В исторической литературе утвердился вывод, что после победы над группой Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова и М.П. Томского в апреле 1929 г. Сталин окончательно расправился со всеми сколько-нибудь значительными оппозициями и создал решающие предпосылки для упрочения режима личной власти. Это справедливое и документально обоснованное заключение, однако, не означает, что решающие события 1929 г. окончательно предопределили победу Сталина над «правыми» — и над лидерами «правого уклона», сохранявшими определённое влияние в руководстве страны, и тем более над «правой» идеологией, которую под влиянием реальностей жизни сознательно или стихийно разделяли многие коммунисты.

О том, что борьба не закончена, свидетельствовали политические события 1930 г.: новые атаки на «правых», фабрикация дел о террористических антисталинских организациях, расправа с С.И. Сырцовым и В.В. Ломинадзе, перестановки в высших эшелонах партийно-государственной власти, высшей точкой которых было смещение А.И. Рыкова с поста председателя СНК и СТО СССР и выведение его — последним среди руководителей «правого уклона» — из Политбюро.

«Великим переломом» Сталин назвал ультралевую политику форсированной индустриализации и насильственного объединения в колхозы миллионов крестьянских хозяйств. Проведение этого курса фактически ввергло страну в состояние гражданской войны. Особенно острое положение складывалось в деревне. На насильственные хлебозаготовки, сопровождавшиеся массовыми арестами крестьян и разорением их хозяйств, деревня ответила восстаниями против властей. По данным В.П. Данилова и Н.А. Ивницкого, уже в 1929 г. в стране было зарегистрировано более 1300 мятежей[30]. Не желая отдавать своё имущество в колхозы, а также опасаясь репрессий, которые обрушились на более зажиточную часть деревни, крестьяне резали скот и сокращали посевы. Сталинское правительство решило подавить сопротивление деревни силой. Был провозглашён курс на сплошную коллективизацию и ликвидацию зажиточных крестьян (кулаков). Опираясь на помощь специальных рабочих отрядов, посланных из городов, широко используя силу ОГПУ и армии, местные власти сгоняли крестьян в колхозы, отнимали у них имущество. Коллективизация сопровождалась массовым закрытием церквей, глумлением над религиозными чувствами крестьян, что ещё больше накаляло обстановку в деревне.

На насилие крестьяне ответили новыми восстаниями, убийствами местных руководителей. В январе 1930 г. было зарегистрировано 346 массовых выступлений, в которых приняли участие 125 тыс. крестьян, в феврале — 736 выступлений (220 тыс. человек), за первые две недели марта — 595 выступлений (примерно 230 тыс. человек) (без Украины). На Украине в это время волнениями было охвачено 500 населённых пунктов. По подсчётам Н.А. Ивницкого, в марте 1930 г. в целом в Белоруссии, Центрально-Черноземной области, на Нижней и Средней Волге, Северном Кавказе, в Сибири, на Урале, в Ленинградской, Московской, Западной, Иваново-Вознесенской областях, в Крыму и Средней Азии было зарегистрировано 1642 массовых крестьянских выступления, в которых приняли участие не менее 750–800 тыс. человек. На Украине, данные по которой не включены в эти подсчёты, волнения охватили в марте более тысячи населённых пунктов[31].

История «крестьянской войны» 1929–1930 гг., как и другие эпизоды массового сопротивления сталинскому режиму, практически не изучена. Однако отдельные отрывочные данные показывают, что крестьянские волнения в этот период приобрели как значительный размах, так и некоторую организованность. В качестве примера можно сослаться на исследование украинского историка В.Ю. Васильева. Используя материалы некоторых местных архивов, он показал, что в западных пограничных районах Украины, где волнениями были охвачены большинство сёл, крестьяне нередко формировали собственные отряды, избирали новые органы власти, выдвигали энергичных лидеров[32].

Напор крестьянского сопротивления внёс некоторые коррективы в первоначальные планы правительства. 2 марта газеты опубликовали известное письмо Сталина «Головокружение от успехов», в котором он обвинил местных руководителей в «перегибах» при проведении коллективизации. Однако волнения не прекратились. В конце марта Сталину докладывали о массовых выступлениях крестьян в центре страны, о боях на Северном Кавказе, руководство Казахстана просило разрешения применения против крестьян регулярных частей Красной Армии. В начале апреля правительство отступило более основательно. На места была послана директива о смягчении курса, в которой признавалось, что над режимом нависла угроза «широкой волны повстанческих крестьянских выступлений» и уничтожения «половины низовых работников»[33]. Удержать ситуацию под контролем правительству удалось только при помощи террора. Сотни тысяч крестьян были отправлены в лагеря и трудовые поселения в Сибири и на Севере. По некоторым данным, в 1930 г. было приговорено к расстрелу только по делам, которые расследовало ОГПУ, 20.201 человек[34].

Однако, хотя крестьянам удалось сорвать планы молниеносной сплошной коллективизации, окончательную «победу» одержало сталинское правительство. Проведённая в последующие несколько лет коллективизация разрушила производительные силы деревни и завершилась массовым голодом.

С первых же шагов форсированная индустриализация оказалась разорительной и малоэффективной. В результате бездумной траты средств многие сотни миллионов рублей оказались вложенными в незавершённое строительство, не давали отдачи. Действующие же предприятия, особенно те, что обслуживали потребности населения, сокращали производство из-за нехватки оборудования и сырья. Росла себестоимость промышленной продукции, резко ухудшилось её качество. Летом 1930 г. индустриальные отрасли экономики также охватил кризис.

Одним из его проявлений было разрушение денежной системы и полное разорение бюджета. Огромный дефицит бюджета латали за счёт повышения цен, введения обязательной подписки на займы, а главное — эмиссии. За год и девять месяцев, с конца 1928 по июль 1930 г., в обращение было выпущено 1556 миллионов рублей, в то время как пятилетний план предусматривал общую эмиссию на пятилетку 1250 миллионов рублей. Обесценение денег вело к массовой скупке товаров в запас и натурализации товарообмена. Сельскохозяйственную продукцию на рынках крестьяне отдавали горожанам не за деньги, а в обмен на мыло, нитки, сахар, мануфактуру, обувь и т.д. Поскольку бумажные деньги постоянно падали в цене, население накапливало мелкую разменную монету, содержащую небольшую долю серебра. Произошло раздвоение денежной системы, сложился разный курс цен в монете и бумажных банкнотах, а в ряде мест продавцы вообще отказывались принимать бумажные деньги. Огромные суммы в серебре оседали в кубышках. Несмотря на чеканку новой монеты, в основном из дефицитного импортного серебра, её не хватало. Страну охватил острый кризис разменной монеты.

Разрушение сельского хозяйства, направление огромных средств в тяжёлую промышленность, массовый вывоз продовольствия на экспорт привели к резкому падению уровня жизни населения. Даже в крупных городах, население которых правительство рассматривало в качестве своей основной социальной базы и старалось обеспечивать продовольствием в первую очередь, выстраивались огромные очереди за продуктами, которые распределялись по карточкам. Цены на свободном рынке для большинства были недоступны. На почве продовольственных трудностей в городах происходили волнения, демонстрации против властей.

Оборотной стороной массового недовольства правительством было повышение политического авторитета лидеров «правого уклона», предупреждавших о тяжёлых последствиях левого скачка. Об этом свидетельствовали, например, письма в центральный партийный печатный орган, газету «Правда». Такие письма на страницах газеты не публиковались, но их сводки составлялись для высших руководителей СССР. В сводке от 5 июля 1930 г. было приведено несколько писем в поддержку Рыкова, Бухарина и Томского. Например, помощник машиниста депо Сызрань П. Юдаев писал: «Т.т. Бухарин, Рыков, Томский были правы, ведь печать — это одно, а мнение рабочих — это другое»[35]. В сводке от 10 августа в числе других приводилось письмо А.И. Горбунова из Канавино. Он сообщал о разговорах в очередях: «Когда во главе были Рыков, Томский да Бухарин всего было вдоволь. Вот их отставили и ничего не стало»[36]. Авторы писем напоминали о предупреждениях «правых» по поводу непосильности взятых темпов индустриализации, о более высоком уровне жизни в период, когда «правые» были у власти[37] и т.д. О подобных настроениях хорошо знали в руководстве партии. «Разговоры с рабочими на собраниях, их записки и вопросы, письма в ред. «Правды», сводки — всё говорит о большом напряжении сил, — отмечал, например, Е.М. Ярославский в письме Г.К. Орджоникидзе 17 сентября 1930 г. — Конечно, очень сильно выросла сознательность, силён энтузиазм передовиков, ударников, колоссальны успехи передовиков. Но у многих и многих настроение неважное, именно в связи с вопросом о снабжении. Оно расстроено. Рабочий нередко вслух мечтает о том положении, которое было 3 года назад, когда он мог свободно купить вдосталь жратвы. Об этой жратве (и обуви, и одежде, и вообще о предметах широкого потребления) надо серьёзно думать… Конечно, нам не надо бояться панических прожектов правых и троцкистов, но надо этим вопросам уделить гораздо большее внимание, чем им уделяли»[38].

Бухарин, Рыков и Томский, несмотря на политическую дискредитацию, сохраняли определённый авторитет в партии, пользовались поддержкой многих партийных деятелей. Известно, например, что сестра Ленина М.И. Ульянова в апреле 1929 г. прислала на имя объединённого пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) резкое письмо с протестом против планов исключения «правых» из Политбюро: «Я считаю заслугой т.т. Рыкова, Томского и Бухарина, что они ставят перед партией… большие вопросы, а не замалчивают их. Я считаю, что иная точка зрения, замалчивающая или затушёвывающая трудности и опасности, а также чрезмерные восторги перед достижениями будут проявлением ограниченного самодовольства и комчванства. Поэтому, протестуя против самой постановки вопроса о выводе троих товарищей из Политбюро и против недопустимой и вредной для партии дискредитации их, я прошу довести до сведения Пленума, что я голосую против вывода этих троих товарищей или кого-либо из них порознь из Политбюро, против их осуждения и дискредитации», — писала она[39].

Несомненно, «правые» настроения были распространены и среди рядовых членов партии. Это было одной из причин очередной чистки партии. В 1929–1931 гг. из ВКП(б) было исключено около 250 тыс. человек, значительная часть которых поплатились партбилетом за принадлежность к «правому уклону»[40].

Однако особенно бдительно Сталин следил, конечно, за своими ближайшими соратниками в Политбюро, от позиции которых всё ещё в значительной мере зависел исход политической борьбы. Очевидно, что провалы политики «большого скачка» не могли не сказаться на настроениях в высших эшелонах власти. Немало предположений по этому поводу делалось уже современниками событий. Например, «Бюллетень оппозиции», издававшийся Троцким в Берлине, сообщал в одном из «писем из СССР», датированном сентябрём 1930 г., что в Москве говорили о неизбежности разрыва между Сталиным и Молотовым, на которого Сталин возложил «всю ответственность за «перегибы» политики партии в деревне»[41]. Известные сегодня документы, в частности, письма Сталина Молотову за 1930 г.[42], многие из которых будут использованы далее, отвергают эти предположения. Между Сталиным и Молотовым в этот период существовали особо близкие, доверительные отношения. Можно сказать, что Молотов был главным, особо доверенным, соратником Сталина.

