Словно тебя схватили на полпути сквозь вспыхнувшую пленку. Очки раздробили тусклую улицу, разрезали на части и заново собрали вдоль диагональных линий: пылающая надпись «КЕБАБЫ» транспонировалась в стиль, который называют «Дребезги». Безопаснее очки не снимать, решил Роббо. Даже в мерцающем электрическом полусвете перед рассветом никогда не знаешь, что увидишь. Просто не повезло, что трафарет выпрыгнул у него из-под руки и развернулся перед глазами, пока он шарил его на тротуаре.

Это должно быть хорошее место, позади (разбитой вдребезги) автобусной остановки номер 34. Это его часть города; женщины здесь ходят стайками каждое утро, щебеча в своих сари, словно яркие заграничные канарейки. Хорошее место, возле заколоченного досками окна магазина, толстого от наклеенных объявлений.

Роббо просканировал улицу на движение, взглянув на собственную руку, чтобы увериться в смутном спагетти пальцев. Армейские очки с гарантией — у Группы есть друзья в забавных местах — но говорят, что глаз в конце концов приспосабливается. Однажды что-то щелкает и выскакивают ясные очертания. Он вздрогнул, когда развернулся толстый пластик, потом нервный момент прошел, левая рука прижала трафарет к излохмаченному плакату, а в правой зашипел баллончик с краской.

Сладковатый, дурманящий запах автомобильной быстросохнущей краски странно не соответствовал акту терроризма.

Он обнаружил, что потерял бдительность, расслабился в этих фальшивых сумерках и глядя сквозь линзы: когда он скатывал Попугая, на пальцах остались липкие пятна. Пройдет несколько часов, и в ярком утреннем свете коричневые женщины сыграют в игру «гляделки». Боже, сколько времени прошло с тех пор, как он ребенком играл в нее? Должно быть, лет пять. Тот, кто вытащил карту убийцы, перехватывает твой взгляд и подмигивает, и тебе приходится умирать в корчах и судорогах. Чтобы выжить, надо определить убийцу первым и выступить с обвинением — или по крайней мере понимать, на кого не надо смотреть.

Холодно. Время двигаться, искать другое место. В очках, или без них, но он уже не станет оглядываться на картинку Попугая. Ибо тот может подмигнуть.

— ИРА как-то добралась до него, — сказал Мак. — Временные. Мы тоже кое-чем промышляли в тех же местах, желе и все такое. Они и нам копирнули, вот что.

Картонная трубка в руках Роббо вдруг стала вдесятеро тяжелее. Он ожидал карты, плана действий Группы, возможно чертеж, чтобы заложить чего-нибудь гнусное в сикхский храм на улице Виктории.

— Ты хочешь сказать, эта штука работает?

— Да! Я попробовал его… на добровольце. — Он ухмылялся. Просто ухмылялся и подмигивал. — Слушай, такая ядовитая штука. Рядом с нею носи очки. Если просрешься и ясным взглядом посмотришь даже на кусочек Попугая, то вот и все. Так мне сказали. Запрись с бутылкой водки и отключись полностью. Такое обеззараживание стирает кратковременную зрительную память, что-то в этом роде.

— Боже. А как же Временные. Если у этой сказки есть зубы, то почему она?… — Роббо закончил неопределенным жестом, намекавшим на бумажную нейтронную бомбу.

Улыбка Мака стала шире, демонстрируя агрессивную зазубренную полоску коричневатых зубов, как всегда бывало, когда он говорил о главной акции Группы.

— Может, у них родилась новая забавная идея… а, может, они расходуют время на что-то большее. Подумывал когда-нибудь о захвате телестанции? Всего на часок? Не думай, а то станет плохо.

…Мертвые телеэкраны смотрели на него из другого покрытого трещинами магазинного окна, из простой забегаловки, которая также давала в аренду индийские видеофильмы. Ее и выбрали за это. Почему эти тараканы не хотят выучить английский? Группа даст им намек: трафарет с Попугаем уже на месте, банка выскользнула из кармана, самая лучшая реакция на всем западе. В школе Роббо никогда не побеждал в драках, его всегда били до жгучих слез, и он научился хорошим, безопасным, удовлетворяющим методам расплаты. Мины-ловушки Группы АА — самые лучшие из всех, такое регулярное и прилипчивое пристрастие.

Лучше, если это будет последнее или предпоследнее задание. Двадцать — хорошее, круглое число, однако небо, похоже, светлеет за скрывающим все оранжевым городским светом.

Если он обойдет кругом улицу Альма, то сможет ударить по «Маркизу Гранбай», где, как все говорят, собираются местные гомики. Захватили старый, добрый паб, извиваются ужами и даже не стыдятся, заражают СПИДом, только взглянув на тебя, сволочи. Прямо в центре их стеклянной входной двери, значит, ярко-алым, в фут высотой…

Свет ударил его железным кулаком. Очки преобразовали свет в болезненно-яркие полосы. Роббо крутнулся на пол-оборота, пытаясь заслонить глаза чем-то тяжелым и порхающим в левой руке. В этом тяжелом оказалась неровное отверстие, свет мощного фонаря просветил насквозь, и совсем рядом раздался голос:

— А не скажешь ли мне, что ты?…

Когда луч опустился и голос замер, он увидел сквозь трафарет Попугая дрожащие очертания полицейского шлема. За изрезанным послеобразом в поле зрения вошло лицо, азиатское лицо, как и следовало ожидать в этой части города. Глаза смотрели слепо, рот шевелился. Роббо читал старые книги о таинственных убийствах, где на неизвестном трупе оставалось необъяснимое выражение шока и страха. Теплый труп свалился на него, инерция увлекла обоих в стекло, которое разбилось на тысячи звенящих осколков.

