вспоминал о данной фараону присяге, о своих подчиненных воинах, которые теперь останутся одни, осиротелые; еще неизвестно, кого фараон поставит на место Осии; быть может, он будет человек жестокий, несправедливый, а между тем, эти самые воины по одному слову Осии, шли на верную смерть. И ему стало жаль этих людей, которые безропотно делили с ним все трудности боевой жизни.

Наступил третий час после полуночи, стража была сменена и Осия желал заснуть несколько времени. При наступлении дня он хотел, с свойственною ему рассудительностью, обдумать свое положение как следует. Когда Осия вошел в палатку и стал прислушиваться к мерному дыханию Ефрема, то ему казалось, что юноша как будто опять передавал ему слова пророчицы. Он испугался, но невольно и сам стал повторять приказание Мирьям. В это время послышался между стражею громкий спор, нарушивший тишину ночи.

Осия быстрыми и твердыми шагами направился к тому месту, откуда был слышен шум.

Хогла, внучка старого невольника, явилась рано утром, чтобы отвести Осию к ее деду, который чувствовал приближение смерти и не захотел умереть, не увидав сына своего господина и не благословив его в последний раз.

Военачальник сказал Хогле, чтобы она подождала, а сам отправился к Ефрему; тот спал покойно. Тогда дядя оставил у постели больного верного человека, а сам пошел вслед за девушкой.

Хогла шла вперед, неся в руках фонарик и когда свет от него падал на ее лицо, то Осия видел, что она некрасива и что тяжелая невольничья работа преждевременно согнула ее спину. Голос у ней был грубый, но, между тем, когда она говорила, то на ее некрасивом лице являлась добрая улыбка, свойственная только людям с неиспорченным сердцем. Девушка рассказала Осии, что между вышедшими из Египта евреями у ней был жених, но что она не могла идти за народом, так как не хотела оставить деда и бабушку без всякой помощи. Так как она была некрасива, то никто не хотел на ней жениться пока не явился Ассер, который полюбил Хоглу, потому что она была прилежна к работе и могла быть хорошей ему помощницей; ее жених хотел, было, остаться вместе с нею в Египте, но его отец приказал сыну идти со всеми; он не смел ослушаться и пошел, так что теперь Хогла и Ассер разлучены навеки. Девушка говорила спокойно монотонным голосом, а между тем ее слова глубоко проникли в душу Осии, и он вспомнил, что еще ночью размышлял о том, как бы уклониться от воли отца.

Когда они приблизились к гавани, то Осия увидел укрепления, построенные его единоплеменниками и ему вспомнились кучки оборванных рабочих, которых понуждали к работе египетские стрелки; евреи были ленивы и, часто только для того чтобы провести время, заводили между собою споры; Осия знал также хорошо, что эти люди не стыдились ни лжи, ни обмана, лишь бы только избавиться от работы и что трудно было привести их к послушанию и к исполнению своих обязанностей.

Осии пришли на ум все эти воспоминания и он с ужасом подумал, что, быть может, ему придется сделаться вождем таких людей. В египетском войске числилось немало евреев, замечательных по храбрости и выдержанности, но то были или сыновья владельцев стад или пастухи, а большинство его единоплеменников не отличалось этими качествами. И опять в сердце Осии поднялась борьба: повиноваться ли отцу, или остаться верным присяге фараону? Взволнованный и серьезный переступил он порог дома раба; дурное расположение духа военачальника еще более усилилось, когда он застал Элиава, по-видимому, совершенно здорового, сидящего на постели и собственноручно наливающего воду в вино. Так значит он, Осия, был обманут ложным известием и оторван от постели больного племянника, чтобы явиться к какому-то рабу из-за пустой прихоти последнего. Он приписал это ловкой хитрости, в которой египтяне постоянно обвиняли евреев; однако, гнев Осии, как рассудительного человека, скоро смягчился, когда он увидел, как непритворно была довольна девушка внезапному выздоровлению деда; затем военачальник окончательно убедился в том, что старик был очень слаб незадолго до его прихода, когда престарелая жена Элиава рассказала, что лишь только ушла Хогла, как старик попросил вина, выпил несколько глотков и почувствовал себя крепче; вот она и предложила ему подкреплять себя время от времени вином.

Тут старик прервал жену и заметил, что он многим обязан Нуну, отцу Осии; Элиаву был им подарен домик, много вина, муки, дойная корова и осел, на котором он мог бы иногда ездить, чтобы подышать свежим воздухом; еще им оставили внучку и немного серебра, так что они спокойно могут дожить свой век; кроме того, за домом, у них есть клочек земли, на которой Хогла думает посадить овощи и это будет служить им подспорьем; наконец, Нун, дал им свободу, так что старики и их внучка уже не рабы.

— Да, — закончил свою речь старик. — Нун был настоящий господин и отец своих домашних, и на всех его дарах видно благословение Божие.

— Мы старики, — сказала жена Элиава, — и умрем здесь. Но Ассер обещал Хогле, что приедет за нею, как только она не нужна будет здесь. — Затем она повернулась к внучке и произнесла совершенно спокойным тоном. — Мы недолго протянем!

— Живите как можно дольше, — ответила девушка, — я еще молода и могу ждать сколько угодно.

Осия вслушивался в слова этой некрасивой, покинутой девушки, и ему опять показалось, что он должен брать с нее пример покорности судьбе.

Однако, военачальник не мог долго оставаться, ему надо было спешить обратно в свою палатку, и потому он спросил Элиава, зачем тот позвал его к себе.

— Я должен был это сделать, — ответил старик, — не потому только, чтобы исполнить желание моего старого сердца, но мне приказал это сделать господин мой. Твоя храбрость и ум всем известны и на тебя возлагают надежду все израильтяне. Твой отец объявил всем рабам и свободным людям, что ты сделаешься их вождем. Речь твоего отца была исполнена похвалы тебе и велика была радость народа, когда он узнал, что ты за ними последуешь. Наконец, мой господин обратился ко мне и приказал передать тебе это прежде, чем его посол придет с известием, что Нун, отец твой, ждет сына. Куда пойдет народ твой, туда и ты должен за ними следовать. Странствование израильтян будет направлено сначала к востоку, а потом более к полудню и они остановятся у Суккота. В пустом дупле сикоморы, перед домом Алиминадава, отец твой думает оставить тебе письмо, из которого ты узнаешь, в какую сторону направился народ. Да последует за каждым твоим шагом благословение Бога отцов наших!

При последних словах старика Осия поник головою, точно на нее опустились чьи-то невидимые руки. Военачальник поблагодарил старика и спросил подавленным голосом, все ли охотно повиновались приказанию оставить свои дома и землю.

Тогда старуха всплеснула руками и воскликнула:

— О нет, господин мой, конечно, нет! Перед отходом поднялся ужасный вопль и плач! Одни упорствовали, а другие хотели спрятаться, но все было напрасно. В доме нашего соседа Дегуэля — ты ведь знаешь его — была молодая женщина, которая только что разрешилась от бремени сыном-первенцем и очень боялась пуститься в дорогу с новорожденным; она горько плакала, умоляла мужа оставить ее в Египте, но ей не позволили этого и положили бедную женщину на тележку вместе с ее ребенком и увезли. А старая сгорбленная Кузая, ведь ты также помнишь и ее? У ней был муж и трое взрослых сыновей и всех она давно похоронила; ей самой уже восьмой десяток пошел, а все она каждый день ходила на кладбище и проводила там по несколько часов к ряду. Я сама слышала, как она, сидя на могиле говорила с усопшими точно с живыми. Не хотелось бедной старухе уходить за народом, но и она потом охотно согласилась, потому что не могла сопротивляться охватившему ее, как и других евреев, чувству.

— Но что же это такое было? — спросил Осия старуху.

И в то же время опять ему припомнился народ, вождем которого он будет со временем; в этом военачальник не видел ничего хорошего, кроме только благословения отца, которое отнимется от него, если он ослушается.

Тогда старухе показалось странным, что первенец ее господина, этот знаменитый воин, и тот как будто задумался.

— Какое это было чувство? — воскликнула она, — Ах, господин, я бедная простая жена раба, но все же скажу тебе, что если бы ты тогда был с нами и видел бы все…

— Что такое, что такое? — спросил Осия нетерпеливо.

Старуха перепугалась.

Тогда Элиав успокоил жену и, обращаясь к Осии, сказал:

— Ах, господин мой, уста человеческие не могут этого высказать, и уму людскому не понять таких вещей.

Все это ниспослано было от Господа Бога и если бы я мог только рассказать тебе какой радости исполнились сердца народа…

— Расскажи, — прервал его Осия, — только время мое дорого, я не могу его терять. И так, народ возбудили к восстанию и против воли заставили взяться за посохи. Ведь египтяне же знали, что мои единоплеменники с некоторого времени следовали приказаниям Моисея и Аарона и шли за ними, как стадо за пастухами. Неужели те, которые были причиною этого ужасного мора египетских первенцев, помрачили рассудок тебе и твоей жене?

Тут старик протянул к воину руки, как бы защищаясь от него и затем сказал униженным тоном просьбы:

— О господин! Ты первенец моего властелина, величайшего и знатнейшего из евреев. Если ты захочешь, то можешь раздавить меня как червя, но все же я осмеливаюсь возвысить голос и воззвать к тебе: — о, господин мой! Тебя обманули! В продолжение года ты проводил время в чужих землях, вдали от Цоана [7], но если бы ты был с нами, то не говорил бы так. О, если бы только ты имел терпение выслушать меня…

— Так говори же! — приказал Осия, удивленный таким пламенным желанием старика; этот последний поблагодарил его только взглядом и начал:

— Ах если бы тут был Аарон или Елиазар, или твой отец, то они могли бы лучше рассказать тебе. Мне кажется, что я все вижу и все слышу, как было, но не могу выразить этого словами! Однако, с помощью Божиею, попробую это сделать!

Но старик остановился.

Осия заметила, что у Элиава дрожали губы и тряслись руки; воин сам подал ему кубок с вином, который старик осушил до дна.

Тогда он опять стал говорить с полузакрытыми глазами и выражение его лица, по мере того как он говорил, становилось все серьезнее и серьезнее.

— Что произошло после того, как стало известно, что народ должен выступить из Египта об этом говорила тебе моя жена, мы с нею были причислены к дряхлым и слабым. Но только вчера вечером все домашние и слуги Нуна должны были прийти к нему к ужину… также и пастухи и невольники и бедные… За ужином был зажаренный ягненок, свежий пресный хлеб и очень много вина. И вот мы все сидели за столом и ужинали, это была ночь праздника жатвы, во время которой обыкновенно и ты ужинал с нами, когда был мальчиком. И так, мы все ели и насытились, были довольны, а твой отец, наш господин, подбодрял нас и рассказывал нам о Боге отцов наших и о всех благодеяниях, которые ниспослал Господь нашим предкам.

Осия знал хорошо людей, которые сошли с колесницы; то были: первый казнохранитель, и старейший из мудрецов фараона; оба эти сановника приехали за военачальником, чтобы везти его к царю.

Замедление было невозможно, и Осия, скорее удивленный, чем встревоженный этим приглашением, сел во вторую колесницу с ученым. Оба сановника были одеты в глубокий траур и, вместо белых страусовых, признака их сана, у них были на висках черные перья. Также лошади, передовые скороходы и колесницы были снабжены всеми признаками траура; но сановники казались скорее веселыми, чем опечаленными, потому что военачальник, которого надо было везти к фараону, охотно последовал за ними, а они боялись, что уже не застанут его в палатке.

С быстротою ветра помчались рослые кони царского завода и понесли легкие колесницы по гладкой дороге, ведущей ко дворцу.

Ефрем, забыв приказание дяди не выходить на воздух, стоял перед палаткой, и с любопытством, свойственным юношам, смотрел на роскошные, хотя и облеченные в траур колесницы. Стоявшим же вокруг воинам понравилось, что за их начальником фараон прислал свои собственные колесницы, а самолюбию юноши льстило, что его родной дядя удостоился такой чести. Но Ефрем недолго мог смотреть им вслед, так как поднявшиеся облака пыли скоро скрыли из его глаз царские колесницы.

Жгучий западный ветер, обыкновенное явление весенних месяцев, поднялся с большою силою; на небе не было облаков, но его густая синева была подернута беловатым паром.

Подобно глазу слепого, неподвижно стоял солнечный жар над самыми головами людей, показалось, что палящий зной разогнал и самые лучи солнца, которые в тот день были совершенно незаметны. Также, вместо легкого ветерка, освежавшего по утрам лица людей, дул ветер, похожий на дыхание хищного зверя и нес с собою песок из пустыни, так что превращал дыхание в ужасное мучение. Обыкновенно, столь приятный в мартовские утра, воздух долины Нила в тот день положительно отравлял существование и людям, и животным.

Чем выше поднималось это солнце без лучей, тем бурее становился пар и гуще облака песку.

Ефрем стоял у палатки и смотрел вдаль, в которой за пылью исчезли колесницы фараона. У юноши дрожали колени, но он приписывал это влиянию ветра Сеф Тифона, при котором, даже сильные люди чувствовали какую-то странную тяжесть в ногах.

Осия уехал; но через несколько часов он мог вернуться и тогда они вместе отправятся в Суккот. Ефрем вспомнил о той, которая накануне так прельстила его своею красотою и добродушием, но теперь все его сладкие мечты исчезли бесследно.

Еще прошлою ночью он порешил было поступить на службу в войско фараона, чтобы остаться в Танисе вблизи Казаны. Теперь же, когда Осия заявил, что он оставит службу фараона, если избегнет смерти, и отправится в Суккот вместе с племянником, то юноше, конечно, приходилось отказаться от страстного желания видеть еще раз Казану; но эта мысль казалась Ефрему невыносимою. У него не было ни отца, ни матери, следовательно, он мог вполне располагать собою по своему собственному усмотрению; к тому же попечитель юноши, брат ее покойного отца, недавно также умер, а нового попечителя Ефрему не назначили, так как он уже более не ребенок. В будущем его ожидало быть одним из старейшин своего гордого племени и он совершенно этим довольствовался и не желал ничего лучшего.

Когда, накануне, жрец посоветовал ему поступить на службу в войско фараона, то юноша с гордостью отклонил это предложение, следуя влечению своего сердца. Теперь же он находил, что такой отказ был только глупым ребячеством с его стороны, и что не следовало отказываться от службы, которой он не знал, хотя близкие представляли ему ее в ужасном свете, лишь бы только он не ушел от своего племени.

Ему постоянно говорили об египтянах, как о ненавистных врагах и притеснителях евреев, и что же? В первом египетском доме он встретил совершенно противоположное тому, что ему говорили.

— А Казана!

Что она подумает о нем, если он увидит не простившись с нею? Неужели он должен рассердить и обидеть ее и оставить о себе самое дурное воспоминание, как о невежественном и грубом пастухе? Кроме того, нельзя же присвоить то дорогое платье, которое она дала ему надеть. Благодарность считалась и у евреев обязанностью всякого честного человека. Ефрему казалось, что он станет презирать самого себя всю жизнь, если не увидится с Казаной.

Но надо торопиться, пока не вернулся дядя, потому что тот не захочет ждать, а принудит племянника последовать за собою.

Ефрем уже подвязал сандали, но делал это очень медленно и никак не мог понять, почему именно в тот день ему все казалось таким трудным.

Он свободно прошел по лагерю. Пилоны и обелиски храмов, которые, казалось, дрожали в накаленном воздухе, указали ему путь и он скоро вышел на большую дорогу, ведущую к городскому рынку — так сообщил юноше какой-то торговец, везший вино в лагерь.

Толстый слой пыли покрывал дорогу; солнце жгло непокрытую голову юноши, рана его опять начала болеть, он почувствовал жажду, а ноги у него так отяжелели, что он их еле передвигал. Наконец он дотащился до вырытого каким-то египтянином для странников колодца с изображением бога, от чего предостерегала его Мирьям, советуя бежать от него, но Ефрем забыл это и стал пить с жадностью; ему казалось, что еще никогда не пробовал он такой воды.

Отойдя от колодца, юноша почувствовал, что опять, как вчера, упадет в обморок; однако, он превозмог себя и пошел шибче, чтобы как можно скорее достигнуть цели своего путешествия. Но силы его снова упали, пот выступил на лбу, рана щемила и ныла, точно железный обруч сжимал его голову. В глазах у него зарябило, ему казалось, что небосклон качается над его головою и что он сам ступает не по твердым камням дороги, а по какому-то вязкому болоту.

Все это, однако, нисколько его не тревожило; его внутренняя жизнь еще никогда не пестрела такими яркими красками, как теперь. То ему казалось, будто он лежит у ног Казаны, кладет голову к ней на колени и смело смотрит в ее прекрасное лицо; то он видел дядю, стоящим в полном блестящем вооружении, как было утром, только эта одежда была еще роскошнее; то вдруг перед ним проходили его быки, коровы, овцы, и он вспоминал некоторые изречения из того, что ему велено было передать Осии, по временам ему казалось, точно кто-то громко говорит эти слова; но прежде чем он вник в смысл этих слов, перед ним явилось что-то блестящее, издающее громкие, но приятные звуки.

Так подвигался он вперед, шатаясь из стороны в сторону, точно пьяный; по лицу у него струился пот, а губы запеклись. Как-то невольно поднимал он время от времени руку, чтобы протереть глаза от пыли, но, казалось, его мало беспокоило, что он ими плохо различает предметы, ему не было дела до внешнего мира, он наслаждался своею внутреннею жизнью.

Иногда, действительно, Ефрем сознавал, что сильно страдает и боялся упасть от изнеможения на дороге, но потом он опять как будто приходил в себя и его охватывало чувство неизъяснимого блаженства. Наконец на него напало какое-то безумие, ему показалось, что голова его растет; сначала она делается величиною с голову колоссов, которых он видел накануне у ворот храма, потом она сравнялась с пальмами, стоявшими у дороги, затем так разрослась, что достигла небосклона и даже поднялась выше. Но вдруг голова обняла весь земной шар, юноша схватился руками за виски и подпер лоб; тогда, конечно, шея и плечи не могли поддерживать такой исполинской головы, Ефрем громко закричал, потом повалился в пыль, лишившись сознания.

В назначенное время казнохранитель ввел Осию в приемную комнату.

Обыкновенно, подданные, которым дозволялось предстать пред фараоном, дожидались по несколько часов, пока царь позовет их к себе; но терпение Осии испытывалось недолго и он скоро был принят фараоном.

В эти дни глубокого траура в громадных покоях дворца все точно вымерло, тогда как в прежнее время тут кипела жизнь и веселье. В день последней казни, не только невольники и стража, но даже многие мужчины и женщины, стоявшие близко к царской чете, оставили дворец и скрылись; эти люди испугались мора.

Только кое-где можно было встретить одинокого жреца, или придворного, прислонившегося к колонне. Стража ходила взад и вперед с опущенным оружием. Время от времени проскользали, как тени молодые жрецы по зараженным болезнью покоям, помахивая серебряными курильницами, из которых разносился во все стороны острый запах можжевельника.

Казалось, что тяжелая гора давила на дворец и его обитателей; к горести о смерти любимого сына фараона примешивались еще страх за свою собственную жизнь и влияние ужасного западного ветра, который всегда так дурно действовал на состояние духа людей.

Тут, у подножия трона, где обыкновенно можно было встретить радостные лица удовлетворенного честолюбия, в тот день Осия увидел только поникшие головы и опущенные в землю глаза.

Один Бай, второй пророк Амона, не чувствовал ни горя, ни страха и не поддавался влиянию удушливого ветра; он встретил Осию в приемной комнате, поздоровался с ним и тихо сказал военачальнику, что решительно никто не думает заставить его поплатиться за то зло, которое причинили его единоплеменники египтянам. Еврей откровенно сказал жрецу, что был увезен во дворец как раз в то время, когда шел к главному предводителю воин, чтобы известить начальника о своем желании оставить службу, но жрец прервал его, напомнив воину о том, как он спас ему, Баю, жизнь. Затем Жрец сказал, что употребит все свои усилия, чтобы Осия остался на службе и пускай все знают, как в Египте умеют ценить людей по их личным заслугам, а не по происхождению.

Однако, Осии недолго пришлось говорить с жрецом; военачальника позвали к фараону.

Тронная зала, в которой царь египетский принимал своих подданных, прилегала к покоям, занимаемым царским семейством.

Это была просторная комната, показавшаяся Осии в этот день еще большей, чем когда ее наполняли отряды войск. Теперь стояли около трона некоторые придворные, несколько женщин, находящихся при царице и все они были в глубоком трауре, а напротив них приютились на полу мудрецы и советники фараона, с головами, украшенными страусовыми перьями.

Все были в траурной одежде, так как безжалостная смерть проникла и во дворец, где также нашла жертву своей алчности, о чем свидетельствовали причитания плакальщиц, раздававшиеся в покоях фараона.

Царская чета восседала на покрытом черном сиденье из золота и слоновой кости; вместо блестящей одежды, и царь и царица были одеты в темное платье, и несчастная мать сидела неподвижно, склонив голову на плечо своего царственного супруга.

Фараон также упорно смотрел вниз, опечаленный ужасною смертью сына; жезл выскользнул из его рук и лежал у него на коленях.

Царицу еле оторвали от трупа ее сына, который отдали в руки бальзамировщиков; несчастная женщина только на пороге тронной залы могла хотя несколько пересилить себя и удержать слезы. Она не смела остаться у себя, так как, согласно придворным правилам, царица должна была присутствовать на приемах большей или меньшей важности. Конечно, на этот раз она могла бы остаться у себя, но фараон приказал ей явиться и она не смела ослушаться его воли; кроме того царица также боялась и Мезу, которого евреи называли Моисеем, и Бога израильского, который так жестоко наказал ее; она страшилась, что у ней могут отнять и других детей, и знала также, что великий Рамзес, отец и предшественник ее супруга, высоко ценил ум этого чужестранца, который даже воспитывался вместе с царскими сыновьями.

О, если бы удалось только примириться с этим человеком! Но Моисей вместе со своим народом вышел из Египта; она знала его высокий ум и железную волю, и ждала Осию, сына Нуна, первого человека между евреями, думая, что военачальнику удастся сделать то, чего не могли добиться ни ее супруг, ни Руи, первый пророк и верховный жрец в стране, который вместе с тем был и верховным судьею и главным казнохранителем и последовал за двором фараона из Фив в Танис.

Прежде чем явиться в тронную залу, царица сплела венки для своего дорогого покойника; ей принесли цветы лотоса, мальвы и ивовые листья и теперь уже готовые венки лежали у ней на столике и на коленях, но бедная царица чувствовала такую слабость, что даже не могла протянуть руки, чтобы их взять.

По левую сторону фараона приютился во время торжественного приема старый верховный жрец, которому давно уже минуло девяносто лет; его лицо было покрыто морщинами и только одни глаза блестели еще умом и энергию, составляя поразительный контраст с его сгорбленною дряхлою фигурою.

Ведение государственных дел давно уже передал верховный жрец второму пророку, Баю; однако же, Руи все еще твердо держался своего места по левую руку фараона и всегда участвовал в заседаниях совета и хотя говорил мало, но высказанное им мнение всегда имело большее значение, чем речи второго пророка.

С того времени как зараза проникла в царский дворец, убеленный сединами верховный жрец не покидал фараона и, несмотря на это, Руи чувствовал себя бодрее обыкновенного. Удушливый степной ветер, причинявший вред другим людям, казалось, действовал на него благотворно, потому что в обыкновенное время дряхлый старик зяб даже под барсовой шкурой, накинутой на его плечи и спину, а теперь зной этого дня согревал старую, застоявшуюся кровь верховного жреца.

Моисей был учеником Руи и никогда еще жрецу не приходилось руководить более одаренным природою человеком, чем этот молодой еврей. Верховный жрец посвятил Моисея во все сокровенные тайны науки. Руи ожидал многого от молодого еврея для Египта и для жрецов; но когда Моисей убил египетского сторожа за то, что тот сильно отстегал одного еврея и, спасаясь от гнева фараона, скрывался в пустыне, то верховный жрец был сильно опечален этим поступком своего ученика, которого он любил как сына. Однако, Руи удалось испросить у царя помилование виновному; когда же Моисей вернулся в Египет, то верховный жрец заметил, что его питомец принадлежал всецело своим единоплеменникам, а это причинило Руи еще большее горе, чем его бегство. Будь Руи помоложе, то он возненавидел бы Моисея за то, что тот не оправдал самых лучших его надежд; но старик, читавший в сердце человека, как в открытой книге и умевший трезво судить о людях, понял, что это была его собственная ошибка, так как он должен был предвидеть присоединение Моисея к своим единоплеменникам.

Мену, еврей, получил такое же образование, какое давалось египетским жрецам, но раз он посвятил себя своему народу и поднял руку на египтян, то был уже потерян для последних и сделался истым сыном своего племени; весьма понятно, что у этого человека, с высоким умом и железною волею, нашлось много последователей.

Верховный жрец знал также то, что Моисей веровал в Единого Бога, которому поклонялись евреи; Руи понимал, что его бывший ученик станет во главе своих единоплеменников и они будут покорны ему, как овцы пастырю. И действительно, Моисей вывел евреев из ненавистной им страны, а египтяне лишились работников для возделывания полей и для сооружения гигантских построек, которыми они так хвалились. Руи этого-то и боялся.

— Где можно заставить повиноваться ласкою, следует оставить в покое меч и стрелы, — сказал верховный жрец Баю, когда тот настаивал на преследовании ушедших из Египта евреев. — У нас нет недостатка в трупах, — продолжал старец, а рабочих рук мало. Постараемся заставить их вернуться добром, а не насилием.

Эти кроткие слова пришлись по сердцу фараону, он достаточно страдал и считал более рассудительным войти безоружным в клетку льва, чем возбудить снова гнев грозного еврея.

Руи не принял совета второго пророка пойти силою на евреев, и предложил лучше послать к ним от имени фараона Осию для переговоров.

Бай остался доволен этим предложением, так как оно послужило бы ему поводом к низвержению фараона, а раз принц Синтах овладел бы престолом и евреи были бы снова водворены на своих местах, то новый царь сумел бы отомстить этому народу за причиненные египтянам беды.

Но сначала следовало настичь беглецов и Осия был самый подходящий для этого человек. И так было решено позвать Осию во дворец. Военачальник подошел к трону, упал ниц и, когда поднялся, то ему бросилось в глаза печальное лицо фараона.

Согласно обычаю страны, волосы и борода у отца, потерявшего сына-первенца, были обриты. — А когда-то они обрамляли красивое лицо фараона черною густою массою. Конечно, в продолжение двадцатилетнего, полного забот правления волосы царя заметно поседели, сам он уже не держался так прямо, как в первые годы своего царствования, а теперь его грустное лицо даже возбуждало невольное сожаление.

В продолжение царствования этого фараона, его войска мало пользовались покоем, да и сам он, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью в своем великолепном дворце в Фивах, был постоянно в походах, усмиряя восстания то на востоке, то на западе, и наконец совсем переселился в Танис, лежащий в Нижнем Египте, с целью уладить пограничные затруднения, не мало его тревожившие. Фараон Менефта был под непосредственным влиянием Руи, советы которого он принимал беспрекословно; правитель отличался бесхарактерностью и предпочитал лучше быть орудием верховного жреца, чем руководителем, лишь бы только ему воздавались наружные почести, как фараону, и за этим он всегда следил с большим вниманием.

Видя, упавшего ниц перед его троном, Осию, он милостиво приказал ему встать. Эта благосклонность царя ободрила, но вместе с тем и встревожила воина; однако, он собрал все свое мужество и стал просить фараона освободить его, Осию, от военной службы и от данной им присяги, так как этого желает его отец Нун, который приказывает сыну следовать за своим народом.

Милостиво выслушал фараон просьбу воина и когда узнал, что Осия поступает так согласно воле отца, то царь сделал знак верховному жрецу, а тот тихим, едва внятным голосом произнес:

— Сын, оставляющий почести из послушания к отцу, будет самым верным слугою «доброго бога»[8]. И так, следуй приказанию Нуна. Сын солнца, властелин Верхнего и Нижнего Египта освобождает тебя от твоей присяги; но только ставит тебе через меня, раба своего, одно условие.

— Какое? — спросил Осия.

Фараон во второй раз сделал знак верховному жрецу, и так как царь снова поник головою, то Руи посмотрел своим ясным взором на Осию, и отвечал:

— То, что властелин обоих миров требует от тебя устами своего слуги, исполнить очень легко. Ты станешь опять нашим после того, как твой народ и его вожди, которые нанесли столько бедствий нашей стране, примут руку примирения, протянутую им сыном солнца, и снова возвратятся под благотворную сень его до трона. В доказательство своей милости, «добрый бог» думает их снова вернуть в нашу страну, как только они принесут Своему Богу жертву в пустыне. Понимаешь ли ты меня? Все, чем народ, среди которого ты родился, владел в нашей стране, будет теперь изменено. Постановлением нового закона думает «добрый бог» дать им свободу и новые милости; все условия будут написаны и засвидетельствованы как с нашей, так и с их стороны; это будет как бы новый договор, сила которого распространится и на их детей и внуков. Если твой народ согласится принять этот договор, тогда ничто тебе не помешает снова поступить к нам в войско.

— Возьми на себя посредничество, Осия, — сказала царица и голос ее был тих и печален, она подняла умоляющий взор на воина и продолжала: — Я страшусь гнева Мезу и нам во что бы то ни стало, а следует вернуть его дружбу. Скажи ему от меня, пусть он вспомнит те дни, когда называл маленькой Изиснеферть растения, которые та ему приносила и как он объяснял их пользу и вред мне и моей сестре, когда бывал у царевны, своей второй матери. Мы забудем все раны, нанесенные им нашим сердцам. Возьми, Осия, это поручение, не откажи нам.

— Такие слова, да еще из таких уст, — ответил Осия, — я считаю строгим приказанием и беру на себя посредничество.

Тогда верховный жрец одобрительно кивнул ему головою и воскликнул:

— Надеюсь, что этот короткий час свидания принесет нам благословение на долгое время. Но заметь только: когда помогает простое лекарство, не следует прибегать к более сильным средствам! Где наведен мост на реке, там не следует плыть через пучину.

— Да, следует избегать пучины, — повторил фараон.

Началось совещание.

Три тайных писца опустились на пол, близко у самого верховного жреца, чтобы лучше слышать его голос, а сидевшие в кружок мудрецы и советники также взялись за письменные принадлежности и замахали папирусами и трубочками или кисточками; следовало записать все, о чем обсуждалось в присутствии фараона и какие дела были решены.

В продолжении этого совещания в зале слышался только глухой гул голосов; стража стояла неподвижно на своих местах, а царская чета сидела по-прежнему грустная и печальная, жестоко убитая своим горем.

Ни фараону, ни его супруге невозможно было понять о чем тихо говорили между собою приближенные к ним лица; но, однако, те не оканчивали ни одного дела без того, чтобы не взглянуть на своего властелина, как бы испрашивая его позволения. Осия также ничего не слышал, кроме смешанного гула голосов. Когда же раздавалось громкое восклицание второго пророка, или главного мудреца, то фараон поднимал голову и повторял слова Руи:

— Если на реке наведен мост, то не следует плыть через пучину.

Эти слова вполне определяли желания царя и его супруги: Никакой борьбы! Мир с евреями и с их страшным вождем, не теряя в то же время тысяч рабочих рук удалившегося из Египта народа.

Совещание продолжалось около часу, говорили в полголоса, писцы записывали, скрипя своими трубочками;· царица сидела все в одной и той же позе, а фараон стал было волноваться и возвысил голос; он начинал опасаться, что второй пророк, ненавидевший вождя евреев и оскорбившийся тем, что тот благословил царя, поставит такие условия, которых посредник не может принять.

Правитель опять повторил ту же фразу о «реке» и о «мосте» и взглянул на главного мудреца, как бы побуждая последнего успокоить его, что все идет хорошо. Осия требовал только того, чтобы надсмотрщики за еврейскими рабочими не были бы ливийского племени, а избирались бы старейшинами евреев из среды своего народа, с утверждением египетского правительства.

Тогда фараон бросил испуганный взгляд на Бая, второго пророка и других советников; первый пожал плечами, как бы с сожалением, но между тем заявил, что вполне подчиняется мудрости фараона.

Тот наклонением головы поблагодарил своего подданного за уступчивость, так как желания этого человека нередко шли врозь с мнением царя.

После того, как глашатай прочел некоторые статьи договора, предложили Осии дать торжественную присягу, что он во всяком случае вернется в Танис и сообщит фараону, как приняли евреи эти предложения.

Предусмотрительный военачальник тогда только принял эту присягу, когда ему письменно засвидетельствовали, что к какому бы результату не привели переговоры с евреями, по приезде Осии в Танис, никто не осмелится посягнуть на его свободу, так как он с своей стороны все сделает, чтобы побудить вождей народа принять предложенные ему фараоном условия.

Наконец, правитель протянул воину руку для поцелуя и после того, как Осия прикоснулся губами к краю одежды царицы, верховный жрец Руи дал знак казнохранителю, а тот фараону, что наступило для властелина время удалиться. Фараон с облегченным сердцем вышел из тронной залы: ему казалось, что он сделал все возможное, как для собственного счастья, так и для благополучия народа.

Усталое, но все еще красивое лицо фараона, как будто повеселело, а царица, взглянув на него, также улыбнулась. На пороге залы властелин Египта тяжело вздохнул и сказал своей супруге:

— Если Осия хорошо исполнит возложенное на него поручение, то мы, конечно, перейдем через мост.

— Тогда не нужно будет плыть через пучину, — добавила царица.

— Если этому военачальнику удастся успокоить Мезу, — начал фараон, — и он убедит свой народ вернуться в Египет…

— То тогда ты примешь этого Осию — у него такой знатный вид… — в число царских родственников, — прервала его царица.

Но тут фараон в третий раз оживился и сказал с жаром:

— Как можно? Еврея? Если мы возьмем его в число «наших друзей» или сделаем его «опахальщиком», это самое высшее, чего он может достигнуть.

Чем более приближалась царская чета к своим внутренним покоям, тем яснее доносился до нее вопль плакальщиц. Это заставило царицу снова заплакать, а фараон продолжал перечислять, какие места при дворе может он предложить Осии, в случае, если его посредничество приведет к счастливому концу.

Осии пришлось торопиться, чтобы поскорее догнать свой народ, потому что, чем большее расстояние они пройдут, тем труднее будет уговорить Моисея и старшин колен вернуться обратно в Египет и принять условия фараона.

Во всем, что случилось сегодня утром с Осиею, он видел как бы перст Божий; вспомнилось ему и его новое имя «Иисус Навин», т. е. «тот, помощником которого есть Иегова», как послала сказать ему Мирьям. Он охотно станет носить это прозвище; хотя ему и не совсем легко было отказаться от прежнего имени, покрытого славою. Но все же помощь Божья никогда еще не была так очевидна для него, как в это утро. Въезжая во дворец, Осия думал, что, за свою смелую просьбу, он или будет лишен свободы, или казнен; но там, во дворце, так скоро порвали нити, связывающие его с войском. Затем, на него возложили поручение, показавшееся ему таким великим и прекрасным, и он готов был верить, что Бог его отцов Сам предназначил его для этого.