Больше оснований предполагать определённую долю достоверности в сообщении анонимного корреспондента «Социалистического вестника» о разногласиях между Сталиным и некоторыми членами Политбюро по поводу судьбы лидеров «правого уклона». «Упорно говорят о том, — говорилось в этом сообщении, — что Калинин, Орджоникидзе и Ворошилов уговорили Сталина пойти на уступки. Сущность их в следующем: по-прежнему правый уклон оценивается как главный, по-прежнему ведётся борьба против «деморализаторских настроений», но Сталин согласился прекратить кампанию против лидеров правых и не настаивать на оргвыводах против них»[43]. Действительно, для тех членов Политбюро, которые поддерживали Сталина, группа Бухарина не была равна предшествующим оппозициям, например, Троцкого и Зиновьева. Бухарин, Рыков, Томский даже в период острого противостояния оставались более «своими», чем, например, Троцкий, Зиновьев и Каменев. «Правые» выступали менее ожесточённо, старались действовать в рамках партийной легальности, не выдвигая категорических требований о кадровых перестановках в Политбюро, чем, кстати, и заслужили ярлык не «оппозиции», а лишь «уклона». Со многими членами Политбюро опальные «правые» были связаны хорошими личными отношениями, годами совместной беспощадной борьбы с общим врагом — троцкистско-зиновьевской оппозицией. Всё это, кстати, заставляло Сталина в 1928—начале 1929 г. действовать против группы Бухарина достаточно осторожно, внимательно приглядывая за настроениями своих соратников. «Был у Серго. Настроение у него хорошее. Он твёрдо стоит и решительно за линию ЦК, против колеблющихся и шатающихся… У Серго был, оказывается, Андреев… и беседовал с ним. По мнению Серго, Андреев стоит твёрдо за линию ЦК. Томский, оказывается, пытался (во время пленума) «разложить» его… но не удалось «заманить» Андреева»; «Ни в коем случае нельзя дать Томскому (или кому-либо другому) «подкачать» Куйбышева или Микояна. Не можешь ли прислать письмо Томского против Куйбышева?» — писал, например, Сталин Молотову в августе 1928 г.[44]

Рецидивы особого отношения многих членов Политбюро к «правым» проявлялись и после того, как в апреле 1929 г. группа Бухарина, Рыкова, Томского потерпела окончательное поражение. Например, в июне 1929 г. Политбюро решало вопрос о работе Бухарина, смещённого к тому времени с должности редактора «Правды». Сталин настаивал на назначении Бухарина наркомом просвещения. Это была почётная, но опасная для Бухарина политическая ссылка. Внешне пост наркома просвещения выглядел как важное и почётное задание партии. Сталин, предлагая такое решение, демонстрировал якобы беспристрастность и готовность наладить деловое сотрудничество с Бухариным. Однако на деле всё было не так. Максимально отдалённый от «большой политики», Народный комиссариат просвещения подвергался постоянным нападкам и критике со стороны не только партийных функционеров, но и руководителей комсомола, профсоюзов, «советской общественности». Непростой была обстановка в самом наркомате. В общем, став наркомом просвещения, Бухарин оказался бы втянут в водоворот многочисленных споров, склок и постоянных проработок, что гарантировало его окончательное исключение из политических игр. Понимая всё это, Бухарин сопротивлялся и сделал неожиданный ход: попросил третьестепенный пост начальника научно-технического управления Высшего совета народного хозяйства СССР. В этом случае более очевидно обозначалось опальное положение Бухарина и реальное стремление Сталина полностью выжить его из руководства партии. Этот пост в отличие от Наркомата просвещения гарантировал сравнительно спокойную и необременительную служебную деятельность, развязывал руки для более внимательного наблюдения за «большой политикой».

Несмотря на возражения Сталина, Политбюро поддержало Бухарина. О том, как это происходило, мы знаем из письма К.Е. Ворошилова Г.К. Орджоникидзе от 8 июня 1929 г.: «…Бухарин умолил всех не назначать его на Наркомпрос и предложил, а затем настаивал на НТУ. Я поддержал его в этом, поддержало ещё несколько человек и большинством в один голос (против Кобы) мы провели его»[45].

Сталин должен был считаться с возможностью таких конфликтов. Как справедливо пишет С. Коэн, «…Сталин сколотил антибухаринское большинство и стал в руководстве первым среди равных не как безответственный автор «революции сверху», а под обличьем трезвого государственного деятеля, избравшего «трезвый и спокойный» курс между робостью правых и экстремизмом левых… Несмотря на свою воинственную риторику, он победил в своей знакомой с 20-х гг. роли сторонника золотой середины, производившего выгодное впечатление на других администраторов своей прагматичной деловитостью, спокойным тоном, тихим голосом»[46]. Сталин не мог выйти из этого образа и предпочитал позицию «обиженного». Слишком резкие нападки на поверженных «правых» могли вызвать настороженность у некоторых членов Политбюро, усилить симпатии к Бухарину, Рыкову и Томскому. Именно поэтому Сталин столь долго «расставался» с «правыми». Несмотря на то, что политическая победа над ними была одержана уже в апреле 1929 г., вывод Бухарина, Томского и Рыкова из Политбюро осуществлялся постепенно и с определёнными предосторожностями. Бухарина исключили из Политбюро в ноябре 1929 г., Томского не избрали в Политбюро на новый срок после XVI съезда партии, в июле 1930 г., когда формировались новые руководящие органы ВКП(б). Рыков вошёл в новый состав Политбюро и оставался в нём ещё несколько месяцев, до декабря 1930 г.

Вместе с тем Сталин не мог позволить себе и излишнюю осторожность. Провалы «генеральной линии» объективно усиливали позиции «правых». При определённых обстоятельствах вполне могла возникнуть идея примирения с «правыми», идея консолидации руководства. Идея тем более естественная, что Рыков по-прежнему занимал ключевые посты в партийно-государственном аппарате. Фактор Рыкова вообще представлял для Сталина одну из самых значительных политических проблем на этом этапе.

Рыков был одним из старейших и заслуженных членов партии, в которую он вступил в семнадцатилетнем возрасте уже в 1898 г. Не закончив учёбу на юридическом факультете Казанского университета, он стал профессиональным революционером-подпольщиком. Активно участвовал в революции 1905–1907 гг. Неоднократно арестовывался, ссылался. В первом советском правительстве Рыков занимал важный пост наркома внутренних дел. В годы гражданской войны занимался организацией экономики, снабжением Красной армии. Будучи одним из создателей системы «военного коммунизма», он не стал её активным приверженцем. В своих работах военного периода Рыков, как отмечает современный исследователь его государственной деятельности, «предстаёт перед нами скорее практиком, внимательно присматривающимся к окружающей действительности, не впадающим в крайности, готовым к компромиссу…»[47]. После смерти Ленина Рыков сменил его на посту председателя Совнаркома. Возглавляя правительство, Рыков, объективно, в силу занимаемой должности, обладал значительной властью, держал в своих руках важнейшие механизмы управления страной. При всём желании Политбюро и Сталин не могли полностью контролировать деятельность СНК, тем более, что по сложившейся в 20-е годы традиции правительственные органы обладали значительной самостоятельностью. Определённую роль играло и то обстоятельство, что Рыков по национальности был русским, выходцем из крестьянской семьи, и в силу этого куда больше подходил на роль лидера крестьянской России, чем Сталин и его закавказские соратники.

Более опытный и сдержанный, Рыков не допускал столь откровенных политических ошибок, как, например, Бухарин. Несмотря на политическое поражение, Рыков старался вести себя осмотрительно, но с достоинством. Осуждая свои прошлые ошибки в выступлениях на различных партийных собраниях (например, на XVI съезде партии), он пытался не переступить определённой грани, сохранить политическое лицо. Окружённый многочисленными «комиссарами» Сталина, он старался поддерживать с ними хорошие отношения. Испытывая растущий нажим со стороны аппарата ЦК партии, находившегося под полным контролем Сталина, Рыков не доводил дело до конфликтов, но при каждом удобном случае проявлял характер, отстаивал свои права главы правительства.

Например, в начале февраля 1930 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о снятии с работы в СНК одного из работников. Получив выписку с этим решением, Рыков подписал официальное обращение к секретарю ЦК ВКП(б) А.П. Смирнову: «Опротестовывать этого решения я не буду, но очень прошу на будущее время снимать работников СНК с ведома моего или моих заместителей»[48]. Через два месяца, 3 апреля 1930 г., Рыков довольно резко ответил на предложения Смирнова, курировавшего отдел агитации и массовых кампаний ЦК ВКП(б), об организации специального комитета по делам печати. «В связи с Вашим письмом… о Комитете по Делам Печати сообщаю, что я (как и СНК) категорически высказываюсь против организации такого Комитета при Совнаркоме Союза СССР. Установление контингента бумаги для различных потребителей Совнарком может производить в порядке своей нормальной работы, аналогично тому, как это делается в отношении распределения строительных и т.п. материалов, не учреждая для этого специального Комитета»[49].

Позицию Рыкова в этот период достаточно ярко характеризовало его поведение на конференции уральской областной партийной организации в Свердловске в июне 1930 г., куда он (как член Политбюро) был послан сделать доклад накануне предстоящего съезда партии. Руководство уральского обкома, возможно, по своей инициативе, а, скорее всего, по приказу из Москвы, организовало на конференции очередную проработку Рыкова за «правые ошибки». Несколько специально подготовленных ораторов выступили с резкими заявлениями и потребовали от него «покаяния». Однако, Рыков дал резкий отпор. В своём заключительном слове 4 июня он заявил: «Я здесь являюсь докладчиком Политбюро и доклад свой делал как член Политбюро, уполномоченный на вашей конференции защищать линию ЦК… Речи же некоторых ораторов звучали так, как если бы они выступали не по докладу одного из членов Политбюро, официального докладчика Политбюро, а по докладу просто Рыкова, у которого в известный период… были разногласия с большинством ЦК и большинством Политбюро…»[50]. Объектом особо резкой отповеди Рыков избрал одного из делегатов конференции Румянцева, требовавшего от Рыкова отчёта о его работе и покаяния. «Тов. Румянцев, а он не рядовой член партии, должен взвешивать свои слова, — заявил Рыков. — Мы же члены правящей партии. Я председатель Совнаркома Союза, член Политбюро, и если после моего заявления о том, что я за резолюции голосовал и в составлении некоторых из них принимал участие…, если после 7 месяцев моей политической, хозяйственной и советской работы… приходит человек сюда и спрашивает меня: как относишься к генеральной линии партии? — то я в ответ могу сказать только одно: я решительно не понимаю, какие есть основания для такого рода вопросов. Опасность же их мне кажется совершенно ясной. Потому что уже сам факт, что ко мне обращаются как к какому-то лидеру какой-то группировки… означает внушение партии уверенности, что группировка, созданная при моём участии, в партии существует. Зачем сеять такие сомнения?.. А если кто неправильно говорит такие вещи, то наносит этим величайший ущерб единству партии… Поэтому я должен потребовать объяснения как, почему, на основании каких данных… тов. Румянцев может предъявить ко мне вопросы, как к лидеру какой-то существующей организации, ставит вопрос, как я отношусь к генеральной линии партии и т.д.»[51]. Подчёркнуто продемонстрировав, что не собирается отказываться от власти, Рыков добился соответствующей реакции зала. Его речь неоднократно прерывалась аплодисментами и закончилась, как указывалось в стенограмме, «продолжительными бурными аплодисментами», как и подобало речи одного из вождей партии.

Планы Сталина в отношении Рыкова спутал также С.И. Сырцов, которого Сталин, похоже, готовил на пост председателя Совнаркома СССР вместо Рыкова.

Сырцов был на 12 лет моложе Рыкова и на пятнадцать лет позже него (в 1913 г.) вступил в партию. Но произошло это при условиях, которые в дальнейшем предопределили благоприятный поворот в судьбе Сырцова — первыми его шагами в партии руководил Молотов. Так же, как и Рыков, Сырцов был недоучившимся студентом, поменяв скамью Петербургского политехнического института на скамью подсудимого и ссылку и Сибирь. В годы гражданской войны воевал на юге, где познакомился с некоторыми из будущих соратников Сталина (например, с Орджоникидзе). В 1921 г. попал в аппарат ЦК на должность заведующего отделом. В 1926 г. был направлен секретарём в Сибирский краевой комитет ВКП(б). В начале 1928 г. в его судьбе произошёл случай, о котором мог мечтать любой партийный функционер, — в Сибирь с известной миссией организации чрезвычайных хлебозаготовок прибыл сам Сталин. Акция, не в последнюю очередь благодаря Сырцову, прошла успешно. Сразу же после решающей победы над группой Бухарина, в мае 1929 г., Сталин провёл назначение Сырцова на пост председателя Совнаркома РСФСР, который до него занимал по совместительству Рыков. В июне 1929 г. Пленум ЦК избрал Сырцова кандидатом в члены Политбюро. Однако молодой выдвиженец не оправдал надежд вождя, оказался строптивым и слишком самостоятельным. Есть основания считать, что Сталин был недоволен, в частности, взаимоотношениями Сырцова и Рыкова.

Постоянные служебные контакты между ними были неизбежны. Как председатель СНК РСФСР Сырцов принимал участие в работе различных органов правительства СССР, в частности, входил в регулярно заседавшее под руководством Рыкова совещание председателя СНК СССР с его заместителями, так называемое совещание замов (подробнее о функциях и значении этого органа будет сказано ниже). Неоднократно Сырцову приходилось решать многие вопросы во взаимодействии с союзным Совнаркомом. Рыков, судя по всему, относился к просьбам Сырцова с особым расположением, и это настораживало Сталина. Один из известных конфликтов на этой почве произошёл осенью 1930 г.

