Сегодня все уже знают о городе Ниеншанц, но далеко не все представляют, что это был за город. М. И. Пыляев в книге «Старый Петербург» сообщает, что в Ниене «было много превосходных пильных заводов и там строились хорошие и красивые корабли; помимо шведского, финского и немецкого прихода, в нем находился и православный. От Ниеншанца ходил паром на левый берег Невы, к лежащему здесь русскому селению Спасскому».

Каждый август в Ниене проводилась трехнедельная ярмарка, на которую съезжались купцы со всей Европы и близлежащих земель. Местные купцы вели обширную торговлю с Европой, и еще один маленький, но сильный штрих: «…русское купечество в Ниеншанце вошло и привело сие место в такую славу, что в последние годы один тамошний купец, прозванный Фризиус, шведскому королю Карлу XII в начале его войны с Петром Великим мог взаймы давать немалые суммы денег, за что после пожалован был дворянством, и вместо прежнего дано ему прозвание Фризенгейм и учинен судьей в Вилманстранде».

План осады Ниеншанца 1703 года

На тех землях, где сегодня раскинулся Петербург, согласно старым шведским картам, кроме Ниеншанца находилось 41 поселение. Жили здесь и шведы, и русские. Например, на месте, где сегодня стоит Зимний дворец, была финская деревенька с красивым названием Osadissa-saari.

Современные исследователи считают, что на момент основания города на этих землях жило порядка шести-семи тысяч человек, что для того времени весьма немало.

То есть Петербург, вопреки легендам, строился не на пустом месте. Что за город может быть построен на обломках чужой жизни, мы рассуждать не будем. Лишь заметим, что возраст петербургской Темной Стороны гораздо больше трехсот лет.

Известно, например, что первые петербургские церкви были построены на местах древних языческих финно-угорских капищ, – в частности, заложенная в 1733 году церковь Рождества Богородицы (позже на ее месте был выстроен Казанский собор).

При строительстве Петербурга были найдены древние колдовские капища и на Фонтанке. Некоторые считают, что языческое капище располагалось и в самом сердце Петербурга, на Заячьем острове, где Петр заложил город, и там даже приносились человеческие жертвы. Одна из не слишком известных городских легенд говорит, что и Петр, закладывая новую столицу, пролил на этом месте кровь врага.

Когда-то на берегах Обводного канала, еще свободного от гранита, стояли языческие капища…

А в 1923 году было найдено древнее капище и на Обводном канале, где-то между Боровым мостом и устьем Волковки. Но камни, испещренные древними письменами, были отвезены в камнерезную мастерскую и сегодня служат поребриками на Лиговском проспекте. Под камнями были обнаружены человеческие кости, которые просто вывезли на свалку. Говорят, что именно после разрушения древнего капища на Обводном началась эпидемия самоубийств.

Места над разломами земной коры являются геопатогенными. Геологические разломы земной коры вызывают сильные изменения электромагнитного поля на поверхности. Кроме этого, в таких местах на поверхность может выходить радон – радиоактивный одноатомный газ без цвета и запаха. Попадая в организм человека, радон запускает в нем патологические процессы, приводящие к раку легких, – он считается вторым по частоте (после курения) фактором, провоцирующим эту болезнь.

Считается, что проживание в геопатогенных зонах отрицательно влияет на физическое и психическое здоровье человека. Люди, проживающие в подобных зонах, чаще болеют, здесь часто происходят несчастные случаи, автомобильные аварии, техногенные катастрофы и т. п. В Петербурге от 20 до 40 процентов населения города проживает в геопатогенных зонах. Геопатогенными зонами считаются Красносельский район, Васильевский остров, Озерки, Гражданка, Купчино и районы вдоль реки Невы.

В 1995 году ученые Е. К. Мельников и В. А. Рудник провели исследование медицинской статистики в районе Гражданского проспекта. Изучив амбулаторные карточки в поликлиниках, они обнаружили, что в некоторых домах продолжительность жизни оказалась существенно меньше среднестатистической, а заболеваемость – выше. Увеличение заболеваемости было отмечено по ишемической болезни сердца и росту числа онкологических больных (Санкт-Петербург вообще является одним из лидеров в России по количеству онкологических больных на тысячу населения). Ученые сделали вывод, что эти дома располагаются как раз на разломах земной коры.

Но, как считают ученые, геопатогенные зоны не только вызывают болезни, но и стимулируют творческую активность человека, и, видимо, в силу и этой причины Петербург считается культурной столицей России, и творческая активность населения здесь всегда была весьма высока.

Впервые это мрачное заклятие произнесла Евдокия Лопухина, первая супруга Петра I, мать царевича Алексея. Петр прожил с ней недолго и быстро перебрался в Немецкую слободу к Анне Монс. Пока была жива его мать, он поддерживал видимость брака, но после смерти Натальи Кирилловны в 1694 году Петр уехал в Архангельск и даже перестал поддерживать с супругой переписку. А в 1697 году, будучи в Великом посольстве в Лондоне, он поручил своим соратникам уговорить царицу постричься в монахини, что тогда было эквивалентом развода. Евдокия не согласилась, и по возвращении из-за границы Петр, когда и его уговоры ничего не дали, 23 сентября 1698 года отправил царицу в Суздальско-Покровский монастырь под конвоем. Узнав о новом увлечении супруга – строительстве города, – бывшая царица со злобой бросила: «Месту сему быть пусту!» Это факт документально подтвержденный. В показаниях царевича Алексея под следствием (от 8 февраля 1718 года) есть такое: «Еще де сказывала, что Питербурх не устоит за нами: „Быть-де ему пусту; многие-де о сем говорят”». И правда, говорили об этом слишком многие.

Позже, в 1722 году, в петербургском Троицком соборе было видение, слухи о котором быстро наполнили город.

Вот как описывает эту реальную историю Алексей Толстой в «Хождении по мукам»: «Еще во времена Петра Первого дьячок из Троицкой церкви, что и сейчас стоит близ Троицкого моста, спускаясь с колокольни, впотьмах, увидел кикимору – худую бабу и простоволосую, – сильно испугался и затем кричал в кабаке: „Петербургу, мол, быть пусту”, – за что был схвачен, пытан в Тайной канцелярии и бит кнутом нещадно». В «Дне Петра» он же пишет:«– Ваше величество, дело пономаря Гультяева, что в прошедшем месяце у Троицы на колокольне кикимору видел и говорил: „Питербурху быть пусту”, разобрано, свидетели все допрошены, остается вашему величеству резолюцию положить. – Знаю, помню, – ответил Петр, пуская клуб дыма. – Гультяева, глупых чтобы слов не болтал, бить кнутом и на каторгу на год». Только в одном писатель ошибался: удостоившийся видения кикиморы был осужден на три года каторги.

Еще одну легенду приводит Дмитрий Мережковский в романе «Александр Первый»: «Старики сказывают – на Петербургской стороне, у Троицы, ольха росла высокая, и такая тут вода была, лет за десять до построения города, что ольху с верхушкою залило, и было тогда прорицание: как вторая-де вода такая же будет, то Санкт-Петербургу конец, и месту сему быть пусту. А государь император Петр Алексеевич, как сведали о том, ольху срубить велели, а людей прорицающих казнить без милости. Но только слово то истинно, по Писанию: не увидеша, дондеже прииде вода и взят вся…»

Но буйство стихий так и не сумело стереть Петербург с лица земли. Крупное наводнение и в самом деле произошло в 1691 году. Шведские летописи говорят, что водой была скрыта вся местность центральной части будущего города на двадцать пять футов высоты (7,62 метра).

Надо отметить, что в Петербурге первое наводнение случилось уже через три месяца после его основания: в ночь с 19 на 20 августа 1703 года. Вода тогда поднялась более чем на 2 метра. Еще одно произошло через три года, в 1706 году. Петр I тогда писал Александру Меншикову: «Третьего дни ветром вест-зюйд-вест такую воду нагнало, какой, сказывают, не бывало. У меня в хоромах было сверху пола 21 дюйм (почти 54 сантиметра. – Прим. авт.), а по городу и на другой стороне по улице свободно ездили на лодках. Однако же недолго держалась, менее трех часов. И зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям, будто во время потопа, сидели… Вода, хотя и зело велика была, беды большой не сделала».

Но крупнейшим в истории Петербурга стало наводнение 7 (19) ноября 1824 года, когда вода поднялась на 421 сантиметр. Газета «Русский инвалид или Военные ведомости» писала: «В бедственном наводнении более всех других частей Петербурга потерпели Галерная гавань, Васильевский остров и Петербургская сторона. На Невском проспекте доходила вода до Троицкого переулка (ныне ул. Рубинштейна). Далее, к Знаменью, на Песках и на Литейной, она не выливалась на улицы. Моховая и Троицкий переулок были крайними ее границами. Селения около Екатерингофа и казенный чугунный завод ужасным образом потерпели. Там погибло несколько сот человек и весь домашний скот. Почти все деревянные строения, так же как в Галерной гавани, снесены или разрушены водою…» Всего же за триста лет городской истории случилось 324 наводнения. Но наводнениям так и не удалось опустошить Северную Пальмиру. Люди преуспевали в этом гораздо больше, чем стихии.

Множество раз Петербург хотели убить, истребить, смести с лица земли. В первый раз это произошло уже вскоре после его основания: в 1728 году внук Петра, Петр II, снова перенес столицу в Москву, и Северная Пальмира начала пустеть, приходить в упадок и просто разрушаться. За два коротких года петровский парадиз пришел в полнейшее запустение. Но, к счастью, Анна Иоанновна уже в 1730 году вернула столицу на берега Невы.

В следующий раз Петербург обезлюдел в Гражданскую. Лишившись столичного статуса, Петроград опустел, и художник Анненков, например, вспоминал, что даже трамвайные пути в центре города заросли сорняками. Есть подобные воспоминания о разрушающемся Петербурге и еще во многих мемуарах. Тогда снова вспоминали старое пророчество о том, что быть городу пусту.

Никто не мог и предположить, что город снова оживет, а потом почти умрет – в блокаду. Потом так и не убитый немцами город начала промалывать в своих жерновах сталинская репрессивная машина. Сначала взялись за культуру, и вышло постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». Потом началось т. н. «Ленинградское дело»… По сути, репрессивное уничтожение не Ленинграда – а Петербурга – началось на десятилетие раньше, еще в тридцатых, после убийства Кирова. Тогда советская власть решила избавиться от «неблагонадежного элемента», уничтожить в «Красном Ленинграде» последние следы имперской столицы. Ленинградцы, жившие в ту пору в коммуналках, вспоминали, что порою половина комнат в больших квартирах стояла запечатанной, а их бывшие жильцы считали дни в «Крестах».

Только за 1935 год, следующий за убийством Кирова, из Ленинграда и Ленинградской области были выселены 39 660 человек, а 24 374 человека были приговорены к разным наказаниям. Местами тайных захоронений в необозначенных массовых могилах служили тогда участки Ржевского артиллерийского полигона у поселков Старое Ковалеве Бернгардовка и Токсово и городские кладбища. На самом большом таком кладбище, Левашовской пустоши, лежат тела более 46 тысяч расстрелянных с 1937 по 1954 год. 40 485 из них реабилитированы и 6286 не реабилитированы.

Петр I, выбирая 16 мая 1703 года место для закладки будущего города, обратил внимание, что над островом Енисаари (ныне Заячий остров) кружится орел.

Царь сам выкопал начало рва, в него опустили каменный ящик с золотым ковчегом, где находилась частица мощей святого апостола Андрея Первозванного. На крышке ковчега была выгравирована золотая надпись: «По воплощении Иисус Христове 1703 майя 16 основан царствующий град Санкт-Петербург великим государем царем и великим князем Петром Алексеевичем, самодержцем Всероссийским». Как только ящик был забросан землей и царь провозгласил: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. Основан царствующий град Санкт-Петербург», – орел тут же, с «великим шумом», спустился с высоты и стал парить над государем.

Затем, как говорят, царь вырезал две полосы дерна и, сложив их крестом, повелел основать на этом месте церковь. Многие петербургские мистики считают, что крепостная церковь Первоверховных апостолов Петра и Павла была основана на месте древнего языческого капища, где совершались жертвоприношения. Потому городу и выпала такая странная судьба: великое совмещалось в ней с ужасным, а блистательное – с кровавым. И, конечно же, в полной мере все это отразилось в судьбе и самой Петропавловской крепости.

Знаменитый шпиль Петропавловки. Неужели на месте храма было капище?

Совсем рядом с усыпальницами российских царей и торжественными перезвонами колоколов Петропавловского собора находилась одна из самых страшных российских тюрем – где был убит по приказу отца царевич Алексей, где погибла княжна Тараканова, где содержался автор книги «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Радищев, где томились декабристы, петрашевцы и народовольцы. В 1872 году на территории крепости была построена тюрьма Трубецкого бастиона, через которую до 1917 года прошли около 1500 политических заключенных.

Но если после революции о находящейся здесь царской усыпальнице постарались забыть, то о втором предназначении крепости помнили очень хорошо.

Сначала здесь были заключены министры Временного правительства, а в 1919 году в крепости были расстреляны четыре великих князя (братья Николай Михайлович и Георгий Михайлович, Павел Александрович и Дмитрий Константинович). В 1917–1921 годах в крепости проводились массовые расстрелы и захоронения казненных. Часть тайных захоронений найдена уже в наше время, остальные еще ждут своего часа. В 2008 году писатель Даниил Гранин предложил установить в Петропавловской крепости памятник жертвам красного террора, но городская администрация не согласилась с этой идеей. Более того, на месте потаенного некрополя недавно проложили широкую дорогу к новой автобусной стоянке…

8 ноября 1925 года Ленинградский совет постановил разрушить Петропавловскую крепость, а на ее месте построить стадион. Решение впоследствии было отменено, и памятник архитектуры остался на своем месте.

Многие считают, что вместе со сносом Петропавловки изменилась бы и судьба Петербурга. Так это или нет – нам не дано узнать.

Летом 1708 года проводились работы по строительству Кронверка – бастиона Петропавловской крепости. Они уже подходили к концу, когда рабочие услышали крики о помощи – один из землекопов свалился в Кронверкский пролив, который в те годы был весьма широк и глубоководен. Помочь тонувшему не успели, а когда пришла лодка с баграми, то тело отыскать так и не смогли.

Спустя столетие, уже при Александре I, ночью на Кронверке дико закричал часовой. Прибежавшему офицеру он объяснил, что ровно в полночь из пролива вышел серый человек и, широко раскинув руки, направился к нему, бормоча что-то об ужасах преисподней. «Ожившего» утопленника отыскать не удалось, но какие-то странные следы, похожие на отпечатки босых ступней, на берегу все же были обнаружены.

Кронверкский пролив Петропавловки. Где-то здесь бродит призрак землекопа…

Призрак землекопа появлялся с тех пор регулярно и затих только в начале XX века, когда какой-то рыбак, не питавший уважения к привидениям, бросил в него освященной просвирой. С тех пор явление землекопа стало происходить намного реже – только если кто-то в сумерках особенно буйно ведет себя на берегу пролива – бросает в воду камни, бутылки, пытается искупаться a la naturel и так далее. Но призрак за столетия стал более смирным и теперь только ругается матом и просит на опохмелку, с собой же никого в преисподнюю забирать не пытается.

Будущая императрица Елизавета I, дочь Петра Великого и императрицы Екатерины I, появилась на свет, когда ее родители еще не состояли в законном браке. Но, несмотря на это, Екатерина хотела видеть своей преемницей на престоле именно Елизавету.

Однако быстрая смерть помешала воплощению желаний императрицы: сначала на престол взошел внук Петра и сын Алексея Петровича Петр II, а затем, когда тот умер в возрасте четырнадцати лет от оспы, – вторая дочь царя Ивана V (брата и соправителя Петра I) Анна. Ее монаршие полномочия были ограниченными, но она весьма быстро разогнала Верховный тайный совет и забрала всю власть в свои руки. Правила она десять лет, оставив после себя на троне Ивана VI, сына своей племянницы Анны Леопольдовны. Новоявленному государю было всего несколько месяцев от роду, но Анна Иоанновна пыталась сделать все, чтобы трон не достался потомкам Петра. Год регентствовал Бирон, а затем, после его ареста, Россией от имени Ивана стала управлять Анна Леопольдовна.

Елизавета же все эти годы находилась в опале. И выжидала. Почувствовав, что при Анне Леопольдовне авторитет власти упал практически до предела, 32-летняя княжна в ночь на 25 ноября (6 декабря) 1741 года в сопровождении графа М. И. Воронцова, лейб-медика Лестока и своего учителя музыки Шварца словами: «Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною! Как вы служили отцу моему, так и мне послужите верностью вашей!» – подняла гренадерскую роту Преображенского полка. Елизавета оказалась на престоле, Иван Антонович в Петропавловской крепости (где снискал себе прозвище «русская железная маска» и был убит в возрасте двадцати четырех лет «при попытке побега»), а все фавориты прежней императрицы – в Сибири.

Елизавета не слишком много внимания уделяла государственному правлению. Провозгласив возвращение к петровским преобразованиям, она почти целиком передоверила правление своим фаворитам – братьям Разумовским, Шуваловым, Воронцовым и А. П. Бестужеву-Рюмину.

А у самой императрицы были дела поважнее: легендарные балы-метаморфозы, когда женщины наряжались мужчинами, а мужчины – женщинами, охота, верховая езда и наряды (в гардеробе императрицы было, по слухам, больше 12 000 платьев). И, конечно же, Алексей Разумовский.

Фаворит императрицы родился 17 марта 1709 года в деревне Лемеши (на сегодня Козелец-кий район) Черниговской губернии. Сын простого украинского казака вскоре бежал от отца в соседнее село, где жил у дьячка и пел на церковном клиросе. Там он и был в 1731 году замечен полковником Вишневецким, который набирал певчих для Придворного хора. Екатерина II впоследствии писала, что Алексей был одним из красивейших мужчин, каких она встречала в жизни, и, естественно, это не прошло мимо внимания Елизаветы, красота которой также была легендарной. Певчий Алексей вскоре стал фаворитом цесаревны (для начала получив должность управляющего ее имениями, а затем чин камер-юнкера и фактическое распоряжение двором будущей императрицы). Обвенчались они тайно, в 1742 году, в подмосковном селе Перово. В 1744 году императрица втайне родила дочь, которая вскоре была отправлена получать воспитание за границу. По повелению императрицы Екатерины II в 1785 году наследница силой была привезена в московский Ивановский монастырь, где была пострижена под именем Досифеи и где прожила до самой смерти в 1810 году в полнейшем уединении: даже церковные службы совершались для нее одной. Досифея занималась благотворительностью, чтением «душеполезных» книг и рукоделием. Последние годы жизни она приняла на себя обет безмолвия и многими считалась святой. После смерти Екатерины Досифею посещали митрополит Платон и некоторые знатные лица. Похоронена она была при большом стечении народа, в том числе многих знатных вельмож и представителей рода Разумовских в Новоспасском монастыре, в усыпальнице бояр Романовых.

Монахиня Досифея

Неудивительно, что загадочная судьба дочери Елизаветы и предшествовавший ей не менее загадочный брак, в реальности которого многие историки до сих пор сомневаются, породили не только множество легенд, но и множество самозванцев обоего пола, которые выдавали себя за тайных детей императрицы Елизаветы.

Но самой известной стала, безусловно, «княжна Тараканова». Кстати, сама себя она этой фамилией не называла и, возможно, даже не знала о ее существовании.

Ее высочество Али-Эмете появилась в Париже 1772 года весьма внезапно и буквально ниоткуда. Уже позже было выяснено, что услышали об этой даме за несколько лет до этого в немецком Киле, откуда, спасаясь от кредиторов, та бежала в Берлин, а задолжав и там, перебралась сначала в Гент, а затем и в Лондон. Представлялась она то девицей Франк, то – Шель, то госпожой Тремуйль. В Париже она также сменила несколько имен и, побыв немного султаншей Али-Эмете, переименовалась в Элеонору, принцессу Азовскую, а затем и вовсе призналась, что на самом деле она принцесса Елизавета Владимирская, из богатого русского рода князей Владимирских. «Принцесса» очень живописно рассказывала, как она воспитывалась у дяди в Персии и что по достижении совершеннолетия приехала в Европу, чтобы отыскать свое наследство, находящееся в России.

Граф Валишевский описывал самозванку так: «Юна, прекрасна и удивительно грациозна. Пепельные волосы, как у Елизаветы, цвет глаз постоянно меняется – то синие, то иссиня-черные, что придает лицу некую загадочность и мечтательность. У нее благородные манеры – похоже, получила прекрасное воспитание. Выдает себя за черкешенку – точнее, так называют ее многие».

Английский посол в Париже, описывая ее в своем дневнике, давал ей на вид двадцать лет, но уже через три месяца характеризовал ее как тридцатилетнюю. Некоторые говорили, что княжна Владимирская на самом деле дочь пражского трактирщика, другие же утверждали, что она происходит из семьи нюрнбергского булочника, но все одно – простолюдинка. Вряд ли это было так: явно незаурядное образование и воспитание выдавали в этой авантюристке птицу высокого полета. Она знала множество европейских языков, но вот только с русским у нее были проблемы. Как, впрочем, и со знанием российских реалий: это ее в итоге и сгубило.

В основном она занималась тем, чем занимаются все привлекательные авантюристки, – под различными предлогами юная княжна Владимирская опустошала карманы всех своих парижских поклонников. Если у тех не было денег, то княжна не гнушалась принять ценный подарок или даже просто рекомендательное письмо. К тому же княжна одалживала деньги у всех, у кого только могла. Но лимит доверия не бесконечен, и вскоре деньги, которые ей охотно ссужали под Азовское княжество, стали требовать назад.

Красавицей заинтересовалась полиция, и оказаться бы ей во французской тюрьме, когда бы не маршал германского посольства, сгоравший от безответной любви и даже возведенный, ввиду приближающейся опасности, в ранг жениха. Он тайно вывез княжну за границу и спрятал при дворе князя Лимбург-Штирумского. Властелин небольшого германского княжества, увидев гостью, тут же потерял голову. Незадачливый жених оказался в тюрьме за некое государственное преступление, а княжна, недолго думая, отдалась обезумевшему от любви князю. Он был щедр, как всякий искренне влюбленный, – выплатил все ее долги и даже уговорил французские власти прекратить преследование.

Казалось бы, чего еще желать авантюристке?.. Но в ее жилах, видимо, кипела слишком горячая кровь, деньги и положение были для нее не самым главным в жизни. Авантюристка попыталась сбежать от пылко влюбленного князя, ссылаясь на то, что ее ждут неотложные дела в Азовском княжестве. Но тот тут же пообещал отречься от престола и последовать за ней хоть на край света. Поняв, что для расставания с князем нужен предлог посерьезней, авантюристка решила разбить ему сердце – завела себе любовника и подстроила так, чтобы князь их застал. Но это только убедило аристократа в том, что он уделял своей возлюбленной слишком мало внимания: князь тут же предложил роковой красавице руку и сердце. И, соответственно, титул княгини Лимбург-Штирумской. Но та была не готова променять всю славу, деньги и всех мужчин мира на «затрапезное» княжество. И пустила в ход свой главный козырь: призналась князю, что она на самом деле не княжна Владимирская, а дочь императрицы Елизаветы, претендентка на русский престол, которая была сослана в Сибирь, но похищена оттуда добрыми людьми и воспитана в Азове, а вот прямо сейчас должна ехать возвращать себе наследное царство. Князь поверил, растаял и отпустил возлюбленную, предварительно составив официальный документ, по которому та, в случае его преждевременной смерти, получала звание княгини Лимбург-Штирумской.

Новоявленная наследница престола в начале 1774 года выехала в Польшу, где называла себя (не потрудившись даже разобраться в перипетиях русской истории), сестрой Емельяна Пугачева, который выдавал себя за Петра III, и дочерью Елизаветы.

Но для доверчивой европейской публики сработала даже эта нехитрая легенда, и «наследнице» понесли деньги для восстановления на троне и в надежде на будущее монаршее расположение (тем более та утверждала, что с Ватиканом и османами все уже договорено).

Россия тогда и в самом деле была в сложном положении: извне ее терзали османы и поляки, изнутри – Пугачев, и самозванка сама поверила в то, что легко сможет занять русский престол. Стать русской императрицей – это был бы достойный финал ее приключений!

Она решила отправиться в Венецию, а оттуда в Константинополь (чтобы и в самом деле договориться с османами), но корабль, на котором она следовала, бурей был выброшен около Рагузы. Здесь она и прожила весь 1774 год, начав рассылать письма султану и «манифестики» – старшему брату фаворита императрицы Алексею Орлову-Чесменскому, графу Панину и прочим влиятельным лицам, – в которых она признавалась в своем царском происхождении, в том, что до девяти лет воспитывалась у матери, а затем у персидского шаха, в намерении при помощи Пугачева занять престол… К письмам она прилагала подложную копию завещания Елизаветы, в которой говорилось о правах самозванки на престол.

Поскольку морганатический брак императрицы в России секретом ни для кого не был, то Екатерина II (сама пришедшая к власти с помощью переворота и помнившая череду переворотов, предшествовавшую ее царствованию) обеспокоилась не на шутку. И тут же приказала Орлову доставить «бродяжку» в Санкт-Петербург.

Граф откликнулся на письмо самозванки и прибыл к ней в Рим (причем, для уверения в своей верноподданности, он оплатил ее многочисленные долги). Вспыхнул роман. Орлову было 38 лет, он был огромного роста, обладал необычайной силой и считался одним из самых красивых людей своего времени. Однажды он пригласил «будущую императрицу» посмотреть на маневры русской эскадры, и, как только та, абсолютно очарованная Орловым, ступила на русский корабль (по закону это территория России), так тут же была арестована, а корабль на всех парусах пошел в Петербург.

Граф Орлов считался одним из красивейших мужчин своего времени

Говорили, что Орлов и сам был не на шутку влюблен в самозванку, но чувства патриота пересилили в нем чувства любовника. Возможно, свою роль сыграло еще и то, что Орловы в это время находились в немилости.

Но судьба бывает порой коварна: героя Чесмы не спас этот «подвиг» – менее чем через год он был отправлен в отставку и всю жизнь испытывал чувство вины за свое предательство.

В мае 1775 года прямо из порта неудачливую претендентку доставили в Петропавловскую крепость, где ее допрос начал сам канцлер Голицын. Самозванка поведала ему, что она сроду не знала ни своей национальности, ни своего настоящего имени, а воспитывалась в Гольштейне, в городе Киле, в доме у некой фрау то ли Перетты, то ли Перан – точно она не помнит. Потом ее повезли через Ливонию в Россию, как выяснилось – по приказу Петра III. Здесь ей открыли ее происхождение и попытались отравить, но она бежала вместе со служанкой и каким-то крестьянином в Персию, в Багдад, где познакомилась с влиятельным турецким князем, который обещал помочь ей восстановить свои права. Но вскоре в Персии началась смута, и она была вынуждена бежать обратно в Европу.

Самозванка продолжала настаивать на этой версии, указывая, правда, что престол она захватывать не собиралась и вообще желала России только добра. Она написала два письма Голицыну и одно Екатерине, поставив подпись Елизавета, и императрицу это привело в бешенство: «Князь! – писала она Голицыну. – Соблаговолите передать небезызвестной особе, что, ежели ей угодно облегчить свою участь, пусть прекратит ломать комедию и выбросит спесь из головы, ибо, судя по ее письмам к вам, дерзко подписанным именем Елизаветы, она так до сих пор и не образумилась. Велите передать ей, что никто ни на мгновение не сомневается в том, что она отъявленная авантюристка и что вы настоятельно советуете ей умерить тон и чистосердечно признаться, кто надоумил ее взять на себя эту роль, где она родилась и с какого времени начала заниматься мошенничеством. Повидайтесь с нею и еще раз передайте, чтобы прекратила ломать комедию. Надо же, какая негодяйка! Судя по тому, что она написала мне, дерзость ее вообще не знает границ, и я уж начинаю думать, все ли у нее в порядке с рассудком».

Но «прекращать ломать комедию» было уже поздно: авантюристка давно была больна туберкулезом, приступы которого случались с ней еще и в Италии, а в сыром Петербурге, после изнуряющего плавания, на первом допросе она уже харкала кровью. И 3 декабря 1775 года княжна Тараканова, так и не признавшись ни в чем, испустила дух. (Картина К. Д. Флавицкого, где княжна показана гибнущей во время наводнения, неверна: наводнение «запоздало» на два года.)

При погребении неудачливой княжны не было совершено никаких обрядов, место ее захоронения неизвестно. Но многие считают, что похоронена княжна Тараканова там же, где и сидела: в Алексеевском равелине. Заключенные туда несколько десятилетий спустя декабристы упоминали, что им показывали в садике небольшой холмик, безымянную могилку, в которой якобы покоились кости легендарной самозванки.

Но призрак княжны Таракановой впечатлительные петербуржцы видят почему-то у Трубецкого бастиона. Появляется он якобы только в дождливую сырую погоду. Стоит, отвернувшись к стене, и плачет.

Трубецкой бастион Петропавловки. Где-то здесь появляется призрак княжны

Максим К., часто гуляющий с детьми на пляже Петропавловской крепости, рассказывал, что он как-то видел этот призрак: «Была поздняя осень и, несмотря на относительно раннее время, было уже совершенно темно. Мы, прогуливаясь, обходили крепость, когда мой младший сын, убежавший вперед, вернулся и сообщил, что „там плачет какая-то тетя”. Я пошел быстрее и вскоре около стены увидел женскую фигуру и услышал всхлипывания. Было довольно темно, и рассмотреть ее толком было невозможно. Но я обратил внимание, что одета женщина необычно, во что-то старинное. Решил, что, быть может, здесь проводились какие-то киносъемки – недалеко „Ленфильм”, – и это просто расстроенная чем-то актриса. Но когда я к ней направился, то фигура исчезла, растворилась, как будто просто прошла сквозь стену! Причем женский плач еще был слышен некоторое время. Мои сыновья перепугались, они тоже это видели, и стали просить меня быстрее уйти отсюда. Я согласился, так как и мне, никогда не верившему в призраков, стало не по себе».

Очевидцы рассказывают, что иногда видят фигуру княжны и на Английской набережной и Галерной улице, где когда-то стоял дом, подаренный Екатериной графу Алексею Орлову. (Дом Орлова находился на месте нынешнего дома № 20 по Английской набережной и дома № 19 по Галерной). Дом этот был весьма быстро им продан, а затем – перестроен. Видимо, потому призрак княжны не может его найти и порою обращается к прохожим, что-то спрашивая у них по-французски. Обычно призрак княжны одет в дорожное серое платье, шляпку с вуалью и рваные перчатки. В руках у него – белый окровавленный платок.

По некоторым данным, находясь в крепости, самозванка родила от графа ребенка, которого крестили генерал-прокурор князь Вяземский и жена коменданта крепости Чернышева. Мальчику дали фамилию Чесменский и назвали Александром.

Александр Алексеевич Чесменский служил в конной гвардии и погиб молодым.

Сам Орлов своего сына никогда не видел.

Некоторые историки, например, считают, что декабристов лишь использовали как пушечное мясо гораздо более высокопоставленные заговорщики, и именно этим объясняется не только спокойное существование обществ, но и ситуация, сложившаяся на площади. Когда верхушка заговора поняла, что бунт не может быть выигран, то она выступила на стороне государя. Паникой, случившейся после этого в рядах заговорщиков, объясняют, в частности, нелепый выстрел в Милорадовича, который якобы также участвовал в заговоре.

Декабристами называют членов различных тайных обществ второй половины 10-х – первой половины 20-х годов XIX века, организовавших антиправительственное восстание в декабре 1825 года. Единой программы у декабристов не было, и, например, проект конституции Н. М. Муравьева, который продвигало «Северное общество», весьма сильно отличался от «Русской правды» П. И. Пестеля.

Декабристы воспользовались внезапной смертью в Таганроге императора Александра I и после отречения от престола цесаревича Константина, при восшествии на престол императора Николая, попытались поднять открытое восстание.

Выступление 14 декабря 1825 года на Сенатской площади было жестко подавлено. При этом погиб 1271 человек, из которых: «39 – во фраках и шинелях, 9 – женского пола, 19 – малолетних и 903 – черни». Все, кто участвовал в заговоре, понесли суровое наказание. Уже в последний момент новый император – Николай I – смягчил решение суда, но оставил в силе смертный приговор для пяти декабристов: Пестеля, Рылеева, Сергея Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского, заменив, правда, для них четвертование на повешение. Еще тридцати одному декабристу – приговоренному к смерти через отсечение головы – казнь заменили каторгой. Всего же под следствием было 579 человек, а суду был предан 121 заговорщик.

Приговор Верховного уголовного суда был исполнен 13 июля 1826 года в Кронверке Петропавловской крепости. Трое – Муравьев-Апостол, Каховский и Рылеев – сорвались с петель и с нарушением всех традиций и суеверий были повешены вторично.

Начальник Петропавловского Кронверка В. И. Беркопф решил, что веревки оборвались под тяжестью кандалов. Запасных не было, и их решили купить в соседних лавках. Но, поскольку казнь совершалась рано утром, все лавки были закрыты, и уже раз казненные искалеченные люди были вынуждены ожидать повторного повешения еще несколько часов.

На месте казни декабристов стоит обелиск. Здесь они ожидали второго повешения

Впрочем, многие из декабристов, отправляясь на Сенатскую площадь, прекрасно представляли, чем, скорее всего, окончится их эскапада. Несколько декабристов уходили на Сенатскую площадь из квартиры Рылеева, расположенной в доме Российско-американской компании (набережная реки Мойки, 72). Александр Одоевский, бывший в их числе, выходя из квартиры, сказал: «Умрем, братцы, ах, как славно умрем!»

Декабрист Кондратий Рылеев родился 18 сентября (1 октября) 1795 года в селе Батово (сейчас это территория Гатчинского района Ленинградской области) в семье мелкопоместного дворянина, управляющего в имениях княгини Варвары Голицыной. Учился в Петербургском первом кадетском корпусе, участвовал в заграничных походах русской армии 1814–1815 годов, в 1818 году вышел в отставку. В 1820 году женился на Наталье Михайловне Тевяшевой. С 1821 года служил заседателем Петербургской уголовной палаты, с 1824 года – правителем канцелярии Российско-американской компании.

Будучи одним из руководителей восстания, Рылеев во время следствия брал всю вину на себя, стремясь оправдать товарищей. Говорят, что в заключении он раскаялся в своем поступке и проникся «христианским духом». В последнем письме жене он писал: «Бог и государь решили участь мою: я должен умереть, и умереть смертию позорною. Да будет Его святая воля! Мой милый друг, предайся и ты воле Всемогущего, и Он утешит тебя…» Письмо заканчивается так: «Прощай! Велят одеваться. Да будет Его святая воля».

Последними словами Рылеева на эшафоте, обращенными к священнику, были: «Батюшка, помолитесь за наши грешные души, не забудьте моей жены и благословите дочь».

После того как веревка оборвалась, именно Рылеев, по мнению некоторых исследователей, сказал легендарную фразу: «Проклятая земля, где не умеют ни составить заговора, ни судить, ни вешать!»

До последнего момента Рылеев надеялся на помилование, но этого не случилось. Но царская фамилия материально помогала его семье: еще во время следствия Николай I прислал жене Рылеева 2 тысячи рублей, а затем императрица прислала на именины дочери еще тысячу. После казни и до второго замужества вдова Рылеева получала пенсию, а его дочери император выплачивал пособие до наступления совершеннолетия.

Позднее, уже в конце XIX века, было опубликовано письмо матери Кондратия Рылеева, Анастасии Матвеевны, урожденной Эссен:

«Коня, сын мой, два раза я вымаливала жизнь твою у Бога. Сохранит ли Он ее и теперь, когда смертельный страх закрался в мою душу? Я пишу эти строки, потому что не смею рассказать все, не смею смущать твое сердце моим материнским страхом. Да будут ясны и смелы каждый твой шаг и каждое помышление. Но ты ли сам или кто другой развернет когда-нибудь эти листки, знайте, что все, написанное мной, – святая правда, именем твоим клянусь, сын мой, а ты знаешь, что у меня нет никого и ничего дороже тебя.

Я была матерью четверых детей, родившихся до моего Конечки, и все они умирали в младенчестве. Как я молилась, как я просила Господа Бога о сохранении им жизни. И когда я увидела крест на свежей могилке последнего из них, я не могла встать с колен, я упала головой на маленький холмик, охватила его руками и молила. Нет, я не молила, я требовала, требовала живого ребенка, живого, здоровенького, и я вымолила его у Бога.

Родился мой Конечка. Три года я была счастливой матерью. Конечка радовал меня, рос хорошо, наш домашний доктор радовался вместе с нами. И вот новое горе вошло в наш дом. Конечка тяжело заболел. Он лежал в жару, никого не узнавал и задыхался. Наш врач сразу попросил созвать консилиум. Приехал известный доктор из Петербурга, осмотрел Конечку и молча вышел из комнаты. Разговаривал только с нашим доктором, а, уходя, сказал Федору Андреевичу: „Бывают чудеса, и, если вы набожны, молитесь”. Со мной врачи не говорили. Да разве мне нужны были слова, я же мать, я и так понимала, что дитя мое обречено – мой Конечка, мое счастье, единственный, кому нужна была моя жизнь.

Наступила ночь. Как считали врачи, последняя ночь моего сына. Я отпустила нашу матушку отдохнуть и осталась одна у его постельки. Ребенок продолжал метаться, он весь осунулся, личико его посинело, а из горла слышался свист, сменявшийся страшным, заставляющим сжиматься мое сердце, хрипением. Поймите и, прочитав все, что я пишу дальше, не осудите – у меня умирал единственный сын, моя надежда, моя радость. Где искать защиты от злой судьбы, в чем или в ком искать спасение? (…)

Я не знаю, что случилось со мною в тот час, я протянула руки к Богу и закричала: „Всемогущий Боже, Ты сам молился в саду Гефсиманском. Если возможно, да минует меня чаша сия. Пойми же меня в моей скорби. Все страдания, какие захочешь Ты послать, низвергни на меня, но спаси жизнь моего сына. Ты учил нас молиться: «Да будет воля Твоя», но я говорю только в этом, только в этом единственном: „Да будет воля моя, верни мне сына, утверди волю мою”. Теперь Ты скажи мне: „Да будет воля твоя”.

Я не знаю, сколько времени я простояла на коленях, я даже не знаю, где я была, только не на земле, но вдруг я почувствовала неестественное забытье, какой-то странный, необыкновенный сон. Заснуть, когда умирает мой Конечка, мой сынок, да разве это возможно? Не знаю, что было дальше. Кажется, я сидела, склонившись над умирающим, и целовала его худенькие судорожно сжатые ручки, как вдруг оттуда, где я только что стояла на коленях, раздался голос: „Опомнись, женщина, ты не знаешь, о чем просишь Господа”. Я обернулась и увидела ангела с горящей свечой в руках. Как ни странно, я не испугалась и не удивилась, как будто так и должно быть, я только в мольбе сложила руки. „Опомнись”, – опять заговорил ангел. И в его голосе я услышала скорбную укоризну: „Не моли о выздоровлении сына, Бог всеведущий. Он знает, зачем должна угаснуть эта жизнь. Бог милосерд, и Он хочет избавить тебя от ужасных страданий”. „Я готова на все, я все страдания приму с благодарностью, лишь бы жил мой ребенок”. – „Но страдания ждут не только тебя, будет страдать и твой сын. Хочешь, я покажу тебе все, что его ждет? Неужели и тогда ты будешь упорствовать в слепоте своей?” – „Да, хочу. Покажи все, все. Но я и тогда буду молить Бога о жизни моего сына. Да будет воля моя”. „Следуй за мной, женщина”, – и ангел словно поплыл передо мной, паря в воздухе. Я шла, сама не зная куда, я проходила длинный ряд комнат, отделенных друг от друга не дверьми, а толстыми темными завесами. Перед каждой завесой ангел останавливался и спрашивал меня: „Ты упорствуешь, ты хочешь видеть, что будет дальше?” – „Да, – отвечала я. – Я хочу видеть все. Я ко всему готова”. И тогда ангел отодвигал завесу, и мы входили в следующую комнату, а голос ангела становился все строже, и лицо его, когда он поворачивался ко мне, из скорбного становилось грозным. Но я шла дальше без колебаний, я шла за жизнью моего сына. В первой комнате, куда я вошла, я увидела моего Конечку в кроватке, но он уже не умирал, он тихо спал, румяный и здоровый. Я протянула к нему руки, хотела броситься к нему, но ангел властно простер свою руку и позвал меня с собой. Во второй комнате я увидела моего мальчика отроком, он сидел за столом, он учился, он читал что-то и, увлеченный книгой, даже не поднял на меня глаз. В третьей комнате, которую мы прошли очень быстро, я увидела его юношей в военном мундире, он шел по городу, который мне был неизвестен. В четвертой комнате я увидела его совсем взрослым в гражданском платье, он был чем-то занят, мне показалось, что он был на службе. Мы вошли в пятую комнату. В ней было много народу, совсем мне незнакомые люди о чем-то говорили, спорили, было шумно, но вот поднялся мой сын, и, как только заговорил он, все замолчали, все слушали его с великим вниманием и, я бы сказала, с восторгом. Я слышала его голос, он говорил громко и отчетливо, но я не усваивала ни одного слова, я ничего не понимала, а ангел уже подводил меня к следующей завесе. И когда он обратил лицо свое ко мне, я ужаснулась грозной силе его. „Сейчас увидишь ужасное, – сказал он сурово. – И это ужасное ждет твоего сына, одумайся, пока не поздно. Если ты войдешь за эту завесу, все предначертанное свершится, но если смиришься, то вот я повею крылом, и свеча угаснет, и с ней угаснет жизнь твоего сына, и он избавлен будет от мук, и покинет землю, не зная зла. Хочешь ли ты видеть то, что сокрыто за этой завесой?” „Бог милосерд, – сказала я. Он пощадит нас. Хочу. Веди меня, да будет воля моя”, – отвечала я и пошла вперед. Ангел отдернул завесу – и за ней я увидела виселицу.

Ужас охватил меня, я вскрикнула и проснулась, или, вернее, пришла в себя, очнулась. Я сидела, все так же склонившись над кроваткой Конечки. Рука моя отказывается держать перо, но я должна дописать все. Сын мой, радость моя единственная, ты сладко спал, повернувшись ко мне личиком, и тихо, спокойно дышал. Я не смела пошевелиться, боясь разбудить тебя. И не смела верить своему счастью. А счастье было так велико, что заслонило собой все страшные мгновения ночного видения.

Я только плакала и благодарила Бога, а потом стало постепенно забываться все, что показал мне в ту ночь грозный ангел».

Тела казненных декабристов не были выданы родным, а под покровом ночи захоронены в тайном месте. Тайну этого захоронения пытались разгадать многие, начиная от родных и товарищей казненных, заканчивая историками и литераторами. Но четкого ответа, где же все-таки похоронены тела декабристов, не существует и по сей день.

Были предположения, что казненных зарыли прямо во рву крепости, неподалеку от места казни. Другие считали, что их вывезли на взморье и бросили в воду, привязав к ногам груз.

Но как наиболее вероятное место их захоронения специалисты называют бывший остров Голодай, при советской власти обретший название острова Декабристов.

В двух местах этого острова, в километре друг от друга, сегодня стоят обелиски, обозначающие вероятные места захоронения бунтовщиков.

Слух о том, что тела казненных обрели покой на Голодае, появился очень быстро. Уже Александр Пушкин говорил друзьям про остров Голодай как возможное место захоронения. Вернее, поэт указывал на небольшой остров около Голодая, Гоноропуло (в начале XX века этот островок был присоединен к Голодаю). Есть и еще несколько свидетельств, подтверждающих, что могилы находятся именно на Голодае, «в конце острова на пустынном месте за немецким кладбищем», то есть как раз на Гоноропуло. Подтверждает эту версию и то, что Мария Каменская, подруга дочери священника, который исповедовал декабристов перед казнью и, по некоторым свидетельствам, отпевал их, писала в своем дневнике, что тело Рылеева по приказу императора было выдано вдове, с условием, что она похоронит его на Голодае и не будет никак обозначать место могилы. Возможно, место расположения именно этой могилы рисовал на полях своих рукописей Пушкин.

В 80-х годах XX века на бывшем Гоноропуло, в месте предполагаемой могилы – сейчас здесь находится кораблестроительный завод «Алмаз», – были взяты пробы грунта. В них было повышенное содержание фосфора и извести (а по некоторым свидетельствам, могилу декабристов засыпали известью). Дальнейшие раскопки не производились, и на этом месте был воздвигнут монумент декабристам.

А самый первый монумент «на могиле декабристов» был воздвигнут в парке, ныне называющемся в честь Декабристов, неподалеку от улицы Наличной. Произошло это в 1926 году, в честь столетия восстания. Летом 1917 года, при рытье траншеи для прокладки водопровода, здесь были обнаружены пять гробов, в одном из которых были найдены детали военной формы и бутылка спиртного. Было решено, что нашли «настоящую» могилу декабристов, тем более что некоторые современники казни в своих мемуарах и дневниках указывали именно это место. Но, скорее всего, к декабристам это захоронение не имеет никакого отношения: в те далекие времена здесь находилось кладбище для самоубийц. К тому же, по ряду достоверных свидетельств, декабристы были похоронены не в гробах, без одежды и в общей могиле.

Еще один интересный нюанс: существует ряд свидетельств современников, что у могил декабристов был выставлен караул, который должен был отгонять от них любопытных. Это, безусловно, хороший способ скрыть могилу. Но, что любопытно, уже через четыре месяца после казни караул был снят, а интерес горожан к тайной могиле пропал. Вряд ли это можно было бы объяснить логично, если бы в архивах не нашли сообщения Ивана Васильевича Шервуда-Верного (получившего вторую часть фамилии «Верный» указом Александра I за сообщение о «Южном обществе»). Так вот, Шервуд-Верный сообщал в Третье отделение, что некто «выкрал тела казненных и перезахоронил в другом месте, а их черепа держит у себя дома». Не потому ли, что вскоре стало известно об исчезновении тел, исчез и интерес горожан к месту захоронения?

Существует и еще одна версия. Часть исследователей, основываясь на записках обер-полицмейстера Бориса Княжнина, производившего захоронение, считает, что могила декабристов находится еще севернее – на Петровском острове. Генерал, стоя в боте, запомнил ориентиры для поиска могилы, которые назвал «вилкой»: церковь на Крестовском острове, башня-колокольня и брандвахта на Петровском острове, а также избушка рыбака на Голодае и усадьба братьев Гоноропуло. В том же месте, которое сегодня обозначено как могила декабристов, по мнению сторонников этой версии, лежат участники похоронной команды, унесшие в могилу тайну захоронения казненных.

Какая из этих версий более реальна – сказать сложно. Но петербуржцы вот уже пару столетий верят, что призраки пяти казненных декабристов бродят по Кронверку Петропавловской крепости.

Первое известие об этом относится к середине XIX века.

Полицейский Карнаухов, составивший донесение о «пяти смутных фигурах», был уволен с должности, но это не пресекло распространения слухов.

Говорили, что призраки декабристов особенно часто являлись горожанам в начале 20-х годов XX века. Члены образованного в 1925 году «Союза воинственных безбожников» решили пресечь эти вредные слухи. Руководитель «Союза» товарищ Вайншток считал, что в виде призраков на Кронверке могут появляться контрреволюционеры. Однако, просидев в засаде четыре ночи, безбожники так никого и не поймали, да и привидений не увидели.

А вот простые петербуржцы встречают их до сих пор. Говорят, что призраки выглядят как ряд теней, похожих на очертания нескольких мужских фигур в накинутых на плечи шинелях и с поникшими головами. Суеверие гласит, что видеть их могут только те, кому предстоят серьезные жизненные испытания.

Дочь короля Греции Георга I в 1889 году вышла замуж за великого князя Павла Александровича (1860–1919). Но 12 сентября 1891 года, вследствие несчастного случая, приведшего к преждевременным родам на седьмом месяце беременности, умерла. Ребенок – великий князь Дмитрий Павлович, выжил. Александра была погребена в Петропавловском соборе.

В 1939 году по просьбе греческого правительства (на престоле в это время был племянник Александры, король Георг II) советское правительство разрешило перенести прах великой княгини на родину.

Гроб Александры Георгиевны был извлечен из склепа, доставлен из Ленинграда в Афины и перезахоронен на королевском кладбище во дворце Татой. Мраморное же надгробие в Петропавловском соборе осталось на своем месте.

Согласно легенде, когда Сталину доложили о просьбе греческого правительства, то он согласился отдать прах в обмен на мощный экскаватор. Обмен, судя по последующим событиям, состоялся.

