Карри и Эрик танцевали в гостиной. Карри не помнила, как началась музыка. Она не помнила, когда и как они начали танцевать. Она не помнила даже, как оказалась в квартире своих родителей. Но они были здесь, медленно танцуя при свете свечей на ковре между софой и телевизором, и Карри казалось, что, похоже, они танцуют вечно. Она положила голову на плечо Эрика, закрыла глаза и плыла медленными кругами.

— Карри, — сказал Эрик, крепко прижав ее к себе. — Мы должны кое о чем поговорить. Я что-то пытаюсь тебе сказать. Что-то важное.

Его голос такой нежный и тихий, она едва слышит его он кажется доносящимся откуда-то издалека.

— Хм-м-м? — говорит Карри с закрытыми глазами, продолжая плыть.

— Ты помнишь тот вечер, когда ты возвращалась с концерта со своей подругой Джиной?

Карри застывает и больше не плывет.

Она открывает глаза и, дрожа, садится в постели.

Очевидно, она видела страшный сон. Но она не может вспомнить, о чем он был, он исчез. Полностью испарился. Последнее время у нее много такого: сны, которые исчезают без следа, если не считать того, что они оставляют ее совсем проснувшейся и дрожащей в середине ночи.

Она смотрит на своего мужа Джека, лежащего рядом с открытым ртом. Храпит, как танковый двигатель. Она никогда не заснет, если он будет продолжать так храпеть. Она легонько закрывает ему ноздри. Он смахивает ее руку и что-то бормочет, она не может расслышать.

— Ты храпишь, — говорит ему Карри. Он поворачивается набок и снова засыпает.

Карри лежит, глядя на затылок Джека, и ждет рассвета.

— Прошлой ночью мне снова снился сон, — говорит она ему утром за завтраком. — Хотя не могу вспомнить, о чем.

Джек встает, заглатывая остаток кофе.

— Поспешай, или я опоздаю на поезд.

Карри поднимает газа на свою дочь-подростка от первого брака, Таню, стоящую в дверях кухни.

Таня не отодвигается ни на дюйм, чтобы дать пройти отчиму, — даже не глядит на него. Джеку приходится протискиваться боком, он сверкает гневным, недовольным взглядом на Карри, словно говорящим: это твоя вина. Таня просто смотрит на стену.

Карри опускает глаза на стол, собирает посуду и несет в раковину, пытаясь утопить изводящий голос в своей голове бренчанием фаянса и плеском мыльной воды.

Таня не шевелится, пока оба не слышат, как с шумом захлопывается парадная дверь. Потом она пересекает комнату и становится рядом с матерью.

— Знаешь, мне тоже снился сон, — объявляет она. — Мне снилось, что я умерла. Иногда мне снится, что я совсем не родилась, что я никогда не была живой, никогда не была человеком.

Карри смотрит в раковину.

— Хочешь хлопьев?

— Ты не слушаешь меня, да?

Карри поворачивается и смотрит на дочь.

— Я слушаю, но мне не нравится то, что я слышу. Тебе четырнадцать лет, тебе должны сниться сны о будущем, о том, что ты хочешь сделать со своей жизнью — не о смерти, не о нерожденности.

— Ты не слушаешь, — говорит дочь. — Я пытаюсь сказать тебе что-то — что-то важное. Но ты никогда не слушаешь.

— Что ты имеешь в виду? Я не понимаю.

— Догадываюсь, что так, — говорит Таня, уходя прочь.

Карри стучит в ее дверь, но не получает ответа. Она поворачивает ручку и толкает дверь. Окно закрыто, занавеси задернуты. Таня лежит на постели одетая, с закрытыми глазами и открытым ртом.

— Таня, — тихо зовет Карри, — Таня.

В мглистом полумраке комнаты бледная фигура, лежащая перед нею на спине, больше походит на куклу, чем на человека, на тощий манекен из магазина, жесткий и бескровный. Карри шагает через комнату, тянется к дочери и трогает ее щеку. Она кажется холодной и напудренной.

— Милая, с тобой все в порядке?

— Я так устала, — бормочет Таня.

— Сегодня хороший день. Не хочешь подышать воздухом?

Таня перекатывается на бок и натягивает покрывало на голову.

Как-то вечером они куда-то ходили (на вечеринку, в кино, на пиццу, куда? Карри пытается вспомнить, но все становится неясным пятном) и когда они возвращаются в дом ее родителей, Эрик садится рядом и берет обе ее ладони.