27 июня 1929 г. Политбюро приняло постановление об использовании труда уголовно-заключённых, в соответствии с которым в концентрационные лагеря ОГПУ (переименованные этим же постановлением в исправительно-трудовые) передавались все осуждённые на три года и больше. Для приёма этих «контингентов» Политбюро предписало расширить существующие и организовать новые лагеря в отдалённых районах с целью их колонизации и разработки «природных богатств путём применения труда лишённых свободы». Осуждённые на срок до трёх лет оставались в ведении НКВД союзных республик и должны были трудиться в специально организованных сельскохозяйственных или промышленных колониях[52].

Выполняя намеченную программу, ОГПУ уже к середине 1930 г. создало значительную сеть исправительно-трудовых лагерей. Северные лагеря (около 41 тысячи заключённых) занимались постройкой железной дороги Усть-Сысольск — Пинюг (300 км), тракта Усть-Сысольск — Ухта (290 км), вели работы по разделке и погрузке лесоэкспортных материалов в Архангельском порту, обеспечивали геологоразведку в Ухтинском и Печорском районах. Около 15 тысяч человек в дальневосточных лагерях строили Богучачинскую железнодорожную ветку (82 км), вели рыбный промысел и лесозаготовки. 20-тысячные Вишерские лагеря участвовали в возведении химических и целлюлозно-бумажных предприятий, в частности, Березниковского комбината, заготавливали лес на севере Урала. Сибирские лагеря (24 тыс. заключённых), помимо работ на железнодорожной линии Томск — Енисейск, обеспечивали производство кирпича для строительства Сибирского комбайнового завода и Кузнецкого металлургического комбината, вели лесозаготовки, обслуживали золотодобывающие предприятия на Лене. 40 тыс. заключённых самых старых Соловецких лагерей строили тракт Кемь — Ухта, заготавливали лес для экспорта, перерабатывали 40 процентов улова рыбы Беломорского побережья[53].

Первые успехи в эксплуатации принудительного труда увеличили аппетиты правительства, и в июне 1930 г. оно приняло решение о строительстве Беломорско-Балтийского канала. Для строительства канала всего за два года по предварительным подсчётам требовалось 120 тыс. заключённых. Заключённые, которых ещё совсем недавно не знали чем занять, превратились в один из самых дефицитных «ресурсов». На этой почве в середине 1930 г. между ОГПУ и НКВД РСФСР возник конфликт.

После постановлений о хозяйственном использовании заключённых НКВД РСФСР, так же как и ОГПУ, активно занялся экономической деятельностью. По договорам с предприятиями колонии НКВД заготавливали дрова для чёрной металлургии Урала (20 тыс. заключённых) и северных железных дорог (9 тыс. заключённых), вели экспортные лесозаготовки и разрабатывали фосфоритные рудники, участвовали в постройке железной дороги Саратов — Миллерово, организовывали мастерские, работавшие в качестве подсобных цехов различных предприятий (выпускали тару, строительные блоки, вязали рыболовные сети, занимались починкой и утилизацией)[54].

Нуждаясь в рабочей силе, НКВД РСФСР всячески противился передаче в лагеря ОГПУ заключённых, осуждённых на срок свыше трёх лет. В этом вопросе «своё» НКВД поддерживал Сырцов. По ходатайству республиканских властей совещание замов под председательством Рыкова 18 июля 1930 г. приняло решение об отсрочке передачи таких заключённых на полтора месяца в связи с их использованием на торфоразработках, и поручило подготовить для рассмотрения на совещании замов вопрос о возможности оставления трёхгодичников в колониях НКВД РСФСР в дальнейшем[55]. Решение это принималось без консультаций с ОГПУ. Поставленное перед свершившимся фактом, руководство ОГПУ перешло в контрнаступление. 31 июля 1930 г. заместитель председателя ОГПУ Мессинг и заместитель начальника управления лагерей ОГПУ М. Берман обратились в СНК СССР с запиской, в которой утверждали, что уже существующий дефицит рабочей силы (примерно 35 тыс. человек) значительно усугубляется в связи с началом строительства Беломорско-Балтийского канала. Угрожая срывом правительственных заданий, авторы документа требовали срочно увеличить контингент заключённых, поступающих из НКВД, «за счёт осуждённых на сроки не 3 года, как это было до сих пор, а 2 года и выше»[56]. Свою записку 4 августа 1930 г. прислал в Совнарком и заместитель наркома внутренних дел РСФСР Ширвиндт. Ссылаясь на обширные хозяйственные планы и предстоящий перевод колоний наркомата на полную самоокупаемость, он просил вообще пересмотреть решение об обязательной передаче заключённых, осуждённых на три года и выше, в ОГПУ, предлагал использовать часть из них на работах, организуемых НКВД[57].

Это ходатайство перед союзным правительством (Рыковым) поддержал Сырцов, который 10 августа 1930 г. направил в СНК СССР письмо с просьбой поставить вопрос на обсуждение[58]. 18 августа в СНК СССР была создана специальная комиссия для проработки проблемы. 24 августа она представила своё заключение: «Принимая во внимание, что лишённые свободы на срок от трёх лет и выше являются в большинстве своём наиболее социально-опасным элементом и что произведённые органами ОГПУ по заданиям правительства работы занимают не менее важное общегосударственное значение, чем работы, производимые органами НКВД РСФСР, считать передачу лишённых свободы на срок свыше 3-х лет для использования их на работах в колониях и фабриках НКВД РСФСР, нецелесообразной»[59]. Несмотря на это, 31 августа 1930 г. совещание председателя СНК СССР и его заместителей постановило: «Принять, что лишённые свободы на срок свыше трёх лет, поскольку они могут быть использованы на работах в колониях и на фабриках НКвнудела, должны быть оставлены за ним»[60].

Таким образом, в конфликте между ОГПУ и НКВД РСФСР Рыков откровенно встал на сторону Сырцова и руководства НКВД. Позиция Сырцова была объяснима — он защищал интересы «своего», республиканского наркомата. Вполне логично было ожидать, что Рыков так же заступится за «своё» ведомство — ОГПУ при СНК СССР. Однако он не только не сделал этого, но осмелился пренебречь решением Политбюро об использовании заключённых. Неудивительно, что Сталин сразу же усмотрел в этом конфликте политическую основу. 7 сентября 1930 г., находясь в отпуске на юге, он дал поручение оставшемуся в Москве Молотову: «…Говорят, что хотят отобрать у ОГПУ уголовных (свыше трёх лет) в пользу НКвнудел. Это — происки прогнившего насквозь Толмачёва (нарком внутренних дел РСФСР. — О.Х.). Есть кое-что от Сырцова, с которым заигрывает Рыков. Я думаю, что решение П[олит]б[юро] надо проводить, а НКвнудел — закрыть»[61]. 5 октября 1930 г. Политбюро подтвердило прежнее постановление о передаче ОГПУ всех «трёхгодичников». В декабре 1930 г. было принято решение Политбюро об упразднении республиканских НКВД[62].

Дело о заключённых было лишь частью кампании по дискредитации Рыкова и подготовке его изгнания из Политбюро. Оно свидетельствовало также о том, что уже по крайней мере в сентябре 1930 г. (т.е. почти за два месяца до фабрикации «дела Сырцова — Ломинадзе») Сталин утратил доверие к Сырцову. Перед Сталиным, таким образом, встала двойная задача — не только убрать Рыкова, но и «распрощаться» с его возможным приемником — Сырцовым.

Многие данные свидетельствуют о том, что фактически подготовку к окончательному решению проблемы «правых», в том числе к смещению Рыкова, Сталин начал сразу же после XVI съезда партии. Первоначально в качестве главного объекта атаки Сталин избрал совещание председателя СНК и СТО СССР и его заместителей.

Создание этого рабочего органа правительства не предусматривалось Конституцией СССР. Совещание замов было образовано Рыковым и его заместителями по СНК в январе 1926 г. и в мае 1926 г. «узаконено» решением Политбюро. Совещание создавалось для выработки плана работы СНК и СТО СССР, составления повесток их заседаний и рассмотрения «отдельных административных вопросов, которые не нуждаются во внесении в СНК и СТО»[63]. Со временем совещание замов приобрело большое влияние. Собираясь раз в неделю в зале заседаний СНК и СТО СССР, оно оперативно решало многие принципиальные вопросы. Членами совещания замов, помимо Рыкова и его заместителей, были руководители ключевых государственных ведомств (председатель СНК РСФСР, наркомы финансов, земледелия, торговли, путей сообщения, председатели ВСНХ, Госплана, Госбанка СССР). Формально числились членами совещания Сталин, Калинин, Молотов, Ворошилов. Все распоряжения по совещанию (относительно включения в его состав новых членов, составления повесток заседания и т.д.) давал лично Рыков[64].

Летом и осенью 1930 г. Сталин несколько раз демонстративно добивался отмены решения совещания замов по разным вопросам. Наиболее шумным был конфликт по поводу кризиса разменной монеты.

Разрушение финансовой системы и исчезновение из оборота металлических денег, о чём говорилось выше, наносило по экономике страны серьёзный удар. Более того, кризис разменной монеты превратился в серьёзную политическую проблему, вызывая массовое недовольство населения. Руководители наркомата финансов и Госбанка для выхода из кризиса и стабилизации денежной системы предлагали увеличить выпуск монеты. Нарком финансов Н.П. Брюханов в феврале 1930 г. сообщал в СНК СССР о кризисном положении с чеканкой серебряной монеты, о необходимости закупок импортного серебра и предлагал заменить серебряные деньги никелевыми. Эти предложения тогда были отвергнуты[65].

Однако усиление кризиса и исчезновение монеты из оборота заставило летом 1930 г. вернуться к этим вопросам. По инициативе Брюханова 18 июля 1930 г. совещание замов приняло решение увеличить чеканку бронзовой монеты и войти в Политбюро с предложением о восстановлении расходов по закупке серебра за границей, для чего ассигновать дополнительно 4 миллиона рублей. Одновременно совещание замов поручило ОГПУ организовать «решительную борьбу со злостной скупкой и спекуляцией серебряной монетой»[66].

Сталин решил воспользоваться ситуацией в своих интересах. Неожиданно он проявил к делу о разменной монете огромное внимание и взял руководство им в свои руки. Прежде всего Сталин решительно осудил предложения о дополнительной чеканке монеты из импортного серебра. 20 июля 1930 г. Политбюро отвергло это предложение совещания замов[67]. На вооружение Сталин взял исключительно репрессивные методы решения проблемы.

С конца июля в советской печати началась кампания по поводу кризиса разменной монеты, который был объявлен результатом происков классового врага. В газетах сообщалось о многочисленных арестах спекулянтов монетой и помогающих им служащих торгово-кооперативных организаций, банков и т.д.[68] 2 августа 1930 г. Сталин отправил председателю ОГПУ В.Р. Менжинскому следующий запрос: «Не можете ли прислать справку о результатах борьбы (по линии ГПУ) со спекулянтами мелкой монетой (сколько серебра отобрано и за какой срок; какие учреждения более всего замешаны в это дело; роль заграницы и её агентов; сколько вообще арестовано людей, какие именно люди и т.п.). Сообщите также Ваши соображения о мерах дальнейшей борьбы»[69]. Через несколько дней требуемая справка была представлена. Ознакомившись с ней, Сталин 9 августа сделал Менжинскому письменный выговор: «Получил Вашу справку. Точка зрения у Вас правильная. В этом не может быть сомнения. Но беда в том, что результаты операции по изъятию мелкой серебряной монеты почти плачевны. 280 тысяч рублей — это такая ничтожная сумма, о которой не стоило давать справку. Видимо, покусали маленько кассиров и успокоились, как это бывает у нас часто. Нехорошо»[70].

Первые результаты своих усилий и перспективы борьбы на «финансовом фронте» Сталин в это же время изложил в письме Молотову. «Результаты борьбы с голодом разменной монеты почти что ничтожны, — писал он. — 280 тысяч руб[лей] — чепуха. Видимо, покусали немного кассиров и успокоились. Дело не только в кассирах. Дело в Пятакове, в Брюханове и их окружении. И Пятаков, и Брюханов стояли за ввоз серебра. И Пятаков, и Брюханов проповедовали необходимость ввоза серебра и провели соответ[ствующее] решение в совещ[ании]: замов (или СТО), которое мы отвергли на понедельничьем собрании (заседание Политбюро — О.Х.), обругав их «хвостиками» финансовых вредителей. Теперь ясно даже для слепых, что мероприятиями НКФ руководил Юровский (а не Брюханов), а «политикой» Госбанка — вредительские элементы из аппарата Госбанка (а не Пятаков), вдохновляемые «правительством» Кондратьева — Громана. Дело, стало быть, в том, чтобы: а) основательно прочистить аппарат НКФ и Госбанка, несмотря на вопли сомнительных коммунистов типа Брюханова — Пятакова, б) обязательно расстрелять десятка два-три вредителей из этих аппаратов, в том числе десяток кассиров всякого рода, в) продолжать по всему СССР операции ОГПУ по изоляции мелк[ой] монеты (серебряной)»[71].