Осия любил Египет. Это была чудная страна. — Где могли евреи найти лучшую оседлость, как здесь? Конечно, только условия, при которых его народ жил здесь, были невыносимыми. Теперь для них предвидятся лучшие дни. Им позволят поселиться в земле Гессемской или у моря, на запад от Нила, в стране изобилующей плодородием: никто не будет иметь права принуждать их к подневольной службе, и за желающими работать на постройках, будут надзирать их же единоплеменники, а не чужестранцы.

Конечно, евреи останутся подданными фараона, это разумеется само собою; но ведь их же предки Иосиф, Ефрем и другие не страдали от владычества царя египетского.

Раз договор установится, старейшины каждого колена будут вести внутренние дела своего народа. Моисей, несмотря на возражение второго пророка, будет поставлен наместником еврейского населения, а он, Осия, вступит в должность военачальника и наберет себе войско из тех евреев, которые служили уже в египетских отрядах и не раз отличались храбростью в бегствах; военные силы евреев необходимы будут для самостоятельной защиты границ от нападения диких народов.

Но прежде чем он ушел из дворца, Бай, второй пророк сделал некоторые намеки, показавшиеся ему не вполне ясными; однако, из них видно было, что Бай обещал Осии, лишь только ведение дел из рук престарелого Руи перейдет ко второму пророку, то он назначит его, Осию, главным военачальником, которым теперь был ассириец по имени Аарсу; это скорее встревожило Осию, чем обрадовало, потому что на него налагалась тяжелая обязанность. Каждые два года восточная граница должна быть открыта для евреев, чтобы они могли выйти в пустыню для принесения жертвы Богу. На этом Моисей сильно настаивал, а между тем, согласно закону, никому не дозволялось переходить эту узкую восточную границу, застроенную укреплениями, без особого разрешения начальства.

Но все же Осия вышел из дворца очень довольный, надеясь на лучшую участь для своих единоплеменников, что же касается до него самого, то вся его будущность представлялась ему в радужном цвете. И Осия спрашивал себя, достоин ли он этой девушки, можно ли ему думать об обладании этой вдохновленною Богом пророчицы.

Однако, по возвращении Осии в лагерь, его ожидала там неприятность; он с ужасом узнал, что Ефрем тайком ушел из палатки и скрылся неизвестно куда. Скоро оказалось, что многие видели юношу, идущим по дороге в Танис; тогда Осия приказал своему верному оруженосцу отыскать в городе мальчика и сказать ему, чтобы он отправился следом за дядей в Суккот.

Затем военачальник простился со своими подчиненными и пустился в путь с одним только слугою.

Горько было воинам расставаться со своим начальником, который делил с ними все трудности боевой жизни! Многие поседевшие на службе люди проливали горькие слезы. Сам Осия не выдержал и первый раз после кончины матери, когда воины дружным криком пожелали ему счастливого пути, он отер катившиеся по его смуглым щекам слезы. Он еще никогда не был так тронут, как в то время, и все эти честные воины выросли в его мнении.

Пока Осия несколько придерживал коня, проезжая по улицам столицы и приближаясь к гавани, он задумался обо всем, с ним случившемся, а также и о странном исчезновении племянника, так что почти не обращал внимания на стоявшие на якоре корабли, на пеструю толпу судохозяев, принадлежавших ко всевозможным племенам Африки и Передней Азии, торговцев, моряков, носильщиков, воинов и придворных служителей, последовавших за фараоном из Фив в город Рамзеса — Танис.

Осия не обратил также внимания и на двух мужчин, принадлежавших к государственным чиновникам, хотя один из них был начальником стрелков и кивнул ему головою.

Оба встречные свернули в ворота храма, чтобы не попасть в столб пыли, которую все еще крутил по дороге западный ветер.

Горнехт напрасно старался обратить на себя внимание Осии, который так был погружен в свои мысли, что не замечал ничего. Тогда спутник начальника стрелков, — это был Бай, — сказал ему:

— Оставь его! Он еще успеет узнать, что сталось с его племянником.

— Как хочешь, пусть будет по-твоему, — ответил Горнехт и затем стал продолжать прерванный рассказ.

— Несчастный мальчик имел ужасный вид, — сказал он.

— Неудивительно, — прервал его пророк, — он довольно пролежал в пыли на дороге. Но что понадобилось твоему домоправителю в лагере?

— Я сказал, что вчера у мальчика была сильная лихорадка; тогда Казана уложила в корзинку вино и бальзам и послала домоправителя в лагерь.

— К мальчику или к военачальнику? — спросил с лукавою усмешкой Бай.

— К мальчику, — решительно возразил Горнехт и наморщил лоб. Затем он опомнился и продолжал, как бы извиняясь: — Ее сердце мягко, как воск, а этот еврейский мальчик… да ты вчера сам видел его. — Красивый юноша, совсем во вкусе женщин, — смеясь сказал жрец, — кто ласкает племянника, тот желает угодить и дяде.

— Вряд ли у ней было это в голове, — сурово возразил Горнехт и затем опять продолжал: — мой Хотепу нашел мальчика в бессознательном состоянии и если бы не подоспел во время, то ему бы плохо пришлось, так как пыль…

— Превратила бы его в горшечную глину. Ну а потом?

— Тогда мой домоправитель увидел что-то блестящее в пыльной куче…

— И он, конечно, не поленился нагнуться?

— Совершенно верно. Мой Хотепу нагнулся и увидел широкий золотой наручник, который носил Ефрем, и это во второй раз спасло ему жизнь.

— Самое лучшее то, что мальчик опять в наших руках.

— Я очень обрадовался, когда он открыл глаза. Затем ему стало легче и врач говорит, что эти люди живучи, как молодые коты: им все сходит с рук. Однако, у него сильная лихорадка, он все бредит на своем языке и кормилица моей дочери из всех его слов могла только расслышать имя Казаны.

— Опять замешана женщина.

— Оставь эти шутки, — рассердился Горнехт и прикусил губы. Какое может быть тут чувство: вдова и мальчик с еле пробивающимся пушком на верхней губе.

— В такие молодые годы, — продолжал неумолимый жрец, — вполне расцветшие розы скорее притягивают к себе молодых жучков, чем бутоны, и в данном случае — прибавил он более серьезным тоном — это превосходно! Мы поймали в сети племянника Осии и от тебя будет зависеть не выпускать его.

— Ты думаешь, — воскликнул воин, — что мы должны ограничить его свободу?

— Именно.

— Ты придаешь большую цену его дяде?

— Конечно! Но государство для меня дороже.

— Этот мальчик…

— Мы имеем в нем прекрасного заложника. Меч Осии был для нас очень полезен, но если рука, владевшая им будет подчинена влиянию того, могущество которого нам хорошо известно…

— Ты говоришь о еврее Мезу?

— Тогда Осия нанесет нам такие тяжелые раны, которые еще никогда не приходилось нам получать от наших врагов.

— Однако, я несколько раз слышал из твоих же уст, что он не способен изменить присяге.

— Я этого и не отрицаю; он даже доказал это сегодня на деле. Но для того, чтобы освободиться от данной клятвы, он сунул голову в пасть крокодила. Но если действительно сын Нуна настоящий лев, то в Мезу он найдет верного союзника. А это заклятый враг Египта, и при одной мысли о нем у меня поднимается вся желчь.

— До нас все еще доносятся крики несчастных матерей и отцов, потерявших своих первенцев и этого уже достаточно, чтобы ненавидеть Мезу.

— А наш фараон забывает о мести и посылает к нему Осию.

— Ведь это, кажется, с твоего согласия?

— Совершенно верно, — ответил жрец с насмешливой улыбкой, — мы ведь послали его, чтобы он построил мост. Ох, уж этот мост! Высохший мозг старика предлагает соорудить его, а фараон хватается за эту мысль, лишь бы только не плыть через пучину; он забыл о мести. Что ж, пусть Осия попробует! И если он вернется к нам с победою, то я пожелаю ему всякого благополучия; но раз только этот человек будет на нашем берегу, то мы, храбрые египтяне, постараемся сломать столбы под ногами вождей его народа.

— Конечно, только нашего военачальника мы также потеряем вместе с его единоплеменниками, если с ними случится то, чего они заслуживают.

— Пусть это так кажется тебе.

— Но ведь ты умнее меня.

— В данном случае ты заблуждаешься.

— Но что же мне делать?

— Как член военного совета, ты обязан выразить и свое мнение, а я считаю долгом указать тебе, куда поведет этот путь, по которому ты следовал за нами с завязанными глазами. Так слушай меня и соображай: когда в совете дойдет очередь до тебя… Верховный жрец Рун стар…

— И ты принял на себя половину его дел.

— Желал бы я, чтобы с него сняли и все дела! Не за себя я хлопочу, нет! Но я желаю благоденствия моей стране. У нас вкоренился обычай считать мудростью все, что исходит из уст старика и между членами совета найдется очень мало людей, которые бы с ним не соглашались; вот потому все и идет у нас кое-как, благодаря его неумелому управлению.

— Так ты желаешь знать мое мнение? — воскликнул Горнехт. — Я не задумаюсь отдать все, лишь бы низвергнуть…

Жрец закрыл ему рукою рот и посоветовал быть осторожнее, потом пододвинулся к нему и тихо сказал:

— Меня ждут во дворце, итак, выслушай меня еще: если Осии удастся дело примирения, то его народ вернется — виновные и невиновные. К новым мы должны причислить все колено нашего военачальника, называемое ефремовым, начиная от старого Нуна до мальчика в твоем доме.

— Мы должны пощадить их, но ведь Мезу также еврей, что мы ему сделаем?

— Подобные дела не обсуждаются на улице и нет ничего легче, как посеять вражду между двумя мужчинами, которым случится властвовать в одном и том же кругу действий. Я позабочусь о том, чтобы Осия одержал верх; тогда должен фараон, будет ли он называться Менефта или, — тут он еще понизил голос — или Синтах, все равно; фараон, говорю я, должен дать ему самую высокую должность и он этого заслуживает, потому что хорошо поймет, какую пользу мы желаем извлечь из его действий. Существует, Горнехт, такое блюдо, от которого никто не отказывается, раз он его попробовал.

— Блюдо?

— Я подразумеваю тут могущество, сильное могущество. Наместник целой области, начальник всех войск вместо Аарсу, он поостережется порвать с нами связь. Я знаю его. Если удастся уверить его, что Мезу был неправ перед ним, — а этот честолюбец наверно даст повод к неудовольствию Осии и мы убедим его, что по закону следует наказать волшебника и наиболее худших людей из его народа, то Осия допустит это и еще выскажет нам свое одобрение.

— А если дело примирения не удастся?

— Тогда все же Осия вернется обратно, так как он не изменит клятве. Но в том случае, если Мезу, которому все будет доверено, удержит силою нашего военачальника, то мальчик нам будет очень полезен. Осия любит племянника, еврейский народ вообще дорожит жизнью, а мальчик принадлежит к знатному роду. Фараон должен во всяком случае пригрозить Ефрему, а мы будем защищать его, тогда его дядя снова завяжет с нами сношения и присоединится к нам, разгневавшим фараона.

— Превосходно!

— А самое верное средство прийти к цели, — это заключить еще другой союз. — Прошу тебя только быть спокойным. — Твой товарищ по оружию, мой спаситель жизни, храбрейший человек во всем войске, который со временем достигнет самых высоких почестей, должен сделаться мужем твоей дочери. Казана любит его, я знаю это от моей домоправительницы.

Горнехт опять сдвинул брови; он видел, что ему нельзя противиться более назвать зятем человека, происхождение которого ему не нравится, хотя он лично и ценит его по достоинству. Все же начальник стрелков не мог удержаться, чтобы не произнести проклятия, хотя и очень тихим голосом. Однако ответ его звучал спокойнее и разумнее, чем этого ожидал жрец.

— Какой злой дух овладел Казаною, что она питает такое влечение к чужеземцу? Откуда она взяла эту волю? Но Осия даже и не сватался за нее! Ни ты, ни кто другой не могут заставить меня отдать мою дочь человеку, который, считаясь нашим другом, даже не выбрал времени зайти к мам в дом! Попридержать мальчика — другое дело; я беру это на себя.

Глубокое, чистое, украшенное мириадами звезд небо возвышалось над плоским ландшафтом восточной дельты и городом Суккотом, который египтяне называли местопребыванием бога Тума или Пифона.

Мартовская ночь клонилась к концу, беловатые пары носились над каналом, вырытым еврейскими рабочими и перерезывавшим равнину, орошая расстилавшиеся по его берегам обширные луга, которые терялись в бесконечной дали.

На востоке и на юге небо было покрыто густым туманом, поднимавшимся из больших озер и из маленького заливчика, врезавшегося далеко в землю. Степной ветер, дувший днем очень сильно, несколько унялся к ночи; чувствовалась прохлада, предшествующая и в Египте восхождению солнца.

Кому случалось быть прежде в этом пограничном местечке с его пастушечьими палатками, хижинами и небольшим количеством более или менее сносных домов, тот, конечно, не узнал бы его в эту ночь.

Даже единственное замечательное строение местечка, за исключением храма бога солнца Тума, большой укрепленный амбар для запасов, представлял в эту ночь какой-то странный вид, Хотя его длинные белые стены выдавались, как и всегда, в темноте ночи, но, обыкновенно, в этот час в местечке все спало тихо и спокойно, тогда как в эту ночь заметно было необыкновенное оживление. Этот амбар служил также укреплением для отражения разбойничьих нападений шазушаров[9], обходивших защищенные границы сухим путем; за неразрушимыми стенами этого здания находился египетский отряд, который мог устоять против значительной военной силы.

Сегодня же это имело вид, точно тут хозяйничали дети пустыни; но все эти женщины и мужчины, суетившиеся у стен и на самих стенах гигантского здания, были не шазушары, а евреи. С громкими криками таскали они пшеницу, рожь, ячмень и вообще все припасы, находившиеся в амбаре; они начали свое дело еще до захождения солнца и складывали награбленное в мешки, чашки, кружки, чаны, одним словом, кто во что мог.

Наиболее знатные не участвовали в этом грабеже, однако, тут немало видно было и детей, которые просто пригоршнями таскали припасы из амбара. Иные же дети и женщины с факелами освещали отделения амбара, чтобы их единоплеменникам удобнее было грабить. Кроме того, перед тяжелыми замкнутыми воротами, пригодными для любой крепости, ярко горели смоленые факелы и в разливаемой ими полосе света ходили взад и вперед вооруженные пастухи. Если же изнутри бросали каменья или слышались ругательства на египетском языке, то стоявшие вне здания евреи отвечали насмешками и бранью.

В день праздника жатвы, во время первой вечерней стражи появились в Суккоте евреи из столицы и объявили своим единоплеменникам, — число которых в двадцать раз превышало численность живших там египтян, — что они ночью оставляют Танис и что евреи, живущие в Суккоте, должны также готовиться в путь.

Тогда между евреями началось ликование, что они в ночь новолуния, после весеннего равноденствия, когда начинается праздник жатвы, должны также, как и их единоплеменники из Таниса, города Рамзеса, собраться каждая семья в своем доме для торжественного ужина. Кроме того, им приказано было передать от имени старейшин племен, что для них настал день освобождения и Господь Бог поведет их в землю обетованную.

Как в Танисе, так и здесь нашлось много малодушных и боязливых людей, отделившихся от своих единоплеменников; они все попрятались куда попало, лишь бы только остаться на своем месте. Как в Танисе Аарон и Нун уговаривали маловерных, точно так и здесь Елеазар, сын первого и знатнейшего старейшины еврейского племени, Гур и Нагезон старались усовещивать тех, которые не решались оставить Египет.

Мирьям же, сестра Моисея, ходила из дома в дом и своею пламенною речью вливала надежду в сердца людей, говоря, что на следующий день с первыми лучами солнца начнется новая жизнь счастья и блаженства не только для них, но и для их детей, внуков и всего потомства.

Немного нашлось людей, которых не тронули речи пророчицы. Действительно, в Мирьям было что-то величественное; когда она говорила, ее большие черные глаза всегда блестели при этом таким дивным огнем, что невозможно было противиться их взгляду: он покорял себе все сердца.

После торжественного ужина, члены каждого семейства отошли ко сну, полные надежд на скорое освобождение. Но следующий день совершенно изменил настроение духа евреев; казалось, что ветер вместе с пылью, которую гнал перед собою, унес и их мужество. Их сердцами снова овладел страх пуститься в неведомый путь; многие уже взявшиеся было за посох с полным доверием к счастливому будущему, стали снова плакать и корить свою судьбу, жалуясь, что принуждены оставить домр отцов, сады и жатву; на половину уже собранную.

От внимания египетских воинов не укрылось то обстоятельство, что между евреями происходит некоторое волнение, но они приписали это празднику жатвы. Египтянам было известно, что Моисей ведет свой народ в пустыню для принесения жертвы Богу и потому начальник отряда попросил у власти подкрепления. Однако, когда поднялся сильный ветер и наступил нестерпимый зной, многие из наиболее трусливых не решались пуститься в дальнюю дорогу и идти по песчаной, пыльной пустыне в такой зной. Один еврейский торговец проник в укрепление египетского отряда, требуя от начальника воспрепятствовать его единоплеменникам идти на верную гибель.

Дошло до того, что даже некоторые из старейшин еврейского народа начинали роптать. Азария и Михаил вместе с их сыновьями завидовали власти Моисея и Аарона, ходили из дома в дом и уговаривали евреев, прежде чем решиться на выступление, созвать на совет старейшин и попробовать начать переговоры с Египтянами.

Пока эти недовольные с большим успехом собирали себе сторонников, а торговец-изменник отыскивал начальника отряда, прибыли еще два вестника, сообщив, что выступившие из Таниса евреи, между полуночью и рассветом прибудут в Суккот.

Вестники прибежали еле переводя дух и почти не в состоянии были говорить; старший из них, изнемогая от усталости, упал на пороге дома Амминадава, где имела пристанище и Мирьям. Изнеможенным людям дали выпить вина и прохладительного, пока тот, который был немного крепче, мог говорить. Он начал, хотя хриплым, но уверенным голосом рассказывать, как все произошло при выступлении народа еврейского из Египта и как Бог отцов их наполнил надеждою и мужеством сердца самых малодушных и трусливых.

Мирьям, с блестящими от воодушевления глазами, следила за речью вестника, в конце которой она накинула на голову покрывало и приказала слугам, столпившимся около вестника, собрать весь народ под сикомору; широкие ветви этого тысячелетнего дерева представляли хорошую тень от жгучих лучей солнца.

Хотя ветер не прекращался, но уже и не производил более такого удручающего действия на людей, как прежде; радостная весть придала им мужества и энергии. Когда несколько сот человек собралось у сикоморы, Мирьям взяла за руку Елеазара, сына своего брата Аарона, и стала на скамью, прислоненную к громадному стволу дерева; пророчица в экстазе подняла глаза и руки к небу и вознесла горячую молитву Богу. Затем она предоставила вестнику рассказать еще раз о всем случившемся в Тайнее. Когда же он объявил, что евреи через несколько часов уже будут в Суккоте, в толпе раздались радостные крики. Елеазар также стал говорить о всех благодеяниях Божиих, сделанных еврейскому народу и обещанных для его потомства.

Как утренняя роса освежает поблекшую траву, так каждое слово Елеазара успокаивало сердца людей. По окончании его речи опять послышались в толпе радостные крики и мужество снова овладело всеми. Азария и Михаил замолкли и все недовольные угомонились. Однако, один из евреев, служивший в египетском отряде, пробрался к своим единоплеменникам и известил их, что узнал от изменника о скором выступлении евреев из Египта; тогда Елеазар, Нагезон, Гур и другие старейшины стали совещаться; затем они собрали вокруг себя всех бывших в толпе пастухов и стали уговаривать показать на деле их храбрость и мужество и бороться, призывая на помощь Бога отцов их. Недостатка в оружии у них не было, так как пастухам нередко приходилось защищать скот от нападения диких зверей. Скоро под начальством Гура собралась толпа вооруженных людей, напала на египетских надзорщиков и освободила всех еврейских рабочих. При этом освобожденные обнимали пастухов и благодарили за помощь. Время от времени среди евреев раздавались крики: «Они идут! Долой притеснителей! Господь Бог будет нашим вождем!» Мало-помалу к небольшой кучке пастухов присоединились еще громадные толпы народа; Гур повел их тогда на египетских воинов, которых было значительно меньше евреев.

Египетские воины встретили бунтовщиков градом стрел, а пастухи ответили им брошенными сильными руками из пращей камнями, которые, достигнув первых рядов, положили много людей на месте; остальные египтяне спрятались за крепкими стенами и замкнутыми воротами. Начальнику отряда показалось число евреев несметным и он решил держаться в своей засаде, пока не получит подкрепления.

Однако, Гур не был доволен первым успехом; лишь только какой-либо египтянин показывался на стене, как на него направлялись сотни пращей и несколько камней попадали ему в голову. Затем, по приказанию Нагезона, подставили к защищаемому зданию лестницы и амбар скоро достался в руки евреев, хотя в самом укреплении еще держались египтяне.

В это время степной ветер утих. Разъяренная толпа нападающих успела уже принести к воротам соломы и щепок и хотела было поджечь здание, чтобы уничтожить египтян, но Гур, Нагезон и другие благоразумные старейшины не допустили подобного злодейства. Конечно, нелегко было уговорить разъяренных рабочих от поджога, но старейшины заявили им, что если загорится укрепление, то огонь истребит запасы, которые могут пригодиться евреям во время пути. Тогда-то и началось опустошение амбара; припасами навьючивались животные, которые должны были следовать за евреями.

При свете факелов евреи быстро опустошили амбар и готовились к новому пиру; многие из них стали пить из бочек и кувшинов хранившееся там вино. Однако, вождям удалось уговорить народ сохранить большую часть добычи на черный день, так что напившихся до пьяна было мало. Наконец, Елеазар еще раз выступил перед народом и стал им рассказывать об обетованной земле; женщины и дети с большим вниманием слушали его и затем раздалась хвалебная песнь, которую сложила Мирьям.

Как в Танисе, так и в Суккоте благочестивое настроение овладело сердцами людей и семьдесят еврейских мужчин и женщин, спрятавшихся в храме Тума, заслыша хвалебную песнь, вышли также к народу и совершенно забыли о том, что боялись оставить Египет; они, как и все прочие, стали собираться в дорогу, веруя, что Бог отцов их поможет им совершить этот дальний путь и поселиться в земле обетованной.

Когда звезды стали меркнуть на небе, многие из евреев отправились по дороге в Танис навстречу к своим единоплеменникам. Другие же занимались приготовлением носилок для старых и слабых, пастухи сгоняли скот, одним словом, все готовились к выступлению.

А во время последнего ужина во всех семьях был на столе зажаренный ягненок; из окон всех домов и палаток виднелся свет и веселые, исполненные радости и надежды лица.

На крыше одного из самых больших домов в Суккоте собрались на рассвете многие евреи, желавшие приветствовать своих единоплеменников, идущих из Таниса, которые должны были сделать здесь привал.

Но прежде чем прибыл еврейский народ из Таниса, в Суккот явился вестник и остановился в доме Амминадова; это большое здание, состоящее из двух отдельных домов, из которых один был отдан сыну владельца, Нагезону, с его семейством, в другом же, более обширном, кроме престарелого хозяина дома и его жены, зятя Аарона с женою, детьми и внуками, жила еще и Мирьям. Старый домовладелец, перенесший все обязанности, связанные с его положением, на своего сына Нагезона, встречал всех вестников из Таниса с распростертыми объятиями и прислушивался к их рассказам с глазами полными слез. Он и его престарелая жена поместились в удобных сиденьях, на которых их должны были нести за народом.

Старушка, слушая рассказы вестников о блестящей участи, ожидающей народ, всякий раз искала глазами взор мужа и тихо говорила: «Это все Моисей!» Она придавала большое значение брату мужа своей дочери, и ей приятно было, что теперь приводится в исполнение все то, о чем он предсказывал им заранее. Также старики смотрели с гордостью и на своего зятя Аарона, но только Елеазара, своего внука, они любили больше всех и думали видеть в нем со временем второго Моисея. В Мирьям они нашли также много хорошего и старикам было очень приятно, что эта боговдохновенная женщина поселилась в их доме.

За хозяйством Амминадава смотрела его старшая дочь Элизева, жена Аарона. Старики же в особенности были благодарны Мирьям за ее заботы о их внучке Мильхе, дочери Аарона и Элизевы; эта Мильха, вследствие ужасного несчастия, из веселого ребенка стала печальною, не знающею никаких радостей женщиною.

Несколько дней спустя после свадьбы Мильхи с любимым человеком, последний вздумал поднять руку на египетского сборщика податей, который отнял от него стадо быков для «властелина обоих миров», когда фараон проезжал через Суккот на восток. Виновный, как государственный преступник, был отведен в тюрьму, а всем известно, что там осужденные подвергались страшным наказаниям. Согласно египетским законам, такому же наказанию подвергалась жена и все родственники осужденного и только благодаря влиянию Нуна, отца Осии, семья Амминадава была избавлена от тюрьмы. Мильха стала с тех пор хилеть и хворать и только одна Мирьям умела несколько развлекать ее. Несчастная привязалась к пророчице всею душою и постоянно сопровождала ее, когда та ходила по хижинам навещать больных, носила им лекарства, так как выучилась врачебному искусству, а неимущим раздавала милостыню.

Последние гонцы, заставшие Амминадава и его жену на крыше, описывали им в мрачных красках все затруднения, возникшие при приготовлении евреев к выступлению, и если кто-либо из присутствующих начинал жаловаться, то старик утешал их, напоминая о благости и всемогуществе Божием. В то время, как вестники приходили и уходили, Мирьям постоянно находилась около стариков, а Елизева и ее служанка угощали усталых пришельцев.

Много перебывало гонцов из Таниса, а Осии с ними не было; Мирьям поникла головою, но не решалась ничего спросить; тогда Мильха, не отходившая от пророчицы, посмотрела на нее умоляющим взором и шепнула ей имя Рувима, своего несчастного мужа. Мирьям поцеловала в лоб Мильху и тотчас принялась расспрашивать гонцов об осужденном. Оказалось, что Рувим был послан работать в синайских рудниках. Луч надежды блеснул в сердце несчастной женщины: евреи должны были проходить мимо Синая и, быть может, им удастся освободить своего единоплеменника.

Но, вот послышался глухой шум, к Суккоту приближалось громадное полчище; затем стал слышен скрип телег, блеяние овец, и смешанный гул голосов; масса народа двигалась вперед, приближаясь к местечку: эту-то массу внук астролога на башне храма и принял за змею из преисподней, а потом за души мертвецов.

Да и теперь, на рассвете, можно было принять за призраков эти двигающиеся фигуры; вся толпа была покрыта беловато-серым пыльным столбом, поднимающимся до самой лазури небесной, так что за ним нельзя было различить ни одного образа человеческого, а видно было только, что в этой сплошной массе все двигаются дальше, вперед. Только изредка блеснет на солнце острие копья или медный котел, или явственно донесется до слуха крик человеческого голоса.

Прошло еще несколько времени; но вот уже телеги передних рядов достигли двора Аммииадава; перед воротами расстилался обширный луг.

Раздался голос команды, толпа мгновенно остановилась, потом заколыхалась и, подобно горному озеру во время весеннего половодья, когда оно выходит из берегов, образуя ручейки и речки, — эта толпа стала дробиться на небольшие кучки, которые расположились на орошенном утреннею росою лугу; на тех местах, где отдыхали люди и скот, подымались облака пыли и скрывали все от взоров.

По дороге долго еще носилась пыль, но на лугу она мало-помалу улеглась, так что, при лучах восходящего солнца, можно было различить фигуры мужчин, женщин, детей, быков и ослов, овец и коз, а вскоре на лугу, перед домами Амминадава стали появляться палатки и загородки для стад; вколачивались столбы, на них укреплялись навесы для защиты от солнечных лучей, коровы привязывались на веревках; быков и овец вели на водопой и, наконец, потянулся, с кувшинами на головах, целый ряд женщин, идущих за водою к колодцу, что был за домом Амминадава, или к ближнему протоку.

Прошел почти целый час, пока вся масса народа достигла места, назначенного для привала; Амминадав с кровли своего дома следил за приближающимися единоплеменниками, но так как старик не обладал зоркими глазами, то Мирьям рассказывала ему обо всем, что происходило внизу; — но впрочем, нет, — не обо всем она могла сообщить ему: внизу делалось иногда то, от чего она отвернулась бы с удовольствием; рассказывать же об этом старику она не хотела, не желая омрачать его светлых надежд.

Мирьям, как мы уже сказали, обладала даром видеть незримое для прочих и слышать то, что не достигало до слуха других. Так, те слова, которые она послала передать Осии, ей были сказаны незримыми устами, когда она сидела под сикоморою и думала о человеке, которого любила с самого детства — и вот точно так же и теперь, когда она между полуночью и рассветом опять сидела под старым деревом и от утомления заснула, то слышала во сне тот же голос; но, когда проснулась, забыла, о чем именно говорил этот голос, знала только, что он звучал грустно и уныло.

Правда, это предостережение, хотя и было как-то неясно, но все же оно ее крайне напугало, а крик, доносившийся со стороны луга, не был криком радости, он скорее походил на боевой призыв разъяренных необузданных людей, которые с враждебными намерениями явились сюда, а вовсе не для того, чтобы отдохнуть и напоить скот.

Гнев, разочарование, отчаяние звучали в этом возгласе и, когда Мирьям стала пристальнее всматриваться в то место, откуда слышался этот крик, то увидела положенный на куске полотна от палатки, труп женщины, который несли рабочие, и бледного умирающего новорожденного; малютку держал на руках полунагой мужчина, его отец, и грозил кулаком свободною левою рукою в ту сторону, где стояли братья Мирьям. Вскоре она увидела, как какой-то седой бородач, сгорбленный от непосильных трудов, поднял руку на Моисея и хотел было ударить его, но близ стоявшие люди повалили его самого на землю.

Тогда Мирьям больше не выдержала и поспешила в лагерь, тяжело дыша от волнения. Мильха последовала за нею; попадавшиеся обеим женщинам по пути жители Суккота почтительно кланялись; но те, которые их не знали, также давали им дорогу, потому что высокая, полная достоинства фигура пророчицы внушала всем невольное уважение к ней, а те, к которым она обращалась с вопросами, отвечали ей без всяких отговорок.

Мирьям, действительно, пришлось узнать ужасные, потрясающие душу новости; евреи выступили из Таниса весьма охотно, с полной надеждой на счастливую будущность, но на второй день они опять упали духом и тоска снова вселилась в их малодушные сердца. Степной ветер имел дурное влияние даже на здоровых людей; жена рабочего и ее новорожденный, точно так же, как и другие родильницы, вследствие пыли и сильного зноя, заболели лихорадкой, затем ей указали на несших покойников людей, которые приближались к еврейскому кладбищу в Суккоте. Умирали не только женщины и дети или слабые, которых уносили больными, чтобы не оставлять в Египте, но не выдерживали и крепкие мужчины, бывшие с утра еще совершенно здоровыми, но теперь, вследствие полной беззаботности, они плелись под жгучими лучами солнца, глотая пыль, и к вечеру заболевали.

В одной из палаток, где несчастную родильницу мучила сильная лихорадка, Мирьям попросила Мильху принести ящик с лекарствами; молодая женщина с удовольствием исполнила возложенное на нее поручение; дорогою, пробираясь в толпе, она стала расспрашивать о своем муже, но никто не мог ей сказать ничего положительного. Мирьям же узнала от Нуна, что, оставленный в Египте, его вольноотпущенник, Элиав сообщил своему бывшему господину о желании Осии следовать за своим народом. Она также узнала, что раненый Ефрем нашел пристанище в палатке своего дяди.

Уж не сильно ли заболел мальчик? Что же другое могло задержать Осию в Египте? Эти вопросы причиняли большое беспокойство Мирьям, но она не падала духом, а сама утешала других и подавала помощь больным. Старый Нун ласково приветствовал пророчицу и это доставило ей большую радость; он привлек Мирьям к себе и отечески поцеловал ее в лоб, а она сообщила ему, что его сын с той поры будет называться «Иисусом Навином» и сделается вождем народа.

Однако, нелегко было Мирьям справляться с этим невежественным народом. Женщины еще слушали ее слова утешения, и те, которые были больны, принимали из ее рук лекарство, но мужчины, большая часть которых выросла под палками надзорщкков, не знали ни стыда, ни совести. Они положительно одичали, как по внешности, так и в нравственном отношении. Когда они узнали, кто такая Мирьям, то осыпали ее упреками, говоря, что ее братья увлекли их и, вырвав из довольно сносного положения в Египте, теперь повергли их в самое ужасное состояние; пророчица, слыша проклятия и брань и глядя на эти обросшие курчавые головы и страшные черные глаза, невольно содрогнулась. Однако, ей удалось пересилить свой страх и она отошла от этих людей, не имевших уважения даже к женщине.

Теперь она хорошо поняла, что означало предостережение, сказанное ей таинственным голосом, когда она спала под сикоморой, и у одра молодой, умирающей матери она подняла руки к небу и стала молиться, прося помощи у Всевышнего, чтобы Он послал ей силу для борьбы с малодушием и упорством этих людей, которые сами себя губят. Они не понимали, что для них наступил час освобождения и что Бог ведет их к счастливой цели.

Между тем лекарства Мирьям помогли больной и пророчица, исполненная надежды на Бога, вышла из палатки, желая отыскать своих братьев.

В стане евреев мало что изменилось и опять ей пришлось видеть такие вещи, которые приводили ее в ужас, и она даже пожалела, что взяла Мильху с собою.

Некоторые из бывших рабочих вздумали украсть у других несколько штук скота и съестные припасы, но были пойманы и повешены на пальме, а вороны, следившие за еврейским полчищем, слетелись на добычу.

Никто не знал, кто был судьею и исполнителем приговора, но хозяева украденного, принимавшие участие в этом деле, находили, что с виновными было поступлено совершенно справедливо.

Быстро шла Мирьям, увлекая за собою дрожащую молодую женщину и передала Мильху ее дяде Нагезону, чтобы тот отвел ее домой. Этот последний только что расстался с человеком, считавшимся, также как и он сам, вождем колена Иудина. То был Гур, который во главе пастухов сделал первое нападение на египетский отряд; старик с гордостью подвел к Мирьям своего сына и внука, оба последние состояли золотых дел мастерами в Мемфисе и находились на службе у фараона. Сын Гура был очень искусным мастером, его прозвали Ури, что означало по-египетски — великий, а его сына — Бецалеелем, потому что он, хотя едва вышел из юношеского возраста, но со временем мог превзойти в искусстве своего отца.

Гур совершенно справедливо гордился своим сыном и внуком, потому что оба они, несмотря на блестящую будущность, предстоявшую им в Египте, оставили в Мемфисе все, что им было дорого, и последовали за посланным отца, желая присоединиться к своим единоплеменникам и разделить с ними их неизвестную судьбу.

Мирьям горячо приветствовала новоприбывших; эти люди, как представители трех поколений, действительно внушали к себе полное уважение всякого здравомыслящего человека.

Дед уже доживал шестой десяток и в его волосах, бывших когда-то черными, как смоль, давно показалась заметная седина, но он держался прямо, а правильные черты его лица выражали непоколебимую энергию и решительность, вследствие которой и сын и внук не осмеливались никогда ослушаться его воли.