— Карри, я пытаюсь долго, очень долго сказать тебе кое-то, и время настало тебе послушать.

— Послушать чего? Я ведь всегда слушаю, правда?

— Нет, Карри, не слушаешь, — мягко укорил ее Эрик. — Но сейчас ты меня выслушаешь.

— Окей.

— Я хочу, чтобы ты вспомнила, Карри. Ту жаркую августовскую ночь, когда тебе было семнадцать.

— О чем ты говоришь? Мне сейчас семнадцать.

— Ты пошла со своей подругой Джиной, у вас были билеты на концерт, а потом вы поехали домой на автобусе. Ты помнишь?

Карри нахмурилась и покачала головой.

— Попытайся, Карри. Попытайся вспомнить, это важно. Ты вышла из автобуса на углу Беллмонт и Хэмлин. До дома тебе надо было пройти всего два квартала…

Карри пытается выдернуть руки:

— Отпусти меня, Эрик! Ты делаешь мне больно! Больно!

Карри резко садится, обливаясь потом. Они смотрит на матрац рядом с собой.

— Джек? — шепчет она.

— Джек? — зовет она снова, более громко. Она встает с постели, накидывает халат, открывает дверь спальни и шагает в горячую августовскую ночь 1971 года.

Карри садится перед зеркалом и накрашивает веки белым, пока Джина размахивает конечностями и примеряет один наряд за другим. В конце концов она останавливается на длинном крестьянском платье и плетеных сандалиях.

Карри выбирает пару коричневых коротких брючек в обтяжку, имитацию шведской сорочки и браслет с серебряными колокольчиками.

Когда она сходит с автобуса, уже поздно. Безлунно, темно и тихо.

Она смотрит вверх на уличный фонарь и видит громадную бабочку, порхающую к свету, бросающуюся на горящую лампу. Она пересекает дорогу и начинает идти свои два квартала к дому, где живет вместе с родителями.

Она много раз прежде проходила эти два квартала, но сегодня ночью все кажется странным и угрожающим. Кажется, что звенящие колокольчики на запястье отражаются эхом от каждого здания, мимо которого она проходит. Звук заставляет ее странно прислушиваться, как если бы она привлекает к себе слишком много внимания. Хотя улица выглядит пустынной, у нее ощущение, что за ней наблюдают. Она обхватывает свой браслет другой ладонью. На улице наступает жутковатая тишина.

Она на полпути от Хэмлин, когда тишина снова нарушается. Распахивается дверца стоящей машины. Выпрыгивают двое мужчин, и она начинает бежать. Потом все становится черным.

Она находится за рулем своей машины, Таня пристегнута на пассажирском сидении рядом. Она как-то вдруг приходит в себя, она не помнит, как заехала в город.

Холодная волна страха проходит по позвоночнику. Она только что проехала по деловому району центра в разгар часа пик и ничего не помнит. Она не помнит даже, как попала в свою машину.

Она чувствует, словно всю поездку спала за рулем. А что, если бы грузовик ехал навстречу в лоб? Как бы она отреагировала? Она пытается сказать себе, что конечно же отреагировала бы, но по правде сказать, она не знает.

Она дрожит при мысли о всех ужасах, которые могли бы случиться, о всем том, что не произошло.

— Мы приехали, — говорит она, поворачивая машину на Хэмлин-стрит, где живут ее родители.

Она звонит несколько раз, но не получает ответа.

— Дверь не заперта, — говорит Таня и толкает ее.

Квартира пуста. Стены в грязных потеках, на полу слой пыли и листьев.

— Я не понимаю, — говорит Карри, думая, что Таня все еще стоит рядом. — Где же они?

Она оборачивается и видит, что в доме она одна.

Карри находит дочь стоящей на задней веранде и глядящей в пространство.

Когда Карри была маленькой, на этой веранде она проводила целые часы, наблюдая, как на ветру колышется соседское белье, слушая, как гавкают их собаки, бубнит их телевизор, хлопают двери, открываются и закрываются окна. Сейчас все пусто, соседские веранды, аллея, все до единого окна. Пусто и тихо.

— Я не понимаю, что происходит, — говорит она. — Где все?

— Я так устала от этого, — бормочет Таня больше себе, чем матери. — Устала играть. Устала притворяться.

— Таня, милая, что же на так? Что я могу для тебя сделать, скажи?