20 августа 1930 г. Политбюро поручило ОГПУ «усилить меры борьбы со спекулянтами и укрывателями разменной монеты, в том числе и в советско-кооперативных учреждениях»[72]. 15 октября 1930 г., Политбюро освободило от должности председателя Госбанка Пятакова и наркома финансов Брюханова[73].

Взяв в свои руки проведение кампании против спекулянтов разменной монетой, Сталин явно преследовал несколько целей. Прежде всего он в очередной раз обвинил Рыкова и его аппарат в некомпетентности и продемонстрировал собственную решимость и способность решать, вопреки ошибкам помощников, самые сложные проблемы. Как следует из приведённого письма Молотову, Сталин также старался доказать, что действия правительства в данном вопросе — результат влияния вредителей-специалистов, фактически подчинивших себе коммунистов-руководителей. В этом смысле дело о разменной монете было составной частью акции против «вредителей» и их «пособников» в партии, которая была задумана Сталиным как главное средство борьбы с «правыми».

В 20-е годы на фабриках и заводах, в наркоматах и ведомствах работал многочисленный отряд старых инженеров, экспертов, учёных. Многие из них входили в своё время в различные партии — от меньшевиков до кадетов, имели большой опыт практической работы, хорошее образование. Несмотря на принципиальные политические разногласия с большевиками, эти люди с надеждой приняли НЭП. Они немало сделали для экономического возрождения страны, а свои политические симпатии отдавали прежде всего «правым коммунистам», выступавшим за умеренность и осмотрительность в политике и экономике. Можно даже сказать, что успехи НЭПа во многом опирались на сотрудничество опытных специалистов из старой интеллигенции и группы большевистских лидеров, выступавших в середине 20-х годов за относительно умеренный курс.

Когда сталинская группировка начала борьбу с «правыми», одной из первых её жертв стали старые специалисты. Начиная со знаменитого шахтинского процесса 1928 г. значительная часть специалистов была обвинена во «вредительстве» и осуждена. Причём, расправляясь с «буржуазными специалистами», сталинское руководство не только перекладывало на них вину за многочисленные провалы в экономике и резкое снижение уровня жизни народа, вызванные политикой «великого перелома», но и уничтожало интеллектуальных союзников «правых коммунистов», компрометировало самих «правых» на связях и покровительстве «вредителям». По такой схеме была проведена и новая акция против «вредителей» в 1930 г.

Для фабрикации дела о разветвлённой сети контрреволюционных вредительских организаций ОГПУ с лета 1930 г. начало аресты крупных специалистов из центральных хозяйственных ведомств. В основном это были широко известные учёные и эксперты, игравшие заметную роль в годы НЭПа. Так, профессор Н.Д. Кондратьев, бывший эсер, товарищ министра продовольствия во Временном правительстве, работал в советских сельскохозяйственных органах, возглавлял Конъюнктурный институт Наркомата финансов, профессора Н.П. Макаров и А.В. Чаянов занимали должности в Наркомате земледелия РСФСР, профессор Л.Н. Юровский был членом коллегии Наркомата финансов, профессор П.А. Садырин, бывший член ЦК партии народной свободы, входил в правление Госбанка СССР. Опытный статистик-экономист В.Г. Громан, до 1921 г. меньшевик, работал в Госплане и ЦСУ СССР. Приблизительно такой же путь проделал и другой видный меньшевик, а с 1921 г. сотрудник Госплана СССР В.А. Базаров. Н.Н. Суханов, автор известных «Записок о революции», в 20-е годы работал в хозяйственных органах, в советских торгпредствах в Берлине и Париже. 10 октября 1917 г. в квартире Суханова, жена которого была большевичкой, состоялось известное заседание ЦК большевиков, на котором было принято решение об организации вооружённого восстания.

Усилиями ОГПУ, которые внимательно направлял Сталин, были подготовлены материалы о существовании сети связанных между собой антисоветских организаций, которые якобы объединялись в «Трудовую крестьянскую партию» под председательством Кондратьева и «Промпартию» под руководством профессора Рамзина. Помимо показаний о подготовке свержения советского правительства, связях с зарубежными антисоветскими организациями и спецслужбами, у арестованных «вредителей» выбивали свидетельства о контактах с «правыми» и некоторыми членами руководства страны. Такие контакты действительно существовали, поскольку арестованные учёные работали в государственных учреждениях, выступали экспертами, готовили для правительства разного рода документы. Сталин старался сделать эти показания достоянием широкого круга партийных функционеров. По его поручению Политбюро 10 августа и 6 сентября 1930 г. принимало решения о рассылке показаний арестованных по делу «Трудовой крестьянской партии» всем членам ЦК и ЦКК, а также «руководящим кадрам хозяйственников»[74]. Протоколы допросов «вредителей» были напечатаны типографским способом в виде брошюры, которая рассылалась широкому кругу партийно-государственных руководителей[75].

Показаниями «вредителей» одними из первых оказались скомпрометированы Калинин и Рыков. Арестованный И.Д. Кондратьев, в частности, рассказал на допросе о своих встречах с Калининым и назвал его в числе тех лиц, беседы с которыми позволяли «вредителям» получать информацию о политическом положении в стране. В контактах председателя ЦИК и председателя СНК с ведущими экспертами в области экономики, конечно, не было ничего особенного. Но Сталин интерпретировал показания в выгодном для себя свете. «Что Калинин грешен, — писал Сталин Молотову в конце августа, — в этом не может быть сомнения. Всё, что сообщено о Калинине в показаниях, — сущая правда. Обо всём этом надо обязательно осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь не повадно было путаться с пройдохами»[76]. 2 сентября 1930 г. в письме к Молотову Сталин откомментировал эту проблему так: «Насчёт привлечения к ответу коммунистов, помогавших громанам-кондратиевым, согласен, но как быть тогда с Рыковым (который бесспорно помогал им) и Калининым (которого явным образом впутал в это «дело» подлец-Теодорович)? Надо подумать об этом»[77].

Встревоженный Калинин дал поручение своим сотрудникам выяснить, при каких обстоятельствах он контактировал с Кондратьевым. 8 октября секретарь ЦИК А.С. Енукидзе прислал Калинину, находившемуся в отпуске на юге, письмо, в котором, в частности, говорилось: «О материалах, просимых тобой, сообщаю, что в прошлый раз прислали тебе стенограмму твоего доклада на 4 съезде Советов. О Кондратьеве ты только там и говорил. Посылаю тебе сегодня тот же отчёт по газетам и также твой экземпляр «Показаний» (имеется в виду брошюра с показаниями «вредителей». — О.Х.)»[78]. Получив свидетельства о том, что только в одной из своих речей он упоминал имя Кондратьева как эксперта, Калинин, видимо, сумел быстро «доказать» свою непричастность к «вредителям». Сделать это было тем проще, что, конечно же, не Калинин интересовал Сталина в первую очередь. Послушного Калинина, а на его примере, возможно, и некоторых других членов Политбюро, Сталин в очередной раз припугнул лишь на всякий случай. Главной целью проводимой акции были «правые».

Однако версия моральной ответственности «правых» за «преступления вредителей» в конце концов показалась Сталину недостаточной. В ОГПУ начали разрабатывать другой «след» — прямой причастности партийных оппозиционеров к деятельности «подпольных партий» и их «террористическим планам». У арестованных преподавателей Военной академии Какурина и Троицкого были получены показания о подготовке военного заговора, во главе которого якобы стоял начальник Генерального штаба Красной армии М.Н. Тухачевский, связанный с «правыми» в партии. Заговорщики, утверждало ОГПУ, готовились к захвату власти и убийству Сталина. Сталин получил все эти материалы от Менжинского 10 сентября 1930 г. Менжинский писал: «…Арестовывать участников группировки поодиночке — рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая пока агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро и последнее решение представляет известный риск»[79]. Однако, Сталин не решился организовать новое дело и арестовать Тухачевского. О колебаниях Сталина свидетельствовало его письмо Орджоникидзе от 24 сентября:

Письмо Сталина показывает, что он хорошо понимал, что дело о «военном заговоре» сфабриковано в ОГПУ. Чем иначе объяснить благодушную готовность «отложить решение вопроса» ещё на несколько недель, оставить «заговорщиков» на свободе, несмотря на «предупреждение» Менжинского об опасности? Вероятнее всего, Сталин и не собирался арестовывать армейских генералов. Как и в случае с Калининым, по отношению к военным это была «профилактическая» акция. Последующие события подтвердили это. Вернувшись из отпуска в Москву, где-то в середине октября 1930 г. Сталин, Орджоникидзе и Ворошилов провели очную ставку Тухачевского с Какуриным и Троицким. Тухачевский был признан невиновным[81].

Однако высказанная Сталиным в сентябрьском письме Орджоникидзе идея о «террористической деятельности» лидеров «правого уклона» оставлена не была. Забросив (несомненно, по приказу Сталина) разработку «заговора военных», в ОГПУ сфабриковали показания о «террористических планах» «Промышленной партии», а также некоторых сторонников «правого уклона». Соответственно на руководителей «правых», прежде всего на Бухарина, возлагалась моральная ответственность за поощрение «терроризма», подготовку заговоров с целью физического устранения Сталина. Вернувшись в Москву, Сталин заявил об этом по телефону Бухарину. Бухарин 14 октября 1930 г. ответил эмоциональным письмом:

20 октября конфликт между Сталиным и Бухариным обсуждался на закрытом заседании Политбюро. Политбюро, как и следовало ожидать, поддержало Сталина, приняв решение: «Считать правильным отказ т. Сталина от личного разговора «по душам» с т. Бухариным. Предложить т. Бухарину все интересующие его вопросы поставить перед ЦК»[82]. Однако победа Сталина была омрачена активным поведением Бухарина, который обвинял Сталина в нарушении заключённого между ними перемирия и, в конце концов, демонстративно покинул заседание. Именно об этом сообщил своим сторонникам С.И. Сырцов, благодаря чему информация о заседании сохранилась в материалах следствия по «делу Сырцова — Ломинадзе». Как писал в своём заявлении арестованный по делу А. Гальперин, «тов. Сырцов рассказал, что на Политбюро 20-го октября обсуждалось письмо Бухарина тов. Сталину, что в этом письме Бухарин пишет, что признаёт свои ошибки и спрашивает, «что от него ещё хотят». Потом рассказал о том, что тов. Сталин отказался принять тов. Бухарина для личных переговоров и что ПБ одобрило ответ тов. Сталина т. Бухарину. Указывая на значение, которое тов. Сталин придавал этому письму тов. Бухарина, тов. Сырцов сказал, что при обсуждении этого вопроса тов. Сталин предложил завесить окна»[83]. В доносе Б. Резникова, который положил начало «делу Сырцова — Ломинадзе», этот эпизод описывался так: Сырцов «прежде всего сообщил самым подробным образом, что было и о чём говорил на П.Б. Он говорил так подробно, что счёл необходимым сообщить даже такую подробность: «Сталин велел закрыть окна, хотя дело было на пятом этаже». Он сказал, что во время второго выступления т. Сталина Бухарин ушёл, не дождавшись конца. После этого Сталин прекратил свою речь, заявив: «Я хотел его поругать, но раз он ушёл, то не о чем говорить»… Сырцов сказал, что письмо (Бухарина. — О.Х.) написано от руки, и Сталин читал его никому не отдавая»[84].

Вопрос о Бухарине на заседании 20 октября рассматривался в связке с сообщением руководителей ОГПУ (Агранова, Менжинского, Ягоды) о показаниях «вредителей». Политбюро приняло по этому поводу следующее решение:

Нетрудно заметить, что фабрикация дел о «террористических организациях», к которым якобы были причастны партийные оппозиционеры, была своеобразной репетицией политических процессов 1935–1938 гг., во время которых политические оппоненты Сталина были сначала посажены в тюрьму, а затем расстреляны. В 1930 г. всё закончилось «мирно». Бухарин в ноябре 1930 г. опубликовал в «Правде» заявление, в котором признал правильность решений XVI съезда ВКП(б), осудил всякую фракционную работу и попытки скрытой борьбы с партийным руководством (читай — Сталиным). «Террористы» из «Промпартии» получили сравнительно небольшие сроки тюремного заключения, а многие через несколько лет были амнистированы. Сталин пока не хотел и не мог идти на более решительные меры. Все провокации и «разоблачения» этого периода преследовали сравнительно скромные цели: создать условия для окончательного подавления оппозиции, запугать всех недовольных и колеблющихся. На волне «разоблачения террористических заговоров» было проведено также выведение из Политбюро Сырцова и Рыкова.