Странная быстрая смерть императора, произошедшая в 1825 году в Таганроге, вызвала множество слухов и предположений. Многие считали, что Александр, всю жизнь ощущая вину за косвенное участие в смерти своего отца Павла I, просто оставил престол, сымитировав свою смерть.

Н. К. Шильдер в биографии императора приводит более пятидесяти высказываний и слухов, возникших в течение нескольких недель после смерти Александра. В одном из слухов, в частности, утверждается, что «государь бежал под скрытием в Киев и там будет жить во Христе с душею и станет давать советы, нужные теперешнему государю Николаю Павловичу для лучшего управления государством». А позже, в 30–40 годах XIX века, появилась легенда о том, что именно император Александр скрывается в далеком от столицы городе Томске под именем старца Федора Кузьмича. Старец Федор Кузьмич, прожив долгую благочестивую жизнь, умер в 1864 году и был похоронен в Сибири, а могила в Петропавловском соборе, согласно легенде, в тот же год осталась пустой, т. к. тело захороненного в нее двойника императора было оттуда тайно извлечено.

Легенда эта пользовалась большой популярностью у простого народа, и большевики, чтобы доказать, что хороших царей не бывает, в 1921 году решились провести вскрытие могилы, но саркофаг императора и в самом деле оказался пустым. Документальных свидетельств этого вскрытия нет (во всяком случае, в открытом доступе), но это и неудивительно. Вряд ли советская власть, потерпев такой пропагандистский крах, стала бы его рекламировать. Чтобы доказать или опровергнуть легенду о пустой гробнице Александра I, историки несколько раз, начиная с 30-х годов XX века, повторно ходатайствовали о вскрытии могилы, но всякий раз получали отказ.

Императрица Елизавета Алексеевна умерла (или скрылась?) вслед за мужем в 1826 году. По одной из версий, позже она появилась под именем затворницы Сыркова монастыря Веры Молчальницы. Интересно и такое совпадение – и Вера Молчальница, и Федор Кузьмич появились почти одновременно, с разницей в два года: она в 1834 году, он в 1836-м. И несмотря на явно высокое аристократическое происхождение обоих праведников (на что указывали все, кто общался с ними), никаких фактов о предыдущей жизни этих двоих не было известно.

В записках последней императрицы Александры Федоровны есть указание, что в один из дней после Февральской революции она занималась сожжением бумаг о «Ф. К.». Единственный человек, который мог иметь отношение к последним Романовым и имел такие инициалы, – старец Федор Кузьмич. В силу каких причин последний император не хотел официально признать тождество Федора Кузьмича и Александра I – неизвестно.

Крупнейшим исследователем загадки сибирского старца стал великий князь Николай Михайлович. Биограф Александра I, он, по собственному признанию, сначала относился к этой легенде с очень большим недоверием, но после проведенного в Сибири исследования изменил свою точку зрения. Николай Михайлович направил в Сибирь доверенного чиновника, который опросил местных жителей, знавших старца, а затем провел сравнительный анализ оставшихся образцов почерков императора и Федора Кузьмича. Собранные сведения он систематизировал и опубликовал в 1907 году в книге «Легенда о кончине императора Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузьмича». Великий князь Дмитрий Павлович сообщал, что в 1916 году Николай Михайлович просил у императора Николая II разрешения опубликовать новые результаты своих исследований, но получил от последнего отказ. При этом Николай II не отрицал реальности существующей легенды, но огласки ее категорически не желал. Сам же Николай II (будучи еще наследником) однажды приехал поклониться могиле старца – во время своего путешествия по Сибири. Известно также, что в надпись на могильном кресте «Здесь погребено тело великого старца Феодора Кузьмича» наследник повелел добавить слово «благословенного», что для многих однозначно ассоциировалось с Александром I. (Дело в том, что еще в 1814 году за победу над Наполеоном и организацию антифранцузской коалиции Сенат даровал Александру I титул «Благословенного, Великодушного держав Восстановителя».)

В пользу этой версии работает и тот факт, что еще Николай I, разбирая в свое время архивы семьи, сжег большую часть бумаг покойной императрицы Елизаветы Алексеевны, в том числе и ее подробные дневники за период с 1792 по 1826 год.

Если отрицать легенду о запланированном тайном уходе монаршей четы из власти, то найти в этом какое-либо рациональное зерно весьма сложно.

1 сентября 1825 года император выехал из Петербурга в Таганрог. Отправился он один, без свиты, ночью, что было более чем необычно. В пятом часу утра Александр подъехал к Александро-Невской лавре, где его встретили митрополит Серафим, архимандрит и братия. Начавшаяся церковная служба проходила за закрытыми дверями, и часть исследователей считает, что служили панихиду. Почему по случаю отъезда императора было такое странное «напутствие» – загадка.

В Крым император прибыл 27 октября. 8 ноября заболел, а 19 ноября – скончался. Один из самых видных исследователей этой загадочной истории, историк В. Барятинский, указывает, что сведения, относящиеся к последним дням императора, крайне противоречивы. Например, до сих пор неясно количество присутствовавших при кончине, поведение императрицы и т. д.

Любопытно также, что дневниковые записи самых приближенных к Александру лиц (императрицы Елизаветы Алексеевны, генерал-адъютанта П. М. Волконского и лейб-медика Я. В. Виллие), повествующие о пребывании императора в Таганроге, начинаются в один и тот же день (5 ноября 1825 года) и заканчиваются практически одновременно. 11 ноября (у Волконского и Виллие) и 19 ноября (у императрицы).

5 ноября никакая опасность здоровью императора еще не угрожала, и историк А. Н. Сахаров заявляет, что «…приходится считать такое единодушие необъяснимым, либо объяснить его лишь желанием создать единую версию течения болезни, нужную как Александру, так и этим трем его близким людям».

Очень странно и то, что истинно верующий (по свидетельствам современников) Александр не пригласил к себе священника! И этого не сделал никто из окружения, хотя, если бы было все так, как гласит официальная версия, для всех близких было понятно, что государь умирает. Но если пренебрежение таинством исповеди и причастия с натяжкой можно отнести к суете, царившей вокруг больного государя, то отсутствие священника в доме уже и при самой кончине, которая не была внезапной, как минимум, странно.

Со временем было доказано, что подпись доктора Тарасова под протоколом вскрытия тела является подложной. Так что до сих пор даже не вполне ясно, что же за болезнь так скоропостижно свела императора в могилу. Видные медики, изучившие уже в XX веке протоколы вскрытия тела, отрицали возможность смерти царя от малярии или брюшного тифа, которые (в разных источниках) назывались причинами смерти.

В протоколе вскрытия тела было записано, что спина и ягодицы императора были багровые, сизо-красные (каким образом на спине самодержца могли появиться следы побоев?). По одной из версий, вместо императора было похоронено тело унтер-офицера 3-й роты Семеновского полка Струменского, до смерти засеченного шпицрутенами. Он и в самом деле, как вспоминали современники, был весьма похож на императора, и его приятели даже часто называли унтера в шутку «Александром». По другой версии, вместо императора похоронили фельдъегеря Маскова, также весьма похожего на императора, но умершего раньше, еще 3 ноября. (В пользу этой версии говорит и то, что тело покойного было забальзамировано настолько усердно, что пожелтели даже надетые на него белые перчатки. Да и в семье Маскова существовало предание о том, что это именно их дед похоронен в соборе Петропавловской крепости вместо императора Александра I.)

Тело ехало в Петербург два месяца, и крышку гроба открывали лишь несколько раз, всегда ночью и в присутствии очень узкого круга доверенных лиц. 7 декабря 1825 года князь П. М. Волконский писал из Таганрога в Петербург: «Хотя тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело, и даже черты лица покойного совсем изменились… почему и думаю, что в С.-Петербурге вскрывать гроба не нужно».

Гроб был вскрыт только в присутствии членов императорской семьи, а затем неделю простоял закрытый в Казанском соборе – для прощания. После этого тело было похоронено в Петропавловской крепости.

На панихиде и траурных церемониях в Москве и Санкт-Петербурге не было ни императрицы Елизаветы Алексеевны, ни ближайшего сподвижника императора П. М. Волконского…

Личность странника вызвала у кузнеца какие-то подозрения, и он не поленился доложить о нем в полицию. Паспорта у Федора Кузьмича с собой не было, и потому он был подвергнут аресту. На допросе странник заявил, что родства своего не помнит и откуда происходит – не знает. За бродяжничество ему дали двадцать плетей и отправили по этапу на поселение в Сибирь. Приговором Федор Кузьмич остался доволен, но заявил, что неграмотен (хотя последующие факты опровергают это), и попросил расписаться за него мещанина Григория Шпынева. Сохранилось описание загадочного арестанта: «рост 2 аршина и 6 с ³/₄ вершков, глаза серые, волосы на голове и бороде светло-русые с проседью, кругловатый подбородок, на спине – следы от побоев кнутом».

26 марта 1837 года Федор Кузьмич прибыл в Боготольскую волость Томской губернии, где был помещен на жительство при Краснореченском винокуренном заводе. Как человека пожилого, Федора Кузьмича к принудительным работам привлекать не стали. Местный казак Семен Сидоров, видя склонность старца к уединению, построил ему аккуратную келью-избушку в станице Белоярской.

Обустроившись, Федор Кузьмич много ходил по соседним селам, обучал крестьянских детей грамоте и Священному Писанию. По воспоминаниям современников, он отлично знал тонкости этикета, различные нюансы петербургской придворной жизни и обо всех популярных в народе государственных деятелях высказывал весьма верные и точные замечания. Хотя отказывался (причем категорически) высказывать свое мнение о двух императорах – Павле и Александре. Старец тесно общался с Макарием, епископом Томским и Барнаульским, и с Афанасием, епископом Иркутским. С последним, кстати, старец всегда беседовал на превосходном французском.

Его манера держаться (например, при разговоре он характерно держал руки за поясом), его скрытая властность, его глухота на одно ухо – все это весьма напоминало императора Александра. Беседуя однажды о красноярском начальстве и будучи чем-то недоволен, старец сказал: «…стоит мне только гаркнуть слово в Петербурге, то весь Красноярск содрогнется от того, что будет».

Несколько казаков, ранее служивших в Петербурге, и некий священник, сосланный в Томскую губернию из столицы, опознали в старце покойного императора, божась, что много раз того видели и никак не могут ошибаться. На прямые вопросы о своем происхождении старец никогда не отвечал прямо, но всегда изъяснялся уклончиво: «Я сейчас свободен, независим, покоен. Прежде нужно было заботиться о том, чтобы не вызывать зависти, скорбеть о том, что друзья меня обманывают, и о многом другом. Теперь же мне нечего терять, кроме того, что всегда останется при мне, – кроме слова Бога моего и любви к Спасителю и ближним. Вы не понимаете, какое счастье в этой свободе духа».

Не осталась в тайне и обширная переписка, которую вел Федор Кузьмич. Среди его многочисленных корреспондентов называют барона Дмитрия Остен-Сакена и даже императора Николая I, с которым старец обменивался зашифрованными письмами. Получив известие о смерти Николая, Федор Кузьмич заказал отслужить панихиду, во время которой горько плакал, как о смерти близкого человека.

В 1858 году старец переехал в выстроенную в четырех верстах от Томска купцом С. Ф. Хромовым келью. Современники вспоминали, что старец всегда отмечал память Александра Невского, и в этот день ему готовили праздничный обед. Федор Кузьмич говорил, вспоминая: «Какие торжества были в этот день в Петербурге – стреляли из пушек, развешивали ковры, вечером по всему городу было освещение, и общая радость наполняла сердца человеческие…»

Посещал старца, уже в Томске, и император Александр II.

Незадолго до смерти, словно предчувствуя кончину, Федор Кузьмич навестил своего старого друга казака Семена Сидорова, а затем вернулся в Томск, где началась его затяжная болезнь. Перед смертью его посетил для исповеди отец Рафаил из Алексеевского монастыря, но даже на исповеди глубоко верующий старец отказался назвать имя своего небесного покровителя («Это Бог знает»), а также имена своих родителей («Святая Церковь за них молится»). Между тем несколько местных священников, которых старец сам выбрал для исповеди, сообщали уже после его смерти, что знают, кто он такой, но, ссылаясь на тайну исповеди, открыть это миру не могут.

Скончался старец 20 января 1864 года и был похоронен в ограде Богородице-Алексеевского мужского монастыря.

Купец Хромов, разбирая немногочисленные вещи, оставшиеся после покойного, нашел среди них:

– два листка с зашифрованным текстом записок;

– нарисованный вензель в виде буквы «А»;

– документ о бракосочетании императора Александра I: «толстый лист синеватого цвета, где часть слов была отпечатана типографским способом, а часть написана от руки; внизу листа находилась белая печать с изображением церкви»;

– небольшое резное распятие из слоновой кости;

– псалтырь с надписью: «Сей псалтырь принадлежит Саранской Петропавловской обители рясофорному монаху Алексею Золотареву»;

– цепь ордена Андрея Первозванного.

Листки с загадочным шифром так и не были окончательно разгаданы, а в 1909 году оригиналы таинственным образом исчезли. В. В. Барятинский, пытавшийся разгадать секрет старца, предлагал следующий вариант расшифровки текстов записок:

– лицевая сторона первой записки: «Видишь ли, на какое молчание вас обрекло ваше счастье и ваше слово»;

– оборотная сторона первой записки: «Но когда Александры молчат, Павлы не возвещают» (Барятинский предполагал, что здесь подразумевалось – когда Александр хранит молчание, то его не терзают угрызения совести относительно Павла);

– лицевая сторона второй записки: «Я скрываю тебя, Александр, как страус, прячущий свою голову под крыло»;

– оборотная сторона второй записки: «1837 г. MAP 26» (дата прибытия старца к месту ссылки), «в. вол» (Б(В)оготольская волость – место ссылки), «43 Пар» (сорок третья партия ссыльных).

Известно, что лейб-хирург Д. К. Тарасов, находившийся с императором в Таганроге, по утверждению профессора К. В. Кудряшова, вплоть «до 1864 года не служил панихиды по государю Александру I; когда же в Сибири умер старец Федор Кузьмич, то Дмитрий Клементьевич стал это делать ежегодно…».

В 1904 году на могиле старца была построена часовня. В 1936-м она была разрушена, и на ее месте устроили выгребную яму. В 1984 году Федор Кузьмич был канонизирован Русской православной церковью как праведный Феодор Томский в составе Собора Сибирских святых.

5 июля 1995 года среди мусора в выгребной яме были найдены его мощи: гроб без крышки с костными останками. Черепа там не оказалось. По одной из версий, он был изъят в 60-х годах XX века московскими археологами с целью доказать или опровергнуть легенду о тождественности Александра I и Федора Кузьмича.

…Неизвестная, назвавшаяся Верой Александровной, появилась в Тихвине в 1834 году. Она остановилась в доме помещицы Веры Михайловны Харламовой.

Искренняя вера этой женщины сразу обратила на себя внимание жителей города. Ее часто видели истово молящейся в Богородичном монастыре перед Тихвинской иконой Божьей Матери или совершающей паломничество в местные монастыри и храмы. Вера Александровна взялась обучать местных детей грамоте и Священному Писанию. Как истинная христианка она, узнав, что жена дьячка Винницкого погоста Олонецкой губернии тяжело больна, покинула Тихвин и добровольно более года ухаживала за этой женщиной. Когда же вернулась после своего добровольного обета, то надолго в Тихвине уже не задержалась: обыватели стали говорить о ее святости – и между собой, и лично при встрече, – а ей это не понравилось. Вера Александровна переселилась в маленькое валдайское село Березовый Рядок, где крестьянин Прокопий Трофимов выстроил для нее отдельную избушку. Она и здесь продолжила обучать крестьянских детей, а еще в Вере проснулся талант художника – она начала рисовать религиозные картины. Тихую богомольную женщину не оставили в покое: через девять месяцев после своего переезда в село, в 1838 году, она была арестована из-за отсутствия паспорта. Ее, как беспаспортную, отправили в валдайскую тюрьму, но там она отказалась отвечать на вопросы о своем происхождении и лишь заметила следователю: «Если судить по небесному, то я – прах земли, а если по земному, то я – выше тебя». Следователь продолжал настаивать, и Вера вообще перестала разговаривать и молчала уже до самой смерти, общаясь со всеми с помощью записок или, очень редко, произнося отдельные слова.

Молчальницу отправили в коломовский дом для умалишенных, где та провела полтора года. Впоследствии она писала в дневнике: «Мне хорошо там было; я блаженствовала там… Благодарю Бога, что Он сподобил меня пожить с заключенными и убогими. Господь не то еще терпел за нас грешных».

Из дома скорби ее выручила графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская (дочь Алексея Орлова). Сильно верующая и даже принявшая тайный постриг, она тратила все свое громадное состояние на благотворительность. Анна Алексеевна предложила Вере поселиться в Сырковом монастыре. В указе о помещении Веры в монастырь говорилось, что здесь она будет жить за счет Орловой. Орлова позднее из числа своих крепостных дала ей в помощь и глухую келейницу. Глухота келейницы служила гарантией тайны на тот случай, если Вера во сне или случайно скажет что-то, что может прояснить ее личность. О нахождении Веры в приюте для умалишенных Орловой сообщил, как она сама признавалась, кто-то из Петербурга, и она намекала своим друзьям, что знает, кто скрывается под именем Веры Молчальницы. (Интересно, что в поминальнике графини Орловой-Чесменской отсутствуют имена императора Александра I и его жены, с которыми та была хорошо знакома.)

Историк, граф М. В. Толстой, сообщал, что Веру в монастыре приняли враждебно, с крайне большой неохотой, отказывались до последнего от такой «гостьи», и даже сама игуменья ездила к петербургскому митрополиту Серафиму с просьбой выселить Молчальницу из монастыря. Но тот ответил: «Ах ты, дура-баба! Да скорее нас с тобой выгонят, чем ее; и вспоминать об этом не смей!»

Вера жила в отдельной келье-избушке, и, как уже выяснилось после ее смерти, избушка была – точной копией кельи Федора Кузьмича. Современники вспоминали, что в 1848 году Молчальницу посетил сам император Николай I. Он несколько часов «проговорил» с ней за закрытыми дверями (Молчальница давала ему письменные ответы), а выйдя из ее комнаты, сжег на лампаде листки с ответами.

Умерла Вера Молчальница 6 мая 1861 года.

В ее вещах нашли зашифрованные записки точно такого же вида, как и у Федора Кузьмича, листки с монограммами «ЕА» и «П», написанными чернилами и киноварью, позолоченный крестик и прядь белокурых волос…

Сырков монастырь в 30-х годах XX века был разрушен, могила Веры Молчальницы не сохранилась: по тому месту, где было монастырское кладбище, проложили дорогу. Уже в наше время для поклонения верующих восстановлено старое надгробие, но под ним никого нет.

А вот лежит ли чей-нибудь прах в могиле императрицы Елизаветы Алексеевны в Петропавловской крепости – неизвестно.

В 1812 году, когда в Россию вошли наполеоновские войска, и возникла реальная угроза завоевания Петербурга, император Александр I распорядился эвакуировать из города особо ценные произведения искусства. Операция по захвату российской столицы была поручена маршалу Удино, который командовал отборными войсками, носившими прозвище «адские легионы». Удино был столь уверен в легкой и быстрой победе, что, прощаясь с Наполеоном, даже извинился, что окажется в русской столице раньше него.

Эвакуация Медного всадника в Вологодскую губернию была поручена статс-секретарю Молчанову. Было выделено несколько тысяч рублей, началась подготовка к эвакуации. Но некий майор Батурин добился в это время аудиенции у личного друга императора князя Голицына и рассказал, что постоянно видит один и тот же сон. Он, во сне, идет через Сенатскую площадь, и тут медный Петр поворачивает голову, а затем съезжает со скалы и направляется по городским улицам на Каменный остров, где тогда жил Александр I. Когда всадник въехал во двор Каменоостровского дворца, то навстречу ему вышел сам царь. «Молодой человек, до чего ты довел мою Россию, – сказал ему Петр Великий, – но, покуда я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем медный император развернулся, и раздалось «тяжело-звонкое скаканье». Князь Голицын, весьма мистически настроенный, передал это сновидение государю.

Александр I отменил решение об эвакуации памятника.

Петербург не был взят французами.

Призраки основателя города Петра I неоднократно являлись горожанам и до появления Медного всадника. Так, например, призрак Петра однажды предстал перед его правнуком, великим князем Павлом Петровичем. Эту историю Павел поведал баронессе Оберкирх и князю де Линю. Баронесса зафиксировала ее в своих мемуарах:

«Как-то поздним вечером, скорее ночью, я, в сопровождении Куракина и двух слуг, шел по петербургским улицам после вечера, проведенного во дворце. Светила луна, весенняя ночь была довольно теплой.

Разговор имел шутливый характер. Впереди меня шел слуга. Куракин шел в нескольких шагах позади меня, а за ним двигался еще один слуга. Свет луны был ярок. При повороте в одну из улиц я увидел в глубине подъезда высокую худую фигуру, завернутую в плащ, в военной, надвинутой на глаза шляпе. Человек будто ждал кого-то. Когда я миновал его, он вышел и пошел около меня с левой стороны. Громкие его шаги я запомнил навсегда – он шел как статуя. Я почувствовал леденящий холод в левом боку, идущий от незнакомца. Обратившись к Куракину, я сказал:

– Судьба нам послала странного спутника.

– Какого спутника? – спросил Куракин.

– Господина, идущего слева, шаги которого слышны на всю улицу!

Куракин в изумлении заметил, что слева от меня нет никого.

– Как? Ты не видишь этого человека между мной и стеной?

– Ваше Высочество! Вы идете почти вплотную к стене!

Я протянул руку и… ощутил камень стены… И все же незнакомец был здесь, шел шаг в шаг со мной, и звук его шагов разносился по всей улице… Я посмотрел на незнакомца и увидел его гипнотизирующий взгляд.

Я дрожал не от страха, но от холода. Вдруг из-под плаща, закрывавшего рот таинственного спутника моего, раздался глухой и грустный голос:

– Павел!

– Что вам нужно? – механически ответил я.

– Павел! – повторил сочувственно голос. Незнакомец остановился.

Остановился и я…

– Павел! Бедный Павел! Бедный Князь!

– Слышишь? – спросил я Куракина.

– Решительно ничего не слышу, – ответствовал он.

В моих же ушах этот голос звучит и сегодня. Я, сделав над собой усилие, спросил незнакомца, кто он и что ему нужно?

– Кто я? Бедный Павел! Я тот, кто принимает участие в твоей судьбе и кто хочет, чтобы ты особенно не привязывался к этому миру, потому что ты долго не останешься в нем. Живи по законам справедливости, и конец твой будет спокоен. Бойся укора совести: для благородной души нет большего наказания.

Он двинулся вперед. Я следовал чуть позади. Где мы шли, я не знал.

– Смотрите, Куракин смеется, он думает, что это был сон!

Наконец мы пришли к большой площади между мостом через Неву и зданием Сената. Незнакомец подошел к одному, словно заранее им отмеченному, месту на площади и остановился. Остановился и я.

– Прощай, Павел! – сказал он. – Ты еще увидишь меня здесь!

При этом шляпа его приподнялась, и глазам моим предстал мой прадед Петр Великий. Когда я пришел в себя, его уже не было».

Согласно легенде, именно Павел подсказал своей матери место, где позже был установлен Медный всадник.

Но с этим памятником у петербуржцев и гостей города связано и очень светлое суеверие: считается, что если пара молодоженов, взявшись за руки, три раза обойдет вокруг статуи, то их брак будет долгим и счастливым (словно бы Петр возьмет их под свое покровительство).

Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств был основан 19 декабря 1918 года под названием Петроградский институт внешкольного образования. В 1924 году он получил имя Крупской, а потом еще множество раз менял название.

Его главный корпус находится на Дворцовой набережной в доме 2/4.

Именно здесь в 30-х годах XX века студенты увидели идущего по коридору Петра Первого в сопровождении некоей дамы в пышном старинном платье. Петр шел абсолютно спокойно, как и полагается государю, но, не доходя до людей, исчез.

Когда-то этот дом принадлежал Ивану Ивановичу Бецкому – личному секретарю императрицы Екатерины II и президенту Императорской Академии искусств. Бецкой был внебрачным сыном генерал-фельдмаршала князя Ивана Юрьевича Трубецкого, сокращенную фамилию которого впоследствии получил, и, вероятно, баронессы Вреде.

Бецкой также возглавлял комиссию по каменному строению в Санкт-Петербурге и Москве, и именно ему мы обязаны гранитными набережными и решеткой Летнего сада.

Его усилиями был воздвигнут и Медный всадник – быть может, потому призрак императора изредка посещает его дом?

«…На балу в честь провозглашения Петром Первым себя императором всероссийским мое внимание привлекла странного вида женщина, совершенно пьяная и на диво уродливая. В разгар веселья она закричала, лицо ее стало пепельным. В наступившей гробовой тишине она зловеще произнесла: „Чую, ангел смерти летает над невскими благами. Обличья он женского, которое постоянно меняет, аки Протей. И пред кем он предстанет, тот сразу узнает всю правду о себе”. Сказав это, старуха расхохоталась.

Собравшиеся восприняли сказанное как шутку. Сосед мой шепнул, что эта женщина – шутиха государя Петра, княжна Ржевская. Тут же сам государь преподнес ей большой кубок с вином. Кажется, не обрадовалась шутке только одна приятной наружности дама – побледнев и зарыдав, она бросилась вон из залы. Позднее я узнал, что это была племянница царя – Анна».

Удивительно, но, став императрицей, Анна Иоанновна в 1740 году увидела возвещенного шутихой ангела смерти. Графиня Блудова, фрейлина Анны Иоанновны, писала: «…Анна Иоанновна удалилась во внутренние покои, было время за полночь. Двери в тронную залу, куда вошла императрица, оставались открытыми. Часовой, несший караул, собирался было присесть, чтобы вздремнуть, но на всякий случай заглянул в залу и увидел, что императрица ходит по зале взад и вперед, склонив голову, и ни на кого не обращает внимания. Офицер доложил о странном ее поведении Бирону. „Не может быть! – говорит Бирон. – Я только что из спальни, императрица изволят почивать!” Тогда часовой указал Бирону на зал, и Бирон, увидев Анну Иоанновну в зале, тут же побежал в спальню. Возвращается с императрицей, готовой разоблачить самозванку. Был вызван весь караул и дворовые люди – и все видели двух императриц, совершенно неотличных друг от друга…

Преодолев удивление, императрица обратилась к двойнику: „Кто ты? Зачем ты пришла?” Не отвечая, привидение пятится, не сводя глаз с императрицы, и начинает медленно таять в воздухе. Императрица обращается к Бирону и произносит: „То была моя смерть”, – и уходит к себе».

17 (28) октября 1740 года Анна Иоанновна скончалась на сорок восьмом году жизни.

Удивительно, но своего двойника видела и Екатерина II.

В ноябре 1796 года фрейлины, дежурившие у дверей спальни императрицы, увидели, что та, в ночном костюме и со свечой, отправилась по направлению к тронному залу. Не успели они последовать за государыней, как из спальни раздался звонок. Фрейлины вошли и в ужасе увидели императрицу, лежащую на кровати. Когда они сбивчиво рассказали ей о произошедшем, та ринулась в тронный зал. Он был залит странным зеленым светом, а на троне восседала… Екатерина! Императрица тут же упала без чувств.

Спустя два дня апоплексический удар оборвал ее жизнь.

В Темном коридоре Зимнего дворца регулярно появляется призрак Николая I. Его полупрозрачный силуэт можно опознать по высокому росту, прямой осанке, бакенбардам и фирменному «змеиному» взору.

Чаще всего призрак навещает живых в зимние ночи и вечера. Говорят, что обычно его появлению предшествуют сильные заморозки. (Впрочем, руководство Эрмитажа этот факт отрицает, как и то, что мумия в Египетском зале любит в сумерки подмигивать представительницам женского пола.)

Родившийся в 1690 году на родовой мызе Кальнцем, Курляндия (ныне поселок Калнциемс, Латвия), Эрнст Иоганн Бирен, позже изменивший фамилию на Бирон, чтобы походить на французских герцогов, был человеком, который сделал себя сам. Хотя и утверждалось, что Эрнст Иоганн был послан учиться в Кенигсбергский университет, его имя в списках студентов не было обнаружено. К. Манштейн писал, что молодой Бирон пытался получить место камер-юнкера при супруге наследника российского престола Алексея Петровича, но ему было отказано по причине низкого происхождения. А княгиня Наталия Долгорукая и вовсе вспоминала, что Бирон занимался сапожным ремеслом и даже шил сапоги ее дяде.

Но, оказавшись с 1718 года при дворе Анны Иоанновны в Курляндии, он весьма быстро сделал карьеру. В 1730-м он приехал в Россию уже в качестве обер-камергера. Его влияние на императрицу сложно переоценить. В 1737 году при ее содействии Бирон был избран герцогом Курляндии, которой и управлял из Петербурга.

По завещанию императрицы, после ее смерти (17 октября 1740) Бирон стал регентом при малолетнем Иване VI Антоновиче. Это вызвало недовольство русского дворянства и, как следствие, дворцовый переворот. 9 ноября 1740 Бирон был арестован, правительницей стала мать Ивана VI – Анна Леопольдовна, а сам Бирон был обвинен в «захвате регентства» и приговорен к смертной казни. Казнь была заменена ссылкой в Пелым, а с 1742 года – в Ярославль. Петр III вернул Бирона в Петербург, а Екатерина II восстановила его на курляндском герцогском престоле.

Через всю жизнь Бирона прошла цифра «два». 22 года Бирон служил Анне Иоанновне. 22 дня он исполнял обязанности регента при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче. 22 года затем он провел в ссылке.

Петербургская легенда говорит о здании пеньковых складов на Тучковом буяне как о дворце Бирона. На самом деле они были возведены спустя 20 лет после смерти Анны Иоанновны. Другое дело, что Бирон действительно имел отношение к пеньковому бизнесу, а некоторые историки предполагают, что пеньковые склады могли быть возведены на месте какого-нибудь из сооружений бироновского времени.

Также с временщиком связывают еще два дома в Петербурге: дом № 22 по Миллионной улице и дом № 12 по набережной реки Мойки, тот самый, где находилась последняя квартира Пушкина. На этом месте были конюшни герцога, слывшего большим знатоком лошадей. С верхних галерей Бирон любил наблюдать за бегом коней. Анна Иоанновна, тоже поклонница лошадей, частенько заходила полюбоваться на коней своего фаворита.

Там, где у Невы берет свое начало Фонтанка, находились секретные службы Бирона. Историк Петербурга Пыляев писал: «Народная молва приписывала этой местности недобрую славу, люди суеверные видели здесь по ночам тени замученных злым герцогом людей; особенно дурной славой пользовалось место, которое занимает сад училища правоведения» (набережная Фонтанки, 6).

До сих пор многие считают район Прачечного моста, венчающего исток Фонтанки из Невы, местом нехорошим и утверждают, что в ноябре (месяц, в который Бирон был арестован) в безлунные ночи здесь можно видеть призраков людей, умерших под пытками.

Интересно, что в училище правоведения, открывшемся только в 1835 году, также ходило достаточно легенд о призраках. Но все-таки самым главным привидением здесь считался призрак персидского посла.

Говорили, что во времена Петра I на месте училища стоял дом персидского посольства, и некогда некоему сильно провинившемуся персу там отрубили голову. Безголовая тень в персидском халате бродила по ночам по коридорам училища, пугая будущих юристов. Сегодня в этом здании находится Ленинградский областной суд.

Бирон, давно точивший зубы на Волынского, как поводом воспользовался тем, что кабинет-министр (вероятно, спровоцированный) избил в его доме поэта Тредьяковского. Заявив императрице, что глубоко оскорблен, фаворит потребовал ареста Волынского. Та отказала, и тогда Бирон поставил ультиматум: «либо мне быть, либо ему». В начале апреля 1740 года Волынскому было запрещено являться ко двору, а 12 апреля всплыло дело 1737 года о 500 рублях казенных денег, взятых из конюшенной канцелярии дворецким Волынского, Василием Кубанцем, «на партикулярные нужды» его господина. Последовал домашний арест, и маховик начал раскручиваться. В бумагах Волынского был найден «генеральный проект» улучшения жизни в государстве Российском, и судьба его была решена. Были арестованы и его друзья, разрабатывавшие основы реформ.

19 июня назначенное для суда над Волынским генеральное собрание постановило:

«1) Волынского, яко начинателя всего того злого дела, живого посадить на кол, вырезав у него предварительно язык;

2) его конфидентов – четвертовать и затем отсечь им головы;

3) имения конфисковать;

4) двух дочерей Волынского и сына сослать в вечную ссылку».

Но императрица смягчила наказание, указав головы Волынского, Еропкина и Хрущова отсечь, а остальных после телесного наказания – сослать.

27 июня 1740 года Волынскому в тюрьме Петропавловской крепости вырвали язык, а затем, вместе с конфидентами Хрущовым, Еропкиным, Мусиным-Пушкиным, Соймоновым, Эйхлером, его вывели на Сытный рынок. Сначала Волынскому отрубили руку, а затем голову.

Вслед за кабинет-министром были казнены и конфиденты.

Уже на следующий год дети Волынского, с разрешения новой императрицы Елизаветы Петровны, были возвращены из ссылки и поставили памятник на могиле своего отца, похороненного вместе с Хрущовым и Еропкиным близ ворот церковной ограды Сампсониевского храма (Сампсониевский проспект, д. 41). Но на Сытном рынке (Сытнинская пл., 3), где регулярно проводились казни, еще долго говорили о призраках кабинет-министра и казненных конфидентов.

Говорят, что они появляются до сих пор, особенно во время государственных нестроений…

…Сын убитого императора Петра III, цесаревич Павел, не ладил с матерью и проводил большую часть своего времени в Гатчине. Весь день 5 ноября 1796 года его что-то тревожило, и потому он решил лечь спать пораньше. Но и сон не шел: стоило цесаревичу уснуть, как ему тут же чудилось, что некая сила тянет его с постели вверх, поднимает над кроватью, и он повисает в воздухе, – и Павел просыпался в ужасе. Кошмарные видения повторялись несколько раз. А в три часа из Петербурга прискакал граф Зубов с известием о том, что с Екатериной случился апоплексический удар.

…Наутро в Зимнем дворце был отслужен благодарственный молебен, но протодьякон, к ужасу присутствующих, сбился и провозгласил: «Благочестивейшему самодержавнейшему великому государю нашему императору Александру Павловичу…» Наступила гробовая тишина. Протодьякон понял свою ошибку и оборвал ектенью. Павел стремительно подошел к нему и сказал сквозь зубы: «Сомневаюсь, отец Иван, чтобы ты дожил до торжественного поминания императора Александра». Молебен был продолжен, но, вернувшись домой, полуживой от пережитого ужаса, протодьякон в эту же ночь и умер.

Павел всегда помнил, что его отец был убит его же матерью, и потому боялся дворцовых переворотов: страшился насильственной смерти. Не желая оставаться в Зимнем дворце, он решил построить себе новую, максимально защищенную, резиденцию. Когда он обдумывал, где бы лучше ее разместить, солдату, стоявшему ночью на часах в Летнем дворце, явился дух – юноша, окруженный сиянием, и сказал: «Иди к императору и передай мою волю – дабы на этом месте был воздвигнут храм и дом во имя архистратига Михаила». Солдат, сменившись с поста, тут же доложил о видении начальству, то – донесло императору. Павел, выслушав мистическое пророчество, ответил на это: «Мне уже известно о желании архангела Михаила. Воля его будет исполнена». В тот же день было принято решение о строительстве нового дворца – Михайловского.

Замок проектировали как настоящую крепость: изначально он был окружен водой со всех сторон: с севера и востока его защищали реки Мойка и Фонтанка, а с юга и запада каналы Церковный и Вознесенский (ныне засыпанные). Попасть в замок можно было только через подъемные мосты, охранявшиеся часовыми.

Первый камень замка был заложен 26 февраля (9 марта) 1797 года, а 1 февраля 1801 года, в день святого архангела Михаила, Павел и его семья уже переехали в новый дворец. Павел так спешил сменить место жительства, что стены нового здания ко дню его переезда еще не успели просохнуть, и, по свидетельству очевидцев, в помещениях «стоял такой густой туман, что, несмотря на тысячи восковых свечей, едва мерцавших сквозь мглу, всюду господствовала темнота». Вот еще одно свидетельство: «…повсюду видны были следы сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь в двух каминах, полосы льда в дюйм толщиной и шириной в несколько ладоней, тянувшиеся сверху донизу по углам».

47 букв над фасадом замка – 47 лет было отмерено Павлу

На другой день после торжественного переезда в замке состоялся маскарад. Однако переселение императора было воспринято многими как плохой знак. Известная петербургская юродивая, Ксения Блаженная, пророчествовала:

– Скоро плакать на Руси будут. Как войдет он во врата, всей жизни ему будет столько, сколько букв над воротами в речении библейском!

Между тем над воротами замка была прикреплена надпись: «ДОМУ ТВОЕМУ ПОДОБАЕТЪ СВЯТЫНЯ ГОСПОДНЯ ВЪ ДОЛГОТУ ДНЕЙ». В ней 47 букв, и, значит, Павлу было отмерено 47 лет. День рождения у него был 20 сентября (1 октября), и многие верили юродивой, считая, что до этой даты, т. е. до 47 лет, император не доживет.

(Надпись, кстати, просуществовала до начала XX века, и о ней как о существующей сообщает в 1901 году в очерках, изданных к 200-летию Петербурга, В. М. Суходрев. Позже надпись исчезла, но к 300-летию города была восстановлена.)

Появление этой надписи, как и пророчество о ней, также не совсем обычно. По легенде, эту библейскую фразу велел укрепить на фронтоне замка некий пожилой монах, непонятным образом прорвавшийся на прием к Павлу. Тот же монах предсказал императору и скорое рождение сына (императрица Мария Федоровна в то время в очередной раз собиралась стать матерью) и велел назвать его Михаилом. Материалы для быстро строящегося замка подвозить не успевали, и потому уже готовая надпись была взята со стройки Исаакиевского собора. (Оттуда же брали и мрамор для замка.) Это вызывало глухое недовольство в среде православных, и многие юродивые говорили, что в замке, выстроенном за счет храма, императору счастья не будет.

Интересно, что сами буквы были изготовлены для Воскресенского Новодевичьего монастыря, откуда уже попали на строительство Исаакиевской церкви, а уже потом – в Михайловский замок.

В частности, в записках Никиты Муравьева (который передавал рассказ М. И. Муравьева-Апостола, слышанный тем от К. М. Полторацкого, бывшего в карауле Михайловского дворца в роковую ночь) сообщается, что весь день 11 марта, день перед смертью, Павел подходил к дворцовым зеркалам и разглядывал себя очень внимательно. Он находил, что его лицо отражается в них «как-то неправильно» – словно «с искривленным ртом». Придворные из этого неоднократно повторяемого замечания делали «тонкий» вывод, что управляющий хозяйством дворца князь Юсупов впал в немилость. Вечером этого же дня Павел долго беседовал с М. И. Кутузовым. Слово за слово «между ними разговор зашел о смерти. «„На тот свет идтить – не котомки шить”, – были прощальные слова Павла I Кутузову», – писал Муравьев.

С. М. Голицын сделал такую запись о последнем обеде: «Ужин, как обыкновенно, кончился в половине десятого. Заведено было, что все выходили в другую комнату и прощались с государем, который в 10 часов бывал уже в постели. В этот вечер он также вышел в другую комнату, но ни с кем не простился и сказал только: „Чему быть, тому не миновать”. Вот какое предчувствие имел император Павел».

Один из мемуаристов пишет: «Вот как Кутузов мне рассказывал: „После ужина император взглянул на себя в зеркало, имевшее недостаток и делавшее лица кривыми. Он посмеялся над этим и сказал мне: «Посмотрите, какое смешное зеркало; я вижу себя в нем с шеей на сторону». Это было за полтора часа до его кончины”».

А за два дня до смерти, 9 марта, ночью Павел проснулся от мучительного сна. Он увидел, будто на него надевают слишком узкую одежду, которая его душит.

Также, еще при начале строительства замка, Павел сказал, что желал бы умереть там, где родился, – а родился он в Летнем дворце, стоявшем как раз на этом месте.

Павел так старался всячески обезопасить себя от покушения, что за день перед смертью велел заколотить дверь, ведущую в спальню супруги, чем лишил себя последнего пути к отступлению.

В ночь с понедельника 11 (23) марта 1801 на вторник 12 (24) марта 1801 года, около половины первого, группа из приблизительно двенадцати офицеров ворвалась в спальню императора. (А собрались все заговорщики на квартире графа Палена, который жил на углу Невского (дом № 15) и Большой Морской, и именно здесь прозвучала фраза «Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц». Отсюда они направились в Михайловский замок.) Вдохновителями заговора были Никита Панин и Петр Пален, а группу непосредственных исполнителей (так называемых «пьяных гвардейцев», и в самом деле упившихся перед переворотом шампанским) возглавляли Николай Зубов и Леонтий Беннигсен.

Пройдя сквозь караулы, заговорщики вошли в спальню, но, не найдя императора в постели, растерялись. Платон Зубов сказал, что птичка упорхнула («I'oiseau s'est envole»), но «Беннигсен с сатанинским хладнокровием подошел к постели, пощупал ее рукою и сказал: „Гнездо теплое, птичка недалеко”. Комнату обыскали и нашли спрятавшегося за шторами Павла, бывшего в одной ночной рубашке (по другой версии, его выдали обутые наспех ботфорты, высунувшиеся из-за камина). „Они вывели его из-за камина, уложили в постель и потребовали подписать отречение от престола, – пишет Муравьев, – Павел долго не соглашался на это, но наконец уступил настоятельным требованиям”».

Отсюда, из квартиры графа Палена, заговорщики отправились к императору

Николай Саблуков, автор «Записок» о времени императора Павла I и его кончине, написанных для семейного круга, но позже попавших в печать, сообщал: «Император, преисполненный искреннего желания доставить своему народу счастье (…) вступил с Зубовым в спор, который длился около получаса и который, в конце концов, принял бурный характер. В это время те из заговорщиков, которые слишком много выпили шампанского, стали выражать нетерпение, тогда как император, в свою очередь, говорил все громче и начал сильно жестикулировать.

В это время шталмейстер граф Николай Зубов, человек громадного роста и необыкновенной силы, будучи совершенно пьян, ударил Павла по руке и сказал: „Что ты так кричишь!” При этом оскорблении император с негодованием оттолкнул левую руку Зубова, на что последний, сжимая в кулаке массивную золотую табакерку, со всего размаху нанес рукою удар в левый висок императора, вследствие чего тот без чувств повалился на пол. В ту же минуту француз-камердинер Зубова вскочил с ногами на живот императора, а Скарятин, офицер Измайловского полка, сняв висевший над кроватью собственный шарф императора, задушил его им. Таким образом его прикончили…»

Известно, что заговорщики обещали сыну Павла, будущему императору Александру I, что отец не будет убит. (Павел, не доверявший ни одному из своих близких, как-то обнаружил на столе сына Александра трагедию Вольтера «Брут». Книга была раскрыта на странице со стихами: «Рим свободен! Возблагодарим богов», – описывающими гибель Цезаря. Император нашел на полках и положил на стол наследнику «Историю Петра Великого», раскрыв ее на странице с рассказом о смерти царевича Алексея.)

Официальной версией смерти Павла стал апоплексический удар, то есть, переводя на современный медицинский, – инсульт. Впоследствии появилась шутка о том, что император скончался «от апоплексического удара табакеркой в висок».

Павел не был любимым императором в народе, и его смерть вызвала в Петербурге подчас даже радостные настроения, ожидание свободы. Вот что писали современники о настроениях тех дней: «Лишь только рассвело, как улицы наполнились народом. Знакомые и незнакомые обнимались между собой и поздравляли друг друга со счастием – и общим, и частным для каждого порознь». А вот еще одно свидетельство: «.. незнакомые целовались друг с другом как в Пасху, да и действительно это было воскресение всей России к новой жизни».

Фонвизин писал: «Посреди множества собравшихся царедворцев нагло расхаживали заговорщики и убийцы Павла. Они, не спавшие ночь, полупьяные, растрепанные, как бы гордясь преступлением своим, мечтали, что будут царствовать с Александром. Порядочные люди в России, не одобряя средство, которым они избавились от тирании Павла, радовались его падению. Историограф Карамзин говорит, что весть об этом событии была в целом государстве вестию искупления: в домах, на улицах люди плакали, обнимали друг друга, как в день Светлаго Воскресения. Этот восторг изъявило, однако, одно дворянство, прочия сословия приняли эту весть довольно равнодушно».

Убийство императора, хотя о нем было всем известно, не признавалось официально до 1905 года, а бумаги всех участвовавших в заговоре после их кончины изымались. Но порою казалось, что покойный император сам хочет известить людей о своей трагической насильственной кончине…

Когда в 1852 году в Гатчине открывали памятник Павлу, то во время торжественной церемонии из глаз императора Николая I потекли слезы. Очевидец сообщал: «…покровы сняли, но веревка осталась на шее статуи, и державный сын, увидя это, заплакал. Всех поразила эта случайность».

Внук Павла, император Александр II, 8 июля 1857 года приказал устроить в спальне, где убили деда, – «чтобы положить конец соблазну», – отдельную малую церковь во имя апостолов Петра и Павла. Храм расположился на месте двух бывших комнат личных покоев императора. Алтарь церкви находился как раз на том месте, где стояла кровать императора и где он был убит. Но при советской власти церковь была разобрана, а прямо через место смерти Павла проложили… коридор. Сегодня Русский музей, в чьем распоряжении находится замок, собирается воссоздать храм, построенный на месте смерти императора.

После смерти Павла его наследник Александр I немедленно переселился в Зимний дворец, подальше от страшных воспоминаний. Замок 18 лет стоял пустым, и Пушкин даже написал: «Пустынный памятник тирана, / Забвенью брошенный дворец». Затем было решено разместить в нем Главное инженерное училище (так появилось новое название замка – Инженерный).

Впервые призрак убитого императора увидели во время переезда училища. Команда солдат, перевозивших в замок имущество, была застигнута ливнем, и командиры приняли решение остаться на ночевку в неуютном холодном замке. Руководивший перевозкой унтер-офицер позволил солдатам до отбоя осмотреть бывшую царскую резиденцию. Солдаты разбрелись по замку, но вскоре один из них прибежал назад, в ужасе крича, что встретил в коридоре призрак покойного императора. По словам солдата, император был одет в военную форму, а в руке держал свечу.

В следующий раз призрак увидели буквально через пару месяцев. Имущество училища уже было перевезено в замок, а для его охраны назначили караул. Разводящий ефрейтор, некто Лямин, произведя ночную смену часовых, прямо у входа в замок справил малую нужду. После этого он обратил внимание, что на газон падает пятно света. Он отошел от стены и увидел, что светится окно третьего этажа. В нем висел, трепеща в воздухе, подсвечник со свечой. Казалось, что кто-то держит его в руке, но в окне никого не было.

Также считается, что каждый год, в ночь убийства, в тот самый момент, когда случился роковой удар табакеркой, над крышей замка поднимается живущая здесь стая ворон. Точно так же она взмыла в воздух и в ту роковую ночь.

Призрак Павла – тень невысокого человека в треуголке и ботфортах, никому плохого не делает, а лишь расхаживает по залам дворца и иногда играет на флажолете – подобии флейты. Пожалуй, это самый «стабильный» призрак Петербурга: его видели и учащиеся Инженерного училища, и сотрудники госучреждений, находившихся в замке в годы советской власти, регулярно говорят о его появлении и сотрудники Русского музея.

Рассказывают, что Федор Достоевский, сам заканчивавший Инженерное училище, начал испытывать приступы эпилепсии вскоре после того, как встретил в коридоре замка призрак покойного императора.

Считается, что могила Павла в Петропавловской крепости обладает чудодейственными свойствами. Петербуржцы издавна просят у императора избавления от невралгии, мигреней и зубной боли и верят, что если приложится с поцелуем к его могильной плите, то боль исчезнет навсегда.

Она родилась 29 августа 1783 года. Ее отец, барон фон Буксгевден, рано умер, а мать – Екатерина Михайловна Малтиц, во время правления Павла I была назначена главной дамой великой княжны Александры Александровны. Екатерина воспитывалась (и жила) в Смольном институте, но, так как здоровье у нее было слабое, ее забрала оттуда к себе домой начальница института, графиня Адлерберг.