Ури также был еще красивый и стройный мужчина, а Бецалеель — миловидный юноша с таким же решительным выражением лица, как у деда. Новоприбывшие, поговорив с Мирьям, отправились к своему прадеду Халеву. Пророчица от души пожелала им всякого благополучия, хорошо зная, что эти люди принадлежат к лучшим друзьям ее братьев.

Гур взял Мирьям за руку и воскликнул:

— Да, они добры и послушны. Господь хранит их и удостоил меня дождаться этого радостного дня. Теперь от тебя одной зависит довершить мое счастье. Ты, вероятно, заметила, что я давно следил за тобою и оценил тебя по достоинству. Я работаю для народа как мужчина, а ты, как женщина, и поэтому мы связаны с тобою тесным союзом. Но этого мало; я желал бы еще теснее закрепить его; по так как твоих родителей уже нет на свете и я не могу предложить им за тебя выкуп, то я обращаюсь прямо к тебе. Прежде чем ты мне ответишь «да» или «нет», скажу тебе, что мой сын и внук с радостью признают тебя, как главу нашего дома, если ты и твои братья позволят мне явиться к тебе в качестве жениха.

Это сватовство крайне поразило Мирьям. Она уважала этого человека, но была далеко от мысли сделаться его женою.

Мирьям ждала другого и тосковала по нем, но все-же ей не хотелось огорчать Гура. Несколько минут она стояла безмолвно, затем грустно покачала головою.

Но этот энергичный человек, старейшина своего колена, не мог так легко отказаться от намеченной им цели, — немой отказ девушки не испугал его и он снова заговорил:

— Не разрушай в одно мгновение то, о чем я обдумывал целый год! Быть может, тебя пугают мои годы?

Мирьям снова покачала головою, а Гур продолжал:

— Именно я этого-то и боялся; но быть может тебя смущают седые волосы жениха? О моей преданности я распространяться не стану; в мои годы сватаются за женщину только тогда, когда к тому настоятельно принуждает сердце. Я с гордостью введу тебя в мой дом и буду твоим защитником и покровителем. В такое смутное время, как теперь, тебе, женщине опасно оставаться одной без покровителя. Взгляни на пальму, где висят эти несчастные; неизвестно, кто был их судьей! Да, в настоящее время никто не может ручаться за свою жизнь. Твои родители умерли. Правда, у тебя есть братья, которые могли бы защитить тебя, но раз народ поднимется на них с каменьями, то погибнешь также и ты.

— А если я буду твоею женою, то и тебя убьют вместе со мною, — возразила Мирьям, сдвинув свои густые брови.

— Это уж мое дело, — сказал Гур. — Судьба моя в руках Божиих; моя вера также непоколебима, как и твоя; притом, за меня стоит все колено Иудино, которое пойдет за мною и за Нагезоном, как стадо за пастухом. Старый Нун и все колено Ефремово также не допустят нашей гибели. Но я, конечно, больше всего надеюсь на милосердие Божие и думаю, что он даст мне дождаться того радостного дня, когда народ еврейский вступить в землю обетованную.

Мирьям спокойно и без страха пристально посмотрела в строгие глаза Гура и ответила, положив ему руку на плечо.

— Это были слова, достойные великого мужа, мне всегда приятно было их слышать; но сделаться твоею женою я не могу.

— Не можешь?

— Нет, не могу.

— Жестокий приговор! Но я должен им удовольствоваться, — заметил он и грустно поник головою.

Мирьям продолжала:

— Нет, Гур, ты имеешь полное право узнать о причине моего отказа, а так как я питаю к тебе искреннее уважение, то и расскажу всю правду. Другой человек из нашего народа овладел моим сердцем. Мы встретились с ним в первый раз, когда я еще была ребенком. Подобно твоему сыну и внуку, он состоит на службе у Египтян; его призвал Господь Бог к Своему народу, а отец его велел ему также присоединиться к нам. И он повиновался ему и, как только вернется сюда, я сделаюсь его женой, если это будет угодно Богу, которому я служу и от Которого видела столько милостей. О тебе же я всегда буду вспоминать с благодарностью.

В это время глаза пророчицы блестели от внутреннего волнения, а голос ее дрожал.

Гур постоял несколько времени молча и затем спросил:

— А если человек, которого ты ждешь, — я не спрашиваю его имени, — останется глух к посланному ему извещению, если он не откликнется на призыв отца следовать за народом и делить его судьбу, полную всяких случайностей?

— Этого никогда не случится! — воскликнула Мирьям, а между тем она вся содрогнулась при одном предположении об этом.

Гур между тем воскликнул:

— На свете нет ничего невозможного. А если все случится не так, как ты ожидаешь и Господь Бог не допустит, чтобы исполнилось твое желание, начавшее с детства волновать твое сердце?

— Тогда Тот, Который вел меня до сих пор по жизненному пути, укажет мне — как действовать.

— Хорошо, — сказал Гур, — если человек, которого избрало твое сердце, достоин тебя и Господь благословит ваш союз, то я без всякой зависти порадуюсь твоему счастью. А если дела примут другой оборот и тебе сучится надобность в защите, то я всегда буду готов помочь тебе. Палатка и сердце Гура постоянно останутся для тебя открытыми.

С этими словами он поклонился ей и ушел, а Мирьям еще долго смотрела в след удалявшемуся от нее Гуру.

Тихо и задумчиво пошла затем Мирьям к дому своих друзей, но у дороги, ведшей в Танис, она остановилась и долго смотрела на север? Пыль улеглась и дорога виднелась на далеком расстоянии, но тот, кто должен был вернуться к своему народу и к ней, не показывался вдали. Девушка тяжело вздохнула и с поникшею головою пошла дальше, но вот у сикоморы она услышала звавший ее голос Моисея.

Пламенные речи Аарона и Елеазара несколько успокоили народ, который снова стал надеяться на милость Бога своих отцов. Евреи, которым удалось спокойно отдохнуть, вытянув свои усталые члены, или подкрепить себя пищею и питьем, снова пришли в себя и стали по-прежнему уповать на милость Божию. Бывшие рабочие на египетских постройках также угомонились: им было объяснено, что без воли Божией, смягчившей сердце фараона, который отпустил их, никогда не удалось бы им избавиться от их ужасной, полной лишений жизни в Египте. Кроме того, на народ немало подействовало и то, что из запасного амбара было принесено много припасов, которых должно хватить для их продовольствия на весьма продолжительный срок. Однако, несмотря на все это, нашлись еще недовольные, неизвестно кем подстрекаемые люди, которые предлагали друг другу вопросы: — не лучше ли будет вернуться обратно в Египет и положиться на милость фараона.

Мирьям присоединилась к братьям и делила вместе с ними все тяжелые заботы, выпавшие на их долю. Да, действительно, трудно было справиться с народом, уже во время короткого перехода под степным ветром потерял так скоро мужество и упал духом. При первой же неудаче он выказал нетерпение и малодушие и свою крайнюю необдуманность. Когда во время незадолго до восхождения солнца, евреи были созваны к молитве, то некоторые из них повертывались лицом к солнцу, показывавшемуся с востока, иные вынимали захваченные с собою изображения идолов, наконец, третьи с благоговением взирали на растущую на дороге акацию, считавшуюся в некоторых египетских округах священным деревом. И что они знали о Боге, повелевшем им оставить Египет? Они и теперь все еще сомневались в общении Божием, хотя еще до сих пор не подверглись никакой опасности. Моисею хотелось, взяв своих единоплеменников из Суккота, направиться по прямой дороге, ведущей в Палестину, но ему пришлось отказаться от этого плана и подумать о другом.

Для того, чтобы достигнуть большой дороги из Африки в Азию, нужно было перейти перешеек, скорее отделявший, чем соединявший обе части света. Этот перешеек был защищен от набегов диких народов частью искусственными сооружениями, частью воздвигнутыми самой природой препятствиями, заграждавшими дорогу; на перешейке было множество глубоких озер, очень бурных, а на сухом месте возвышались укрепления, занятые египетскими войсками.

Эта линия укреплений называлась Хетам, а евреи называли их Этам. Моисей думал сначала, что он дружным натиском народа низвергнет все, занятые египетскими войсками, пункты, но так как евреи упали духом, то Моисей и боялся решиться на этот трудный шаг, тем больше что дело не обошлось бы без кровопролития с той и другой стороны; как мы уже сказали, великому вождю еврейского народа пришлось изменить свой план и направиться с народом вместо северо-востока к югу.

Совещание старейшин по этому предмету происходило под сикоморою против дома Амминадава, и Мирьям присутствовала при этом, как немая свидетельница. Во время совещания мужчин ни одна женщина, хотя бы даже такая, как Мирьям не могла проронить ни одного слова; а между тем пророчице тяжело было оставаться спокойной, когда порешили поудержаться от нападения на египетские укрепления, хотя бы даже и вернулся Осия.

— Что может сделать искусный полководец, не имея покорного ему войска?! — воскликнул Нагезон, сын Амминадава.

Когда совещавшиеся разошлись, Моисей попрощался с сестрой. Она знала, что брату предстоят большие опасности и, со свойственной ее полу нежностью, высказала великому вождю свое беспокойство.

Тогда брат с укором посмотрел ей в глаза, а правую руку поднял к небу.

Мирьям поняла Моисея, поцеловала ему руку и сказала.

— Ты находишься под защитой Всевышнего и я ничего не боюсь!

Он поцеловал сестру в лоб, затем попросил ее принести дощечку, написал на ней несколько слов и бросил ее в дупло.

— Это для Осии, — нет, для Иисуса Навина, если он явится во время моего отсутствия. Господь Бог предназначил его для великого дела.

Моисей ушел, а Аарон остался с сестрою; последний, как старший в роде, объявил Мирьям, что за нее сватается достойный и прекрасный человек.

— Я знаю, — отвечала она.

Брат с удивлением посмотрел ей в глаза и продолжал серьезным голосом.

— Это твоя воля и ты можешь делать, как хочешь: твое сердце принадлежит твоему Богу и твоему народу и твой муж обязан, как и ты сама, служить обоим. Муж и жена составляют одно целое; их мысли, чувства, желания, всегда должны стремиться к одной и той же цели.

Сказав это, Аарон удалился.

Мирьям также думала идти домой, полагая, что, быть может, там она понадобится перед выступлением, но тут произошло нечто такое, что удержало ее у сикоморы.

Она забыла о необходимости уложить свои пожитки;· она была равнодушна до мирской суеты, так как тут дело шло о таких вопросах, которые всецело наполняли ее душу! Об остальном позаботится Елизева, затем жена Нагезона и верные прислужницы, а здесь дело шло о более важном — о благе ее народа.

К старейшинам присоединились еще некоторые из уважаемых в народе людей и также поместились под сикоморою, в то время как Гур и Моисей уже ушли.

Между прочим, появился и сын Гура, Ури, и стал рассказывать, что слышал в Мемфисе, будто фараон намерен сделать большие льготы евреям, обеспечить будущность их детей, лишь бы только Моисей согласился вернуться обратно в Египет со всем народом, после того как он принесет жертву своему Богу в пустыне. Фараон послал даже человека, который должен вступить в переговоры с великим вождем еврейского народа.

Подобные известия Ури еще не решался сообщить своему отцу, но они были приняты старейшинами весьма благосклонно, так как они думали этим путем избавить евреев от лишних тревог и беспокойства. Едва Ури только кончил свою речь, как заговорил Нун, отец Осии.

Добродушное лицо старика воспылало гневом: он заявил, что Моисею уже сообщали об этом и он окончательно отказался, так как в таком случае все его труды пропадут даром и, кроме того, он не смеет ослушаться воли Всевышнего.

В заключение Нун вскричал, сверкая глазами:

— Что это за речи? Мы не имеем права снова связывать концы веревки, которую порвал сам Бог. А разве можно верить словам фараона, который столько раз обманывал и Моисея и нас. Ты, Ури, хочешь снова посадить нас в клетку, из которой мы освободились чудом, совершенным Самим Богом. Неужели следует предпочитать перстень поддельного золота царским сокровищам, которые нам дает Сам Бог. О ты, пришедший от Египтян… я хотел бы…

При этом разгневанный старик поднял кулак, но прежде чем он успел высказать угрозу, вертевшуюся у него на кончике языка, он опустил руку. Гавриил, старейшина из племени Завулонова, обратился к Нуну с следующими словами:

— Вспомни о твоем собственном сыне, который еще до сих пор находится среди врагов нашего народа.

Эти слова ошеломили старика, но не надолго; он скоро пришел в себя и, возвышая голос, чтобы заглушить речи тех, которые выражали Гавриилу свое неодобрение, и других, принявших сторону старейшины колена Завулонова, он воскликнул:

— Да, я имею право так говорить, потому что оставил в Египте обширные, принадлежащие мне, пастбища и, быть может, потеряю и хорошего сына.

Затем он несколько раз вздохнул, посмотрел более мягким взором на Ури, побледневшего во время его грозной речи, и сказал:

— Ты также хороший и покорный сын, так как оставил свое выгодное мастерство и дом в Мемфисе, желая повиноваться воле отца; благословение Всевышнего снидет на тебя. Хотя ты и послушался приказания, но все же не должен посягать уничтожить то, что нам удалось сделать с помощью Всевышнего. Тебе же Гавриил, скажу я, что мой сын, хотя и находится теперь среди наших врагов, но он не замедлит явиться сюда также, как и Ури, первенец Гура. Если же Осия до сих пор не пришел еще, то, вероятно, на это есть уважительная причина, стыдиться которой он не может, точно также, как и я, его отец. Я знаю его и доверяю ему и все рано или поздно узнают, что его задержало.

Тут старик остановился, чтобы перевести дух и поправить спустившиеся ему на лоб седые волоса; все хранили молчание; несколько минут спустя, Нун снова заговорил, обращаясь к Ури:

— Меня рассердило то, что ты показал такое маловерие; разве Господь недостаточно силен, чтобы избавить нас от всех бедствий, если только мы будем этого достойны? Никто не должен думать о возвращении в Египет; вы слышали, что сказал Моисей: если кто осмелится предлагать вернуться обратно, тот будет считаться злейшим врагом своего народа.

Тогда Ури подошел к старику и, протягивая ему руку, сказал:

— Не нужно никаких переговоров с египтянами. Я благодарен тебе, Нун: ты открыл мне глаза. Вероятно, и для меня наступит час, когда ты или кто-либо другой, знающий более чем я о Боге нашем, научит меня всему.

Затем он удалился со стариком, положившим ему на плечо руку, Мирьям же с восторгом выслушала последнее желание Ури — научиться познавать Бога, и ее душа так была полна благоговения к Всевышнему, что пророчице хотелось поделиться с кем-нибудь своими чувствами: кроме того, она обладала даром слова и ее речи глубоко западали в души слушателей; но в данную минуту она должна была молчать, в силу обычая; ей это было больно, но пришлось покориться. Затем Мирьям снова вышла на луг, желая узнать, не приехал ли Осия, но его еще не было, и пророчица, грустная и встревоженная, пошла домой и уселась на кровле вместе со своими друзьями… Но тут, казалось, никто не вспомнил о ней во время ее отсутствия, даже бедная Мильха! И Мирьям чувствовала себя покинутой и одинокой…

Когда же приедет Осия, когда кончится ее жизнь между чужими людьми, под чужой кровлей?…

Моисей и Аарон, взяв с собою внука Гура, удалились, но не сообщили Мирьям, сердце которой так страдало за евреев, куда народ направит свой путь.

Почему родилась она женщиной с умом и душою мужчины?

Затем Мирьям стала раздумывать, кто из этих добрых, окружавших ее людей, был к ней особенно привязан и ей казалось, что все к ней совершенно равнодушны, хотя и обращаются с нею дружелюбно и приветливо. Действительно, дети Елеазара жались все к дедушке и бабушке и Мирьям никогда не умела привлечь к себе ребятишек. Елизева распоряжалась хозяйством, указывала слугам, что следует взять с собой в дорогу и что оставить, Мильха сидела с кошкой на коленях и смотрела вдаль; два старших мальчика вышли на улицу; никто не обращал внимания на Мирьям, никто не говорил с ней.

Во время ужина Мирьям принуждала себя быть веселою, чтобы не портить радостного настроения детей, смотревших на предстоящее путешествие, как на особенное удовольствие, и, когда все встали из-за стола, она опять вышла на улицу.

Закутавшись в покрывало, Мирьям прошла опять в стан, но и там все шло своим обыкновенным порядком; только кое-где раздавалось благочестивое пение, а то все большею частью, или бранились, или вздыхали о своей неизвестной судьбе. А в тех местах, где Мирьям слышала, как бранили ее братьев, она ускоряла шаги. Пророчица боялась, что завтра, при выступлении в дальнейший путь с восходом солнца, число недовольных возрастет до такого количества, что осилит приверженцев ее братьев.

Она знала хорошо, что народ должен пробраться вперед, но ее заботила встреча с войсками фараона:

— Если сам Господь не поможет еврейским пастухам и рабочим, то им не устоять против хорошо обученных воинов.

Во всех концах стана были расставлены часовые с приказанием, лишь только заслышат приближение неприятеля, то затрубит в рог и тогда все мужчины, способные носить оружие, должны собраться в назначенном месте.

А Мирьям между тем все прислушивалась, не раздастся ли конский топот и не явится ли египетский воин, которого она ждала с таким нетерпением. С этою целью она все ходила у северной стороны еврейского стана, близ дороги, ведущей в Танис. В этом месте, по приказанию Моисея, были разбиты палатки тех евреев, которые считались наиболее искусными в военном деле. Здесь Мирьям думала найти полную уверенность людей в своей силе и храбрости, но лишь только она стала прислушиваться к разговорам сидевших около сторожевого огня воинов, как узнала, что известие о намерении фараона, сообщенное Ури проникло и туда. Большая часть этих людей были мужьями и отцами; все они оставили имущество в Египте: кто дом, кто землю, кто мастерство, а кто и просто службу; многие из них не прочь были бы снова вернуться в Египет. Мирьям, слушая это, готова была идти к ним, утешить их, уверить их в благости Божией и заставить беспрекословно повиноваться приказаниям Моисея, но и здесь, в стане, как и там, под сикоморой, она обязана была молчать.

Но вот мало-помалу огни стали гаснуть, разговоры прекратились, всем хотелось отдохнуть пред предстоящим путешествием.

И Мирьям в последний раз вернулась к дороге, ведущей в Танис; но там по-прежнему все было тихо, лишь только раздавался шум шагов расставленных часовых. Она взглянула на него и увидела по звездам, что полночь уже миновала; тогда в ее голове невольно зародились самые тревожные мысли. Осия столько времени жил между египтянами и, может быть, считает недостойным звания воина явиться на зов женщины. Ведь ей пришлось вытерпеть в тот день столько унижений, так почему же это горе не должно коснуться ее?

Сильно встревоженная и измученная этими мыслями, Мирьям решилась, наконец, отправиться домой, но прежде чем переступить порог, она снова стала прислушиваться.

Осия должен ехать оттуда.

Но не слышно было ничего, кроме шагов часовых да команды Гура, обходившего лагерь с вооруженным отрядом.

Ночь была теплая и звездная; так приятно посидеть еще под сикоморою и позабыться хотя на время в сладких мечтах. Скамейка под деревом стояла пустая. Мирьям направилась в последний раз к любимому месту, с которым ей завтра утром придется расстаться навсегда.

Но не успела еще она дойти до дерева, как вдруг остановилась и прижала руку к сердцу. Послышался топот копыт и, она не ошибалась, топот слышался с севера.

— Неужели это фараон со своими колесницами? Не следует ли позвать на помощь, разбудить мужчин? Или, быть может, приближается тот, кого она так нетерпеливо ждала? Да, да, да! Это топот копыт одного коня и едет один всадник: затем в палатках послышался говор, залаяли собаки, раздались голоса, оклики, а всадник приближался все более и более.

— То был Осия, она знала это наверно! То, что он один ехал верхом ночью и сумел освободиться от цепей, приковавших его к фараону и к его товарищам по оружию, было знаком его послушания! Любовь укрепила его волю и ускорила бег его коня. За все это он заслуживал награды, она не заставит его долго ждать, он успокоится в ее объятиях. Она знала, что Осия послушался ее зова и приехал к ней.

Вероятно, Осия хотел видеть ее, Мирьям, прежде отца, поселившегося в обширном доме своего внука Ефрема.

Но ведь в лагерь скоро не проедешь, задержки на каждом шагу. О, сколько мучительных минут прошло до тех пор, пока ей удалось увидеть всадника, который быстро соскочил с коня, а его проводник бросил поводья третьему, приехавшему вместе со всадником.

Это был Осия, — да это он!

— Но его проводник — она тотчас узнала его и содрогнулась — это был Гур, несколько часов тому назад просивший ее руки.

И вот они стояли оба как раз в светлой полосе мерцающих звезд и огней смоляных светильников, горевших подле телег и домашней утвари, приготовленных к предстоящему путешествию.

Старый Гур был выше Осии на целую голову и владелец стад держался также прямо, как и египетский воин. Голоса обоих были звучны и приятны, но Мирьям более нравился голос ее возлюбленного. Но вот оба подошли уже так близко, что она могла слышать их разговор.

Гур сообщал новоприбывшему, что Моисей отправился на разведки, и Осия высказал по этому поводу большое сожаление, так как ему нужно было переговорить с вождем народа об очень важном предмете.

Тогда Гур сказал Осии, что ему следует выступить вместе с народом, так как Моисей присоединится к своим на пути; затем, он указал новоприбывшему на дом Амминадава, где не было уже видно света и Гур предложил всаднику провести остаток ночи под его кровлей, так как, вероятно, Осия не захочет беспокоить своего отца в такое позднее время.

Мирьям заметила, что ее друг медлил с ответом и все посматривал на окна женского помещения в доме Амминадава; она хорошо знала, кого он там искал и, не имея сил скрываться долее, она вышла из-под тени сикоморы и горячо приветствовала Осию.

Он также не мог скрыть радости, наполнившей его сердце при виде Мирьям. Гур видел, как они сначала молча подали друг другу руки и затем пророчица заговорила первая:

— Я знала, что ты приедешь! — воскликнула она.

Осия отвечал ей:

— Ты могла это легко предвидеть, как пророчица, тем более, что между голосами, призывавшими меня сюда, раздавался и твой.

Затем, помолчав немного, он продолжал:

— Я думал, что, кроме тебя, застану здесь и твоего брата, так как должен передать ему одно очень важное поручение, касающееся его и нашего народа. Я вижу, что вы все приготовились к выступлению и мне очень жаль, но придется побеспокоить твоих старых друзей, чтобы предотвратить опасность, пока еще есть время.

— Что ты говоришь? — воскликнул Гур.

— Если Моисей настаивает на том, чтобы вести народ на Восток, то завтра прольется много бесполезной крови: я узнал в Танисе, что Этамский отряд получил приказание не пропускать ни одного человека, а тем более такую бесчисленную массу, как наш народ. Я знаю заведывающего укреплениями и предводительствующего тамошними войсками: — будет крайне неблагоразумно наткнуться на такого человека… Впрочем, мне надо поговорить с Моисеем, чтобы отвратить ужасное бедствие, пока еще не поздно.

— Мы вовсе не упустили этого из виду, — возразил Гур, — и вот, во избежание опасности, Моисей и предпринял сегодняшнюю разведку.

— Куда? — спросил Осия.

— О, это тайна вождей народа.

— К которым принадлежит мой отец.

— Конечно, я уже предлагал свести тебя к нему. Если он возьмет на себя посвятить тебя…

— Если же он не сможет этого исполнить, то будут молчать. Кто будет начальствовать завтра над народом?

— Я.

— Ты? — с удивлением спросил Осия.

— Ты удивляешься, — отвечал Гур, — смелости пастуха вести стадо, но Господь всех царствующих, на Которого мы уповаем, будет нашим вождем, а я только буду подчиняться ему.

— Я также уповаю на Бога, — сказал Осия, — и он, через Мирьям, призвал меня сюда. — Теперь же мне дано важное поручение. Могу я видеть Моисея, пока еще не поздно?

— Ты слышал уже, что его нельзя видеть никому, даже и мне, до завтра, а может быть и до послезавтра. Не желаешь ли ты поговорить с Аароном?

— Он в стане?

— Нет, но мы ожидаем его возвращения до выступления народа, следовательно, через несколько часов.

— Имеет ли он власть в отсутствии Моисея решать важнейшие дела?

— Нет, он только говорит народу о том, что прикажет ему брат.

Тут воин, разочарованный, опустил глаза вниз и, после короткого размышления обратился к Мирьям:

— Моисею Господь Бог Наш изъявляет свою волю, а тебе, девственной сестре великого вождя народа, Всевышний также ниспосылает…

— О, Осия! — воскликнула пророчица и, как бы умоляя его, протянула ему руки; но военачальник продолжал:

— Через тебя повелел Господь Бог мне явиться народу; через тебя повелел Он мне принять другое имя, вместо данного отцом и матерью, которое я с честью носил тридцать лет. Покорный твоей воле, я оставил все, что возвышало меня среди людей, в Египте, в то время как я, призывая Имя Божие, шел почти на верную смерть, мне дали поручение, которое мне нужно здесь исполнить и я думаю, что все это случилось по воле Самого Бога. Я должен передать это народным вождям; но если я не найду Моисея, то я никому иному не могу сообщить, как только тебе, хотя ты и женщина; но ты, после своего брата, стоишь ближе всех к Богу и потому прошу тебя выслушать меня; другим нельзя пока знать, о чем я буду говорить.

Гур поднялся с своего места и спросил Мирьям, желает ли она выслушать сына Нуна без свидетелей?

Она ответила утвердительно.

Тогда Гур, гордый и спокойный, обратился к воину.

— Я полагаю, что Мирьям известна воля Божия и желания ее брата; она вполне сознает, как должны держать себя израильские жены. Если я не ошибаюсь, то под этим самым деревом твой отец, почтенный Нун, дал моему сыну ответ, который обязан дать Моисей каждому вестнику, пришедшему с поручением, подобным твоему.

— Разве оно тебе известно? — спросил Осия.

— Нет, — возразил тот, — но я предчувствую, в чем оно заключается; посмотри-ка сюда.

Затем он нагнулся с юношескою гибкостью и поднял сильными руками два больших камня, прислонил их один к другому, затем подкатил к ним несколько более мелких и, сложив все в кучу, воскликнул.

— На этот раз пусть будет свидетель между нами, как это некогда устроил Мициа Иакову и Лавану. И как тот наречен Господом, что он будет стражем между тем и другим, то же самое сделаю и я. — Тебе же советую не забывать об этом, когда мы будем отделены друг от друга. Я кладу руку на камень и свидетельствую, что я, Гур, сын Халева и Эфраты, не надеюсь ни на кого, кроме Бога, вызвавшего нас из царства фараона, для переселения в землю обетованную. — Тебя же, Осия, сына Нуна, спрашиваю я, — и Бог слышит нас: ожидаешь ли ты откуда помощи, кроме как от Бога Авраама, сделавшего нас Своим народом? И далее, ты должен засвидетельствовать, считаешь ли ты врагами Бога и нашего народа притеснявших нас Египтян, от рабства которых нас избавил Бог?

Воин хотел, было, резко ответить на эти вопросы, но Мирьям положила левую руку на края камней, а правою взяла руку Осии и воскликнула:

— Он спрашивает тебя перед лицом Самого Бога?

Осии удалось превозмочь свой гнев и, крепко пожав руку девушки, он возразил:

— Гур спрашивает, а я повременю с ответом, так как в данном случае нельзя ограничиться одними «да», или «нет». Теперь я также призываю Бога в свидетели и, в этот раз, ты одна, Мирьям, узнаешь, с какою целью я приехал. А ты Гур, смотри сюда! Как ты, также и я кладу руку на камень и клянусь, что всю свою надежду возлагаю на Бога. Он будет свидетелем между мною и тобою и пусть решит: иду ли я по правому пути, или заблуждаюсь. Я буду следовать Его воле, которую Он возвестил мне через Моисея, или через Мирьям. Все это я подтверждаю клятвой Богу.

Гур внимательно слушал его и был тронут до глубины души серьезностью его речи.

— Господь Бог принял твою клятву и к ней я присоединяю еще и другую. Наступит час, когда ты, в воспоминание об этом памятнике из камней, засвидетельствуешь о том, в чем ты мне теперь отказываешь; между нами не должно быть никакой вражды. Если же Всевышнему угодно будет сделать тебя предводителем народа, то я охотно передам тебе это звание, так как ты участвовал в нескольких войнах и более искусен в военном деле чем я. — А тебе, Мирьям, я напоминаю, что эти камни будут свидетелями твоего разговора с Осиею. Напоминаю также тебе и о словах, сказанных отцом Осии под этим самым деревом, и я призываю Бога в свидетели, что если бы Ури, мой сын, мое утешение, пошел бы в народ говорить о предложении фараона, то заслужил бы мое проклятие, которое отравило бы ему всю жизнь, между нашим народом найдется много легковерных, которых не трудно отвратить от почитания истинного Бога. Еще напомню тебе, Мирьям: если ты будешь искать меня, то всегда найдешь готовым помочь тебе, а дверь, которую я открыл тебе, никогда не закроется, чтобы ни случилось!

С этими словами он повернулся и ушел.

Они остались одни.

Осия, мечтавший всю дорогу о свидании с возлюбленной, вдруг точно встревожился и поник головою, Мирьям же, при приближении Осии, думавшая встретить его с радостью и вознаградить за любовь и верность, теперь, при виде этого безыскусственного памятника, смутилась, опустилась на землю и прислонилась головою к сучковатому стволу дерева.

Долго под сикоморою ничего не было слышно, кроме тихих стонов Мирьям и нетерпеливых шагов Осии, который, однако, не осмеливался беспокоить девушку.

Он никак не мог понять, что такое случилось с его возлюбленной.

Из речей Гура он узнал, что Моисей не допускал никакого посредничества; но все же Осии казалось, что те льготы, которые обещал фараон народу были милостью, ниспосланною свыше. Никто еще из евреев не знал об этом, и если Моисей именно был таков, каким знал его Осия, то Бог, вероятно, откроет ему глаза и укажет, что Он Сам избрал Осию, чтобы, через его посредство, привести народ еврейский к лучшей участи; он нисколько не сомневался, что перетянет на свою сторону и отца.

Но вот Мирьям поднялась: Осия, исполненный уверенности в успехе данного ему поручения, пошел, к ней навстречу и хотел заключить ее в объятия, но она отшатнулась от него и ее тихий грудной голос звучал теперь как-то резко и неприятно, когда она спросила воина, почему он так долго мешкал с возвращением и что он имел ей сообщить.

Она любила Осию, но в то же время предчувствовала, что и он явился с такими же предложениями, как и Ури, и гневные слова старого Нуна так и звучали у ней в ушах. Она боялась, что и ее возлюбленный шел ложным путем. Гур своим неожиданным поступком несколько охладил, вспыхнувшую в сердце Мирьям страсть к Осии, так что теперь она могла рассуждать хладнокровнее и благоразумнее; ей хотелось узнать, почему Осия, которого она призывала именем Божиим, так долго не возвращался и что его задерживало в Танисе; кроме того, ей показалось странным, почему Ефрем не вернулся вместе с дядею.

На безоблачном небе мерцали звезды, а там, на земле, под сикоморою, против дома Амминадава, сидела Мирьям и боязливо предлагала Осии вопросы, на которые тот отвечал отрывисто и нетерпеливо.

Уверенный в ее любви, он начал было говорить Мирьям, что приехал с целью на ней жениться, но она отклонила сватовство, сказав, что прежде он должен ответить на ее вопросы.

Однако, Мирьям испугалась своей собственной слабости и поскорее освободилась из объятий возлюбленного. А Иисус Навин стал ей рассказывать о борьбе, происходившей в нем до отъезда из Таниса; затем, сообщил ей также, как милостиво приняла его царская чета и поручила ему уговорить народных вождей вернуться в Египет; фараон же, с своей стороны, обещал дать всевозможные льготы евреям.

Затем, он стал говорить, что у евреев будет в Египте свое особое войско и он, Осия, возьмет на себя предводительство над ним и станет пещись о благе своего народа.

Тут он выразил надежду осчастливить свой народ, заботиться о его нуждах, лишь бы только Мирьям согласилась быть его женою, но она при его словах отняла от него руку, как-то испуганно взглянула на него и опустила глаза вниз.

Осия думал, что Мирьям поступила так вследствие девичьей стыдливости и придвинулся к ней ближе, но она только покачала головой и не дала ему руки. Тогда воин, вне себя от волнения, вскричал:

— Уж не думаешь ли ты, что Господь Бог, спасший меня чудом от гнева фараонова, допустил бы выпрашивать льготы для моего народа у владыки земного? Сильные мира сего никогда не дозволят этого слабым людям. Фараон сам заявил желание улучшить состояние моих единоплеменников и я не могу обмануть его, если он удостоил меня своего доверия.

Мирьям прервала его, едва удерживая слезы:

— Слабые сильным?! Неужели это твое мнение? Ты вынуждаешь меня ответить тебе словами твоего отца: «Кто же могущественнее: Господь Бог наш, или тот слабый человек, считающийся властелином, первенец которого только по мановению Всевышнего исчез с лица земли?! О, Осия, Осия!»

— Иисус Навин! — поправил он ее. — Неужели ты не хочешь называть меня именем, данным мне Богом? Я надеялся на помощь Всевышнего; вступая в царский дворец, я искал спасения и блага моего народа под защитою Бога и нашел. Но ты…

— Твой отец, Моисей и все старейшины народа еврейского не желают принимать ничего из рук египтян!. — возразила она, едва переводя дыхание. — Их обещания только на гибель евреям. Трава, посеянная нами, завянет от прикосновения их ног! Они воспользовались твоим мягкосердечием, чтобы заманить нас к себе и еще крепче сковать цепи, которые мы разорвали с помощью Бога. Я знаю…

— Довольно! — прервал ее Осия, трепеща от гнева. — Ненависть помрачила твой рассудок. Ты говоришь, что они воспользовались моим мягкосердечием, — вовсе нет. Я приехал сюда еще потому, что надеялся на твою любовь и верность. А где же эта любовь? Твое холодное сердце не знает любви, еще с моим поцелуем на твоих устах, ты отказываешь в моей просьбе, только из ненависти к египтянам. То, в чем другие женщины находят все свое счастье, ты безжалостно попираешь ногами.

Мирьям не выдержала более; она зарыдала, закрыв лицо руками.

С рассветом дня в лагере проснулась и жизнь, а слуги из дома Амминадава и Нагезона отправились за водою.

Мирьям стояла и плакала; еще недавно так радостно билось ее сердце, когда возлюбленный сказал ей, что поведет народ в землю обетованную; тогда она, Мирьям, бросилась к нему на грудь, чтобы хотя одну минуту насладиться высшим счастьем; но как быстро наступило горькое разочарование!.. Как задул утренний ветерок и закачал вершину сикоморы, Иисус Навин рассказал ей о льготах, обещаемых фараоном народу и Мирьям казалось, что с вершины дерева слышится голос разгневанного Бога или она опять внимает грозной речи Нуна; над Ури разразился весь гнев старика, а какая разница между предложением сына Гура и требованиями Иисуса Навина?