О своём намерении произвести перестановки в правительственном аппарате Сталин, судя по известным документам, впервые высказался в письме Молотову от 13 сентября 1930 г. «Наша центральная советская верхушка (СТО, СНК, Совещание замов), — писал Сталин, — больна смертельной болезнью. СТО из делового и боевого органа превратили в пустой парламент. СНК парализован водянистыми и по сути дела антипартийными речами Рыкова. Совещание замов… теперь имеет тенденцию превратиться в штаб…, противопоставляющий себя Ц [ентральному] Комитету партии. Ясно, что так дальше продолжаться не может. Нужны коренные меры. Какие — об этом расскажу по приезде в Москву»[86]. Через несколько дней в письме Молотову от 22 сентября Сталин высказался уже более определённо: «Мне кажется, что нужно к осени разрешить окончательно вопрос о советской верхушке. Это будет вместе с тем разрешением вопроса о руководстве вообще, т.к. партийное и советское переплетены, неотделимы друг от друга. Моё мнение на этот счёт:

а) нужно освободить Рыкова и Шмидта (заместитель Рыкова. — О.Х.) и разогнать весь их бюрократический консультантско-секретарский аппарат;

б) тебе придётся заменить Рыкова на посту ПредСНК и ПредСТО. Это необходимо. Иначе — разрыв между советским и партийным руководством. При такой комбинации мы будем иметь полное единство советской и партийной верхушек, что несомненно удвоит наши силы;

в) СТО из органа болтающего нужно превратить в боевой и дееспособный орган по хозруководству, а число членов СТО сократить примерно до 10–11 (пред [седатель], два зама, пред. Госплана, Наркомфин, Наркомтруд, ВСНХ, НКПС, Наркомвоен, Наркомторг, Наркомзем);

г) при СНК СССР нужно образовать постоянную комиссию («Комиссия исполнения») с исключительной целью систематической проверки исполнения решений центра с правом быстрого и прямого привлечения к ответственности как партийных, так и беспартийных за бюрократизм, неисполнение или обход решений центра…

д) нынешнее совещание замов нужно упразднить, предоставив предСНК совещаться со своими замами (с привлечением тех или иных работников) по своему усмотрению.

Всё это пока между нами. Подробно поговорим осенью. А пока обдумай это дело в тесном кругу близких друзей и сообщи возражения»[87].

Вполне возможно, что Сталин обратился с этими предложениями не только к Молотову, но и к некоторым другим членам Политбюро. Как рассказывал позже Каганович, в 1930 г. Сталин написал ему из Сочи: «Придётся Рыкова менять. Пусть каждый член Политбюро напишет мнение, и Вы в том числе, кого Вы имеете в виду председателем Совнаркома». «Что писали другие, — говорил Каганович, — я не знаю. Я написал ему так: «Конечно, самое лучшее было бы, если бы Вы были председателем Совнаркома». Но тогда мы не мыслили, что можно совмещать должности Генсека и Предсовнаркома. «Поэтому я считаю, что председателем Совнаркома можно рекомендовать товарища Молотова»[88].

Однако, на самом деле, обсуждение предложений Сталина происходило не столь безоблачно, как рассказывал Каганович. 7 октября 1930 г. члены Политбюро обсуждали предложения Сталина, высказанные им в двух письмах Молотову. 8 октября Ворошилов подготовил письмо Сталину, в котором сообщал о результатах этого обсуждения[89] (судя по содержанию, Ворошилову было поручено довести до Сталина общую позицию). Ворошилов писал, что решение сместить Рыкова поддержано единогласно. Однако по вопросу о новой кандидатуре многие члены Политбюро не согласились со Сталиным. «Я, Микоян, Молотов, Каганович и отчасти Куйбышев считаем, что самым лучшим выходом из положения было бы унифицирование руководства. Хорошо было бы сесть тебе в СНК и по-настоящему, как ты умеешь, взяться за руководство всей страной», — сообщал Ворошилов. «Разумеется, — продолжал он, — можно оставить всё (организационно) по-прежнему, т.е. иметь штаб и главное командование на Старой площади, но такой порядок тяжеловесен, мало гибок и, по-моему, организационно нечёток». Уговаривая Сталина, Ворошилов льстил ему, писал, что в СНК должен сидеть «человек, обладающий даром стратега», ссылался на пример Ленина, возглавлявшего Совнарком. «Итак, я за то, чтобы тебе браться за всю «совокупность» руководства открыто, организованно. Всё равно это руководство находится в твоих руках, с той лишь разницей, что в таком положении и руководить чрезвычайно трудно и полной отдачи в работе нет».

Судя по письму Ворошилова, ряд членов Политбюро не приняли также предложение о создании Комиссии исполнения. «Куйбышев первый, за ним и я, и Серго высказали сомнения в целесообразности существования такой комиссии», — сообщал Ворошилов. Особенно недоволен был Орджоникидзе, который «опасается, что созданием КИ вносится некоторый элемент, ослабляющий роль РКИ».

На первый взгляд, заявления соратников Сталина о назначении его на пост председателя СНК выглядят лестью царедворцев, предлагающих своему хозяину очередное звание или орден. Однако на деле ситуация была более сложной. Сила Сталина заключалась в том, что, фактически не отвечая за конкретные направления хозяйственно-политического руководства, он имел возможность сосредоточиться на решении кадровых вопросов и контроле за партийным аппаратом. Лишь эпизодически Сталин вмешивался в решение тех экономических вопросов, которые либо имели, по его мнению, принципиальное политическое значение, либо могли принести ему определённую политическую выгоду. Это крайне удобное положение постороннего наблюдателя и арбитра объективно не могло остаться неизменным при назначении Сталина председателем СНК. В этом случае Сталин, как это было в своё время с Лениным, неизбежно оказался бы вовлечённым в рутину правительственного аппарата, в решение изматывающих «вермишельных» проблем, требующее огромных физических усилий (этот момент, кстати, тоже не следует сбрасывать со счетов), объективно терял роль арбитра в столкновениях руководства правительства и отдельных ведомств, но главное — терял прежние возможности непосредственного контроля за партийным аппаратом. Кстати, соратники Сталина прекрасно понимали это. Ворошилов, отводя в своём письме возможные возражения со стороны Сталина, признавал: «Самый важный, самый, с моей точки зрения, острый вопрос в обсуждаемой комбинации — это партруководство». Несмотря на то что в письме Ворошилова вопрос о непосредственном руководителе партийного аппарата дипломатично не поднимался, само предложение вернуться к ленинским традициям подразумевало, что на «хозяйстве» в ЦК останется кто-либо из помощников Сталина. Возможность отхода Сталина от непосредственного руководства партаппаратом члены Политбюро обосновывали крепостью партии, её возросшей организованностью. «Думаю, однако, — уговаривал Ворошилов Сталина, — что нет никаких оснований полагать, что партия и её органы на 1930 г. менее организованны, прочны (во всех отношениях) и пр., чем то было 10 лет тому назад».

Трудно сказать, в какой мере предложения соратников Сталина были вызваны желанием поубавить его быстро растущую власть (хотя целиком возможность такого расчёта отбрасывать нельзя) и в какой мере сам Сталин подозревал их в подобных стремлениях. В любом случае, Сталина на данном этапе устраивало именно сложившееся «разделение властей», и он настоял на своём варианте. Только через десять лет, когда Сталин достиг власти абсолютного диктатора и получил возможность распоряжаться по-своему усмотрению судьбой любого члена Политбюро, он принял, наконец, пост председателя СНК, реализовав по существу ту формулу, которая предлагалась в письме Ворошилова в 1930 г.

Пока же многочисленные консультации по вопросу о председателе СНК и возражения членов Политбюро свидетельствовали, что Сталину приходилось преодолевать некоторое сопротивление при реализации его принципиальных предложений. Известные документы не позволяют проследить, как развивался данный конфликт в Политбюро. Но решение о замене «советской верхушки» было принято не «к осени», как предполагал Сталин в письме Молотову, а лишь несколько месяцев спустя, в декабре 1930 г.

Нельзя исключить, что с согласованиями в Политбюро вопроса о новом главе СНК была связана длительная подготовка созыва пленума ЦК партии, на котором предстояло утвердить соответствующее постановление. Впервые вопрос о созыве очередного пленума ЦК был поставлен на Политбюро 15 сентября 1930 г., однако точную дату созыва в этот день не установили. 29 сентября Политбюро вновь вернулось к решению о пленуме и постановило созвать его 5 декабря[90].

За время подготовки к пленуму были произведены существенные кадровые перестановки в ВСНХ, Госплане и Наркомате финансов. В конце октября 1930 г. Сталин окончательно решил проблему Сырцова.

Как уже говорилось, в 1930 г. Сталин относился к Сырцову достаточно подозрительно, причём Сырцов действительно неоднократно давал для этого основания. Разочарованный сталинской политикой, он осторожно, но публично высказывал некоторые из своих опасений. В начале 1930 г. Сырцов выпустил большим тиражом достаточно критическую брошюру «О наших успехах, недостатках и задачах». В июле 1930 г. на XVI съезде партии он говорил не только о победах, но и проблемах.

30 августа 1930 г. Сырцов выступил с речью на объединённом заседании СНК и Экономического совета РСФСР, где рассматривались контрольные цифры на 1930/31 хозяйственный год. Речь была отпечатана 10-тысячным тиражом в виде брошюры и разослана на места. 15 октября по предложению Сталина Политбюро приняло специальное постановление «О брошюре т. Сырцова о контрольных цифрах»: «Считать издание речи т. Сырцова по серии вопросов, не подлежащих оглашению и распространению, ошибочным политическим шагом со стороны т. Сырцова»[91]. Возможно, чашу терпения Сталина переполнил демарш Сырцова на заседании Политбюро 20 сентября 1930 г. При обсуждении финансовых вопросов Сырцов заявил, что второстепенных мер, которыми занимается ЦК для решения острейших финансовых проблем, недостаточно. Положение, заявил Сырцов, столь серьёзное, что необходимо срочно вызвать из отпуска Сталина и предпринимать кардинальные шаги. Большинство Политбюро отклонило предложения Сырцова как «паникёрские». Однако Рыков, напрямую не поддерживая Сырцова, также говорил о высокой инфляции и излишних деньгах в деревне, что дало ещё один повод подозревать Рыкова и Сырцова в благосклонном друг к другу отношении[92]. Подозрения Сталина, видимо, вызывали также контакты Сырцова с первым секретарём Закавказского краевого комитета партии В.В. Ломинадзе, который также позволял себе критические высказывания по поводу текущей ситуации.

21 октября 1930 г. один из близких к Сырцову людей, Б. Резников, написал донос на имя бывшего помощника Сталина, редактора «Правды» Л. Мехлиса. В доносе говорилось, что Сырцов и его сторонники установили контакты с группой Ломинадзе на почве недовольства политикой руководства партии. И те, и другие, утверждал Резников, считают необходимым сместить Сталина.

Донос Резникова Сталину доставили ночью 21 октября 1930 г. Утром следующего дня, поставив в известность председателя ЦКК Орджоникидзе и секретаря ЦК Постышева (Каганович и Молотов в Москве отсутствовали), Сталин распорядился вызвать Сырцова. Найти его удалось уже ближе к вечеру. Сырцов прочитал донос и заявил, что показания будет давать только официально в ЦКК.

Сразу же вслед за Сырцовым в ЦК прибыл Резников и написал новое заявление. Он сообщал, что Сырцов приехал в ЦК прямо с собрания, которое он проводил со своими сторонниками (в том числе и с ним, Резниковым). На собрании, как писал Резников, шла речь о переговорах с Ломинадзе о том, что обе группы решили готовиться к смещению Сталина как легальными, пропагандистскими, так и нелегальными методами. Резников сообщил также, что Сырцов подробно проинформировал своих сторонников о заседании Политбюро 20 октября, где Сталин поставил вопрос о письме Бухарина (подробнее об этом уже было сказано в предыдущем параграфе). В новом доносе Резников привёл также такие слова Сырцова: «…Значительная часть партийного актива, конечно, недовольна режимом и политикой партии, но актив, очевидно, думает, что есть цельное Политбюро, которое ведёт какую-то твёрдую линию, что существует, хоть и не ленинский, но всё же ЦК. Надо эти иллюзии рассеять. Политбюро — это фикция. На самом деле всё решается за спиной Политбюро небольшой кучкой, которая собирается в Кремле, в бывшей квартире Цеткиной, что вне этой кучки находятся такие члены Политбюро, как Куйбышев, Ворошилов, Калинин, Рудзутак и, наоборот, в «кучку» входят не члены Политбюро, например, Яковлев, Постышев и др. Далее он сказал, что тов. Ворошилов отшит от работы, его заменили Уборевичем, человеком беспринципным, дьявольски самолюбивым, явным термидорианцем. Ворошилова же думают назначить вместо Рыкова»[93].