По окончании института Екатерина вышла замуж за подчиненного старшего брата: служившего в Астраханском гренадерском полку Ивана Михайловича Татаринова. Она кочевала с мужем по гарнизонам, а в войну 1812 года и вовсе следовала за частью мужа в обозе. Но все-таки, как говорят очевидцы, семейная жизнь у них не складывалась. И когда после войны Татаринов был вынужден из-за ранений уйти в отставку и уехать в свое рязанское имение, Екатерина осталась в Петербурге и жила по квартирам.

В 1815 году Татаринов умер, а вскоре после этого скончался и их восьмилетний сын. Оставшись совершенно одна, молодая вдова переехала жить к матери, которой по особой милости, так как она была любимой няней одной из дочерей императоpa Александра I, Марии (умершей в 1800 году), было позволено жить в Михайловском замке.

Молодая вдова после смерти сына ударилась в мистику.

Лютеранка по рождению, она покрестилась в православие, а затем и вовсе увлеклась русским сектантством. Она сошлась с семейством Ненастьевых, которые раньше были хлыстами, а ныне возглавляли «корабль», то есть общину скопцов.

Кто же были эти скопцы? Их секта возникла в XVIII веке. Ее основателем считается беглый крепостной Кондратий Селиванов, сам вышедший из секты хлыстов «богородицы» Акулины Ивановны. В царской России и позже в СССР члены секты преследовались. По сохранившимся документам, первый суд над ними состоялся в 1772 году.

Скопцы считали, что единственным способом спасения души является борьба с плотью путем оскопления. Сектанты считали, что Христос, говоря: «Есть скопцы, которые из чрева матернего родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного (Мф. 19:12)», – имел в виду как раз добровольное оскопление.

Члены секты ампутировали себе яички («удесные близнята») с частью мошонки. Делалось это посредством отжигания их раскаленным железом. Сам ритуал носил имя «огненного крещения». Позже ампутация стала проводиться острым предметом, а раскаленным металлом лишь останавливали кровотечение. Этот род оскопления назывался «малая печать», «первая печать» или «первая чистота». Однако возможность вступать в половую связь после этой жуткой операции оставалась, и потому существовала «вторая», или «царская печать», которая обозначалась как «сесть на белого коня». При этой операции отнимался половой член, а в отверстие мочеиспускательного канала вставлялся оловянный или свинцовый шпенек. Существовала и «третья печать» – у скопца удаляли соски, а при «четвертой печати» вырезали на боку треугольник (мотивация последнего обряда неясна). Существовали «печати» и для женщин: им последовательно удаляли половые губы, клитор, груди.

Богослужения скопцов были скопированы с секты хлыстов и представляли собой так называемые «радения», когда молящиеся кружились в некоем подобие хоровода и в итоге впадали в экстаз. Широко были известны в Петербурге две скопческие общины: в доме купцов Солодовниковых в Ковенском переулке и в доме купцов Ненастьевых в Басковом переулке. Именно в этих общинах жил и устраивал богослужебные собрания сам Селиванов.

Но вернемся к нашей героине: Татаринова, прожив некоторое время у Ненастьевых, тоже начала участвовать в радениях и после первого же у нее, как она утверждала, открылся дар пророчества. Она стала яростной поклонницей скопчества, или секты, как они себя сами называли, «Белых голубей». Впрочем, ложиться под «печать» Татаринова не спешила, этот обычай казался ей омерзительным, и вскоре, во многом именно из-за него, она отошла от Селиванова.

Татаринова организовала собственную общину, которая со временем стала называться «Духовный союз». Собиралась община в квартире матери Татариновой в Михайловском замке.

Сначала в общину входили мать и брат пророчицы и ее деверь Татаринов. Но кружок постепенно рос и вскоре стал весьма известен в Петербурге. В него входили такие известные люди, как Владимир Боровиковский – художник и академик, боевой генерал Евгений Головин – будущий генерал-губернатор Прибалтийского края, протоиерей санкт-петербургского Исаакиевского собора, известный проповедник Алексей Малов, Василий Попов – секретарь Библейского общества, и другие.

Посещал встречи у Татариновой и всесильный в ту пору князь Голицын.

Считается, что именно Кошелев и Голицын заразили мистицизмом Александра I. Об отношении Голицына к Татариновой говорит тот факт, что после отъезда ее матери в Лифляндию Голицын выхлопотал ей позволение остаться на жительство в Михайловском дворце, а также пенсию в размере 6000 рублей в год, что для тех времен было более чем крупной суммой.

Особую роль в общине играл музыкант кадетского корпуса Никита Федоров, который также пророчествовал во время радений. За свои чудачества он был прозван в городе Никитушкой и пользовался большой популярностью: секту часто именовали Никито-Татариновской.

Татаринова, да и все участники общины, подчеркивали, что полностью разделяют постулаты православной веры, а к учениям скопцов и хлыстов не имеют никакого отношения. Скорее всего, так и было. Просто Татаринова «привила» к православной риторике еще и радения.

Филипп Вигель писал: «Верховная жрица, некая госпожа Татаринова, посреди залы садилась в кресла, мужчины садились вдоль по стенам, женщины становились перед нею, ожидая от нее знака; когда она подавала его, женщины начинали вертеться, мужчины петь под текст, ударяя себя в колена, сперва тихо и плавно, а потом все громче и быстрее. В изнеможении, в исступлении тем и другим начинало что-то чудиться. Тогда из среды их выступали вдохновенные, иногда мужик, иногда простая девка, и начинали импровизировать нечто, ни на что не похожее. Наконец, едва передвигая ноги, все спешили к трапезе, от которой нередко вкушал сам министр духовных дел».

А вот как писал об этом священноархимандрит Фотий: «По ночам собирались у нее и днем девицы и прочие и действовали, как некое священное действо свое, обычай кружения делать, вертелись, падали потом на землю от безумия, демон же входил в них, производил глаголы, предсказания, и потому называлась секта сия пророков и пророчиц, а Татаринова главою всех. Петы были разные смешные песни, стихи, без толку сочиненные, где духовное с плотским было смешано и более имелось плотское, любодейное, нежели иное весьма смешное составление и понятие».

Слава Татариновой была столь стремительна, а ее влияние стало столь могущественно, что вскоре она была обласкана императрицей Елизаветой Алексеевной, а затем и принята самим императором, причем аудиенция затянулась на несколько часов. Александр I был настолько очарован пророчицей, что принял по ее рекомендации Никитушку, которому тут же был дан чин 14-го класса.

В письме гофмейстеру Кошелеву император признавался, что настолько впечатлен проповедями Татариновой, что его сердце «пламенеет любовию к Спасителю всегда, когда он читает в письмах Кошелева об обществе госпожи Татариновой в Михайловском замке». Более того, Александр I даже стал крестным отцом дочери Татариновой, рожденной ею вне брака.

Секта Татариновой позже весьма интересовала Достоевского, и он несколько раз упоминал о ней в своих дневниках. Он писал, что считает хлыстовщину: «…древнейшей сектой всего, кажется, мира, имеющей бесспорно свой смысл и хранящей его в двух древнейших атрибутах: верчении и пророчестве. Ведь и тамплиеров судили за верчение и пророчество, и квакеры вертятся и пророчествуют, и пифия в древности вертелась и пророчествовала, и у Татариновой вертелись и пророчествовали…»

Пророчества Татариновой остались во множестве мемуаров, и стоит признать, что иногда они были весьма точны. Художник Боровиковский спросил у нее, стоит ли ему браться за масштабный заказ. Татаринова же ответила:

– Не о том думаешь, душа моя. Выгода тебе вроде как и ни к чему будет. Пора тебе, Володенька, на суд предстать.

Боровиковский обиделся, заметив, что он человек честный и к судам не имеет никакого отношения. Татаринова отшутилась, что «от тюрьмы да сумы не зарекайся, а от суда тем более». Через несколько дней Боровиковский предстал перед высшим судом: он умер.

Декабрист Рылеев также однажды присутствовал на радениях. Татаринова схватила его за руку и произнесла:

– Что же делать, как нам быть? Надо Россию кровью обмыть!

Дело было осенью 1825 года, незадолго перед коронацией нового императора и восстанием декабристов.

– Вы говорите о крови нового императора? – переспросил, уточняя, Рылеев.

– Нет, о другой крови… – задумчиво ответила Татаринова. – Может быть, и вашей…

Но случилось это уже не в Михайловском замке. В 1819 году туда переехало Инженерное училище, и сначала Татаринова снимала квартиру, а затем, в 1825 году, генерал Головин (исцеленный Татариновой от смертельной болезни и потому чувствовавший себя обязанным) купил для Татариновой три больших дома за Московской заставой.

Новый император Николай начал закручивать гайки и бороться с сектантством, но община Татариновой располагалась за городом, да к тому же пользовалась покровительством многих вельмож, и потому, до поры, на нее не обращали внимания. Все рухнуло в один день. И абсолютно случайно.

В 1837 году Попов (член секты и секретарь Библейского общества, поселившийся в одном из домов Татариновой) послал своего крепостного в полицию для наказания за какую-то вину (тогда это была обычная практика). Но крепостной ложиться под розги не пожелал и потому сообщил властям, что в доме его хозяина, как и в двух соседних, проводятся сборища сектантов. Там-де творятся различные богомерзкие дела: бесстыдные пляски, непристойные песнопения и свальный грех. По утверждению злопамятного крепостного, к участию в оргиях насильно привлекали и детей. Из участка тут же вылетел отряд жандармов. В домах Татариновой провели обыск: обнаружили записи неправославных песнопений, мистические книги и иконы и множество «чудного народу» – все они были задержаны до выяснения.

В доме самого Попова обнаружили запертый чулан, в котором содержалась избитая 16-летняя девушка, средняя дочь Попова. Выяснилось, что Попов насильно водил своих трех дочерей на радения к Татариновой, а когда средняя дочь, Люба, отказалась туда ходить, то он запер ее в чулане и морил голодом. Да еще, по совету Татариновой, воспитывал ее «дедовским методом», розгами. Члены Библейского общества, которое он до сей поры возглавлял, называли Попова «кроткий изувер, которого, однако ж, именем веры можно было подвигнуть на злодеяния». Как Попов сам признавался на следствии, он еженедельно бил дочь палками, иногда до крови.

Слухи про истязания девушки быстро распространились по Петербургу, и лично государем было назначено строжайшее следствие по этому делу. Секта Татариновой была закрыта, все члены взяты под домашний арест, а само дело передано в Секретный раскольничий комитет. Следствие пришло к выводу, что обряды и моления у Татариновой были противны не только установлениям и правилам Православной церкви, но и морали и нравственным устоям государства. Секретный комитет предложил общество упразднить, присутствовавших в колонии бездомных бродяг разослать по богадельням и деревням, отдав под строгий надзор полиции, а руководителей секты изолировать в монастырях.

Попов был отправлен в строгое заключение в Казанскую губернию, в Зилантов монастырь, где и скончался в 1842 году.

Татаринову доставили в кашинский Сретенский женский монастырь.

Пророчица писала многочисленные обращения на имя императора и генерал-адъютанта Бенкендорфа, прося освободить ее из монастыря. То же самое делали ее родственники и многочисленные поклонники. Но признавать, что «находилась в ереси», Татаринова отказывалась, и Николай даже не читал эти обращения, заявив ходатаям, что освобождение может последовать только в одном случае – «если она отвергнет прежние свои заблуждения, на коих основана была секта ее».

Только в 1847 году, когда ей уже было шестьдесят три года, Татаринова подписала обязательство повиноваться Православной церкви. Ее освободили. Год под строгим полицейским надзором она прожила в Кашине, а потом смогла получить разрешение на жительство в Москве без права посещать Петербург.

В Москве Екатерина Филипповна жила тихо и умерла в 1856 году.

В те времена Фонтанка служила городской чертой, и дворец был должен украсить парадный въезд в столицу. От Фонтанки к дворцу был прорыт специальный канал, завершавшийся небольшой гаванью (потому дворец и стоит боком к Невскому проспекту). Елизавета подарила дворец своему фавориту и морганатическому мужу Разумовскому. Екатерина II, взойдя на престол, выкупила его у брата Разумовского – Кирилла, и подарила уже своему фавориту – графу Григорию Потемкину (в щедрый подарок входили и 100 тысяч рублей на обустройство дворца «по вкусу»). Архитектор И. Е. Старов перестроил дворец в стиле классицизма и засыпал гавань.

В конце XVIII века дворец был вновь откуплен в казну, и в нем некоторое время находился Кабинет Его Императорского Величества. Именно для этого учреждения впоследствии на набережной перед дворцом было построено отдельное здание, закрывшее вид на дворец с Аничкова моста. Александр I подарил дворец своей сестре Екатерине Павловне как приданое на свадьбу с принцем Георгом Ольденбургским.

В 1817 году во дворец въехал Николай Павлович, будущий Николай I. В 1837 году, после страшного пожара в Зимнем дворце, здесь жила царская семья, а потом воспитывался будущий Александр II, одним из учителей которого был поэт Василий Жуковский, который имел во дворце собственную квартиру.

В окнах Аничкова дворца часто видели призрак Белой дамы

Александр III выбрал этот дворец в качестве резиденции, и именно при нем была построена глухая стена со стороны Александрийского театра: раньше и театр, и дворец составляли единое архитектурное пространство.

После революции во дворце несколько лет был Музей истории города, но затем Аничков был закрыт. Лишь в 1937 году здесь открылся Ленинградский Дворец пионеров, ныне Дворец творчества юных и Аничков лицей.

Любимец императрицы Алексей Разумовский во дворце не жил, предпочитая проводить время с дамой сердца в Царском Селе, хотя и перевез туда часть личных вещей. Но вскоре его дворовые и управляющие, поставленные поддерживать во дворце порядок, начали докладывать хозяину, что в его покоях завелся призрак. В книге А. Васильчикова «Семейство Разумовских» этот факт подтверждается, и призрак описывается как дама, «прозрачная, бесшумная, одетая в белый балахон».

Затем, весьма долгое время, никаких свидетельств о появлениях Белой дамы не было. В следующий раз дама появляется уже в 1812 году, когда в Аничковом случился пожар, собравший множество зевак. Многие из них видели, как в огне метался прозрачный силуэт в балахоне. Сначала решили, что во дворце остался кто-то живой, но потом стало ясно, что этот силуэт не только гораздо больше роста обычного человека, но и огонь никак не может ему повредить.

Документально подтвержденная встреча с Белой дамой произошла в 1837 году, когда в Аничков, после пожара в Зимнем, переехало семейство Николая I. Ближайший друг государя, граф Петр Андреевич Клейнмихель, описывая в своем дневнике встречу государя с лейб-медиком баронетом Виллие, свидетелем которой он был, сообщал, что Николай, «не опасаясь прослыть смешным или суеверным», рассказал о случае, который послужил началом его приступов удушья, весьма досаждавших ему в старости.

Когда Николай находился один в какой-то из парадных комнат дворца, его внимание привлек какой-то блик на стене, а затем он увидел, как от стены отделилась белая женская фигура в балахоне. Николай был готов закричать от ужаса, но Белая дама коснулась пальцем его губ, как бы приказывая молчать. Николай не просто замолчал, а у него перехватило дыхание. Дама же в это время начала что-то шептать ему на ухо, но, поскольку государь боялся, что задохнется, он не смог разобрать ни слова из того, о чем поведал ему призрак.

Спустя три года, в 1840-м, о призраке в Аничковом широко говорили в городе, приписывая, впрочем, его происхождение самому Николаю и считая, что это душа смолянки, которую тот совратил еще будучи великим князем и которая, не выдержав позора, утопилась в Фонтанке. Но мы-то знаем, что Белая дама появилась во дворце еще до рождения государя.

Очень интересовался этим привидением Василий Андреевич Жуковский, живший одно время в Аничковом. Он собрал много материала на эту тему и даже хотел создать о Белой даме балладу, но Николай наложил на эту тему строжайший запрет.

Видел Белую даму великий князь и будущий император Александр II. Он имел с призраком длительную беседу, и тот поведал ему, что, став государем, он благополучно переживет три покушения. Так и вышло, если не считать взрыва поезда и взрыва в Зимнем дворце, которые прозвучали далеко от Александра.

Неизвестно, встречался ли с Белой дамой Александр III. Но незадолго до коронации она явилась Николаю II, сообщив, что тот станет последним императором земли Русской. Наследник, будучи испуганным и изумленным этим визитом, не успел задать Белой даме никаких вопросов, о чем впоследствии жалел.

Пытаясь снова поговорить с призраком, император попросил помощи приехавшего из Франции знаменитого мистика Папюса. Тот несколько раз пытался вызвать дух Белой дамы, но та так и не соизволила появиться на призыв медиума.

Одна из самых роскошных построек Каменного острова – особняк сенатора А. Половцова (наб. Ср. Невки, 6). Это скорее дворец, чем дача. Половцов был одним из богатейших людей России начала XX века – наследником придворного банкира Штиглица.

Вестибюль особняка украшает скульптурная композиция: сатир смотрит на красавицу нимфу, а она скромно отводит глаза.

Говорят, что младшая дочь Половцова полюбила юношу из «неподходящей семьи». Сенатор был категорически против этого брака и пригрозил, что если та не разорвет отношений, то он велит изобразить ее голой бесстыдницей, а его – чертиком с рожками и поставит скульптуру в холле особняка.

Девушка, не в силах перенести разлуку с любимым человеком, надела уже купленное свадебное платье и с третьего этажа прыгнула в пролет лестницы, прямо в колодец, который располагался в холле.

После того как труп дочери был извлечен и похоронен, Половцов велел колодец засыпать, а на его месте установить ту самую статую, которой он пугал дочь.

Дом № 446 по Каменноостровскому проспекту был построен в 1913–1914 годах архитектором С. Кричинским. Предназначался он для последнего эмира Бухары – Саид-Алима.

Бухара до революции имела статус вассального государства Российской империи, но эмиры руководили ею как абсолютные монархи. Протекторат России был принят в 1868 году, но во внутренние дела Бухарского эмирата и Хивинского ханства (ныне Узбекистан и Туркменистан) Российская империя не вмешивалась, контролируя только внешнюю политику. Эмират печатал собственные деньги, имел армию, а в Петербурге у него было дипломатическое представительство.

Последний эмир Бухары Сайд Мир Мухаммед Алим-хан родился в 1880 году. В тринадцать лет он был послан в Санкт-Петербург для изучения науки управления государством и военного дела и воспитывался в Николаевском кадетском корпусе. В 1896 году он вернулся домой, получив от России подтверждение статуса наследного принца Бухары. После смерти своего отца он занял трон в декабре 1910 года. Его правление обещало быть реформаторским: эмир объявил, что не принимает подарков, и запретил чиновникам брать взятки и использовать налоги в личных целях. Но вскоре сторонники реформ проиграли и были высланы в Москву и Казань, а эмират стал жить по старым правилам.

Бухарский эмир, 1907 год, фрагмент фото С. М. Прокудина-Горского (Библиотека национального конгресса США)

В столице Российской империи эмир бухарский на собственные деньги выстроил Санкт-Петербургскую соборную мечеть и дом для себя. Но побывать в этом доме ему так и не удалось: в 1920 году большевики заняли Бухару, и после упорных боев эмир был вынужден бежать в Афганистан. Там ему определили статус почетного пленника и выделили содержание.

Трое его сыновей остались в России. Двое были позже убиты, а третий, Шохмурад, в 1929 году отрекся от отца, приняв фамилию Олимов, и пошел на службу в Красную армию. В 60-х годах XX века он даже преподавал в Военной академии имени Фрунзе.

В отличие от мечети, освященной в 1913 году, дом эмира в Петербурге из-за войны так и не был достроен, и его фасад довершали уже в 50-х годах прошлого века, отказавшись, впрочем, от шишимского мрамора с Урала, с которого начиналась постройка.

До марта 1917 года в доме располагался 1-й пулеметный запасной полк Петроградского военного округа, а после Октябрьской революции здание отошло под жилье и наполнилось коммуналками. Кстати, в одной из квартир дома жил сам архитектор, Степан Кричинский. Здесь же он, после тяжелой болезни, умер в 1923 году и был похоронен на Литераторских мостках Волковского кладбища.

С домом эмира бухарского связаны две легенды.

Общая стоимость состояния эмиров Бухары была порядка 150 миллионов золотых рублей по курсу того времени. Когда в эмират вошли большевистские войска, Саид-Алим снарядил караван, и золото было спрятано где-то в Гиссарских горах. Сам же он отправился в военный поход всего с двумя лошадьми, навьюченными золотом. С ними и ушел в Афганистан. Говорят, что в 30-е годы прошлого века фанатики регулярно пробирались через границу СССР и Афганистана, пытаясь вернуть светлейшему его сокровища, но у них так ничего и не вышло. Клад этот не найден и до сих пор. А в революционном Ленинграде родилась легенда, что эмир как-то ухитрился спрятать все свои сокровища в доме на Каменноостровском. И не одно поколение несостоявшихся кладоискателей осматривало этот дом голодными глазами.

Вторая легенда, хотя ничем пока и не подтверждена, скорее всего является правдой. Ленинградцы верили, что мечеть и дом эмира связывает подземный ход, который должен был позволить владыке Бухары ходить на молитву без всяких препятствий и в любое время суток. Документальных свидетельств существования подземного хода длиною более полутора километров нет, но одна из родственниц Кричинского утверждала, что ход должен быть. А жившие в 30-е годы в коммуналках роскошного дома вспоминали, что детьми они играли в разведчиков в длинном тоннеле, идущем куда-то из подвала…

Издавна на этом месте, еще до основания города, существовала переправа на пути из России в Швецию. И место этой переправы через Неву всегда пользовалось дурной славой. Именно здесь, как утверждала легенда, Петр I сбросил в воду так называемый «кровавый» камень. История этого символа такова: рассказывают, что племена, жившие у Невы, поклонялись камню, называемому ими Атакан, и приносили ему человеческие жертвы. Петр уничтожил это языческое место, стер с лица земли, разметав капище, а центральный «кровавый» камень приказал бросить в Неву. Но камень, даже оказавшись на дне, сохранил свою темную силу и продолжает собирать человеческие жизни.

На том месте, где ныне стоит Литейный мост, постоянно случались несчастья: то переворачивались лодки с рыбаками; то падали и тонули матросы с проплывающих кораблей; а то и зазевавшийся подвыпивший прохожий, засмотревшись на воду, летел вниз через перила моста…

В 1786 году на месте переправы был построен второй в городе плашкоутный мост – Воскресенский. В 1803 году он был перенесен к Летнему саду, а заменил его новый наплавной мост, просуществовавший до 1849 года.

После сноса Литейного двора Воскресенский мост был перенесен обратно, на трассу нового проспекта, и получил название Литейный. В 1872 году был объявлен конкурс на строительство нового моста.

30 августа 1875 года был заложен мост, который, хоть и со значительными переделками, дожил до сегодняшнего дня.

Когда строился современный Литейный мост, то при его строительстве, впервые в России, были применены кессоны. В 1876 году в кессон прорвалась вода, и пять рабочих утонули. В 1877 году в кессоне произошел взрыв, и погибли еще девять человек.

Если будете гулять на мосту, обратите внимание на его перила: они изготовлены по проекту архитектора К. К. Рахау. В центре секции перил изображен картуш (щит с гербом города), который держат две русалки, хвосты которых вплетены в растительный орнамент. Неизвестно, знал ли архитектор, что русалки на Руси всегда считались разновидностью нечистой силы, и потому построенный мост не только сохранил черную энергию этого места, но, как считают многие, еще и умножил ее. Удивительное и загадочное еще и в том, что русалки, эти демоны вод, держат в руках герб Петербурга.

Но на этом темные легенды Литейного моста не заканчиваются.

Помните истории о миражах в пустыне? А если представить существование миража в центре имперской столицы? Существует предание, что Литейный мост построен на том месте, где раньше существовал «мост-оборотень», заманивавший на себя поздних путников и исчезавший вместе с ними в тумане. Говорят, что в безлунные ночи под Литейным мостом появляется огромный черный водоворот, который затягивает в себя людей или лодки, случайно оказавшиеся поблизости. В XIX веке простодушные местные жители жаловались в полицию, что из-под моста высовывается «различная нечисть» и «поганые рожи корчит да срамные слова кричит».

Литейный мост считается излюбленным местом петербургских самоубийц. То и дело здесь спасают (а иногда – нет) людей, решивших свести последние счеты с жизнью. В районе моста Нева достигает максимальной глубины – 24 метра. Но дело даже, наверное, не в этом. Последнее самоубийство, которое здесь произошло, не имеет к утоплению никакого отношения: в 2010 году прямо на мосту застрелился милиционер. А в августе 2011-го под мостом утонул мужчина, почему-то вдруг решивший здесь искупаться.

Но и этого мало темной сущности Литейного моста. В его опоры регулярно врезаются идущие по Неве суда. Последним стал сухогруз «Каунас», 16 августа 2002 года, около 4 часов утра, столкнувшийся с опорой Литейного моста. Судно после этого накренилось и пошло ко дну носом вниз. Судоходство по Неве было восстановлено только 23 августа, когда из воды была извлечена рубка сухогруза. Полностью судно, разобрав на части, сумели достать из фарватера только к 5 сентября.

Притягивает к себе мост не только самоубийц, но и разные неординарные личности. Так, в ночь с 14 на 15 июня 2010 года арт-группа «Война» изобразила на проезжей части моста гигантский… фаллос. После развода моста 65-метровый рисунок поднялся прямо напротив «Большого дома» – здания управления ФСБ по Санкт-Петербургу. Может быть, сакральный смысл фаллоса (пусть и недолго его изображение находилось на мосту) перекроет темную силу «кровавого» камня?

Санкт-Петербургская государственная лесотехническая академия им. С. М. Кирова (СПбГЛТА) была основана 19 мая 1803 года. Именно тогда было высочайше утверждено Положение об учреждении в Царском Селе Практического лесного училища. В 1811 году Царскосельский лесной институт был переведен в Санкт-Петербург, на Екатерининский канал. А в 1826–1827 годах на месте бывшей Английской фермы, в северном пригороде Петербурга, для училища по проекту А. Д. Неллингера был возведен новый корпус. Через несколько лет он был расширен несколькими флигелями. В это же время вокруг корпусов института был разбит парк, и ныне он считается старейшим в Петербурге.

Рассказывают, что на первом этаже академии во время блокады был морг. Сегодня там находятся учебные аудитории и лаборантские. Задержавшиеся в академии допоздна уверяют, что иногда их пугали явственно слышавшиеся стоны, тихие шаги и шорохи.

Также сотрудники и учащиеся академии рассказывают про обитающий здесь призрак таксидермиста. Говорят, что на четвертом этаже находилась известная таксидермическая мастерская. Затем чучела животных и птиц перенесли на второй этаж, в музей. А дух таксидермиста все пытается отыскать плоды своих трудов на прежнем месте. Сотрудники рассказывают, что много раз слышали звук шагов словно идущих вдоль коридора по направлению к двери, но, когда распахивали дверь, за нею никого не было, никто к ним и не заходил. А некоторые говорят, что ощущали дыхание призрака таксидермиста прямо у себя за спиной, когда занимались чем-нибудь в бывших помещениях мастерской.

Началась эта романтическая история с того, что блестящий флигель-адъютант Александра I Владимир Новосильцев сделал предложение дочери небогатого дворянина Екатерине Черновой. Произошло это в Петербургской губернии, в имении Черновых Большое Заречье, близ села Рождествено.

После предложения Новосильцев сослался на необходимость посетить в Москве больного отца и обещал через три недели вернуться.

Свадьба была назначена на январь 1825 года, но мать жениха Екатерина Владимировна Новосильцева не смогла примириться с женитьбой сына на дочери простого армейского офицера. В семье потенциальных родственников ее ужасало все, даже отчество Екатерины Черновой – Пахомовна. Пушкин как-то писал: «Сладкозвучнейшие греческие имена… употребляются у нас только между простолюдинами». Екатерина Владимировна, ослепленная своей гордыней, говорила: «Я не могу допустить, чтобы мой сын женился на какой-то Черновой, да вдобавок еще и Пахомовне».

Екатерина Владимировна, у которой Владимир был единственным ребенком, беспокоится и о карьере сына: родившийся в 1799 году, в 23 года он стал флигель-адъютантом государя, самым молодым в свите, и перспективы у него открываются широчайшие. «Если, конечно, все не будет испорчено неподходящей женитьбой», – говорила она подругам, заламывая руки. Стоит заметить, что Екатерина Владимировна и Дмитрий Александрович Новосильцевы разъехались вскоре после рождения сына, и вся жизнь матери была посвящена только Владимиру. Сын закончил иезуитскую школу и поступил в лейб-гвардии гусарский полк, при производстве в офицеры был назначен адъютантом к графу Сакену, а затем вошел в царскую свиту.

Новосильцев, навестив отца, возвращается в Петербург, но не объявляется ни в имении Черновых, ни, когда те возвращаются в город, у них на квартире. И вообще три месяца не подает о себе никаких вестей, видимо покоряясь бурному натиску матушки. Честь девушки оказывается под угрозой, а в те годы подобное оскорбление можно было смыть только кровью.

В семье генерал-майора Пахома Кондратьевича Чернова и его жены Аграфены Григорьевны было четверо сыновей и четыре дочери. Узнав о казусе, один из братьев, Сергей, пишет в Петербург другому, Константину, в ноябре 1824-го: «Желательно, чтобы Новосильцев был наш зять, но ежели сего нельзя, то надо сделать, чтоб он умер холостым, хотя сие прелестное творение заслуживает и лучшей участи…»

Стоит сказать несколько слов и о Константине: он родился в 1804 году, попал на службу прапорщиком в Санкт-Петербургский гренадерский короля прусского полк. Но в сентябре 1820-го произошла «семеновская история», бунт, и лейб-гвардии Семеновский полк был расформирован и набран заново. Оказался в нем и Константин Чернов. В 1823 году он получает чин подпоручика. Являлся членом тайного «Северного общества».

В декабре 1824-го Константин отправляется в Москву, предварительно отправив Новосильцеву вызов на дуэль. Сергей Чернов писал ему: «Когда папенька узнал, что великий князь, зная, для чего ты едешь в Москву, с позволения государя, сам дозволил тебе сию поездку, то он совершенно успокоился и проливал слезы восхищения…» То есть в курсе сложившейся ситуации был не только брат государя Михаил Павлович, но и сам царь.

Мать Новосильцева, весьма испуганная сложившимся положением, прикладывает все усилия, чтобы замять конфликт. Она обращается за помощью к московскому генерал-губернатору князю Д. В. Голицыну. Тот выступает посредником, и объяснение Новосильцева и Чернова проходит в его присутствии, да еще при нескольких свидетелях. Новосильцев пламенно заявляет, что он вовсе не отказывается от брака, и Чернов приносит ему свои извинения. Екатерина Владимировна дает письменное согласие на эту свадьбу, которая должна состояться в течение шести месяцев. Чернов живет в Москве еще месяц, причем у Новосильцевых, где он, как позже говорил своему другу и двоюродному брату Кондратию Рылееву, был «принят как родной». Затем Чернов и Новосильцев вместе отправляются в Петербург.

Но вскоре по Петербургу распространяется слух, что Чернов говорит, будто бы принудил Новосильцева жениться. Новосильцев публично этим возмущается, и Чернов, хотя и сразу признал и всем отвечал, что все это были лишь слухи, отправляет Новосильцеву оскорбительное письмо, а в ответ получает вызов на дуэль. Но все-таки правда вскоре выяснилась, и дуэль не состоялась. Тем временем обещанные сроки, в которые должна была состояться свадьба, вновь заканчиваются, а Новосильцев жениться явно не собирается. Екатерина Владимировна, его мама, проводит большую тайную работу, чтобы расстроить эту свадьбу, и в итоге начальник отца девушки, Пахома Кондратьевича Чернова, фельдмаршал Фабиан Остен-Сакен, заставляет того отказать Новосильцеву, обещая в противном случае неприятности по службе.

В письменном отказе от свадьбы Пахом Кондратьевич непременным пунктом поставил условие для Владимира больше не искать встреч с Екатериной.

Но вот 5 сентября 1825 года случается тезоименитство императрицы Елизаветы Алексеевны и посвященный этому бал в Дворянском собрании. Легенда говорит, что Новосильцев не посмел подойти к Черновой, а тем более с ней разговаривать. Но во время мазурки с фигурами к Новосильцеву подошел статский кавалер с двумя дамами. Одна из них была Чернова.

«– Забвение или раскаяние, – спросил незнакомец.

Владимир Дмитриевич смутился. От этого выбора зависело многое.

– Раскаяние, ответил он.

Чернова подала ему руку, которая заметно дрожала. Они сделали один тур. Марья Пахомовна шепнула „довольно” и села». Так рассказывает о причине для дуэли, путая, правда, имя и девушки, и ее брата, М. И. Пыляев в книге «Замечательные чудаки и оригиналы». Также существует легенда, что еще до бала Чернова и Новосильцев случайно столкнулись в Летнем саду, и он кивнул, а она, не ответив, пожаловалась на это брату. И тот, отправившись к несостоявшемуся зятю, пригрозил: «Еще раз…» И пресловутый раз выпал как раз на балу. Но, скорее всего, это просто легенда. Давления на отца с целью выдать письменный отказ от брака было, думается, Константину достаточно для вызова.

Константин, узнав об отказе, посылает Владимиру через Рылеева вызов и назначает дуэль на шесть утра 10 сентября на территории Лесного института. Подумав, тут же пишет записку, в которой подробно объясняет обстоятельства, приведшие к дуэли, и, в том числе, сообщает: «Бог волен в жизни; но дело чести, на которое теперь отправляюсь, по всей вероятности, обещает мне смерть… Стреляюсь на три шага, как за дело семейственное; ибо, зная братьев моих, хочу кончить собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который для пустых толков еще пустейших людей преступил все законы чести, общества и человечества. Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам и чтобы золото и знатный род не надсмехались над невинностью и благородством души».

Дуэль состоялась в присутствии нескольких десятков офицеров Семеновского полка и членов «Северного тайного общества». Секундантами со стороны Чернова были полковник Герман и поэт К. Рылеев, а со стороны Новосильцева ротмистр Реад и подпоручик Шипов. Назначенное расстояние, как и указывал Чернов в письме, было смертельным. Противники выстрелили одновременно, и Новосильцев был ранен в бок, а Чернов – в висок.

Новосильцев был перенесен в стоявшую поблизости харчевню, где через несколько дней и умер.

Смерть единственного сына стала для Новосильцевой тяжелым ударом. Она перевезла тело сына в Москву и похоронила его в склепе Новоспасского монастыря. До самой кончины Новосильцева не снимала глубокого траура. Кроме церкви, она нигде не бывала и, кроме митрополита Филарета и самых близких родных, она никого не посещала. Известно, по рассказам Благово, что она говорила Филарету:

– Я убийца моего сына, помолитесь, владыка, чтобы я скорее умерла.

– Если вы почитаете себя виновною, – отвечал Филарет, – то благодарите Бога, что Он оставил вас жить, дабы вы могли замаливать ваш грех и делами милосердия испросили утешение души своей и вашего сына; желайте не скорее умереть, но просите Господа продлить вашу жизнь, чтобы иметь время помолиться за себя и за сына.

Бывая у Филарета на Троицком подворье, Новосильцева всегда стояла во время службы в темной комнатке, смежной с церковью, и молилась у окошечка, проделанного в храм.

В 1833 году Новосильцева приобрела харчевню, где умер ее сын, построила вместо нее церковь во имя Святого Владимира, а при ней и богадельню. Сама же харчевня была также сохранена и перенесена в сад при богадельне. Покупка земли, постройка церкви и богадельни обошлись Новосильцевой около миллиона рублей, по тем временам это были гигантские деньги.

В Новосильцевскую церковь ездили молиться перед дуэлями, а также те, кто опасался дуэлей.

Церковь Св. Владимира не сохранилась: была взорвана в 1932 году, но часть ее имущества была передана в Русский музей. Улица, где стояла Владимирская церковь, была переименована из Новосильцевской в Новороссийскую, но один ее изгиб так и остался Новосильцевским переулком. Здания богадельни сохранились до сих пор, сегодня в них находится стоматологическая клиника. Городские власти приняли решение о передаче зданий богадельни под гостиницу, но существует православная община Новосильцевской церкви, которая пытается вернуть здания Церкви.

Скульптуру для надгробия Владимира Новосильцева создал известный художник Демут-Малиновский. В 30-е годы XX века Новоспасский монастырь был упразднен, и надгробие Новосильцева вместе с его прахом было перенесено в Донской монастырь, в усыпальницу Голицыных.

Константин Чернов сразу после дуэли был доставлен в свою квартиру, в роты Семеновского полка (ныне это район между площадью у ТЮЗа и Московским проспектом). Он скончался 22 сентября. Будущие декабристы превратили похороны Чернова в первую русскую манифестацию, а поединку Чернова и Новосильцева придали политическую окраску. Проститься с Черновым пришли сотни людей, гроб был снят с катафалка и донесен от квартиры Чернова до Смоленского кладбища на руках. Современники сообщали, что в первых рядах процессии шли секунданты Новосильцева, отдававшие дань уважения поступку Чернова. Декабрист барон Штейнгель в письме к Загоскину указывал, что «более 200 карет провожало, по этому суди о числе провожающих пешком».

Над могилой было прочитано позже ставшее широко известным стихотворение, автором которого долгое время считали Рылеева, но, возможно, оно принадлежит Вильгельму Кюхельбекеру. Начинается оно с таких строк:

На надгробие для Чернова была объявлена общественная подписка и собрано более 10 рублей. Могила Чернова сохранилась, и ее можно увидеть на Смоленском кладбище, неподалеку от церкви Смоленской Божией матери, на Смоленской дорожке.

На месте дуэли, в парке Лесного института, были поставлены две массивные гранитные тумбы на расстоянии 18 шагов, с которых дуэлянты начали сходиться. После революции тумбы исчезли, но уже в наше время были поставлены новые тумбы, гораздо меньше прошлых и гораздо ближе. Там же стоит и обелиск, повествующий о дуэли. Это место находится при самом входе в парк.

Удивительно, но после этой двойной трагедии Екатерина Чернова быстро вышла замуж: ее избранником стал полковник М. Н. Леман.

Пожалуй, стоит упомянуть и о судьбе братьев Черновых. Петр Киреевский писал Николаю Языкову: «В Твери случилось недели две назад ужасное происшествие: зарезали молодого Шишкова! Он поссорился на каком-то бале с одним Черновым, Чернов оскорбил его, Шишков вызвал его на дуэль, он не хотел идти, и, чтобы заставить его драться, Шишков дал ему пощечину; тогда Чернов, не говоря ни слова, вышел, побежал домой за кинжалом и, возвратясь, остановился ждать Шишкова у крыльца, а когда Шишков вышел, чтобы ехать, он на него набросился и зарезал его. Неизвестно еще, что с ним будет, но замечательна судьба всей семьи Черновых: один брат убит на известной дуэли с Новосильцевым, другой на Варшавском приступе, третий умер в холеру, а этот четвертый, и, говорят, последний».

Шишков – это Александр Ардалионович, поэт, изданный Пушкиным, а история позже оборотилась в «был убит каким-то Черновым, получившим от Шишкова пощечину за намеки по адресу его жены». Почему же зарезал, да еще и из-за крыльца? Есть версия, что Чернов, возможно, дал кому-то из близких обещание не участвовать в дуэлях. Но произошедшей истории, а тем более – публичной пощечины, стерпеть не мог. Про трусость здесь вряд ли можно говорить.

В кругу своих приятелей Бунин устроил «тайное общество» «кавалеров Пробки», все члены которого носили в петлице сюртука пробку. Заседания этого веселого общества происходили в доме камергера двора Л. А. Нарышкина (Исаакиевская пл., 9/2). Оказавшись за столом, члены общества пели: «Поклонись сосед соседу, сосед любит пить вино. Обними сосед соседа, сосед любит пить вино. Поцелуй сосед соседа, сосед любит пить вино». Как свидетельствовал очевидец: «После каждого пения – исполнялось точно по уставу». Бунин был гроссмейстером общества.

О том, как проводило время это общество «кавалеров Пробки», можно судить по такой истории.

Александру I как-то захотелось иметь попугая, и он рассказал об этом Нарышкину. Тот преподнес императору своего.

Вскоре, к Пасхе, делались представления к наградам. И стоило Александру прочесть вслух из списка представленных «Статский советник Гавриков», как попугай тут же заорал: «Гаврикову – пунша! Гаврикову – пунша!»

Государь, удивленный, тут же хотел отложить награждение и выяснить, кто же такой этот Гавриков и возможно ли давать ему государственную награду. Но Нарышкин смущенно объяснил, что всякий раз, когда входил Гавриков, он кричал эту фразу, и попугай ее запомнил, да настолько, что повторял каждый раз, как слышал фамилию «Гавриков».

Каждое заседание «тайного общества» заканчивалось «похоронами»: наиболее упившегося гостя несли кортежем «хоронить». Бунин при этом режиссировал «похороны» и раздавал участникам костюмы. Процессия была серьезная: несли свечи, пели и соблюдали всю мрачную атрибутику. Летом «покойника» хоронили в сене, а зимой – в снегу.

В конце XIX и начале XX века петербуржцы жаловались, что порою из бывшего дома Нарышкина по ночам несется пьяное пение, а затем появляется призрачная процессия со свечами.

Революция, видимо, испугала веселых пьяниц, и последнее столетие о них не было ничего слышно.

Он был славен тем, что всегда говорил правду, хотя порою весьма в нелицеприятном виде, и государыня любила с ним беседовать. Она нередко говорила Лужкову: «Ты всегда споришь и упрям как осел». Тот же, вставая с кресел, отвечал: «Упрям, да прав!»

Император Павел I также весьма хорошо относился к Лужкову, но, зная характер того, сразу же после вступления на престол наградил Лужкова чином и дал отставку с пенсионом в 1200 рублей, что тогда считалось очень приличной суммой содержания. Император предложил купить Лужкову дом, но тот скромно попросил дать ему клочок земли на Охте, вблизи кладбища, где он сам себе выстроит небольшой домик. Просьба бывшего библиотекаря была исполнена, и Лужков каждый день ходил к утрене в церковь, а, возвратившись из храма домой, пил чай и писал свои записки.

Все же свободное время он посвящал кладбищу: он сам рыл могилы для бедных покойников и очень любил писать эпитафии. Одной из самых известных его эпитафий стала следующая «гениальная» строка: «Паша, где ты? Здеся, а Ваня? Здеся. А Катя? Осталась в суетах!»

После смерти Лужкова говорили, что неоднократно видели на кладбище его смутную согбенную фигуру, присматривавшую за могилами, и долго люди верили, что если отслужить по Лужкову панихиду, то он поможет хорошо обустроить похороны близких, особенно если на них не хватает денег.

Именно на Малоохтинском появилась первая в России кладбищенская реклама. «Петербургская газета» 20 января 1898 года с возмущением писала, что на ограде одной из могил появилась надпись: «На вечную память о Лукерье Сидоровой. Решетку вокруг могилы делал опечаленный муж покойной, кузнец, проживающий на Малой Охте и принимающий заказы на подобные работы. Беру дешево и работаю добросовестно».

Действовало кладбище вплоть до 1946 года, а в 1980-х его хотели ликвидировать, но тогда от этого проекта отказались. Сегодня кладбище заброшено, и его территорию собираются застраивать. Находится оно среди жилых кварталов, и в некоторых местах могилы располагаются прямо у стен многоэтажных домов.

Пока же на Малоохтинском собираются различные мистики и сатанисты. Привлекает их не только современная заброшенность: у этого некрополя издавна была дурная репутация. Здесь находили последнее пристанище самоубийцы, а также те, кого Церковь не позволяла хоронить в церковной ограде: колдуны, алхимики и прочие пособники нечистой силы. Говорят, что над такими могилами по ночам можно увидеть светящиеся силуэты и бело-голубые туманные шары. А в белые ночи на кладбище появляется медленно перемещающееся зеленоватое свечение. Бывает, что на кладбище возникает молочно-белый туман, стелющийся по траве, и в это время в воздухе разносится запах ладана. Ночью, как утверждают, здесь можно услышать стоны не отпетых покойников и звон кандалов похороненных здесь убийц и бандитов.

На некоторых могилах встречаются нарисованные сатанистами пятиконечные звезды, а порою даже и лужицы крови… Зимой 1995 года здесь постоянно находили растерзанные трупы животных, но, чьей жертвой они стали: сатанистов или, как утверждали некоторые, поднимающегося из могилы оборотня, – неизвестно.

Большой популярностью у мистически настроенных граждан пользуется надгробие из черного мрамора купца первой гильдии Скрябина. Существует поверье, что это семейное захоронение может исцелять самые страшные болезни. Больному необходимо в ночь на Ивана Купала прийти к могиле, встать на колени и трижды прочитать молитву «Отче наш», и он уйдет уже исцеленным.

В 1833 году происшествие на Большой Конюшенной улице и впрямь наделало весьма много шума. Сам Пушкин записывал в дневник в декабре: «В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Князь Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков».

П. А. Вяземский писал: «Здесь долго говорили о странном явлении в доме конюшни придворной: в доме одного из чиновников стулья, столы плясали, кувыркались, рюмки, налитые вином, кидались в потолок, призывали свидетелей, священника со святой водой, но бал не унимался».

Чем закончилась эта история разбушевавшегося полтергейста и отправилась ли мебель обратно в Аничков – неизвестно.

Урожденная Измайлова, она появилась на свет в Москве 4 августа 1780 года. Рано оставшись сиротой, по желанию императора Павла, 19 июня 1799 года она вышла замуж за князя Сергея Михайловича Голицына. Уже через год князь прогневал императора и был вынужден уехать в Дрезден. После смерти Павла, в 1801 году, он вернулся в Россию, но Евдокия Ивановна за ним не последовала. С самого начала было ясно, что некрасивый и простоватый Голицын не пара этой изысканной красавице. Вот как позже писал о ней князь П. А. Вяземский: «Княгиня Голицына была в свое время замечательная и своеобразная личность в петербургском обществе. Она была очень красива, и в красоте ее выражалась своя особенность. Не знаю, какова была она в первой своей молодости, но и вторая, и третья молодость ее пленяли какою-то свежестью и целомудрием девственности. Черные, выразительные глаза, густые темные волосы, падающие на плеча извилистыми локонами, южный матовый колорит лица, улыбка добродушная и грациозная: придайте к тому голос, произношение необыкновенно мягкое и благозвучное… вообще красота ее отзывалась чем-то пластическим, напоминавшим древнее греческое изваяние. В ней ничто не обнаруживало обдуманной озабоченности, житейской женской изворотливости и суетливости. Напротив, в ней было что-то ясное, спокойное, скорее ленивое, бесстрастное».

Княгиня еще пять лет прожила в Дрездене и вернулась на родину только в 1806 году, поселившись в Петербурге, на Миллионной улице, дом 30. Здесь она встретила Михаила Петровича Долгорукого, флигель-адъютанта Александра I. Он сразу пленил княгиню, но Голицын отказывался дать развод. В 1808 году, во время войны со Швецией, князь Долгорукий был убит. Многие потом говорили: он, осознавая то, что брак с любимой женщиной для него невозможен, нарочно искал смерти. Впрочем, спустя много лет княгиня была отомщена: Голицын задумал жениться на фрейлине А. О. Россет и также не смог получить развод у супруги, как ни просил.

Еще во время пребывания в Европе Голицына получила предсказание от известной предсказательницы, девицы Ленорман, что умрет ночью, во сне. И потому, вернувшись в Петербург, она решила обмануть судьбу. Проще ничего не было: просто не надо было спать по ночам. С этим и связаны два ее петербургских прозвища: «Княгиня ночи» и «Princesse Nocturne». Прием в ее салоне начинался только в 10 вечера, а заканчивался с рассветом. Зная о своей «античной» красоте, княгиня принимала гостей в некоем подобии римских одежд.

В салоне княгини собирался весь цвет тогдашнего литературного Петербурга.

Не стал исключением и Александр Пушкин. Карамзин писал: «Поэт Пушкин у нас в доме смертельно влюбился в Пифию Голицыну и теперь уже проводит у нее вечера: лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви…»Но Карамзин ошибался. Пушкин посвятил Голицыной несколько стихотворений, и одно из них, на момент его письма, было уже написано:

Будучи сослан в Бессарабию, 7 мая 1821 года Пушкин писал А. И. Тургеневу: «Вдали камина княгини Голицыной замерзнешь и под небом Италии».

Известно, что последний раз Пушкин посетил салон Голицыной в 1835 году. В это время княгиня увлекалась высшей математикой и метафизикой, дружила с выдающимися математиками и даже издала собственные сочинения по математике на французском языке. В 40-х годах XIX века Евдокия Ивановна оставила Россию и уехала в Париж. Там она издала еще несколько книг, а также, как говорили, стала весьма набожной.

Умерла она 18 января 1850 года, ночью. Во сне.