Народ слышал из уст самого Моисея, что евреи погибнут, если не останутся верны Богу, а поверят льстивым обещаниям фараона. Заключить союз с таким человеком, уничтожить все, к чему стремились ее братья и его родной отец было ужасной изменой! Но все же она любила Иисуса Навина и, вместо того чтобы оттолкнуть его, она с удовольствием прижала бы его к своей Груди.

А на вершине дерева продолжали шелестеть листья и Мирьям показалось, что это Аарон предостерегает ее от соблазна; она решила остаться непоколебимою. Затем, не обращая внимания на Иисуса Навина и на просыпающийся лагерь, она с поднятыми кверху руками бросилась под сикоморой, подняв влажные, широко открытые глаза к небу, точно ожидая откровения. На верхушке дерева по-прежнему шелестела зелень; но вдруг Мирьям показалось, точно все озарилось кругом, как это бывало всегда, когда пророчице являлось какое-нибудь видение. И вот в этом свете она увидела образ человека и, взглянув на него, испугалась; но кроме того каждая ветка твердила имя человека, изображение которого ей явилось, но это не был Иисус Навин, к которому стремилось ее сердце. И стоял этот человек, вытянувшись во весь свой громадный рост, торжественно положив руку на сооруженный им самим же из камней монумент.

С затаенным страхом смотрела она на этот образ и охотно бы закрыла глаза и потеряла бы слух, чтобы ничего не видеть и не слышать голоса, выходящего из дерева. Но вдруг образ исчез, замолк голос и ей показалось, что в светлом пламени она видит его, первого человека, которому она подставила свои девственные уста для поцелуя; он скакал с поднятым мечом впереди костров ее народа, на встречу какому-то невидимому врагу.

Быстро, как блеск молнии, явилось и исчезло видение и она знала, что это означает, прежде чем оно совершенно скрылось из глаз.

Человек, которого она назвала «Иисусом Навином», чтобы он сделался вождем ее народа, не должен ради любви отказываться от высоких обязанностей, которые возложил на него Всевышний. О поручении, данном Осии фараоном, никто не должен знать из народа, чтобы не совратиться с истинного пути. Мирьям теперь ясно сознавала, что ей следует делать. И точно, она верно поняла, чего требовало от нее видение, потому что не успела она подняться, как раздался голос Гура близ сикоморы и приказал толпам, стекавшимся со всех сторон, собираться к выступлению.

Иисус Навин, однако, не решался беспокоить молящуюся. Он был оскорблен до глубины души отказом Мирьям, но когда он взглянул на нее, стоявшую неподвижно, с руками поднятыми к небу, то понял, что в таком состоянии благочестивого настроения ее не следует беспокоить; ему еще никогда не случалось видеть женщины, которая бы так близко стояла к Господу, как Мирьям. И какое счастье было назвать своею эту чудную девушку.

Между тем люди и стада уже приближались к сикоморе, готовясь в путь; тогда Осия решился позвать Мирьям, та встала, повернулась к нему и сказала:

— Я беседовала с Господом, Иисус Навин, и теперь знаю Его волю. Помнишь ли ты в точности те слова, которыми Господь призвал тебя?

Воин утвердительно кивнул головой, а она продолжала:

— Хорошо, но теперь ты должен знать, что еще открыл Всевышний твоему отцу, Моисею и мне. Господу Богу не угодно, чтобы наш народ оставался в Египте, и Он поведет его далеко, далеко в ту страну, где над ними уже не станет властвовать фараон или его наместник, а у нас царем будет Сам Бог. Это Его воля и Он требует, чтобы ты служил Ему. Ты должен за нами следовать и, если нужно будет сражаться, ты станешь предводительствовать над еврейскими воинами.

Осия ударил себя кулаком в грудь и воскликнул в сильном волнении:

— Я связан клятвою и должен вернуться в Танис, чтобы сообщить фараону, как приняли его предложение вожди народа, к которым я был послан. Чего бы не стоило мне это, но я не могу сделаться клятвопреступником.

Хорошо же, возразила Мирьям, — тогда пусть расторгнутые узы, связывающие меня с тобою.

Он подошел к ней и хотел было взять ее за руку, но она отстранила его умоляющим жестом, отвернулась и пошла навстречу толпе.

Взрослые и дети расступились перед Мирьям, когда она, гордая и величественная, шла вперед и приблизилась к Гуру, отдававшему приказания пастухам; он, завидя[пророчицу, сам направился к ней и, после того как она сказала ему несколько слов, он положил ей на голову руку и произнес:

— Да благословит Господь Бог наш союз!

Взяв за руку Гура, Мирьям подошла к Иисусу Навину; ничто не выражало в ней сильного внутреннего волнения, только грудь ее время от времени тихо подымалась и опускалась, но щеки, как и всегда, были бледны, глаза сухи, походка ровная.

Она предоставила Гуру рассказать все Осии, от которого она отказывалась навеки; но лишь только воин узнал об этом, как отступил назад, точно пропасть разверзлась у его ног.

С побледневшими от гнева губами, смотрел он на эту неравную пару. Ему хотелось ответить насмешливой улыбкой на подобную неожиданность; но Мирьям смотрела серьезно и строго и он подавил охватившее его волнение, сказав несколько незначительных слов, какие обыкновенно говорятся в подобных случаях.

Однако, он сознавал, что не в силах сохранить надолго внутреннее спокойствие и потому простился с Мирьям, сказав, что пойдет к отцу поздороваться с ним и попросить его созвать старейшин народа для совещания.

Но прежде чем Осия успел окончить свою речь, собрались вооруженные пастухи, созванные Гуром, и спрашивали последнего, какие места занять им в полчище. Гур отправился с ними, а Иисус Навин и Мирьям остались одни.

— То что нас соединяло, — сказала она, — теперь порвано, но все же мы связаны друг с другом высшими целями. Я отказалась от того, что было дорого моему сердцу, только бы остаться верной Богу и моему народу? принеси и ты также жертву. Этот час из счастливого превратился в тяжелый, полный скорби; пусть наше горе принесет радость нашим одноплеменникам. Останься истым сыном твоего народа, каким ты родился от отца и матери. Будь вождем евреев, как повелел тебе Господь!

Если ты захочешь исполнить твою клятву и объявить старейшинам предложение фараона, то я знаю, что большинство согласится с тобою. Немногие будут против тебя, но прежде всех восстанет твой отец. Мне кажется, что я даже слышу, как он возвышает гневный голос против своего собственного любимого сына; но если ты не послушаешься отца и останешься глух к его наставлениям, то, конечно, евреи последуют за тобою в Египет, вместо того чтобы повиноваться воле Бога отцов их. Фараон же, вероятно, скоро отречется от своих обещаний и опять начнет мучить наш народ, который, живя среди язычников, забудет истинного Бога и станет опять поклоняться идолам, тогда проклятие отца падет на твою голову. Всевышний избрал тебя защитником евреев, а ты поведешь их на погибель. И я, хотя и слабая женщина, но остаюсь верна Богу и потому предостерегаю тебя: бойся наказания Божия, страшись проклятия отца! Берегись смущать народ!

Но тут ее прервала невольница, пришедшая позвать Мирьям домой. Однако, пророчица продолжала речь, но только очень тихо:

— Еще скажу тебе одно! Если ты не хочешь быть слабее женщины, противоречие которой возбудило твое неудовольствие, то откажись и ты от твоих желаний для блага тысячей людей, которые одной с нами крови! Ты должен мне поклясться…

Но тут у ней замер голос. Она напрасно искала опоры, протянув вперед руки; но вот она вскрикнула и пошатнулась.

Иисус Навин сильною рукою предохранил ее от падения, а некоторые женщины, услышавшие ее крик, прибежали на помощь и скоро привели Мирьям в чувство.

Придя в себя, она как-то дико озиралась кругом, но, увидев выражение беспокойства на лице своего бывшего друга, она вспомнила все, что было. Затем выпила несколько глотков воды, принесенной ей женами пастухов, отерла струившиеся из глаз слезы и обратилась с грустною улыбкою к Иисусу Навину.

— Я ведь слабая женщина!

Затем она направилась к дому, но, отойдя немного, снова повернулась, сделала знак воину подойти к ней ближе и тихо сказала:

— Ты видишь, они собираются, скоро выступят; ты все еще настаиваешь? Еще есть время собрать старейшин.

Он отрицательно покачал головою и, поймав ее благодарный взгляд, тихо прибавил:

— Я всегда буду помнить этот час, слышишь ли, жена Гура? Передай мое приветствие моему отцу и скажи, что я его люблю. Назови ему то имя, которое должен носить теперь его сын по повелению Бога; я надеюсь на помощь Всевышнего и иду в Египет, чтобы сдержать свою клятву.

Он поклонился Мирьям и направился было к лагерю, но она опять вернула его.

— Вот еще последнее; в дупле сикоморы Моисей оставил тебе письмо.

Воин бросился к сикоморе и нашел там дощечку, на которой стояло: «Будь крепок и тверд!»

Иисус Навин поднял голову и радостно воскликнул:

— Эти слова оживили меня! Если мы видимся здесь в последний раз, жена Гура, и мне суждено умереть, то знай, что я буду крепок и тверд. Ты же постарайся утешить моего отца.

Он поклонился в последний раз, сел на коня и поехал по дороге в Танис. Он знал, что его ожидает много опасностей впереди, но он не боялся их; его самые лучшие мечты были разбиты и им овладело полное равнодушие к жизни. Правда, когда ему вспоминался отец, ему становилось грустно, что он уехал, не повидавшись с ним, но рассудив хорошенько, он нашел, что все это было к лучшему, так как отец вряд ли бы понял побудительную причину, заставлявшую его непременно вернуться в Танис.

Осия, обдумывая все, что с ним случилось в последнюю ночь и утро, никак не мог поверить, что это было наяву.

Все происшедшее казалось ему каким-то странным тяжелым сном. А между тем все это была действительность, горькая тяжелая действительность.

В одном известном ущелье гор, Осия встретил много войска и несколько знакомых ему военачальников, он решился расположиться здесь отдохнуть, накормить и напоить коня, да и самому подкрепиться пищею.

После хорошего отдыха, он снова отправился в путь; но по дороге до самого города ему все попадались навстречу отряды войск и тут он узнал, что они получили приказание соединиться с войсками, приведенными Осиею из Ливии.

Но вот он въехал и в город: проезжая мимо храма Амона, Осия услышал доносившиеся до него жалобные крики; это его крайне удивило, так как ему сказали, что зараза совершенно прекратилась. Оказалось, что умер Руи, первый пророк, девяносто восьмилетний старец; его преемником был назначен Бай, который когда-то уверял старца в своей любви и привязанности.

— «Тот, помощью которого Иегова» — говорил пять дней спустя, горько усмехаясь, закованный в цепи государственный преступник, которого вели вместе с сорока другими осужденными через триумфальные ворота Таниса на Восток.

Целью путешествия этих несчастных были рудники на Синайском полуострове, где требовались еще каторжники для работ.

Но недолго усмешка играла на устах осужденного; его лицо опять сделалось серьезно и, взглянув на шедшего с ним рядом юношу, он сказал:

— Мужайся, Ефрем, мужайся! Не смотри в землю, а вверх.

— Молчать! — крикнул на преступника один из надзорщиков, сопровождавших арестантов и с угрожающим видом замахнулся на него плетью. Старший из преступников был Иисус Навин, а младший — его племянник Ефрем.

Ссылка в рудники считалась в Египте самым ужасным наказанием; действительно, осужденные подвергались в рудниках всевозможным унижениям и мучениям. Самые сильные и здоровые люди не выдерживали той непосильной работы, которая возлагалась на преступников. Если кого ссылали в рудники, то это было все равно, что подвергнуть медленной смерти, но ведь человек так дорого ценит свою жизнь, что готов вынести какие угодно мучения, будь то хоть каторжные работы в рудниках, лишь бы только не попасть в руки палача.

Однако, ободряющие слова Иисуса Навина мало подействовали на его племянника, юноша еле передвигал ноги и шел вперед с поникшею головою. Вдруг мимо осужденных промчалась колесница, на которой сидела пожилая женщина и другая, вероятно, молодая, плотно закутанная в покрывало.

Ефрему показалось, что он узнал ту, которая скрывалась под покрывалом, и он с напряженным вниманием следил за удалявшеюся колесницею; а между тем ради этой женщины он погубил себя, да и теперь готов был бы броситься за ней в огонь и воду.

Юноша не ошибся; женщина, сидевшая на колеснице, была, действительно, Казана.

У небольшого храма в роще, близ колодца для путников, Казана приказала остановиться, и сама стала ходить взад и вперед по лужайке; но вот на дороге показалась пыль и молодая женщина поняла, что приближалась партия осужденных, которых она обогнала.

Тогда Казана вынула золотой перстень и, когда осужденные поравнялись с нею, она подошла к главному надзорщику и стала с ним горячо о чем-то рассуждать, перстень незаметно скользнул в руку надзорщика; последний, вероятно, не ожидал такого богатого подарка и лицо его прояснилось; но Казана продолжала все еще его о чем-то упрашивать; лицо надзорщика опять омрачилось; вероятно, требования молодой женщины были слишком велики; но вот снова, точно по волшебству, в руке несговорчивого стража снова очутилась дорогая золотая вещь и он смягчился. Через несколько минут раздалась команда:

— К колодцу, эй, люди, напойте этих скотов; мы доставим их свежими и здоровыми под землю, копать руду!

А сам он подъехал к Иисусу Навину и сказал:

— Ты когда-то повелевал тысячами, а теперь самому пришлось слушаться. Эх, брат! Ну, вы, стражи, — обратился он к своим товарищам, — наблюдайте-ка хорошенько за остальными, а мне нужно сказать словечко этому парню с глазу на глаз.

Затем надзорщик захлопал в ладоши, точно он выгонял кур из сада и, пока осужденные, столпившись у колодца, вытаскивали ведро, чтобы напиться, он отвел Иисуса Навина и Ефрема в сторону, но разделить обоих было нельзя, так как их ноги были скованы вместе.

Скоро все трое скрылись из глаз за храмом; надзорщик опустился на ступеньку, сторожевые собаки растянулись у его ног, а Иисус Навин и его племянник уселись на стоявших рядом пнях.

Во время разговора надзорщик зорко следил за обоими евреями; они могли говорить сколько угодно, но он также хорошо знал свою службу, и, кроме того, надеялся, что при прощаньи ему перепадет кое-что за услугу. В продолжении двадцати лет он служил надзорщиком и еще не убегал ни один из порученных ему преступников, хотя некоторые из них и покушались дать тягу.

— Эта красивая женщина, — рассуждал надзорщик, — вероятно, прежняя возлюбленная парня, бывшего прежде военачальником.

Ему нередко случалось видеть в цепях под своей командой очень знатных лиц. Он полагал, что эта красивая женщина, вероятно, даст осужденному золото и положил вечером не осматривать арестантов. Он думал даже, что, быть может, несчастный военачальник и осужден из-за этой женщины.

— Ох, уж эти женщины! — подумал про себя страж.

Но вот молодая женщина подняла покрывало. Как же она красива; она плачет. А между тем старший из обоих осужденных стоял неподвижно на своем месте, он даже не протянул ей руки.

— Или, быть может, — это обманувшая его жена? — продолжал размышлять надзорщик. — Но, нет, нет! Он ласково говорит с нею, как отец с дочерью, но, впрочем, он слишком молод, чтобы иметь взрослую дочь. Загадка да и только!

Действительно, не только надзорщик за осужденными, но и всякий другой свидетель разговора Казаны с Иисусом Навином удивился бы, что такая красивая и богатая женщина разговаривает близ большой дороги с человеком, закованным в цепи.

Казана приехала повидаться с бывшим военачальником из страха за его судьбу; ее пылкое воображение рисовало ей самые ужасные картины; она не могла без слез вспомнить, что Осия должен будет работать в рудниках и выносить побои грубых стражей.

Отец Казаны вечером того дня, когда принесли к ним в дом бесчувственного Ефрема, вернулся домой и сказал дочери, что юноша останется у них заложником, так как тогда Осия непременно вернется в Танке и исполнит поручение фараона. Кроме того, отец объявил, что Осия может достигнуть высоких почестей и он, Горнехт, ожидает от этого оборота дела много хорошего для своего дома и для своей страны.

Это известие наполнило радостью сердце Казаны, она подумала что столь давно ожидаемое ею счастье уже, может быть, близко.

И вдруг теперь она видит его в цепях, осужденного на каторгу; он теперь уже для нее навсегда потеряй. Молодая женщина умоляла Осию не презирать ее и не проклинать, а прежде выслушать.

Осия сказал ей, что ничто так не может облегчить ему сердца, как если только она может оправдать себя от упреков и доказать, что нисколько не виновата в ужасной участи, постигшей его и юношу.

Она громко зарыдала и едва могла успокоиться, но придя в себя, рассказала все как было.

Вскоре после отъезда Осии, умер верховный жрец и в тот же день его преемником был назначен Бай, второй пророк. Этот человек был исполнен ненависти к евреям и их главному вождю Моисею, которых до сих пор защищал покойный Руи и царица. Бай уговорил фараона, не дожидаясь возвращения Осии, отправить войско в погоню за евреями и принудить их вернуться. Тогда Казана стала опасаться, что Осия не согласится сражаться против своих единоплеменников, тем более, что его послали заключить договор, который уже начинали нарушать.

Когда Осия вернулся в Танис, его даже не пустили к фараону, а посадили в тюрьму, пока он не даст присяги снова предводительствовать над своим отрядом и быть верным слугою царя. Однако, новый верховный жрец не забыл, что Осия спас ему когда-то жизнь, Казана знала это.

Ей было известно и то, что Бай думал вовлечь Осию в тайное предприятие, в котором участвовал и ее отец. Вот тогда Бай и предложил фараону освободить Осию от обязанности сражаться со своими единоплеменниками, если только он даст клятву быть верным фараону. Верховный жрец сам отправился в тюрьму к Осии и заявил ему о милости фараона, но бывший военачальник отверг это предложение со свойственною ему решимостью.

Отец Казаны также был сначала на стороне Осии и даже перестал ставить ему в упрек его происхождение.

На третий день после прибытия Осии в Танис Горнехт сам отправился к нему для переговоров.

Но и тут Осии было предъявлено предложение, исполнить которое он не мог. Начальник стрелков сказал ему, что охотно согласится иметь его, Осию, своим зятем.

— Что же ты ответил? — спросила Казана, пугливо глядя ему прямо в лицо.

— Я должен был возразить ему, что ты мне была дорога с самого твоего детства, но что есть важные причины, препятствующие мне связать свою судьбу с женщиной.

Казана вспыхнула и вскричала:

— Это потому, что ты любишь другую женщину из твоего народа, ту самую, которая послала к тебе Ефрема.

Осужденный покачал головою и ласково ответил:

— Ты ошибаешься, Казана! Та, о которой ты говоришь, теперь уже жена другого!

— Так почему же! — воскликнула вдова и посмотрела на него умоляющим взором, — почему же ты отказал отцу?

— Я не мог поступить иначе, дорогое дитя мое, возразил он с нежностью, положив ей руку на плечо. — Я всегда с самыми теплыми чувствами думаю о тебе, но все же я не мог исполнить желания твоего отца, потому что серьезное дело воспрещает мне завести свой собственный домашний очаг и наслаждаться безмятежным счастием, к которому многие стремятся: если бы мне и возвратили свободу, то и тогда моя жизнь была бы рядом тревог и борьбы.

— Но ведь многие, — возразила Казана, — уезжают на войну и потом с удовольствием возвращаются под свою кровлю к любимой жене.

— Конечно, конечно, — подтвердил он, — но меня призывают другие обязанности, которых вы, египтяне, не знаете. Я сын моего народа!

— И ему хочешь служить? — спросила Казана. А, я понимаю тебя хорошо! Тогда зачем же ты вернулся в Танис? Зачем отдался в руки фараона?

— Меня связывала клятва, мое бедное дитя, — ответил он мягко.

— Клятва! — воскликнула она, — смерть и неволя лежат между тобою и теми, которых ты любишь и которым хотел бы служить! О лучше бы тебе никогда не возвращаться в это место несправедливости, измены и неблагодарности! Скольким людям эта присяга причиняет горя и слез! Но вы, мужчины, ставите ваш долг выше страданий. Мне ты испортил всю жизнь, и между твоим народом живет твой отец, у которого ты единственный сын! Как часто мне случалось видеть этого славного старика с его блестящими черными глазами и густыми седыми волосами! Я думала, что и ты будешь такой же, когда достигнешь преклонного возраста всякий раз, когда встречала твоего отца в гавани или на переднем дворе царского дворца, где он распоряжался пастухами, приводившими быков и овец для стола фараона, как наложенную на евреев дань, А теперь у старика не стало сына и при воспоминании о тебе, его сердце будет обливаться кровью.

— У него есть сын! — возразил Иисус Навин, — и хотя этот сын закован в цепи, но он может выше держать голову, чем те, которые так изменнически с ним поступили. Они все, вместе с фараоном, вероятно, забыли, что я во многих битвах не щадил своей жизни, желая доказать верность царю. Менефта, его наместник и верховный судья, которому я спас жизнь, и все, считавшие меня своим другом, оставили меня и повергли в несчастие, и вместе со мною и этого ни в чем неповинного мальчика; да, их всех, всех без исключения…

— Не проклинай! — остановила его Казана.

Иисус Навин не обратил на нее внимания и продолжал:

— Я отомщу и никогда этого не забуду!

Молодая женщина испуганно прижалась к его плечу и начала умоляющим голосом:

— Я знаю, ты не можешь ему простить, но только не проклинай его, потому что он стал твоим врагом из любви ко мне. Ты хорошо знаешь моего отца и его горячую кровь, которая не охладела еще, несмотря на его годы. Он даже умолчал о том, что считал таким великим стыдом; он считал меня лучше всех в мире и знал, как многие знатные люди за меня сватались и я им отказывала. Скорее фараон простит любому бунтовщику, чем мой отец человеку, отказавшемуся от моей руки. Ом вернулся от тебя домой, как помешанный. Он бранился и в доме и на дворе; наконец, ушел к верховному жрецу, который еще подлил масла в огонь; все это я узнала от его жены, но и она много тебе повредила. Но раньше она была на твоей стороне, так как не забыла, что ты спас жизнь ее мужу; уже все было подготовлено, чтобы облегчить побег тебе и Ефрему…

— Я знаю это, — мрачно перебил ее Иисус Навин. — Но ты, Казана, также виновата, что ворота тюрьмы не отворились перед нами.

Молодая женщина всплеснула руками и воскликнула с неподдельным жаром:

— Если бы это от меня зависело, разве бы я так поступила? Конечно, и во мне шевельнулась гордость, как во всякой женщине, отвергнутой своим возлюбленным; но скоро мой гнев на тебя превратился в сострадание. Я все надеялась на улучшение твоей участи, но от меня скрывали весь ход дела и только вчера вечером, когда уже было слишком поздно, я узнала истину; конечно, верховный жрец мог многое сделать, но он не хотел становиться поперек дороги союзнику моего отца.

— Ты говоришь о принце Синтахе, племяннике фараона? — в волнении воскликнул Иисус Навин. — Они уже намекали мне о том, что для него подготовляется. Вместо сирийца Ларсу, они хотели назначить меня, если бы я только отказался от своих единоплеменников и позволил бы им распоряжаться по их усмотрению; но я лучше соглашусь вытерпеть все мучения, чем опозорить себя таким постыдным делом. Аарсу подходил лучше для их темных планов, но и он, в конце концов, им изменит. Что касается до меня, то принц имеет серьезную причину питать ко мне ненависть.

Казана закрыла ему рот рукою, тревожно указала на Ефрема и надзорщика и, затем, тихо сказала:

— За что же принц ненавидит тебя?…

— Этот человек хотел и тебя завлечь в свои сети, но узнал, что ты всегда желала мне добра, — прервал ее бывший воин.

Она покраснела, покачала головою и прибавила:

— Поэтому-то Аарсу, которого он притянул на свою сторону, должен наблюдать за ними.

— О, сириец будет смотреть в оба, — возразил осужденный. — Но, кажется, уже довольно! Я верю тебе и от души благодарю тебя, что ты приехала повидаться с нами несчастными. Как часто вспоминал я во время моих походов о хорошенькой девочке, росшей на моих глазах.

— И будешь вспоминать о ней и потом без ненависти и гнева?

— Конечно, всегда.

Тогда молодая женщина в страстном волнении схватила руку осужденного и хотела было поднести ее к губам, но он отдернул ее.

Она посмотрела глазами полными слез и грустно проговорила:

— Ты лишаешь меня милости, в которой благодетель не откажет последнему нищему.

Затем она поднялась и сказала так громко, что даже надзорщик очнулся и посмотрел на солнце.

— Я говорю тебе, что наступит время, когда ты будешь просить о милости поцеловать с благодарностью эту руку! Это будет тогда, когда гонец привезет тебе и этому мальчику известие о свободе, которую вы оба так пламенно желаете; и это будет дело рук Казаны.

И молодая женщина покраснела от охватившего ее волнения. Иисус Навин взял ее правую руку и сказал:

— О, если бы тебе удалось исполнить то, чего жаждет твоя добрая душа! Как я буду тебе благодарен, если ты смягчишь судьбу этого мальчика, захваченного в твоем доме. Но, как честный человек, я должен тебе сказать, что никогда более не вернусь на службу к египтянам; что бы там ни случилось, но телом и душою я буду принадлежать тем, которых вы преследуете и среди которых я родился.

Она опустила вниз свою прелестную головку, но скоро опять подняла ее и сказала:

— Как ты честен и справедлив, другого такого человека не найдется на свете; это я еще знала, бывши ребенком. И если я среди своего народа не найду человека, который заслуживал бы такого же уважения, как ты, то я всегда буду о тебе помнить. Вероятно, бедной Казане удастся освободить тебя, и тогда не презирай ее, если увидишь, что она находится в более худшем положении, чем ты ее оставил; если она будет в большом унижении и подвергнется страшному позору…

— Что ты хочешь сделать? — прервал он ее.

Но он не получил ответа; надзорщик поднялся с своего места и, захлопав в ладоши, закричал:

— Вперед! Эй вы, кроты! Живо в дорогу!

Сердце защемило у осужденного; он поцеловал Казану в лоб и прошептал ей:

— Не беспокойся о нас, если только наша свобода будет стоить тебе унижения. Нам больше никогда не видеться; моя же жизнь, на воле или в неволе, будет полна лишений и упорной борьбы. Ночь все темнее и темнее будет окутывать нас своим покровом, но как бы ни была она темна, все же мне и этому мальчику будет светить звезда: это воспоминание о тебе, мое верное, милое дитя!

Затем он повернулся к Ефрему; юноша схватил руку рыдающей женщины и прижал ее к губам.

— Вперед! — крикнул еще раз надзорщик, затем помог щедрой молодой женщине сесть на колесницу и крайне удивился, что она опять с таким вниманием следила за обоими осужденными.

Лошади, запряженные в колесницу, тронулись; раздались новые крики надзорщиков, послышался свист плетей по обнаженным спинам и жалобный крик и, затем, осужденные двинулись в дорогу, продолжая путь на восток. Цепи на ногах волоклись по пыли, которая, поднимаясь вверх, окутывала всю толпу, точно также как душа каждого осужденного была охвачена ненавистью, тоскою и страхом за будущее.

Большая дорога, идущая мимо храма, у которого сделали привал осужденные, разделялась на две ветви: одна вела на юг, к Суккоту, а другая тянулась в юго-восточном направлении через укрепления на перешейке к горным рудникам.

Немного спустя после отправления осужденных из Таниса, оттуда выступило и войско, стянутое для преследования евреев; а так как преступники промешкались довольно долго у колодца, то войско почти настигло их. Скоро появились и гонцы, чтобы очистить воинам дорогу. Они приказали осужденным остановиться, пока не проедут возы с палатками и домашнею утварью фараона. Издали уже слышался стук колес.

Надзорщики над осужденными радовались этой остановке, так как им незачем было торопиться. День был жаркий, идти становилось трудно и если преступники опоздают к месту их назначения, то надзорщики могут отговориться, что их задержали войска.

Иисус Навин также остался доволен этим неожиданным привалом, так как скованный вместе с ним Ефрем внушал ему серьезные опасения; юноша или вовсе не отвечал на вопросы дяди, или же бормотал какой-то вздор, а бывшему военачальнику хорошо было известно, что многие люди, осужденные на каторгу, впадали в идиотство или совершенно сходили с ума. Но мимо них должна была проходить часть войска и это новое для него зрелище могло рассеять мрачное настроение духа юноши.

В стороне от дороги был холм, заросший тамариндовым кустарником; туда и отвел надзорщик своих пленников. Он был строг, но не жесток и позволил осужденным растянуться на песке, так как последующий переход должен был быть очень продолжителен.

Только что осужденные расположились у холма, как послышался снова стук колес, ржание коней, команда, а время от времени резкий крик осла.

Лишь только показались первые колесницы, Ефрем спросил: не это ли едет фараон? Иисус Навин отвечал ему с усмешкою, что когда властелин Египта идет в поход во главе своего войска, то вслед за передовым отрядом, посылается все необходимое для лагерной стоянки, потому что фараон и его вельможи любят являться в стан, когда уже палатки разбиты, стол накрыт и воины, по знаку военачальников, отправились спать.

Иисус Навин не успел еще окончить своей речи, как показалось несколько пустых телег и ослов. Обыкновенно, с каждой деревни, мимо которой проезжал властелин Египта, бралась дань в виде хлеба, муки, битого скота, домашней птицы, вина и пр., и все это навьючивалось на ослов или складывалось в телеги; за день перед проездом фараона по известной местности, появлялись сборщики, отбиравшие у поселян все лучшее для властелина Египта.

Вскоре показались и бойцы на колесницах, небольших двухколесных тележках, обшитых бронзою, везли каждую из них два коня и на каждой помещались воин и возница. На брустверах колесницы были укреплены большие колчаны, а каждый воин упирался на копье или на громадного размера лук. Одежда воинов пестрела яркими красками — и была вышита шелком, серебром и золотом.

Затем, дядя указал племяннику на громадные шесты и толстые свертки драгоценных материй, предназначавшихся для царской палатки; далее шли ослы, впряженные в тележки с разною утварью и припасами для фараона и, наконец, многочисленный царский штат: врачи, смотрители за одеждой, заготовщики дорогих мазей, повара, плетельщики венков, стражи, невольники; все эти лица должны были непременно находиться при царе во время его походов. Эти люди только что вышли из столицы, не успели утомиться и от нечего делать шутили между собою; если кто-либо из них замечал осужденных, то, по египетскому обычаю, бросал в них каким-либо едким словом; другие же, желая выказать свою доброту, подавали им милостыню, наконец, третьи посылали им через погонщиков ослов плоды и разные подарки, так как многие хорошо понимали, что никто не может ручаться за свою судьбу; иной сегодня свободен, а завтра будет осужден. Старший надзорщик позволял осужденным принимать подаяние, а если какой-нибудь мимо идущий невольник, проданный Иисусом Навином за негодность, кричал ему — Осия — и указывал на него с самым отвратительным жестом, то старший надзорщик, этот грубый человек, который все же обладал добрым сердцем, подносил оскорбленному свою собственную бутылку и давал ему выпить глоток вина.

Ефрем, пришедший из Суккота в Танис с посохом в руках, с ломтем хлеба и с куском баранины, выразил свое удивление, что одному такому человеку, как фараон, требовалось столько вещей и прислуг; юноша опять впал в прежнее состояние полного равнодушия, пока дядя не привел его снова в себя своими объяснениями.

Как только миновал лагерный обоз, старший надзорщик захотел, было, двинуть осужденных в путь, но передовые гонцы, предшествовавшие стрельцам, задержали их, говоря, что преступникам не следует смешиваться с воинами; так они и остались у своего холма смотреть на мимо проходившие войска.

За стрелками следовали тяжеловооруженные воины с громадными щитами и в воловьих шкурах, спускавшуюся от груди до самых пят.

Осия объяснил племяннику, что вечером этих воинов расставляли вокруг палатки фараона, так что получалось нечто вроде живого забора. Эти воины имели при себе по копью и по мечу, наподобие кинжала; за тяжеловооруженным отрядом следовали пращеносцы; при виде этих последних, Ефрем в первый раз заговорил сам, не дожидая вопроса дяди; юноша уверял, что пращи, изготовляемые еврейскими пастухами, гораздо лучше египетских и что ему лично приходилось несколько раз убивать на охоте из пращей не только пантер, волков или шакалов, но даже и коршунов; рассказывая об этом, юноша так воодушевился, что даже осужденные стали прислушиваться к его словам.

Так по порядку проходили мимо них войска и затем показался новый ряд бойцов на колесницах; тогда надзорщик над осужденными воскликнул:

— Добрый бог! Властелин обоих миров! Да процветает его жизнь, да будет он здоров и невредим!

Затем он упал на колени, а преступники растянулись лицом вниз, целуя землю и в то же время следя за надзорщиком, чтобы по данному им знаку всем вместе воскликнуть: «Жизнь, здоровье, благополучие»!

Долго, однако, лежали на земле преступники, пока проехали все колесницы с бойцами; показались телохранители, — это были все воины из чужеземных народов, — затем несли идолов, потом шла толпа жрецов и носителей перьев, за ними опять телохранители и только после них показался фараон со своею свитою, во главе которой ехал верховный жрец Бай на позолоченной боевой колеснице; в нее были впряжены прекрасные гнедые жеребцы. Так как Бай еще раньше состоял военачальником, то теперь он также нашел необходимым лично принять участие в походе для преследования евреев, тем более, что это было сделано по повелению богов. Он был одет в платье жреца, но в шлеме полководца; наконец, следовал и фараон, но он не сидел на боевой колеснице как всегда сидели его предшественники, а его несли на троне под великолепным балдахином, прикрепленным к шестам страусовыми перьями; по обеим сторонам шли опахальщики.

Менефта, оставив за собою город и триумфальные ворота, заснул, так как на улицах крики народа не давали ему покоя; опахальщики закрыли лицо фараона веерами, так что он безмятежно покоился мирным сном, тем более, что крики преступников еще плохо до него достигали. Но вот милостивое движение его правой руки показало, что он слышал крики несчастных и затем опять закрыл глаза.

Золотая же колесница фараона, запряженная прекрасными конями и ехавшая пустая, привела Ефрема в несказанное удивление.

Пока Иисус Навин объяснял племяннику, из какого финикийского города были привезены золотые колесницы, тот схватил его за руку и воскликнул:

— Она, она! Посмотри-ка, ведь это она!

Юноша при этом покраснел. Действительно, Казана сидела на той самой колеснице, в которой приезжала к осужденным, а теперь находилась в числе придворных, вместе с другими женщинами, принимавшими участие в походе, названном одним старым, закаленным в бою, военачальником пехоты — «увеселительной прогулкой».

Во время прежних походов в Сирию, Ливию и Эфиопию, фараона сопровождали только его избранные наложницы в плотно закрытых носилках, оберегаемые евнухами; но на этот раз жена верховного жреца вздумала участвовать в походе, а ее примеру последовали и другие знатные египтянки, тем более, что они могли, испытывая все волнения войны, не подвергаться никакой опасности.

Появление Казаны крайне удивило жену Бая, так как еще накануне молодая вдова не в состоянии была двинуться с места. Казалось, что она выздоровела по какому-то волшебству и отправилась в путь. Быть может, причиной тому был Синтах, племянник фараона, которого она прежде чуждалась, а теперь поняла свою оплошность.