Так не предполагалось. Бомба не должна взрываться, пока не окажешься в шести милях от нее. Где-то рядом возник образ второго полицейского шлема.

— Заклей конверт лентой со всех сторон несколько раз. И напиши: «ОПАСНО НЕ ОТКРЫВАТЬ» большими грубыми буквами с обоих сторон, хорошо?

— Значит, ты об этом знаешь?

— Было же в бюллетенях. В том рейде в Белфасте захватили пятьдесят штук. В Лидсе взяли одного… такая же сволочь, вроде этого. Я тебе говорю, наша работа годами была говенной, а теперь это просто катастрофа. Три констебля и сержант погибли, захватывая маленькую гниду, которую можно перешибить одним плевком…

У Роббо болело во многих местах, однако он лежал тихо и спокойно с закрытыми глазами, сваленный на жесткой скамье, куда швырнули его грубые руки. Он рассказал им о всех местах, где побывал, но они все продолжали бить его. Так не честно. Он почувствовал сквозняк от открытой двери.

— Опознание по фото, сэр. Роберт Чарльз Биттон, девятнадцать лет, два привода за криминальное нанесение ущерба, подозрение в связях с Группой Акций Альбиона. В распечатке больше ничего существенного.

— Думаю, смысл в этом есть. Злобные сукины дети; ты еще не натыкался на них, Джимми? Больше всего походит на наш чертов Ку-Клукс-Клан.

— Три К уже давно не действует.

— Джимми, ты, похоже, не слишком знаком с последними данными о BLIT? Это тот же кошмар, что случился с ребятами за домашними компьютерами. Бог знает, сколько времени они еще могут держать заслонку закрытой. Рано или поздно, но это на нас навалится… Слушай, у нас ведь уже четыре премьер-министра со случаями непонятной смерти, непосредственная причина — сердечная недостаточность, но, как считаешь, я всему этому верю?

— О-го-го.

— Единственное вещественное доказательство — в этом проклятом конверте, а что это даст для суда? Помню, когда пришпилили тех международных телефонных мошенников, то все, что мы смогли им предъявить, это незаконное пользование электричеством по цене в шестнадцать пенсов. В те дни не было закона о телефонных хакерах. А сейчас нет закона о мозговых хакерах.

— Хочешь сказать, что мы уберем блевотину за этим маленьким ублюдком, дадим ему уютную комнату на остаток ночи — и это все?

— Ну… — Тон голоса намекал, что происходит что-то дополнительное: какой-то жест, многозначительно приложенный к носу палец, подмигивание. — Третья машина чистая, они получили безопасные штуки на глаза, какие-никакие, а действуют. Мы покажем юному мастеру городского терроризма его великолепные помещения, конечно, соответственно его сопроводив. А потом, Джимми, когда появится новая смена, мы устроим поминки по нашим недавно ушедшим приятелям. Я не шучу. Это было в последнем бюллетене. И тебе это понравится, когда узнаешь, почему.

Роббо сжался, когда в него вцепились крепкие руки. Начало звучало почти обещающе.

Камера была выложена белым кафелем до высоты плеч и выкрашена блестящей белой краской выше. Запах дезинфекции словно стальной проволокой продирал носоглотку. Смутно ощущая, что надо взять максимум приятного от имеющегося, Роббо присел на белый фаянсовый унитаз и тщательно вымыл руки в раковине (холодная вода не смогла удалить акриловые пятна), прежде чем улечься ждать.

Значит, по-настоящему они не смогут к нему придраться. Они только оштрафуют его по какому-нибудь глупому обвинению в вандализме, и он может случайно упасть с нескольких пролетов лестницы, прежде чем дело дойдет до суда в магистратуре… и даже сейчас жесткая койка ловит его разнообразные опухшие от побоев места. Но по большому счету он в полном порядке.

И они это понимают.

Они понимают, но почему-то их это не волнует, правда?

И тогда он вдруг вообразил, как они будут улыбаться: «Мы не выдвигаем обвинений», и «Сюда, сэр», и «Не забудьте свои вещи». Дверь откроется и, догадайтесь, что он увидит за нею?

Глупости. Они так не могут. Это только предположение.

Время шло. Конец легко было вообразить. Он так часто видел его в свои линзы, этот длинный птичий профиль, срезанный под углом и зубчато собранный заново: салями из попугая. Он виднелся на стенах, окнах и плакатах, он отблескивал красным и терял свой свет в оранжевом фонарном свете, он виднелся в глазах мертвого полисмена.

Казалось, теперь этот профиль парит за его закрытыми веками. Он открыл глаза и уставился на высокий потолок, весь в пятнах и безымянных кляксах, оставленных усилиями прошлых постояльцев. Если воображаешь, как соединяются точки, то образы начинают строиться сами, словно картинки зодиака. И через какое-то время один определенный образ угрожает войти в явный фокус…

Он прикусил губу, находя убежище в короткой ярко-белой вспышке боли.

Птица сидела в нем. И они это знали. Даже со своей защитой он глядел слишком долго, под слишком многими углами, он глядел в бездну. Он заражен. Роббо обнаружил, что молотит в тяжелую металлическую дверь, окровавив руки. Бесполезно, потому что как нет определенного преступления, которое ему можно приписать, так нет и хороших медицинских резонов, по которым недружелюбная полиция может предложить ему массивную, затуманивающую память дозу алкоголя.

Снова распростершись на койке, он боролся за свою жизнь. Попугай настиг его в серые часы утра, пригладив свои фрактальные перья, медленно войдя в фокус, как словно после вспышки в фильме, пока в конце концов перед его мысленным взглядом не возник знакомый образ и…

подмигнул.