По поводу второго заявления Резникова Сырцов также отказался давать какие-либо объяснения. Тогда в ЦК были вызваны другие участники собрания — Каврайский, Нусинов, Гальперин. На очной ставке с Резниковым они отрицали его обвинения, а поэтому были арестованы и отправлены в ОГПУ.

Совместными усилиями ЦКК и ОГПУ у всех обвиняемых, включая Сырцова и Ломинадзе, были получены признания в антипартийной, фракционной деятельности. 4 ноября 1930 г. состоялось объединённое заседание Политбюро и президиума ЦКК, рассмотревшее по докладу Орджоникидзе вопрос «О фракционной работе т.т. Сырцова, Ломинадзе, Шацкина и др.» После длительного обсуждения было принято решение вывести Сырцова и Ломинадзе из ЦК, а Шацкина из ЦКК. Для выработки резолюции была создана комиссия ЦК и ЦКК, в которую вошли Орджоникидзе, Сталин, Косиор, Каганович, Куйбышев, Ворошилов, Рудзутак, Шкирятов, Ярославский, Калинин, Молотов и Киров. Подготовленная комиссией резолюция была утверждена только через месяц, 1 декабря, и была опубликована в газетах 2 декабря. В ней говорилось, что Сырцов и Ломинадзе организовали ««лево»-«правый» блок, платформа которого совпадает с взглядами «правого уклона»».

Решение об исключении Сырцова и Ломинадзе из ЦК, а Шацкина из ЦКК осталось в силе.

В докладе на объединённом заседании Политбюро и президиума ЦКК 4 ноября Орджоникидзе сообщил: Сырцов считает, что дело против него было «подстроено». «Он всерьёз думает, например, — говорил Орджоникидзе, — что ЦК и ЦКК знали, что они делают с Нусиновым, Каврайским, Резниковым. (Далее при правке стенограммы Орджоникидзе вычеркнул фразу: «и давали ему идти по этому пути». — О.Х.). Он и теперь убеждён, что Каврайский, Нусинов и Резников были или агентами ГПУ или агентами ЦК и ЦКК, которые были к нему приставлены. На всё это приходится разводить руками и поражаться, каким образом Сырцов доходит до таких нелепопреступных утверждений. И только»[94]. Однако, сетования Орджоникидзе вряд ли были искренними. Сырцов, несомненно, был прав во многих своих подозрениях. Как и в других подобных случаях, в «деле» Сырцова — Ломинадзе переплелись некоторые реальные события и провокация, намеренно обострявшая ситуацию. Подготовка этого «дела» может служить хорошим примером сталинских методов политической борьбы на том этапе утверждения единоличной власти, когда Сталин ещё не мог открыто расправиться с любым из своих соратников[95]. Однако применительно к рассматриваемой теме специального внимания заслуживают два обстоятельства «дела»: обвинения Сырцова в адрес Сталина по поводу ограничения прав Политбюро и причины принятия необычно мягкого решения против лидеров данной «антипартийной группы».

Впервые о высказываниях Сырцова по поводу совещаний сталинской фракции и «отсечения» от руководства части Политбюро, как уже говорилось, сообщил Резников в доносе от 22 октября. На следующий день, 23 октября, во время допроса Сырцова комиссией ЦКК (в комиссию входили: Орджоникидзе (председатель), Постышев, Ярославский, Землячка) вопрос всплыл вновь. Однако Орджоникидзе, «беседовавший» с Сырцовым, постарался его замять. Вот соответствующий фрагмент стенограммы.

Свидетельства Сырцова в данном случае имеют особое значение. Как кандидат в члены Политбюро, он многое знал о взаимоотношениях между членами Политбюро, несомненно, был осведомлён о таких нюансах этих взаимоотношений, которые могут быть доступны только непосредственному участнику событий. Неосведомлённость Сырцова по поводу некоторых акций (например, его мнение о том, что на пост председателя СНК вместо Рыкова готовится Ворошилов, хотя Сталин уже согласовал со своими ближайшими соратниками кандидатуру Молотова) свидетельствовала лишь о высокой степени конспирации во «фракции» Сталина. В то же время этот факт подтверждал наблюдения Сырцова о существовании такой «фракции». Вряд ли Сырцов случайно заговорил о «фракции» и «механических» членах Политбюро. Зная о сложной обстановке в Политбюро, он, скорее всего, надеялся на некоторую поддержку «механических» лидеров, права которых игнорировал Сталин.

Обвинение во «фракционности» было самым серьёзным из всех возможных обвинений, выдвинутых против Сталина. До тех пор, пока ситуация в стране находилась под контролем, никто не мог убедить высших партийных чиновников (прежде всего, членов ЦК), что избранная «генеральная линия» ошибочна и пагубна. Слишком далеко зашли коллективизация и «раскулачивание», а члены ЦК, поддержавшие Сталина против Бухарина, Рыкова и Томского, несли за это прямую ответственность. Другое дело, если тотчас после победы в многолетней борьбе с «левой» и «правой» оппозицией, Сталин, который всегда старался выглядеть «жертвой» интриг оппозиционеров, начал отсекать от руководства своих верных сторонников, т.е. готовить очередной раскол. Такие обвинения могли ввести в смущение даже самых верных сторонников вождя. Несомненно, Сталин понимал это. В своей речи на объединённом заседании Политбюро и Президиума ЦКК 4 ноября он сразу же заявил, что секретных заседаний на бывшей квартире Цеткин не было, что он там лишь готовился к докладу для XVI съезда партии («вдали от телефонных звонков») и беседовал с отдельными членами Политбюро. «За период моей работы в этой квартире у меня побывали там по одному разу и в разное время Молотов, Калинин, Серго, Рудзутак, Микоян. Ни Каганович, ни Яковлев, ни Постышев, вопреки сообщению т. Сырцова, не бывали в этой квартире, никаких собраний не было и не могло быть на этой квартире. Встречались ли мы, иногда, некоторые члены Политбюро? Да, встречались. Встречались, главным образом, в помещении ЦК. А что в этом плохого?»[97].

Есть, однако, все основания полагать, что Сталин лгал. Практика организации «фракционных» заседаний Политбюро, на которых обсуждались и предрешались все основные вопросы, выносимые затем на официальные заседания, сложилась ещё в 20-е годы. Известно, что в период борьбы Сталина, Зиновьева и Каменева с Троцким, действовала так называемая «семёрка» — «фракционное» Политбюро, в состав которого входили все члены Политбюро, кроме Троцкого. После разрыва Сталина с Зиновьевым и Каменевым, во время борьбы с «объединённой» оппозицией в 1926–1927 гг., Сталин и его сторонники в Политбюро также предварительно согласовывали решения по ключевым вопросам, выступая на официальных заседаниях Политбюро единым фронтом. Об этом свидетельствуют, например, письма Сталина Молотову, многие из которых фактически были адресованы всей сталинско-бухаринской группе в Политбюро[98]. Пока неизвестно, как конкретно сталинское большинство в Политбюро согласовывало свои акции против группы Бухарина, Рыкова, Томского в 1928–1929 гг. Однако о том, что такое согласование было регулярным, свидетельствует весь ход борьбы Сталина с «правыми». Таким образом, в 1930 г. Сталин использовал старые, надёжные методы политической борьбы. Основания для этого у него были — в Политбюро оставался Рыков. Новым было лишь то, что по каким-то причинам Сталин на этот раз решил отстранить от решения принципиальных вопросов не только политического оппонента — Рыкова, но и ряд собственных соратников. Возможно потому, что считал их недостаточно «твёрдыми», опасался их колебаний в решительный момент, либо просто полагал, что они не способны принести пользу в таком «деликатном» деле. Напомню, что Сырцов называл среди «механических» членов Политбюро Калинина, а Сталин в это же время обвинял Калинина в связях с «вредителями».

В любом случае, Сталин совершенно не был заинтересован в распространении каких-либо слухов о «подпольном» Политбюро, равно как и иных обвинений, выдвинутых против него Сырцовым. Это, видимо, была одна из основных причин, по которой столь громкое дело даже не рассматривалось на пленуме ЦК. Уже на совместном заседании Политбюро и Президиума ЦКК 4 ноября Сталин заявил, что история с блоком Сырцова — Ломинадзе несерьёзна[99]. А 20 ноября 1930 г. Политбюро по предложению Сталина приняло решение: ««Об измышлениях Форвертса»: а) Не давать никаких опровержений в нашей печати, б) Поручить ТАССу указать через иностранную печать, что сообщение Форвертса о «военном заговоре» и аресте т. Сырцова, Ломинадзе и других представляют сплошной и злостный вымысел»[100].

Мотивы подобных решений понятны. Сталину было невыгодно распространение информации об оппозицинности его недавних верных сторонников. Объективно это ослабляло позиции Сталина, сеяло дополнительные сомнения по поводу прочности режима. В связи с этим в деле Сырцова — Ломинадзе чувствовалось стремление Сталина соблюсти оптимальную меру в подавлении инакомыслия в руководстве партии. Проявляя достаточную жёсткость, Сталин избегал обычной позже жестокости, подчёркивая тем самым уверенность в прочности своего положения и несерьёзность намерений оппозиционеров[101]. Судя по известным фактам, Сталину приходилось также считаться с позицией отдельных членов Политбюро, по крайней мере, Орджоникидзе. Орджоникидзе прямо говорил о своих дружественных отношениях с Сырцовым и Ломинадзе в своей речи 4 ноября. Несмотря на то, что публично Орджоникидзе требовал строго наказать «фракционеров», вполне возможно, что наедине со Сталиным он говорил по-другому. Позже, в 1936–1937 гг., когда противоречия между Сталиным и Орджоникидзе обострились до предела, Сталин открыто обвинял Орджоникидзе в попустительстве антипартийной деятельности Ломинадзе (подробнее об этом см. стр. 170–171).

На объединённом заседании Политбюро и Президиума ЦКК 4 ноября 1930 г. всячески подчёркивалась идейная связь «платформы» Сырцова с «взглядами правого уклона», а также сочувствие Рыкова оппозиционерам. Этому, в частности, посвятил значительную часть своей речи Сталин. Он заявил, что Рыков лишь на словах признаёт «генеральную линию» и повторил формулу из своего письма Молотову о необходимости «полной спайки между партийной и советской верхушкой». Обвинив Рыкова в том, что он защищает «вредителей» и «разложившихся коммунистов», Сталин заявил: «Председатель Совнаркома существует для того, чтобы он в ежедневной практической работе проводил в жизнь указания партии, в выработке которых он сам принимает участие. Делается это или нет? Нет, к сожалению, не делается. Вот в чём дело и вот откуда наше недовольство. И это, конечно, долго продолжаться не может»[102].

Так было положено начало открытой подготовке смещения Рыкова. 5 ноября по докладу Сталина Политбюро утвердило повестку дня предстоящего пленума: рассмотрение контрольных цифр на 1931 г., отчёт Наркомснаба о снабжении мясом и овощами, доклад Центросоюза о работе потребкооперации. 20 ноября Политбюро вновь перенесло начало пленума — на 15 декабря. 30 ноября повестка дня была пополнена вопросом о перевыборах Советов[103].

Пока готовился пленум, Рыков фактически всё больше отстранялся от власти явочным путём. 29 ноября 1930 г., например, комиссия Политбюро под председательством Ворошилова рассматривала вопросы о мобилизационном развёртывании Красной Армии в 1931 г., о плане заказов Наркомвоенмора на 1931 г. Из членов Политбюро на заседании присутствовали Сталин, Орджоникидзе, Куйбышев, Молотов, Рудзутак. Председатель СНК Рыков, без которого подобные вопросы не должны были решаться и не решались ранее, отсутствовал[104].