В то время, когда они проезжали мимо осужденных, принц стоял подле Казаны на колеснице и объяснял ей, шутя, значение цветов в букете, тогда как Казана уверяла его, что этот букет не мог предназначаться для нее, так как час тому назад она даже и не думала принимать участия в походе. Синтах же возражал, что Гафоры еще при восхождении солнца предсказали ему, какое счастье его ожидает сегодня.

Скоро к колеснице Казаны подошло еще несколько придворных и послышался веселый разговор, смех и шутки; жена Бая сошла со своей громадной дорожной колесницы, села в носилки и приказала нести себя к колеснице молодой вдовы.

Иисус Навин видел все; от него не укрылось, как Казана, питавшая прежде такое отвращение к Синтаху теперь кокетливо била его по руке веером; он понял, что молодая вдова затеяла с принцем опасную игру.

Когда Синтах поравнялся с осужденными, они, по знаку своего надзорщика, приветствовали его громкими криками, как члена царского дома. Казана и Синтах взглянули в ту сторону, откуда раздавались крики и молодая женщина, увидев Осию, побледнела, затем принц стал что-то говорить с Казаной то улыбаясь, то серьезно; казалось, он как будто не хотел сначала уступить ее желанию, но затем соскочил с колесницы и махнул старшему надзорщику:

— Видели ли эти люди, — начал он так громко, что Казана могла его слышать, — лицо доброго бога, властелина обоих миров?

Получив отрицательный ответ, он продолжал:

— Все равно они видели мое лицо и лицо прекрасной женщины и потому имеют полное право на милость. Ты знаешь, кто я. Отменить скованным по двое цепи.

Затем, сделав знак надзорщику, шепнул ему.

— Но теперь смотреть в оба! Вот там, около куста, этот Осия, я не люблю его, это бывший военачальник. Когда вернешься обратно, явись ко мне и сообщи мне все об этом человеке. И помни, чем он спокойнее станет, тем глубже я запущу в кошелек руку. Понял?

Надзорщик поклонился и при этом подумал: смотреть-то я буду, принц, но также стану наблюдать и за тем, чтобы «мои кроты» не покушались на свою жизнь. Странно право: чем выше стоят эти господа, тем делаются они кровожаднее! А сколько их являлось ко мне все с подобными предложениями. Он освобождает этих негодяев от цепей, а мне хочет сковать душу проклятым убийством. Не на такого напал, Синтах!

— Эй, вы, молодцы! — обратился он к другим надзорщикам, — дайте сюда мешок с ручными инструментами и раскуйте «кротам» цепи.

Пока осужденным расковывали цепи у ног, — для большей безопасности, оставили скованными руки, войска фараона прошли линию.

Казана упросила Синтаха, чтобы тот распорядился освободить несчастных от цепей и затем откровенно призналась, что ей невыносимо видеть бывавшего в их доме военачальника в таком ужасном положении. Жена Бая поддержала ее желание и Синтаху пришлось уступить.

Иисус Навин знал, кому он обязан этою милостью и принял ее с сердечною благодарностью. Теперь он мог идти свободно, но какое-то странное чувство страха овладело всем его существом.

Он понимал хорошо, что такое войско как у фараона могло разбить неприятеля в десять раз сильнее, чем его народ. Он заботился не о себе, — его участь уже решена, — но о своих несчастных единоплеменниках, которым придется погибнуть от руки египтян.

Иисус Навин тихо спросил у Ефрема, что не тянет ли его к своим, сражаться в их рядах против такого сильного неприятеля, на что юноша ответил:

— Моим единоплеменникам ничего более не остается, как только сдаться ввиду такого войска. Что нам недоставало до выступления? Ты был также еврей, а служил же военачальником у египтян, пока не последовал зову Мирьям. На твоем месте я поступил бы иначе.

— А как? — строго спросил Иисус Навин.

— Как? — переспросил юноша, и в этом повторенном вопросе так и сказался весь пыл его молодой души. — Как? Остался бы там, где честь и слава. Я знаю, ты мог бы сделаться величайшим из великих, счастливейшим из счастливых; но ты не хотел этого.

— Долг мне повелевал поступить так, серьезно сказал дядя, — я никому не имел права служить, кроме народа, среди которого родился.

— Народу? — с презрением повторил юноша, — я знаю этот народ, а ты видел его в Суккоте. Бедные, самые несчастные люди; делают все только из-под палки, а состоятельные ставят свой скот выше всего; если же они принадлежат к старейшинам колен, то спорят между собою из-за всяких пустяков. Меня они считали одним из богатых, а я между тем не сожалею об отцовском доме, бывшем одним из самых больших. Если кто видел лучшее, тот не станет стремиться к подобной жизни.

Иисус Навин рассердился и стал бранить племянника за то, что тот хулит свой народ. Он так возвысил голос, что надзорщик приказал ему замолчать; это, казалось, было приятно юноше; во все время дальнейшего пути дядя несколько раз обращался к племяннику, спрашивая его, не отказывается ли он от своих необдуманных слов, но Ефрем отворачивался от него и ворчал. Когда небо озарилось звездами, осужденные остановились на ночлег под открытым небом и после скудного арестантского ужина они могли лечь спать.

Иисус Навин вырыл себе руками место в песке для сна и помог сделать то же самое Ефрему.

Когда дядя и племянник улеглись рядом, то первый стал говорить о Боге отцов их и о счастье, ожидающем евреев, но юноша прервал его:

— Они не доведут меня живым до рудников, лучше умереть во время бегства, чем терпеть такое унижение.

Тогда Иисус Навин опять сказал ему несколько теплых слов и снова напомнил о его обязанностях по отношению к народу; но юноша просил оставить его спокойно спать; несколько минут спустя он толкнул дядю и спросил:

— Что такое они замышляют там с принцем Синтахом?

— Право не знаю, но хорошего тут ничего не может быть.

— А где же Аарсу, сириец, предводительствовавший азиатскими наемными войсками; твой враг, стороживший нас с таким усердием? Я не видел его вместе с другими.

— Он остался со своим отрядом в Тайнее.

— Сторожить дворец?

— Конечно.

— Фараон почтил его своим доверием?

— Да, хотя он этого и не стоит.

— А он сириец и одной с нами крови.

— Он более схож с нами, чем египтяне, по языку и по внешнему виду.

— Я считал его нашим; он ведь также, как ты, был прежде, одним из первых в войске.

— Есть еще и другие сирийцы и ливийцы, начальствующие над значительными отрядами, как например Бен-Мацана, один из первых вельмож двора, а его отец был еврей.

— И тех и других не преследуют ради их происхождения.

— Утверждать это, было бы несправедливо. Но к чему ведут все эти вопросы?

— Я лег спать…

— И тебе пришли в голову подобные мысли? Нет, это все неспроста. Ты хочешь поступить на службу к фараону.

— Они уничтожат весь наш народ и, если кто и останется в живых, то будет отведен в рабство. Мой дом уже и теперь предназначен к разрушению и мне не достанется ни одной головы из моего прекрасного стада; твой отец взял с собою мое золото и серебро и, раз он будет убит, то все достанется египтянам. И когда я буду свободен, неужели мне вернуться к своим, обжигать вместе с ними кирпич и гнуть спину под ударами?

Иисус Навин прервал его с жаром:

— Ты должен воззвать к Богу отцов твоих, чтобы Он защитил наш народ. Если же Господь Бог порешил уничтожить его, то будь мужчиной и научись ненавидеть всеми силами твоей души тех, нога которых раздавила твоих единоплеменников. Беги тогда к сирийцам, предложи им твою молодую руку, умеющую владеть оружием, и не отдыхай до тех пор, пока не отомстишь тем, которые безвинно пролили кровь твоего народа, а тебя заковали в цепи.

Опять водворилось молчание; только Ефрем тяжело дышал и, наконец, тихо сказал дяде:

— Цепи не стесняют нас более и как я могу ненавидеть ту, которая нас освободила от них?

— Будь благодарен Казане, — прошептал Иисус Навин, — но презирай ее народ.

Затем Осия опять ничего не слышал, кроме тяжелого дыхания племянника.

Полночь миновала, луна, бывшая на прибыли, высоко поднялась уже на безоблачном небе; Иисус Навин еще не спал, ом стал прислушиваться к Ефрему, оттуда также сначала ничего не было слышно, но потом явственно стали раздаваться звуки — точно скрежетанье зубов. Осия подумал, что это мыши грызут остатки черствого хлеба осужденных. Подобный скрежет не мог бы дать заснуть человеку, желавшему спать, а бывший военачальник хотел бодрствовать, чтобы при удобной минуте опять наставить ослепленного на путь истины; но он напрасно ждал: племянник не начинал разговора.

Иисус Навин хотел было уловчиться положить руку на плечо юноши, но он оставил это намерение, когда при свете луны, увидел, что Ефрем поднял одну руку, между тем, как их связали еще крепче обе вместе, прежде чем он лег спать.

Теперь Иисус Навин понял, что юноша перегрыз своими острыми зубами веревки, от чего и происходил так удививший его шум; вскоре Ефрем поднялся и посмотрел сначала вверх, а потом вокруг себя.

С напряженным вниманием следил дядя за действиями своего племянника и сердце бывшего воина забилось от страха. Ефрем замышлял о бегстве и первый шаг уже был сделан. Но повезет ли ему счастье? Этот юноша может очутиться на ложном пути. А между тем Ефрем был сын его любимой покойной сестры, круглый сирота. Он вырос на чужих руках, не зная ни ласк матери, ни ее наставлений.

Эти мысли не давали покоя Иисусу Навину; он обвинял себя всецело в несчастий племянника, пришедшего к нему с поручением от Мирьям. Он хотел, было, сказать несколько слов юноше, чтобы тот не изменял своему народу, но не проронил ни одного слова из страха обратить внимание сторожей, а он стал уже принимать участие в побеге Ефрема, точно последний действовал с его согласия.

Итак, вместо всяких наставлений, он только молча смотрел на племянника. Юноша же наклонился к дяде и тихо прошептал.

— Хочешь я и тебе развяжу веревки? Мои руки свободны.

Мрачное лицо Иисуса Навина прояснилось.

Этот мальчик, все-таки был славный малый; он ставил свою жизнь на карту, желая освободить того, кто грозил ему, если убежит вместе с ним, преградит дорогу туда, где Ефрем в своем юношеском ослеплении надеялся найти счастье.

Иисус Навин внимательно осмотрелся вокруг. Небо еще было безоблачно, но если северный ветер продержится, то тучи, поднимающиеся с моря, скоро его покроют; сторожа зорко следили за осужденными и, время от времени, перекрикивались между собою, трудно было обмануть их бдительность; но дядя с племянником устроились на скате холма, на мягкой почве, откуда вилась тропинка в долину, и если неустрашимому юноше удастся ее достигнуть, а оттуда пробраться к кустарникам, то там, при темноте, им легко будет скрыться.

Однако, Иисус Навин знал, что один из сторожей то стоял на возвышенном месте, то ходил взад и вперед, и мог легко заметить движения Ефрема, и он не решился подвергать юношу опасности, и сказал:

— Ступай ты один, проберись ползком по тропинке вправо от тебя, добеги до Соляной Долины. Я буду наблюдать за сторожами и, когда облако закроет луну, я тихо захраплю, а ты беги; присоединись к нашему народу, кланяйся моему отцу, уверь его в моей любви и верности; слушайся его советов и наставлений, это будет для тебя самое лучшее. Облако приближается к луне, теперь больше ни слова.

Ефрем все настаивал, желая развязать дяде руки, но тот велел ему молчать, облако закрыло месяц; сторож ходил взад и вперед над их головами, в это время к нему пришел другой на смену и они стали тихо разговаривать между собою; Иисус Навин захрапел и стал прислушиваться с сильно бьющимся сердцем, удерживая дыхание и вперя взор на тропинку.

Сначала послышалось высекание огня и, вскоре затем, показалось пламя, так как сторожа зажгли костер для защиты от диких зверей и могли увидеть пустое место Ефрема.

Но как Иисус Навин ни напрягал слуха, он не мог расслышать ми шагов Ефрема, ни даже легкого шума, произведенного беглецом; до него доносились только мерные шаги сторожей и звук их голосов, но он не мог разобрать самих слов, так как его мысли были заняты Ефремом. В это время месяц выплыл из-за облаков, и его серебристые лучи осветили долину; Иисус Навин, как ни напрягал глаза вдаль, не мог различить ничего похожего на человеческую фигуру. Мороз пробежал у него по коже. Не случилось ли чего с мальчиком? Не встретилось ли ему какого-либо препятствия? Выступ скалы, или, при этом вся кровь застыла у него в жилах, или, пробираясь ощупью, не попал ли он в пропасть и не упал ли в бездну?

О, как ему хотелось услышать хотя малейший шум и знать, что юноша жив. Но вот, облака снова заволокли месяц. Иисус Навин опять стал прислушиваться. Вдруг раздался шум падающих каменьев и сыпавшейся земли и месяц снова показался во всем своем блеске, и тут Иисус Навин заметил живое существо, пробиравшееся по тропинке между скалами и походившее скорее на зверя, чем на человека, так как оно пробиралось на четвереньках.

Он вздохнул свободнее, зная хорошо, что беглец далеко уйдет от своих преследователей. Желая ввести в заблуждение сторожей, Иисус Навин громко закричал:

— Шакал!

Но их не так легко было обмануть; скоро стали раздаваться свистки за свистками; сторожа будили своих товарищей и стали осматривать арестантов. К Иисусу Навину также подошел сторож с зажженною лучиной в руках, но около него, как нарочно, лежали перегрызенные веревки Ефрема; сторож взял их, заглянул на то место, где спал Ефрем; оно было пусто.

— Убежал! Молодой еврей с курчавой головой убежал, — закричал он и понес веревки к старшему надзорщику.

Последний созвал собак, дал им понюхать веревки и приказал искать. Остальных осужденных собрали, сделали им перекличку и перевязали их попарно веревками.

Затем надзорщик отправился со своими собаками искать след беглеца.

В это время, сердце Иисуса Навина сильно билось, он только надеялся на прыткие ноги племянника. Действительно, через несколько времени надзорщик вернулся со своими собаками, не найдя беглеца. Он сознался, что его старые ноги не в состоянии догнать юношу, и послал двух младших сторожей.

Надзорщик был страшно взбешен и проклинал принца Синтаха, вмешавшегося не в свое дело. Затем он приказал сковать снова всех осужденных, и Осию заковали вместе с хромым стариком и, кроме того, их заставили всех стоять у костра до самого утра.

Надзорщик догадался, что бывший военачальник, желая ввести сторожей в заблуждение, закричал: «шакал»! и дал себе слово, выместить на нем всю злобу.

Иисус Навин не давал ответов на расспросы своего товарища по цепи, так как ожидал с нетерпением возвращения посланных за Ефремом сторожей. Затем, он собрался с мыслями и стал молиться, отдав свою судьбу и судьбу юноши в руки Бога отцов его; но его молитва часто была прерываема бранью и насмешками сторожей.

Но человек, повелевавший когда-то тысячами, спокойно переносил грубости, считая это как бы неизбежным злом; но все же он едва мог скрыть свою радость, когда, с восходом солнца, явились измученные сторожа, посланные в погоню, и принесли с собою собаку с раздробленным черепом.

Надзорщику оставалось теперь только заявить о побеге в первом укреплении Этама, куда и направились осужденные.

Преступники двинулись в путь, и сторожа беспрестанно их подгоняли. День был жаркий, солнце сильно пекло; но Иисус Навин, привыкший к продолжительным переходам, терпеливо переносил все мучения, тогда как его товарищ по цепи, поседевший за письмом, еле передвигал ноги; он, наконец, совсем упал, так что пришлось его посадить на осла, а с Иисусом Навином сковали другого, брата первого; это был смотритель царских конюшен, сильный и рослый египтянин, приговоренный к каторжным работам только потому, что приходился родственником одному государственному преступнику.

С этим Иисусу Навину было идти гораздо легче и, притом, бывший смотритель царских конюшен внушил ему большое участие; он рассказывал, что оставил жену и ребенка в крайней нужде; два старшие мальчика умерли у него от заразы и он не мог даже позаботиться об их погребении, так как в то время сидел в тюрьме.

После второго привала огорченный отец сделался еще откровеннее. Он жаждал мести и предполагал, что такое же чувство должно было зародиться и в нем, который попал в беду из более высшего положения в государстве, чем то, которое занимал смотритель царских конюшен. Последний рассказал, что у него была невеста, принадлежавшая к наложницам фараона, и вот через нее-то удалось затеять заговор против фараона в доме затворниц. Теперь, вероятно, ему хочется знать, кого женщины желают посадить на место Менефты.

Иисус Навин вопросительно посмотрел на своего собеседника, а тот прошептал:

— Синтах, племянник фараона, и его мать стоят во главе заговора. Раз я буду свободен, то вспомню и о тебе; моя невеста меня никогда не забудет.

Затем он пожелал узнать, за что Иисус Навин ссылается в рудники, и тот рассказал ему также все откровенно.

Когда египтянин узнал, что его сковали вместе с евреем, он сильно рванул цепь и проклял свою судьбу; но скоро его гнев несколько успокоился, тем более, что Иисус Навин смиренно переносил его брань; зато бывшей смотритель царских конюшен не досаждал ему более вопросами и жалобами.

А Иисус Навин предался своим мыслям и старался проверить свои чувства, овладевшие им в последние дни.

Это размышление принесло ему пользу; он несколько успокоился и на следующем же ночлеге крепко заснул.

Когда он проснулся, небо было усеяно звездами и это напомнило ему ночь в Суккоте и то горестное для него утро, когда его возлюбленная, отказавшись от него, заставила его служить Богу и народу. И теперь над ним возвышался звездный небесный свод и Иисусу Навину казалось, что он никогда еще не чувствовал так близости Бога, как в ту минуту. Он стал думать о безграничном могуществе Господа и пришел к тому убеждению, что Всемогущий Творец неба и земли, избравший евреев своим народом, не даст им погибнуть от руки египтян.

Но тут он вспомнил о своем несчастном положении, что, быть может, ему придется скоротать весь свой век в рудниках; но опять луч надежды закрался в его сердце и он стал думать, что Бог не допустит его до такого ужасного несчастия и избавит его от рук врагов.

Утром осужденные шли по пустынной местности и достигли, наконец, первого укрепления. Здание укрепления возвышалось на каменистой почве и вокруг него не было видно никакой растительности; укрепление было обнесено валом и деревянным забором; в здании и около него суетились вооруженные воины; туда уже дано было знать о намерении евреев пробиться сквозь укрепления на перешейке и потому-то там приняли приближавшихся осужденных за передние отряды евреев, но когда преступники подошли ближе, то их узнали: тем более, что уже старший надзорщик послал гонца к начальнику укрепления с бумагою от высшего начальника относительно пропуска преступников через укрепление.

Осужденных впустили в ворота и отсюда им уже нельзя было убежать, если бы даже и ушли все сторожа. Забор был слишком высок, а если бы кто вздумал влезть на крышу здания и оттуда спуститься вниз, то его поймали бы раньше, чем он успел бы скрыться за валы укрепления.

Когда-то Иисус Навин был сам военачальником в этом укреплении. Здесь ждали теперь евреев, так как Моисей не вернулся в Египет, на юг он тоже не мог идти, потому что там были озера, а как перевести сотни тысяч народа через глубокие воды? Затем Иисус Навин слышал, как начальник укрепления говорил старшему надзорщику, что евреи свернули к югу и теперь, вероятно, бродят по пустыне; об этом уже дано знать в Такие, но там фараону пришлось отложить выступление войск, пока не кончится семидневный траур по наследнику престола. Это послужило на пользу странствующим евреям; недавно прислано с голубем письмо, что Моисей со своим полчищем расположился станом у Пигагирофа, так что войску нетрудно будет их сбросить в воду, как стадо скота, так как им нет хода в другие стороны.

Надзорщик с удовольствием выслушал все эти новости и затем указал на Иисуса Навина начальнику, давно узнавшему в нем своего бывшего товарища по оружию. Начальник взглянул на него и сказал так громко, что осужденный мог его слышать:

— Закон воспрещает нам говорить с государственными преступниками, но я пошлю этому человеку вина и ты его с ним разделишь.

Когда они подошли к воротам, то надзорщик рассказал начальнику о побеге Ефрема и прибавил, что Осия содействовал в этом своему родственнику.

Тогда начальник провел рукою по волосам и заметил:

— Я с удовольствием бы сделал ему что-нибудь приятное, хотя он мне и без того много обязан, но если он не стоит этого, то уж оставим лучше вино, вы и так довольно промешкали в дороге.

Сердитый и недовольный отошел надзорщик от начальника и стал готовиться со своими осужденными в дальнейший путь через пустыню по направлению к рудникам.

Теперь Иисус Навин шел с поникшею головою; он знал, что евреи, и между ними его отец находятся в беспомощном состоянии, а он, Иисус Навин, не может им помочь. О, он сумел бы провести их через пустыню, ему знакома была эта дорога. И вот в нем сильнее прежнего закипела злоба ко всему, что звалось египетским. Он вспомнил недостойный поступок начальника укрепления и его взорвал еще более сильный гнев, но он должен был молчать и таить все в себе до поры до времени. Как-то он совершенно машинально взглянул на старшего надзорщика и заметил, что у того горят щеки и блестят глаза каким-то странным огнем, и он понял, что и этого человека не пощадила лихорадка, жертвою которой сделались многие осужденные во время пути.

Когда наступили сумерки, осужденные остановились ночевать в пустыне; в душе у Иисуса Навина поднялась целая буря и это ужасное состояние духа вполне гармонировало с окружающей его природой. Кругом все было мрачно; с севера надвигалась туча и, прежде чем она успела разразиться молнией, громом и дождем, сильные порывы ветра со свистом и ревом закрутили в воздухе горячий песок и буквально засыпали им спавших осужденных. Сторожа связали им руки и ноги и держали концы веревок. Ночь была темная, а костер погас от дождя и кто бы согласился преследовать беглецов в такую ужасную погоду?

В то время как египтяне дрожали от грома и молнии, считая это явление природы гневом их разъяренного бога Зефа, Иисус Навин даже и не помышлял о бегстве, а мог бы воспользоваться этою удобною минутою, чтобы избавиться от своих мучителей. В эту бурную ночь Иисус Навин как будто окончательно сознал, что Бог призвал его быть щитом и мечом Своего народа и от этого сознания грудь его гордо поднималась.

Буря, разразившаяся с наступлением сумерек, свирепствовала также и над перешейком. На озерах поднялись громадные волны, море также сильно бурлило.

Даже севернее, где войско фараона, защищенное одним из самых сильных укреплений по линии Этама, только что расположилось лагерем, вихрь гудел с большою силою, крутя в воздухе песок, так что у палаток фараона и знатных лиц постоянно были в движении молотки, так как рабочие все глубже и глубже вбивали колья палаток в землю, в виду того, что сильный ветер угрожал сорвать палатки.

На севере висела грозная туча, однако, месяц и звезды время от времени выплывали из-за туч и дождя в этой полосе земли также не было; везде горели огни, у которых жались друг к другу воины.

Хуже всего приходилось часовым; воздух был томителен, несмотря на северный ветер, дувший прямо в лицо и засыпавший песком.

В северной части лагеря было поставлено всего два часовых, ходивших взад и вперед, и этого было совершенно достаточно, так как, вследствие дурной погоды, никто не выходил из лагеря и не входил в него. Только три часа спустя после захождения солнца подошел к лагерю высокий стройный человек, еще юноша, он показал часовым письмо и просил их указать ему палатку принца Синтаха.

Этот новоприбывший, казалось, пришел издалека, так как его вьющиеся волосы были в страшном беспорядке, а ноги в пыли и грязи; он не возбудил ни малейшего подозрения, потому что держал себя совершенно свободно и с полным достоинством; его значок гонца был в совершенном порядке, письмо же, принесенное им, было, действительно, адресовано на имя принца, что подтвердил из зернового склада писец, сидевший вместе с другим Служащим и одним из военачальников у ближнего костра.

Наружность юноши многим понравилась, и так как он пришел из Таниса и принес, вероятно, много новостей, то ему тотчас очистили место у огня и предложили ужин, но посланный торопился.

Он поблагодарил, отказался от приглашения и попросил дать ему проводника, что и было тотчас исполнено. Однако, юноша скоро узнал, что добраться до члена царской семьи было не так легко, как он думал, потому что палатки фараона, его родственников и сановников находились в середине лагеря и были окружены тяжеловооруженными воинами и, когда юноша достиг до них, то его пересылали от одного к другому, рассматривая письмо и его значок гонца; проводника отпустили, а вместо него явилось знатное лицо, которого называли очами и ушами фараона; этот сановник взял письмо и хотел было осмотреть печать, но юноша решительно воспротивился этому и потребовал письмо обратно, сказав, что ему приказано его лично отдать принцу; тогда юноше указали две палатки, сильно качавшиеся от ветра: одна из них принадлежала принцу Синтаху, а другая Казане, дочери Горнехта; тогда гонец обратился к придворному, вышедшему из первой палатки, показал ему письмо и просил отвести его к принцу; но придворный заявил, что он домоправитель Синтаха и сам передаст письмо своему господину; Ефрем — гонец был он, — согласился сделать угодное царскому домоправителю, если только тот доставит ему пропуск в палатку молодой вдовы.

Придворному, вероятно, очень хотелось заполучить письмо в свои руки и, осмотрев юношу с головы до ног, спросил, знает ли он лично Казану? Гонец уверил его, что он давно знает молодую вдову и даже имеет передать ей кое-что на словах. Тогда египтянин усмехнулся и сказал:

— Хорошо, только следует поберечь нам наши ковры от таких ног как твои, притом ты, кажется, слишком утомлен и тебе нужно подкрепить себя пищею. Иди за мною!

Тогда придворный повел своего гостя к большой палатке, у дверей которой сидел старый невольник и еще другой, едва вышедший из детского возраста, оба они сидели у огня и доканчивали свой ужин.

Завидя же приближающегося господина, оба невольника вскочили со своих мест, а царский домоправитель приказал старику-невольнику вымыть ноги гонцу, а младшему идти на кухню принца и спросить хлеба, вина и мяса; затем, придворный провел Ефрема в палатку и спросил, почему он, будучи, как видно, не из невольников и не простых поселян, дошел до такого ужасного положения; гонец объяснил, что на дороге встретил тяжелораненного человека и снял с себя верхнюю часть своего передника, чтобы перевязать раны несчастному; тогда придворный вынул тонкий полотняный платок и подал его гонцу.

Ответ Ефрема, походивший на истину, не стоил ему никакого затруднения и, при том, звучал так искренне, что придворный вполне ему поверил; однако, доброта египтянина показалась Ефрему достойной самой искренней благодарности и юноша не возражал ничего, когда любопытный домоправитель, не портя печати, опытною рукою нажал сверток папируса, так что образовалось отверстие и можно было прочитать содержание письма. Но тут круглые глаза старого придворного сверкнули зловещим огнем и лицо египтянина, показавшееся сначала юноше добродушным, теперь напоминало разъяренную кошку.

Как только домоправитель окончил чтение письма, он усадил Ефрема ужинать и явился только тогда, когда юноша уже окончил еду, пообчистился, помазал волосы и подвязал на бедра подаренный ему платок и, стоя перед зеркалом, хотел, было, надеть широкий золотой наручник.

Но он мешкал; он знал хорошо, что идет на большую опасность; наручник этот был единственною драгоценною вещью, оставшеюся у Ефрема; ему стоило немало труда прятать его под передником во время тюремного заключения. Эта вещь могла еще сослужить ему хорошую службу; но все же он боялся надеть ее, так как золото могло привлечь на юношу внимание и его могли узнать.

Но любуясь в зеркало своим лицом и питая тщеславное желание понравиться Казане, Ефрем забыл и осторожность и благоразумие и на его руке скоро заблестело дорогое украшение.

С удивлением смотрел домоправитель на гордого, красивого юношу, в которого так скоро превратился грязный, оборванный гонец. Придворный спросил Ефрема, не родственник ли он Казаны, но, получив отрицательный ответ, пожелал узнать, из чьей он семьи.

Несколько времени Ефрем в смущении смотрел в землю, затем попросил придворного избавить его от ответа, так как ему нужно переговорить сначала с дочерью Горнехта.

Домоправитель посмотрел на юношу, качая головою, и оставил его в покое; то, что он узнал из письма, была тайна, которая могла стоить жизни лицу знавшему ее, а знатный молодой гонец мог быть сыном вельможи, принадлежавшим к числу заговорщиков принца Синтаха.

Мороз пробежал по телу придворного, и он с участием и робостью смотрел на юношу, вступившего с молодых лет на такой опасный путь.

Принц Синтах только легкими намеками посвятил своего домоправителя в тайну и теперь еще придворному пока можно было отделить свою судьбу от участи своего господина. Если он это сделает, то ему может предстоять счастливая и покойная старость, если же он последует за принцем и заговор удастся, то прежний домоправитель может взлететь высоко.

Выбор, конечно, был крайне затруднителен, тем более, что домоправитель имел многочисленное семейство. Однако, он отвел Ефрема к палатке Казаны, а сам отправился к своему господину.

В палатке молодой вдовы все было тихо. С замирающим сердцем подошел Ефрем к дверям и когда он, собравшись с мужеством оттолкнул прикрепленный к земле занавес, надутый ветром как парус, то он очутился в темном пространстве, к которому справа и слева примыкали еще другие подразделения палатки. В первом было также мрачно, как и в среднем, а из правого пробивалась полоска света. Палатка была с плоскою крышею и подразделялась на три части, и вероятно, в освещенной части и сидела та, к которой он пришел.

Чтобы не подвергнуться новому подозрению, Ефрему нужно было победить свой страх и вот он уже нагнулся, чтобы откинуть занавес, прикрепленный на крючках к полу, и дверь, ведущая в освещенную часть палатки отворилась и на пороге показалась фигура женщины.

— Кто тут? — послышался вопрос.

С крепко сжатыми руками и тяжело дыша, собрал он, наконец, все свое мужество и отодвинул занавес в сторону, женщина встретила его легким криком, но юноша скоро пришел в себя, так как на лицо стоявшей на пороге упал свет и Ефрем узнал в ней не Казану, а ее кормилицу, сопровождавшую свою госпожу к осужденным и, затем, в лагерь.

Кормилица была доверенным лицом своей госпожи, Ефрем это знал, так как, когда он в первый раз явился в дом начальника стрелков, эта женщина ухаживала за ним и мазала ему раны бальзамом, а во время его второго посещения она, вместе, со своею госпожою, ухаживала за ним. Он часто болтал по целым часам с этою женщиною и знал, что она к нему расположена: постоянно ласкала его, расспрашивала о его народе и даже заявила, что она сама сириянка, а этот народ родственен евреям. Кормилица понимала даже по-еврейски; она уже двадцатилетнею женщиною была привезена в Египет в царствование Великого Рамзеса. Эта женщина привязалась к Ефрему еще потому, что он напоминал ей ее собственного сына.

Юноше нечего было опасаться этой женщины; он взял ее за руку и сказал, что убежал от сторожей и пришел теперь к ее госпоже просить совета и помощи.

Слово «убежал» успокоило кормилицу; она тотчас отправилась доложить своей госпоже о Ефреме.

Несколько минут спустя юноша уже стоял перед женщиною, сделавшеюся его путеводною звездою. Он глядел на ее красивое, хотя и красное от слез, лицо и, несмотря на то, что Казана, прежде чем поздороваться с Ефремом, осведомилась — с ним ли Осия, но юноша простил ей эту обиду, нанесенную любимою женщиною, тем более, что молодая вдова так ласково посмотрела на него и, обратясь к кормилице, заметила, что Ефрем на ее взгляд вырос и выглядит свежим и здоровым; при этих словах юноше, действительно, казалось, что он вырос.

Казана хотела знать все подробности, касающиеся Осии, и юноша вполне удовлетворил ее любопытство. Затем, положено было скрыть Ефрема от посторонних глаз и для этого кормилица, с помощью юноши, плотно закрыла главный вход в палатку; потом решили, что, по знаку той же кормилицы, Ефрем должен каждый раз прятаться в темную часть палатки и не выходить, пока его не позовут. Молодая вдова приказала принести вина и выпила за здоровье новоприбывшего, потом предложила юноше сесть у ее ног на шкуре жирафа и снова закидала Ефрема вопросами о том, как ему удалось ускользнуть от надзора сторожей. Он все подробно сообщил ей, начиная с момента, когда принц Синтах приказал снять с осужденных цепи.

Конечно, Ефрем ни слова не сказал Казане о том, что дядя просил его вернуться к своему народу, но юноша не мог этого исполнить, так как его тянуло к ней.

Оказалось, что отец Казаны остался в Танисе и юноше нечего было опасаться встречи с этим суровым человеком и быть им узнанным.

Казана также рассказала, как она плакала после разлуки с осужденными и что пусть Осия узнает, на какие жертвы способна любящая женщина. Юноша не преминул упомянуть и о том, что предлагал дяде развязать и его веревки, но тот отказался, думая, что своим согласием еще может повредить племяннику и задержать его. Тогда молодая вдова повернулась к кормилице и заметила:

— Это один только Осия способен на подобное самопожертвование.

Действительно, бегство Ефрема было сопряжено с большими опасностями; правда, он еще с детства отличался быстротою ног и теперь ему это пригодилось, а дорогу он научился распознавать по звездам и вот, слыша свистки сторожей и лай собак, он бежал без оглядки все вперед и вперед; часто он спотыкался о камни и неровности почвы, так что даже падал, но быстро поднимался и опять бежал. Одну из собак, напавшую на него, он убил о скалу, а другой — камнем размозжил голову. Из других преследователей он не видел никого ни ночью, ни на следующий день. Наконец, ему удалось достигнуть большой дороги, и тут люди указали ему путь к лагерю фараона. Однако, к полудню он почувствовал сильнейшую усталость и заснул под широкою тенью сикоморы; когда же он проснулся, то солнце клонилось уже к закату. Юноша был страшно голоден и вытащил с поля несколько штук реп, но тут показался хозяин, накинулся на беглеца за воровство и Ефрем еле спасся от его преследования.

Часть следующей ночи он брел по дороге и отдыхал у колодца, так как знал, что дикие звери избегают столь людных мест.

После восхождения солнца, он снова пустился в дорогу и шел по той самой местности, где проходили войска. Дойдя до одной плодородной долины, он увидел вдали деревню и намеревался пройти в нее, думая продать там свой золотой наручник, а на вырученные деньги купить себе пищи, так как голод сильно его мучил; юноша даже рассчитывал, что у него должно еще остаться несколько меди и серебра на дорогу, но, размыслив хорошенько, он отказался от этого намерения: его могли принять за вора по его оборванной одежде и снова засадить в тюрьму.

Тогда, как не было ему горько, он решился попросить милостыню и для этого остановился у дверей одного поселянина и попросил хлеба, но жестокий египтянин не дал ему ничего, а только посмеялся, что такой крепкий и здоровый юноша, вместо того, чтобы работать — просит подаяние, тогда как это простительно делать только старым и калекам. Другой отказал также и даже грозил прибить Ефрема.