Как и пророчила Ленорман.

Ее тело было доставлено в Петербург, она похоронена в Александро-Невской лавре.

В конце XIX века часто говорили, что в доме «Ночной княгини» ночами горит свет, и призраки ушедших полстолетия назад людей все так же собираются на прием. Но с конца тридцатых годов XX века ни о чем удивительном в бывшем доме графини слышно не было.

Родилась Наталья Петровна в 1744 году, в семье графа Чернышева, в то время посланника в Берлине, а затем в Лондоне. Детство она провела в Англии и там же получила великолепное образование. В 1756 году семья Чернышевых вернулась в Россию, но спустя четыре года граф получил назначение во Францию, при дворе Людовика XV. В 1762 году Чернышевы вернулись в Россию, а в 21 год Наталья Петровна стала одной из самых заметных фрейлин Екатерины II.

В 1766 году она вышла замуж за 35-летнего князя Владимира Борисовича Голицына. При венчании присутствовала сама императрица. Многие считали, что Чернышева и Голицын – самая красивая пара своего времени.

Хозяйство мужа, хотя и весьма обширное, было в весьма расстроенном состоянии, но Наталья Петровна, путешествуя из имения в имение, не только привела его в порядок, но и значительно увеличила семейное состояние. Кто мог ожидать от юной девушки такой железной деловой хватки?

По воспоминаниям современников: «Голицын был хоть и богатый помещик, но простоватый человек. Жена легко взяла над ним верх, ставя ему в вину и невысокий бригадирский чин, и расстроенные имения. Сама же Наталья Петровна, женщина от природы умная и великая мастерица устраивать дела, взяв управление имениями в свои руки и единолично распоряжаясь ими до конца жизни, выплатила все долги и сумела значительно приумножить свое состояние. Всех домашних держала в строгом повиновении, повзрослевшие дети не смели садиться в ее присутствии».

В 1783 году Голицыны уехали во Францию для «образования детей и здоровья мужа». Наталья Петровна была принята при дворе Марии Антуанетты, где ее величали «Московской Венерой». В 1790 году, после того как императрица Екатерина II из-за Французской революции повелела «объявить русским о скорейшем возвращении в отечество», Голицыны вернулись в Петербург, где поселились в доме № 10 по Малой Морской.

Дом Голицыной, описанный как жилище Пиковой дамы, в XIX веке неоднократно перестраивался, а в советское время здесь была устроена поликлиника ГУВД, и княжеские интерьеры просто исчезли. Но, тем не менее, сохранилась чугунная лестница, по воле воображения поэта ставшая путем, по которому Герман тайком покидал спальню графини.

В доме княгини существовал салон для французской монархической эмиграции. Ф. Ф. Вигель писал: «Составлялась компания на акциях, куда вносимы были титулы, богатство, кредит при дворе. Екатерина благоприятствовала сему обществу, видя в нем один из оплотов престола против вольнодумства, а Павел I даже покровительствовал ему».

В. А. Соллогуб в своих мемуарах вспоминал, что: «Почти вся знать была ей родственная по крови или по бракам. Императоры высказывали ей любовь почти сыновнюю. В городе она властвовала какою-то всеми признанною безусловной властью. После представления ко двору каждую молодую девушку везли к ней на поклон; гвардейский офицер, только надевший эполеты, являлся к ней, как к главнокомандующему».

Наталья Петровна была не только талантливым «хозяйственником», но и безусловным диктатором в своей семье. Дети не только боялись сидеть в ее присутствии. Как-то, обидевшись на сына Бориса Владимировича, Голицына больше года не разговаривала с ним. Он, кстати, умер от ран во время наполеоновской войны, оставив сиротами двоих детей, прижитых им от цыганки. Девочки воспитывались в семье Дмитрия, а от Натальи Петровны сам факт их существования тщательно скрывали.

Бывший дом княгини Голицыной, послужившей прообразом героини «Пиковой дамы»

После смерти мужа Натальи Петровны сыновья, являясь по закону полноправными наследниками, не решались требовать у матери своей законной доли наследства. Дмитрий, назначенный московским генерал-губернатором и обязанный давать приемы и балы, заниматься благотворительностью, был весь в долгах, так как скудного содержания, выделяемого ему матерью, на такую жизнь не хватало. Дело кончилось тем, что Николай I лично просил Наталью Петровну сделать для сына существенную прибавку, чтобы тот не скомпрометировал долгами фамилию и должность.

18 января 1821 года Константин Булгаков писал своему брату Александру в Москву: «…Вчера было рождение старухи Голицыной. Я ездил поутру ее поздравить и нашел там весь город. Приезжала также императрица Елизавета Алексеевна. Вечером опять весь город был, хотя никого не звали. Ей вчера, кажется, стукнуло 79 лет, а полюбовался я на ее аппетит и бодрость… Нет счастливее матери, как старуха Голицына; надо видеть, как за нею дети ухаживают, а у детей-то уже есть внучата».

К старости красавица Наталья Петровна обросла усами и бородой, за что острые языки великосветских остряков за глаза дали ей прозвище «Княгиня Усатая», или, более деликатно, по-французски «Princesse moustache» (от фр. moustache – усы). Так что неприглядная внешность старухи плюс властность и острый ум в сумме давали весьма колоритный образ, мимо которого не смог пройти и Пушкин. Кстати, сюжет про три карты подарил Пушкину внучатый племянник Голицыной, князь Сергей Григорьевич Голицын, имевший прозвище Фирс. Он поведал поэту, что однажды, начисто проигравшись в карты, бросился в ноги к тетушке, умоляя спасти его, так как знал из семейных преданий, что той, от ее французского друга, небезызвестного графа Сен-Жермена, известна тайна трех карт. Наталья Петровна назвала ему три «счастливые» карты: «Тройка, семерка, туз». Сергей Григорьевич в тот же вечер отыгрался.

Образ Голицыной был сразу же опознан читателями Пушкина. Поэт писал в 1834 году: «Моя „Пиковая дама” в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семерку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Натальей Петровной и, кажется, не сердятся…»

Умерла Наталья Петровна 20 декабря 1837 года и была похоронена в Москве, в усыпальнице Голицыных на Донском кладбище.

Павел Нащокин, один из друзей Пушкина, говорил, что в образе старой графини также нашли воплощение черты Натальи Кирилловны Загряжской. Пушкин признавался Нащокину, что «…Мне легче было изобразить Загряжскую, чем Голицыну, у которой характер и привычки были сложнее». Стоит заметить также, что именно у Загряжской была юная воспитанница. Наталья Кирилловна с юности считалась дурнушкой, а уж в старости, по отзывам современников, стала «особо не хороша». Она была теткой Натальи Гончаровой, и та даже родилась в ее тамбовском доме, когда жители во время войны с Наполеоном эвакуировались из столиц. Пушкин не раз посещал петербургский дом Загряжской на набережной Фонтанки, 16.

Такова ирония судьбы, но и эта Пиковая дама пережила поэта: родившаяся в 1747 году, она умерла в мае 1837.

При советской власти не любили упоминать, что Пушкин был страстным дуэлянтом. Гораздо сложнее объяснять школьникам, что «самодержавие направило в грудь поэта…», если те будут знать, что дуэль с Дантесом была, как минимум, двадцать первой в жизни поэта.

Сам Пушкин был инициатором пятнадцати дуэлей, из которых состоялись четыре, в остальных случаях конфликт был улажен после вызова. Шесть раз вызывали самого Пушкина, а первая его дуэль едва не состоялась, когда поэту было всего 17 лет. Тогда он собирался стреляться со своим родственником, Павлом Ганнибалом. Тот на балу, в одной из фигур котильона, отбил у недавнего лицеиста девицу Лошакову, в которую, «несмотря на ее дурноту и вставные зубы», Александр Сергеевич был тогда влюблен. Но его дядя смог быстро уладить ссору, и даже выдал экспромт:

В этом же 1817 году Пушкин собирался стреляться со своим другом гусаром Кавериным из-за шуточных стихов «Молитвы лейб-гусарских офицеров». Но командир гвардейского корпуса Васильчиков смог примирить поссорившихся.

В 1819 году кто-то пустил слух, что Пушкин был высечен в Тайной канцелярии. Стоит заметить, что к дворянам такие меры никогда не применялись, и когда Кондратий Рылеев повторил эту сплетню в фойе театра во время антракта, то, узнав об этом, взбешенный Пушкин послал ему вызов. Секунданты приехали к Рылееву и узнали, что тот уже отбыл в свое имение Батово. Пушкин, отправляясь в командировку на юг, не преминул заехать в Батово, и дуэль состоялась. 24 марта 1825 года он писал с иронией Александру Бестужеву из Михайловского: «Откуда ты взял, что я льщу Рылееву? …Он в душе поэт. Я опасаюсь его не на шутку и жалею очень, что его не застрелил, когда имел тому случай, – да черт его знал. Жду с нетерпением „Войнаровского” и перешлю ему свои замечания. Ради Христа! Чтоб он писал – да более, более!»

Между тем эта дурацкая сплетня, все еще муссировавшаяся в обществе, казалась Пушкину несмываемым пятном позора, и он даже подумывал о самоубийстве, но был отговорен Чаадаевым. Выяснился вскоре и автор сплетни. Кишиневский знакомец Пушкина, Ф. Н. Лугинин, писал в дневнике: «Носились слухи, что его высекли в Тайной канцелярии, но это вздор. В Петербурге имел он за это дуэль. Также в Москву этой зимой хочет он ехать, чтоб иметь дуэль с одним графом Толстым, Американцем, который главный распустил эти слухи…»

Федор Толстой, участник войны 1812 года, был легендой в тогдашней России. Прозвище Американец он получил после того, как Крузенштерн во время своей экспедиции, разозлившись, что Толстой перессорил всех офицеров команды, высадил его на Алеутских островах. Как же надо было настроить против себя человека, чтобы тот принял решение оставить дворянина на диком острове?

Грибоедов, также сталкивавшийся с Американцем, писал в «Горе от ума» в монологе Репетилова:

Сохранился список поэмы, где рукой самого Толстого внесена правка: вместо «В Камчатку сослан был» было написано «В Камчатку чорт носил (ибо сослан никогда не был)», а вместо «и крепко на руку не чист» – «в картишках на руку не чист». И дано пояснение: «Для верности портрета сия поправка необходима, чтоб не подумали, что ворует табакерки со стола». Вот как оценивал себя этот бретер и дуэлянт!

Пушкин же написал на Толстого эпиграмму («В жизни мрачной и презренной…») и упомянул его в послании «Чаадаеву»:

При публикации этого стихотворения слова «или философа» редактора заменили на «глупца-философа», но Пушкин возразил: «Там напечатано глупца-философа; зачем глупца? Стихи относятся к Американцу Толстому, который вовсе не глупец».

В ссылке Пушкин готовился к дуэли, упражняясь в стрельбе. Но когда он 8 сентября 1826 года, почти сразу после возвращения в Москву, хотел послать Американцу вызов, того не оказалось в городе.

В мемуарах Марьи Каменской говорится, что Толстой «убитых им на дуэлях насчитывал одиннадцать человек». Строки ее мемуаров рисуют нам странный характер: «Он аккуратно записывал имена убитых в свой синодик. У него было 12 человек детей, которые все умерли в младенчестве, кроме двух дочерей. По мере того как умирали дети, он вычеркивал из своего синодика по одному имени из убитых им людей и ставил сбоку слово „квит”. Когда же у него умер одиннадцатый ребенок, прелестная умная девочка, он вычеркнул последнее имя убитого им и сказал: „Ну, слава Богу, хоть мой курчавый цыганеночек будет жив”».

Дуэль не состоялась. Друг Пушкина Сергей Соболевский помирил его с Толстым, и те даже подружились. И именно Американец в 1829 году передал письмо Наталье Ивановне Гончаровой, в котором поэт в первый раз просил руки ее 17-летней дочери Натальи.

В 1819 году поэт стрелялся со своим близким другом и лицейским товарищем Кюхельбекером. К Кюхле в лицее относились с уважением, но в силу своей неловкости, застенчивости и почти девичьей стеснительности он часто становился объектом лицейских шуток, порою весьма острых. Одним из активных шутников был и Пушкин. Продолжилось это и после выпуска. Но эпиграмма Александра:

переполнила чашу терпения Кюхли. Он сделал Пушкину вызов. Стрелялись они на Волковом поле. Пушкин сожалел об эпиграмме, но отказаться от дуэли было нельзя. Но и под дулом пистолета Пушкин продолжил шутить. В воспоминаниях Н. А. Маркевича говорится, что: «Дельвиг был секундантом Кюхельбекера, он стоял налево от Кюхельбекера. Решили, что Пушкин будет стрелять после. Когда Кюхельбекер начал целиться, Пушкин закричал: „Дельвиг! Стань на мое место, здесь безопаснее”. Кюхельбекер взбесился, рука дрогнула, он сделал пол-оборота и пробил фуражку на голове Дельвига. „Послушай, товарищ, – сказал Пушкин, – без лести – ты стоишь дружбы; без эпиграммы пороху не стоишь”, – и бросил пистолет…»

Примерно так же описывает эту дуэль и П. И. Бартенев, не упоминая только о пробитой фуражке и уточняя, что Кюхельбекер все-таки пытался заставить Пушкина выстрелить, но тот отговорился тем, что в ствол его пистолета набился снег.

В этом же году Пушкин пытался стреляться еще с одним своим лицейским товарищем, бароном Корфом, за то что тот избил его слугу. Дело было простое: в передней Корфа слуга Пушкина, находясь «под винными парами», хотел выяснить отношения с камердинером Корфа, но барон отходил его палкой. «Не принимаю Вашего вызова из-за такой безделицы не потому, что вы Пушкин, а потому, что я не Кюхельбекер…» – ответил барон на вызов.

До отъезда в ссылку чуть было не случилась еще одна дуэль: с майором Денисевичем. Они столкнулись в театре, оказавшись на соседних местах. И. И. Лажечников рассказывал, что: «Играли пустую пиесу, играли, может быть, и дурно. Пушкин зевал, шикал, говорил громко: „Несносно!” Соседу его пиеса, по-видимому, нравилась. Сначала он молчал, потом, выведенный из себя, сказал Пушкину, что он мешает ему слушать пиесу. Пушкин искоса взглянул на него и принялся шуметь по-прежнему. Тут Денисевич объявил своему неугомонному соседу, что попросит полицию вывесть его из театра.

– Посмотрим, – отвечал хладнокровно Пушкин и продолжал повесничать.

Спектакль кончился, зрители начали расходиться. Тем и должна была кончиться ссора наших противников. Но мой витязь не терял из виду своего незначительного соседа и остановил его в коридоре.

– Молодой человек, – сказал он, обращаясь к Пушкину, и вместе с этим поднял свой указательный палец, – вы мешали мне слушать пиесу… Это неприлично, это невежливо.

– Да, я не старик, – отвечал Пушкин, – но, господин штаб-офицер, еще невежливее здесь и с таким жестом говорить мне это. Где вы живете?

Денисевич сказал свой адрес и назначил приехать к нему в восемь часов утра».

Лажечников, случайно присутствовавший при этом визите и еще не знакомый с Пушкиным, описывал это так: «Только что я вступил в комнату, из передней вошли в нее три незнакомые лица. Один был очень молодой человек, худенький, небольшого роста, курчавый, с арабским профилем, во фраке. За ним выступали два молодца-красавца, кавалерийские гвардейские офицеры, погромыхивая своими шпорами и саблями.

Один был адъютант; помнится, я видел его прежде в обществе любителей просвещения и благотворения; другой – фронтовой офицер. Статский подошел ко мне и сказал мне тихим, вкрадчивым голосом: „Позвольте вас спросить, здесь живет Денисевич?” „Здесь, – отвечал я, – но он вышел куда-то, и я велю сейчас позвать его”. Я только хотел это исполнить, как вошел сам Денисевич. При взгляде на воинственных ассистентов статского посетителя он, видимо, смутился, но вскоре оправился и принял также марциальную осанку. „Что вам угодно?” – сказал он статскому довольно сухо. „Вы это должны хорошо знать, – отвечал статский, – вы назначили мне быть у вас в восемь часов (тут он вынул часы); до восьми остается еще четверть часа. Мы имеем время выбрать оружие и назначить место…” Все это было сказано тихим, спокойным голосом, как будто дело шло о назначении приятельской пирушки. Денисевич мой покраснел как рак и, запутываясь в словах, отвечал: „Я не затем звал вас к себе… я хотел вам сказать, что молодому человеку, как вы, нехорошо кричать в театре, мешать своим соседям слушать пиесу, что это неприлично…” „Вы эти наставления читали мне вчера при многих слушателях, – сказал более энергичным голосом статский, – я уже не школьник и пришел переговорить с вами иначе. Для этого не нужно много слов: вот мои два секунданта; этот господин военный (тут указал он на меня), он не откажется, конечно, быть вашим свидетелем. Если вам угодно…” Денисевич не дал ему договорить. „Я не могу с вами драться, – сказал он, – вы молодой человек неизвестный, а я штаб-офицер…” При этом оба офицера засмеялись; я побледнел и затрясся от негодования, видя униженное и глупое положение, в которое поставил себя мой товарищ, хотя вся эта сцена была для меня гадкой. Статский продолжал твердым голосом: „Я русский дворянин, Пушкин: это засвидетельствуют мои спутники, и потому вам не стыдно будет иметь со мною дело”».

Тут Лажечников понял, что уже слышал эту фамилию подающего большие надежды поэта, и, выяснив, что перед ним именно он, завел Денисевича в другую комнату и, «потеряв ораторского пороху довольно», убедил майора, что тот сам виноват и должен просить извинения.

«…я ввел его в комнату, где дожидались нас Пушкин и его ассистенты, и, сказав ему: „Господин Денисевич считает себя виноватым перед вами, Александр Сергеевич, и в опрометчивом движении, и в необдуманных словах при выходе из театра; он не имел намерения ими оскорбить вас”.

– Надеюсь, это подтвердит сам господин Денисевич, – сказал Пушкин.

Денисевич извинился… и протянул было руку Пушкину, но тот не подал своей, сказал только: „Извиняю”, – и удалился со своими спутниками, которые любезно простились со мною…»

Известно, что Пушкин был великолепным стрелком и легко всаживал пулю в пулю. В воспоминаниях о поэте М. Н. Лонгинова есть такой эпизод: «Пушкин носил тяжелую железную палку. Дядя спросил его однажды: „Для чего это, Александр Сергеевич, носишь ты такую тяжелую дубину?” Пушкин отвечал: „Для того чтоб рука была тверже; если придется стреляться, чтоб не дрогнула”. Чиновник III отделения Попов записал о Пушкине: „Он был в полном смысле слова дитя, и, как дитя, никого не боялся”».

Интересно, что за год до роковой дуэли с Дантесом, в феврале 1836-го, Пушкин чуть было не стрелялся с С. Хлюстиным, племянником Толстого (Американца), который, как следует из письма Натальи Пушкиной, к тому же претендовал на роль мужа ее сестры. Конфликт произошел из-за цитирования Хлюстиным критической статьи о Пушкине, в которой намеками задевалась его честь. Они поссорились, в запале Пушкин упоминал цитирование «нелепости свиней и мерзавцев». Хлюстин отправил Пушкину вызов, но тот сумел найти в себе силы ответить, что был неправильно понят, и противники пришли к примирению. Любопытно, что именно Хлюстин имеет некое отношение и к следующей несостоявшейся дуэли Пушкина: в знак разрешения конфликта Пушкин попросил его быть секундантом на дуэли с Соллогубом.

Литератор В. А. Соллогуб вспоминал, как он: «…был на вечере вместе с Натальей Николаевной Пушкиной, которая шутила над моей романтической страстью и ее предметом (В. А. Соллогуб собирался тогда жениться. – Ред.). Я ей хотел заметить, что она уже не девочка, и спросил, давно ли она замужем. Затем разговор коснулся Ленского, очень благородного и образованного поляка, танцевавшего тогда превосходно мазурку на петербургских балах. Все это было до крайности невинно и без всякой задней мысли. Но присутствующие дамы соорудили из этого простого разговора целую сплетню: что я будто оттого говорил про Ленского, что он будто нравится Наталье Николаевне (чего никогда не было) и что она забывает о том, что она еще недавно замужем. Наталья Николаевна, должно быть, сама рассказала Пушкину про такое странное истолкование моих слов, хотя и знала его пламенную, необузданную натуру. Пушкин написал тотчас ко мне письмо, никогда ко мне не дошедшее, и, как мне было передано, начал говорить, что я уклоняюсь от дуэли. Получив это объяснение, я написал Пушкину, что я совершенно готов к его услугам… Я стал готовиться к поединку, купил пистолеты, выбрал секунданта, привел бумаги в порядок… Я твердо, впрочем, решился не стрелять в Пушкина, но выдержать его огонь, сколько ему будет угодно. Пушкин все не приезжал… Вероятно, гнев Пушкина давно охладел, вероятно, он понимал неуместность поединка с молодым человеком, почти ребенком, из самой пустой причины, „во избежание какой-то светской молвы”. Наконец узнал я, что в Петербурге явился новый француз, роялист Дантес, сильно уже надоевший Пушкину. С другой стороны, он, по особому щегольству его привычек, не хотел уже отказываться от дела, им затеянного. Весной я получил от моего министра графа Блудова предписание немедленно отправиться в Витебск… Перед отъездом в Витебск надо было сделать несколько распоряжений. Я и поехал в деревню на два дня; вечером в Тверь приехал Пушкин… Я вернулся в Тверь и с ужасом узнал, с кем я разъехался… Я послал тотчас за почтовой тройкой и без оглядки поскакал прямо в Москву, куда приехал на рассвете, и велел везти себя прямо к П. В. Нащекину, у которого останавливался Пушкин. В доме все еще спали. Я вошел в гостиную и приказал человеку разбудить Пушкина. Через несколько минут он вышел ко мне в халате, заспанный, и начал чистить необыкновенно длинные ногти. Первые взаимные приветствия были холодны… Затем разговор несколько оживился, и мы начали говорить об начатом им издании „Современника”. „Первый том был слишком хорош, – сказал Пушкин. – Второй я постараюсь выпустить поскучнее: публику баловать не надо”. Тут он рассмеялся, и беседа между нами пошла более дружеская, до появления Нащекина. Павел Войнович явился, в свою очередь, заспанный, с взъерошенными волосами, и, глядя на мирный его лик, я невольно пришел к заключению, что никто из нас не ищет кровавой развязки, а что дело в том, как бы нам выпутаться всем из глупой истории, не уронив своего достоинства… Спор продолжался довольно долго. Наконец мне было предложено написать несколько слов Наталье Николаевне. На это я согласился, написал прекудрявое французское письмо, которое Пушкин взял и тотчас же протянул мне руку, после чего сделался чрезвычайно весел и дружелюбен…»

Дуэль, ставшая роковой в жизни поэта, была, как и все остальные его состоявшиеся и несостоявшиеся поединки, замешана на буйном нраве потомка Ганнибала и задетой чести.

Д. Ф. Фикельмон в своем дневнике объясняла ситуацию так: «…Александр Пушкин, вопреки советам своих друзей, пять лет тому назад вступил в брак, женившись на Наталье Гончаровой, совсем юной, без состояния и необыкновенно красивой. С очень поэтической внешностью, но с заурядным умом и характером, она с самого начала заняла в свете место, подобавшее такой неоспоримой красавице. Многие несли к ее ногам дань своего восхищения, но она любила мужа и казалась счастливой в своей семейной жизни. Она веселилась от души и без всякого кокетства, пока один француз по фамилии Дантес, кавалергардский офицер, усыновленный посланником Геккерном, не начал за ней ухаживать. Он был влюблен в течение года, как это бывает позволительно всякому молодому человеку, живо ею восхищаясь, но ведя себя сдержанно и не бывая у них в доме. Но он постоянно встречал ее в свете и вскоре в тесном дружеском кругу стал более открыто проявлять свою любовь. Одна из сестер госпожи Пушкиной, к несчастью, влюбилась в него, и, быть может, увлеченная своей любовью, забывая о том, что могло из-за этого произойти для ее сестры, эта молодая особа учащала возможности встреч с Дантесом; наконец, все мы видели, как росла и усиливалась эта гибельная гроза. То ли одно тщеславие госпожи Пушкиной было польщено и возбуждено, то ли Дантес действительно тронул и смутил ее сердце, как бы то ни было, она не могла больше отвергать или останавливать проявления этой необузданной любви. Вскоре Дантес, забывая всякую деликатность благоразумного человека, вопреки всем светским приличиям, обнаружил на глазах всего общества проявления восхищения, совершенно недопустимые по отношению к замужней женщине. Казалось при этом, что она бледнеет и трепещет под его взглядом, но было очевидно, что она совершенно потеряла способность обуздывать этого человека, и он был решителен в намерении довести ее до крайности.

Пушкин совершил тогда большую ошибку, разрешая своей молодой и очень красивой жене выезжать в свет без него. Его доверие к ней было безгранично, тем более что она давала ему во всем отчет и пересказывала слова Дантеса – большая, ужасная неосторожность! Семейное счастье начало уже нарушаться, когда чья-то гнусная рука направила мужу анонимные письма, оскорбительные и ужасные, в которых ему сообщались все дурные слухи и имена его жены и Дантеса были соединены с самой едкой, самой жестокой иронией. Пушкин, глубоко оскорбленный, понял, что, как бы лично он ни был уверен и убежден в невинности своей жены, она была виновна в глазах общества, в особенности того общества, которому его имя дорого и ценно. Большой свет видел все и мог считать, что само поведение Дантеса было верным доказательством невинности госпожи Пушкиной, но десяток других петербургских кругов, гораздо более значительных в его глазах, потому что там были его друзья, его сотрудники и, наконец, его читатели, считали ее виновной и бросали в нее каменья… Наконец, на одном балу он так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намеками, что все ужаснулись, а решение Пушкина было с тех пор принято окончательно…»

Первый вызов Дантесу был отправлен 5 ноября, и секунданту, которым был Соллогуб, Пушкин велел так повернуть дело, говоря об условиях дуэли, чтобы, «чем кровавее, тем лучше». Причиной, как некоторые считают, послужило анонимное письмо от «ордена рогоносцев». Но Геккерн, усыновивший Дантеса, попросил хотя бы на время отложить дуэль, а усилиями друзей Пушкина она была окончательно расстроена.

10 января 1837 года Дантес обвенчался с Екатериной Гончаровой, сестрой Натальи.

А 25 января Пушкин получил новое анонимное письмо, в котором сообщалось о состоявшемся тайном свидании Натали с Дантесом, произошедшем в квартире Идалии Полетики в кавалергардских казармах.

Полетика была одно время весьма дружна с Пушкиным, и даже стала его родственницей через Натали и Загряжскую, но потом между ними что-то произошло. Кто-то говорил, что Пушкин отверг ее притязания, кто-то – что он написал в ее альбом любовное стихотворение, датированное 1 апреля… Но, тем не менее, именно Полетика, по прозвищу Мадам Интрига, стала «организатором» последней в жизни Пушкина каверзы.

Жила Полетика на Шпалерной (дом 41) и перед самым приходом Натали, спешившей к ней в гости, ушла из дома. Дальнейшее, со слов самой Гончаровой, описывала Вера Вяземская. Когда Натали «…осталась с глазу на глаз с Дантесом, тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Пушкина не знала, куда ей деваться от его настояний; она ломала себе руки и стала говорить как можно громче. По счастью, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату, гостья бросилась к ней».

В ночь с 25 на 26 января Пушкин написал Геккерну резкое письмо, называя его «сводником», а заключенный с Екатериной Николаевной брак – «делом змеиной хитрости двух негодяев, связанных пороком». Дуэль после этого была неизбежна.

Уже к вечеру к Пушкину явился атташе французского посольства виконт д'Аршиак с вызовом (он представлял Геккерна и на несостоявшейся дуэли в ноябре).

Идалия Полетика – Мадам Интрига

27 января 1837 года К. К. Данзас, проходя по Пантелеймоновской улице (ныне улица Пестеля), увидел Пушкина в санях. Тот же, заметив знакомца, остановился:

– Данзас, я ехал к тебе, садись со мной в сани и поедем во французское посольство, где ты будешь свидетелем одного разговора.

Данзас позже говорил, что на этой улице жил тогда К. О. Россет, и Пушкин, видимо, желал взять его в секунданты, но не застал дома. В посольстве было условлено о дуэли. Впрочем, многие сомневаются в случайности этой встречи и в том, была ли она вообще. Но в силу каких-то причин секундантом Пушкин избрал именно Данзаса. Около 14 часов секундантами были окончательно выработаны и записаны на французском языке (оба экземпляра подлинника сохранились до наших дней) условия поединка.

«1. Противники становятся на расстоянии 20 шагов друг от друга и 5 шагов (для каждого) от барьеров, расстояние между которыми равняется 10 шагам.

2. Вооруженные пистолетами противники, по данному знаку, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьера, могут стрелять.

3. Сверх того, принимается, что после выстрела противникам не дозволяется менять место, для того чтобы выстреливший первым огню своего противника подвергся на том же самом расстоянии.

4. Когда обе стороны сделают по выстрелу, то, в случае безрезультатности, поединок возобновляется как бы в первый раз: противники становятся на то же расстояние в 20 шагов, сохраняются те же барьеры и те же правила.

5. Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя.

6. Секунданты, нижеподписавшиеся и облеченные всеми полномочиями, обеспечивают, каждый за свою сторону, своей честью строгое соблюдение изложенных здесь условий».

Данзас в своих воспоминаниях, записанных Аммосовым, говорит, что: «Не прочитав даже условий дуэли, Пушкин согласился на все». Затем Данзас отправился за пистолетами, а Пушкин, по сведениям Жуковского: «…начал одеваться, вымылся весь, все чистое (надел), велел подать бекеш, вышел на лестницу. Возвратился, велел подать в кабинет большую шубу и пошел пешком до извозчика…» От своей квартиры на Мойке, 12, он отправился на Невский, в кондитерскую Вольфа и Беранже (Невский проспект, 18), где выпил стакан лимонада и откуда прямо отправился с Данзасом на Черную речку.

Дом бывшей кондитерской Вольфа и Беранже. Здесь Пушкин выпил последний стакан лимонада

(Интересно, что с этой кондитерской связаны еще две трагедии русской культуры. Весной 1846 года именно здесь Ф. М. Достоевский познакомился с М. В. Петрашевским и в итоге был сослан в Омский острог. 20 октября 1893 года, в том же помещении (где уже находился ресторан Лейнера), после концерта в Александрийском театре Чайковский выпил стакан сырой воды, после чего заболел холерой и умер.)

Затем дуэлянты, как записал А. Аммосов: «…сели в сани и отправились по направлению к Троицкому мосту. На Дворцовой набережной они встретили в экипаже г-жу Пушкину. Данзас узнал ее, надежда в нем блеснула, встреча эта могла поправить все. Но жена Пушкина была близорука; а Пушкин смотрел в другую сторону».

Выехали за город (считается, что дуэль происходила на Черной речке, вблизи Комендантской дачи). Сначала из саней вышли секунданты и, осмотрев местность, выбрали площадку в полутораста саженях от Комендантской дачи, в небольшой березовой роще.

Погода была ясная, морозная – минус пятнадцать, дул сильный ветер. Снегу было много, и секунданты начали вытаптывать площадку для дуэли. Пушкин тоже вышел из саней и, закутавшись в медвежью шубу, сел на сугроб. Все молчали, и лишь поэт несколько раз спросил у Данзаса: «Все ли, наконец, кончено?»

В. А. Жуковский писал отцу поэта: «Противников поставили, подали им пистолеты, и по сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться.

Пушкин первый подошел к барьеру и, остановясь, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал:

– Мне кажется, что у меня раздроблено бедро (по-французски). – Секунданты бросились к нему, и, когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами:

– Подождите, я в силах сделать свой выстрел (франц.).

Дантес остановился у барьера и ждал, прикрыв грудь правою рукою. При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему другой. Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил. Дантес упал.

На вопрос Пушкина у Дантеса, куда он ранен, Дантес отвечал:

– Мне кажется, что я ранен в грудь (франц.).

– Браво! – воскликнул Пушкин и бросил пистолет в сторону…»

Пушкина отнесли в карету Дантеса. У него обильно шла кровь, и временами, на короткие промежутки, он терял сознание. Данзас, по записи А. А. Аммосова, рассказывал: «Его привезли домой; жена и сестра жены, Александрина, были уже в беспокойстве; но одна только Александрина знала о письме его. (…) Он закричал твердым и сильным голосом, чтобы жена не входила в кабинет его, где его положили, и ей сказали, что он ранен в ногу».

Доктор Шольц вспоминал: «Пушкин, умирая, просил княгиню Долгорукову съездить к Дантесу и сказать ему, что он простил ему. „Я тоже ему прощаю”, – отвечал с нахальным смехом негодяй… Данзас сказал Пушкину, что готов отомстить. „Нет, нет, – ответил поэт, – мир, мир…”»

А вот сухие строки донесения старшего полицейского врача: «Полицею установлено, что вчера в 5 часов пополудни, за чертою города позади Комендантской дачи, происходила дуэль между камер-юнкером Ал. Пушкиным и поручиком кавалергардского, ее величества, полка бароном Геккерном, первый из них ранен пулею в нижнюю часть брюха, а последний в правую руку навылет и получил контузию в брюхо».

Пушкин прожил после ранения 46 часов.

Данзас за секундантство был приговорен к виселице, но по ходатайству военного и надзорного начальства наказание высочайше было заменено на два дополнительных месяца ареста в Петропавловской крепости. Данзас вышел на свободу 19 мая 1837 года. Умер он в 1870 году и был похоронен на католическом кладбище на Выборгской стороне. В 1936 году его прах был перенесен в Александро-Невскую лавру.

Дантес был лишен чинов и дворянства и выслан из России. Во Франции он занялся политикой, стал сенатором и умер в 1895 году.

Первым попытался зафиксировать точное место последней дуэли Пушкина книгоиздатель Я. А. Исаков. В 1858 году он обратился за этим к Константину Данзасу. Тот место указал, но отметил, что местность сильно изменилась. Художник И. Криницкий запечатлел три сохранившиеся со времени дуэли приметные березы, чуть дальше – одну раздвоенную, а за ними небольшой лес. Именно на этом месте и установлен памятный обелиск.

Но уже в то время некоторые полагали, что Исаков и Данзас ошиблись, и дуэль проходила с противоположной стороны дороги, за Комендантской дачей.

В 1887 году в «Петербургской газете» были опубликованы воспоминания барона Э. Штейнгеля, который, основываясь на своих записях 1852 года, писал, что дворник Комендантской дачи, свидетель дуэли, указал ему место, находившееся вблизи забора дачи. Штейнгель отметил это место колом от ограды и часто его посещал. А позднее, когда у него гостил двоюродный брат В. Н. Неппен, «ярый поклонник Пушкина», и друзья В. Я. Краковский и Ланской, они все вместе отправились на место поединка: «…порешили поставить Пушкину прочный столбик, для чего взяли бревнышко в 2–3 вершка толщины и 3 аршина длины со двора фермы, добыли топор и лопату, вбили его в землю, выкрасили, и каждый из нас написал не крупно подходящие строки из Пушкина. Многим лицам показывал я впоследствии это печальное место…»

В 1887 году, на траурном собрании на месте дуэли, посвященном 50-летию трагического события, было принято решение о сооружении памятника. Однако этого так и не сделали, и лишь в начале 1890 года, когда это место хотели передать под ипподром, любители скачек оплатили изготовление и установку кирпичного постамента с гипсовым бюстом работы неизвестного автора и надписью: «Александръ Сергеевичъ Пушкинъ – место его поединка, состоявшагося 27 января 1837 г.».

Этот монумент простоял до 1924 года. В начале 30-х годов XX века по инициативе Пушкинского общества и Архитектурно-планировочного отдела Ленсовета и проекту Е. И. Катонина был изготовлен памятник – надломленная колонна из гранита и мрамора. В 1937 году ее заменил гранитный обелиск, созданный по проекту архитекторов А. И. Лапирова и Е. И. Катонина, с бронзовым барельефом поэта работы скульптора М. Г. Манизера.

Долго существовала версия, что стела для места дуэли Пушкина была сделана из памятника на могиле литератора Фридриха Максимилиана Клингера, умершего в 1831 году и похороненного на Смоленском кладбище. Но в 90-е годы XX века сотрудники музея городской скульптуры, проведя расследование, заявили, что стела на могиле Клингера была гораздо ниже, чем установленная на месте дуэли. Так это или не так – сказать сложно. Факт есть только один: могила известного немецкого драматурга была разорена, и, где находится исчезнувший памятник – неизвестно.

Всеволод Гаршин родился 2 (14) февраля 1855 года в имении Приятная Долина Екатеринославской губернии в семье, принадлежащей к древнему дворянскому роду. Его мать, «типичная шестидесятница», не только постаралась дать сыну великолепное образование, но и оказала большое влияние на формирование его личности. Но когда Всеволоду было пять лет, она сбежала с его учителем, революционером П. Завадским.

Отец, пытаясь ее вернуть, сообщил о деятельности Завадского в Третье отделение. У того провели обыск и нашли бумаги, свидетельствующие о том, что Завадский был одним из организаторов тайного политического общества в студенческой среде Харьковского университета в конце 50-х годов. Завадского сослали в Олонецкую губернию. Мать в семью не вернулась. А маленький Всеволод оказался яблоком раздора между родителями: он попеременно живет то у отца, то у матери (которая ездит с ним навещать Завадского в ссылке). Именно в это время, собственно, и закладывается будущий писатель: человек с изломанной психикой, с симпатией к революционерам.

Окончив гимназию, Гаршин поступает в Петербурге в Горный институт, но бросает его, чтобы уйти на русско-турецкую войну. В бою при Аясларе он был ранен и затем отправлен домой. В Петербург Гаршин приезжает уже с намерением стать профессиональным писателем. Его рассказы начинают публиковаться, а его творчество находит одобрение у маститых литераторов. Но в начале 70-х годов у Гаршина постепенно начинают появляться симптомы серьезного психического заболевания. В конце 1872 года он был госпитализирован в психиатрическую больницу св. Николая Чудотворца (наб. р. Мойки, 126), а затем переведен в частную клинику Фрея (5-я линия В. О., 58–60).

С каждым годом приступы безумия становятся тяжелее. Кризис наступает неожиданно и оказывается напрямую связан с революционным движением и покушением на Михаила Лорис-Меликова, назначенного начальником Верховной распорядительной комиссии 12 февраля 1880 года. Назначение было продиктовано взрывом в Зимнем дворце. Революционные круги считали, что эта должность равна диктаторской, и пришли к выводу, что Лорис-Меликов должен умереть.

Покушение состоялось 20 февраля. Вот как описывает его в своем дневнике А. В. Богданович: «Сегодня в третьем часу дня Лорис возвращался домой, когда дурно одетый человек, на вид лет 30, поджидавший его на углу Почтамтской и Б. Морской, выскочив из своей засады, выстрелил в него в упор в правый бок. Шинель спасла графа, пуля скользнула по шинели, разорвав ее в трех местах, а также и мундир. Но, слава богу, Лорис остался невредим. Преступника тотчас схватили. Оказался еврей перекрещенный, но находящийся под надзором полиции. Лорис, когда почувствовал дуло пистолета, размахнулся на убийцу, что, верно, и спасло его. (…) После покушения у Лориса собрались цесаревич, вся семья царская, министры, послы, много обывателей. Батьянов говорил, что вид преступника мерзкий, гадкий, так и хотелось его поколотить. Его повесят послезавтра. Преступник сказал, что если ему сегодня не удалось, то, может, наверное, удастся другому. Какая ужасная у них лига!»

Стрелявшим был 23-летний Ипполит Осипович Млодецкий, письмоводитель из города Слуцка. На следующий день, 21 февраля, Гаршин добивается аудиенции у Лорис-Меликова и просит «помиловать преступника», убеждая графа, что это сможет разорвать заколдованный круг правительственного и революционного террора. Лорис-Меликов отнесся к Гаршину очень хорошо, но в просьбе ему отказал. В этот же день состоялся суд, и на 22 февраля была назначена казнь. Млодецкого должны были повесить на Семеновском плацу.

Богданович записал в дневнике: «Много приходило народу рассказывать впечатления во время казни. Преступник себя держал очень нахально, смеялся на все стороны, особенно недружелюбно глядел на военных, смело шел на смерть; эта смелость у них – un parti pris (упрямство – франц.), хотят этим выказать свою правоту. Батьянов, который его допрашивал, рассказывал, что он, хотя и имел вид животного, далеко не глупый человек, фанатик до мозга костей, что он произвел на него вид, что, если будут его и пытать, он ничего не скажет. Батьянов пришел к тому убеждению, что они дают эти поручения лицам, выдержавшим особого рода испытания, готовым на все».

Газета «Голос» сообщала: «Сотни скамеек, табуреток, ящиков, бочек и лестниц образовали своего рода каре вокруг войска… За места платили от 50 к. до 10 руб.; места даже перекупались…»

Великий князь Константин Константинович писал в дневнике 26 февраля: «Достоевский ходил смотреть казнь Млодецкого, мне это не понравилось, мне было бы отвратительно сделаться свидетелем такого бесчеловечного дела; но он объяснил мне, что его занимало все, что касается человека, все положения его жизни, радости и муки. Наконец, может быть, ему хотелось повидать, как везут на казнь преступника и мысленно вторично пережить собственные впечатления. Млодецкий озирался по сторонам и казался равнодушным. Федор Михайлович объясняет это тем, что в такую минуту человек старается отогнать мысль о смерти, ему припоминаются большею частью отрадные картины, его переносит в какой-то жизненный сад, полный весны и солнца. И чем ближе к концу, тем неотвязнее и мучительнее становится представление неминуемой смерти. Предстоящая боль, предсмертные страдания не страшны: ужасен переход в другой неизвестный образ…»

Публичная казнь революционера, чью жизнь он так и не смог отстоять, произвела на Гаршина тяжелейшее впечатление: в его болезни наступает обострение. Он отправляется в Москву, где скитается по каким-то трущобам. Потом оказывается в Рыбинске, затем в Туле, где бросает все свои вещи; он странствует то верхом, то пешком по Тульской и Орловской губерниям, что-то проповедуя крестьянам. Затем недолго живет у матери известного критика Писарева, откуда отправляется в Ясную Поляну к Л. Н. Толстому.

В нем кипит страсть к творчеству, и он рассказывает всем, что собирается издать свои рассказы под заглавием «Страдания человечества», а также хочет написать роман «Люди и война». Опубликованный в августе того же года рассказ «Денщик и офицер», по всей видимости, часть этого произведения.

Вскоре Гаршина разыскивает брат и увозит в Харьков. Но Всеволод бежит от родных, его задерживают, и он оказывается в психбольнице в Орле. Брат снова привозит его в Харьков и помещает на «Сабурову дачу» (знаменитая психиатрическая больница, в ней лечился и Врубель, еще один герой этой книги). Через четыре месяца Гаршина переводят в клинику Фрея, в Петербург. Здесь он провел еще два месяца, и хотя и пришел в сознание, но чувство тоски и угнетенности так и не покинуло его. Родной дядя увез Всеволода к себе в деревню Ефимовку (Херсонская губерния), на берег днепровско-бугского лимана. Там Гаршин прожил до весны 1882 года. 31 декабря 1881 года он писал своему другу Афанасьеву: «Писать не могу (должно быть), а если и могу, то не хочу. Ты знаешь, что я писал, и можешь иметь понятие, как доставалось мне это писание. Хорошо или нехорошо выходило написанное, это вопрос посторонний: но что я писал в самом деле одними своими несчастными нервами и что каждая буква стоила мне капли крови, то это, право, не будет преувеличением. Писать для меня теперь – значит снова начать старую сказку и через 3–4 года, может быть, снова попасть в больницу душевнобольных. Бог с ней, с литературой, если она доводит до того, что хуже смерти, гораздо хуже, поверь мне. Конечно, я не отказываюсь от нее навсегда; через несколько лет, может быть, и напишу что-нибудь. Но сделать литературные занятия единственным занятием жизни – я решительно отказываюсь».

Весной 1882 года Гаршин возвращается в Петербург, издает сборник «Рассказы». В 1883 году женится на Н. М. Золотиловой, слушательнице женских медицинских курсов. А затем выполняет обещание, данное Афанасьеву, и поступает секретарем в канцелярию Съезда представителей железных дорог. Публикует рассказ «Красный цветок», где описаны переживания психически больного. В этом же году Гаршины нанимают квартиру в Дмитровском переулке, в верхнем этаже дворового флигеля дома № 5. Квартира недорогая, «с крутой грязной лестницей и низким потолком, с беспокойными соседями и звуками пианино за дощатой перегородкой».

Квартира Гаршина находилась в этом доме. Здесь он и погиб. Или покончил с собой?..

В 1886–1887 годах Гаршин много работает как член Комитета общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым. Иногда пишет. В 1887 году выходит последнее произведение Гаршина – сказка для детей «Лягушка-путешественница». Иероним Ясинский, познакомившийся с ним как раз в этот период, писал, что «…у мирового судьи разбиралось дело. Гаршин был привлечен к ответственности полицией за нарушение порядка в общественном месте. Была поймана молодая девушка на улице, которую нужда заставила торговать собою, а стыд не позволил ей пойти в участок показаться предержащим властям и получить казенный желтый билет. Гаршин проходил мимо, когда агенты полицейской морали тащили начинающую проститутку и поощряли ее затрещинами. Он сам стал кричать, протестовать, собрал толпу, девочка, воспользовавшись замешательством, убежала. Судья приговорил его к 3 рублям штрафа».

Депрессия не оставляет Гаршина. У него снова начинаются приступы. «В лице Гаршина я заметил новую перемену, щеки его горели, обрюзглость стала спадать и превратилась в худобу, в глазах стало выступать страдание, выдавливаться какое-то глубокое, тоскливое чувство, я бы сказал потустороннее», – пишет Ясинский.

Дальше стало хуже. Ясинский вспоминал: «Ему трудно было даже стоять на ногах. Домой приходилось его провожать. Но вдруг на полпути он срывался, с удивлением смотрел на идущего с ним рядом приятеля и быстрым шагом удалялся от него».

Гаршин был вынужден оставить службу. Начались семейные ссоры между женой и матерью, что тоже не приносило ему спокойствия. Было решено, что Гаршин с женой отправится отдохнуть на Кавказ. 19 марта, делая приготовления к этой поездке, он пошел за покупками, а возвращаясь вечером, оступился на лестнице и упал в пролет – по официальной версии. Но большинство его знакомых считали, что это было самоубийство.

На нижней площадке стояла четырехугольная белая печь, и Гаршин упал прямо на нее. Он получил тяжелые травмы и был отвезен в лечебницу Александровской общины сестер милосердия Российского общества «Красного Креста» на Бронницкую улицу, 9.

Умер он 24 марта (5 апреля). Гаршин был отпет в Измайловском соборе и похоронен на Литераторских мостках.

Два его старших брата позднее также покончили жизнь самоубийством.

Михаил Врубель родился 5(17) марта 1856 года в Омске, в семье офицера. Семья много переезжала и успела пожить в Омске, Астрахани, Петербурге, Одессе. В столице Российской империи Михаил Врубель учился в Пятой гимназии у Аларчина моста.

Вернулся он сюда уже в 18 лет, поступив на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Но юриспруденция мало увлекала будущего художника. Он начал посещать в Академии художеств вечерний класс П. П. Чистякова, который учил Василия Поленова, Валентина Серова, Илью Репина, Василия Сурикова и Виктора Васнецова. В 23 года Михаил окончил университет с золотой медалью, после чего отбыл воинскую повинность и поступил на работу в Главное военно-судное управление. Но своего увлечения живописью не оставил. Осенью 1880 года Врубель был зачислен вольнослушателем в Императорскую Академию художеств, опять в класс Павла Чистякова. Там он быстро становится лучшим учеником, которому прочат большое будущее. В 1884 году по рекомендации Павла Чистякова Врубеля приглашают в Киев для работы над реставрацией Кирилловской церкви XII века (церковь эта, словно пророчествуя о будущем художника, находилась на территории психбольницы). Там отвалилась штукатурка, и открылись росписи, возраст которых был около 700 лет. Врубель должен был восстановить фрески в тех местах, где они не сохранились.

Прообразами персонажей икон в Кирилловской церкви стали многие знакомые Врубеля: Божью Матерь для иконостаса художник написал с жены искусствоведа Адриана Прахова Эмилии, в которую был влюблен, а младенца Христа на руках Богоматери – с дочки Праховых Оли. В композиции «Сошествие Святого Духа на апостолов» лицо Богородицы написано с фельдшера Марии Ершовой, лечившей Эмилию Прахову, апостол Иаков – с Адриана Прахова, апостол Матфей – со священника Кирилловской церкви Петра Орловского, Иоанн – с протоиерея Софийского собора Петра Лебединцева, Марк – с археолога Гошкевича… И если все апостолы изображены вдохновленными, сосредоточенными, недоумевающими, пытающимися принять благодать Святого Духа, то у одного, самого молодого, закрыты глаза. Он уже все понял и все принял. В этом образе Врубель изобразил самого себя.