11 декабре 1930 г. Политбюро обсудило проекты постановлений по основным вопросам пленума, но буквально накануне его созыва, 14 декабря, вновь перенесло открытие пленума, на этот раз на 17 декабря[105]. Смысл этого переноса стал ясен на следующий день. 15 декабря член Президиума ЦКК ВКП(б) Акулов по поручению Президиума направил в Политбюро специальное письмо, в котором предлагал созвать не пленум ЦК, а объединённый пленум ЦК и ЦКК ВКП(б). Обычно объединённые пленумы ЦК и ЦКК собирались для решения важнейших партийно-государственных проблем. До декабря 1930 г. такой объединённый пленум последний раз собирался в апреле 1929 г. и решал важнейший вопрос о борьбе в Политбюро между группами Бухарина и Сталина. На этот раз Акулов мотивировал необходимость созыва объединённого пленума обсуждением «крупных хозяйственных вопросов». Хотя на самом деле это, несомненно, было связано с предстоящим смещением Рыкова. Предложение Акулова было принято[106].

Манёвры вокруг созыва пленума свидетельствовали о том, что Сталин до последнего момента старался не демонстрировать свои истинные планы в отношении Рыкова. Эта линия была продолжена и на самом пленуме, где вопрос о Рыкове возник как бы случайно, между делом.

Первые два дня работы пленума, казалось, не предвещали никаких «организационных вопросов». Шло обычное обсуждение повестки дня, произносились традиционные отчётно-бюрократические речи. Признаки подготовленной атаки против Рыкова появились на третий день пленума. Утром 19 декабря выступление Рыкова в прениях по докладу Куйбышева о контрольных цифрах на 1931 г. несколько раз прерывалось репликами с мест, в которых ему напоминали о прежних «грехах» и требовали покаяния. Рыков защищался, достаточно резко заявил, что бессмысленно вспоминать «старые споры», хотя в заключение своего выступления вновь заявил о своей лояльности: «Я в величайшей степени убеждён в том, что генеральная линия партии является единственно правильной линией, что достигнутые успехи говорят об этом с полной и безусловной категоричностью, что всякое — как теперь принято называть наиболее гнусную форму борьбы — двурушничество, пассивность, нейтральность являются для члена партии совершенно недопустимыми»[107]. Несмотря на это, выступавшие затем участники пленума осуждали Рыкова, обвиняли его в неискренности, называли его речь оппортунистической.

На вечернем заседании 19 декабря с заключительным словом выступил Куйбышев. Оставив в стороне предмет своего доклада — план народнохозяйственного развития на 1931 г., Куйбышев начал обличать Рыкова и фактически предложил снять его с поста председателя Совнаркома. «Я считаю, — говорил он, — что между советской и партийной верхушкой, при выполнении такого исключительно трудного плана, который стоит перед нами в 31 г., требуется огромная сплочённость. Ни малейшей щелки не должно быть между соваппаратом и возглавляющими его товарищами и руководством партии. То, что происходило после съезда, то обстоятельство, что тов. Рыков не стал в ряды активных борцов за генеральную линию, не стал борцом против системы взглядов, вредность которой он сам признал, показывает, что такая щелка есть, пока тов. Рыков возглавляет соваппарат. А это вредно, это разлагающе действует на весь советский аппарат… Выходит так, что есть ЦК и его руководство в лице Политбюро, Пленума ЦК, это руководство охвачено величайшим воодушевлением социалистической стройки, ведёт пролетариат на всё новые и новые бои, ожесточённо борется с классовыми врагами и со всякими проявлениями, хотя бы даже завуалированными, враждебной классовой идеологии, и есть верхушка советского государства, которая делает, «что может»! Так дальше продолжаться не может…»[108].

Косиор, получивший слово в заключение пленума, предложил освободить Рыкова от обязанностей председателя Совнаркома СССР и члена Политбюро, утвердив новым председателем СНК Молотова, а членом Политбюро Орджоникидзе. Пленум принял эти предложения единогласно[109].

Смещение Рыкова прошло без видимого участия Сталина. Однако во всей этой операции чувствовалась его рука: начиная от подготовки пленума и заканчивая формулировкой о разрыве между партийным и советским руководством, высказанной Сталиным ещё в сентябре в письме Молотову и не раз повторенной на декабрьском пленуме.

Окончательно уничтожив последние следы оппозиционности в высших эшелонах власти, Сталин остался один на один со своими соратниками. Во многом благодаря их верности и преданности, их неразборчивой готовности бороться с политическим противником любыми методами, Сталин одержал победу. Однако, как и любая другая, эта победа Сталина содержала в себе зёрна поражения. Друзья и соратники в Политбюро, конечно, уже не представляли для Сталина такой политической угрозы, какая исходила некоторое время до того от Троцкого, Зиновьева, Рыкова и Бухарина. Однако закалённые борьбой и избалованные уступками, которые делал им Сталин в период острого политического противостояния, члены сталинского Политбюро оставались препятствием на пути установления абсолютной диктатуры вождя.

Трудности, испытываемые Сталиным, усугублялись и тем, что вопрос о возможности осуществления «большого скачка» методами, предложенными в 1929–1930 гг., оставался открытым. Явное нарастание всеобщего кризиса заставляло руководство страны в 1931—начале 1932 гг. маневрировать, идти на некоторые уступки во имя сохранения принципиальных основ «генеральной линии».

Эти политические колебания порождают у историков закономерный вопрос: каким был механизм принятия важнейших решений в начале 30-х годов, кто конкретно инициировал «реформы» и нововведения, насколько значительной была самостоятельность отдельных членов Политбюро и как строились их взаимоотношения со Сталиным. Попытка исследования этих проблем предпринята в данной главе.

Форсированная индустриализация, коллективизация и ликвидация «кулачества», осуществляемые в 1929–1930 гг., принесли стране неисчислимые бедствия. По данным комиссии Политбюро, изучавшей в конце 1980-х годов материалы о сталинских репрессиях, в 1930–1931 гг. 356,5 тыс. крестьянских семейств общей численностью 1680000 человек были высланы в Сибирь и на Север в лагеря ОГПУ и в так называемые трудовые поселения[110]. По оценкам В.П. Данилова и Н.А. Ивницкого, 200–250 тыс. семей (т.е. около миллиона крестьян), не дожидаясь репрессий, бежали в города и на стройки, ещё примерно 400–450 тыс. семей (около 2 млн. крестьян) были выселены по так называемой третьей категории (в пределах своей области) и также, потеряв своё имущество, в большинстве ушли в города и на стройки[111]. Коллективизация и раскулачивание существенно подорвали производительные силы деревни. Уже в 1931 г. в ряде регионов ощущался голод, принявший в последующие два года катастрофические масштабы.

Индустриальные скачки, непомерное наращивание капитальных вложений в тяжёлую промышленность, игнорирование экономических рычагов управления и массовые репрессии против специалистов, вызвавшие волну так называемого «спецеедства», падение дисциплины на производстве привели к кризису в промышленности[112]. Этот кризис особенно беспокоил руководство страны. Поэтому в конце 1930—начале 1931 года в экономической политике стали проявляться тенденции, позволяющие говорить о некоторой корректировке откровенно репрессивной политики. Этот новый курс, который Р.У. Девис назвал «миниреформами»[113], складывался постепенно как цепь отдельных непоследовательных и противоречивых решений. Причём затрагивали «миниреформы» лишь промышленность, оставляя в неприкосновенности насильственную политику, проводившуюся в деревне.

Суть «миниреформ» составляли попытки активизировать экономические стимулы развития производства, преодолеть «военно-коммунистические» методы управления индустрией. Официально были осуждены теории скорого отмирания товарно-денежных отношений и введения прямого «социалистического» продуктообмена. Деньги и материальные стимулы объявлялись долгосрочной основой для создания новой экономики. Однако наиболее явно и ощутимо новые тенденции проявились в осуждении массовых репрессий против инженерно-технических работников, в государственной поддержке авторитета хозяйственников, осуществлявшейся под лозунгом «укрепления единоначалия».

После серии решений, которые касались отдельных конкретных случаев ущемления прав хозяйственников и реабилистов, Политбюро в середине 1931 г. приняло ряд достаточно кардинальных мер. 10 июля 1931 г. Политбюро одобрило два постановления, которые существенно меняли положение специалистов и в какой-то мере ограничивали права ОГПУ в целом. Первое под названием «Вопросы ОГПУ» предусматривало, что ОГПУ не имеет права на аресты коммунистов без ведома и согласия ЦК ВКП(б), а на аресты специалистов (инженерно-технический персонал, военные, агрономы, врачи и т.п.) без согласия соответствующего наркома (союзного или республиканского), причём в случае разногласий между наркомами и ОГПУ вопрос переносился на разрешение в ЦК ВКП(б). Постановление предусматривало также, что «граждан, арестованных по обвинению в политическом преступлении», ОГПУ не имеет права «держать без допроса более, чем две недели, и под следствием более, чем три месяца, после чего дело должно быть ликвидировано либо передачей суду, либо самостоятельным решением коллегии ОГПУ». Все приговоры о расстреле, выносимые коллегией ОГПУ, отныне должны были утверждаться ЦК ВКП(б)[114].

Второе постановление под названием «О работе технического персонала на предприятиях и об улучшении его материального положения» содержало развёрнутую программу юридической и политической реабилитации специалистов. Постановление состояло из двух частей: строго секретной, проходившей под грифом «особая папка», и секретной, которая рассылалась на места всем партийным, государственным и хозяйственным руководителям. В закрытой части было записано всего два пункта, имевших, однако, принципиальное значение: «Освободить арестованных специалистов в первую очередь по чёрной металлургии и потом по углю по списку, согласованному между Орджоникидзе и Менжинским, и направить их для работы на заводы; Отменить постановление СТО об обязанности ОГПУ привлекать к ответственности специалистов за пережоги топлива»[115].

Большая часть постановления была разослана на места и предусматривала амнистию специалистов, осужденных к принудительным работам, отменяла дискриминацию специалистов при назначении на руководящие посты на предприятиях. Дети инженерно-технических работников при поступлении в высшие учебные заведения получали равные права с детьми индустриальных рабочих (ранее они подвергались дискриминации). Один из пунктов постановления требовал не допускать вмешательства партийных организаций в оперативную деятельность администрации предприятий. Наконец, постановление от 10 июля запрещало милиции, уголовному розыску и прокуратуре вмешиваться в производственную жизнь предприятий и вести следствие по производственным делам без специального разрешения дирекции предприятий или вышестоящих органов. На промышленных предприятиях упразднялись официальные представительства ОГПУ[116].

Однако все эти преобразования носили половинчатый и непоследовательный характер. Основы политики «большого скачка» оставались неприкосновенными. Страна всё глубже втягивалась в глубокий социально-экономический кризис, который особенно очевидно проявлялся в деревне. Массовый характер принял выход крестьян из колхозов. С января по 1 июля 1932 г. число коллективизированных хозяйств в РСФСР сократилось на 1370,8 тыс., а на Украине — на 41,2 тыс[117]. Голодные крестьяне оказывали сопротивление вывозу хлеба в счёт заготовок, нападали на государственные хлебные склады. О таких событиях на Украине, недалеко от Полтавы, докладывал председателю Совнаркома СССР В.М. Молотову один из руководителей ЦКК ВКП(б), проводивший инспекцию в этих районах. Он писал, что 3 мая 1932 г. около 300 женщин села Устиновцы захватили председателя сельсовета и, выбросив чёрный флаг, двинулись на железнодорожную станцию Гоголево, где начали ломать двери складов. Первоначально заведующий складами сумел отогнать толпу при помощи огнетушителя: испугавшись, что это газы, женщины разошлись. Однако на следующий день крестьяне начали собираться снова. Для подавления волнений были вызваны вооружённая милиция и уполномоченные ГПУ. Хлеб со складов в тот же день быстро вывезли.

На следующий день, 5 мая, примерно такая же толпа, состоявшая из женщин деревни Часниковка, разгромила склад на станции Сенча и забрала 37 мешков пшеницы. 6 мая, вдохновлённые первыми победами, крестьяне вновь пришли на станцию и забрали из вагонов 150 пудов кукурузы. Коммунистов, которые пытались остановить толпу и стреляли в воздух, разогнали. К вечеру на станцию прибыли 50 вооружённых милиционеров и коммунистов. Однако крестьян это не испугало — на станцию собрались около 400 человек, которые вновь попытались открыть вагоны. 7 мая ещё большая толпа крестьян была разогнана конной милицией и вооружёнными коммунистами.

На станции Сагайдак 5 мая около 800 человек оттеснили двух милиционеров и сельских активистов, охранявших хлеб, отдали тут же, но 100 увезли с собой. 6 мая попытку, правда безуспешную, забрать хлеб сделали около 400 крестьян из деревень Лиман и Федунки[118]. Подобных событий было много по всей стране.