Юноша шел с поникшею головою и уже стал приходить в отчаяние, как одна молодая женщина догнала его, сунула ему в руку хлеба и несколько штук фиников, заметив при этом, что дала бы и больше, но недавно через их деревню проезжал фараон и пришлось доставить ему очень много припасов, так что поселяне сами остались почти и без ничего.

Это столь неожиданное подаяние Ефрем съел у первого колодца и оно показалось ему вкуснее самых дорогих яств.

Позавтракав, Ефрем как-то нерешительно побрел далее, но, казалось, сама судьба приняла его сторону и указала ему путь. Около получаса шел он по пустынной местности и, вдруг, на краю дороги увидел молодого человека, почти одних лет с ним. Этот юноша держал ногу обеими руками и громко стонал. Ефрем подошел к нему ближе и, к немалому удивлению, увидел, что это был никто иной, как гонец Казаны; Ефрему приходилось часто встречаться с ним во время своего пребывания у Горнехта.

— Any, наш нубийский скороход! — прервала его молодая женщина.

Ефрем отвечал утвердительно и продолжал свой рассказ.

Нубиец был послан своим господином передать письмо принцу Синтаху как можно скорее, и быстроногий юноша, часто перегонявший благородного коня, летел по дороге, как стрела, и уже давно прибыл бы на место своего назначения, если бы ему не попал в ногу осколок стекла; рана его была очень глубока.

— И ты помог ему? — спросила Казана.

— Как же я мог поступить иначе? — возразил Ефрем. — Несчастный исходил кровью и был бледен, как смерть. Я снес его к ближайшему водоему, промыл рану и помазал ее бывшим с ним бальзамом.

— Еще год тому назад я подарила ему банку с бальзамом, чтобы он носил ее в кармане, — вставила свое слово тронутая кормилица и отерла слезы.

Ефрем сказал ей, что нубиец с благодарностью говорил ему о ее подарке, и, затем продолжал:

— Я оторвал у него верхнюю часть передника, перервал ее на полосы и перевязал больному рану, как умел. Тогда гонец, не знавший о случившемся со мной несчастий, передал ему значок и письмо, прося доставить последнее принцу Синтаху. О, с каким удовольствием принял я на себя это поручение, и не прошло двух часов, как я уже был у лагеря. Письмо теперь в руках принца, а я вот здесь и вижу, что мое присутствие тебе приятно. А я хотя и вполне счастлив сидеть тут у твоих ног и смотреть на тебя и очень благодарен тебе, что ты выслушала мой рассказ, но ведь меня опять поймают и закуют в цепи. О, мое несчастье так велико! У меня нет ни отца, ни матери, которые бы меня любили, ты одна только дорога мне, не отталкивай меня! — вне себя воскликнул он.

Вследствие пережитых Ефремом за последние дни событий, он был в крайне напряженном состоянии и теперь, глядя на ласковое выражение лица Казаны, не мог более выдержать и зарыдал, спрятав лицо в колени Казаны.

Молодая женщина почувствовала сострадание к юноше и у ней на глазах также показались слезы. Она подняла его голову, поцеловала его в лоб и в обе щеки и сказала:

— Ты — бедный юноша! Зачем я тебя буду отталкивать? Твой дядя — самый дорогой для меня человек в целом мире, а ты все равно, что его сын. Ради вас я решилась на то, от чего в другое время отвернулась бы с отвращением; но теперь пусть другие говорят про меня, что им угодно, меня это нисколько не огорчает; только бы мне удалось то, за что я готова отдать свою жизнь. Подожди, мой бедный мальчик… — и она вторично поцеловала его в обе щеки, — я постараюсь очистить и твой путь от терниев. Но теперь, пока, довольно!

Она говорила серьезно и пылкому юноше пришлось обуздать свой порыв.

Вдруг Казана вскочила и испуганно вскрикнула:

— Прочь, прочь на место!

У палатки послышались мужские шаги, и Ефрем понял, что ему нужно было скорее спрятаться в темную часть палатки, куда он и пошел вслед за кормилицею; юноша так перепугался, что еще долго дрожал, забравшись в темный угол. Но вот открылся занавес палатки и какой-то мужчина прошел в освещенную половину; юноша слышал, как Казана дружески приветствовала гостя и как бы удивилась его позднему приходу.

Кормилица же накинула плащ на обнаженные плечи юноши и шепнула ему:

— Пред восхождением солнца стой вблизи палатки, но не входи туда, пока я не позову тебя, если ты только дорожишь жизнью. У тебя нет ни отца, ни матери; Казана, — это лучшая женщина из лучших. Я много передумала во время твоего рассказа и, так как я желаю тебе добра, то скажу откровенно: у тебя есть дядя — лучший из всех мужчин, а я знаю толк в людях. Делай то, что тебе советовал он, и это принесет тебе пользу. И если, по его приказанию, ты должен уйти далеко отсюда и от Казаны, то тем лучше для тебя. Мы плывем по бурным волнам и если бы это делалось не для Осии, то я удержала бы мою госпожу обеими руками. Но для него, — я уже старуха, — я готова в огонь и в воду. Мне грустно и за Казану и за тебя. Ты так напоминаешь мне моего родного сына. И так, повторяю тебе: слушайся дядю, поступай, как он приказывает, иначе ты погибнешь, а это будет мне жаль.

Затем она, не дожидаясь ответа, толкнула его в небольшую прорезь палатки и подождала, пока юноша вышел совсем; затем она прошла к Казане, беседовавшей со своим поздним гостем; но молодая вдова говорила о таких вещах, которые не должен был слышать посторонний свидетель и потому приказала зажечь лампу у своего шандала и велела ей идти спать.

Старуха повиновалась, но, войдя в темное отделение палатки, она легла на свою постель, стоявшую подле постели ее госпожи, и, закрыв лицо руками, горько заплакала.

Бедной кормилице казалось, что свет перевернулся вверх дном. Она никак не могла понять своей дорогой Казаны, искренне предавшейся человеку, который — как давно знала кормилица — был ей противен.

Ефрем, выйдя из палатки, плотно прижал ухо к ее стене. Осторожно прорвал он маленькое отверстие в материи, так что мог все слышать и видеть, что происходило в освещенном отделении.

Непогода загнала всех в палатки, за исключением тех, которые должны были по службе оставаться на воздухе; юноше нечего было опасаться, что его откроют, потому что от палатки падала тень и скрывала его от посторонних глаз. Он был закутан в плащ и, если время от времени и чувствовал озноб, то это происходило от нравственного потрясения.

Принц, знатный и могущественный, был тот человек, к которому Казана припала головою на грудь и ее уста не отказывали ему в горячих поцелуях. Юноша видел это и был возмущен, не за себя, конечно, так как Казана не давала ему никаких обязательств; но ведь ее сердце принадлежало его дяде, ему одному отдавала она преимущество перед всеми мужчинами, ради его спасения она готова была на все и, вдруг теперь юноша видел собственными глазами, что она лгала. Ведь и с ним, Ефремом, она была ласкова, но это были только крошки, падавшие со стола Осии, тогда как принц, по всей вероятности, имел на Казану большие права. И юноша чувствовал себя обманутым, униженным, оскорбленным! Притом он знал, что Синтах был врагом его дяди и именно на этого-то недруга она и променяла своего прежнего возлюбленного! Иногда юноша закрывал даже глаза, чтобы не смотреть на то, что происходило в палатке, но вдруг, точно какая-то сверхъестественная сила нагибала его взглянуть туда и он снова открывал глаза и смотрел; бывали минуты, что ему хотелось разорвать материю, ворваться в палатку, повергнуть на землю и убить этого ненавистного человека, а изменнице, вместе с самыми жестокими укорами, напомнить об Осии.

В этой ненависти юноши так и проглядывала его пылкая страсть; еще так недавно он считал себя счастливейшим из смертных, а теперь — он самый жалкий. И вот он хотел уже бежать отсюда, но вдруг раздался смех Казаны и какая-то неведомая сила удержала Ефрема; ему хотелось послушать их разговор.

Сначала кровь так сильно клокотала в Ефреме, что он не в состоянии был следить за нитью разговора в палатке, но, мало-помалу, он стал схватывать на лету отдельные фразы, а затем понял и все, о чем говорили, и ему тогда показалось, что он стоит на краю ужасной пропасти.

Принц умолял Казану быть к нему благосклоннее и не прекословить его желаниям, но вдова наотрез отказывалась от его нежных ласк; принц настаивал и обещал, что сделает ее царицею, когда ему удастся овладеть престолом, к чему он так пламенно стремится. Принц явственно сказал эту фразу, так что Ефрем ее прекрасно понял, но следующие затем слова было трудно разобрать, тем более, что он говорил, перебегая с одного предмета к другому, то уверяя Казану в своей пламенной любви, то успокаивая ее, когда она выражала страх или отвращение к его планам. Затем, вскоре, принц вспомнил о письме, принесенном Ефремом, прочитал его вслух и объяснил его значение. Юноша содрогнулся от ужаса, узнав подробности заговора, о котором упоминалось в письме; первою его мыслью было выдать изменников тому, на низвержение которого они посягали, но, поразмыслив хорошенько, он остановился на том, что будет теперь держать Казану и принца в руках. И тут ему припомнились слова его дяди.: «Не давай права ни знатным, ни бедным смотреть на тебя иначе, как только с полным уважением, и тогда ты будешь держать голову высоко, как самый гордый из боевых героев в пурпуровом одеянии и золотом панцире».

У дяди в лагере и в доме Казаны, когда его трясла лихорадка, он постоянно повторял про себя эту фразу, но в тюрьме и во время бегства, она почему-то исчезла у него из памяти. В палатке же у домоправителя она припомнилась юноше в то время, когда ему прислуживал старый невольник, а теперь она положительно не выходила у него из головы. И странно! Изменник, сидевший в палатке, носил пурпуровое одеяние и золотой панцирь и имел вид боевого героя, а между тем не смел высоко поднимать головы, так как замышлял нечестное и противозаконное дело.

В свертке, принесенном юношею в лагерь, находилось два письма: одно от заговорщиков из Таниса, а другое от матери Синтаха.

Мать ожидала его скорее обратно и сообщала ему, что сириец Аарсу, предводительствующий отрядом из чужеземцев и охраняющий в настоящее время дворец, а также и дом царских женщин, готов ему присягнуть. Итак, если верховный жрец Амона, в то же время верховный судья, наместник и хранитель печати провозглашает его, то он и будет царем, а так как дворец для него открыт, то принц может беспрепятственно вступить на престол; если же вернется прежний фараон, то телохранители поймают его и уберут прочь с дороги туда, куда прикажет им тайно Синтах, нелюбивший полумер; между тем, верховный жрец настаивал, чтобы держать Менефту в заточении.

Теперь можно было опасаться только преждевременного приезда из Фив Сети, второго сына фараона, сделавшегося, после смерти старшего брата, наследником престола; накануне голуби прилетели с письмом, что Сети уже в дороге. Поэтому-то Синтаху и, желавшему провозгласить его фараоном, верховному жрецу, надо было поторопиться.

Также против возможности восстания войск были приняты меры: как только евреи будут истреблены, то большая часть военных сил, не подозревающая о низвержении своего главнокомандующего, будет отведена на прежние места стоянки. Телохранители были все за Синтаха: отряды же войск, которые должны вернуться в столицу, могут усмирить Аарсу с его воинами, если только дело тут дойдет до крайности.

— Теперь мне только остается, — сказал принц и при этом вздохнул с облегчением, как человек, только что окончивший трудную работу, — через несколько часов вернуться с Баем в Танис, короноваться в храме Амона, провозгласить себя царем и поселиться во дворце, как подобает фараону, а все остальное пойдет своим чередом. Сети, которого египтяне называют наследником престола, такой же бесхарактерный человек, как и его отец, и потому должен смириться, в виду совершившихся фактов, а в случае необходимости, его можно будет заставить покориться и силою. А что Менефта не переступит более порога дворца в Танисе, за это ручается начальник телохранителей.

Второе письмо было к самому фараону от матери принца, которая просила царя отпустить в столицу, как можно скорее, ее сына и верховного жреца Бая, и не делать упреков первому, что тот оставил войско из трусости, незадолго до сражения. Эта женщина уверяла, что желает видеть перед смертью сына, так как дни ее сочтены; верховный же жрец умилостивит богов к ней, а без этой поддержки она готова прийти в отчаяние.

Письмо матери принца к фараону было последнее, что слышал Ефрем, и это привело его в сильную ярость; он ясно видел, что мать подстрекала сына на самое ужасное злодеяние.

Юноша был до такой степени взволнован, что даже не слышал, как Казака заставила поклясться Синтаха исполнить ее просьбу, когда он вступит на престол.

При этом молодая вдова заметила, что не будет просить у него ни денег, ни земли, а только одной справедливости.

А Ефрем, между тем, очнулся и снова вспомнил слова дяди, и только теперь понял, какая большая опасность угрожала ему; он порешил скорее бежать из того места, где люди помышляли только об убийствах, измене и коварстве.

Юноша, приняв такое намерение, направился к выходу из лагеря, но, сделав несколько шагов, он, взглянув на небо, убедился, что после полуночи прошло не более двух часов. Кругом господствовало безмолвие; только изредка слышалось ржание или топот коней; но в это время все же опасно было оставить лагерь: юношу могли заметить и задержать, благоразумие требовало быть осторожным и терпеливым; но вот взор Ефрема нечаянно упал на палатку царского домоправителя, из нее только что вышел старый невольник посмотреть, не возвращается ли его господин от принца.

Старик дружески приветствовал Ефрема и предложил ему войти в палатку и отдохнуть. Ефрем принял С благодарностью это предложение и только когда растянулся на постели и расправил свои члены, то тогда только увидел, что очень устал; сначала юноша думал о том, как бы ему добраться до своих, потом еще пришли ему в голову другие мысли и он сам не помнил, как заснул очень крепко, так что, с наступлением утра, старый невольник едва разбудил его, а между тем в лагере уже все оживилось: то слышалась команда, то пение, то говор.

Принц Синтах и верховный жрец получили позволение от фараона ехать в Танис, чтобы исполнить желание «умирающей».

Ефрем же, простившись со старым невольником, отправился отнести плащ кормилице Казаны и сообщить ей, что он намерен следовать совету своего дяди.

Затем он пустился в дорогу.

Юноша, при общей суматохе, незаметно прошел лагерь и, вступив в пустыню, вздохнул с большим облегчением, так как избавился от беды. К ночи он достиг Таниса, в который несколько дней тому назад вступал еще мальчиком, а теперь, вследствие пережитых им испытаний, он считал себя вполне взрослым мужчиною.

Долго шел еще Ефрем по направлению к морю; вчерашняя буря миновала, но он узнал, по волнению зеленоватой поверхности моря, что оно еще не успокоилось.

Затем он остановился и задал себе вопрос: какие были намерения народных вождей, если они — как уверял принц Казану, — расположились станом между Пигагирофом, который возвышался теперь перед юношею со своими хижинами и палатками и горою Цефон.

Или Синтах и тут солгал?

Но нет! гнусный изменник на этот раз изменил этой своей привычке; между деревнею и морем ветер разгонял клубы легкого дыма, привычный глаз юноши увидел стадо овец и движение по песку…

Да, это был лагерь евреев.

Каким малым показалось Ефрему расстояние отделявшее его от своих.

Но чем ближе подходил он к стану, тем сильнее возрастала его тревога, что этот народ с женщинами, детьми, палатками, стадами не может спастись от сильного врага, который через несколько часов настигнет его.

Кроме того, евреи не могли даже спастись и бегством: к востоку был глубокий рукав реки, к югу море поднимало свои темные волны, с севера должен был прийти фараон со своим войском, на западе же лежала пустынная страна Аэянь, и, если они бросятся туда, то, преследуемые натиском врага, очутятся снова на египетской земле и выступление сделается уже невозможным.

Несчастным не оставалось ничего более, как только вступить в бой; но как сражаться им с таким могучим неприятелем?

Тогда Ефрем вспомнил, что ему говорили о Боге отцов и что Всесильный не допустит свой народ до гибели. Юноша, проникнутый этим чувством надежды, стал горячо молиться. Затем снова побежал по равнине и скоро достигнул деревни Пигагирофа, которую прошел без оглядки, хотя и заметил, что там не было ни людей, ни скота. Быть может, жители местечка оставили свои жилища, в виду приближающихся войск фараона.

Чем дальше шел Ефрем, тем все более заволакивалось небо тучами и сильнее гудел ветер; но юноша не обращал ни на что внимания, а шел все быстрее и быстрее.

Но вот, уже он достиг и еврейского стана.

У первого, встретившего его, знакомого Ефрем спросил, где Нун, отец Иисуса Навина и его покойной матери.

Оказалось, что Нун, вместе с Моисеем и другими старейшинами, отправился на берег моря, куда Ефрем и отправился.

У евреев существовал обычай, что совещание старейшин никто не имел права перерывать, и потому юноша постоял несколько времени в стороне, пока оно не кончилось.

Когда старейшины стали расходиться, Ефрем тотчас заметил исполинскую фигуру Моисея; он шел с знатнейшими из старейшин, походка его была тверда и величава; несколько поодаль шел и Нун, опираясь на руку пастуха; лицо его выражало, как нравственные, так и телесные страдания, а сам он был одет в траур.

Ефрем позвал деда, старик оглянулся и, узнав внука, отшатнулся назад и еще крепче оперся на руку пастуха.

Нун знал об ужасной судьбе внука и сына через выпущенных им на свободу и оставшихся в Танисе невольников, и тогда от горести он разорвал на себе одежду, посыпал голову пеплом и стал оплакивать дорогого прекрасного сына и цветущего молодостью и здоровьем внука.

И теперь этот самый Ефрем стоял перед ним; старик положил ему на плечи руки, несколько раз поцеловал его и, затем, осведомился, жив ли Осия?

Юноша отвечал утвердительно и на старческом лице Нуна блеснул луч радости; тогда и дед, и внук, оба направились к лагерю. Во время пути Ефрем сообщил деду, что Осия теперь будет называться Иисусом Навином, но что прежде его надо освободить и потому он намерен собрать всех своих пастухов и идти на выручку дяди; при этих словах старик оживился и, крепко прижав к сердцу юношу, подумал, что и он сам еще не так стар и может идти, вместе с другими, с секирою в руках, чтобы освободить сына. При этом полные слез глаза старика блеснули, а свободною рукою он указал вверх и воскликнул:

— Господь Бог моих отцов, на которого я надеюсь, не оставляет верных Ему. Видишь ли ты там песок у моря и на нем раковины. Еще час тому назад на том месте стояла вода и шумящие волны, пенясь, перегоняли одна другую. Это — дорога, юноша, на которой наше спасение; если продержится ветер, то будет продолжаться и отлив — так, по крайней мере, утверждают, хорошо знакомые с морем финикиняне — и вода вся уйдет еще дальше в море. Их Бог северного ветра, говорят они, благосклонен к ним, и там, на вершине горы финикийские мальчики уже зажигают в честь его костер. Мы же хорошо знаем, что это Бог отцов наших открывает нам дорогу в пустыню. А плохо пришлось бы нам, мой мальчик.

— Да, дедушка! — воскликнул Ефрем. — Я видел все египетское войско: от первого до последнего воина. Сколько оружия, колесниц, коней…

— Мы знаем, знаем, — прервал его старик, — но вот мы и пришли.

При этом он указал на качающуюся от ветра во все стороны палатку, которую старались кое-как подпереть слуги Нуна, а у дверей сидел на носилках престарелый еврей, его отец Елизама.

Нун закричал ему несколько слов и подвел ближе Ефрема. И пока Елизама ласкал и целовал, так неожиданно вернувшегося правнука, Нун, со свойственною ему живостью, повернулся к слугам с приказанием:

— Оставьте палатку! Собирайте скорее все пожитки и укладывайтесь. Господь Бог указал нам путь!

— Мы отправимся во главе полчища, а за нами последуют и другие племена. Радуйтесь, люди, Бог отцов наших осушит для нас дно моря. Благодарите Его от всей души и работайте, работайте! Кто не хочет быть поражен мечом египтян или быть раздавлен их колесницами, тот должен трудиться, не покладая рук. Ефрем, помоги мне. Вот так, я знаю, ты умеешь работать. Смотри, колено Манасиено уже совершенно снарядилось в путь. Ах, я старая, беспамятная голова! Ты, Рафу, сбегай поскорее, у тебя ноги быстрые; скажи чужестранцам, чтобы они также собирались в путь, да не отставали бы далеко от народа. Время дорого! Господи, простри твою охраняющую руку над народом и прогони волны назад! Молитесь вы все про себя и работайте! Ах, Ефрем, оставь, это слишком тяжело для тебя. Вот молодец, поднял! Берите с него пример, люди; а вы суккотцы радуйтесь, какой сильный ваш молодой господин!

Последние слова относились к пастухам, слугам и служанкам Ефрема; многие из них уже успели поздороваться с ним и поцеловать ему руку; все радовались его возвращению, между тем все также и работали, не покладая рук; но как не спешили эти люди, а все не могли управиться раньше нескольких часов. Но вот все уложено на вьючных животных или на телегах, а больных, старых и слабых усадили или уложили на тележки или носилки, кого куда следовало. Иногда ветер доносил глухой звук голоса Моисея или Аарона до того места, где укладывались евреи колена Ефремова. Но ни этому последнему, ни колену Иудину не надо было напоминать о ссорах; так как во главе их стояли Гур и Нагезон, а первому помогала еще его молодая жена Мирьям. Но совершенно иное дело было с другими племенами и с чужестранцами; их старейшины отличались робостью и неподвижностью и, по их вине, народ очутился в таком критическом положении.

Пробиться сквозь середину укрепленной линии Этама и, таким образом, ближайшим путем добраться до Палестины по направлению к северо-востоку, было найдено невозможным; но также и второй план Моисея, — провести народ чрез укрепления южной стороны, также оказался опасным, так как тамошние египетские войска получили значительные подкрепления. Тогда толпа приступила к Моисею с просьбами и даже с угрозами: все требовали лучше вернуться назад и положиться на милость фараона, чем погибнуть здесь, в пустыне от египетского войска.

Потребовалось несколько дней, пока успокоили волнение умов; а между тем опять пришло известие, что фараон собрал войско и идет на евреев; тут народ совершенно растерялся. Моисей пустил в ход всю свою Энергию, Аарон — увлекательное красноречие, а Нун — свой здравый ум, лишь бы воодушевить малодушных; но страх за свою безопасность и за жизнь близких отнял у них всякое благоразумие; народ, даже без спроса Моисея, посылал разведчиков, а последние, возвращаясь в стан, только еще более волновали народ, рассказывая, что фараон, собрав несметное войско, приказал не щадить ни одного еврея.

При таких условиях народ расположился станом между Пигагирофом и горою Цефон и тут вожди евреев надеялись успокоить умы. Действительно, в виду неминуемой опасности, они опять обратились к Богу, зная хорошо, что никакая человеческая сила не может их спасти. В последнюю ночь Моисей поднялся на вершину горы и горячо молился.

В тот же вечер и Мирьям сделалась женою Гура; она под высокой пальмой, стоявшей на берегу моря, также усердно молилась за народ, за Иисуса Навина и за Ефрема; ей было известно, что оба последние томились в заключении. В ту ночь, действительно, многие не ложились спать и молились; все искали утешения только в Боге, все надеялись только на Него одного.

На следующее утро поднялся сильный ветер, осушивший морское дно.

Тогда народ собственными глазами убедился, что Бог отцов их совершил для них чудо и все отчаявшиеся стали надеяться и уповать на Всевышнего.

Не только колено Ефремово, но и другие колена, даже чужестранцы, присоединившиеся к евреям убедились в необходимости пуститься как можно скорее в дальнейший путь и первый раз народ собирался без споров, крика и жалоб.

После захождения солнца Моисей выступил впереди полчищ с высоко поднятым жезлом, а рядом с ним шел Аарон, творя молитву и направляясь к морской бухте.

Ветер все еще дул с прежнею силою и раздувал пламя факелов, которые несли перед каждым племенем.

За главными вождями, на которых было обращено всеобщее внимание, следовал Нун с коленом Ефремовым. Дно моря, на которое они вступили, было покрыто сырым песком и стало удобным для ходьбы не только людей, но и скота.

Ефрем, на которого смотрели, как на будущего главу колена, взял на себя обязанность смотреть, чтобы все шли вместе и не расходились бы по разным сторонам; в означение этого уполномочия ему вручили жезл. Рыбаки, хижины которых находились у подошвы горы, были такого же мнения, как и финикийские мореплаватели, что, когда месяц достигнет своей последней высоты, море снова войдет в свои берега и потому народу следовало торопиться и не думать ни о каких остановках.

Таким образом народ все подвигался вперед. Ефрем с удовольствием вдыхал в себя свежий морской воздух; во время пути ему, вдруг, вспомнилась Казана, но он отогнал от себя эту мысль, так как не хотел более думать об этой женщине; да и, притом, ему было не до нее: то приходилось смотреть за теми, которые отставали, то нужно было провести несколько шагов робкую овечку, боявшуюся ступить на мокрый песок, то помочь поднять увязшую слишком глубоко телегу.

Обыкновенно те, которые несли факелы, шли всегда впереди своего племени, но теперь этим людям пришлось идти сзади, так как дувший с северо-востока ветер нес дым навстречу народу. И вот они стояли на египетском берегу: уже почти все полчища прошли мимо них, за исключением прокаженных, которые были самые последние и следовали за чужестранцами, состоящими из пестрой толпы азиатов семитической крови, бежавших от службы или от наказания, наложенного на них египетскими законами, торговцев, нашедших себе между евреями массу покупателей, пастухов и других. Положение Ефрема было очень неприятное: эти чужестранцы не хотели оставлять суши, пока прокаженные не отойдут от них подальше; но и этих людей удалось Ефрему привести, с помощью старейшин колена Вениаминова, к полному послушанию: им пригрозили, что, по уверению рыбаков и финикийских купцов, море должно снова войти в свои берега, как только месяц будет клониться к закату.

Между тем, ветер усилился еще более и его рев и свист заглушал шум волн, крик женщин и плач детей, блеяние овец, визг собак; только близстоящим к Ефрему слышен был его голос: к довершению всего, некоторые факелы совсем погасли, а иные горели очень плохо. Когда же юноша, тяжело дыша от усталости, пропустив последнего прокаженного, медленно шел по сырому песку, желая немного успокоиться, вдруг он услышал, что кто-то зовет его по имени; он обернулся и увидел своего товарища детских игр, посланного на разведку; этот последний объявил Ефрему, что фараон уже едет со своими колесницами, а за ним идет громадное войско, — он видел сам их в Пигагирофе и что если там не будет остановки, то фараон может явиться каждую минуту; затем, он быстро обошел прокаженных и направился к вождям сообщить это известие: Ефрем остановился на дороге, приложил руку к голове и задумался: сильная тревога овладела его сердцем. Он знал, что всех этих мужчин, женщин и детей, которые и без того уже находятся в сильном страхе, приближающаяся военная сила раздавит, как рой муравьев, когда на него наступит нога человека. Юноша опять начал молиться, прося Бога защитить и спасти евреев.

Во время молитвы он поднял глаза вверх и на вершине горы Цефон заметил красное пламя костра. Костер этот был зажжен финикиянами, чтобы умилостивить Ваала, бога северного ветра к сродственному им племени евреев и ожесточить против ненавистных египтян.

Но Ефрем веровал в могущество другого Бога и взглянул на небо; в это время месяц выплыл из-за тучи и Ефрем увидел, что светило ночи поднялось уже высоко и скоро склонится к закату.

И опять юношею овладело беспокойство: что, если море снова войдет в свои берега? Тогда евреи погибнут! Но нет, этого быть не может, Бог пощадит Свой народ.

Ефрем остался позади всех; ему хотелось скорее узнать о приближении неприятельских колесниц; и вот он приложил ухо к земле, надеясь на свой тонкий слух, но пока ничего не было слышно.

О, с какою радостью он отдал бы свою молодую жизнь для спасения народа!

С тех пор, как юноша взял в руки жезл вождя, он считал своею обязанностью заботиться о безопасности своих единоплеменников; он еще раз приложил ухо к земле и почувствовал легкое дрожание почвы. Да, это был враг; это — колесницы фараона! Как быстро несут их кони.

Ефрем вскочил и побежал сообщить другим о приближении врага и понудить их поторопиться в виду угрожающей опасности. Лишь только он успел предупредить кого следует о приближении фараона, как снова вернулся к мальчикам, несшим светильники, приказал им наполнить снова медные сосуды и позаботиться, чтобы шло побольше назад чаду и дыму в расчете, что благородные кони фараона испугаются и остановятся; все же можно выиграть время, когда дорога каждая минута.

Но вот до слуха Ефрема донесся радостный крик, какого давно уже не раздавалось из груди еврея. Два племени достигли уже восточного берега бухты. И Ефрем побежал сообщить всем эту радостную весть, даже и прокаженным и мальчикам со светильниками.

Затем, юноша снова припал ухом к земле, и теперь уже ясно можно было слышать стук колес и топот коней; но, несколько минут спустя, шум начал мало-помалу затихать и он не слышал ничего более, как только рев свирепствовавшей бури, грозные плески высоко подымающихся волн, или же ветер доносил какой-нибудь крик с другой стороны.

Колесницы доехали до сухого места бухты и остановились на несколько минут, прежде чем продолжать путь по такой опасной дороге; но вдруг раздался египетский боевой возглас и ясно послышался стук колес; но видно было, что колесницы катилися по сырому морскому дну медленнее, чем по суше, но все же израильтяне шли еще тише.

Для египтян также путь был свободен от волн, если бы евреи могли хотя немного ускорить шаги, то им нечего было бы трепетать за свою будущность, потому что, спасенные, под прикрытием ночи, они могли рассеяться по горной пустыне и спрятаться по таким местам, куда не могут за ними следовать ни колесницы, ни кони. Моисей знал хорошо эту страну, так как скрывался в ней много лет; следует только предупредить его о приближении врага. Ефрем поручил это сделать одному из своих товарищей из племени Вениаминова; сам же он остался позади наблюдать за приближающимся войском; он уже слышал шум и топот конницы, не припадая ухом к земле, между тем, дорога стала суживаться и пришлось разделить ряды и это, конечно, заняло немало времени.

Но и неприятель был задержан; почва на дороге становилась все мягче и мягче, узкие колеса колесницы вязли по самые оси, приходилось их вытаскивать.

Ефрем, пользуясь темнотою, подобрался довольно близко к египтянам и ему слышались: то проклятие, то строгое приказание, то свист плети, наконец, он услышал, как один из военачальников говорил своему товарищу:

— Какое неблагоразумие! Если бы пас заставили выступить до полудня, а не ждали бы объяснения предзнаменований, пока не поставят, с полною торжественностью, Анну вместо Бая, то было бы легко захватить этих беглецов. Верховный жрец всегда был очень отважен в походах и вот он выпускает из своих рук ведение дела, только потому, что тронут просьбою умирающей женщины.

— Положим, это — мать Синтаха! — прервал его товарищ. — Но все же, в другое время двадцать принцесс не могли бы оторвать его от такого дела. И вот теперь мы, вместо того, чтобы спокойно ужинать в палатках, должны выносить такие мучения.

В это время Ефрем услышал крик:

— Вперед! хоть заморите коней!

— Если бы еще можно было вернуться! — воскликнул начальник бойцов на колесницах, родственник царя. — Вернуться же невозможно, нужно идти вперед, чего бы это ни стоило. Мы уже почти настигли их. Ах, этот проклятый дым! Но подождите, собаки! Вот дорога станет шире и мы вас тогда живо нагоним; уж и поплатитесь же вы за это! Ну, вот, опять погас факел! Ни зги не видно. В такое время лучше опираться на клюку нищего, чем на военачальнический жезл.

— И лучше быть с веревкою на шее, чем с золотою цепью! — бранился другой. — Хоть бы месяц-то показался! Астрологи предсказывали, что он будет светить всю ночь. Нам было…

Но эта фраза так и осталась неоконченной, потому что сильный порыв ветра налетел на воинов и высокая волна облила Ефрема с головы до ног. Он гикнул, отвел рукою волосы и вытер глаза; позади же него раздался испуганный крик, вырвавшийся из груди какого-то египтянина; волна, облившая Ефрема, увлекла в море передние колесницы.

Тогда юноша начал опасаться и за своих и поспешил вперед, чтобы соединиться с ними; в это время блеснула яркая молния и осветила бухту, гору и все вокруг; но грома еще не было слышно несколько минут, затем, гроза стала приближаться все более и более, молнии ежеминутно разрывали темноту ночи огненными бесформенными массами и, прежде чем они исчезали, раздавались оглушительные раскаты грома, повторяемые эхом каменных скал.

Все кругом: и море, и суша, и люди, и животные поминутно озарялись огненным светом, а волны моря окрашивались в желтоватый цвет, через который скользили молнии, как через зелено-желтую стеклянную стену.

Теперь Ефрем заметил, что грозные тучи шли с юга, а не с севера; а когда молния озаряла египетское войско, то он замечал, что многие колесницы были опрокинуты или снесены в море, другие же плотно наезжали одна на другую, так что движение вперед становилось крайне затруднительным.

Несмотря на все это, неприятель подвигался вперед и пространство, отделяющее преследуемых от преследователей, не увеличивалось; но смятение между последними было очень велико, потому что как только затихал гром, то ясно слышались испуганные крики воинов и ободряющие возгласы военачальников.

Но как ни мрачно было небо на южной стороне, как ни гремел гром, как ни сверкала молния, но дождя все еще не было; а волны, между тем, становились все выше и выше и заливали то воинов, то колесницы, дорога же становилась все уже и уже.

Евреи же были близки к цели; колено Вениамина уже переправилось на следующий берег и снова раздались радостные крики; немалого труда стоило оберегать скот от напора волн, тогда Ефрем снова проник на дно моря, потом — приказал пастухам следовать за ним и, под его руководством, весь скот был выведен.

Скоро уже последний человек из чужестранцев ступил на противоположный берег и снова раздался радостный крик.

Прокаженные же шли почти по пояс в воде и, прежде чем они ступили на берег, пошел сильный дождь. Но и они скоро достигли цели перехода; многие матери, несшие своих детей на руках или на плечах, достигли также берега и упали на колени, благодаря Бога за свое спасение; все достигли берега и все радовались своему спасению.

За пальмами, росшими на том берегу, у ручья должны были собраться прокаженные, остальные же были отведены далее, в глубь страны, чтобы по данному знаку продолжать путешествие к юго-востоку в горы, где трудно было бы двигаться египетскому войску с его колесницами.

Гур собрал своих пастухов, и они стояли перед ним с копьями, пращами и короткими мечами, готовые отразить неприятеля, как только он покажется на суше. Телегами они загородили дорогу, чтобы египтяне не могли тотчас добраться свободно до них.

Смоляные светильники на берегу горели ярко и были так хорошо защищены от дождя, что не гасли; они освещали дорогу пастухам, которые хотели напасть на бойцов в колесницах; во главе этой кучки храбрецов стояли: старый Нун, Гур и Ефрем.

Но израильтяне напрасно ждали преследователей. Ефрем первый заметил, при свете факелов, что дорога, по которой только что прошел его народ, представляла теперь гладкое море, и дым, вместо того чтобы идти к юго-востоку, рассеивался к северу; времени было около второй утренней стражи. Сердце юноши исполнилось радостью и чувством благодарения Творцу и он воскликнул:

— Посмотрите на светильники! Ветер переменился и гонит волны моря к северу! Войско фараона будет поглощено морем.