В Киеве Врубель работает до 1889 года, а затем переезжает в Москву. Здесь он делает проект фасада дома С. И. Мамонтова на Садово-Спасской улице, работает над оформлением особняков Саввы Морозова на Спиридоновке и представителя другой ветви семейства Морозовых, Алексея Викуловича, в Подсосенском переулке.

Врубель также участвует в оформлении спектаклей Русской частной оперы Саввы Мамонтова и в конце декабря 1895 года отправляется с труппой на гастроли в Санкт-Петербург. Здесь, в Панаевском театре (Адмиралтейская набережная, № 4, здание сгорело летом 1917-го), на репетиции, знакомится с певицей Надеждой Забелой.

28 июля 1896 года Михаил Врубель и Надежда Забела обвенчались в Женеве.

1 сентября 1901 года у Михаила и Надежды родился сын, которого назвали Саввой в честь мецената Саввы Мамонтова. Но, увы, Савва родился с заячьей губой. Врачи предполагали, что причиной этой патологии могли стать гены Врубеля: его дед по материнской линии, казачий атаман, был пьяницей. Малыш прожил недолго: летом 1903 года, когда семья Врубеля гостила под Киевом, в имении родственника Надежды, известного художника Николая Ге, мальчик заболел. Точный его диагноз сегодня неизвестен: по одним данным, это было крупозное воспаление легких, по другим – дифтерия. Малыш умер.

И это была не первая трагедия в семье. Еще в начале 1902 года у художника начали проявляться первые признаки душевного расстройства. 11 марта знаменитый психиатр Владимир Бехтерев, осмотрев Врубеля, сказал, что надо готовиться к худшему – болезнь неизлечима (сухотка спинного мозга), грядет сумасшествие. Жена увозит художника на дачу в Рязанскую губернию. Но его состояние быстро ухудшается, и уже в апреле Врубель оказывается в московской психиатрической клинике Ф. А. Свавей-Могилевича. Выписывается он в августе, а 6 сентября ложится в клинику В. П. Сербского при Московском университете, где лечится до 18 февраля 1903 года.

Его состояние немного стабилизируется, но ненадолго: смерть сына, который только начал говорить, становится сильнейшим ударом. Он почти не ест, словно желая уморить себя голодом, у него начинаются галлюцинации, приступы буйства. 9 июля 1904 года Врубеля доставляют в клинику Ф. А. Усольцева в Петровском парке в жутчайшем состоянии. Его с трудом удерживают четверо санитаров. Здесь он проводит два месяца.

В 1905 году болезнь снова обострилась, и в марте Врубель отправился в клинику Усольцева. Но даже в клинике он продолжал работать над картинами «Азраил» и «Видение пророка Иезекииля», «После концерта», графическим автопортретом. Федор Арсеньевич Усольцев так писал о Врубеле в своих воспоминаниях: «Я видел его на крайних ступенях возбуждения и спутанности, болезненного подъема чувства и мысли, головокружительной быстроты идей, когда телесные средства не поспевали за их несущимся вихрем. И он все-таки творил. Он покрывал стены своего домика фантастическими и, казалось, нелепыми линиями и красками. Он лепил из глины и всего, что попадало под руку, чудовищно-нелепые фигуры. Но стоило прислушаться к его речам, вникнуть в них – и нелепость, казалось, исчезала. Были понятны эти обрывки, не поспевавшие за своим неудержимо несущимся, но ярким образом».

В ноябре 1905 года Врубель был удостоен звания академика, а в декабре у него резко ухудшилось зрение. Последней его картиной стал портрет поэта В. Я. Брюсова. В конце февраля 1906 года художник полностью слепнет. 6 марта его перевозят в Санкт-Петербург, в клинику Конасевича и Оршанского на Песочной улице (ныне ул. Профессора Попова, 9). Тогда это была окраина, в клинике были сильно регламентированы посещения, и вскоре Врубеля переводят в клинику доктора Бари на Васильевском острове (5-я линия, 58–60).

А. А. Врубель, сестра художника, вспоминала: «С потерей зрения, как это ни кажется невероятным, психика брата стала успокаиваться. При входе в лечебницу д-ра Бари брат обратился к нему со словами: „Психика моя в настоящее время покойна, полечите мне зрение, доктор”. Но, увы! Оно было уже безвозвратно утрачено».

Врубеля посещали знаменитые художники и музыканты, но сам он постепенно терял интерес к жизни. Сестра художника вспоминала: «Иногда он говорил, что „устал жить”. Сидя в саду в последнее лето своей жизни, он как-то сказал: „Воробьи чирикают мне – чуть жив, чуть жив!”…Но вот при одном из воскресных совместных посещений жены и сестры (в середине февраля) с братом делается (около двух часов дня) внезапно страшный потрясающий озноб (результат, как кажется, умышленного стояния под форточкой). Начинается воспаление легких, переходящее затем в скоротечную чахотку, и через шесть недель, в тот же час (1 апреля), брата не стало. Он шел к концу с полным спокойствием, сказав как-то, что через месяц его легкие будут как решето. В последний сознательный день, перед агонией, он особенно тщательно привел себя в порядок (сам причесался, вымылся с одеколоном), горячо поцеловал с благодарностью руки жены и сестры, и больше уже мы с ним не беседовали: он мог только коротко отвечать на вопросы и раз только ночью, придя в себя, сказал, обращаясь к человеку, который ухаживал за ним: „Николай, довольно уже мне лежать здесь – поедем в Академию”. В словах этих было какое-то предсмертное пророческое предчувствие: через сутки приблизительно брат был, уже в гробу, торжественно перевезен в свою alma mater».

3 апреля 1910 года состоялись похороны художника на кладбище Новодевичьего монастыря в Санкт-Петербурге. Александр Блок произнес над могилой речь, назвав художника «вестником иных миров»: «Он оставил нам своих Демонов как заклинателей против лилового зла, против ночи. Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать. Тех миров, которые видели они, мы не видим».

Пушкин в «Евгении Онегине» описывал эту балерину, эту нимфу, кстати родившуюся с ним в одном году, так:

Ценитель женской красоты, Пушкин собирался сделать эту чаровницу прототипом героини своего романа «Две танцовщицы», наметки для которого сохранились в его черновиках.

Авдотья Ильинична прославилась не только великолепием танца, но и красотой, которую, как утверждали современники, не передавал ни один из ее портретов. Светлокожая брюнетка с огромными черными глазами, Истомина по телосложению мало походила на остальных худосочных балерин, и потому ее сравнивали не только с Терпсихорой и Психеей, но и с Помоной – римской богиней плодов.

Пушкин называл ее Лаисой, именем, которым в те времена обозначали куртизанок. Авдотья вела весьма светский образ жизни и постоянно была окружена поклонниками. В другом стихотворении, где упоминается Истомина: «Орлов с Истоминой в постели / В убогой наготе лежал…» Но из всех своих поклонников Истомина отдавала предпочтение кавалергарду Василию Васильевичу Шереметеву, с которым она жила «одним домом совершенно по-супружески». Но после очередной ссоры Истомина 3 ноября 1817 года съехала от него на квартиру подруги. Позже она утверждала, что «давно намеревалась, по беспокойному его характеру и жестоким с нею поступкам, отойти от него». Однако петербургские злые языки утверждали, что Шереметев «по юным летам своим, вероятно, ничем другим пред нею не провинился, как тем, что обмелел его карман».

17 ноября Грибоедов зашел после спектакля за кулисы, чтобы выразить Истоминой, с которой он был давно дружен, восхищение ее танцем. И пригласил ее к себе в гости. Жил он в это время в квартире Александра Завадовского, на углу Невского и Большой Морской. Завадовский, ярый англоман, внесший в Россию обычай пить виски, прославился тем, что однажды сам император Александр I принял его за англичанина. Последний был давно влюблен в Истомину, и некоторые считали, что этот визит Грибоедов устроил по его просьбе.

Существуют две версии последующего пребывания Истоминой в квартире Завадовского. По одной, официальной, она уехала сразу после того, как Завадовский признался ей в любви. По другой, которой мы склонны доверять больше, она провела в этой квартире двое суток.

Но вскоре Авдотья и Василий Шереметев помирились, и он, угрожая или застрелиться сам, или застрелить ее, выпытал подробности того, как она проводила время, пока они не были вместе. Взбешенный подробностями, он обратился к своему другу, известному бретеру и будущему декабристу, Александру Якубовичу. Тот вызвался быть секундантом и повез вызов Завадовскому. Но, поскольку Истомину привез на квартиру именно Грибоедов, то было решено, что Якубович вызовет Грибоедова.

Двойная дуэль состоялась 24 ноября на Волковом поле. В поединке между Шереметевым и Завадовским секундантами были Якубович и Грибоедов. В поединке между Якубовичем и Грибоедовым секундантами были известный бретер Каверин, приятель Пушкина и также упоминающийся в «Евгении Онегине», и Богдан Ион, воспитатель Грибоедова.

Первым по жребию выпало драться Шереметеву и Завадовскому. Стрелялись с восемнадцати шагов, назначив барьер на шести. По воспоминаниям современника, Андрея Жандра, все происходило так: «Когда они с крайних пределов барьера стали сходиться на ближайшие, Завадовский, который был отличный стрелок, шел тихо и совершенно спокойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметева, или просто чувство злобы пересилило в нем рассудок, но только он, что называется, не выдержал и выстрелил в Завадовского, еще не до-шедши до барьера. Пуля пролетела около Завадовского близко, потому что оторвала часть воротника у сюртука, у самой шеи. Тогда уже, и это очень понятно, разозлился Завадовский. „Ah! – сказал он. – II en voulait a ma vie! A la barriere!” („Ого! Он покушается на мою жизнь! К барьеру!”) Делать было нечего. Шереметев подошел. Завадовский выстрелил. Удар был смертельный – он ранил Шереметева в живот!»

Раненый Шереметев «несколько раз подпрыгнул на месте, потом упал и стал кататься по снегу», или, по другому источнику, «нырять в снегу как рыба». Каверин подошел к нему и сказал: «Что, Вася? Репка?» – имея в виду, в ироническом смысле: «Что же? Вкусно ли? Хороша ли закуска?»

Дуэль Якубовича и Грибоедова была отложена.

Шереметев на следующий день умер.

Он был погребен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Перед смертью он просил позвать Грибоедова, попросил у него прощения и помирился с ним. Благородный отец Шереметева, зная характер и образ жизни сына, просил императора помиловать всех участников дуэли. Александр I согласился с этим: в указе было сказано, что Завадовский стрелял, защищая свою жизнь. После этого Завадовский был отправлен в Англию, а Якубович, признанный главным зачинщиком дуэли, на Кавказ. Грибоедов был назначен секретарем в персидскую миссию. Говорят, что поэту впоследствии постоянно являлся образ страдающего от ран и умирающего Шереметева.

Ехать в Персию надо было через Тифлис, где служил Якубович. 23 октября состоялась незавершенная часть дуэли. Якубович прострелил Грибоедову левую руку, а тот стрелял мимо. Позже Якубович подло хвастал, что он специально метил в ладонь, так как ему хорошо было известно об увлечении Грибоедова музыкой, и эта рана должна была помешать его противнику впоследствии играть на фортепиано.

Грибоедов погиб в Тегеране 30 января 1829 года. Разъяренная толпа разгромила русскую миссию, и тело Грибоедова смогли опознать лишь по скрюченному из-за старой раны левому мизинцу…

Якубович после декабрьского восстания был сослан в Сибирь, где умер в 1845 году.

Авдотья Истомина, оставив через двадцать лет театр, вышла замуж за отставного актера Павла Экунина, первого исполнителя роли Скалозуба в грибоедовском «Горе от ума». Она умерла от холеры в 1848 году.

Граф Завадовский более ничем не прославился и мирно умер в 1856 году.

Елизавета Дмитриева родилась в небогатой дворянской семье в 1887 году. С 7 до 16 лет она болела туберкулезом костей и осталась на всю жизнь прихрамывающей. Закончила с золотой медалью Василеостровскую гимназию, а в 1908-м – Императорский женский педагогический институт сразу по двум специальностям: средневековая история и французская средневековая литература. В университете она прослушала курс по испанской литературе и старофранцузскому языку и отправилась учиться в Сорбонну, где в парижской мастерской Себастьяна Гуревича познакомилась с молодым поэтом Николаем Гумилевым. Она была совершенно очарована им и долго в письмах вспоминала эту встречу.

Гумилев вскоре вернулся в Петербург и поселился на Гороховой. В это время он был весьма частым гостем в «Башне» Вячеслава Иванова на Таврической, 25. Здесь по средам собиралась литературная богема. В этом же доме жил Максимилиан Волошин с женой. И как-то он привел в «Башню» свою знакомую Елизавету Дмитриеву. Дмитриева и Гумилев сразу узнали друг друга, и она вспоминала об этом так: «Он поехал меня провожать, и тут же сразу мы оба с беспощадной ясностью поняли, что это „встреча” и не нам ей противиться».

Вскоре Волошин пригласил Гумилева и Дмитриеву к себе в Коктебель. Здесь Гумилев начал воспринимать поэтессу более серьезно, но она серьезно относилась уже лишь к Максу Волошину. И попросила Гумилева уехать. Он, досадуя, подчинился этому «женскому капризу».

А осенью 1909 года в журнал «Аполлон» пришло письмо в конверте лилового цвета. Внутри были мелко исписанные листки в траурной рамке со стихами. Вместо подписи стояла буква «Ч». От листков пахло духами, а в конверт были вложены засушенные растения. Стихи были талантливые и произвели на редакцию впечатление. Но еще большее впечатление произвела приславшая их таинственная незнакомка. Черубина де Габриак была немедленно объявлена поэтессой будущего, а ее строки опубликованы на страницах «Аполлона».

Весь «Аполлон» ждал телефонных звонков Черубины. Звонила она редко, говорила сексуальным голосом, рассказывала, что ей восемнадцать лет, она испанка, получила строгое воспитание в монастыре и живет под надзором отца-деспота и монаха-иезуита, ее исповедника. Выяснилось, что у нее бронзовые кудри, бледное лицо, ярко очерченные губы…

Гумилев пытался назначить ей свидание, Константин Сомов мечтал написать ее портрет и был готов приехать для этого к ней домой с завязанными глазами… Но незнакомка тщательно сохраняла свое инкогнито. Она говорила, что ее сотрудничество с «Аполлоном» может быть только эпистолярным.

А началась эта литературная мистификация так: Максимилиан Волошин, ежедневно слушая в Коктебеле стихи Елизаветы Дмитриевой, предложил ей послать их в «Аполлон». Но они так и не были опубликованы. Тогда в одном из романов Брэта Гарта было найдено имя «Черубина», а сам Волошин выдумал фамилию Габриак.

Продолжалась эта мистификация два года. Дмитриева много раз хотела открыться, но Волошин ее отговаривал. Дмитриева даже писала пародии на Черубину, но, по общим отзывам, получалось у нее вовсе не так хорошо, как у испанки.

Открылось все очень просто: Дмитриева не выдержала и сама раскрыла поэту и переводчику Гансу Понтеру свою тайну. Тот рассказал об этом Кузьмину, и – вскоре об этом знал весь Петербург. Для редакции «Аполлона» это разоблачение было тяжелым ударом. Понтер кому-то рассказал, что Гумилев считает Дмитриеву сумасшедшей. Кто-то передал дальше, и вскоре слух дошел и до Максимилиана Волошина.

Объяснение случилось в мастерской сценографа и художника Алексея Головина, на последнем этаже Мариинского театра. Волошин дал Гумилеву мощную пощечину, и тот вызвал его на дуэль.

Местом поединка выбрали Новую Деревню, невдалеке за Черной речкой, которая была уже слишком многолюдна для дуэли. Но то, что 70 лет назад было трагедией, в начале XX века обернулось фарсом.

Секундантами выступали Алексей Толстой и князь Шервашидзе от Волошина и Зноско-Боровский и Михаил Кузмин от Гумилева. Сначала застряла в снегу машина Гумилева. Секунданты пытались ее вытащить, но все было бесполезно. Завяз в сугробах и извозчик, на котором ехал Волошин. Отправившись к месту дуэли пешком, Волошин потерял галошу и отказался стреляться без нее. Секунданты отправились на поиски галоши. Наконец она была найдена, и дуэль началась. Дуэлянты настаивали на пяти шагах, но их сумели уговорить на пятнадцать. Толстой отмерил пятнадцать гигантских шагов под комментарии Гумилева: «Граф, не делайте таких неестественных широких шагов!..»

Первым стрелял Гумилев и промахнулся. Пистолет Волошина два раза дал осечку. Макс позже признавался, что больше всего боялся, что тот все-таки случайно выстрелит. Саша Черный после этой дуэли начал звать Макса Волошина «Ваксом Калошиным». В общем, все остались целы и невредимы.

Роковая Елизавета вскоре после дуэли вышла замуж за инженера Всеволода Васильева и сменила фамилию. Увлекалась антропософией. В 1921 году была выслана из Петрограда в Краснодар, где писала вместе с Маршаком детские книги и прозу. В 1922-м вернулась в Петроград. Но это был уже не ее город.

В 1926 году бывшая Черубина, уже по делу антропософов, была выслана в Ташкент. Там, по предложению близкого друга последних лет, китаиста и переводчика Ю. Щуцкого, написала цикл семистиший «Домик под грушевым деревом» от имени «философа Ли Сян Цзы», сосланного на чужбину «за веру в бессмертие человеческого духа».

Умерла она от рака печени в ташкентской больнице им. Полторацкого и была похоронена на Боткинском кладбище в Ташкенте. Могила ее не сохранилась.

…26 мая 1916 года она писала Волошину: «Черубина для меня никогда не была игрой».

Васильевский остров начинался по образцу Венеции, и вместо дорог здесь должны были проходить каналы. Они даже были прорыты, но в итоге от водного сообщения было решено отказаться. Берег самого первого канала, находящийся напротив Первой линии, долго оставался безымянным, пока здесь в 30-х годах XVIII века не появился кадетский корпус, и в 1737 году линия обрела название Кадетской. Первоначально корпус находился в бывшем дворце Меншикова на набережной Невы, но позже ему отдали земли бывшей Французской слободы, где и расположились плац и корпуса.

Кадетский плац – место весьма знаменательное. Именно здесь был запущен в 1804 году первый в России воздушный шар, а в 1897 году здесь же состоялся первый в России официальный футбольный матч. Играли тогда команда Санкт-Петербургского кружка любителей спорта, состоящая из русских энтузиастов, и команда англичан Василеостровский кружок футболистов. Именно тогда, думается, был задан вектор нашего футбола: англичане победили со счетом 6:0.

Но в контексте нашей книги кадетский корпус примечателен другим: именно здесь обитает одно из самых знаменитых привидений Петербурга: николаевский солдат в аршинном кивере, «тускло блестевшем в потемках».

Упоминает этот призрак еще в конце XIX века писатель Иван Лукаш, числя его в «двух-трех оставшихся в живых привидениях». Но, похоже, не выдержал последующих событий и этот стойкий солдат: в последние десятилетия о нем не было ничего слышно.

Был в корпусе и еще один призрак: маленький кадетик, одетый во все белое. Но и про его появление в последнее время нет никаких известий. Или люди просто боятся рассказывать о своих встречах с неведомым?

Морской кадетский корпус – военно-морское учебное заведение в Санкт-Петербурге, правопреемник московской «навигацкой школы» (1701–1715), – старейшее в России. Его названия неоднократно менялись, а с 25 января 2001 года учреждение вновь получило наименование – Морской корпус и было названо в честь своего основателя, Петра Великого. Второе его название – Санкт-Петербургский военно-морской институт.

Когда-то корпус был переведен в Кронштадт, но Павел вернул его в Петербург, в «Минихов дом», 12-я линия, дом 1.

В былые годы в коридорах корпуса, предвещая смерть кого-то из курсантов или морские катастрофы, появлялся призрак солдата с темным лицом.

Александр Филиппович Кокоринов сначала был помощником у графа Растрелли, а по учреждении Императорской Академии художеств был назначен ее инспектором, а затем и директором. В 1764 году, вместе с архитектором Валлен-Деламотом, Кокоринов начал сооружение нового здания Академии, находящееся как раз на набережной.

Как-то в Академию художеств нанесла визит императрица Екатерина Великая. Строительство было еще не завершено, и какую-то из стен незадолго до приезда государыни покрасили. И она испачкала об нее свое новое платье и потому весьма разгневалась. И Кокоринов в ночь после этого повесился. Так объясняет его самоубийство легенда.

Жизнь, как всегда, намного прозаичней.

Кокоринов, фактически создавший Академию с нуля, заложивший ее основы, был вынужден отдать в ней первенство И. Бецкому. Отношения между ними не сложились, и с конца 1771 года Кокоринов был очень расстроен нервно. А потом и вовсе после тяжелого и длинного разговора с Кокориновым Бецкий назначил комиссию, которая должна была проверить финансовые дела: Бецкий обвинил Кокоринова в растрате. Комиссия в итоге Кокоринова оправдала, но было уже поздно: утром 10 марта 1772 года он скрылся от наблюдавших за ним людей и повесился на чердаке одного из академических зданий.

И с тех пор тень несправедливо обвиненного архитектора блуждает по чердакам Академии. А находящиеся внизу слышат скрипы лестниц да тяжелые шаги.

Видевшие призрак Кокоринова рассказывали, что он выглядит как фигура мужчины с потемневшим лицом и с петлей на шее.

Вторым призраком Академии художеств является скульптор Михаил Козловский, автор знаменитых произведений: памятника Александру Васильевичу Суворову на площади перед Троицким мостом и скульптуры «Самсон, раздирающий пасть льва» Большого каскада в Нижнем парке Петергофа.

Сын флотского трубача, Козловский закончил Академию художеств, был признан в Европе, а вернувшись на родину, преподавал в своей альма-матер. Умер он в 1802 году, в самом расцвете сил, не дожив до 49 лет.

Говорят, что во время сильных наводнений в двери Академии раздается стук, и среди шума ветра и дождя можно разобрать человеческий голос, который в ответ на окрик: «Это кто там стучит?» – говорит: «Я стучу, скульптор Козловский, со Смоленского кладбища, весь в могиле измок и обледенел. Отворяй!»

Михаил Иванович Козловский умер в доме № 16 на 1-й линии, где и жил, а похоронен был, и в правду, на Смоленском кладбище. Но еще в 30-х годах XX века его прах был перенесен в Некрополь мастеров искусств Александро-Невской лавры.

Легенды живучи: сотрудники и студенты Академии художеств утверждают, что и поныне во время наводнений покойный скульптор приходит к зданию на Университетской набережной.

Дом на набережной Васильевского острова, против Николаевского моста, многие старые петербуржцы вспоминали как дом с привидениями. Писатель Иван Лукаш вспоминал:

«Но стоял среди живых фасадов мертвый дом, со слепыми пятнами стекол. Темные окна его были запылены, и двери подъезда с заржавленными петлями заперты наглухо.

Дом был необитаем. Десятками лет его не нанимал никто. Этот покинутый дом на самой оживленной петербургской набережной был населен привидениями.

В привидения дома против Николаевского моста верили я, и мои сестры, и наши знакомые, все те простые петербургские люди, среди которых я рос.

…Я спрашивал моих сестер, какое привидение показывается в желтом доме против Николаевского моста. Они ответили: кто-то.

Никто не знал, какое, и все говорили – кто-то. Это – кто-то – было страшнее всего».

Это Университетская набережная, 23. Производит ли сегодня этот дом столь ужасное впечатление – решать вам.

Также «нехорошие» дома были в Песках (это район улиц Советских) и на Большой Дворянской (ныне улица Куйбышева).

В доме на Песках был «Клуб самоубийц» – из небольшого двухэтажного особняка по ночам часто доносились громкие стоны и печальная похоронная музыка.

Петербургские дворы хранят множество тайн

А на Большой Дворянской собирались «замаскированные покойники» и играли в карты. Окна и двери этого дома были всегда закрыты.

К сожалению, точные адреса этих мест смыло волной времени, и невозможно определить, где они находились.

Писатель Иван Лукаш вспоминал, что «В университете, в юридическом кабинете, где дверь была обита по-старинному войлоком, видели будто бы тень одного придворного, казненного когда-то и за что-то Петром тут же на площади, перед коллегиями».

Еще одно университетское привидение – призрак студента. Оно хорошо известно горожанам, и раньше увидеть его было довольно легко: в ясные лунные ночи, особенно в полнолуние, за старым сараем, возле филфака, можно было увидеть слабое свечение.

Если смотреть с набережной – это у самого входа в университетский двор, рядом с домом, в котором родился Александр Блок. Студенты считали, что сияние исходит от замученного преподавателями студента.

Но, наверное, из-за появления светящихся рекламных вывесок и общей яркой иллюминации ночного города сияние старинного университетского привидения сегодня редко кому удается разглядеть.

Петр впервые посетил Европу в 25-летнем возрасте, в 1697 году. Увидев там кабинеты редкостей, или «кунштов», он решил обзавестись чем-то подобным. Переведя столицу из Москвы в Петербург, Петр приказал перевезти сюда свою личную коллекцию и библиотеку, так называемый «государев Кабинет». Сначала эти предметы располагались в Летнем дворце на Фонтанке – в первой резиденции царя, а затем, в 1714 году, когда коллекция разрослась, было решено выделить для нее отдельное помещение.

Коллекция сменила несколько «квартир», и в 1718 году было принято решение о строительстве для нее отдельного здания на Васильевском острове. Говорят, что место это Петр выбрал потому, что там были обнаружены две сосны, до такой степени сросшиеся стволами, что было уже невозможно определить, где чей.

В этом же году, 13 февраля, Петр издал именной указ «О порядке выдачи награждения за редкостные предметы»: «Понеже известно есть, что како в человеческой породе, так и в зверской и в птичьей случается, что родятся монстра, т. е. уроды, которые всегда во всех государствах сбираются для диковинки, чего для пред несколькими летами уже указ сказан, чтоб такие приносили, обещая платеж за оные, которых несколько уже и принесено. Однако ж в таком великом государстве может более быть; но таят невежды, чая, что такие уроды родятся от действа дьявольского, чрез ведовство и порчу; чему быть невозможно, ибо един Творец всея твари Бог, а не дьявол, которому ни над каким созданием власти нет, но от повреждения внутреннего и проч. Также, ежели кто найдет в земле или в воде какие старые вещи, а именно: каменья необыкновенные, кости человеческие или скотские, рыбьи или птичьи, не такие, какие у нас ныне есть, или и такие, да зело велики или малы перед обыкновенным, также какие старые подписи на каменьях, железе или меди или какое старое и ныне необыкновенное ружье, посуду и прочее все, что зело старо и необыкновенно, тако ж бы приносили, за что давана будет довольная дача».

Коллекция Кунсткамеры стала стремительно разрастаться и вскоре была открыта для свободного обозрения. Сподвижник царя П. И. Ягужинский предложил установить плату, но Петр решил по-иному: «Я еще приказываю не только всякого пускать сюда даром, но если кто приедет с компанией смотреть редкости, то и угощать их на мой счет чашкою кофе, рюмкою вина или водки либо чем-нибудь иным в самых этих комнатах». Умел Петр заманивать народ в музеи!

В апреле 1717 года, во время поездки во Францию, Петр I увидел в городе Кале человека, который поразил его своим ростом. Рост Николая Буржуа равнялся 226,7 см. Упустить такую диковинку Петр Алексеевич никак не мог и быстро уговорил француза стать своим гайдуком, т. е. выездным лакеем, стоящим на запятках кареты. Те, кстати, традиционно подбирались высокого роста, но понятно, что царский был выше всех.

Через несколько лет Петр подыскал для своего гайдука и жену: чухонку из Лифляндии, которая, по некоторым свидетельствам, была еще выше.

В 1724 году Николай Буржуа умер, и его скелет был передан в Кунсткамеру. Позже подобная участь постигла и его жену. Голландский медик Джон Кук, проживший в России с 1736 по 1750 год, вспоминал о Кунсткамере: «В одной из галерей в застекленном шкафу хранится кожа некоего француза – выдубленная и набитая. Это был самый высокий человек, какого я когда-либо видел. В другом шкафу был его скелет и штаны, изготовленные из кожи его жены, тоже выделанной».

В 1747 году в Кунсткамере случился пожар, и большая часть коллекций сгорела. Музей был закрыт и открылся с восстановленной экспозицией лишь в 1766 году. Пропал в пожаре и череп Николая Буржуа.

После этого появились сообщения, что призрак Николая Буржуа бродит ночами по залам музея, пытаясь отыскать свою пропавшую голову. Довольно быстро для скелета подобрали новый череп, но чужая голова ему не понравилась: призрак все равно продолжал бродить по залам. Многие работники Кунсткамеры сталкивались с ним, и о призраке гигантского скелета говорил и директор (1982–1990 годы) Музея антропологии и этнографии (Кунсткамера) им. Петра Великого РАН Рудольф Итс.

Кстати, недавно было обнаружено, что хрящи скелета начала есть моль, и потому после реставрации хрящи великана были заменены пластиковыми муляжами.

Сегодня в Смольном дворце располагается правительство Санкт-Петербурга. Во время Октябрьского переворота здесь заседали большевики, а еще раньше располагался Смольный институт благородных девиц – первое в России женское учебное заведение. Название этого места связано с располагавшимся здесь, уже после основания Петербурга, смольным двором (в районе села Спасское). Несложно догадаться, что здесь изготовляли и хранили смолу для нужд Адмиралтейской верфи. Участок, прилегавший к смольному двору, принадлежал дочери Петра I Елизавете. Здесь был выстроен дворец, где она любила проводить летние месяцы. Став императрицей, Елизавета на месте дворца построила женский монастырь, положив начало архитектурному комплексу Смольного.

Петербуржцы считают, что на древних шведских картах место Смольного было отмечено как «дьявольское», и путешественникам советовали избегать его. В преданиях карелов это место называлось «чертовым берегом», и то, что Петр повелел здесь гнать смолу, непременную принадлежность ада, тоже весьма интересно. Думается, что это была ирония императора. Основание смольного двора не истребило, а как раз подчеркнуло темную ауру места: среди первых поселенцев Петербурга ходили слухи, что смолокуры знаются с нечистью.

Но после сноса смольного двора и возведения на этом месте монастыря разговоры про нечистую силу надолго утихли. Возобновились они лишь в конце XIX века: смолянки были уверены, что в одном из флигелей обитает призрак. Говорили, что это душа смолянки, совращенной кем-то из государей и потом покончившей жизнь самоубийством.

Новое время родило новые легенды: в 20-х годах прошлого века революционеры рассказывали о призраке застреленного в Смольном «буржуя». На смену военному коммунизму пришли суровые тридцатые годы, и 1 декабря 1934 года в Смольном был убит первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) Сергей Киров.

При Сталине считалось, что Николаев состоял в подпольной зиновьевской организации, возглавляемой «ленинградским центром». Хрущев говорил о том, что убийство было совершено по приказу Сталина. По городу ходили слухи, что Киров, большой любитель женского пола, в частности балерин Мариинского театра, крутил роман с женой Николаева, работницей обкома Мильде Драуле. И лишь из опубликованных дневников Николаева стало ясно, что убийство – это месть за исключение из рядов большевиков и… отказ дать путевку в санаторий (а Николаев жаловался на больное сердце).

Нарушение партийной дисциплины, за которое Николаева исключили из партии, состояло в том, что в Институте истории партии, который располагался на Мойке, 59, шла «мобилизация коммунистов на транспорт», но Николаев ехать в долгосрочную командировку отказался, ссылаясь на плохое здоровье и на наличие двоих детей.

Естественно, беспартийный не мог работать в Институте истории ВКП(б). После увольнения из института Николаеву подыскали место на заводе, но ему категорически не понравилась и новая работа, и новый статус пролетария. В дневнике он писал: «Хоть самого себя ешь – нет ни денег, ни продуктов… Для себя у них (у партийных лидеров) – гаражи с автомобилями, а для нас – сырой хлеб».

Через некоторое время Николаев все же был восстановлен в партии, но на престижную партийную работу вернуться ему так и не позволили. Чувство обиды все росло: Николаев начал тщательно разрабатывать способ убийства, сравнивая себя с русскими террористами XIX века.

1 декабря 1934 года он зашел в Смольный, где попросил у сотрудников пропуск в Таврический дворец, где должен был выступать в тот день Киров. Но случайно встретил Кирова до выступления, когда тот шел по длинному коридору третьего этажа к своему кабинету. Перед кабинетом секретаря был маленький коридорчик, вот в нем-то Николаев и выстрелил в затылок первому секретарю обкома. Выстрелил из своего револьвера, который хранился у него еще с комсомольских времен. На звук выстрела из соседних кабинетов тут же выбежали люди. Николаев попытался покончить с собой, но ему не дали.

Интересно, что у Кирова был специальный охранник, оперкомиссар Борисов, в обязанности которого входило провожать вождя по Смольному. Шел он за Кировым и в этот раз, но на небольшой дистанции, и потому не успел предотвратить убийство. (В Ленинграде ходили легенды о том, что Киров обходится без охраны. Но на самом деле в охране Кирова работали девять человек.) Судьба Борисова тоже весьма загадочна: на следующий день после убийства он ехал в кузове грузовика НКВД, но тот неожиданно врезался – кузовом – в стену дома, и Борисов погиб.

Всего по делу Николаева прошли 13 человек, все они были приговорены к расстрелу. Расстреляли его жену. Репрессировали и других близких родственников. Дети оказались в приютах: в личных делах они числились как «подброшенные».

Из Смольного после убийства были уволены 79 человек. Все они позже оказались в лагерях по совершенно другим делам.

Только в первом квартале следующего, 1935 года из Ленинграда исчезли 35 тысяч человек: проводилась величайшая зачистка «колыбели революции», чтобы о прежних временах в ней помнили только здания.

Живые люди исчезали в лагерях, а на их место приходили призраки. Спустя несколько месяцев после убийства в Смольном появился призрак Кирова. По легенде, первым его увидел начальник смольнинского АХО (уже в 1935 году). Он рассказывал, что от Мироныча веет холодом, а затылок у него весь черный. Истории и слухи о призраке Кирова множились с каждым днем, а своего апогея достигли во время блокады. Рассказывали, например, что призрак Кирова появляется на крыше дворца во время авианалетов. Затем про призрак Кирова долго не было ничего слышно, и снова он появился только в 1991 году, когда проигравшие путч коммунисты покидали Смольный. Как рассказывают очевидцы, Сергей Миронович – точнее его призрак – был этим фактом весьма недоволен.

В дворовом флигеле дома № 2 по Лештукову переулку, принадлежавшего некоей Котович, находилась четырехкомнатная квартира, пользовавшаяся дурной славой. В июле 1909 года здесь застрелилась жена нанимателя-инженера. История была громкая, и нового жильца сумели отыскать лишь через три месяца. Им стал некий москвич, сразу выложивший за аренду сто рублей в месяц (сумма даже для столицы была весьма немаленькая). Нанял он и горничную, работавшую на домовладелицу, и тут же отправил ее на вокзал в Павловск за своими вещами, оставшись в квартире со своим секретарем. Та в Павловске никаких вещей не обнаружила, а вернувшись к вечеру, нашла квартиру запертой. Она переночевала в дворницкой и утром отправилась за квартирной хозяйкой. Та, открыв своим ключом дверь, увидела, что вся квартира залита кровью, а на кровати в спальне лежит обезглавленное тело. Была вызвана полиция, и расследование громкого дела взял под контроль лично Владимир Филиппов, начальник петербургской сыскной полиции.

Никаких улик в квартире найдено не было, кроме серебряной мыльницы с вензелем «А», пиджака, пошитого в известной московской фирме «Жак», и двух орудий убийства: мясницкого ножа и черкесского кинжала.

Пропавшая голова нашлась весьма быстро: со снятым скальпом, без ушей и носа, сильно обгоревшая, она лежала в кухонной печи. Опознать личность убитого было невозможно, но через несколько дней в полицию обратился студент Технологического института Константин Гилевич, обеспокоенный исчезновением своего брата Андрея, московского инженера, приехавшего недавно по делам в Петербург. Явившись в морг Обуховской больницы вместе с матерью, он опознал обезображенное тело.

В Москве к делу подключился Аркадий Кошко, начальник московской полиции, настоящая легенда тех лет. Он быстро выяснил, что пиджак подобного кроя в «Жаке» недавно заказывал Андрей Гилевич. Но вот только инженером Кошко его не считал, зная того как отъявленного афериста, недавно провернувшего крупное дело с дутым предприятием. Более того, за месяц до этого Кошко привелось выслушать страннейшую историю. К нему пришел пьяный студент, рассказавший, что он недавно: «Прочел в газете, что требуется на два месяца молодой человек для исполнения секретарских обязанностей за хорошее вознаграждение. (…) Я отправился по указанному адресу. Меня принял господин весьма приличного вида и, поговорив со мной минут десять, нанял меня, предложив сто рублей в месяц. Сначала все шло хорошо, но затем многое в его поведении мне стало казаться странным. Он как-то подолгу всматривался в меня, словно изучая мою внешность. Однажды же, поехав со мной в баню, он особенно внимательно разглядывал мое тело, а затем, самодовольно потерев руки, чуть слышно прошептал: „Прекрасное, чистое тело, никаких родимых пятен и примет…” Инженер со своим секретарем отправились в командировку в Киев, но ничего не делали, а лишь целый день ходили по магазинам и обедали в ресторанах. Вечером, придя в гостиницу, секретарь лег спать, но проснулся, почувствовав на себе пристальный взгляд своего начальника. Он снова притворился спящим, и даже начал похрапывать, наблюдая за инженером сквозь прищуренные веки. Тот же достал из саквояжа два громадных ножа и стал тихо подкрадываться к спящему. Студент вскочил, сделав вид что ему срочно необходимо в ретирадную, а сам, полураздетый, выбежал на улицу, отправился на вокзал и тут же уехал в Москву. Одежду и все свои вещи он оставил в гостинице, в том числе и серебряную мыльницу с вензелем „А”».

Бывший Лештуков, ныне – переулок Джамбула

Кошко знал, что на левой щеке Гилевича есть родимое пятно, и изуродованная голова, которую невозможно опознать, сразу натолкнула его на определенные мысли. Он начал выяснять в московских институтах, не брал ли кто из студентов длительный отпуск. Таких нашлось тридцать человек. Из них двое отбыли в Петербург. Родственники одного из них, Александра Прилуцкого, сообщили, что тот нанялся секретарем к инженеру Павлову (к этому же инженеру нанимался и студент, счастливо избежавший гибели в Киеве). Хозяйка меблированных комнат, которые Павлов снимал в Москве, опознала его по фото Андрея Гилевича.

Но в чем был смысл этой кровавой аферы?

Скоро выяснилось, что жизнь Андрея Гилевича была застрахована на 250 тысяч рублей в страховом обществе «Нью-Йорк», и его мать уже предъявила полис. Сам же Гилевич под именем Прилуцкого объявился в Париже, где и был арестован.

Но до России его не довезли: он попросился умыться, взял из чемодана мыло и полотенце, быстро отковырнул от мыла кусочек и запил его водой. Это был цианистый калий. До России доехало лишь забальзамированное тело убийцы. Его мать защищал хороший адвокат, и она была полностью оправдана.

Возможно, именно эта история, услышанная в детстве Владимиром Набоковым, послужила основой для его повести «Отчаяние».

Акт цареубийства, по мнению Фигнер, должен был отозваться в самых глухих углах крестьянской России и заставить мужика задаться вопросом: «Кто убил царя, и за что его убили?» Если крестьяне решат, что царя убили социалисты ради народных интересов, то «Народная воля» приобретет такой авторитет в народе, «какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом». Но не отвергала Фигнер и других возможностей: если в деревне посчитают, что царя убили баре, желающие вернуть крепостное право, то тогда очень вероятен взрыв всеобщего крестьянского бунта, и «Народной воле» представилась бы возможность стать во главе его.

Решение о покушение на императора во время путешествия того в Крым было принято 26 августа 1879 года во время липецкого съезда «Народной воли». Динамитная мастерская народовольцев располагалась в Басковом переулке, где хозяйничали Исаев и Якимова (Баска).

Ожидалось, что царь поедет в Одессу, и все приготовления проводились там. Но, однако, он изменил свои планы, и было решено заминировать рельсы между Курском и Белгородом, в городе Александровске. Но в момент прохождения царского поезда мина не взорвалась. Скорее всего, Желябов неправильно соединил провода.

В этом неприметном дворовом флигеле Фигнер и Квятковский готовились к убийству царя

Взрыв был перенесен под Москву. Рядом с железной дорогой, под видом супругов Сухоруковых, приобрели дом Лев Гертман и Софья Перовская. Из дома они проложили подземный туннель под железнодорожную насыпь. В царской свите ехали два поезда, и, считая, что царь едет во втором, Перовская пропустила первый эшелон. Второй был взорван. Но пострадали лишь сопровождающие императора лица – сам царь ехал в первом. Этот взрыв напугал правительство, и начались аресты.

Между тем еще один народоволец, Степан Халтурин, устроился на работу в Зимний дворец. Уроженец Орловской области, он мечтал отправиться в Америку, где хотел основать коммуну. Но случайные попутчики украли у него в Москве паспорт. Он погнался за ними в Петербург, но те уже успели пересечь границу. Халтурин оказался в столице Российской империи без денег и документов. Он случайно повстречал своего преподавателя из земского училища, Котельникова, перебравшегося в Петербург, и тот помог ему устроиться столяром в железнодорожные мастерские и дал рекомендации в политические кружки. Через некоторое время Степан случайно устроился плотником на борт императорской яхты «Ливадия». Его старательность понравилась, и в сентябре 1879 года его наняли для столярных работ в Зимнем, поселив в полуподвале.

Халтурин пронес в полуподвальное помещение, где жил, более 30 кг динамита. Непосредственно над его комнатой располагалось караульное помещение. Но еще выше, на втором этаже, была столовая, в которой обедал Александр II. 5 февраля 1880 года Халтурин привел бомбу в действие: поджег фитиль, который должен был догореть в традиционное для обеда время, и ушел из Зимнего.

Государь ожидал к обеду принца Гессенского, но его поезд опоздал на полчаса, и взрыв застал императора у дверей столовой.

От взрывной волны обрушилось перекрытие между подвалом и первым этажом, но перекрытие второго этажа выдержало. В результате погибли 11 военнослужащих нижних чинов лейб-гвардии Финляндского полка, находившиеся в караульном помещении. Ранены были 56 человек. Погибшие были похоронены 7 февраля в братской могиле на Смоленском кладбище. Император лично присутствовал на похоронах, несмотря на опасность нового покушения. Памятник погибшим финляндцам сохранился до наших дней, хотя и сильно пострадал от большевистского вандализма.

После покушения, пусть и неудачного, Халтурин, за «особые заслуги», был введен в Исполнительный комитет «Народной воли».

18 марта 1882 года в Одессе, вместе с Н. А. Желваковым, он участвовал в убийстве прокурора В. С. Стрельникова и был задержан прохожими. Халтурин и Желваков не назвали своих настоящих фамилий, были преданы военно-полевому суду и повешены 22 марта 1882 года неопознанными.

Квятковский был казнен в ноябре 1880 года. Его сын, Александр Александрович, родившийся в 1878 году, стал видным большевиком. С 1918 года служил комиссаром Центрального военно-технического управления РСФСР. В 1921 году, во время партийных чисток, был исключен из партии. Но затем получил назначение в Англию, где с 1925 года возглавлял крупную компанию «Arcos Ltd», созданную СССР для внешней торговли. В 1925 году Квятковский был отозван в Москву, где его арестовали по подозрению в присвоении денежных средств. Его дальнейшая судьба неизвестна.

Вера Фигнер дожила до революции. В 1927 году в числе группы «старых революционеров» она обращалась к советскому правительству с требованием прекратить политические репрессии, но не была услышана. Умерла она 15 июня 1942 года в Москве и похоронена на Новодевичьем кладбище.

Со времен «Народной воли» в этом дворе, кажется, мало что изменилось

Покушение на императора испугало власть, и было решено начать постепенные преобразования государственного строя. Разрабатывал эти реформы М. Т. Лорис-Меликов, и, по оценкам современных экспертов, это фактически была конституция. Проект Лорис-Меликова был одобрен, и 4 марта должно было состояться его обсуждение и утверждение на заседании Совета министров.

Но 1 марта произошла седьмая попытка покушения на императора. Закончившаяся на этот раз его трагической гибелью. Покушение снова проводили члены «Народной воли», на этот раз под руководством Андрея Желябова. В Петербурге он жил по адресу 2-я Рота, д. 15, кв. 4 (ныне это улица 2-я Красноармейская).

Народовольцы организовали наблюдение за государем, пытаясь выяснить маршруты его поездок по городу. Вскоре стало известно, что каждое воскресенье тот принимает в Михайловском манеже развод войск.

2 декабря 1880 года «купец Кобозев» арендовал помещение во флигеле дома № 8 окнами на Малую Садовую. Как он объяснил управляющему, здесь он собирается открыть сырную лавку, «Склад русских товаров Е. Кобозева». 7 января купец вместе с женой поселился в будущей лавке и занялся ремонтом помещения. Как вы уже догадываетесь, под именами супругов Кобозевых скрывались члены Исполнительного комитета «Народной воли»: Юрий Богданович и Анна Якимова.

Из полуподвального помещения народовольцы по ночам вели подкоп под проезжую часть Малой Садовой, где собирались заложить мину. Всего в земляных работах принимало участие десять народовольцев-мужчин. (После раскрытия заговора четверо из них позже были повешены, двое погибли в заключении, двое стали сотрудничать с властями, а один, Михаил Фроленко, получив замену смертной казни вечной каторгой, освободился в 1905 году.) Однако такое количество физически крепких мужчин, собирающихся вечером, а утром – расходящихся, вызвало у соседей подозрение. К тому же кто-то увидел, что купчиха Кобозева – курит, а патриархальному купечеству такое поведение было в высшей степени не свойственно.

Эта дверь когда-то вела в сырную лавку, откуда готовился подкоп под Малую Садовую для закладки 40 килограммов динамита

28 февраля в лавке Кобозевых был проведен обыск. Генерал инженерных войск Мравинский в присутствии полиции осмотрел помещение и обнаружил деревянную обшивку, за которой пряталась извлеченная земля. Ему объяснили, что дерево защищает подвал от проникающей сырости, а пятна свежей земли на полу всего лишь следы от пролитой сметаны. Полиция этим вполне удовлетворилась и ушла. Позже Мравинский был разжалован военным судом.

Народовольцы поняли, что действовать необходимо как можно быстрее. Под улицу были заложены два сосуда с 40 килограммами динамита. За техническую часть операции, вернее, за изготовление динамита, отвечал Николай Кибальчич, живший на набережной Лиговского канала, 83 (ныне это Лиговский проспект).

А за день до этого, 27 февраля, в № 12 меблированных комнат госпожи Мессюро, располагавшихся на углу Невского проспекта и Караванной улицы, был арестован Андрей Желябов. Руководство покушением взяла на себя Софья Перовская.

Но в тот день экипаж императора, следуя к манежу, повернул с Невского не на Малую Садовую, а на Екатерининский канал.

Премьер-министр Лорис-Меликов еще в начале февраля 1881 года докладывал царю, что, по сведениям полиции, «Народная воля» готовит очередное покушение на него, а утром 1 марта Лорис-Меликов просил Александра отменить регулярную поездку на парад в манеже. Но Александр понимал: стоит один раз испугаться революционеров, то и не заметишь, как окажешься загнанной в угол крысой, боящейся показать нос из дворца.

Перовская, узнав, что царь уже в манеже, расставила бомбистов, дожидавшихся у лавки, по набережной канала. Теперь его величество был приговорен, каким бы путем он ни возвращался.

Из манежа царский экипаж снова отправился к Зимнему по набережной, и Перовская, дождавшись, когда он поравняется с бомбометателем Рысаковым, взмахнула платком, отдавая приказ бросить бомбу.

Карета царя была укреплена снизу, а Рысаков почему-то бросил бомбу именно под днище. Раздался взрыв, осколками ранило нескольких черкесов из царского конвоя, но сам Александр не пострадал: он был лишь слегка оглушен. Кучер умолял его не выходить из кареты, обещая, что и в поврежденном экипаже довезет до дворца. Но это было бы непорядочно и трусливо, и царь Александр вышел. Вот как это объяснял революционер-анархист князь Кропоткин: «…он чувствовал, что военное достоинство требует посмотреть на раненых черкесов и сказать им несколько слов. Так поступал он во время русско-турецкой войны…»

Манеж. Отсюда Александр отправился на смерть

Рысаков был схвачен прохожими, и царь, подойдя к нему, спросил:

– Ты бросил бомбу?