Таня поворачивается к ней лицом:

— Ты действительно хочешь для меня что-то сделать? Тогда дай мне уйти. Это сделать легко. Тебе надо только проснуться.

Она повышает голос до крика:

— Проснись!

Темно и улица пуста. Карри начинает идти два квартала в дом своих родителей. Единственный звуки, это ее быстрые шаги по тротуару и звенящие колокольчики. Потом она слышит другой звук: несмолкаемое тап-тап-тап высоко над головой. Она смотрит вверх и видит бабочку, бросающуюся на уличный фонарь. Странно, думает она. Как вообще она слышит такой крошечный звук?

Она стучит в окно родителей — тап-тап-тап, словно бабочка, привлеченная светом. Она стучит по стенам и мебели. Они не слышат. Она проходит в гостиную и кухню. Они не видят ее. Она касается их, но они ее не чувствуют.

Карри стоит на задней веранде, вцепившись в деревянные перила.

Эрик трогает ее руку:

— Идем внутрь.

— На сей раз все по-другому, Эрик. Я помню сон, по крайней мере часть его.

— В самом деле? — спрашивает он. — Так что же тебе снилось?

— Мне снилось, что я старая, что у меня есть дочь, которая ненавидит меня.

Эрик качает головой и смотрит озадаченно:

— Почему ты думаешь, что она тебя ненавидит?

Карри на секунду задумывается.

— Ведь именно я вызвала во сне ее существование. Ведь именно я заставляю ее прыгать сквозь кольца цирка, и она понимает это. Каким-то образом, но она это знает. В последний раз, когда я ее видела, она умоляла меня покончить с этим.

Эрик наклоняется, касаясь ее ладони:

— Тогда пусть бедная девочка уйдет, Карри. Отпусти ее.

Карри закрывает глаза и кивает:

— Хорошо, я отпущу.

— Ты помнишь еще что-нибудь о своем сне?

— Мне кажется, у меня есть муж, и он тоже не слишком счастлив…

— Джек! — Карри трясет его за плечо. — Джек, проснись!

Он садится:

— В чем дело?

— Мне только что приснился жуткий сон!

Он стонет и снова падает на подушку.

— И ты разбудила меня только ради этого?

— Я хочу рассказать тебе сейчас же, пока я еще помню.

— Расскажешь утром.

— Нет! Если я стану ждать до утра, я опять забуду его!

Джек вздыхает и корчит физиономию.

— Хорошо, валяй.

— Мне снилось, что я умерла, когда мне было семнадцать лет, и все, что я делаю с тех пор, все, что я считаю реальным — только сон.

Джек поскреб голову.

— Дай-ка сообразить. Тебе снится, что ты мертва… — он закрыл глаза и занялся мысленной арифметикой, — …примерно двадцать пять лет. И все, что ты делала последнюю четверть века, это просто сон, который ты видишь после смерти.

— Во сне я так и не покидаю старый дом своих родителей. Я не могу его покинуть, потому что я дух. Старый друг, который тоже умер очень давно, тоже находится там. — Карри смущенно пожимает плечами. — На самом-то деле он был больше чем просто друг. Всю старшую школу мы постоянно были вместе, а потом его убили во Вьетнаме. Во всяком случае, он говорит мне, что мы находимся там, потому что оба умерли молодыми насильственной смертью, но в отличие от него я все еще не смогла принять это, поэтому продолжается моя фантазия, что я еще жива.

— Тогда кто же я? — спрашивает Джек и саркастически добавляет: — Если, конечно, верить твоему старому мертвому бойфренду.

— Ты — фантазия, — говорит Карри. — Фантазия мертвой женщины.

— Если я фантазия, то зачем ты нафантазировала мне мозоли? И зачем ты дала мне такую паршивую работу? И как ты нафантазировала дом с протекающей крышей и закладную, которую мы едва выдерживаем? Почему бы тебе не нафантазировать меня богатым и знаменитым, а? Рок-звездой, например? Я не возражал бы побыть рок-звездой.

— Он говорит, ему кажется, что, наверное, я за что-то себя наказываю, что это очень похоже на мою версию чистилища, если уж не настоящего ада.

— Твоя версия ада? Если наказывают тебя, то откуда взялся я с этой поганой работой и волдырями на пальцах?

— Ага, я поняла, — смеясь, сказала Карри. — И могу поспорить, что у Тани тоже найдется сказать кое-то об этом аде, верно?

— Таня? — ответил Джек. — Какая еще, к дьяволу, Таня?