И на несколько мгновений между спасенными водворилась мертвая тишина; затем, раздался громкий голос Нуна:

— Это совершенно верно, дети! Ефрем прав. Что мы можем сами сделать, мы, ничтожные люди? Господь Бог строг к тем, которые идут против Него…

Слова старика были прерваны громким криком: у источников, где утомленный Моисей прислонился к пальме, чтобы отдохнуть, а Аарон стоял подле него, также увидели то, что заметил Ефрем и из уст в уста переходила эта радостная, но в то же время невероятная весть, становившаяся с минуты на минуту все очевиднее и очевиднее.

Глаза многих поднялись к небу, и они увидели, что грозная, черная туча подвигалась все дальше и дальше к северу.

Дождь перестал, гром и молнии прекратились и небо прояснивалось над перешейком и морем.

Наконец, и месяц выплыл из-за туч и его свет посеребрил вершину горы и воды бухты, в которой снова колыхались сплошные волны.

Грозная ревущая буря превратилась в легкий утренний ветерок, дувший с юга; море, еще так недавно походившее на какое-то свирепое чудовище, бившееся о каменные береговые скалы, теперь тихо покоилось в своих берегах.

Но вот восток стал загораться и небо покрылось багряною зарею; всех евреев собрали у источников и Мирьям, взяв бубны, выступила вперед, за нею последовали многие женщины и девушки, также с бубнами и цимбалами в руках; легкою рукою ударила пророчица по инструменту и запела благодарственную песнь Богу за спасение еврейского народа, а женский хор вторил за Мирьям сложенную ею песнь.

Эта песнь и этот торжественный час остались незабвенными для евреев; все верили во всемогущество Творца и надеялись на лучшие, более счастливые дни.

Замер последний звук хвалебной песни и сердца всех исполнились благоговения. Между тем, утро стало опять хмуриться, легкие облачка скользили там и сям по ясному небу, дул сильный юго-восточный ветер, волновавший море и качавший вершины пальм у источников. Многим из спасенных захотелось пойти на берег моря, так как они знали, что морские волны часто отдают обратно земле свои добычи. Даже женщины, не страшась ветра, шли к морю; их влекли туда непреодолимые людские страсти — корысть и жадность.

Действительно, на берегу моря появлялось почти беспрестанно, что-нибудь новое: то лежал труп, воина, то его разбитая колесница. У утопленника, если он принадлежал к знатному роду, отбирали его золотые и серебряные украшения, от другого трупа выдергивали меч или топор из-за пояса; мужчины и женщины, принадлежавшие к небогатым евреям, невольники и невольницы, а также и чужестранцы тщательно осматривали трупы и отбирали от них все, что было ценное.

Вороны, следовавшие за полчищами и скрывшиеся неизвестно куда во время непогоды, снова появились, почуяв добычу.

Евреи столько натерпелись от египтян, что не чувствовали к ним никакой жалости и бросали обратно в море тех воинов, которым удавалось, держась за осколки колесниц, доплыть до берега. Народ израильтянский был неумолим и не нашлось ни одного человека среди евреев, который бы сжалился над бывшим врагом. Даже Ефрем и Мирьям не сказали ни слова сострадания в пользу ненавистных египтян; оставшихся живых воинов или побивали каменьями или, просто, бросали обратно в море, не взирая на их мольбы и оправдания.

В положении Мирьям, ставшей супругою Гура, мало что изменилось; она, по-прежнему, заботилась только о судьбе своего народа и, в сердечной благодарности к Богу за спасение евреев, она изливала свои чувства к Всевышнему в сложенной ею хвалебной песне. Теперь Мирьям казалось, что она достигла всего, чего могла желать.

Только Ефрем напомнил ей об Осии и, пока она с ним говорила о несчастной судьбе египетского пленника, многие из евреев подходили к ней и приветствовали ее, а она, с достоинством величественной царицы, отвечала на их поклоны. Ее глаза горели счастьем и только на одну минуту на ее лице появилось выражение, сострадания, когда юноша рассказывал ей о всем том, что ему пришлось перенести вместе с дядею. Правда, она была еще расположена к человеку, которого когда-то любила, но он не был ей более нужен для ее высших целей, к которым она стремилась.

Ефрем в своем рассказе упомянул о прекрасной египетской женщине, расположенной к его дяде, по просьбе которой с осужденных были сняты цепи; но рассказ юноши был прерван шумом и криком, раздавшимся из того места на берегу, где столпилось очень много народа; вероятно, море выбросило на сушу что-либо очень драгоценное.

Любопытство подстрекнуло Ефрема и Мирьям подойти поближе, они скоро пробрались через толпу, так как величественный вид Мирьям внушал всякому уважение и ей беспрепятственно давали дорогу. На берегу лежал кузов дорожной колесницы, оторванный от колес, полотняная покрышка, защищавшая седоков от солнечных лучей, была оторвана, внизу на полу колесницы сидели две старые египтянки, третья же, более молодая, оперлась на заднюю спинку этой странной колесницы, сделавшейся предметом мести разъяренных евреев. Первые две египтянки лежали в воде мертвыми и тщеславные еврейки намеревались сорвать у них с шеи и рук драгоценные украшения. Более же молодая женщина, каким-то странным чудом осталась в живых и протягивала еврейкам свои дорогие украшения; кроме того, она, дрожа от страха, с посиневшими губами, заявила, что даст за себя богатый выкуп, если только пощадят ее жизнь. Она еще так молода и, притом, сама сделала много добра одному еврею; она все расскажет, если только захотят ее выслушать.

Трогательно звучала эта просьба, но она была так часто прерываема угрозами и проклятиями, что многие ее даже вовсе и не слыхали.

Но вдруг молодая египтянка громко вскрикнула; одна из грубых евреек дернула у нее из уха серьгу, имевшую вид золотой змеи; в это время Мирьям и Ефрем близко подошли к берегу.

Этот крик испуга больно отозвался в сердце юноши, он побледнел, так как по голосу узнал Казану.

Трупы же у ее ног были — ее кормилицы и жены верховного жреца Бая.

Ефрем, вне себя от ужаса, мигом протолкался сквозь толпу и, став подле Казаны, закричал:

— Назад! горе тому, кто ее тронет.

Но уже одна еврейка, жена обжигальщика кирпичей, у которой во время пути умер ребенок в страшных мучениях, успела вынуть у Казаны из-за пояса кинжал и с криком: «Это тебе за моего маленького Руфа!» всадила его ей в спину. Женщина уже подняла окровавленное оружие, чтобы нанести второй удар, Ефрем бросился между нею и ее жертвою и отнял у женщины кинжал. Затем, он стал около раненой и громко закричал:

— Кто дотронется до нее, женщины, кровь той смешается вместе с кровью этой египтянки.

Затем, он взял раненую на руки и понес ее к Мирьям.

Еврейки сначала безмолвно смотрели вслед Ефрему, затем закричали:

— Месть, месть! Мы нашли эту женщину и эта добыча принадлежит нам. Как смеет Ефрем называть нас разбойницами и убийцами. Раз, что следует пролить египетскую кровь, то запрещать этого нельзя! — Господь Бог не пощадил наших врагов и мы не будем их щадить! — На Ефрема! Отнимем у него эту девушку!

Но юноша не обращал внимания на эти крики ярости, пока не положил головы Казаны на колени Мирьям, усевшейся на ближнем холму.

Когда свирепая толпа мужчин и женщин близко подступила к нему, он снова махнул кинжалом и воскликнул:

— Нельзя! повторяю вам еще раз. Кто тут есть из племени Ефремова и Иудина, подойдите ко мне и к Мирьям, супруге вашего вождя! Вот так, братья; горе тому, кто тронет египтянку. Вы хотите мести? Разве это месть, убить беззащитную женщину? Вам нужны ее драгоценности? Берите их, я еще и от себя прибавлю, если вы оставите жену Гура позаботиться о несчастной умирающей.

С этими словами он наклонился над Казаной и снял с нее оставшиеся у нее кольца и другие украшения и бросил их в толпу. Затем он снял с руки и свой золотой наручник и, подняв его вверх, закричал:

— Вот обещанная прибавка! Если вы оставите в покое Мирьям, то получите золото и можете разделить его между собою, — а если по-прежнему станете требовать мести и крови, то драгоценность останется у меня.

Эти слова произвели желаемое действие; рассвирепевшие женщины поочередно смотрели, то на золотую вещь, то на красивого юношу, а мужчины из колена Ефремова и Иудина, столпившиеся около Ефрема, смотрели вопросительно друг на друга; наконец, жена одного чужестранного торговца воскликнула:

— Дайте-ка золото сюда, тогда мы оставим ему его окровавленную возлюбленную.

К этому решению присоединились и другие, и, несмотря на то, что жена обжигальщика кирпичей, как мстительница за смерть своего ребенка, думала совершить богоугодное дело, убив египтянку, и теперь все настаивала на смерти Казаны, но эту кровожадную еврейку оттеснили от Ефрема и она снова отправилась на берег — искать другой добычи.

Во время этих бурных переговоров Мирьям осмотрела и перевязала рану Казаны.

Кинжал, подаренный в шутку принцем Синтахом своей красивой возлюбленной, только чтобы она не ехала безоружной на войну, нанес ей рану под плечом и кровь лилась так обильно, что можно было опасаться за жизнь несчастной.

Однако, Казана не умерла; ее перенесли в палатку Нуна.

Старый вождь племени, только что собрал пастухов и юношей, созванных Ефремом, чтобы освободить Осию, раздавал им оружие и обещал к ним присоединиться, как только они выступят в путь.

Как Казана была привязана к старому Нуну, точно также и он давно знал хорошенькую дочь Горнехта и любил ее от всего сердца.

Казана, встречая старика, всегда дружески кланялась ему, а тот обыкновенно приветствовал ее словами: «Да благословит тебя Бог, дитя мое»! или: «Как приятно старику видеть такую цветущую молодость»!

Несколько лет тому назад, — она еще была ребенком, — он прислал ей ягненка, с прелестною белою шерстью и, после того, променял ее отцу, на зерновой хлеб, его имения и скот, который сам вырастил; все, что Осия рассказывал о Казане, еще более усилило к ней расположение старика.

Он считал ее самою лучшею девушкою в Танисе и, будь она еврейского происхождения, Нун не задумался бы женить на ней своего сына.

Теперь же, увидя свою любимицу в таком ужасном положении, Нун почувствовал к ней сильную жалость, так что даже слезы выступили у него на глазах, а голос дрожал, когда он, приветствуя Казану, увидел окровавленную повязку у ней на плече.

После того, как раненую уложили в постель, Нун предоставил свой ящик с лекарствами в распоряжение сведущей в лечении пророчицы; Мирьям попросила мужчин выйти из палатки и оставить ее одну с больной; когда же жена Гура позвала их, то раненая была вновь перевязана и ей дано было подкрепляющее лекарство.

Казана лежала на белоснежном белье, с гладко причесанными волосами, хотя еще и слипавшимися от присохшей к ним крови, и походила скорее на ребенка, чем на взрослую женщину.

Она дышала тяжело и на ее губах и щеках не показывалось ни кровинки, и только когда молодая женщина во второй раз выпила питье, приготовленное ей Мирьям, то открыла глаза.

У ног ее постели стоял старик со своим внуком; первый едва удерживал слезы.

Уверенность Ефрема в том, что Казана — дурная женщина и изменница, все время не покидала его; однако, он не сказал никому ни слова о том, что видел и слышал у ее палатки.

Для Нуна же она не переставала быть все тем же «милым ребенком», каким он ее знал в детстве, и потому, когда больная открыла глаза, старик улыбнулся ей с отеческою нежностью. Она тотчас же узнала и Нуна и его внука, и хотела было кивнуть им головою, но сильная слабость помешала ей. Однако, ее выразительное лицо доказывало и удивление и радость, а когда Мирьям в третий раз поднесла ей лекарство, то больная, видя озабоченные лица мужчин, собрала все свои силы и сказала:

— Рана очень болит!.. Неужели я умру?

Тогда окружающие вопросительно посмотрели друг на друга и, казалось, охотно скрыли бы от нее ужасную истину, но больная продолжала:

— О, скажите мне… скажите всю правду.

Мирьям, стоявшая около ее постели, раньше других собралась с мужеством и отвечала:

— Да, бедное молодое создание, рана очень глубока, но насколько у меня хватит искусства, я постараюсь поддержать твою жизнь.

Эти слова звучали добротою и состраданием, но, казалось, грудной голос пророчицы причинял боль Казане и рот египтянки судорожно исказился во время речи Мирьям и, когда она кончила, то крупные слезы покатились по лицу страдалицы.

Несколько минут длилось молчание; но вот Казана открыла глаза и, бросив утомленный взор на Мирьям, спросила:

— Ты женщина, а занимаешься искусством врача?

На что та отвечала:

— Господь Бог повелел мне заботиться о всех страждущих моего народа.

Глаза больной заблестели, и она заговорила громче чем прежде, к крайнему удивлению окружающих.

— Ты — Мирьям, та самая женщина, которая призвала к себе Осию?

Пророчица совершенно спокойно отвечала:

— Да.

Казана продолжала:

— У тебя своеобразная властная красота; ты многое можешь сделать! Он послушался твоего зова, а ты — ты вышла замуж за другого?

Пророчица опять ответила совершенно серьезно и спокойно:

— Да, это было так.

Умирающая закрыла глаза и на ее устах появилась какая-то странная улыбка, но ненадолго. Вскоре умирающая стала сильно волноваться. У ней стали дрожать пальцы ее маленьких рук, губы, даже веки, а на лбу появились складки, точно она обдумывала что-то трудное и серьезное.

Наконец, больная высказала, что ее так сильно тревожило:

— Вот там — Ефрем, который ему был все равно что сын, а ты, старик Нун — его отец, которого он так любит. Вы все будете жить, а я, я… О, как тяжело оставлять мир… Анувис поведет меня перед суд Озириса… Мое сердце станут взвешивать.

Тут она в ужасе сжала руки. Но потом, собрав силы, снова заговорила; но Мирьям запретила ей, так как это могло ускорить ее конец.

Страдалица смерила взором высокую фигуру Мирьям и закричала так громко, как только хватило у ней силы:

— Ты хочешь воспретить мне сделать то, что я должна? Ты?!

В этом вопросе звучала гордость; затем она продолжала тихо, как бы про себя:

— Так я не могу уйти из этого мира, нет! Как все это случилось, зачем я все… все… Я должна покаяться и потому не следует жаловаться; пусть «он» узнает, как это все случилось. О, Нун, добрый, старый Нун, помнишь, как ты подарил мне ягненка, когда я была маленькая? Как я любила это ласковое животное. И ты, Ефрем, мой мальчик, вам я все скажу, все доверю…

Тут она закашлялась, но когда успокоилась, то повернулась к Мирьям и сказала таким тоном горечи, что всякому, кто знал Казану, это казалось очень странным:

— А ты, высокая женщина, врачующая болезни! Ты вызвала его из Таниса от его воинов и от меня… Он исполнил твою волю… А ты… Ты стала женою другого; это, конечно, было после его приезда… Да! Когда Ефрем звал его, то называл тебя девушкою… Я не знаю, будет ли неприятно ему, Осии… Но мне известно лишь то, что я должна рассказать все, пока не будет слишком поздно… А это могут слышать только те, которые его любят, и я — слышишь ли ты? — я люблю его больше всего на свете. А ты? У тебя есть муж и твой Бог, повеления которого ты исполняешь. Ты, ведь, сама это говорила. Что же может быть тебе Осия? Прошу тебя, оставь нас. Я мало встречала людей, которые были бы мне неприятны; — но ты, — твой голос, твои глаза — у меня от них сжимается сердце, — и если ты будешь около меня, то я не могу говорить, что следует… а мне так больно говорить!.. Но прежде чем ты уйдешь,·-ты ведь врач, — скажи мне, — мне нужно многое поручить передать ему, прежде чем я умру… Неужели разговор ускорит мою смерть?

— Да, — коротко ответила пророчица.

Тут в Мирьям произошла борьба: как врач, она должна была не оставлять больной, но умирающая не желала ее присутствия; простояв несколько минут молча, пророчица с поникшею головою вышла из палатки.

Оставшись с Ефремом и Нуном, больная как будто вздохнула свободнее и сказала:

— Так лучше. Эта высокая женщина… с темными сросшимися бровями… Эти черные, как ночь, глаза; — они горят так ярко, но все же от них веет холодом. Эта женщина… Осия любил ее, отец? Скажи мне; я спрашиваю не из пустого любопытства.

— Он уважал ее, — возразил огорченный старик, — как всякий из нашего народа; она высокого ума; Господь Бог через нее изъявляет свою волю; ты же, моя любимица, была дорога Осии с самого детства.

Больная как будто задремала; на ее устах появилась счастливая улыбка.

Такое состояние продолжалось довольно долго, так что Нун подумал, что это уже приближение смерти и стал прислушиваться к дыханию больной, держа в руках лекарство.

Казана, казалось, ничего не замечала; но когда она снова открыла глаза и, протянув руку, взяла лекарство, то выпила его и сказала:

— Сейчас мне казалось, точно я видела его, Осию. Он был в воинском одеянии, в таком же, когда в первый раз взял меня на руки. Я была еще маленькая и боялась его, потому что он такой серьезный; кормилица рассказала мне, что он убил много врагов. Потом я стала радоваться, когда он приходил, и скучать, когда его не было. Так и проходили годы, а вместе с ними росла и моя любовь. Мое молодое сердце было так полно им, так полно… когда меня принуждали выходить за других, когда я уже была вдовою.

Последние слова она сказала едва слышно, но, отдохнув немного, продолжала:

— Осия все это знает, кроме того, как я беспокоилась, когда он был в походе, и как я не могла дождаться его возвращения. Наконец-то, он приехал обратно и как я тогда радовалась свиданию с ним. Но он, Осия!.. Женщина… я знаю это от Ефрема — эта высокомерная женщина позвала его в Пифом. Но он вернулся обратно, и тогда… О, Нун, твой сын… Это было самое тяжелое… Он отказался от моей руки, которую отец предложил ему… Это было так больно!.. Я не могу больше… Дайте мне пить!

При этих словах ее щеки покрылись румянцем; опытный старик видел, что подобное волнение все более и более приближало ее к смерти и просил ее успокоиться; она же настаивала на том, что не может даром терять времени и, как бы желая унять жгучую боль, прижала руку к груди и продолжала:

— Затем наступила ненависть; но это продолжалось недолго, — я полюбила его еще больше, чем прежде, когда увидела закованным в цепях, — ты знаешь это, мой мальчик. Но, вслед затем, началось самое ужасное, что когда-либо могло быть… и ему нужно рассказать все это, он должен все знать, чтобы не презирать меня, если ему расскажут другие… Я не помню своей матери, а подле меня никого не было, кто бы предостерег меня… Что мне оставалось делать? Принц Синтах, ты знал его, отец, — этот дурной человек скоро будет властвовать над моею землею. Мой отец в заговоре с ним… О, боги милосердные! Я не могу больше говорить!

На ее лице выразились и отчаяние и испуг; но Ефрем, дрожащим голосом и с глазами, полными слез, объявил, что он все знает. Тогда он рассказал все подслушанное им у палатки и больная подтвердила его слова наклонением головы.

Когда же юноша упомянул о супруге Бая, то Казана прервала его, сказав:

— Это она все придумала. Ее муж должен сделаться первым человеком в государстве и даже управлять фараоном: ведь Синтах не сын царя.

Старик сделал знак, чтобы больная замолчала, и заговорил сам:

— Но если Бай возвел его на престол, то может и низвергнуть. Он сделается орудием честолюбца. Я знаю хорошо сирийца Аарсу, он сам станет домогаться власти, когда Египет будет истощен междоусобиями. А зачем же ты, дитя, последовала за войском?

Глаза умирающей блеснули от радости. Этот вопрос вел ее именно к тому, что она так желала сообщить и она ответила так громко и скоро, насколько только дозволяли ее слабые силы:

— Ради твоего сына, из любви к нему, чтобы освободить его сделала я это. Еще накануне выступления войска, я отказала наотрез жене Бая ехать вместе с нею. Но когда же я опять увидела твоего сына у колодца и он, Осия… О! Он был так ласков и даже поцеловал меня… А там, там… О мое бедное сердце! Его, лучшего из людей, я видела опозоренным и униженным! И когда он проходил мимо меня, звеня своею цепью, то мне пришло в голову…

— Ты мое бедное, неразумное дитя, — прервал ее старик, — решилась воспламенить сердце будущего фараона твоею красотою и через него освободить моего сына, — твоего друга?

Умирающая улыбнулась и прибавила:

— Да, да! А принц был мне очень противен. А стыд какой, срам! О, как все это было ужасно!..

— И ты все это сделала ради моего сына? — прервал ее старик, прижимая к губам ее руку, которую он омочил слезами.

Она же повернула голову к Ефрему и тихо проговорила:

— И о нем я также думала. Он такой молодой и должен был работать в рудниках?

Юноша также припал к ее руке и покрывал ее поцелуями, а она, посмотрев ласково и на деда и на внука, сказала слабым голосом:

— Все будет хорошо, если боги даруют ему свободу.

— Сегодня же я со своими товарищами, а дедушка с пастухами отправимся к рудникам и разгоним сторожей Осии, — ответил Ефрем.

— И он узнает из моих собственных уст, — прибавил старик, — как верна была ему Казана и что всей его жизни не хватило бы отблагодарить ее за такую жертву.

Но вдруг с лица больной исчезло выражение страдания, она смотрела вдаль. Так прошло несколько минут; но она опять встревожилась и тихо сказала:

— Все теперь хорошо, все… одно только… Мой труп… без бальзамирования… без священного амулета…

Старик же прервал ее:

— Как только ты закроешь глаза, я передам в сохранности твой труп хозяину финикийского корабля, который стоит здесь в море, а этот человек отвезет его к твоему отцу.

Она хотела было повернуть голову к Нуну, чтобы взором поблагодарить его, но вдруг схватилась обеими руками за грудь и на ее губах показалась алая кровь; щеки ее то покрывались ярким румянцем, то мертвенною бледностью и, после короткой агонии, Казана скончалась.

Нун закрыл ей глаза, а Ефрем со слезами бросился целовать ее холодные руки.

Затем старик сказал:

— Мы будем вспоминать о покойнице, как о лучшей из женщин. Исполним сначала наше обещание относительно ее трупа, а потом в путь, к рудникам, там, где томится мой сын, для которого Казана пожертвовала всем, чем могла. Докажем и мы Осии, что любим его не меньше этой египтянки.

Сосланные в рудники, государственные преступники в этот раз долго оставались в дороге; их старший надзорщик не помнил, чтобы когда-нибудь было так много препятствий во время пути. Бегство Ефрема, потеря двух лучших собак, сильная буря, заболевание осужденных и даже сторожей лихорадкою, вследствие дурной погоды — все это, конечно, способствовало к задержке. Двое осужденных умерли в дороге и их похоронили; пал еще осел, так что поклажу с него нагрузили, на осужденных; а три преступника, опасно заболевших, были взвалены на других вьючных животных.

Конечно, все эти препятствия выводили из себя старшего надзорщика и он вымещал всю свою досаду на осужденных. Но Осия выносил все его грубости совершенно спокойно. Если на него взваливали много тяжестей, то он не прекословил и, обладая громадною силою, нес все, что ему давали.

Однажды надзорщик до крови избил Иисуса Навила, но потом опомнился, дал ему выпить вина и сделал на полдня привал, чтобы он мог отдохнуть.

Долго шли осужденные; по пути им часто попадались возы с припасами для фараона, кроме того, подводы с медью, малахитом и стеклом; все это направлялось в столицу. При повороте в одну долину, осужденным повстречалась, возвращавшаяся из каторжных работ чета, помилованная царем; Иисус Навин заметил, что мужу не было, вероятно, и тридцати лет, а его волосы уже совершенно поседели, фигура была сгорблена и спина вся в рубцах и болячках, а его жена ослепла и ехала на осле.

Вид этих несчастных произвел сильное впечатление на Иисуса Навина; он закрыл лицо руками и громко застонал.

Старший надзорщик посмотрел на него и сказал:

— Не все в таком виде возвращаются на родину, уверяю тебя, что не все.

Но Иисус Навин ничего не ответил, а только снова тяжело вздохнул.

Несколько времени спустя, надзорщик ударил плетью по воздуху, не задев ни одного из осужденных, указав по направлению клубившегося дыма:

— Вон мы и близко к цели; к полудню будем уж на месте; там огня довольно и можно будет раздобыть сколько угодно чечевицы и баранины.

Осужденные обогнули обвалившуюся с одной стороны гору, на вершине которой стоял египетский храм Гафор и находилось несколько надгробных камней.

Перед воротами храма развевалось на высоких шестах несколько флагов, по случаю дня рождения фараона.

Между тем, издали доносился какой-то странный шум; надзорщик и сторожа остановились и подумали, что это слышны крики по случаю празднества торжественного дня рождения фараона.

Но Иисус Навин знал хорошо, что это за шум, и не мог в нем ошибиться: это был воинский возглас египетских войск, сигнал, по которому собирали воинов и звук оружия. Бывший военачальник шепнул своему товарищу, с которым был скован:

— Час освобождения настал; будь осторожным, доверься мне.

Иисус Навин взглянул в боковую долину и на вершине скалы он увидел седую голову своего отца; но оглянувшись он заметил, что старший надзорщик испугался и тотчас закричал своим помощникам:

— Назад преступников, бейте того, кто осмелится бежать.

Но Иисус Навин, вместе со своим товарищем, напал на старшего надзорщика и, прежде чем последний успел опомниться, один схватил его за правую руку, другой — за левую. Страж старался вырваться, но оба держали его так крепко, что тот не мог от них освободиться.

Бывший воин одним взглядом измерил пространство, отделявшее его от своих, и сказал товарищу:

— Подними правой рукой цепи, а я подержу наш живой щит; нам нужно обогнуть гору.

Он повиновался, и оба осужденные, держа в руках несчастного надзорщика и проходя то боком, то задом, приближались к еврейскому отряду. Наконец, Осия закричал громким голосом:

— Сын Нуна возвращается к отцу и к своему народу!

Ни один египтянин не решился пустить стрелы вдогонку беглецам, а тут скоро подоспел к ним и Ефрем со своими бойцами.

К немалому удивлению, Иисус Навин увидел у каждого из евреев по громадному щиту, по мечу и по боевой секире; но, кроме того, у всех за поясом были мешки с круглыми каменьями и пращи.

Ефрем начальствовал над своими сверстниками и, прежде чем встретиться с дядею, расставил своих ратников по два в ряд и образовал из них нечто вроде живой стены между Иисусом Навином и неприятельскими стрелками.

Радость минуты свидания была неописанна, тем более, что скоро явился и Нун, прикрытый египетскими щитами, выброшенными морем на сушу. Иисуса Навина тотчас расковали и на старшего надзорщика надели цепи.

Этот последний так испугался, что даже не выказывал ни малейшего сопротивления и позволял делать с собою все, что угодно.

Старый Нун не мог налюбоваться на сына и беспрестанно повторял ему, что он, Иисус Навин, избран Самим Богом быть защитником евреев на поле брани. Иисусу Навину рассказали о гибели войска фараона; это крайне поразило его впечатлительную натуру, тем более, что он столько времени служил в рядах этого самого войска. Не без некоторой гордости Нун сообщил сыну также и то, что отряд вооруженных пастухов под начальством Гура напал на турнисменов из долины Дофна, и если победа останется за евреями, то последние скоро вернутся.

Все имели страстное желание сразиться скорее с египтянами, но Иисус Навин, хотя и знал, что пастухи, превосходившие врагов численностью, одержат над ними верх, но не хотел, чтобы слишком много проливалось крови за его спасение от каторжной работы. Он приказал Ефрему отрезать от растущей вблизи пальмы небольшую ветку и, прикрывшись щитом, пошел один навстречу неприятелю, махая веткою, этою эмблемою мира.

Главные силы египтян были стянуты у входа в рудники и Иисус Навин пожелал войти в переговоры с главным начальником.

Тот согласился, но сказал, что прежде хочет прочитать письмо, которое только что ему прислали.

Пока начальник занят был чтением, воины угощали вином утомленного Иисуса Навина.

В письме же говорилось о гибели фараона и его войска и о вступлении на престол Сети, второго сына утонувшего царя; в письме еще упоминалось, что принц Синтах хотел было овладеть престолом, но это ему не удалось и он бежал к Дельте; Аарсу отпал от принца, принял сторону нового фараона и назначен главным предводителем войск. Бай лишен своего сана и изгнан; заговорщики будут сосланы на работу в золотые россыпи в Эфиопию; в этом заговоре было замешано много женщин из дома царских наложниц и даже мать принца Синтаха. Войска должны как можно скорее вернуться в Танис, потому что в них чувствуется в столицах большой недостаток.

Эти известия произвели сильное впечатление; Иисус Навин сообщил начальнику отряда, что ему известно было о гибели фараона и его войска и что евреи ждут через несколько часов новые подкрепления. Начальник с Осиею согласился на том, чтобы его воинов свободно пропустили вместе со всеми вьючными животными, а египетские воины, со своей стороны, должны были показать евреям все проходы, в которых работали каторжники.

Когда, обезоруженный евреями, отряд египтян скрылся из глаз, то Иисус Навин взял подземную лампу и отправился в самое жаркое место, где работали государственные преступники, совершенно обнаженные и скованные цепями.

Несчастные каторжники, заслышав шаги, думали, что их ожидает какое-нибудь новое наказание, но какова была их радость, когда Иисус Навин объявил им свободу и конец всем их мучениям; каторжников расковали и они, как помешанные, бросились вон из духоты на чистый воздух, на свет Божий. Многие из этих несчастных не помнили себя от радости: они и плакали, и смеялись, и обнимались друг с другом; но, однако, каторжники не забыли своих притеснителей и многие надсмотрщики поплатились жизнью. Иисус Навин приказал обезоружить необузданных каторжников и запретил им всякие своеволия.

Затем, Иисус Навин потребовал список всех каторжников и стал отделять евреев от египтян; первым он предложил последовать за своим народом, а египтянам и чужестранцам предоставил полную свободу идти куда угодно; но между последними оказалось также немало людей, пожелавших присоединиться к Иисусу Навину и его народу, — что им, конечно, и было позволено.

Между каторжниками Нун нашел и Рувима, мужа бедной Мильхи, в которой Мирьям принимала такое большое участие; но каторжные работы, к счастью, мало повлияли на крепкое здоровье Рувима, а неожиданное освобождение придало ему еще больше силы и мужества.

Однако, солнце уже давно скрылось, а отряда Гура все еще не было видно и это уже начинало беспокоить Нуна и его сына. Ефрем было вызвался отправиться на разведки со своими товарищами, как явился гонец и объявил, что воины Гура испугались, ввиду египетской крепости. Начальник хотел принудить их к приступу, но они не решаются на это дело до прибытия Нуна.

Тотчас было решено идти к ним на помощь и, во время переход? Нун рассказал сыну о смерти Казаны и обо всем том, что она просила передать ему; это известие сильно тронуло воина и все время он был грустен и задумчив, пока они не достигли долины Дофна, в середине которой возвышалась крепость, а к ней примыкали домики осужденных.

Гур, со своими воинами, укрылся в поперечной долине; тогда Иисус Навин разделил всех евреев на несколько отрядов и каждому поручил отдельную часть осады. С рассветом дня был подан сигнал к приступу; крепость скоро сдалась, египтян обезоружили, а осужденных освободили; по ту сторону рудников в боковой долине были жилища прокаженных, между которыми находились и те, которые были посланы сюда Иисусом Навином, когда он их встретил на дороге в Суккот. Прокаженным было дозволено следовать за отрядом в некотором отдалении.

То, чего не мог сделать Гур, удалось Иисусу Навину и, прежде чем молодые воины, с Ефремом во главе, выступили в путь, Нун собрал всех вместе и воздал благодарение Всевышнему.

Затем все двинулись в путь с Нуном во главе, но так как старик, выросший и состарившийся в долине и не привыкший к гористой местности, часто спотыкался, то молодые люди по очереди несли его на руках, пока почва не сделалась более ровною; но Гур, шедший впереди своего отряда, все время был мрачен и серьезен.

На вершине одного холма все остановились отдохнуть. Гур и Иисус Навин стояли друг подле друга и смотрели вниз на пустынную скалистую местность; муж Мирьям первый прервал молчание:

— В Суккоте я соорудил памятник и призвал Бога в свидетели между мною и тобою; но в этом месте, в такой тиши, мне тоже кажется, что Всевышний близок к нам. — Тут он вытянулся во весь свой громадный рост и продолжал: — И я дерзаю поднять к Тебе взор и обратиться к Тебе с молитвою, Иегова. Ты, Бог Авраама и отцов наших, будешь ли Ты Свидетелем между мною и этим человеком, которого Ты Сам призвал быть мечом Твоим? — Гур произнес эти слова, подняв глаза и руки к небу. Затем, повернувшись к Иисусу Навину, он сказал торжественно: — Теперь спрашиваю тебя, Осия, сын Нуна, помнишь ли ты о нашем свидетельстве перед камнями в Суккоте?

— Да, помню, — ответил Иисус Навин, — и во время несчастья я всегда помнил о том, что Господь Бог призвал меня и я должен посвятить себя на служение Ему и моему народу. И меня будут теперь называть Иисусом Навином, Господь Бог дал мне это имя через твою жену…

— Если Бог отцов наших избрал тебя полководцем нашего народа, то я уступаю тебе мое место, так как Всевышний лучше нас знает, кому быть защитником его народа. Я скажу об этом Моисею и другим старейшинам, а теперь дай мне твою руку.

Иисус Навин крепко пожал ему протянутую руку и сказал:

— Ты — благородный человек! Я знаю, нелегко отказаться тебе от власти, но не по моей воле это случилось, а по повелению Божию; ведь я потерял ради тебя еще более драгоценное благо, чем власть; я потерял любовь женщины!

Гур вспыхнул и вскричал:

— Мирьям? Она вышла за меня по своему желанию; я не давал за нее выкупа по обычаю отцов.

— Я знаю, — просто ответил он, — но я любил ее раньше тебя; сначала меня мучила ревность, но теперь я успокоился. И если даже ты дашь ей развод и приведешь ее ко мне, то и тогда я скажу: «Зачем ты это сделал, я не верю более любви женщины, она не может разделить со мной пыла моей страсти»! Я посвящу себя только служению народа, а твоя жена всегда останется для меня чужою; я приду к ней только тогда, когда она позовет меня, как пророчица, чтобы объявить мне волю Божию.

Затем, он снова подал Гуру руку; в это время внизу раздались крики; вдали показались столбы пыли.

Еврейские полчища приближались все более и более к молодым ратникам; но это уже не был тот ликующий народ, который пел и плясал, избавившись от преследования фараона; ходьба по безводной пустыне всех сильно утомила: слышались жалобы мужчин, крик женщин, плач детей.

На последнем привале им роздан был остаток воды и, затем они шли по пустыне; жажда их возрастала все более и более и нечем было утолить ее. Тогда опять начались упреки Моисею и другим вождям, выведшим их из Египта. Даже гонцы, возвестившие о победе, одержанной Иисусом Навином над египтянами, мало изменили ход дел.