– Да, я.

– Кто таков?

– Мещанин Глазов.

Государь покачал головой и резюмировал:

– Хорош!

Подбежал кто-то из свиты и спросил у Александра, не ранен ли он. Тот ответил:

– Я нет… Слава Богу… Но вот… – и указал на корчившегося в луже крови черкеса.

– Еще неизвестно, слава ли Богу! – выкрикнул Рысаков. Он видел, что к месту происшествия подходит с бомбой под мышкой Гриневицкий.

Царь медленно пошел вдоль канала, и, когда он поравнялся с Гриневицким, тот бросил ему под ноги бомбу. Взрывом обоих отшвырнуло к решетке набережной. Одежда царя была сожжена и сорвана взрывом, он был наполовину гол. Правая его нога была оторвана, левая раздроблена и почти отделилась от туловища. Лицо и голова были в ранах. Все застыли. Несколько минут к царю никто не подходил, но тут на канал выехали возвращавшиеся с развода кадеты и подбежал жандармский ротмистр Колюбакин. Третий бомбист Емельянов тоже подошел к собравшимся, но испугался и не бросил бомбу.

Кто-то предложил занести монарха в какой-нибудь дом, но тот прошептал:

– Во дворец… Там умереть…

Колюбакин погрузил царя в сани и велел ехать во дворец. Монарх открыл глаза и спросил:

– Ты ранен, Колюбакин?

Это были его последние слова.

1 марта 1881 года в 15 часов 35 минут спущенный на флагштоке Зимнего дворца императорский штандарт оповестил население Санкт-Петербурга о смерти государя.

Всего за подготовку покушения было повешено на Семеновском плацу пять человек: Желябов, Перовская, Кибальчич, Михайлов, Рысаков. Гриневицкий погиб при покушении, Саблин застрелился при попытке ареста, а Гельфман была помилована из-за беременности, но умерла из-за родового осложнения.

Богданович был арестован в 1882 году в Москве и приговорен к смертной казни, позже замененной вечной каторгой. Умер в 1888 году в Шлиссельбургской крепости от туберкулеза.

Якимова была арестована в Киеве 21 апреля 1881 года, приговорена к смертной казни, которая была заменена вечной каторгой. В 1899-м вышла на поселение, в 1904-м бежала. Вступила в партию эсеров, участвовала в революции 1905 года. В 1907-м была арестована и выслана на поселение в Читу. После Октябрьской революции жила в Москве, умерла в 1942 году в эвакуации в Новосибирске.

По указу императора Александра III на месте, где был смертельно ранен его отец, решено было построить храм Спаса-на-Крови (на пролитой крови царя-мученика). Сначала на месте покушения поставили деревянную часовенку работы Л. Бенуа, но потом, когда со всей России стали поступать огромные пожертвования на памятник погибшему царю, решено было построить храм.

Строился он 24 года (первый камень заложил Александр III) на средства, которые собирались по всей Руси, и 19 августа 1907 года, в день Преображения Господня, собор был освящен уже при внуке погибшего императора, Николае II.

Храм Спаса-на-Крови – память о царе-мученике

Призрак Перовской до сих пор появляется в Петербурге: каждый год 1 марта серый призрак женщины машет платочком с моста через канал Грибоедова, все так же отдавая приказ о покушении на императора…

«Боевая организация» максималистов была создана в мае 1906 года на собрании Союза эсеров-максималистов в Териоках (Финляндия). Главными целями эта организация ставила террор и экспроприацию. Сначала максималистов-боевиков в Петербурге было не слишком много, но вскоре организация пополнилась приезжими из Москвы, Белостока и Екатеринослава. К июлю 1906 года в ней насчитывалось 60 человек. Деятельностью «Боевой организации» руководил выборный исполнительный комитет, в состав которого вошли М. И. Соколов, В. Д. Виноградов, К. С. Мыльников, М. Д. Закгейм и кооптированный заочно С. Я. Рысс.

Основную роль в организации играл 25-летний Михаил Соколов по кличке Медведь. Знаменит в революционных кругах он был тем, что не ценил жизней ни чужих, ни своих. Ближайшей помощницей Медведя была Наталья Климова. Ей был всего 21 год.

Деньги на революционную деятельность были добыты террористами при вооруженном ограблении банка Московского общества взаимного кредита 7 марта 1906 года. Еще часть была выделена «Московской оппозицией» эсеров. На полученные средства были сняты конспиративные квартиры, созданы мастерские по изготовлению бомб и паспортов, куплены конные экипажи и два автомобиля. Соколов и Климова по поддельным паспортам под видом молодоженов поселились в доме № 6 в Поварском переулке. Штаб был в квартире других «супругов» – В. Виноградова и Н. Терентьевой на Гороховой улице.

В начале июня боевики несколько раз посещали заседания Государственного совета в Мариинском дворце (Исаакиевская площадь, 6). Они планировали захватить здание и под угрозой взрыва потребовать низложения Николая II, передачи власти народу, принятия законов о социализации земли, фабрик, заводов. Но Государственный совет ушел на каникулы, и было решено переключиться на другой криминал. После роспуска Первой Государственной думы максималисты решили сосредоточить все свое внимание на Столыпине.

12 августа, в четвертом часу дня, к даче, где председатель Совета министров традиционно вел прием посетителей, подъехал экипаж, в котором находились трое максималистов. Двое были переодеты в жандармов: Француз (Э. Забельшанский) и Гриша (И. Типунков), а Федя (Н. Иванов) был в штатском. У каждого с собой был толстый портфель с бомбой весом не менее 6 килограммов. Приехали они сюда с конспиративной квартиры на Морской улице (ныне Большая Морская) – дом 49, кв. 4. А бомбы туда привезла из Москвы Наталья Климова. Взрывные снаряды были сделаны Владимиром Лихтенштадтом в динамитной мастерской большевистской боевой технической группы Леонида Красина, которая была оборудована в московской квартире Алексея Пешкова (Горького).

В приемной Столыпина было в тот день много людей. Но «жандармов» швейцар не пустил, объяснив: «Запись к приему лиц, имеющих отношение к министру, прекращена, министру понадобится не менее двух часов для приема лиц, уже находящихся в приемной». Затем их заметил начальник охраны Столыпина генерал Замятин. Он сразу обратил внимание, что каски у «жандармов» старого образца – незадолго до этого произошли изменения в форме. Почувствовав неладное, человек во фраке оттолкнул швейцара, и террористы побежали в сторону дома. В передней они натолкнулись на выбежавшего навстречу им Замятина и, поняв, что дальше не пройти, крикнули: «Да здравствует революция!» – и бросили портфели об пол. Раздался взрыв.

Трое террористов погибли сразу. Находившийся поблизости от дачи Медведь получил ранение. Столыпин, ведший прием в кабинете, не пострадал: от взрывной волны ему в голову полетела медная чернильница, но она лишь обрызгала чернилами лицо. Посетителей, находящихся в его кабинете, ушибло снесенной с петель дверью.

После взрыва Столыпин с семьей переехал в Зимний дворец, где охрана была надежнее. 19 августа 1906 года был принят указ о военно-полевых судах, которые должны были решать дела «о мятежниках» по законам военного времени.

На месте взрыва (ныне это Аптекарская набережная) в 1908 году был установлен памятный знак, сохранившийся до нашего времени. Первоначально на памятнике была икона «Воскресение Христово», выполненная монахинями Новодевичьего монастыря, и доска с именами погибших. После революции все это было уничтожено, а в 1991 году на знаке была воссоздана поясняющая доска.

Максималисты продолжали свою работу, планируя новые жертвоприношения Темной Стороне Петербурга.

14 октября они ограбили карету портовой таможни, а несколько террористов отправились в Одессу, чтобы убить барона Александра Каульбарса, командующего войсками Одесского военного округа.

13 ноября они были арестованы. Провал объяснялся очень просто: у охранного отделения оказались фотографии виднейших членов «Боевой организации», включая Михаила Соколова. Передал их бывший студент Соломон Рысс по кличке Мортимер, который был завербован полицией после ареста.

О своей вербовке он поставил в известность Медведя (обеспечивая себе алиби), но продолжал передавать полиции ценнейшие сведения. С помощью Рысса в Москве была выслежена известная максималистка Л. С. Емельянова. Когда же она нанесла визит в Петербург, то, следя за ней, полиция смогла вычислить и петербургскую сеть тайных квартир боевиков.

Вот выписка из полицейского учебника «Истории партии социалистов-революционеров», написанного жандармским генералом Спиридовичем:

«1 декабря взят на улице сам Соколов и казнен по приговору суда 2 числа.

3 числа обнаружена конспиративная квартира Климовой, где среди разных вещей было обнаружено полтора пуда динамита, 7600 рублей кредитными билетами и семь печатей разных правительственных учреждений. Была арестована и сама Климова, и другие выдающиеся максималисты».

Невольно вспоминается провокатор-легенда Азеф, но в революционном движении было слишком много подобных двойных агентов. Чем это объяснить? Возможно, тем, что больше всего этим людям нравилось чувствовать себя властелинами чужих судеб, повелителями жизни и смерти, и им было, скорее всего, просто неважно, на какой стороне окажутся их будущие жертвы.

Конспиративная квартира Климовой находилась по известному нам адресу на Морской улице (Большая Морская, дом 49, кв. 4). Именно там она и была арестована. Полевым судом она была также приговорена к смертной казни и, находясь в петербургском ДПЗ, на «Шпалерке», написала «Письмо перед казнью», которое было опубликовано в 1908 году в журнале «Образование».

Наталья Климова писала: «Ни в какие „будущие жизни” абсолютно не верю и думаю, что в тот момент, когда я задохнусь от недостатка кислорода, сердце перестанет функционировать, навеки исчезнет существование моего „я” как определенной индивидуальности с ее прошлым и настоящим. А если материи моего тела заблагорассудится превратиться в зеленую травку весны 1907 г., а энергии – в электричество, освещающее кабинет, то какое мне до этого дело? И эта глубочайшая уверенность в полном исчезновении моего „я” почему-то теперь меня абсолютно не пугает. Не потому ли, что я не могу конкретно себе этого представить?»

Наталья писала, что не переносила «…самоуправства, дикости и безграничного, всепроникающего произвола российского и еще во многих других видах родимой действительности. Но этот последний всепроникающий разлад все-таки не был главной причиной исчезновения жизнерадостности. С того момента, как я уладила свой внутренний разлад, и начало появляться во мне то, что я называю жизнерадостностью».

Выемки в тексте сделаны царской цензурой, но легко догадаться, что вернуло Климовой охоту к жизни, – чужие смерти.

Но ей самой не суждено было умереть в этот раз. Отец Натальи, рязанский помещик, присяжный поверенный, председатель рязанского отдела «Союза 17 октября», член Госсовета от рязанского земства, Сергей Климов написал прошение властям. Тон этого прошения потрясает: это не официальное обращение, а, скорее, спокойный домашний разговор:

«…Вам должна представляться верной моя мысль, что в данном случае вы имеете дело с легкомысленной девушкой, увлеченной современной революционной эпохой. В своей жизни она была хорошая, мягкая, добрая девушка, но всегда увлекающаяся. Не далее как года полтора назад она увлеклась учением Толстого, проповедующего „не убий” как самую важную заповедь. Года два она вела жизнь вегетарианки и вела себя как простая работница, не позволяя прислуге помогать себе ни в стирке белья, ни в уборке комнаты, ни в мытье полов, и теперь вдруг сделалась участницей в страшном убийстве, мотив которого заключается будто бы в несоответственной современным условиям политике господина Столыпина. Смею Вас уверить, что дочь моя в политике ровно ничего не понимает, она, очевидно, была марионеткой в руках более сильных людей, для которых политика господина Столыпина, может быть, и представляется в высшей степени вредной».

Но все-таки спас он Наталью не столько своим письмом, сколько своей смертью, последовавшей вскоре после отправки письма. Сердце отца не выдержало, а сердца властей предержащих – смягчились. Смертная казнь была заменена бессрочной каторгой. Но и ее было не суждено отбыть Наталье.

В ночь с 30 июня на 1 июля 1909 года из Московской губернской женской тюрьмы (Новинской женской тюрьмы) бежали тринадцать каторжанок вместе с тюремной надзирательницей Тарасовой. В их числе была и Климова. «Побег тринадцати» стал одной из легенд революции. Одежду для бежавших шили в семье Маяковских, и сам юный Владимир Владимирович допрашивался в полиции по этому делу.

Трое сбежавших были арестованы уже на следующий день, остальные же пересекли границу и добрались до Парижа. Путь Климовой во Францию был непрост: месяц она прожила в Москве в доме инженера Климова. Затем вместе с однофамильцем, под видом его жены, отправилась по Великому Сибирскому пути, потом на верблюдах пересекла пустыню Гоби, добралась до Токио. Оттуда пароходом пришла в Италию и поездом отправилась в Париж. В 1910 году она вступила в боевую группу Бориса Савинкова и стала его подругой.

В 1911 году Климова знакомится с социал-революционером, боевиком, бежавшим с Читинской каторги, Иваном Столяровым. В 1912 году у нее рождается первый ребенок, Наташа, – и это стало таким событием, таким рубежом в ее жизни, что она полностью отошла от политики. Затем родилась вторая дочь, Катя. После Февральской революции муж Климовой уезжает в Россию. Она, беременная третьим ребенком, переезжает из Швейцарии в Париж, надеясь через Лондон отправиться в Петроград. Но дети заболевают, и они пропускают специальный «детский» пароход. В сентябре у Натальи рождается третья дочь (младенец вскоре умирает). В 1918 году она, стремясь в Петроград, вновь покупает билеты на пароход, но две ее девочки снова простужаются. И это уже не простой грипп, а смертоносная испанка. Наталья заражается от детей и умирает.

Интересно сложилась судьба старшей дочери Климовой. Наталья была удочерена «сыном рязанского судьи Шиловским». Детство провела в Париже, в молодости общалась с Буниным, Бердяевым, Керенским и другими звездами эмиграции. Была влюблена в сына Бориса Савинкова, затем стала невестой поэта Бориса Поплавского. В 1934 году, закончив Сорбонну, она решила вернуться в СССР. Отец Натальи работал экономистом-плановиком «Всекохудожника» в Москве. Через три года после возвращения дочери он был арестован, обвинен в контрреволюционной деятельности и расстрелян. В 1937-м арестовали и Наталью. Она провела в заключении почти девять лет, а потом семь лет отбывала ссылку в Казахстане. В 1956 году вернулась в Москву, где дочь Эренбурга (с которой она училась в одной школе в Париже) рекомендовала ее отцу на должность секретаря. Умерла Наталья Ивановна в 1984 году. В книге Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» есть и ее воспоминания.

Портовая таможня решила отправить в губернское казначейство ценности, накопившиеся в ее кассах. Общая сумма составляла порядка 500 000 рублей, для тех времен это были очень большие деньги. Как сообщала газета «Петербургский листок», «в 3 мешках из верблюжьей кожи, именуемых „баулами”, лежали деньги. Один включал 4000 рублей золотом, другой 362 000 рублей кредитками. Третий был наполнен процентными бумагами. 8 жандармов охраняли дорогую карету и эскортировали ее всю дорогу с Гутуевского острова на Казначейскую улицу, где на углу Екатерининского канала находится губернское казначейство».

Журналист писал: «Катастрофа, по грандиозности разрушительных элементов, обстоятельствам и месту действия, безусловно, напоминает нечто феерическое, но с мрачным, трагическим финалом».

Как выяснило следствие, карета из таможни в казначейство всегда ходила по одному и тому же маршруту. Но точное время ее следования могли знать только люди как-либо связанные или с таможней, или с казначейством. За несколько дней до проезда кареты вблизи Фонарного переулка видели двух молодых людей, которые бродили взад и вперед, словно изучая местность. А в день ограбления в пивную лавку в доме № 83 по Екатерининскому каналу (ныне канал Грибоедова), около 10 часов утра, пришла компания из 5–6 человек. Они пили пиво, шутили, но работающим в пивной казалось, что они чего-то ждут. В то же время другая компания молодых людей зашла и в ресторан Кина, который находился в Фонарном переулке напротив Казанской улицы. Еще несколько человек бродили по улице «точно у каждого из них было назначено свидание».

В 11 часов 27 минут карета, следовавшая по набережной, поравнялась с Фонарным переулком. Ее тут же окружили молодые люди, и, не успели жандармы опомниться, как раздались взрывы. Посыпались стекла из окон домов, все затянуло дымом. Когда облако рассеялось, то стало понятно, что одна лошадь, запряженная в карету, была убита, вторая «трепетала в луже крови».

После этого грабители бросили еще одну бомбу. От этого взрыва вывернуло вывеску у портерной, а лошади, на которых сидели жандармы, понесли. Из кареты выбежали три «забрызганных кровью человека».

Революционеры открыли ураганный огонь из револьверов, и их пули разбили множество стекол на другом берегу канала. Трое жандармов были ранены, остальные отступили в сторону Вознесенского проспекта. Началась перестрелка. Жители в домах № 83 и № 85 запаниковали, стали кричать. Кричали и раненые, среди которых было несколько случайных прохожих.

В это время двое молодых людей подскочили к карете, выхватили из нее мешки с деньгами, и один побежал с двумя баулами по Фонарному переулку, другой устремился на Вознесенский проспект.

Из портерной выскочили еще трое и тоже открыли огонь по жандармам. Еще двое жандармов были ранены. Двое грабителей попытались скрыться через пешеходный мост, но один из жандармов, спешившись, сумел их задержать. Еще несколько грабителей побежали направо по набережной, двое кинулись во двор дома № 81, а еще несколько – по Фонарному переулку. Далее, разделившись на группы, одни побежали по Офицерской улице (ныне Декабристов); другие по Казанской; третьи юркнули в Максимилиановский переулок (ныне – переулок Пирогова).

Но шум взрывов и выстрелов уже привлек полицию, дворников, а также военных близлежащих частей: лейб-гвардии стрелкового батальона и Измайловского полка. Грабителей начали преследовать, в том числе и случайные прохожие, и экс получил кровавое продолжение.

У вбежавшего в Максимилиановский переулок на самом углу из кармана выпала бомба, и прозвучал взрыв. Грабитель упал раненый, а разлетевшимися осколками ранило проходившую прислугу и дворника одного из домов на Фонарном.

За террористами, бежавшими по Офицерской улице, гнались случайные свидетели драмы. У ворот дома № 16 по Офицерской стояли два дворника: Михаил и Алексей Харитоновы. Кто-то крикнул им:

– Держите вот этих господ!

Те ринулись к грабителям, которые попытались вынуть револьверы, но дворники мощными ударами свалили их с ног.

Еще двоих грабителей попытался задержать у дома № 5 подручный этого дома Голубев. Он сшиб одного преступника с ног, но появившийся еще один грабитель открыл огонь. 6 пуль поразили Алексея Харитонова, 4 пули – Голубева, Михаил Харитонов был тяжело ранен. Подоспели городовые, и один из нападавших был убит, а солдат стрелкового батальона ударом приклада и штыком убил второго, который пытался стрелять. Третий был обезоружен. Случайно оказавшийся здесь офицер ранил четвертого, и его начала бить толпа. Городовые сумели его отбить и «со слабыми признаками жизни увезли в лазарет к стрелкам». Пятый грабитель скрылся.

Еще один грабитель бежал по Вознесенскому проспекту с револьвером в руке. За ним гнались городовые. Затем он свернул в Максимилиановский переулок и, оглянувшись у дома № 9, обнаружил почти за своей спиной догонявшего его городового. Грабитель выстрелил, но промахнулся. Часовой стрелкового батальона прицелился и выстрелил – пуля вошла в витрину магазина-типографии Алексеева, находившегося в полуподвальном этаже дома № 9. Следом выстрелил городовой и почти одновременно с ним какой-то офицер со стороны Вознесенского проспекта. Грабитель, сраженный пулями, упал. Городовой еще раз в него выстрелил, а потом шашкой разрубил террористу голову.

Еще один революционер покончил жизнь самоубийством. Перебежав Синий мост, он оказался у Мариинского дворца и понял, что обложен преследователями со всех сторон. Он бросил на землю браунинг, что был у него в руке, сунул руку в карман, и свидетели услышали сухой щелчок выстрела: не вынимая второго пистолета из одежды, грабитель застрелился. Кровь хлынула на мостовую. Самоубийца был доставлен в участок, где ему попытались оказать первую помощь, но через несколько минут он умер.

Через несколько дней начальник петербургского охранного отделения А. В. Герасимов в своем докладе министру внутренних дел сообщал: «…надо признать, что экспроприация удалась максималистам. Тотчас же были наложены обыски по всем известным адресам. Были обнаружены конспиративные квартиры, лаборатории, конюшни с двумя выездами, были захвачены два автомобиля, оба рысака, кучеры и шоферы… Ряд людей нам удалось взять на границе…»

Арестованные грабители предстали перед военно-полевым судом.

19 октября газета «Новое время» писала: «Суд признал виновными неизвестного, именовавшего себя Сергеем, Ицко Рабиновича, Евгения Эйхенбаума, Ивана Мишина, Александра Кочеткова (он же Сомов и Розенберг), Ивана Толмачева, Сергея Голубева и Павла Дорофеева и постановил: подвергнуть названных лиц смертной казни через повешение. Что же касается подсудимых Никиты Лебедева, Афанасия Михайлова и Николая Ларишкина, то за недостаточностью очевидности направить дело в обычном порядке».

18 октября приговоренные на пароходе были доставлены в Шлиссельбург, где 31 октября за чертой крепости приговор был приведен в исполнение.

Интересной оказалась судьба украденных денег. Как рассказывали очевидцы, во время ограбления в ресторане Кина за столиком сидела одинокая молодая женщина. Сразу после того, как на улице отгремели взрывы, в ресторан вбежал молодой человек. Он крикнул:

– Взрыв! – и устремился к этой девушке.

В руках у него были два баула из таможни. Молодая женщина взяла у него мешки, они вышли на улицу, девушка вскочила на стоящего около ресторана извозчика и уехала. Молодой же человек побежал по Фонарному переулку, но на Офицерской улице городовой ранил его пулей в ногу, затем его сбили с ног дворники, и когда он понял, что пойман, то застрелился.

Но таинственная незнакомка из ресторана Кина (это была мещанка Аде ль Габриелевна Каган, уроженка Гродно) сумела пересечь границу и уехать в Европу. Там же скрылся и один из главных организаторов экспроприации Янкель Черняк.

Когда Черняк появился в Швеции, то в ответ на законное требование царского правительства о его выдаче в социалистической европейской прессе поднялась целая кампания. Журналисты отстаивали «право на революцию». Шведские власти, уже арестовавшие Черняка, выдавать его испугались и просто выслали из страны. Тот отправился в Англию, но когда пароход причалил к пристани, то Черняк, а также трое его попутчиков не вышли на берег – они были обнаружены мертвыми. Похоронили Черняка в Антверпене, весьма пышно. В европейской прессе поднялся страшный шум, все видели в этом «руку царя». Выдвигалась и иная версия, будто причиной смерти Янкеля Черняка и других пассажиров послужило отравление газом, который выделялся из большого количества фосфорных спичек, перевозившихся в трюме парохода. Производители спичек комментировать это событие не стали.

Судьба же похищенных денег достоверно неизвестна до сих пор.

По одной из версий, основанной на донесениях агента охранного отделения, работавшего в среде парижских эсеров-эмигрантов, часть денег (170 тысяч рублей) была сожжена в Петербурге в преддверии обыска. Оставшуюся сумму Адель Каган сумела как-то вывезти за границу, но на дело революции они не пошли – девушка потратила их на себя.

Ходили разговоры о том, что над Каган должен был состояться суд чести, и дальнейшая ее судьба неизвестна.

По другой версии, деньги были спрятаны и остались в окрестностях Петербурга, на одной из дач в Лесном. В январе 1907 года полиция тщательно обыскала эту дачу, и даже перекопала сад. А весной дачу и вовсе разобрали, но деньги так и не были найдены…

Первыми масонами были иностранцы, служившие в России, и проживающие здесь иностранные купцы. Но вскоре в братстве появились и аборигены: спустя десятилетие после появления первых лож в Санкт-Петербурге начала действовать ложа под руководством графа Р. И. Воронцова. В этой ложе состояли генерал князь Щербатов (один из усмирителей Пугачева), историк и государственный деятель Иван Болтин, поэт Сумароков и другие.

По легенде, император Петр III также был масоном, и даже учредил франкмасонскую ложу в Ораниенбауме, а санкт-петербургской ложе «Постоянства» подарил дом.

В 1770 году в Петербурге была открыта Великая Провинциальная ложа, и, согласно знаменитому масону Ивану Перфильевичу Елагину, именно с этих пор масонство в России стало серьезным делом. Раньше же «обращали внимание на обрядовую сторону, слегка благотворили, занимались пустыми спорами, оканчивавшимися иногда „празднествами Вакха”». Сам канцлер Елагин стал Провинциальным Великим Мастером в 1772 году. Всего же под управлением елагинской Великой ложи в первой половине 70-х годов XVIII века работало 14 лож, большинство из них – в Петербурге.

Вольных каменщиков было не так уж и много – порядка четырехсот человек. Но сама система русского масонства вскоре стала называться «елагинской» – скопированная изначально с английской, она взяла понемногу и от других масонских систем.

В 1778 году в Санкт-Петербург под именем графа Феникса прибыл Алессандро Калиостро, основатель и распространитель обряда Египетского масонства, имевшего название «Arcanum Arcanorum» (то есть «Тайное Тайных»).

Он, будучи уже легендой европейского масонства, весьма близко сошелся с Иваном Елагиным.

В России, а вернее в Петербурге, Калиостро побывал два раза. В первый – под именем графа Феникса в 1778 году, и во второй – под именем «гишпанского полковника Калиостро» в 1780-м. Всего он провел в нашей стране около девяти месяцев.

Первый его визит был, по всей видимости, связан с делами масонства, так как Калиостро останавливался у Ивана Елагина, в его доме на Большой Морской, 38, а также в его дворце на Елагином острове.

Дворец Елагина до сих пор хранит свои тайны: считается, что его подземелья пока мало изучены. С именем Калиостро связывают и Ротонду (которая была позже перестроена и сейчас называется «Павильон под флагом»). Именно в ее подземельях была создана лаборатория Калиостро, где он, по слухам, превращал металлы в золото. При реставрационных работах уже нашего времени в подвалах Ротонды были обнаружены осколки глиняного сосуда, изготовленного в XVII веке в Швеции. Также сообщалось об обнаружении подземного хода, который, по предположениям, вел в подземный круглый зал, который был создан специально для масонских обрядов. В свой следующий визит Калиостро намекал Потемкину, что в Елагином дворце зарыт саркофаг Гомера.

Граф Калиостро – мошенник или маг?

Второй раз прибыв в Россию, граф снял особняк генерал-поручика Виллера на Дворцовой набережной (ныне набережная Кутузова, 24). В доме были обустроены зал для спиритических сеансов и комната для врачебной практики.

Первым пациентом Калиостро стал охрипший итальянский тенор Джованни Локателли. После того как звезде петербургской сцены был возвращен голос, желающие исцелиться повалили к «гишпанскому полковнику» толпами. Калиостро лечил не только аристократов, но и простых людей, причем, если с первых требовал колоссальные суммы, беднякам возвращал здоровье бесплатно.

Самым легендарным пациентом загадочного целителя стал асессор Иван Исленев, у которого была тяжелая форма рака (он испытывал сильнейшие боли). Врачи уже выписали Исленеву смертный приговор, но Калиостро совершенно исцелил его. Многие считали, что Исленев, хотя и излечился от смертельной болезни, немного повредился в разуме. Возвращенный к жизни, стал, как блаженный, шататься по петербургским улицам, во весь голос прославляя Калиостро и непрерывно празднуя свое «воскресение» шампанским. Впрочем, многим такое поведение не покажется чем-то необычным.

Рассказывают, что Калиостро исцелил и бесноватого Василия Желугина, который утверждал, что он бог Саваоф, и по причине немирного поведения был закован в цепи.

Не забывал Калиостро и свой фирменный фокус: он предложил Григорию Александровичу Потемкину, фавориту Екатерины и одному из богатейших людей Европы, утроить его золотой запас. Взамен Калиостро просил треть золота, что появится у фаворита. После манипуляций графа золото было тщательно взвешено, и его и в самом деле стало в три раза больше. Калиостро получил обещанную долю.

Писатель Алексей Толстой, основываясь на известных анекдотах, писал: «Много у нас в Петербурге наделал шуму известный Калиостро. У княгини Волконской вылечил больной жемчуг; у генерала Бибикова увеличил рубин в перстне на одиннадцать каратов и, кроме того, изничтожил внутри его пузырек воздуха; Костичу, игроку, показал в пуншевой чаше знаменитую талию, и Костич на другой же день выиграл свыше ста тысяч; камер-фрейлине Головиной вывел из медальона тень ее покойного мужа, и он с ней говорил и брал ее за руку, после чего бедная старушка совсем с ума стронулась…» (Кстати, именно по рассказу «Граф Калиостро» Марк Захаров впоследствии снял телефильм «Формула любви».)

Еще один петербургский адрес Калиостро – дача Строганова, до сих пор сохранившаяся на Старо-Петергофском проспекте, 20. Здесь случилось новое «чудо»: Калиостро излечил владельца дачи от нервного расстройства.

Екатерина Великая услугами чародея не пользовалась, но рекомендовала его подданным «для пользы во всяком отношении». Калиостро был настолько популярен, что даже давал публичные представления, для чего арендовал зал Вольного экономического общества на Невском проспекте, 2.

Все было более чем хорошо, но неожиданно вспыхнул скандал.

У князя Гавриила Петровича Гагарина сильно заболел годовалый сын Павел, и лучшие врачи столицы сочли его состояние безнадежным. Граф, видный масон, обратился к своему «брату», и Калиостро согласился исцелить младенца, если князь отдаст того на две недели в дом к целителю и не будет его видеть. Князь был вынужден согласиться. Приходящий каждый день в дом на Дворцовой набережной слуга князя на вопрос о здоровье мальчика получал один и тот же ответ: «Ему лучше». Через две недели Калиостро вернул мальчика совершенно здоровым.

Враги Калиостро, которых уже появилось в Петербурге достаточно, стали распускать слухи, что итальянец мальчика убил, а труп сжег. А князю отдал купленного за две тысячи рублей крестьянского ребенка. Некоторые даже утверждали, что отдал он не мальчика, а девочку. Князь, однако, ребенка опознал и вознаградил Калиостро тысячью золотых империалов (около 12 кг чистого золота). Калиостро отказывался принять деньги от «брата», и Гагарин просто оставил их в передней на трюмо. Кстати, его исцеленный сын, Павел Гагарин, прожил долгую жизнь и вышел в отставку генералом. Но для карьеры целителя в Петербурге эти слухи оказались фатальными.

Начались у Калиостро и другие неприятности: лейб-медик императрицы Роджерсон объявил целителю настоящую информационную войну. Сначала он обличал итальянца в узком кругу, затем высказывал свои опасения все шире, а потом, когда общество было уже подготовлено, заявил на балу, что этот «эмпирик и ученик школы Гермеса не устоит перед выпускником медицинского факультета Эдинбурга». Соль шутки заключалась в том, что выражение «школа Гермеса» намекала не только на сторонников школы гипноза, но и на то, что Гермес, бог торговли, считался и покровителем жуликов.

Вызов был брошен, и Калиостро, не промедлив ни секунды, тут же его принял и предложил дуэль. Но такую, которая только и может рассудить двух медиков: каждый из дуэлянтов должен приготовить пилюлю яда и дать ее противнику. А съев пилюлю противника, тут же выпить собственное противоядие. Победителем будет тот, чье противоядие окажется лучше. Роджерсон отказался от подобной дуэли и был посрамлен. Однако сочувствие многих высокопоставленных пациентов осталось на его стороне.

А закончилось турне Калиостро и вовсе неприятной историей: его жена Лоренца, считавшаяся одной из самых красивых женщин Италии, закрутила роман с Потемкиным. Дошло до того, что они вместе стали выходить в свет. Императрице это, мягко говоря, не понравилось, и Калиостро с женой пришлось спешно покинуть пределы Российской империи.

При выезде из Петербурга Калиостро не смог обойтись без шутки в своем стиле. В те времена все пребывающие и выезжающие из столицы отмечались на заставах. Как показало расследование, Калиостро умудрился выехать одновременно через четыре разные заставы. Екатерина была настолько зла на итальянца, что даже сочинила пьесу «Обманщик», главным действующим лицом которой был выставлен мошенник Калифалкжерстон.

Из России Калиостро отправился во Францию, где оказался в Бастилии, и, хотя был позже оправдан, страну ему велели покинуть. Калиостро пересек Ла-Манш и обосновался в Лондоне, где в июне 1786 года написал обращение к народу Франции, в котором не только предсказал, что королевская династия будет свергнута, а короля казнят, но и то, что Бастилия, в которой он сидел, будет разрушена, и на ее месте будут гулять парижане. Екатерина, прочитав это, воскликнула: «Калиостро – негодяй, достойный виселицы!»

Но, как мы знаем, предсказание его исполнилось дословно.

Интересно, что в 1784 году сын Екатерины граф Бобринский, будучи в Европе, записал в дневнике: «15 декабря 1784. Ездили после обеда к Калиостро и просидели у него с лишком два часа. Узнав, что я русский, он велел кланяться князю Потемкину и Елагину. Кажется, князь Потемкин не очень с ним хорош. Калиостро говорит, что, когда кто приедет русский, он просит немедленно его к себе, потому что он любит русских».

Вскоре обстоятельства вынудили Калиостро вернуться в Италию, где 27 декабря 1789 года он был арестован инквизицией и приговорен к пожизненному заключению. Лоренца же была осуждена на пребывание в монастыре Санта-Аполлонии.

Калиостро умер 26 августа 1795 года, пережив Лоренцу лишь на несколько месяцев. Сразу же появилась легенда, что знаменитая пара не умерла, а просто исчезла. Гёте, считавший Калиостро великим врачом и провидцем, попытался отыскать его могилу, но это ему не удалось.

Впрочем, многие были убеждены, что в начале XX века Калиостро воскрес и снова посетил Петербург, на этот раз под именем Сегира.

Масонство же, после расцвета 70-х годов XVIII века, российские власти начали ограничивать и вскоре запретили совершенно. Вновь оно появилось на публике лишь в начале XX века, после того как Николай II принял манифест 1905 года.

15 (28) ноября 1906 года в Москве была учреждена временная масонская ложа «Возрождение», и почти сразу же в Петербурге появилась ложа «Полярная звезда».

Масонство начала XX века можно разделить на две части: одно активное и не скрывающееся, но имеющее весьма малое влияние, как, например, «Астрея», и второе – тайное, но зато имеющее весьма большое влияние на государство и общество, как «Полярная звезда».

Жерар Анкосс, взявший позже имя Папюс, родился в Испании в 1865 году, но, когда ему было четыре года, семейство Анкосс перебралось в Париж.

Еще в молодости Жерар начал изучать мистику и вскоре прославился в оккультных кругах. В 1887 году Папюс вступил в теософическое общество, однако вскоре из него вышел. Год спустя был основан «Каббалистический орден Розы и Креста», одним из учредителей которого стал Папюс. Орден, кстати, существует и сегодня.

В 1891 году Папюс создал орден мартинистов, утверждая, что получил преемственность от двух угасших масонских обрядов. Этот орден тоже сохранился до сегодняшнего дня. В 1893 году Папюс был одним из первых посвящен в епископы гностической церкви, позиционировавшей себя как объединение «истинных» масонов.

Своим духовным учителем Папюс называл Мэтра Филиппа, совместно с которым одно время владел лечебницей. В 1899 году Филипп отправился в Россию, где ему удалось при царском дворе организовать эзотерический кружок, а также установить тесные связи с русскими масонами. В 1901 году прибыл в Петербург и Папюс. Он остановился в «Большом меблированном доме „Пале-Рояль”» (ул. Пушкинская, 20). Эта гостиница имела репутацию богемной: здесь любили останавливаться художники, актеры и литераторы. Здесь проходили петербургские запои Глеба Успенского (кстати, его психиатр, Борис Синани, жил напротив, в доме № 17), здесь кутили Александр Куприн и Мамонт Дальский, здесь протекал роман Маяковского с Софьей Шамардиной, здесь остановился Есенин, приехавший в Петроград познакомиться с Блоком. Впрочем, Папюс в меблированном доме не задержался: сойдясь с царской семьей, в свои последующие визиты в Петербург в 1905 и 1906 годах он останавливался в Царском Селе.

Когда-то здесь была богемная гостиница… Здесь в первый свой приезд останавливался Папюс

Французский посол Морис Палеолог позже описывал это так: «В начале октября 1905 года Папюс был вызван в Санкт-Петербург несколькими высокопоставленными последователями, очень нуждавшимися в его совете ввиду страшного кризиса, который переживала в то время Россия. Поражения в Маньчжурии вызвали повсеместно в империи революционные волнения, кровопролитные стачки, грабежи, убийства, пожары. Император пребывал в жестокой тревоге, будучи не в состоянии выбрать между противоречивыми и пристрастными советами, которыми ежедневно терзали его семья и министры, приближенные, генералы и весь его двор. Одни доказывали ему, что он не имеет права отказаться от самодержавия его предков, и убеждали не останавливаться перед неизбежными жестокостями беспощадной реакции; другие заклинали его уступить требованиям времени и лояльно установить конституционный режим. (…)

Маг был немедленно приглашен в Царское Село. После краткой беседы с царем и царицей он на следующий день устроил торжественную церемонию колдовства и вызывания духов усопших. Кроме царя и царицы, на этой тайной литургии присутствовало одно только лицо: молодой адъютант императора, капитан Мандрыга, теперь генерал-майор и губернатор Тифлиса. Интенсивным сосредоточением своей воли, изумительной экзальтацией своего флюидического динамизма духовному учителю удалось вызвать дух благочестивейшего царя Александра III; несомненные признаки свидетельствовали о присутствии невидимой тени.

Несмотря на сжимавшую его сердце жуть, Николай II задал отцу вопрос, должен он или не должен бороться с либеральными течениями, грозившими увлечь Россию. Дух ответил:

Изумленные царь и царица еще ломали голову над этим зловещим предсказанием, когда Папюс заявил, что его логическая сила дает ему возможность предотвратить предсказанную катастрофу, но что действие его заклинания прекратится, лишь только он сам исчезнет „с физического плана”. Затем он торжественно совершил ритуал заклинания».

В феврале 1906 года Папюс в третий раз посетил Петербург и гадал Николаю (скорее всего, на таро), убеждая его готовиться к войне с Германией (и пытался, но безуспешно вызвать Белую даму в Аничковом дворце). Известный розенкрейцер Жан Брико писал в своих мемуарах, что Папюс основал в Царском Селе мартинистскую ложу, во главе которой стал Николай П. Других доказательств этого утверждения, правда, нет.

25 октября 1916 года Папюс, больной туберкулезом, сказал жене: «Месье Филипп отзывает меня». И через несколько минут умер.

Императрица Александра Федоровна, услышав эту весть, написала мужу на фронт: «Папюс умер, а значит, мы обречены».

Ложу «Полярная звезда» возглавлял Максим Максимович Ковалевский (1851–1916), профессор Политехнического института и Петербургского университета, один из организаторов Психоневрологического института, в котором возглавлял первую в России кафедру социологии (а с 1910-го был деканом юридического факультета). Он создал и возглавлял политическую партию демократических реформ. Также он имел отношение и к руководству ложи «Феникс».

Жил Ковалевский на Моховой, в доме 32, и в его квартире неоднократно проходили собрания «Полярной звезды». Издавал он и газету «Страна», в редакции которой, на Невском проспекте, 92, также проходили масонские ритуалы.

Ковалевский хотел подчинить русское масонство не «Великому Востоку Франции», а «Национальной ложе Франции». Но поскольку поддержки среди своих братьев он не нашел, то в 1908 году, на собрании «Полярной звезды», проходившем в его квартире, он покинул ложу.

Новым мастером-наставником стал граф Орлов-Давыдов, а секретарем-казначеем князь Давид Иосифович Бебутов. Заседания ложи переместились в особняк Бебутова по Николаевскому проспекту, 13 (ныне это проспект Мечникова, но особняк не сохранился), и в его квартиру на Сергиевской, 83 (ныне улица Чайковского, 83). В квартире был «зал для собраний» на сто человек, и именно здесь находился масонский храм.

8 мая 1908 года в Петербург прибыли посланцы «Великого Востока Франции» – Сеншоль и Буле. Бебутов в это время квартиру менял, у Орлова-Давыдова был ремонт, и потому заседание прошло на квартире Маклакова (Тверская, 4).

Как вспоминал сам Бебутов, чуть было не случился конфуз: «Ровно в три часа приехали французы с Орловым-Давыдовым и Баженовым. Тут благодаря рассеянности Баженова случилось несчастье, которое могло иметь очень печальные последствия. Баженов забыл в автомобиле масонские книги, и шофер увез их в гараж. В гараже легко могли их заметить, начать рассматривать, и кто-нибудь легко мог донести о странных книгах; пришлось ехать выручать книги».

Но через некоторое время сведения о личностях некоторых «братьев» все равно попали в прессу, и, воспользовавшись этим как поводом, часть «братьев» во главе с левым кадетом Николаем Некрасовым в феврале 1910 года формально прекратила действие ложи. Но на самом деле ложа просто ушла в глубокое подполье, а заодно Бебутов и его друзья были устранены от руководства.

Далее путь «Полярной звезды» скрывается во тьме, и в мемуарах можно найти лишь редкие упоминания, показывающие безусловное могущество этой ложи. Князь А. П. Щербатов писал: «Меня интересовало, как принималось решение об аресте государя и членов царской семьи, и была ли какая-то возможность избавить их от того страшного пути, который завершился подвалом Ипатьевского дома в Екатеринбурге. Мало кто знает, что, подписав отречение, Николай на пути из Пскова в могилевскую ставку попытался аннулировать свой манифест и снова возложить на себя монаршую власть. Его, впрочем, никто не поддержал, но об этом стало известно в Петрограде. По прибытии в Царское Село император с семьей были арестованы.

Однажды после долгого колебания Керенский все-таки ответил на мой вопрос: „Решение об аресте вынесла наша ложа”.

Речь шла о могущественной масонской ложе Петербурга „Полярная звезда”».

Февральская революция вывела масонов из тени в свет: во Временном правительстве 10 человек из 11 были масонами.

Октябрьский переворот поколебал их позиции, но и в советском правительстве оказалось достаточно членов лож.

Но советской власти «братья» были не нужны: ложи начали преследоваться и к 1933 году были окончательно закрыты.

Самой известной ложей тех времен был орден мартинистов, ветвь французского ордена, основанного Папюсом. В 1912 году часть ордена во главе с Григорием Мебесом объявила о своей автономии: именно она и просуществовала до 1926 года.

Орден занимался большой просветительской работой, и при нем даже существовала школа, где в 1918–1925 годах Мебес читал лекции по Зогаре (части каббалы), его жена, Мария Нестерова, – по истории религии, причем с ярко выраженным антихристианским уклоном, а некто Борис Астромов знакомил слушателей с историей масонства. Также в ордене проходили занятия по телепатии и прочим мистическим наукам. Известно, что школу мартинистов закончили военный историк Г. С. Габаев и поэт Владимир Пяст.

Храм ложи, в котором проходили собрания и службы, находился в квартире Мебеса по адресу Греческий пр., д. 13/3, кв. 5. При аресте Мебеса чекисты обнаружили здесь алтарь, жертвенник и прочие религиозные атрибуты и просто не поняли, что с этим делать. В итоге опечатали и назначили Мебиса хранителем. Впрочем, собирались мартинисты и по другим адресам: в квартире № 9 дома 36 по улице Герцена (ныне Большая Морская) у Евгении Вартапетовой, в квартире 33 дома 18 по Пушкинской улице у Софьи Слободовой, имевшей масонское имя Менора. Но храм ложи располагался все-таки на Греческом.

Большинство лож этого периода так или иначе были связаны с Борисом Викторовичем Астромовым (настоящая фамилия Кириченко).

Борис Астромов был посвящен в масонство в Италии в 1909 году, а вернувшись в 1918 году в Россию, познакомился с Мебесом и уже с 1919 года стал генеральным секретарем ордена. Но ужиться в одной ложе два видных деятеля «советского» масонства не смогли, и Астромов вышел из ордена, основав в 1921 году собственную ложу «Три Северные звезды». В ней, среди прочих, состояли кинорежиссер Г. В. Александров и артист С. Д. Васильев. Жил тогда Астромов на улице Гоголя (ныне Малая Морская), в доме № 2, и храм ложи находился там же, у него в квартире.

Затем Астромов организовал ложи «Пылающий лев», «Дельфин» и «Золотой колос». Вскоре представители этих лож создали ложу-мать «Астрея» и организацию «Русское автономное масонство». Храм «Астреи» находился в доме № 4/6 на площади Лас-саля, в квартире 4 (ныне это площадь Искусств). Квартира была на втором этаже, и окна масонского храма выходили на площадь. Это была квартира Ольги Ивановой-Нагорновой, на чьей приемной дочери был женат Астромов.

В этом доме находился храм масонской ложи «Астрея»

Масонство в трактовке Астромова было весьма любопытно: это была смесь мистики и разврата. Астромов принуждал женщин к «трем формам неестественного секса», убеждая тех, что это часть посвящения. Были и вполне обычные для масонства вызовы духов и лечение возложением рук. Исцеления приходили не всегда, но случавшиеся факты исцеления подтверждали даже те, кто в такие методы не верил, говоря, что «боль почему-то вдруг исчезла».

Но, видимо, закручивавшиеся советской властью гайки нравились Астромову все меньше, и он решил эмигрировать. Времена высылки на «философском пароходе» давно прошли, и советская власть поняла, что ни к чему просто так разбрасываться рабочей силой. Выехать из СССР стало практически невозможно. Астромов, подумав, выбрал весьма необычный вариант: в 1925 году он явился в знаменитое здание на московской Лубянке и, в обмен на возможность эмиграции, предложил посвятить чекистов в тайны «советского» масонства.

Эта тема тогда очень интересовала органы, и в июле 1925 года Астромов вернулся в Ленинград и стал вращаться в масонских кругах, сообщая чекистам подробности на конспиративной квартире, которая находилась на Надеждинской улице (ныне улица Маяковского). Адрес явки неизвестен, но забавно то, что на этой же улице, в квартире 10 дома 48, Астромов, согласно показаниям жильца Александра Каневского, организовывал «масонские служения», производил «опыты черной магии», а также «увлекал девушку, приехавшую из провинции учиться». То есть докладывать чекистам о происходящем Астромов мог практически без отрыва от производства.

Ленинградские масоны недолюбливали Астромова, считая его человеком глупым, напыщенным, и даже обвиняли его в мелком воровстве, не говоря уже про разврат. Однако, как видим, это не мешало ему делать в масонстве стремительную карьеру, а его планы были еще грандиознее: он писал лично Сталину, предлагая легализовать масонство, сделать его советским, наладить связи с западными «братьями» и советской разведке действовать в Европе под прикрытием масонских лож. Продолжая свою провокационную деятельность, он попытался выйти на известных русских масонов, например А. В. Луначарского и редактора «Известий» Ю. С. Стеклова, и вовлечь их в свой круг. Но из этого, по всей видимости, ничего не вышло: то ли советских функционеров уже не интересовало масонство, то ли они были птицами совершенно иного полета.

Столь активная деятельность «брата» вызвала у петербургских масонов вполне законные подозрения, тем более что Астромов регулярно проговаривался о чекистской поддержке. 16 ноября 1925 года братья закрыли ложу «Кубического Камня», в которой состоял Астромов, а 12 декабря 1925 года принудили его заявить об официальном снятии с себя всех руководящих масонских титулов. Фактически это был провал – Астромов лишился входа в масонский круг, и 30 января 1926 года он был арестован. А в феврале – марте 1926 года были арестованы «братья» как из ордена мартинистов, так и из автономного русского масонства – всего 21 человек. Немного позже были арестованы и почти все члены ордена Святого Грааля, к которому Астромов также имел некое отношение. Следствие завершилось судом, и, что удивительно, самые мягкие сроки получили Мебес и Астромов – всего по три года ссылки. Остальные же «братья» отправились в лагеря. Мебес умер в Усть-Сысольске в 1930 году.