Мирьям, со своею спутницею Мильхою, держалась в стороне от прочих; последняя никак не могла узнать от гонцов, присланных Нуном, находится ли также и ее муж в числе освобожденных? Бедная женщина горела от нетерпения и то надеялась на скорое свидание с мужем, то отчаивалась, что больше никогда его не увидит.

Моисей, узнав об освобождении Иисуса Навина, также оставил народ; он слышал, что воинственное племя амалекийцев, поселившееся на оазисах у подошвы Синая, вооружилось против евреев, чтобы не допустить их пройти через свою страну, обильную водою и пальмами. Моисей, взяв с собою несколько избранных мужей, отправился на разведки и думал присоединиться к своим в долине, лежащей около оазисов.

Авидон, глава колена Веньяминова, точно так же как после их возвращения, Гур и Нун должны были заступить места Моисея и его спутников на время их отсутствия.

Гур, со своими ратниками и с освобожденными от каторжных работ евреями, скоро присоединился к своим. Мильха еще издали узнала своего мужа и бросилась к нему навстречу; обрадованная женщина в одну минуту совершенно изменилась, точно каким-то чудом; из бледной лилии она превратилась в цветущую розу и болтала без умолку, расспрашивая мужа о самых мельчайших подробностях его ужасной жизни в рудниках.

Мирьям также ласково встретила своего старого мужа и, указывая ему на счастливую парочку — Рувима и Мильху — заметила, что этот человек обязан своим спасением ему, Гуру; но последний отрицательно покачал головой и сказал:

— Нет, Иисусу Навину!

Мирьям побледнела и ухватилась за мужа, чтобы не упасть, тем более, что дорога была крута. Когда же Гур сообщил ей, что он уступает свое место полководца Иисусу Навину и ждет только возвращения Моисея, чтобы тот передал ему это полномочие, то Мирьям возразила:

— Ты — мой господин, и мне не следует противоречить тебе даже и в том случае, когда ты до такой степени забываешь свою собственную жену, что уступаешь место такому человеку, который некогда осмелился поднять на нее глаза…

Но Гур прервал ее…

— Он не хочет знать тебя более, и даже, если я дам тебе развод, то и тогда он не станет домогаться твоей любви.

— И он тебе сказал это? — спросила она с принужденною улыбкою.

— Он посвящает себя служению Богу и народу и отказывается от любви женщин, — ответил муж.

— Отказываться легко, когда стремление к любви женщины поведет только к новому сраму. Не ему, который в минуту опасности искал помощи у египтян, а тебе следует начальствовать, как человеку, одержавшему первую победу.

Гур посмотрел на жену и решительно не знал, чему приписать ее необычное волнение, и потому сказал:

— Твое высокое обо мне мнение меня очень радует, но хотя Моисей и старейшины и облекли меня властью, все же я хорошо помню клятву, данную мною на камнях в Суккоте.

Мирьям отвернулась в сторону, и, затем, все время молчала, пока они не присоединились к остальным.

На горе, в роще акаций, протекал источник, так что тут евреи могли утолить жажду и напоить скот; тут Мирьям только издали поклонилась Иисусу Навину и они не обменялись ни одним словом, тем более, что последний торопился на совещание, происходившее между Моисеем и старейшинами; вожди народа должны были решить, что следует предпринять в случае неожиданного нападения амалекийцев.

Иисусу Навину было поручено начальствовать над войском и он охотно принял это полномочие.

Когда кончилось совещание, Гур повел нового полководца к себе в палатку и представил его Мирьям, как будущего предводителя войска, под именем Иисуса Навина; но пророчица как будто не обратила на это внимания и продолжала называть его по-прежнему «Осиею».

Иисус Навин заметил ей, что Господь Бог через нее же, Мирьям, повелел ему принять другое имя и спросил, почему теперь она называет его Осиею.

Тогда Мирьям не могла долее выдержать и сказала:

— Когда Господь избрал тебя, то ты, вместо того, чтобы исполнить Его волю, стал искать помощи у фараона, а этот последний лишил тебя воинского звания и заковал в цепи, а сам со своим войском пошел на нас; но Господь уничтожил нашего врага; вместо же тебя он избрал другого полководца, моего мужа Гура, и даровал ему победу, так как без воли Божией ничего не может совершиться. Итак, повторяю тебе, что Гур должен быть полководцем, а не ты.

Иисус Навин повернулся было к двери, чтобы выйти, но Гур остановил его и сказал, что женщины не должны вмешиваться в дела мужчин, и что Моисею одному предоставлено право решить, кому быть полководцем; при этом Гур строго посмотрел на жену, она то бледнела, то краснела и, сделав Иисусу Навину знак подойти к ней ближе, сказала дрожащим голосом:

— Мне Гур сказал, что теперь ты готов служить народу и я вполне ценю твое обращение, но нас разделяло твое прежнее доверие к фараону, да кроме того, тебя сковывали с Египтом и другие цепи.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Иисус Навин.

Мирьям, не обращая на него внимания, продолжала:

— Волны выбросили на берег красивую египтянку, которую смертельно ранила из мести одна еврейка; я перевязала ей рану и она заявила, что любила тебя больше всего на свете.

Иисус Навин покачал головою и сказал:

— Отец все рассказал мне и эта женщина старалась оправдать себя в моих глазах, и просила моих близких передать мне ее предсмертную исповедь; но ты не поняла бы ее, в твоем сердце нет места для любви. Ты ненавидишь меня и постараешься вселить и в муже вражду ко мне, так как ты честолюбива и не хочешь быть женою человека, отступившего перед другим. Ты не хочешь назвать меня тем именем, которое через тебя же дано мне было Богом, но знай, что у нас есть одно общее чувство, это — любовь к народу; повторяю тебе, что наступит день, когда ты протянешь мне руку и добровольно назовешь меня «Иисусом Навином».

И он, поклонившись Гуру и его жене, вышел; когда его шаги затихли, муж подошел к своей молодой жене и сказал:

— Я женился на девушке, бывшей ближе других женщин к Богу, и теперь должен раскаиваться в своей оплошности.

— Раскаиваться? — спросила она и посмотрела на него вызывающим взглядом; но он крепко сжал ей руку и продолжал:

— Да, ты заставляешь меня раскаиваться и стыд мне будет, если подобные минуты станут повторяться все чаще и чаще.

Она хотела было высвободить от него руку, но Гур не пускал ее и снова заговорил:

— Я женился на тебе, думая, что ты будешь гордостью моего дома, а не срамом и позором его. Разве водится где-нибудь, чтобы к гостю и к другу мужа относились бы так враждебно, как сделала это ты? В моей жизни я довольно пользовался почестями и могу уступить часть их другому. А ты честолюбива и хотела стоять во всем и везде выше других. Осия был прав, сказав, что твое сердце холодно и в нем нет места для любви; любовь же всегда бывает горяча и греет других.

С этими словами он повернулся и ушел в неосвещенную часть палатки, а Мирьям осталась одна и задумалась.

Она даже упрекала себя в том, что, снискивая любовь народа, не сумела сохранить привязанности мужа. В палатке ей стало как будто душно; она вышла на чистый воздух, но и тут чувство крайнего недовольства не давало ей покоя; она порешила опомниться, пока было время, и примириться с мужем; но, вернувшись обратно в палатку, она узнала от невольницы, что Гур вернется только с рассветом, так как проведет ночь у сына. Это известие опять укололо ее самолюбие и на следующее утро, когда вернулся ее муж, она холодно приветствовала его. Правда, Гур вернулся не один, а со своим сыном Ури.

Старик был серьезен и озабочен, так как утром мужи из колена Иудина собрались и порешили, что предводительство над войском может быть передано только человеку из их племени.

Гур ссылался на Моисея, но старейшины колена Иудина не приняли этого во внимание, и дело начало принимать дурной оборот.

Народ, между тем, отдохнул за ночь, утолил у ручья жажду, подкрепил себя пищею и, с восхождением солнца, собрался в дальнейший путь.

Все колена радовались возвращению Иисуса Навина, за исключением колена Иудина, мужи которого по-прежнему называли воина Осиею и не признавали его нового имени.

Юноши же, сражавшиеся под его начальством и разогнавшие египтян, рассказывали о храбрости Иисуса Навина, а старый Нун справедливо гордился своим сыном.

Утром идти было хорошо, но когда солнце стало подниматься выше, наступила нестерпимая жара, усилившаяся до того, что люди и животные изнемогали.

В полдень был сделан привал, но солнце сильно жгло, а тени нигде не было, чтобы освежить разгоряченные головы, так что народ стал проситься двинуться вперед, думая найти дальше источник для утоления томившей его жажды; но мало-помалу жар стал спадать, солнце склонялось к западу и повеяла прохлада. Но вдруг отряд, шедший впереди для прикрытия полчищ, остановился, — это было сделано по совету Иисуса Навина, — а за ним остановились и все. Несколько рук и посохов указывало по одному направлению и все были поражены невиданным зрелищем.

Раздался возглас удивления; запекшиеся уста, не открывавшиеся в продолжении дня, открылись и громогласно выражали свой восторг; все толкали друг друга, даже прокаженные, шедшие позади всех и те пробивались вперед; да, всем хотелось взглянуть на гору, с которой Бог отцов повелел Моисею вести евреев в землю, кипящую медом и млеком.

Как пламенел, но не сгорел куст, из которого Моисей услышал голос Иеговы, так точно и теперь вся гора была точно объята пламенем, а ее семизубцовая корона высоко поднималась к небесам. Утомленные и измученные жаждою евреи, казалось, на минуту забыли обо всем, любуясь священною горою, возвышавшеюся перед ними во всем своем величии; но вот светило дня совершенно скрылось и на небе оставались только пурпуровые облачки; тогда евреи двинулись в дальнейший путь. В стране Алус, куда они прибыли, также не нашлось воды, потому что кочевавшее здесь племя, прежде чем сиять палатки, забросало источник камнями. Опять начались стоны и жалобы; твердой пищи было довольно, но никто не хотел до нее дотронуться, потому что всех томила жажда; многие даже не разбивали палаток, потому что ночь была теплая и можно было расположиться на открытом воздухе. Все ждали возвращения Моисея, который обещал присоединиться к народу в Алусе; он знал, что нужно делать, чтобы избавить народ и скот от томительной жажды.

Аарон вернулся, а Моисея не было; народ стал бунтоваться и везде, где только показывался этот красноречивый старец, на него сыпались угрозы; его увещания не действовали, а только еще более раздражали народ.

Мирьям, по приказанию мужа, отправилась уговаривать женщин, но одна из них, кормившая ребенка и потерявшая от истощения молоко, подняла было камень на пророчицу.

Старика Нуна и его сына народ слушал лучше. Гур сам привел Иисуса Навина к народу и объявил, что это их будущий полководец.

Иисус Навин и его отец стали рассказывать мужам израильским о плодородных оазисах амалекийцев, утверждая, что это место недалеко и что евреи с оружием в руках прогонят оттуда врагов, так как последние очень немногочисленны; если израильские воины будут также храбро сражаться, как при рудниках и в долине Дофна, то, с Божиею помощью, они одолеют дикое племя и отдохнут на плодородной, обильной источниками почве.

После полуночи, Иисус Навин, переговорив со старейшинами, собрал ратников, разделил их на отряды, дал каждому из них подходящего начальника и объяснил им значение команды, которой они должны были следовать.

Полусонные, утомленные воины стали на свои места; но надежда на скорую победу несколько воодушевила их, тем более, что их храбрый полководец ободрял их на каждом шагу. Ефрем также был в числе ратников;· в особенности молодые люди сочувствовали Иисусу Навину и беспрестанно повторяли, что не хотят иметь другого начальника кроме него.

К Моисею были посланы гонцы, чтобы известить его о выступлении ратников; Ефрем также присоединился к первым.

После второго перехода, Иисус Навин приказал воинам сплотиться теснее, как при нападении, и во время всего пути не переставал учить начальников, как следует распоряжаться отрядами, чтобы одержать верх над неприятелем. Ратники шли всю ночь, и звезды начали уже меркнуть. Между воинами почти не слышно было жалоб; но совершенно иначе вел себя остальной народ. Всюду слышались жалобы, стоны и плач женщин и детей; мужчины в один голос кричали:

— Идем на Моисея и побьем его камнями!

Наконец, толпа так рассвирепела, что Гур и некоторые из старейшин колена Иудина стали совещаться, не следует ли известить Моисея об угрожающей ему опасности, чтобы он, по крайней мере, не являлся к народу безоружный.

Однако, народ не унимался; с восхождением солнца опять послышались крики и жалобы, так что Иисусу Навину пришлось сдерживать народ и пустить в ход оружие его ратников.

По обеим сторонам долины, по которой шли еврейские полчища, возвышались высокие гранитные скалы, солнце опять погасло, как и накануне; опять люди начинали изнемогать; но вдруг, среди этого отчаяния, раздался радостный крик и пронесся перекатным гулом по всему полчищу; евреи догадались, что посланные вперед гонцы нашли источник свежей воды и не ошиблись; скоро показался Ефрем и громогласно сообщил радостное известие: по указанию Моисея был в песке открыт источник ключевой воды. Тогда поднялись все от мала до велика, с кувшинами в руках, к спасительному источнику и проталкивались сквозь ряды ратников; последние охотно пропускали нетерпеливых единоплеменников и весело приветствовали своих родственников, также спешивших за водою.

Скоро вся долина наполнилась мужчинами и женщинами, несущими воду; многие не успевали даже донести ее до палатки, у них отнимали по дороге кувшины; у источника же была страшная толкотня и Иисус Навин повел туда своих ратников, чтобы хотя несколько водворить порядок; некоторые же мужи из колена Иудина распорядились вырвать растущие на пути деревья, чтобы народу был свободный ход.

Кроме того, устроили еще нечто вроде водоема, чтобы можно было напоить скот. Усталость, изнеможение, жажда, — все было забыто; все весело говорили и смеялись; вода освежила отуманенные головы, утолила нестерпимую жажду. Затем раздались хвалебные песни и положено было расположиться лагерем близ источника. Закололи много штук скота, чтобы на славу отпраздновать этот счастливый день; а Моисей, вернувшийся к народу и убедившийся, что теперь все счастливы и довольны, удалился в близлежащую пещеру, жаждя покоя и отдохновения своей встревоженной душе, полной забот о благе народа.

Матери, покончившие со своими хозяйственными делами, повели детей к источнику показать им то место, на которое указал посохом Моисей и откуда текла вода; все считали это великим чудом.

Везде были радость и ликование, только в одной палатке не разделяли всеобщего веселья, а именно в палатке Гура, старейшины Иудина колена.

После обеда Мирьям сидела одна со своими служанками. Рувим, муж Мильхи, сказал ей, что Гур, по приказанию Моисея, окончательно передал начальство над войском Иисусу Навину, так что последняя надежда Мирьям исчезла; затем пришла Мильха и стала звать пророчицу к источнику, но та отказалась и осталась в палатке ждать мужа; ее служанки были заняты пряжею, а Мирьям считала эту работу слишком унизительною для себя; между тем время шло, а Гур не являлся;· ей прислали сказать, что он занят расстановкою ратников, под руководством Иисуса Навина и это известие так и кольнуло ей сердце. Мирьям стала ждать мужа к ужину, но и тут ей пришлось разочароваться; старый Гур прислал сказать жене, что Иисус Навин пригласил его, вместе с сыном и внуком, к себе. Мирьям не выдержала и залилась слезами; а между тем до нее доносились радостные крики ратников, прославлявших Иисуса Навина. И Мирьям возненавидела человека, которого она когда-то так сильно любила.

Ужин перед палаткою Нуна продолжался очень долго; в полночь Мирьям отослала служанок спать, а сама осталась ждать возвращения мужа; ей было больно, что в первые дни супружества, Гур оставил ее одну. Долго сидела она, наконец, ей очень захотелось спать и она легла. Лишь только начало светать, как ее разбудил воинский крик, предвещавший тревогу. Она вскочила, взглянула на постель мужа и увидела, что там его нет, на песчаном же полу она заметила следы ног Гура; значит, он приходил и, быть может, смотрел на нее, Мирьям, когда она спала. И это действительно было так. Старая невольница, служившая еще ее родителям, подтвердила, что приходил Гур, долго смотрел на спящую жену и, затем, нагнулся и поцеловал ее. Это известие очень обрадовало Мирьям, и она скорее убрала голову, надела подаренное ей Гуром светлое платье и отправилась с ним проститься.

Ратники становились по местам; палатки уже давно были сняты; Мирьям долго искала мужа; наконец, она отыскала его. Он вел очень серьезный разговор с Иисусом Навином, но лишь только Мирьям взглянула на последнего, как ею овладел какой-то непонятный страх и она не решилась подойти ближе к разговаривающим.

Предстояла сильная борьба; разведчики, посланные вперед, вернулись и сообщили, что к амалекийцам присоединились еще другие племена пустыни и хотя евреи превосходили их численностью, но стояли много ниже них относительно ратного дела.

Неприятель подымался с юга, с оазиса, лежащего у подошвы Священной горы; это была первоначальная родина племени, вскормившая их, любимая ими страна, за которую они готовы были пролить всю кровь до последней капли.

Иисус Навин повел своих ратников на самое широкое место долины, для того чтобы можно было воспользоваться их численностью перед неприятелем; тут они расположились лагерем, а назначенная с северной стороны равнина для поля сражения примыкала к более узкому месту равнины, что облегчало защиту палаток.

Моисей, Аарон и другие старейшины поместились на вершине гранитной скалы, позади войска, чтобы следить за ходом сражения.

Но вот раздались звуки боевых труб и их было слышно все громче и громче; амалекийцы пробились на равнину, долженствовавшую служить полем сражения. Эта равнина была окаймлена высокими гранитными скалами и если бы неприятель одержал победу, то погиб бы весь лагерь. Почти невозможно было обойти врага или напасть на него с того или другого фланга; но и скалы должны были быть полезны для еврейских военачальников: там были скрыты по ущельям и на высотах пращники, которые по условному знаку должны были принять участие в сражении.

С первого взгляда увидел Иисус Навин, что ему трудно будет одолеть врага; воины, отправившиеся на сражение, были все сильные бородачи, закаленные в бою; члены у них были гибки и подвижны и они очень ловко владели серпообразными мечами.

После пехоты выступили воины на верблюдах и произвели панику в рядах еврейских ратников, которые пустились в бегство, а неприятель ворвался в их ряды и рубил направо и налево; но вот раздался крик амалекийских женщин, которых брали на войну, чтобы воспламенять храбрость в мужчинах и пугать врагов; эти женщины держались за ремни, прикрепленные к седлам и испускали неистовые крики, поколебавшие мужество многих самых храбрых евреев.

Иисус Навин, видя, что его ратники дрогнули, приказал им отступить еще более назад, так чтобы открыть врагу вход в долину, тогда он мог выгоднее пустить в дело всех своих воинов и сделать натиск на врага спереди и с двух сторон и, кроме того, тогда пращники и стрелки смогут также принять участие в битве.

Ефрем, окруженный своими товарищами, исполнявшими обязанности гонцов, был послан в северный конец долины к военачальникам, чтобы приказать им двинуться вперед.

Между тем, амалекийцы ворвались в равнину и были окружены со всех сторон, а те, которые хотели бы вернуться назад, падали на месте под стрелами из лука или под камнями пращников.

Моисей, Аарон и Гур, смотревшие издали, с вершины скалы на сражение, удивлялись ловкости и опытности Иисуса Навина.

Наконец, Моисей стал молиться, чтобы Всевышний помог евреям одержать победу; но вот он, утомленный молитвою, опустил руки.

Был полдень, солнце сильно жгло, а сражение все еще продолжалось; статная фигура Иисуса Навина мелькала то здесь, то там, но вдруг с северной стороны, где стояли палатки еврейского народа раздался новый воинский крик.

Горсть амалекийцев по известным им одним тропинкам пробралась к палаткам евреев и произвела там ужасный переполох; тут Гур вспомнил о своей молодой жене и сердце его облилось кровью.

Но вот Иисус Навин с небольшим отрядом помчался на помощь несчастным, но все же амалекийцы успели опрокинуть отряд Нуна и пробраться в лагерь; освободив отца, Иисус Навин стал гнать неприятеля из палаток и тут пришлось драться грудь с грудью. Амалекийцы пробрались в палатку Гура и там произошла одна из самых горячих схваток; когда Иисус Навин вбежал, то увидел, что на окровавленном полу палатки схватились евреи и амалекийцы. Служанки Мирьям были связаны и их госпожу хотели увести как добычу; между тем, жена амалекийского вождя из ревности и досады собиралась поджечь покрывало пророчицы, которая лежала на полу связанная, бледная, и почти лишившаяся сознания; но лишь только показался Иисус Навин, Мирьям взглянула на него умоляющим взором, как на спасителя; затем она помнила только, что происходило что-то ужасное и везде была кровь и кровь.

Иисус Навин схватился с вождем амалекийцев, связавшим Мирьям, и тут началась борьба не на живот, а на смерть, и Мирьям казалось, что этот человек, схватившийся с исполином, снова ей дорог, что она опять его любит больше всего на свете; но в это время у ней потемнело в глазах.

Мирьям очнулась, несколько времени спустя, и увидела, что Ефрем развязывает у нее веревки; у ее ног лежал плавающий в крови вождь амалекийцев, а на другой стороне валялось много трупов евреев, амалекийцев и невольников ее мужа; подле павших стояли воины из ее народа, здесь был также и Иисус Навин, которому отец перевязывал рану.

Мирьям не могла смотреть без слез на того, которого она так оскорбила; ей хотелось услышать от него хотя одно слово примирения, но она не решалась начать первая; однако, она собрала все свои силы и заговорила:

— Иисус Навин, о, Иисус Навин! Я много виновата перед тобою; я всю свою жизнь буду раскаиваться в этом, только, прошу тебя, не отвергай моей благодарности и, если можешь, прости меня!

И она залилась слезами. Он нежно поднял ее, как мать ребенка, успокоил ласковыми словами, пожал ей руку и вышел из палатки с воинским криком.

Она знала, что он простил ее, но ей хотелось выплакать все свое горе и эти слезы облегчили ее; затем она обратилась с молитвою к Богу.

Иисус Навин со своими ратниками снова вернулся на поле сражения, где евреев теснили со всех сторон; амалекийцы хотели прорваться сквозь ряды неприятеля и соединиться со своими, которые сделали нападение на лагерь и тогда, конечно, евреи потеряли бы сражение, так как у южного входа в долину стоял еще отряд амалекийцев, не принимавший участия в сражении, но предназначенный для защиты оазиса с внешней стороны.

Но вот амалекийцы пробились почти до последних рядов; в это время Гур заметил, что по скалам, с легкостью козы, бежал какой-то юноша и сделал знак пращникам и стрелкам, которые все мгновенно куда-то скрылись, точно провалились сквозь землю.

Этот юноша был Ефрем.

Между тем Моисей не переставал молить Бога, подняв к нему руки о даровании победы своему народу.

Амалекийцы сделали еще новый натиск и пробивались все дальше и дальше.

Моисей усердно молился с воздетыми к небу руками и, лишь только он опускал их, как неприятель брал верх; тогда Аарон и Гур стали поддерживать его и он продолжал молиться.

Иисус Навин снова показался на поле сражения и, во главе отряда, с воинским криком бросился на врагов; ряды амалекийцев дрогнули; еще один такой натиск и они отступили к югу, откуда пришли.

В это время раздался крик:

— Победа! — и эхо скал повторило это радостное для евреев слово.

Моисей встал и, казалось, не чувствовал более никакого утомления, так как воскликнул твердым и свежим голосом:

— Благодарю Тебя, Господь Бог мой! Народ спасен!

Но тут силы изменили ему, он закрыл глаза и в изнеможении опустился на камень. Через несколько времени он опять открыл глаза и увидел, что Ефрем с отрядом пращников и стрелков напал на амалекийцев, стоявших у южного входа в долину, тогда как Иисус Навин гнал главные силы неприятеля к их бегущим братьям.

Преследуемые с обеих сторон, амалекийцы должны были бежать с поля сражения, но и тут они выказали себя истыми сынами гористой пустыни: по знаку вождя, они закололи своих верблюдов и, подобно диким козам, стали перебираться с одной скалы на другую; конечно, многие погибли от рук пращников и стрелков.

Большая часть амалекийцев или пала в сражении или лежала раненая на поле; но все же надо было ожидать, что побежденные не отдадут своего оазиса добровольно евреям.

Кроме того, Иисус Навин и его ратники слишком устали и потому дальнейшее преследование неприятеля было отложено до рассвета.

Иисус Навин отпустил своих воинов в лагерь, чтобы они могли вместе с родственниками отпраздновать победу. Везде видны были веселые лица, всюду раздавались похвалы Иисусу Навину, а Моисей в присутствии всего народа прижал молодого полководца к своей груди и благодарил за храбрость.

Между тем, Иисусу Навину хотелось остаться одному, чтобы привести свои мысли в порядок и несколько отдохнуть после всех пережитых им волнений, и он отправился на поле сражения. Вороны уж вились над своими жертвами, а запах крови привлек и хищных зверей.

Когда стемнело, на поле сражения стали мелькать светильники; явились невольники отбирать раненных от убитых и часто вздох тяжелораненого смешивался с криком хищных птиц или ревом шакала, пантеры и гиены.

Но Иисус Навин привык к этим ужасам войны; он стоял, прислонясь к скале и смотрел на звезды, как это было некогда в Танисе, когда в нем боролись два противоположных чувства. Месяц прошел с тех пор, а как многое изменилось в его жизни и в его чувствах; он уже не думал более о тех почестях, которых мог достигнуть, служа в войске фараона; теперь он был предан всею душою своему народу.

А между тем, прежде он так мало думал о своем народе и даже гордился тем, что родоначальница его колена, Аснафа, жена Иосифа, была египтянка.

Какая разница между тем, что было прежде, и теперь. Какое-то непонятное, радостное чувство овладело всем существом его и он стал благодарить Бога, Который осыпал его своими милостями. Иисусу Навину казалось, что он не может вместить в себя всей той любви, которую он питал к своему народу.

Правда, он любил когда-то женщину, которая теперь для него потеряна, но это нисколько не омрачало в настоящее время его восторженного состояния, он вспоминал о Мирьям с благодарностью и находил, что, по ее примеру, следует жертвовать для народа всем, даже своею любовью.

Правда, Мирьям, была несправедлива к нему однажды, но он простил ей и не вспоминал об этом.

Иисус Навин окинул еще раз взором поле сражения и вспомнил, что под его начальством, бывшие рабочие превратились в храбрых ратников, поднявших высоко головы после одержанной победы. Иисус Навин был почти уверен, что с этими людьми ему легко будет отвоевать им новое отечество, которое они полюбят и где будут пользоваться свободою и благоденствием.

Взглянув еще раз на поле сражения, усеянное трупами и затем на звездное небо, он сказал «Бог и народ мой!» и отправился назад, как триумфатор, идущий по пальмовым цветам, которые бросает благодарный народ на путь победителя.

В лагере, между тем, господствовало большое оживление.

Перед палатками горел огонь, у которого сидели веселые группы людей; немало было заколото скота на ужин.

Где только показывался Иисус Навин, везде его встречали с радостными криками; но только отца он не нашел в палатке: старый Нун был у Гура и тут, перед его палаткою сияющий от радости старик, обнял своего сына.

Гур встретил своего гостя с распростертыми объятиями, а Мирьям посмотрела на него благодарным взглядом.

Но прежде чем он сел, Гур отозвал его в сторону и приказал невольникам разрезать только что убитого теленка на две половины и, указывая на него, сказал:

— Ты сделал много великого для народа и для меня, и всей моей жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя за все, что ты сделал для моего дома и моей жены. Забудь те горькие слова, которые омрачили наше спокойствие в Дофна — ты говоришь, что забыл уже — и станем мы с тобою на будущее время братьями и будем стоять друг за друга в счастьи и в горе. Начальство над войском принадлежит тебе, Иисус Навин, и никому более; этому радуется весь народ, а также я и моя жена. Если ты хочешь быть моим братом, то заключим союз и, по обычаю отцов, переступим вместе через обе половины этого животного.

Иисус Навин охотно исполнил желание Гура. Мирьям первая присоединилась к старому Нуну, приветствовавшему новых друзей одобрительными криками. Мирьям и подала мысль Гуру заключить братский союз с Иисусом Навином, после того как она повинилась перед мужем и снова снискала его любовь.

В чертах Мирьям замечалась какая-то мягкость, чего прежде в ней не было; в первые минуты одиночества она сумела оценить достоинства своего мужа и привязаться к нему всей душой.

В то самое время, когда Гур и Иисус Навин заключили братский союз и потом ужимали у дверей палатки, трое пришедших попросили позволения поговорить с Нуном, их господином; одна из них была старая, отпущенная на свободу, невольница, оставшаяся в Танисе, остальные двое — ее внучка Хогла и Ассер ее жених, с которым девушка рассталась, чтобы ухаживать за дедом и бабушкой. Старый Элиав умер, а бабушка с внучкой с большим трудом догнали народ; старуха ехала на осле ее покойного мужа.

Нун с радостью встретил верных слуг и дал Хоглу в жены Ассеру.

Итак, этот кровавый день принес с собою благословение многим, но все же он кончился не совсем благополучно.

Пока в лагере горели огни, было шумно и весело; но надо заметить, что во все время странствования ни один вечер не обходился без ссоры, драки, а иногда даже и убийства. В подобных случаях всегда было трудно найти виноватого: всякий старался оправдаться и взвалить все на другого.

Точно также и в этот торжественный вечер Гур и его гости услышали шум, на который они сначала не обратили внимания; но когда вблизи их послышался страшный рев и затем яркий свет, то они, страшась за безопасность лагеря, встали, желая положить конец этому шуму.

Пройдя несколько шагов, они увидели, что собралась кучка финикиян, желавшая отпраздновать победу и почтить своего бога Молоха, которому был разведен громадный костер и в нем предполагали сжечь, как жертвы, несколько амалекийцев, захваченных в плен; кроме того, и евреи сделали изображение египетского бога Сефа, утвердили его на шесте, плясали и пели вокруг него, вместо того, чтобы благодарить Бога отцов их.

Правда, Аарон после победы собрал народ для молитвы и песнопения, но эти люди никак не могли отстать от своих старых привычек.

Иисус Навин бросился к финикинянам, уже связавшим свои жертвы, чтобы положить их на костер, но дикие язычники стали сопротивляться его увещаниям, тогда он велел трубить в трубы и, с помощью прибежавших ратников, освободил несчастных амалекийцев. Нуну, Гуру и Аарону удалось уговорить увлекшихся евреев бросить идола и лучше обратиться с молитвою и благодарением к истинному Богу.

Когда в лагере все успокоилось, Иисус Навин отправился в палатку своего отца и лег в постель, но не мог заснуть; он раздумывал о том, как трудно держать в повиновении столько людей и как скоро они забывают истинного Бога, сделавшего для них столько великих милостей, и впадают в идолопоклонство; но, однако, усталость взяла свое и он задремал. На следующее утро, с рассветом дня, Иисус Навин вскочил со своей постели и приказал трубить в трубы; воины, как и накануне, собрались очень скоро и полководец отправился во главе их по узкой долине между скал; прохладное утро освежило воинов, они шли молча, быстро подвигаясь к цели; но вот, наконец, взошло и солнце и осветило гору, и теперь, как и тогда, овладело ратниками чувство невольного трепета и благоговения.

Однако, они осторожно пробирались вперед, думая, что не засел ли враг в каком-нибудь ущелье, но его не было ни видно, ни слышно; они только разрушили свои жилища, опустошили садики и повалили в долине несколько прекрасных пальм. Иисус Навин взобрался на утес посмотреть, не скрылся ли где враг, но кругом все было пусто и не было видно никого.

Здесь хотел Иисус Навин сделать привал, как вдруг на одной из скал увидел человека исполинского роста.

Это был Моисей.

Он так погрузился в свои размышления, что не заметил приближения Иисуса Навина, а последний, боясь помешать ему, отступил несколько шагов назад.

Терпеливо ждал он, пока Моисей поднял голову и дружески приветствовал его.

Затем, они вместе стали смотреть на долину и на оазис, расстилавшийся у их ног. Потом они заговорили о народе и о Боге отцов. Иисус Навин, между прочим, заметил Моисею, что его пугает разнузданность евреев, но маститый вождь отвечал:

— В наши руки Господь вложил могущество, которое может заставить их нам повиноваться. Горе непокорным!

Несколько времени оба сидели молча. Иисус Навин первый прервал молчание, спросив:

— В чем заключается это могущество?

— В законе! — ответил Моисей и указал посохом по направлению горы.

Затем, он простился с Иисусом Навином и ушел. А полководец продолжал смотреть вдаль, и вот вскоре он увидел какие-то тени, сновавшие то туда, то сюда; это были остатки амалекийцев, искавших себе нового места для жительства; несколько времени он наблюдал за ними и увидел к немалому своему удовольствию, что они удалялись от оазиса, а потому и сам отправился в долину.

— Закон! — повторил он несколько раз.

И действительно, этому малодушному разнузданному народу недоставало закона, который бы держал его в известных границах. Размышления Иисуса Навина были прерваны шумом голосов, скрипом телег, мычанием и блеянием стад; явился народ и стал разбивать палатки; неприятель далеко, а в мирное время полководец не нужен.

Тогда Иисус Навин лег под тенью дерева и стал думать о судьбе народа и даст ли закон ему счастье в мирное время или нет? И чем больше он раздумывал, тем ему становилось труднее дать ответ на этот вопрос. А между тем ему казалось, что нужно еще что-то другое, чтобы народ мог быть вполне счастлив. Он сам не помнил, как заснул, и, вот, ему приснилась Мирьям, а с нею маленькая хорошенькая девочка, похожая на Казану; за ней шел белый ягненок, подаренный ей его отцом.

Пророчица предлагала ему золотую доску, на которой пламенными буквами было написано: «Закон», а дитя протягивало ему пальмовую ветку, которую он так часто брал с собою при мирных переговорах.

Взгляд на золотую доску наполнил его душу благочестивым трепетом, но пальмовая ветка, казалось, так дружески кивала ему, что он взял ее в руки; но едва только он это сделал, как образ пророчицы исчез в воздухе, подобно туману, рассеянному утренним ветром. Он грустно смотрел на пустое место и, наконец, спросил у девочки, какое значение имеет ее подарок для него и для народа.

Тогда она кивнула ему головкой, указала вдаль и сказала три слова, звук которых глубоко запал ему в душу, только он никак не мог добраться до смысла этих слов. Когда уже он проснулся, то не мог даже припомнить и самые слова.

Впоследствии, как он ни старался припомнить эти три слова, но не мог. Он посвятил себя всецело на служение народу; его племянник Ефрем достиг высоких почестей и сделался старейшиною колена; старый Нун дожил до рождения своих правнуков.

Дальнейшая деятельность Иисуса Навина, когда он завоевывал новую родину своему народу, известна всем.

Там, в обетованной земле, много столетий спустя, родился в Вифлееме Иисус Христос, давший всему человечеству то, чего Иисус Навин искал для еврейского народа.

Три слова, сказанные устами ребенка и которые великий полководец не мог припомнить, были: «Любовь, милость, искупление».