Астромов утянул за собой не только подчиненных ему «братьев», но и всех, о ком знал хотя бы понаслышке. А знал Астромов очень многих.

Например, почти вся «Эзотерическая ложа» (преобразованная со временем в несколько лож под именем «Братство истинного служения»), основанная в 1922 году Георгием Анатольевичем Тюфяевым и В. Г. Лабазиным, была арестована в 1927 году. До массовых арестов ложа собиралась на квартире Тюфяева (квартира 28 в 43 доме по Кирочной улице) каждые девять дней. Еще одна ложа, появившаяся после основания братства, и, соответственно, масонский храм располагалась в этом же доме, в квартире № 27. Целями «братьев» и «сестер» (в этой ложе были и женщины) было теоретическое и практическое изучение эзотерических явлений. Они считали, что в 1917 году к власти в России пришел антихрист, и потому членам не рекомендовалось работать в советских учреждениях. Эзотерики вызывали различных духов, спрашивая у них о будущем страны, в том числе и духа Николая II (что вылилось в отдельное обвинение). Руководители ложи передавали подчиненным распоряжения архангелов Рафаила и Гавриила, а также, с целью «гармонизации отношений», вступали в беспорядочные половые связи.

Всего в ложе состояло более 40 человек. Арестовано было 33 человека, Тюфяев получил 10 лет лагерей, остальные меньше.

На следствии Астромов показывал:

«Из других оккультных организаций мне известны:

1) Группа Лободы Георгия Осиповича, образовавшаяся из оккультного общества „Сфинкс”, легально существовавшего до 1918 года. Как велико общество и состав его, мне неизвестно. Полагаю, что состав женский и занимаются там больше столоверчением и молитвословиями».

Лобода жил на Средней Подьяческой, в квартире № 8 дома 3. Но собрания «Сфинкса» проходили у С. М. Макарова в доме № 3 на Разъезжей улице. После распада общества наиболее верные сторонники спиритизма собирались у Екатерины Бакановской, в здании гимназии на углу Демидова переулка (ныне переулок Гривцова) и Казанской улицы (д. 27), где у той была квартира.

«2) Остаток эзотерического ордена восточного послушания Семигановского под названием „Внутренняя (эзотерическая) церковь”. Руководят кружком священник Ларионов Сергей Дмитриевич и Киселев Борис Львович. У них ведутся лекционные занятия по истории оккультизма. Состава кружка не знаю».

«Ecclesia Esoterica», как они себя называли, собиралась по многим адресам: сначала у Василия Федоровича Гредингера на Кирочной, д. 48, кв. 28. Затем у Сверчкова, который также был «палачом» в ложе Мебиса, на Лермонтовском, д. 30, кв. 16. Затем у Киселева, который жил на 13-й Красноармейской, и еще по нескольким адресам, выяснить которые сегодня не представляется возможным.

Заседания состояли из лекций Киселева по истории мистических учений, а завершались столоверчением и попытками угадать мысли друг друга, а также подобной магической практикой.

Астромов продолжал показания:

«3) Кружок Клочкова Григория Владимировича с антихристианским направлением. Он работает вместе с женой Патцнер. Знаю, что после ухода из ордена мартинистов у Клочкова бывал Трапицын с женой, который читал там лекции по истории буддизма».

Этот кружок собирался на набережной Фонтанки, дом 68, кв. 9.

Перечислил Астромов довольно объемный список, включив в него даже «масонов-одиночек», которые, понятно, к существовавшим ложам уже никакого отношения не имели. Судьба большинства перечисленных им людей была в той или иной степени печальна. Пожалуй, кроме одного человека.

Астромов показывал:

«Кружок доктора Барченко Александра Васильевича. В свое время он бывал в обществе „Сфинкс” и пытался с ним соединиться, но безуспешно. (…) Среди оккультистов Барченко не пользуется хорошей репутацией, так, например, могу указать на распространение им среди учеников рукописи, выдаваемой им за свою, которая есть не что иное, как плохой перевод с французского одной из книжек Элифаса Леви».

Астромов после отбытия ссылки переехал в город Гудауты Абхазской АССР, где устроился заведующим лабораторией местного табачного завода. 10 июля 1940 года он был вновь арестован по очередному масонскому делу, и его дальнейшая судьба неизвестна.

Александр Барченко родился в 1881 году в Ельце, в семье судьи. В 1898 году окончил петербургскую гимназию, затем поучился в нескольких университетах, но, так и не сумев нигде закончить полного курса, отправился в путешествие по России и миру «в качестве туриста, рабочего и матроса». Заехал он и в Индию, где увлекся мистикой. В 1909 году он возник в Боровичах Новгородской губернии, где, с разрешения местной полиции, давал «частные консультации». Затем Барченко зарабатывал написанием книг и статей для журналов, а после Октябрьского переворота внезапно получил приглашение работать в Институте мозга и высшей нервной деятельности, руководил которым профессор В. М. Бехтерев. Там он прижился, а 27 октября 1923 года и вовсе был оформлен в качестве ученого консультанта по итогам организованной им экспедиции в центр Кольского полуострова (в район Ловозера и Сейдозера), где он изучал явление «мереченья», похожее на массовый гипноз.

Сложно сказать, когда Барченко был посвящен, но известно, что в 1923 году он организовал эзотерическое общество «Единое трудовое братство», в которое позже входил, в том числе, видный чекист, один из самых активных создателей системы ГУЛАГа, Глеб Бокий.

В 1923 году Барченко вместе с женой жил в общежитии при Петроградском буддийском дацане (Приморский проспект, 91), которым тогда руководил Агван Доржиев. (Кстати, в своих показаниях Астромов указывал, что Наталья Барченко была весьма популярной гадалкой на Сенном рынке.) Именно в дацане Барченко узнал множество подробностей о Шамбале, идеальной стране в центре Гималаев. Среди учителей Барченко был и тибетец Нага Навен, являвшийся наместником Западного Тибета, ведший в СССР, втайне от Лхасы, переговоры с советским правительством. Он и еще несколько человек рассказывали Барченко, что лично были в Шамбале, и характеризовали ее как хранилище мистической культуры всей Азии.

В это же время Барченко, во время поездки в Москву, познакомился и с костромским крестьянином Михаилом Кругловым, искателем Беловодья, страны справедливости и истинного благочестия, которая находилась тоже где-то в восточном конце Азии.

Чтобы объединить столь разные воззрения и столь неодинаковых людей, Барченко и создал «Единое трудовое братство», одной из основных задач которого стала ориентация «на мистический центр Шамбалу и призванного вооружить опытом Древней Науки современное общество».

Стоит ли говорить, что под «современным обществом» имелось в виду общество советское, социалистическое. И эта деятельность весьма быстро нашла поддержку у чекистов, некоторые из которых даже состояли в самом обществе. Поняв, что дацан ему уже тесен, в конце 1923 года Барченко переселился на квартиру своих «братьев» по обществу, супругов Кондиайнов, на угол улицы Красных Зорь (ныне Каменноостровский проспект) и Малой Посадской, в дом 9/2.

Здесь все уже было серьезно. Элеонора Кондиайн рассказывала: «Мы жили одной семьей, или, вернее, коммуной. У нас все было общее. Мы, женщины, дежурили по хозяйству по очереди, по неделе. За столом часто разбирали поведение того или другого, его ошибки, дурные поступки. Вначале мне трудно было к этому привыкнуть, но, привыкнув, поняла, как это хорошо, какое получаешь облегчение, когда перед дружеским коллективом сознаешься в своем проступке…» Но не забывали в квартире на Малой Посадской и о мистической стороне жизни: «Делали мы и опыты по передаче коллективной мысли. Один раз мы произвели спиритический сеанс, устроили цепь вокруг легкого деревянного столика. Он (стол) сначала стукнул ножкой, потом поднялся, т(ак) ч(то) мы все вынуждены были встать и поднять руки до уровня головы. А. В. разомкнул цепь, и стол упал на пол на свои ножки».

Забавно, но Барченко объяснял явления, происходящие при спиритизме, всего лишь «электромагнитной цепью, которую образуют замкнутые руки участников», а продиктованные им слова считал плодами «коллективного подсознания».

В 1924 году он решил налаживать контакты с советским правительством и через знакомых чекистов отправил письмо главе ОГПУ и председателю ВСНХ Феликсу Дзержинскому.

Уже через несколько дней в Ленинград прибыл заведующий секретно-политическим отделом ОГПУ Яков Агранов, который встретился с Барченко. Он попросил того написать еще одно письмо, уже более подробное, для коллегии ОГПУ. В декабре 1924 года Барченко был вызван в столицу для доклада перед руководством ОГПУ. Вскоре при ОГПУ появилась секретная лаборатория нейроэнергетики, которую возглавил перебравшийся в Москву Барченко.

Одной из целей лаборатории было научиться телепатически читать мысли врагов. Способы для этого использовались любые: например, сохранились документы, по которым в эту лабораторию из Горно-Алтайского краеведческого музея было передано облачение шамана и особые предметы шаманского ритуала. Бокия, главный шифровальщик ОГПУ, в наиболее затруднительных случаях обращался к Барченко, и тот, по слухам, даже сумел раскрыть несколько иностранных шифров с помощью… вызова духов.

Но, впрочем, этим дело не ограничивалось: Барченко, используя свою магнетическую силу, пытался сплотить все мировые оккультные силы и поставить их на службу Третьему интернационалу. Заручившись поддержкой чекистов, он попытался исполнить и свою заветную мечту: организовать экспедицию в Шамбалу. Планировалось, что летом 1925 года, под видом паломников, чекисты попытаются проникнуть в один из каньонов Гималаев, где, по расчетам Барченко, и находилась Шамбала.

Деньги на экспедицию были выделены по распоряжению Дзержинского – это было около 100 тысяч рублей (около 600 000 долларов). Но все отменилось в самый последний момент: начальник разведки Трилиссер наложил свое вето, дал отрицательный отзыв нарком иностранных дел Чичерин, и, несмотря на поддержку Железного Феликса, про экспедицию пришлось забыть.

Так что первая экспедиция, возглавляемая Барченко, состоялась лишь в 1927 году и на нашей территории: он отправился в Крым изучать подземные города. В 1929-м он побывал на Алтае, пытаясь найти Беловодье.

Собственно, о последующей деятельности Барченко известно не так уж много. Мы знаем лишь о том, что разгром его лаборатории начался в 1937 году, с ареста Бокии. И он, и Барченко, и еще несколько сотрудников были расстреляны.

Ящики с архивом Барченко один из сотрудников лаборатории вывез к себе, но он тоже вскоре был арестован и расстрелян. Так что судьба бумаг Барченко до сих пор неизвестна.

Сам он был реабилитирован в 1956 году.

Винтовая железная лестница и шесть колонн, уходящих в купол, стали даже для Петербурга весьма необычным архитектурным решением. Строительство было завершено в 1827 году, а в 1861 году к ротонде пристроили трехэтажный корпус. Но в советские годы он был снесен. Несмотря на вполне простое объяснение необычной архитектуры, по Петербургу со временем распространились слухи, что здание было предназначено то ли для масонской ложи, то ли для сатанинского храма. В узоре решеток лестницы некоторые видят пентаграммы. Также говорили, что здесь перед революцией располагался публичный дом, а позже в этом самом подъезде снимал квартиру Григорий Распутин, пока не переселился на Гороховую, 64.

Говорят, что всего в Петербурге шесть ротонд. А пять из них образуют на плане города правильный пятиугольник, пентаграмму, которая традиционно считается символом злых сил. Ротонда на Гороховой в этой пентаграмме – ключевая и является главной. По этой же версии, дом в конце XVIII – начале XIX веков принадлежал графу Андрею Зубову, известному масону, а в подвальном помещении ротонды принимали посвященных в ложу. А подземный ход, идущий оттуда, вроде бы ведет к Витебскому вокзалу.

В начале 1980-х ротонда стала местом тусовки неформальной ленинградской молодежи. Здесь бывали практически все звезды русского рока, а вокруг ротонды появилось множество новых легенд.

Считается, что если войти в дверь под лестницей, то можно переместиться во времени или даже попасть в другое измерение. Считается, что если правильно сесть в самом конце лестницы, где ее ограничивает решетка, то можно увидеть тень от седьмой колонны, хотя здесь их всего шесть.

Также считают, что дьявол спустился в Петербург именно по лестнице ротонды, и если прийти сюда ровно в полночь, то он исполнит любую просьбу. Потом, как обычно, прошел слух, что для исполнения желания необходимо записать его на стене. Стихи и цитаты из стихов и песен, что оставило здесь первое поколение тусовщиков, заменили пожелания «секса и денег». Однако по краю лестницы издавна в ротонде было написано: «Оставь надежду, всяк сюда входящий…»

Говорили, что последнее по лестнице окно называется «окном самоубийц», и из него регулярно прыгают вниз отчаявшиеся.

Сегодня на ротонде стоит кодовый замок, и попасть в нее очень сложно. Внутри сделан ремонт, и все надписи закрашены.

Новому способу погребения придавалось большое антирелигиозное значение. Дело в том, что кремация как способ погребения получила известность еще в начале века, и в 1909 году специально созданная при Святейшем Синоде комиссия проанализировала этот ритуал и выпустила «Заметку о сожигании трупов с православной церковной точки зрения». Православная церковь постановила, что «самым естественным способом погребения признается предание трупов земле… предание тела близкого не земле, а огню представляется, по меньшей мере, как своеволие, противное воле Божией, и дело кощунственное».

Понятно, что советская власть, реквизировав у Церкви регистрацию актов смерти, решила взять под свой контроль и похороны.

Впервые об устройстве крематория заговорили в 1918 году. Его планировалось построить в одном из зданий Патронного завода на Выборгской стороне, – но не сложилось. Разговоры о сжигании трупов как альтернативе «поповских» похорон не прекращались, и Л. Д. Троцкий даже опубликовал на эту тему статью, призывающую большевистских лидеров подать пример, завещая после смерти сжечь свои трупы.

В докладной записке архитектора С. Грузенберга в Комиссариат здравоохранения от 2 января 1919 года погребение трупов называлось анахронизмом, так как «…кладбища подчинены религиозным организациям и культам, что противоречит современной идее свободы совести». В 1920 году в журнале «Революция и церковь» был объявлен конкурс на проект крематория под лозунгом: «Крематорий – кафедра безбожия».

Но в Петрограде все было решено гораздо раньше: 26 января 1919 года Совет комиссаров Союза коммун Северной области принял декрет, подписанный Г. Е. Зиновьевым и М. И. Калининым, об учреждении при Комиссариате внутренних дел комиссии по составлению проектов и ведению построек «государственных крематориев, в первую очередь в Петрограде, а затем и в других местностях Северной области». А 19 февраля была создана специальная комиссия под руководством члена коллегии Комиссариата внутренних дел Б. Г. Каплуна (двоюродного брата уже убитого к этому времени председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого).

Художник Ю. П. Анненков писал в своих мемуарах: «Каплун даже попросил меня нарисовать обложку для «рекламной брошюры», что я и сделал. В этом веселом «проспекте» приводились временные правила о порядке сожжения трупов в «Петроградском городском крематориуме» и торжественно объявлялось, что сожженным имеет право быть каждый умерший гражданин». Привлекались к пропаганде нового способа похорон и другие художники.

Эмблемой крематория стал ворон, сидящий на дымящемся черепе.

Состоялось несколько конкурсов проектов с премиями от 10 до 15 тысяч рублей, и уже был выделен участок под строительство грандиозного крематория: на территории Александро-Невской лавры, рядом с резиденцией митрополита. Под комплекс «крематориума» должны были отправиться большая часть Митрополичьего сада и участок набережной Обводного канала, д. 17/19.

Несмотря на протесты верующих и просьбы митрополита не осквернять лавру, подготовка к строительству шла полным ходом. Был утвержден проект гражданского инженера А. Джорогова под девизом «Жертва». Но тут выяснилось, что для воплощения масштабного проекта у Петросовета… просто нет денег.

Местные власти попытались найти финансирование в Москве, но дело затягивалось. Вскоре к Петрограду подошел Юденич и стало и вовсе не до крематория. А в декабре Петросовет уже официально постановил прекратить строительство в связи с нехваткой средств и рабочих рук.

Каплун попытался возобновить стройку весной 1920-го, но руководство лавры сумело как-то отстоять свою территорию, и крематорий было решено строить на Васильевском острове, в доме «по 14-й линии, угол Камской улицы» (бывший дом Рожкова, в котором помещался сахарный завод, потом баня; теперь он полуразрушен, но остались фундамент и дымовая кирпичная труба).

Архитектором снова стал Джорогов, и началась перестройка бани под крематорий. Ударными коммунистическими темпами (на стройке рабочие трудились, как следует из официальных бумаг, по 15–16 часов в сутки) крематорий на 14-й линии В. О., 95/97, был запущен 14 декабря 1920 года.

Специальная комиссия торжественно выбрала первого покойника, которому предстояло быть сожженным, – красноармейца Малышева девятнадцати лет.

Официальный отчет гласил: «Тело задвинуто в печь в 0 час. 30 мин., причем температура печи в этот момент равнялась в среднем 800 °C при действии левого регенератора. Гроб вспыхнул в момент задвигания его в камеру сожжения и развалился через 4 минуты после введения его туда. В 0 час. 52 мин. ткани конечностей обгорели и обнажился костяк головы и конечностей. В 0 час. 59 минут гроб совершенно сгорел, ткани еще горят; в 1 час. 04 мин. швы черепа разошлись, костяки конечностей отпали, замечается исчезновение реберных хрящей и обнажение внутренностей грудной и брюшной полости с признаками их обугливания. В 1 час. 28 мин. мозг сгорел, виден костяк в раскаленном состоянии. Внутренности продолжают гореть; в 1 час. 38 мин. голова отделилась от туловища, часть костей черепа продолжает сохранять свою форму. Видна не потерявшая форму правая лопатка, внутренности продолжают гореть, причем, видимо, оканчивается сгорание внутренностей грудной полости. Мышечная масса больше уже не видна. В 1 час. 45 мин. – никакого пламени не наблюдается; в 1 час. 59 мин. идет исключительно догорание внутренностей при продолжающемся прокаливании остатка костей без пламени. В 2 часа 25 мин. – полного распада костей еще не наблюдается. В 2 часа 48 мин. процесс сожжения окончился. В 2 часа 55 мин. открыт зольник и вынута тележка с прахом сожженного.

Оказалось: зольная масса, состоящая из золы, мелкого древесного угля, мелких частиц костей с попаданием некоторого количества более крупных кусков пережженных костей, что может быть объяснено преждевременным проваливанием через кольца пода камеры сжигания».

Но советские граждане, даже ознакомившись с данной резолюцией, почему-то не спешили отправлять своих близких в крематорий. Советские власти усилили пропаганду кремации. Для начала ее сделали публичной: любой желающий мог прийти в крематорий и полюбоваться на то, как горят трупы. Но возмущение граждан таким предельным цинизмом новой власти сделало свое дело, и посещение крематория прекратили.

Наблюдение за сгорающими человеческими телами стало «развлечением» петроградской богемы, в кругу которой любил вращаться уже упоминавшийся член коллегии Комиссариата внутренних дел Каплун. Он был вообще типичным, в некотором роде, представителем племени новых советских чиновников. Часть из них была преданными фанатиками дела революции, часть воспринимала революцию как прекрасный социальный лифт.

Каплун, по утверждению мемуаристов, был эфироманом, имел бурный роман с известной балериной Ольгой Спесивцевой и проводил все свое свободное время в салонах. К. И. Чуковский так описывал в дневнике свое общение с этой незаурядной личностью. 3 января 1921 года он записывает: «Вчера черт меня дернул к Белицким. Там я познакомился с черноволосой и тощей Спесивцевой, балериной, нынешней женой Каплуна. Был Борис Каплун – в желтых сапогах – очень милый. Он бренчал на пьяни-но, скучал и жаждал развлечений. „Не поехать ли в крематорий?” – сказал он, как прежде говорили: „не поехать ли к «Кюба» или в «Виллу Родэ?»”,А покойники есть?” – спросил кто-то. „Сейчас узнаю”. Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников. „Едем!” – крикнул Каплун. Поехал один я да Спесивцева, остальные отказались. Правил Борис Каплун. Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий. Опять архитектор, взятый из арестантских рот, задавивший какого-то старика и воздвигший для Каплуна крематорий, почтительно показывает здание; здание недоделанное, но претензии видны колоссальные. Нужно оголтелое здание преобразовать в изящное и грациозное. Баня кое-где облицована мрамором, но тем убийственнее торчат кирпичи. Для того чтобы сделать потолки сводчатыми, устроены арки – из… из… дерева, которое затянуто лучиной. Стоит перегореть проводам – и весь крематорий в пламени. Каплун ехал туда, как в театр, и с аппетитом стал водить нас по этим исковерканным залам. К досаде пикникующего комиссара, печь оказалась не в порядке: соскочила какая-то гайка. Послали за спецом Виноградовым, но он оказался в кинематографе. Покуда его искали, дежурный инженер уверял нас, что через 20 минут все будет готово. Мы стоим у печи и ждем. Лиде холодно – на лице покорность и скука. Есть хочется невероятно. В печи отверстие, затянутое слюдой, – там видно беловатое пламя – вернее, пары – напускаемого в печь газа. Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах. Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб (всех гробов было 9). Там лежал – пятками к нам – какой-то оранжевого цвета мужчина, совершено голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка: „Попов, умер тогда-то”. „Странно, что записка! – говорил впоследствии Каплун. – Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию”.

В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее – вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские – все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать. „Скоро ли? Поскорее, пожалуйста”. „Еще 20 минут!” – повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем. Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша-красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. (Перед этим мы смотрели на какую-то умершую старушку, прикрытую кисеей, – синюю, как синие чернила.) Наконец молодой строитель печи крикнул – накладывай! – похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихлящийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб – медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу – и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх – „рука! рука! смотрите, рука!” – потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. „Горит мозг!” – сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы по очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: „раскололся череп”, „загорелись легкие”, – вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу… свалку человеческих костей. Такими костями набито несколько запасных гробов, но гробов недостаточно, и кости валяются вокруг… кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа („из старых вывесок”), – и что жаль закапывать эти урны. „Все равно весь прах не помещается”. „Летом мы устроим удобрение!” – потирал инженер руки.

Инженер рассказывал, что его дети играют в крематорий. Стул – это печь, девочка – покойник. А мальчик подлетит к печи и бубубу! Это – Каплун, который мчится на автомобиле».

Крематорий просуществовал недолго: 21 февраля 1921 года печь вышла из строя, и, несмотря на все усилия Каплуна, отремонтировать ее не удалось. Выделенные на ремонт деньги, 75 миллионов рублей, возвращены так и не были, и крематорий в 1923 году передали отделу коммунального хозяйства.

В дальнейшем здание на Камской как крематорий уже не использовалось.

Всего крематорий на 14-й линии проработал меньше трех месяцев. За это время работы было сожжено 379 тел. Лишь 16 из них были сожжены по желанию родных или по завещанию, все остальные тела – в административном порядке.

В 1928 году в Ленинграде вновь решили строить крематорий, и снова на территории Александро-Невской лавры. Но монахи снова сумели отстоять свою обитель. Пошли разговоры о строительстве крематория на Волковском кладбище, но дело тоже заглохло. 23 октября 1933 года Александро-Невская лавра была официально закрыта, и в который раз опять пошли разговоры про строительство на ее территории крематория. Был составлен проект, а Свято-Духовскую церковь лавры планировалось использовать под урнохранилище. В год новый крематорий был должен пропускать 20 тысяч трупов. В 1934–1935 годах в Никольской церкви лавры проходили испытания электрической печи для сжигания трупов системы инженера Железняка. Но проект себя не оправдал, и крематорий сначала законсервировали, а весной 1941 года ликвидировали.

Городская интеллигенция протестовала против устройства крематория в лавре, и было решено устроить его на Митрофаньевском кладбище. Был утвержден новый проект, но стройка опять заглохла в виду ограниченности средств.

Снова о крематории заговорили уже в 1940 году: его планировалось открыть в Троице-Измайловском соборе. В этот раз сразу был учтен вопрос финансов: мало того что вложения по проекту требовались минимальные, их планировалось получить за счет предварительной продажи мест в колумбарии. Но снова не получилось: было решено, что не стоит открывать крематорий в центре города, среди жилых кварталов, поблизости от «важнейшей магистральной улицы города».

Но, однако, сторонники кремации не успокоились. Был предложен другой «бюджетный» проект, и снова в Александро-Невской лавре. Проект был утвержден, ив 1941 году должно было начаться строительство. Но в связи с началом войны затея с крематорием снова провалилась. 30 июня 1941 года заместитель председателя Ленгорисполкома В. М. Решкин наложил резолюцию на приказ о строительстве: «В дело. К данному вопросу придется возвратиться, когда позволят обстоятельства».

Крематорий в Ленинграде открылся уже в дни блокады. На кирпичном заводе, располагавшемся на территории нынешнего Московского парка Победы, было сожжено около 700 тысяч погибших в блокаду. Пепел высыпался в пруды, которые и сегодня сохранились на территории парка.

После войны в Ленинград было привезено оборудование для крематория из Кенигсберга, но начавшееся «ленинградское дело» снова не дало устроить в городе «кафедру безбожия».

В результате крематорий в Ленинграде открылся только в 70-х годах XX века, когда это уже не несло никакого политического подтекста.

Здание, в котором сегодня находится Санкт-Петербургский академический театр имени Ленсовета (Владимирский проспект, 12), было построено в 1826–1828 годах архитектором А. А. Михайловым (вторым) для семьи Корсаковых.

В 40-х годах XIX века к зданию был пристроен зрительный зал, малое фойе и уничтоженный впоследствии зимний сад. А спустя тридцать лет особняк был продан, и здесь разместился купеческий клуб «Орфеум».

В нем был ресторан с отдельными кабинетами и игровой зал. «Спектакльная зала» превратилась в зал для танцев. Перед революцией в ней располагался ринг для катания на роликовых коньках – тогдашнего модного увлечения. В 1917-м здесь разместился первый советский клуб имени Карла Маркса, а с октября 1918 года начал давать спектакли «Свободный театр». Но в годы НЭПа снова взял свое азарт: здесь находилось одно из самых знаменитых игорных заведений тех времен, Владимирский клуб. В повести Валентина Катаева «Растратчики» персонажи говорят: «Там, во Владимирском клубе, можете представить, прямо-таки настоящие пальмы стоят, и кабаре до пяти часов утра. В рулетку игра идет всю ночь». Но рулетку отменили раньше, чем закончился НЭП.

В 1933 году в здание въехал Театр рабочей молодежи (ТРАМ), в 1945-м – «Новый театр». И лишь в 1960 году сюда пришел Игорь Владимиров, сделавший театр, которому в 1953 году было присвоено имя Ленсовета, знаменитым. Но, впрочем, разговор не про театральное искусство.

В купеческом клубе росла весьма высокая пальма, достопримечательность зимнего сада. Кроме своей величины, она не была ничем знаменита, пока в 1870-м (по некоторым слухам, на год позже) некий проигравшийся в пух и прах купец, выйдя из игрового зала, не зашел в безлюдный обычно зимний сад и не пустил себе пулю в лоб. Так уж вышло, что это случилось как раз под пальмой.

В бывшем купеческом клубе на Владимирском проспекте сегодня расположился театр Ленсовета

Через несколько лет счеты с жизнью здесь решил свести еще один проигравшийся коммерсант, и также почему-то отправился под пальму. А потом еще и еще… Вскоре даже появилась шутка: у начинавшего сильно проигрывать спрашивали, не пора ли ему «под пальму» или он еще надеется отыграться.

Но настоящая череда самоубийств началась под пальмой во времена НЭПа – во Владимирском клубе частенько проигрывали не свои состояния, а государственные деньги, и выхода после этого было только два: или в тюрьму, или «под пальму».

Следователь и писатель Лев Шейнин описывал это время так: «В знаменитом Владимирском клубе, занимавшем роскошный дом с колоннами на проспекте Нахимсона, функционировало фешенебельное казино с лощеными крупье в смокингах и дорогими кокотками. Знаменитый до революции ресторатор Федоров, великан с лицом, напоминавшим выставочную тыкву, вновь открыл свой ресторан и демонстрировал в нем чудеса кулинарии. С ним конкурировали всевозможные „Сан-Суси”, „Италия”, „Слон”, „Палермо”, „Квисисана”, „Забвение” и „Услада”. По вечерам открывался в огромных подвалах „Европейской гостиницы” и бушевал до рассвета знаменитый „Бар”, с его трехэтажным, лишенным внутренних перекрытий залом, тремя оркестрами и уймой столиков, за которыми сидели, пили, пели, ели, смеялись, ссорились и объяснялись в любви проститутки и сутенеры, художники и нэпманы, налетчики и карманники, бывшие князья и княгини, румяные моряки и студенты. Между столиков сновали ошалевшие от криков, музыки и пестроты лиц, красок и костюмов официанты в белых кителях и хорошенькие, кокетливые цветочницы, готовые, впрочем, торговать не только фиалками».

После того как Владимирский клуб был закрыт, судьба пальмы теряется во тьме истории.

Одни говорили, что она погибла в блокаду, когда в здание театра попала бомба. Другие утверждали, что после того, как Владимирский клуб был закрыт, все экзотические растения были распределены по советским учреждениям, а знаменитая пальма оказалась в обкоме ВКП(б), у кабинета Кирова (как раз там, где попала в него пуля). Правда это или нет – неизвестно.

Но пальмы живут долго, и возможно, и сегодня знаменитая «пальма самоубийц» стоит в каком-нибудь неприметном петербургском коридоре, поджидая того, у кого выход остался только один…

Доходный дом И. Ф. Лопатина, построенный в первой половине XIX века и стоящий на углу Невского и Фонтанки, разрушенный в войну, затем бережно восстановленный и снесенный уже в наше время, помимо «литературной» биографии (в нем квартировали или гостили Белинский, Гончаров, Горький, Григорович, Достоевский, Некрасов, Панаев, Писарев, Тургенев, Тютчев) имел и собственного призрака.

В середине XIX века на одной из окраин Петербурга жила небогатая женщина, воспитывавшая дочь умершей подруги. Так вышло, что одинокие дамы познакомились с молодым, приятной внешности чиновником. Тот долго вел «двойной» роман, а затем предпочел воспитанницу и скрылся с ней. Потрясенная таким двойным предательством дама долго разыскивала чиновника и воспитанницу и, наконец, обнаружила, что те, обвенчавшись, живут в доме № 68 по Невскому проспекту. Поднявшись к двери их квартиры на последнем этаже, дама дернула звонок, а затем, открыв окно, выбросилась на каменные плиты двора.

И с тех пор грустная самоубийца в облике призрака поджидает припозднившихся одиноких мужчин на Невском проспекте, пытаясь их обнять.

Сбитый с толку царящим вокруг хаосом, в недоумении от всего происходящего вокруг, обыватель становился очень доступной жертвой. Достаточно было лишь ошеломить его. И этим сразу воспользовались налетчики. Уличные грабители привязывали к ногам пружины, закутывались в белые простыни и грабили прохожих, жутко воя и свистя. Сразу же появились легенды, что «попрыгунчики» легко уходят от милиции, перепрыгивая дома, и пр. Понятно, что большинство в эти сказки не верило, но, тем не менее, необходимый эффект этот маскарад производил. «Попрыгунчики» стали настоящей воровской легендой Петрограда тех лет. Вот как описывает действия этих грабителей Алексей Толстой в книге «Восемнадцатый год»: «Месяц тому назад Даша родила. Ребенок ее, мальчик, умер на третий день. Роды были раньше срока – случилось после страшного потрясения. В сумерки на Марсовом поле на Дашу наскочили двое, выше человеческого роста, в развевающихся саванах. Должно быть, это были те самые „попрыгунчики”, которые, привязав к ногам особые пружины, пугали в те фантастические времена весь Петроград. Они заскрежетали, засвистали на Дашу. Она упала. Они сорвали с нее пальто и запрыгали через Лебяжий мост. Некоторое время Даша лежала на земле. Хлестал дождь порывами, дико шумели голые липы в Летнем саду. За Фонтанкой протяжно кто-то кричал: „Спасите!” Ребенок ударял ножкой в животе Даши, просился в этот мир».

Упоминали этих бандитов и другие писатели. А. М. Ремизов в книге «Взвихренная Русь» писал: «За Невской заставой появились „покойники”: голодные, они ночью выходили из могил и в саванах, светя электрическим глазом, прыгали по дорогам и очищали мешки до смерти перепуганных пробиравшихся домой запоздалых прохожих».

Упоминал «попрыгунчиков» и К. К. Вагинов в книге «Гарпагониана»: «Мировой: „В свое время я на пружинах скакал, почти все припухли, а я вот живу, песни сочиняю”. Ему вспомнилась удачная ночь на Выборгской стороне, когда он в белом балахоне выскочил из-за забора и, приставив перо к горлу, заставил испуганного старикашку донага раздеться и бежать по снегу – вот смеху-то было, – и как в брючном поясе у безобидного на вид старикашки оказались бриллианты. И, сдавая кованые карты, от скуки запел Мировой старинную, сложенную им в годы разбоев песню:

Многие бандиты под шумок пользовались этим способом, но считается, что приоритет на изобретение «попрыгунчиков» остается за Иваном Бальгаузеном. Грабежи под маской покойников практиковались и до революции, но это были уникальные случаи, единичные в своем роде, как тогда выражались – «антик». Бальгаузен первый поставил этот способ на поточную основу.

Профессиональный преступник, он был известен под кличкой Ванька Живой Труп. После Октября он, приодевшись в матросскую форму, разживался экспроприациями. Этот способ заработка в дни революции носил название «самочин», и им занимались, не считая официальных властей, слишком многие, потому он быстро перестал приносить желаемую прибыль. Тогда Бальгаузен и придумал «живых мертвецов». Его знакомый, жестянщик Демидов, изготовил страшные маски и ходули с пружинами (что-то подобное продается сегодня в спортивных магазинах). Сожительница Бальгаузена, Мария Полевая, известная под кличкой Манька Соленая, сшила развевающиеся саваны. И «покойники» вышли на улицы грабить мирных запуганных обывателей…

Количество «попрыгунчиков» в разное время насчитывало от 5 до 20 человек. Сегодня уже сложно сказать какие из этих нападений были делом рук Живого Трупа со товарищи, какие – подражателей и плагиаторов. Зачинщик всего этого «покойницкого» беспредела Бальгаузен был арестован в марте 1920 года. Ему было вменено более ста эпизодов нападений. Масштаб, безусловно, потрясает. Это притом, что «попрыгунчики», естественно, выбирали для грабежа публику побогаче, которая прекрасно понимала, что в случае визита в органы правопорядка поиск преступников начнется с тщательного расследования социального происхождения пострадавшего. В лучшем случае это может кончиться обыском, а в худшем – сроком, поэтому-то пострадавшие в милицию идти отнюдь не спешили. Да и было понятно, что эту банду, гремевшую по всему городу, если бы могли поймать – уже давно бы поймали. Так что, по всей видимости, пострадавших от «живых покойников» стоит исчислять тысячами.

Когда чекистам стало ясно, что «попрыгунчики» не просто «трясут» богатеев, а своей безнаказанностью ставят под вопрос всю социалистическую законность, то за них взялись всерьез. «Живые покойники», как свидетельствует Толстой, работали и в самом центре, но все-таки более традиционными местами их грабежей были окраины: Гавань, лавра, Охта… В эти места и были высланы переодетые чекисты, рассказывающие всякому встречному-поперечному какой им богатый куш сегодня свалился. Бальгаузен быстро заглотил такую отличную наживку и был арестован.

«Малина» «попрыгунчиков» находилась в доме № 7 по Малоохтинскому проспекту. Во время обыска там изъяли 97 шуб и пальто, 127 костюмов и платьев, 37 золотых колец и еще много всякого добра.

Суд снисходительности к налетчикам не проявил: Бальгаузена и Демидова приговорили к расстрелу, а все остальные получили солидные срока. Рассказывают, что Манька Соленая, освободившись в тридцатых, работала кондуктором в трамвае.

В его банде было около 50 человек, а особо приближенных было около десяти, все они имели еще дореволюционный бандитский стаж. Ваньку Белку считают одним из отцов «самочина». Быстро оценив приоритеты новой власти, банда Белки занялась грабежом церквей, где материальных ценностей было еще много, а духовного авторитета было уже мало: священники были признаны социально чуждым элементом. Нельзя сказать, что милиция бандой Белки не занималась: к середине 1920 года несколько ее участников уже сидели на нарах, но вот взять костяк милиционерам никак не удавалось.

Расследовал дело банды сотрудник угрозыска Александр Скальберг. Он завербовал одного из ближайших товарищей Белова, и тот однажды прислал ему записку, предлагая встретиться в Таировом переулке. (Сегодня этот переулок носит имя Бринько и идет углом от Сенной площади к Садовой улице.) Криминальная история у этого переулка довольно долгая: именно в нем, например, Раскольников как-то зашел в публичный дом, и здесь проводили много времени герои «Петербургских трущоб» Всеволода Крестовского. Количество воровских притонов здесь, возможно, и уменьшилось после революции, но о каком-то реальном их исчезновении можно говорить только после 50-х годов XX века.

Итак, Скальберг отправился на встречу со своим агентом, но оказался «на приеме» у Белова. Активная деятельность милиционера уже давно не нравилась бандитам, и потому Скальберга сначала долго и жестоко пытали, пытаясь выведать, что ему удалось узнать, а потом убили, разрубив еще живого на части. Занимались этим сотрудники «контрразведки» в банде Белки: Сергей Плотников, Григорий Фадеев, Василий Николаев и Александр «Баянист» Андреев.

Коллеги Скальберга, обнаружив, что тот пропал, начали его поиски. Кто-то нашел в кармане одного из пиджаков Скальберга записку с приглашением в Таиров переулок. Стало понятно, что исчезновение сотрудника – дело рук Белки, и вопрос его ареста стал для милиционеров уже принципиальным. Розыск Белки поручили Ивану Бодунову, легендарной личности в розыске тех времен. (В свое время Юрий Герман напишет о нем повесть «Один год», а его сын, режиссер Алексей Герман, снимет по мотивам этой повести фильм «Мой друг Иван Лапшин».) Бодунов притворился скупщиком краденого и начал ходить по притонам Таирова переулка. Одновременно милиционеры пытались выйти на банду Белки традиционными способами.

Ванька Белка быстро ощутил на себе пристальное милицейское внимание и потому залег на дно, стараясь без особой нужды никуда с «малины» не выходить. Даже руководство бандой он начал осуществлять не лично, а через доверенных людей и до минимума сократил свое участие в разбоях. Белка, кстати, был настоящим мафиози в современном смысле этого слова. Он сам очень редко ходил на дело: большую часть времени у него занимало управление бандой – планирование налетов, организация сбыта, защита территорий и так далее. На определенном периоде расследования милиционеры поняли, что даже если они его возьмут, то предъявить ему будет особо нечего.

Но удача изменила вору: 7 марта 1921 года на острове Голодай (ныне Декабристов) был обнаружен труп неизвестного. Им оказался Эберман, проживавший в доме № 37 по Знаменской улице (ныне улица Восстания). Квартира убитого была осмотрена специалистами старого царского сыска, и среди разных отпечатков пальцев были найдены, в том числе, и пальцы Ивана Белова. Стало понятно, что в случае ареста ему уже не уйти от ответственности.

Милиционерам несколько раз удавалось подойти к банде на расстояние пистолетного выстрела, но не более того. Осенью 1920-го и зимой 1921-го милиционеры и бандиты сталкивались четыре раза. В перестрелках погибли пять милиционеров: сотрудники угрозыска Дурцев и Котович, участковый уполномоченный Юделевич и два постовых. Но несли потери и бандиты. Зимой 1921 года при задержании были убиты в перестрелке ближайшие подручные Белки: Ваганов, Конюхов, Сергун – и еще нескольких арестовали. Вскоре в перестрелке погиб и один из руководителей банды: Антон Косов по кличке Тоська Косой.

В этом доме закончилась криминальная карьера Ваньки Белки

К весне 1921 года на счету банды, как считали милиционеры, было двадцать семь убийств и более двухсот краж, разбоев и грабежей…

Но, в конце концов, кто-то из банды сообщил Бодунову (вероятно, спасая свою жизнь) адрес «малины», где скрывается Белка: Лиговский, 102 (этот дом цел до сих пор, и желающие могут его посетить). Также Бодунов узнал, что на «малине» скоро планируется воровская сходка для решения насущных проблем. Дом взяли под наблюдение, а когда воры собрались, попытались их арестовать. Те так просто сдаваться не собирались: завязалась жестокая перестрелка. В ней были убиты несколько милиционеров, а также сам Белка, его жена и еще около десяти бандитов.

Остальные сдались, но это им не помогло: все члены банды были расстреляны по приговору суда.

Легендарная петербургская авантюристка, Ольга Зельдовна Сегалович, родилась в 1869 году в Стрельне. Ее отец в начале 60-х годов XIX века открыл в Царском Селе филиал известной парижской ювелирной фирмы и вскоре стал модным поставщиком изделий для высшего петербургского общества. У Зельда было четверо детей, и он сумел дать им всем отличное образование. Дочери Ольга и Мария обучались в одном из лучших петербургских пансионов. Но в конце 80-х дела фирмы Сегаловича пошатнулись, а к началу 90-х годов XIX века он был практически разорен. Содержать семью ему помогал старый друг, немец Эдуард Альбертович Цабель, профессор Петербургской консерватории. И как-то так вышло, что Ольга, уже засидевшаяся в девках, в 25 лет вышла за Цабеля замуж, приняв при этом лютеранство.

Молодые поселились у Цабеля, на Казначейской улице, в доме № 6. Оказавшись в центре столичной жизни, Ольга начинает пользоваться большой популярностью у мужчин. Она принимает от готовых на все поклонников роскошные подарки и напропалую одалживает деньги, стараясь поддерживать образ жизни того круга, в котором она хочет вращаться. После нескольких громких скандалов (связанных как с ее бурной личной жизнью, так и с долгами) терпение пожилого мужа лопается, и в 1901 году он разводится с Ольгой. Впрочем, следующий брак Ольги не заставил себя ждать. В 1902 году она вышла замуж за крупного чиновника фон Штейна, приняв православие и сменив отчество на Григорьевну. Жили они в доме № 23 по 10-й линии Васильевского острова. Но вскоре выяснилось, что Ольге Григорьевне недостаточно и зарплаты штатского генерала. Она начинает «оказывать услуги» по устройству на работу. Проще говоря, занимается мошенничеством: берет деньги за устройство на престижную должность, и – на этом ее общение с клиентом заканчивается.

Почему люди несли ей свои деньги? Дело в том, что по существовавшим тогда традициям при поступлении на ответственную должность от претендентов требовали солидный денежный залог – как свидетельство их добропорядочности. Например, отставному фельдфебелю по фамилии Десятый Ольга предложила должность заведующего хозяйством небольшого лазарета, которым сама и владела. Но потребовала от него залог в 4000 рублей. Старик сумел найти требуемую сумму, хотя это и были его последние деньги. Но, уже отдав Ольге деньги, он случайно узнал, что таких «претендентов» на должность уже несколько, и с каждого взят немалый залог. Отставник бросился к Ольге и на коленях умолял ее вернуть деньги, обещая что никому ничего не скажет. Но та была непреклонна: о каких деньгах ей говорят? Все это поклеп и ложь, денег она в глаза не видела! Через месяц старик скончался.

Мещанин Марков отдал госпоже фон Штейн залог в 3000 рублей, и его, оплатив паспорт и дав 100 рублей на расходы, отправили в Вену подыскивать для покупки виллу с садом. Найдя подходящую недвижимость, Марков отбил телеграмму фон Штейн, но ни ответа, ни денег для покупки виллы не получил. Его командировочные кончились довольно быстро: сначала он попрошайничал на улицах, а затем, отчаявшись, обратился в русское посольство и был этапом, как бродяга, отправлен в Петербург.

Ольга между тем поместила в газете «Новое Время» объявление, что ей требуется управляющий для золотых приисков в Сибири. Некто Свешников внес залог за должность в 45 000 рублей и отправился в Сибирь. Пока он пытался там найти мифические прииски, Ольга приняла на эту должность еще несколько претендентов – и с каждого взяла немалый залог. Ей нельзя отказать в таланте общения с людьми: ни один (!) из обманутых так и не обратился в полицию, опасаясь связей Ольги в высших кругах столичного общества.

Но этим мошенническая деятельность госпожи фон Штейн не ограничивалась: она продавала поддельные полотна Рубенса, фальшивые золотые слитки и все, что имело хоть какой-то спрос. Есть на ее счету даже уникальное по тем временам преступление: освоив вождение автомобиля, она угнала машину и тут же заложила ее в ломбарде. Именно фон Штейн стала первой русской угонщицей автомобилей.

Между тем из Австрии вернулся обманутый Марков. Он стал первым, кто воззвал к правосудию: Марков обратился к прокурору М. И. Крестовскому, и тот начал расследование. 13 августа 1906 года Ольга Григорьевна была арестована, вот тут и выяснилось, что ее связи в высоких кругах вовсе не были мифом: по протекции Победоносцева Ольгу выпустили из тюрьмы под поручительское письмо.

Фон Штейн вменялось семнадцать крупных афер. 4 декабря 1907 года начался суд, но тут выяснилось, что мошенница, отпущенная под залог в 10 000 рублей, – исчезла. У ее адвоката начались неприятности. Ольгу обнаружили в Соединенных Штатах, и после дипломатической переписки она была арестована и выслана на родину.

Адвокаты не хотели иметь с ней дела, но в итоге она наняла известного юриста Бобрищева-Пушкина-старшего. 4 декабря 1908 года начался суд, продолжавшийся две недели. Благодаря Бобрищеву-Пушкину значительная часть обвинений была снята, а по двум оставшимся статьям: «присвоение денег» и «денежные растраты» – Ольга получила 1 год и 4 месяца тюремного заключения.

Освободившись, она снова начала появляться в свете и даже отыскала себе мужа, став баронессой фон дер Остен-Сакен.

Барон прекрасно знал, что представляет собой его жена, и согласился на брак только потому, что ему были очень нужны деньги, а Ольга обещала ему уплатить 10 000. Стоит ли говорить, что никаких денег он так и не получил.

В 1915 году баронесса вновь оказалась на скамье подсудимых по обвинению в мошенничестве с заемными векселями в особо крупных размерах.

Она отказалась от адвоката и защищала себя сама. Последнее слово она произносила в течение трех часов. 21 февраля 1916 года огласили приговор: пять лет тюремного заключения. Но отсидеть этот срок ей не удалось: наступила Февральская революция, и родня смогла вытащить Ольгу из тюрьмы.

Настал октябрь 1917-го, и наступила разруха. Теперь Ольга обещает гражданам обменять их ценности на продукты. Понятно, что, сдав ей ценности, продуктов граждане так никогда и не увидели. Ольга вновь становится светской львицей, роскошно одевается и меняет квартиры как перчатки. Один раз, в 1919 году, ее пытались привлечь к ответственности за мошенничество, но у следствия не хватило улик.

Закончилась ее карьера мошенницы только в январе 1920 года, когда Ольга в обмен на изделия из золота взялась достать для некоего гражданина Ашарда сало, сахар и сливочное масло. Получив вперед ценности, она назначила Ашарду встречу для передачи продуктов. Не дождавшись Ольги, тот пошел в 29-е отделение милиции, и уже через сутки, опознанная еще по царскому альбому фотографий мошенников, Ольга вновь оказалась на нарах.

Большевистский суд вдаваться в юридические тонкости не стал, и 28 января 1920 года Ольга была приговорена к бессрочным исправительным работам. Отбывать наказание ее отправили в Кострому. Но и там Ольга не растерялась: она сумела очаровать начальника костромской исправительной колонии Кротова. Тот сначала добился досрочного освобождения для своей подопечной, а затем, уволившись, последовал за ней в Москву и занялся криминалом. Парочка, представляясь сотрудниками уголовного розыска, по мелочи обирала доверчивых жителей новой столицы, но душа Ольги просила большего. Мелкий криминал был ей не особо интересен. В итоге Кротов и Штейн разместили в газетах объявления, обещая выслать по предоплате в провинцию любой товар. В условиях советского дефицита и неравномерности снабжения это была великолепная идея, принесшая им долгожданное богатство. Уже через несколько месяцев мошенники ездили на роскошном собственном автомобиле.

Но в 1923 году милиционеры вышли на след парочки, и в перестрелке с сотрудниками МУРа Кротов был убит. Ольга прикинулась невинной овечкой, рассказав, что была запугана сумасшедшим Кротовым, обвинила его в изнасиловании, избиениях, запугивании и прочих ужасах.

Ее отдали на поруки родственникам, которые жили в Шувалове но весьма скоро те лишились всех сбережений, и их терпение лопнуло – в 1924 году Ольга получила за кражу 12 месяцев условно.

Казалось бы, что для такой прожженной фурии условный срок? Но возраст у Ольги был уже не юный, да и взять денег для «представительства» ей было негде.

Она покатилась вниз по социальной лестнице: пила, ночевала на вокзалах, нищенствовала… Соломинкой, за которую она сумела ухватиться в этом падении, стал бывший красноармеец, торговавший квашеной капустой на Сенном рынке. Ольга вышла за него замуж, и в 30-х годах XX века ленинградцы показывали знакомым в капустном ряду бывшую «генеральшу фон Штейн».

Леонид Пантелкин родился в 1902 году в городе Тихвине Новгородской губернии. Там же закончил начальную школу, а затем получил престижную по тем временам профессию печатника-наборщика. Работал Пантелкин в типографии газеты «Копейка». В 1919 году он добровольно вступил в Красную армию и вскоре дослужился до должности командира пулеметного взвода. В 1921 году, в связи с окончанием Гражданской войны, был уволен в запас. Летом того же года Пантелкин был принят на должность следователя в военно-контрольную часть дорожно-транспортной Чрезвычайной комиссии Объединенных северо-западных железных дорог, находившуюся во Пскове.

Когда у него появилась фамилия-псевдоним – Пантелеев – сказать сложно. Некоторые исследователи считают, что он взял ее, устраиваясь на работу в ЧК, для конспирации. Но его чекистская карьера закончилась быстро: уже в январе 1922 года Пантелеев был уволен из органов ВЧК «по сокращению штатов». Но вот что странно: номер приказа и конкретная дата увольнения в материалах его личного дела отсутствуют. Этот факт дает некоторым исследователям право предполагать, что увольнение не было оформлено надлежащим образом потому, что Леньку никто не увольнял. Просто он перешел на нелегальное положение с целью внедриться в преступную среду. Или, как полагают некоторые исследователи, чтобы облегчать коллегам-чекистам конфискацию драгоценностей у «бывших людей» и нэпманов. Впрочем, по другой версии, столь внезапное увольнение было связано с тем, что Леньку поймали на бандитизме, а «рекламировать» чекиста-бандита никто не хотел, и потому его быстро уволили, нарушая все нормы.

Какая из этих версий ближе к правде – определить сегодня не представляется возможным. Так что будем говорить о нем как об обыкновенном бандите.

Сразу же после увольнения Пантелеев переехал в Петроград, где собрал банду. В нее вошли сослуживец Пантелеева по Псковской ВЧК Варшулевич, бывший комиссар батальона и член РКП(б) Гавриков и «профессиональные» уголовники Александр «Пан» Рейнтоп и Михаил «Корявый» Лисенков.

Вот как описывает первое дело банды Пантелеева журнал «Суд идет» от 1925 года:

«Начал „работу” Ленька Пантелеев со своей шайкой с вооруженного налета на квартиру богатого ленинградского меховщика Богачева в дом № 39 по улице Плеханова (Казанской).

Около 4 часов дня 4 марта 1922 года в квартиру Богачева кто-то постучался. К двери подошла прислуга, Бронислава Протас, и спросила:

– Кто там?

Ей ответили вопросом:

– Дома ли мадам с Симой и где Эмилия?

Протас ответила, что Богачевой нет дома, а Эмилия лежит больная. Затем она спросила:

– Кто это там, не Ваня ли?.. (Знакомый Эмилии.)

Голос из-за двери ответил:

– Да.

Бронислава отперла дверь.

В квартиру вошли двое неизвестных и сразу же обратились к дочери Богачевой с возгласом:

– Ах, Симочка!

В этот же самый момент они наставили револьверы на трех женщин и, загнав их в последнюю комнату, связали.

Один из вошедших, в военной шинели, руководивший налетом, приставил револьвер к виску Протас и потребовал указать, где лежат ценности и дорогие вещи.

– Если ты этого не скажешь, я прострелю тебе, как цыпленку, голову, – пригрозил налетчик.

Но Протас ответила, что не знает, где хранятся „господские” ценности. Тогда налетчик в военной шинели сказал:

– Мы и без тебя все, что нам нужно, найдем.

Взломав хорошо заточенным стилетом шкафы, грабители забрали меховые и ценные вещи и, сложив их в корзину, взятую из кухни, вынесли ее с парадного хода.

Налетчик в серой шинели был Ленька Пантелеев. Это было его первое бандитское дело. У Богачевых было похищено на очень крупную сумму. Но при дележе добычи Пантелеев сказал своим сообщникам, что на всем этом деле „взяли всего фунт дыму”.

Следующий налет не заставил себя ждать: 18 марта около девяти часов вечера Пантелеев с подельником взяли квартиру доктора Я. М. Грилихеса в доме № 1 по Апраксину переулку. Доктора дома не оказалось, а прислуга, где лежат деньги – не знала, и потому налетчики ограничились вещами. После этого налеты прекратились. Как потом пояснил Ленька – он себя просто плохо чувствовал и отдыхал „на хате у марухи”».

В июне бывший сотрудник ЧК Васильев ехал по Загородному проспекту в трамвае № 9 и увидел Пантелеева. Тот заметил, что Васильев к нему пробирается, соскочил на ходу с трамвая и побежал. Васильев догнал его, схватил за тужурку, но Пантелеев вырвался и нырнул в проходной двор Госбанка, ведущий на Фонтанку. Васильев закричал: «Держите его!» – и Пантелеев выстрелил в него два раза. Караульный начальник охраны Госбанка Б. Г. Чмутов попытался остановить Пантелеева уже на набережной, но тот застрелил его и юркнул в переулок.

В июне же некий Вольман сообщил, что Пантелеев скрывается в квартире 6 дома № 8 по Эртелеву переулку (ныне улица Чехова), у своей сожительницы. Там был проведен обыск, но Пантелеева не нашли. Его сожительницу, Валентину Цветкову, и доносчика Вольмана на всякий случай арестовали. Благодаря обыску и показаниям задержанных удалось выйти еще на несколько квартир, где скрывался Ленька. Живущие там женщины были также арестованы.

Но 26 июня он совершил налет на квартиру доктора Левина в доме № 29 по Большому проспекту Петроградской стороны. Переодевшись матросом, он попросил доктора о помощи, и когда тот его принял, то в кабинет зашли еще два матроса – подельники Леньки.

9 июля Пантелеев с подельниками «взяли» квартиру Аникиева в доме № 18 по Чернышеву переулку (ныне улица Ломоносова). Здесь они представились чекистами и даже предъявили ордер на обыск. Через несколько дней прием с обыском Ленька повторил на квартире владелицы трактира Ищенс в Толмазовом переулке (ныне переулок Крылова).

Но его воровская удача, похоже, заканчивалась. Ленька начал грабить пассажиров извозчиков. В конце августа пострадали две компании: одна на Марсовом поле, вторая на улице Толмачева (нынешней Караванной).

А 4 сентября на проспекте Нахимсона (ныне – Владимирский) кто-то крикнул конным милиционерам: «Держите его! Это налетчик!» Указанный человек побежал, завязалась перестрелка. Налетчик успел забежать в парадную дома № 8 по Колокольной улице, где и был взят. Это оказался ближайший помощник Леньки Дмитрий Иванович Беляев-Белов. Его отвезли в Мариинскую больницу, но там он умер от ран.

В это же время на углу Морской (ул. Большая Морская) и Почтамтского переулка двое неизвестных остановили артельщика пожарного телеграфа Манулевича. Они забрали у него чемодан, полный денег, и исчезли.

Через несколько часов в магазин «Кожтреста», на углу проспекта 25-го Октября (Невский проспект) и улицы Желябова (ул. Большая Конюшенная) вошел квартальный 3-го отделения милиции, желая по какому-то поводу переговорить с заведующим (ныне в этом помещении находится «Дом военной книги»). В это же время по лестнице в магазин поднимался помощник начальника 3-го отделения Бардзай. Увидев в магазине двух клиентов, примеряющих ботинки, он узнал кого-то из них и закричал: «Руки вверх!» Но неизвестные сунули руки в карманы, и квартальный выстрелил. Завязалась перестрелка, Бардзай был ранен и вскоре умер. Но совершенно случайно неподалеку оказалась группа чекистов, которые, услышав выстрелы, тут же побежали к магазину. Стрелявшие были арестованы. Двумя посетителями магазина оказались Ленька Пантелеев и Дмитрий Гавриков.

Оба бандита охотно сотрудничали со следствием, и вскоре несколько членов банды и несколько наводчиков были арестованы. Через три недели в зале Петроградского трибунала начался суд. Пантелеев и Гавриков признали себя виновными и только отрицали перестрелку в обувном магазине, говоря, что стреляли сами милиционеры. Ленька не боялся выглядеть бандитом, но не хотел быть убийцей: в суде он заявил, что убийство охранника Госбанка Чмутова было случайным.

Во время заседания Пантелеев вел себя вполне характерно: ругался матом, много шутил, читал стихи Сергея Есенина, пытался петь блатные песни, в том числе свою любимую «Люблю я пивную „Самара”, / где часто бывает Тамара», и даже начал ухаживать за невестой своего адвоката, которая посещала процесс. На вопросы судьи отвечал дерзко и в итоге сказал: «Граждане судьи, к чему весь этот балаган? Все равно я скоро сбегу».

В тюрьме «Кресты» Пантелеев был заключен в камеру № 196, Лисенков в камеру № 195, Рейнтоп – в камеру № 191, а Гавриков – в камеру № 185. Все эти камеры находились в 4-й галерее. В ночь с 10 на 11 ноября 1922 года, воспользовавшись помощью надзирателя, вся эта дружная компания совершила побег. Это, кстати, был первый удачный побег из «Крестов». Перепрыгнув через забор тюрьмы, бандиты разошлись: Пантелеев и Гавриков пошли к Неве по направлению к Николаевскому мосту, а Лисенков и Рейнтоп направились к Марсову полю.

На самом деле, только острое Ленькино чутье спасло банду от немедленного ареста. Взявшиеся за дело сотрудники ГПУ мгновенно вычислили надзирателя, помогавшего бандитам бежать, и тот признался, что через три дня после побега он должен был встретиться с бандитами на Обводном канале под Американскими мостами. Чекисты привезли туда надзирателя, но Ленька заметил, что за тем кто-то следит, и решил на встречу не идти.

Пантелеев и Гавриков понимали, что необходимо уходить из Петрограда, но хотели немного подзаработать, чтобы было с чем ложиться на дно. Ленька решил уходить в Эстонию, на границе с которой он знал «нужных людей». Жили они все это время, по большей части, в воинских кассах Московского вокзала. Несколько раз ночевали на «малинах» в районе Пряжки, где Ленька многих знал.

Бандиты извлекли из тайника бриллиант, оставшийся с одного из налетов, и на Обуховской толкучке купили четыре пистолета, кожаные куртки и буденовки. Обзавелись они и фальшивыми документами. Для начала стали раздевать прохожих на Марсовом поле. Лежали на склоне Лебяжьей канавки и, когда патрульный милиционер был далеко, а прохожий близко, резко выскакивали и раздевали того. Как потом говорил на следствии Гавриков, старались не рисковать, раздевали не более четырех человек за ночь. Когда они поняли, что на Марсовом появились переодетые сотрудники угрозыска, то сменили место грабежей, перейдя в район Сергиевской (ныне улицы Чайковского) и Кирочной улиц. Здесь не обошлось только грабежом: они убили нескольких прохожих, в частности инженера Студенцова с женой. Пантелееву показалось, что Студенцов вынимает из кармана револьвер, и он застрелил его, а потом, чтобы избавиться от свидетеля, и жену.

Время от времени они встречались с Рейнтопом и Лисенковым, но вместе не работали: вдвоем уходить с небольшого дела было безопасней.

Наконец бандиты решили, что пора браться за серьезные дела. Вчетвером они вошли в квартиру профессора Романченко в доме № 12 по 10-й Роте Измайловского полка (сегодня это 10-я Красноармейская улица). Профессора убили, а его жену тяжело ранили. Застрелили и собаку, которая лаяла на грабителей. Через два дня был совершен еще налет, а потом и еще один.

Запятнав руки кровью, Ленька начал нервничать. Как-то, когда он шел по Столярному переулку, ему показалось, что за ним идет агент. Обернувшись, он увидел глядящего на него матроса и уложил того двумя выстрелами из револьвера. В другой раз он также стрелял в случайного прохожего, но тут его подозрения были обоснованны: раненый оказался сотрудником милиции, хотя и не подозревал, кто в него выстрелил.

В декабре 1922 года, за несколько дней до Нового года, Ленька с Швриковым решили взять ресторан «Донон». Это был серьезный куш. «Донон», располагавшийся на набережной Мойки, 24, еще в царское время считался одним из лучших городских ресторанов, а когда он был снова открыт во времена НЭПа, в нем собиралась только изысканная и очень богатая публика. В СССР продолжался сухой закон, но в «До-ноне» подавали. Швейцар, стоило ему увидеть милиционера, давал сигнал, и все бутылки в мгновение ока исчезали со столов и возвращались туда только после отбоя тревоги.

…Пьяные Пантелеев и Гавриков вошли в переднюю «Донона», и швейцар, тут же почувствовав в этой парочке что-то неладное, дал тревожный звонок. В холл вышел метрдотель, готовый уладить «неудобную» ситуацию, но, увидев просто двух пьяных гуляк, вызвал милицию, которая находилась в соседнем доме. Ленька обернулся и увидел, что в длинный коридор «Донона» входят милиционеры. Он толкнул Гаврикова, и они побежали в сад ресторана. Там их нашли и повели в отделение, приняв за обычных подвыпивших хулиганов. Когда Леньку выводили на набережную через железную калитку в воротах, он развернулся и резко ударил милиционера кулаком в лицо, дворника – ногой в живот и, достав револьвер, побежал, отстреливаясь, по набережной влево, в сторону Марсова поля. Ему стреляли вслед, ранили в руку. Ленька добежал до Пантелеймоновской церкви, забежал внутрь и спрятался между колонн.

Гаврикову вырваться не удалось, и в отделении он был быстро опознан. Началась суета: упустили самого Леньку Пантелеева! Тут же вызвали кинолога с собакой, она взяла след, довела до церкви и остановилась. Агенты обыскали все вокруг, но Леньку так и не нашли. Отлежавшись, тот перетянул рану платком и отправился на Пряжку, в одну из «малин», о которой не знал Гавриков. Между тем город уже прочесывали частым гребнем. Милиционеры понимали, что подстреленный Ленька уйти далеко не мог. А тот по проспекту Володарского (Литейному) вышел на Невский и тут же увидел патруль, который был явно занят его поисками. Ленька сел на каменную тумбу у дома № 72, поднял воротник тулупа и притворился спящим дворником. Один из патрульных подошел к нему с вопросом, не видел ли тот чего. Но Ленька разыграл из себя дурачка, жалостливо повторяя, что «всего три дня, как из деревни приехал». Милиционер махнул рукой, и патруль пошел дальше.

Ленька отлежался и, снова испытывая судьбу, взялся за грабежи в компании Корявого и Пана. За этот период на его счету 10 убийств, около 20 уличных грабежей и 15 вооруженных налетов. В частности, он убил некоего Иванова, возвращавшегося с девушкой с вечеринки. На Боровой улице Ленька в одиночестве остановил извозчика и наставил на пассажиров пистолет, приказав раздеваться. Тут лошадь чего-то испугалась и понесла. Ленька выстрелил вслед и убил Иванова.

Между тем в городе было размещено двадцать милицейских засад: на всех «малинах», где Ленька, по мнению чекистов, мог появиться. Его чуть не взяли на «малине» на улице 3-го Июля (ныне Садовая), напротив Сенного рынка. Ленька позвонил, ему открыли дверь, и он увидел у себя под носом ствол нагана. Ленька мгновенно выстрелил, милиционеры начали стрелять в ответ, но когда они осмелились выйти из квартиры, то Пантелеева уже тут не было. Он отправился на Социалистическую улицу, в дом № 6. Но на этой «малине» он пробыл всего несколько часов: чутье подсказало ему, что вокруг стягиваются милицейские силы.

В этом доме квартировал польский вор Мицкевич: последняя «малина» Леньки Пантелеева

Такая же ситуация повторилась и у Корявого. Он пришел в «малину» в Столярном переулке, но, когда ему открыли дверь, почувствовал что-то неладное: у всех членов банды развилось прямо звериное чутье. Корявому предложили войти, он постоял несколько секунд, вглядываясь в темноту квартиры, и, резко развернувшись, побежал по лестнице вниз. Открывший дверь агент выстрелил ему вслед, но у пистолета случилась осечка. Выскочил второй агент и открыл огонь. Корявый залег в сугробе и начал отстреливаться. Вскоре он ранил одного из агентов, но второй продолжал в него стрелять. Вскоре у бандита кончились патроны, и, поняв, что агент тоже перезаряжает свой пистолет, Корявый вскочил, рванул к подворотне и скрылся.

На следующий день Корявый и Ленька встретились и решили отправиться на «малину», о которой, как они были уверены, сотрудники органов не знают. На Можайской, 38, в квартире 21, жил польский вор Мицкевич с женой и взрослой дочерью. Пантелеев был уверен, что эту квартиру невозможно вычислить. Он вошел по-хозяйски, держа в левой руке гитару, а в правой – корзинку с закуской. И сидевший в засаде агент тут же выстрелил. Первым выстрелом он сбил Леньку с ног, вторым – прикончил его. Лисенков был ранен в шею и настолько ошеломлен этой внезапной атакой, что тут же поднял руки.

В протоколе осмотра места происшествия было написано: «Рост покойника примерно 176 см, волосы крашеные, шея толстая. С левой стороны, выше глаза на голове трупа шрам, закрывающий проход пули. Очертания лица ясно доказывают оригинал фотографического снимка известного бандита-рецидивиста Леонида Пантелеева. (…) В карманах трупа найдено: браунинг испанский и маузер, черный новый бумажник, в нем 2600 руб., документы на имя Иванова: трудовая книжка и удостоверение личности, две цепочки желтого металла, медаль с надписью „За усердие”, браслет желтого металла, перстень с двумя белыми и одним красным камнем, кольцо с дамским портретом, кольцо желтого металла с голубым камнем».

В тот же день, 13 февраля 1923 года, в вечерней «Красной газете» появилось сообщение:

«АРЕСТ ЛЕНЬКИ ПАНТЕЛЕЕВА

В ночь с 12 на 13 февраля уголовным розыском и ударной группой по борьбе с бандитизмом после долгих поисков пойман известный бандит, прославившийся за последнее время своими зверскими убийствами и налетами Леонид Пантелеев по кличке Ленька Пантелеев. При аресте Ленька был убит.

Вместе с Пантелеевым задержан и другой бандит – Мишка Корявый, который во время ареста ранен в шею».

В тот же день был арестован в «малине» на углу Сенной площади и Международного (Московского) проспекта Сашка Пан.

Всего по делу было арестовано около 50 человек, большинство из которых было виновато в том, что укрывало членов банды и покупало у них вещи с разбоев.

Большая часть арестованных после суда были расстреляны.

Но сообщение о смерти, как ни странно, не положило конец Ленькиным приключениям. Вскоре на улице 3-го Июля произошел налет на квартиру, а производившие его бандиты представились… Пантелеевым и Корявым, чем повергли владельцев квартиры в дикую панику. Еще бы не паниковать – их грабили… покойники!

Чекисты решили, что необходимо предъявить простому обывателю труп Леньки. Было произведено искусственное оживление лица Пантелеева, и несколько дней его труп лежал в морге Обуховской больницы на Фонтанке, чтобы в его смерти могли убедиться все желающие. Знаменитое фото Леньки Пантелеева с бинтом на голове сделано именно тогда – это фотография мертвого тела.

Ленька Пантелеев: уверяют, что это фото мертвого тела

Но, что интересно, родными и близкими предъявленный труп опознан не был. Более того, многие говорили, что чекистами был выставлен труп 30-летнего мужчины, а Ленька был значительно моложе. Все точки мог расставить открытый судебный процесс над членами банды, но он так и не состоялся: 17 человек из банды Пантелеева были спешно расстреляны 6 марта 1923 года, фактически без суда и следствия.

…А налеты от имени Леньки продолжались.

Непонятно, какими резонами руководствовались криминалисты, но голову Пантелеева, столь искусно восстановленную, отделили от тела и поместили в банку с формальдегидом. Она и сегодня хранится на кафедре криминалистики юридического факультета Санкт-Петербургского университета. Тело без головы было захоронено в общей могиле на Митрофаньевском кладбище.

…Через несколько месяцев после похорон обезглавленного тела Леньки Пантелеева в милицию пришел бывший сотрудник, хорошо Леньку знавший, и заявил, что видел того на улице. Хотел он подойти, но Ленька, заметив его, убежал. Бывший сотрудник написал заявление, но ходу этой бумаге так и не дали.

То ли было решено, что бандитскому символу Петрограда ни к чему воскрешение, то ли чекистское начальство и так знало, что Ленька жив…

При императрице Анне Иоанновне на этом месте был построен «Винный городок», система винных складов. А в 1868 году его преобразовали, под руководством архитектора В. П. Львова, для краткосрочного содержания арестантов. Через 16 лет началось строительство современной тюрьмы. По проекту архитектора А. О. Томишко ее строили сами заключенные, переезжая, по мере готовности, в новые корпуса и одновременно разрушая старые. Готовый комплекс включал в себя два пятиэтажных крестообразных корпуса – отсюда и произошло столь образное название. Согласно одной из легенд, связанной с этой тюрьмой, Томишко был масоном и воплотил в архитектуре пенитенциарного заведения символику тайных обществ. Но, скорее всего, все обстоит проще: Томишко вдохновлялся архитектурой немецкой тюрьмы «Моабит», находящейся под Берлином и выстроенной в форме звезды.

Рядом с «Крестами» был выстроен административный корпус с церковью, дома для надзирателей, кухня с пекарней, четыре больничных корпуса, инфекционный корпус, баня, котельная с электрогенератором, ледник, кузница – всего 20 отдельно стоящих зданий, часть которых была связана переходами или чугунными трапами.

«Кресты» были построены по последнему слову техники: для освещения использовалось электричество, были проведены системы центрального отопления, водоснабжения и канализации. Унитазы в тюрьме настолько потрясали советских зэков, что родилась легенда, что их поставил, использовав деньги от полученной Сталинской премии, один из конструкторов, трудившийся в 30-е годы прошлого века в здешней «шарашке». Чаще всего упоминается авиаконструктор Андрей Туполев, но есть и еще несколько «кандидатов в благотворители». Туполев, кстати, в «Крестах» не бывал, хотя и, действительно, сидел.

Еще одна легенда гласит, что, когда тюрьма была достроена, Антоний Томишко на аудиенции у императора отрапортовал: «Ваше величество, я для Вас тюрьму построил». Царь обиделся: «Не для меня, а для себя!» – и велел замуровать зодчего в одной из камер. Считается, что Томишко замурован в камере № 1000, и никто не знает, где она находится. А всего в «Крестах», согласно легенде, осталось 999 камер. На самом деле в «Крестах» было 960 камер, рассчитанных на 1150 человек. Да и Томишко умер дома, в кругу семьи, в 1900 году, успев построить в Петербурге ряд жилых домов, а также великокняжескую усыпальницу в Петропавловской крепости.

До 1917 года в тюрьме успели посидеть такие знаменитые арестанты, как А. Ф. Керенский, П. Н. Милюков, Л. Д. Троцкий, А. В. Луначарский, В. А. Антонов-Овсеенко, Л. Б. Каменев, М. И. Калинин и другие.

Настала Февральская революция… Разгоряченная революционными лозунгами толпа, митинговавшая у Финляндского вокзала вечером 27 февраля, по призыву М. И. Калинина отправилась штурмовать «Кресты». Тюрьма была захвачена, все заключенные – и уголовные, и политические – выпущены, а их личные дела были сожжены на костре, разведенном во дворе. Но недолго пустовала тюрьма: тут же в «Крестах» оказались министры царского правительства и высокопоставленные полицейские. В частности, бывший премьер-министр Б. 3. Штюрмер, который здесь и умер в конце 1917 года. Затем, уже после Октября, в камерах «Крестов» оказались сторонники Временного правительства.

Из-за тюремных решеток «Крестов» смотрели на волю и выдающиеся деятели русской культуры. В «Крестах» сидели: Л. Гумилев, автор «Черного квадрата» К. Малевич, Н. Заболоцкий, востоковед Т. А. Шумовский, химик А. А. Ливеровский, актер Г. Жженов, полководец К. К. Рокоссовский и многие, многие другие. В тюремной психбольнице умер в блокаду писатель Даниил Хармс.

В блокаду большая часть заключенных была или отправлена на фронт, или эвакуирована на восток. В «Кресты» попадали совершившие преступления в блокадном городе и пленные немцы. Ряд тюремных зданий и сооружений был поврежден немецкими обстрелами, а 7 ноября 1941 года при авианалете были снесены Северные ворота и убиты двое постовых.

За всю историю «Крестов» бежали отсюда всего несколько раз. Первым стал легендарный побег Леньки Пантелеева и троих его товарищей осенью 1922 года. Следующий побег произошел через 47 лет – в последний день августа 1969 года. Заключенный во время прогулки перелез сначала во двор тюрьмы, а затем по решеткам поднялся на крышу здания, откуда уже спустился на Арсенальную набережную.

Красиво сбежали двое заключенных 20 сентября 1984 года. Они изготовили поддельные служебные удостоверения, использовав для этого газетные вырезки и цветные нитки из расплетенных носков. Затем, возвращаясь с прогулки, отстали от остальных, проникли в служебные помещения и вышли на свободу вместе с посетителями тюрьмы. Но, похоже, больше всего побег испугал их самих: один вернулся уже на следующий день, а еще через день был задержан и второй.

Но самым легендарным беглецом из «Крестов» стал Сергей Мадуев по кличке Червонец, знаменитый бандит, не признающий никаких правил. Прозвище Червонец он получил, потому что в такси всегда расплачивался десяткой, чтобы не «поломать фарт» (а в те годы поездка в такси редко стоила больше пяти рублей).

О Мадуеве в воровском мире ходили легенды. Казалось, он не ведает страха, как будто ему ампутировали это чувство. А ведь он жил в СССР, где люди боялись просто свободно высказать свое мнение. В 1989 году он застрелил нахамившего ему швейцара в одном из ленинградских кафе. Свидетелями этого убийства были посетители и работники: десятки людей. Мадуев обвел всех взглядом и спросил: «Кто-то хочет еще?» И только после этого ушел. Однажды он украл общак у воров Тбилиси и Ташкента. Был приговорен воровским сообществом к смерти, но сумел отбиться от 12 (!) человек, что пришли к нему в камеру. Мадуев хорошо знал единоборства и отжимался от пола более 400 раз. Зная его силу, в «Крестах», во время допросов, его держали в специальной стальной клетке.

Хотя, если придерживаться фактов, беглецом Мадуев так и не стал – побег не удался. Он сумел обольстить своего следователя, Наталью Воронцову, и она передала ему револьвер (влюбленную следовательшу осудили на 7 лет). 3 марта 1991 года Мадуев тяжело ранил конвоира, но был задержан и приговорен к расстрелу, который позже, в силу моратория на смертную казнь, заменили на пожизненное заключение. (По мотивам этой истории был снят фильм «Тюремный романс», где главные роли сыграли Александр Абдулов и Марина Неелова.) Мадуев пытался бежать еще два раза: однажды с муляжом пистолета, мастерски сделанным из хлеба, в другой раз настоящий пистолет ТТ с глушителем ему передал охранник, позже утверждавший, что Мадуев воздействовал на него гипнозом.

До сих пор неизвестна судьба «клада Мадуева» – по приблизительным милицейским оценкам, награбленное им на момент ареста оценивалось в 500 тысяч советских рублей. Это были золотые украшения, драгоценные камни, антиквариат, валюта. Мадуев несколько раз указывал на местонахождение своего «клада», на раскопки посылали милиционеров, но те так ничего и не находили. Мадуев обычно озвучивал милиционерам две версии: первая – все лежит в багажнике старых «жигулей», стоящих в одном из питерских двориков, вторая – все добро закопано в могиле на Смоленском кладбище.

Мадуев умер в колонии «Черный дельфин» в 2000 году, ему было сорок четыре года.

С этой тюрьмой прочно связано имя Анны Ахматовой. Сюда она приносила передачи для своего сына Льва Гумилева и стояла в многочасовых тюремных очередях.

В 2006 году в коридоре «Крестов» был установлен памятник поэтессе. Об этом просила сама Ахматова. В поэме «Реквием» она завещала:

Сегодня принято решение о том, что тюрьма переносится в Колпинский район, а вот что будет в исторических зданиях – пока неизвестно.

Существующий в «Крестах» тюремный музей переедет в Москву.

На Шпалерной улице, 25, находится дом предварительного заключения, первая в России следственная тюрьма. Он открылся 1 августа 1875 года как «образцовая тюрьма» на 317 одиночных камер (32 – женские, а остальные – мужские), а также 68 общих камер и карцеров. Всего дом был готов принять 700 заключенных. Висячим коридором тюрьма была соединена со зданием Окружного суда (Шпалерная, 23). В 1895–1897 годах здесь в камере номер 193 содержался В. И. Ленин.

В Февральскую революции все заключенные были освобождены, а здание Окружного суда было сожжено. На его месте в 1932 году было построено здание Ленинградского ОГПУ, так называемый «Большой дом» (Литейный, 4).

«Шпалерка» по-настоящему прославилась уже после революции. В двадцатые она стала следственной тюрьмой Ленинградского управления ОГПУ, а с 1931 по 1932 год здесь действовала «шарага» ОКБ-12 – проектно-конструкторская организация, в которой работали заключенные-специалисты. Именно здесь разрабатывали проекты по строительству «Большого дома», гаража ОГПУ на Манежной площади и многие другие.

В «Шпалерке» содержалось множество известных людей, среди них поэтесса Ольга Берггольц, митрополит Вениамин (Казанский), поэты Николай Гумилев и Николай Заболоцкий, артист Георгий Жженов, писатель Иванов-Разумник, академик Дмитрий Лихачев, преподобномученица Мария Гатчинская (скончавшаяся именно здесь), советский полководец Константин Рокоссовский, русский мыслитель Иван Солоневич, писатель Даниил Хармс.

Пленный финский летчик Лаури Пекури, содержавшийся здесь в 1944 году, в своих мемуарах писал: «Вся тюрьма совершенно тихая. Даже в коридорах нет звука. В течение переводов строго запрещается говорить. Похоже, люди ходят в коридоре в чулках».

Сегодня «Шпалерка» носит официальное название СИЗО-3.

Первая официальная тюрьма появилась в Петербурге в 1706 году, это был каторжный острог, находившийся в Каторжном дворе при Адмиралтействе. Располагался он на Благовещенской площади, и в нем содержались опасные каторжники, гребцы на галерах. Просуществовал он до 40-х годов XVIII века.

Затем появились Трубецкой бастион и Алексеевский равелин в Петропавловской крепости. В 1824 году под городскую тюрьму был перестроен Литовский замок. А филиал Литовского замка, одна из первых тюрем Петербурга, пересыльная, находилась при Управе благочиния на Моховой улице, 41.

В 1852 году тюрьма переехала в здание бывшего работного дома в Демидовом переулке (ныне переулок Гривцова). Сам Литовской замок до наших дней не дожил: Февральская революция сурово расправилась с этим «символом прежнего режима». 23 марта 1917 года Александр Блок писал матери: «Выгорели дотла Литовский замок и Окружной суд, бросается в глаза вся красота их фасадов, вылизанных огнем, и вся мерзость, безобразившая их внутри, выгорела». Обгорелые стены стояли еще очень долго: лишь в 1930–1950 годах на месте Литовского замка, у пересечения реки Мойки и Крюкова канала, были возведены жилые дома.

Тюрьма в Демидовом просуществовала до 1894 года, после чего ее перевели подальше от центра города, на Казачье поле, в новое трехэтажное здание на берегу Монастырки. Кстати, именно в новом здании тюрьмы в 1904–1905 годах был священником отец Георгий Аполлонович Гапон. Комплекс зданий, хотя и с утратами, сохранился на улице Кременчугской и по сей день. Интересны названия корпусов. Помимо служебных, производственных и тюремных, существуют: «Комплекс зданий Дамского попечительного о тюрьмах комитета», «Здание Убежища для женщин, выходящих из мест заключения, им. принцессы Е. М. Ольденбургской», «Здание Евгеньевского приюта для арестантских детей».

Здание пересыльной тюрьмы в Демидовом переулке можно увидеть и сегодня. В стройном ряду домов переулка, между домами № 8 и 10, зияет непонятная дыра. Здесь находились ворота тюрьмы. Сама тюрьма располагалась в доме № 6. Внутри квартала сохранились несколько корпусов, ранее принадлежавших тюрьме.

Один из бывших корпусов пересыльной тюрьмы. Здесь, по легенде, содержалась Катюша Маслова

В этой тюрьме содержались, перед отправкой к месту жительства, по большей части, различные беспаспортные бродяги. Местные жители считают, что самой именитой заключенной этой тюрьмы была Катюша Маслова, персонаж «Воскресения» Льва Толстого. Но оставил о себе память и реальный заключенный этой тюрьмы – Николай Свешников, бродяга и книготорговец. В его книге «Воспоминания пропащего человека» тюрьма в Демидовом описывается довольно подробно. (Для справки: бомжей в то время называли «спиридонами», по дню памяти святого Спиридона, который празднуется 25 декабря, когда солнце поворачивает на лето, а зима – на мороз.)

Итак, Свешников пишет: «В петербургской пересыльной содержаться довольно сносно, хотя спали мы вповалку и без подстилки. Но, так как мы надели стираное казенное белье и новые полные халаты, то было не холодно. И пища тут порядочная и в достатке, но чем особенно арестанты остались довольны, так тем, что камеры не запираются и можно походить по коридору. Кандальщики и разные должностные лица из арестантов – камерщики, коридорщики, стоповщики, банщики, повара – это здешняя аристократия. Они настоящие острожники и на „Спиридонов” смотрят свысока. Они ежедневно получают подаяние булками, сайками и, хотя у них накопляется, нам его не дают, а продают.

Обедали мы в коридоре, где к наружной стене приделаны столы на петлях, которые по кончании обеда опускаются вниз. Обед состоит из двух кушаний: суп – щи или горох, в воскресенье – лапша или крутая каша. А на ужин варится: один день – гречневая, а другой – пшенная размазня. Наконец настал день, начали собирать к отправке на два этапа: прежде царскосельских и колпинских, а потом по Шлиссельбургскому, Ладожскому, Олонецкому и Архангельскому трактам. Шлиссельбургских „Спиридонов” было так много, что хотя и набрали полный комплект – пеший конвой по этому тракту более шестидесяти человек не берет, – но добрая половина их еще осталась в пересыльной дожидаться следующего этапа. За это время выступившие дойдут и уже опять воротятся. Царскосельским и ко л пинским казенной одежды не дали, потому что им переходу только до вокзала, а там их отвезут по чугунке. Зато шлиссельбургские почти все собрали полняки и стали немедленно рассчитывать, сколько выручат за их продажу.

Наконец всех ближних отправили, во вторник пришел надзиратель и заорал:

– Кто по Московскому тракту, выходи на коридор и слушай!

И вывалили мы все, дальние „спиридоны” – около трехсот человек. Кто до Волочка, кто до Твери, Клина, кто до Москвы и дальше. Плохо мне спалось последнюю ночь. Вспоминалось и хорошо прожитое время, и сожаление, зачем я опустился, иду по этапу, куда-то домой к отцам, а нет ни дома у меня, ни отцов, и что я там буду делать. Чем жить? Зачем я туда протащусь, ведь там ни кола, ни двора, ни родных.

С утра пришел фельдшер, спросил, все ли здоровы, выдали нам по две пайки хлеба, обед, вызывали в коридор и оттуда уже пропускали на двор. Перед самой отправкой пришел конвойный офицер и молодой человек, видимо, из купцов и попросил позволения раздать нам денежное подаяние, на что офицер охотно согласился. (…) Молодой человек всех обошел и раздал подаяние – кому по пять, кому по десять копеек. Когда дележка была окончена, то офицер скомандовал:

– Конвойные, направо, налево по местам! Сабли вон! Марш!

Ворота на Демидов переулок распахнулись, и партия тронулась в ход».

Уже само происхождение его, как и Петербурга, легендарно: именно в этом месте оказалась Екатерина II, когда во время поездки в Царское Село ее догнал гонец и сообщил о победе русского флота в сражении в Чесменской бухте. Обрадованная известием, Екатерина повелела заложить здесь путевой дворец.

До этого события здесь было окруженное густым лесом болото, да и место называлось Кикерикексен, что в переводе с финского означает «лягушачье болото».

Архитектор Юрий Фельтен спроектировал дворец в виде средневекового замка (ул. Гастелло, 15), а церковь рядом с ним была построена в псевдоготическом стиле (улица Ленсовета, 12). Замок был окружен земляным валом и рвом с водой. Строительство было завершено в 1777 году. На освящении присутствовал под именем графа Фалькенштейна путешествующий инкогнито по России Иосиф II – император Священной Римской империи германской нации.

Екатерина регулярно бывала здесь на Масленичной неделе, но после ее смерти дворец пришел в запустение. Павел хотел устроить в нем лазарет Мальтийского ордена, но специальная комиссия, рассматривавшая этот проект, решила, что сюда слишком затруднен подвоз необходимого, в случае появления лазарета, количества воды.

Чесменская церковь была «холодной», без отопления, и потому в 1811 году в нижнем этаже восточной башни дворца был освящен небольшой теплый храм в честь Рождества. В новую церковь из Эрмитажа был передан походный иконостас царя Алексея Михайловича.

Но дворец так и не мог найти свое предназначение. При Александре I его два раза использовали как летнюю дачу для учениц Екатерининского института, а все остальное время он пустовал.

В марте 1826 года в зимнюю церковь прибыла процессия с телом умершего в Таганроге императора Александра I. Из-за декабрьского восстания его тело было сначала доставлено в Царское Село, затем в Чесменский дворец, где в ночь с 5 на 6 марта его переложили из свинцового гроба в бронзовый, укрыли мантией и, возложив на гроб регалии царской власти, на траурной колеснице повезли в Санкт-Петербург. С 12 по 14 июля 1826 года здесь же находилось тело его вдовы, императрицы Елизаветы Алексеевны.

В 1830 году было решено устроить в Чесменском дворце богадельню. К дворцу пристроили три двухэтажных флигеля, создав общие палаты для нижних чинов и отдельные палаты для офицеров, если они не способны были содержать себя по старости. Всего богадельня была рассчитана на 460 мест для нижних чинов и 16 мест для офицеров. Зимняя церковь при этом была перенесена на второй этаж, в круглый зал. В присутствии императора Николая I ее освятили 23 июня 1832 года, а спустя четыре дня открыли богадельню. Проживание здесь было бесплатное, и в Петербурге богадельня пользовалась заслуженной славой: запись в нее была за два-три года. Отставные военные могли продолжать ходить в форме, ездить на извозчике в Петербург, по желанию заниматься ремеслами. Перед революцией территория богадельни была уже весьма обширна: вдоль Московского тракта стояли и каменные корпуса, и обыкновенные крестьянские избы. В них жили инвалиды с женами, и здесь же разрешили селиться находящимся на пенсии вдовам.

В конце XIX века на территории богадельни было построено несколько часовен. У ворот на Московском тракте стояла часовня, возведенная на средства купца Дойникова и его сыновей, вторая располагалась за храмом, на кладбище. Обе часовни после революции были снесены. Не повезло и кладбищу: могилы умерших в богадельне инвалидов-ветеранов Суворовских походов, Отечественной войны 1812 года, Севастопольской обороны (1854–1856), русско-турецких войн (1828–1829 и 1877–1878), Русско-японской войны (1904–1905), а также могилы солдат Первой мировой войны (1914–1918) были снесены, а на их месте появились захоронения времен Великой Отечественной.

21 декабря 1916 года в морг Чесменской богадельни привезли извлеченный из Невы труп Григория Распутина. Феликс Юсупов, один из соучастников убийства, писал, что «еще задолго до прибытия лиц, назначенных производить вскрытие, вся местность возле Чесменской богадельни была оцеплена значительным отрядом конной и пешей полиции. Вскрытие продолжалось до первого часа ночи и происходило в присутствии ряда видных должностных лиц, представителей полиции и чиновника Министерства внутренних дел». Затем Распутин был отпет в зимней церкви, и тело отправлено на автомобиле, присланном императрицей, в Царское Село.

Богадельня жила на проценты с капитала, и когда в 1917 году банки были реквизированы, то она оказалась без средств к существованию. Осенью 1918 года к старикам-инвалидам подселили детей-сирот, а начавшейся зимой большая часть обитателей обнищавшей, оставшейся без средств к существованию богадельни погибла от тифа и холода. Весной оставшихся в живых стариков перевели на Петроградскую сторону, а детей отправили в районы Поволжья и Урала. В мае 1919-го богадельня окончательно прекратила свое существование, а в ее помещениях расположился Первый лагерь принудительных работ, в просторечии – «Чесменка», один из первых советских концлагерей.

1 июня 1919 года были закрыты обе церкви.

Местные прихожане писали петиции, пытаясь добиться того, чтобы им оставили хотя бы один храм, но все было бесполезно. Только еще раз в теплом храме была совершена служба – на Пасху 1920 года, и присутствовали на ней, помимо пятисот заключенных лагеря, только бывший настоятель отец Иоанн (Попов) и несколько прихожан.

Вместо крестов на купола Иоанновского храма были водружены изображения клещей, молота и наковальни.

Церковной общине разрешили собираться в доме барона Вебера, завод лаков и красок которого находился напротив богадельни, за Московским трактом. Впрочем, это продолжалось недолго. В 1924 году с церкви были сняты колокола, а в июне 1926 года «по просьбе рабочих» фабрики им. Д. И. Менделеева (бывшей Вебера) была закрыта и община, а ее имущество было распределено между рабочими завода.

В концлагере в «Чесменке» успело побывать довольно значительное количество именитых петербуржцев, но самым известным из них стал Петр Бадмаев, знаменитый пропагандист восточной медицины, лечивший до революции царскую семью.

Находясь в заключении на «Шпалерке» (Шпалерная, 25), он написал заявление, в котором описывал, какую пользу мог бы принести государству. Заканчивалось оно фразой: «На основании вышеизложенного во имя коммунистической справедливости прошу вас освободить меня и вернуть к моей трудовой жизни».

Справедливость, как следует из резолюции на заявлении, оказалась в том, что его отправили в «Чесменку». Его дочь Лидия вспоминала об этом так: «С ноября отец был переведен в Чесменский лагерь; этот лагерь находился на другом конце города в пяти километрах от Нарвских ворот (скорее всего, описка, имеются в виду Московские ворота. – Ред.). Трамвай доходил лишь до ворот, оттуда пешком по шоссе. Можно было доезжать туда поездом-летучкой, курсировавшей от города, но затем идти полем по кочкам и через канавы – путь тоже нелегкий, особенно для мамы. Вагоны подавали нерегулярно, правда, почти пустые, холодные, иногда без стекол. Однажды я так замерзла, что меня оттирали в конторе начальника вокзала; одета была довольно легко: бархатная шубка, из которой я уже выросла, и кожаные сапожки. А морозы доходили до минус 25-ти. Ездить приходилось через день. Передачи были разрешены в любое время. К отцу пускали даже больных на консультацию. Ездили день – мама, день – я.

…В ту зиму свирепствовал тиф. И вот случилось самое страшное. Отец, будучи очень вспыльчивым, погорячился и резко поговорил с комендантом лагеря, за что был переведен в карцер. Помню отчаяние мамы, слезы, которые редко можно было видеть. Бросилась она хлопотать, снова и снова боясь за его жизнь.

Пробыв в ледяном карцере двое суток, отец заболел, обнаружился тиф. Его положили в тифозный барак. Мама добилась разрешения оставаться при нем в палате, мне тоже. Настали страшные дни. Спали мы с матерью на соломенном матрасе в длинном, пустом, холодном коридоре, превращенном в палату; там стояли на случай пустые железные койки. Освещения там не было. Одно из жутких впечатлений было ночью, когда мимо нашей койки выносили умерших. Я спрашивала мать: „Кого это несут, куда?..” Мама закрывала меня своей шубой и твердила: „Спи, спи, я с тобой…”»

Но в итоге, видимо молитвами жены и дочери, Бадмаев выздоровел и даже был освобожден.

Лагерь закрыли в 1922 году и организовали во дворце Первую сельскохозяйственную колонию. Затем здесь был организован дом престарелых, с 1930 года – Автодорожный институт, который в 1940 году реорганизовали в Авиационно-приборостроительный институт. Ныне – Государственный университет аэрокосмического приборостроения (ГУАП).

В Чесменской церкви с 1925 по 1930 год располагался архив Главнауки, с 1930 года – столярные мастерские Автодорожного института. В этом же году сгорел уникальный фельтеновский иконостас. Церковь много раз предлагали разрушить, разобрать на кирпич, но еще с 20-х годов прошлого века она находилось под охраной государства. Охранялась она, правда, не слишком хорошо: на крыше росли деревья, а внутри храма лежали горы мусора.

Но в 1971 году церковь передали Военно-морскому музею, и с декабря 1977-го и до начала 90-х здесь находилась экспозиция, посвященная победе русского флота при Чесме.

В январе 1991 года была зарегистрирована община прихода церкви Святого Иоанна Предтечи, а с 1 июля 1994 года здание церкви было передано в бессрочное пользование Санкт-Петербургской епархии. В 1996 году по чертежам, найденным в Московском военно-историческом архиве, был восстановлен иконостас.

На Васильевском острове, на 19-й линии, в доме 12 обитает призрак старухи. Это привидение довольно молодое, и сообщения о нем появились уже в наше время, не далее как лет 15 назад. Говорят, его можно увидеть в окнах третьего этажа над серым флигелем в левом углу двора. Старуха худа, высока ростом и одета в нарядное бальное платье. Ее длинные волосы распущены и лежат по плечам. Когда этот призрак появляется и кому себя показывает – сказать сложно.

Горнопроходчик Шубин – призрак петербургского метро. Метростроители утверждают, что когда работы прекращаются, и в строящемся тоннеле наступает тишина, то слышно, как Шубин, некогда погибший под обвалом, ходит за земляными стенами, вздыхает и кашляет.

Откуда появился этот призрак – никто не помнит. Но многие считают, что Шубин погиб очень давно, еще до революции, и его призрак был известен всем поколениям петербургских и ленинградских рабочих, что-либо делавших на глубине.

Пожалуй, появлявшийся в Мариинском дворце (Исаакиевская пл., 6) призрак стал последним призраком, обнаружившимся в Санкт-Петербурге. Широкую известность он получил после того, как депутаты петербургского ЗакСа, проводящие тут свои заседания, в 2009 году решили его изгнать.

Дворец был построен в 1839–1844 годах, а с 1845 года стал официальной резиденцией князей Лейхтенбергских в Санкт-Петербурге и был назван в честь дочери Николая I Марии Николаевны. Это был свадебный подарок государя.

Мария Николаевна прожила во дворце всю жизнь, и в 1884 году он был выкуплен в казну, что помогло ее сыновьям расплатиться с долгами. С 1885 года здесь размещался Государственный совет Российской империи и Комитет министров Российской империи. 2 апреля 1902 года в вестибюле дворца боевиком-эсером С. В. Балмашевым был смертельно ранен министр внутренних дел Д. С. Сипягин.

По легенде, наследник Николай Александрович предлагал дворец балерине Кшесинской, но она отказалась, заметив, что два императора уже повернулись к нему спиной, и она не хочет, чтобы то же самое сделал и третий (памятники Николаю I и Петру I, ив самом деле, стоят к Мариинскому спиной).

После Февральской революции 1917 года Мариинский дворец заняло Временное правительство России, проработавшее здесь до июня. После Октября 1917 года здесь находился Народный комиссариат имуществ и Высший совет народного хозяйства, а после переезда столицы в Москву Мариинский отдали под казармы.

Затем здесь квартировали различные совучреждения и даже как-то было общежитие на тысячу коек. Но в 1945 году во дворец въехал Ленсовет, и с тех пор здесь заседают депутаты.

Полупрозрачный силуэт женщины, как утверждали депутаты, одетой в платье начала XX века, появлялся в дождливую погоду за углом Галереи почетных граждан Петербурга, перед Помпейским коридором. Депутаты шептались, что как-то нашли в архивах сведения, что на месте появления призрака в 1903 году была убита некая женщина.

В несколько приемов, с помощью шаманов и экстрасенсов, призрак был изгнан.