Весной 1932 г. в связи со снижением норм карточного снабжения хлебом начались антиправительственные выступления также и в городах. 7–9 апреля, например, большие группы жителей белорусского города Борисова разгромили хлебные склады, организовали демонстрацию и шествие женщин и детей к красноармейским казармам. По официальным оценкам, скорее заниженным, в волнениях участвовало 400–500 человек. Демонстранты встретили определённую поддержку у представителей местных властей и милиционеров. Несмотря на лояльность войск, были замечены «болезненные явления среди красноармейцев и комсостава»[119].

Куда более серьёзные события произошли через несколько дней в текстильных районах Ивановской области. Положение этих регионов было типичным для центров такого рода, занимавших промежуточное место между особо бедствующей деревней и скудно, но более регулярно снабжаемыми крупными юродами. Задержки в выдаче продуктов по карточкам, низкие заработки из-за простоев технически отсталых и не обеспеченных сырьём фабрик — характерные черты быта текстильных посёлков. В начале 1932 г. в Вичуге, например, несколько месяцев не выдавали муку; дети, и без того получавшие 100 граммов хлеба в день, были переведены на 60-граммовый паёк[120]. На политические настроения текстильщиков влияла тяжёлая ситуация в окружающих деревнях, где многие фабричные имели родственников. Коллективизация ввергла их в разорение. В такой взрывоопасной обстановке в начале апреля из Москвы пришло распоряжение о сокращении карточных норм.

5 апреля началась забастовка на фабрике им. Ногина в Вичуге. 9 апреля бастовали почти все фабрики города. На следующий день многотысячная толпа двинулась к горсовету, разгромила здание милиции, заняла здания ГПУ и райкома партии. Активные выступления в городе продолжались и на следующий день. В стычках с милицией (согласно официальным отчётам) один демонстрант был убит и один ранен, пятнадцать милиционеров получили тяжёлые ранения, а 40 милиционеров и 5–7 ответственных работников — лёгкие. 12 апреля в Вичугу прибыл Л.М. Каганович. При помощи репрессий и обещаний забастовку на вичугских фабриках удалось прекратить. Помимо Вичуги, забастовки и массовые волнения произошли в ряде других районов Иваново-Вознесенской области — Тейковском, Лежневском, Пучежском[121]. Для локализации выступлений ивановские руководители приняли энергичные меры. 14 апреля было одобрено решение об «изъятии антисоветских элементов» в крупнейших городах. Для предотвращения похода рабочих Тейково в Иваново-Вознесенск было решено не останавливать в Тейково поезда[122]. В районах волнений проводились массовые аресты руководителей забастовок. Всё это позволило предупредить втягивание в забастовочное движение рабочих других центров, хотя обстановка в регионе оставалась тяжёлой.

Хотя ивановские волнения удалось сравнительно быстро подавить, эти события выявили ряд очень тревожных для сталинского режима симптомов. Забастовки и демонстрации произошли в одной из крупнейших промышленных областей в центре страны, неподалёку от столицы и охватили одновременно несколько районов. В любой момент к забастовщикам могли присоединиться рабочие других предприятий, где также наблюдались «тяжёлые настроения». Большое влияние апрельские события оказали на крестьян Ивановской области, многие из которых фактически поддержали рабочих-забастовщиков. По деревням прокатились так называемые «волынки» — коллективные отказы от работы в колхозах, усилился распад колхозов[123]. Активное участие в забастовках и демонстрациях принимали местные коммунисты (в ряде случаев они были их организаторами)[124]. Одновременно полную беспомощность продемонстрировали местные руководители.

В контексте общей ситуации подобные выступления могли в конце концов привести к непредсказуемым последствиям. И неудивительно, что волнения в Ивановской области были очень серьёзно восприняты в Москве. ЦК ВКП(б) обратился к областной парторганизации со специальным письмом, в котором утверждал, что местные коммунисты проглядели, как «осколки контрреволюционных партий эсеров, меньшевиков, а также изгнанные из наших большевистских рядов контрреволюционные троцкисты и бывшие члены «рабочей оппозиции» пытались свить себе гнездо и организовать выступления против партии и советской власти»[125].

Сбивая напряжение в Ивановской области, Совнарком СССР оперативно принял решение о направлении туда дополнительных продовольственных фондов. Не исключено, что ивановские события подтолкнули правительство на более решительные «либеральные» меры. В мае 1932 г. появились постановления СНК, ЦИК СССР и ЦК ВКП(б), означавшие новый поворот «генеральной линии». Значительно сократив государственный план хлебо- и скотозаготовок, правительство разрешило свободную торговлю хлебом (после завершения хлебопоставок с 15 января 1933 г.) и мясом (в случае регулярного выполнения поставок в централизованные фонды). Причём если раньше торговля ущемлялась многочисленными налогами и низкими потолками цен, то отныне приезжавшие на рынок единоличники и колхозники могли торговать по свободным ценам. Цель подобных решений была ясна. Продразвёрстка и централизованное снабжение довели страну до голода, и, вспомнив о годах нэпа, сталинское руководство обратилось к личной заинтересованности крестьян.

В весенние и летние месяцы 1932 г. политика, которую иногда называют «неонэпом», казалось, набирала силу. Одно за другим следовали постановления о недопустимости ликвидации личных подсобных хозяйств колхозников, о возвращении им ранее реквизированного для общественных ферм скота, о соблюдении законности и прекращении произвола государственных чиновников в деревне. Реальные корректировки затронули даже курс на форсированную индустриализацию. В августе 1932 г. впервые за несколько лет было принято решение о существенном сокращении капиталовложений, причём более всего сокращалось финансирование тяжёлой промышленности[126].

Однако все эти сами по себе непоследовательные меры были приняты слишком поздно. Ненадёжный спасательный круг фактически был брошен утопленнику. Осенью 1932 г. кризис приобрёл невероятные размеры.

Кризис 1932–1933 гг., главной составляющей которого был ужасный голод, унёсший несколько миллионов жизней, вновь укрепил государственно-террористическую политику в её самых жестоких формах.

Очень скоро стало ясно, что постановление о свободе торговли не сможет внести перелом в ход хлебозаготовок. Голодавшими крестьянами владела одна мысль: как пережить зиму и весну. Задавленные многолетним произволом и мало доверявшие властям, они меньше всего думали о судьбе урожая на колхозных полях. Продолжались массовые самороспуски колхозов, сопровождавшиеся, как говорилось в сводках ОГПУ, «разбором скота, имущества и сельскохозяйственного инвентаря». Наблюдалось «усиление тенденций к индивидуальному сбору урожая», «самочинный захват и раздел в единоличное пользование земли и посевов». В ряде мест вспыхивали массовые волнения, которые власти подавляли вооружённой силой[127]. Хлебозаготовки 1932 г. оказались в катастрофическом положении.

Поскольку новый урожай не принёс облегчения, многие районы страны охватила новая волна жестокого голода. В 1932–1933 гг. от голода, по наиболее достоверным подсчётам, умерло от 4 до 5 млн. человек[128]. Бесчисленные секретные сводки были переполнены сообщениями о широком распространении людоедства. Из голодающих деревень в города устремились массы крестьян и беспризорных детей. Страну охватили эпидемии, причём не только сельские местности, но и относительно более благополучные промышленные центры. В ноябре 1932 г., например, свыше 160 случаев заболеваний сыпным тифом в день фиксировали в Ленинграде[129]. В 1932–1933 гг. в СССР было зарегистрировано более 1,1 млн. случаев заболевания сыпным тифом и более 0,5 млн. — брюшным тифом[130].

Как ни старались власти поддерживать высокие темпы промышленного производства, бросая на это последние резервы, глубокий кризис охватил и индустриальные отрасли. Даже по официальным оценкам, производительность труда в 1932 году практически не росла. Себестоимость же промышленной продукции превзошла те размеры, которые могла выдержать обескровленная страна.

Перечислением подобных фактов и описанием ужасающих бедствий, обрушившихся на СССР, можно заполнить ещё не один десяток страниц. В мирное время, более чем через десять лет после завершения кровопролитных войн, Советский Союз оказался в положении, напоминавшем военную разруху.

Удержаться у власти в период кризиса сталинское руководство сумело лишь при помощи жестоких репрессий. Основными методами хлебозаготовок стали повальные обыски, массовые аресты, расстрелы и даже выселение целых деревень. ОГПУ «очищало» промышленные предприятия от «дезорганизаторов», «кулаков», «вредителей». Широкомасштабной чисткой городов сопровождалось введение в 1933 г. паспортной системы. В апреле 1933 г. Политбюро приняло решение об организации в дополнение к многочисленным лагерям, колониям и спецпосёлкам так называемых трудовых поселений, куда, помимо крестьян, обвинённых в саботаже хлебозаготовок, предполагалось направлять «городской элемент, отказавшийся в связи с паспортизацией выезжать из Москвы и Ленинграда», а также «бежавших из деревень кулаков, снимаемых с промышленного производства»[131]. За 1933 г. в ссылку было отправлено около 270 тыс. новых спецпоселенцев[132]. Примерно на 200 тыс. на 1933 г. увеличилось количество заключённых в лагерях. Огромное количество людей было осуждено к принудительным работам, многие получили условные сроки заключения. Согласно данным, которые приводил в докладе Сталину и Молотову в ноябре 1935 г. председатель Верховного суда РСФСР, в первой половине 1933 г. только по РСФСР было осуждено более 738 тыс. человек, а во второй половине 1933 г. — более 687 тыс[133].

Как обычно в кризисные моменты, усилилась оппозиция «генеральной линии» в самой партии. Судя по известным материалам, в ВКП(б) распространялось мнение о порочности политики Сталина, осуждение его за разжигание неоправданной конфронтации с крестьянством. Некоторые члены партии в это время попытались объединиться и вести целенаправленную антисталинскую пропаганду в ВКП(б). Наиболее широкую известность приобрели материалы так называемого «Союза марксистов-ленинцев», вдохновителем которого был один из старых членов партии М.Н. Рютин. Именно он подготовил в 1932 г. документ под названием «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» и обращение «Ко всем членам ВКП(б)». В обращении, в частности, говорилось:

О содержании рютинских документов, личности самого Рютина и его сторонников, обстоятельствах разгрома «Союза марксистов-ленинцев» в последнее время написано много[135]. По ряду вопросов, например, об идентичности первоначальному рютинскому тексту тех копий, которые сохранились до наших дней в архивах КГБ, существуют разногласия. Рукописи и судьба Рютина, несомненно, ещё будут изучаться. Для нашей же темы достаточно отметить, что в 1932 г. были подготовлены, распространялись среди старых членов партии и получали у них определённую поддержку антисталинские документы.

Особенно тревожным для сталинского руководства явлением был фактический саботаж чрезвычайных хлебозаготовок многими партийными работниками на местах. Это обстоятельство стало одной из причин объявления с ноября 1932 г. очередной чистки партии. Небывало массовый характер приобрело привлечение коммунистов к уголовной ответственности за невыполнение директив центра о вывозе хлеба из голодающих деревень. Всего за 1932–1933 гг. из партии было исключено около 450 тыс. человек (в партии на 1 января 1933 г. состояло 3,5 млн. человек)[136].

Своеобразные «миниреформы» были проведены в 1931 г. и в партийно-государственном аппарате, в том числе в Политбюро. Они не затрагивали основ сложившегося механизма руководства страной и партией, но отражали то промежуточное состояние, в котором оказалась высшая политическая власть в период от разгрома оппозиций до окончательного утверждения единоличной диктатуры Сталина.

Прежде всего после смещения Рыкова реорганизация была проведена в правительственном аппарате, где претворялись в жизнь сталинские идеи о преодолении «разрыва между партийным и советским руководством». Новый председатель Совнаркома Молотов начал свою деятельность с проведения тех мер, которые излагались в сталинском письме от 22 сентября 1930 г. 23 декабря 1930 г. по инициативе Молотова Политбюро одобрило постановление, которое во всех основных пунктах повторяло именно эти сентябрьские предложения Сталина. Было принято решение об упразднении Совещания замов и создании Комиссии исполнения при СНК СССР. В СТО СССР было включено большинство членов Политбюро — В.М. Молотов, Я.Э. Рудзутак, В.В. Куйбышев, А.А. Андреев, И.В. Сталин, Г.К.Орджоникидзе, К.Е. Ворошилов, А.И. Микоян, а также нарком земледелия СССР Я.А. Яковлев, нарком финансов СССР Г.Ф. Гринько и председатель правления Госбанка СССР М.И. Калманович. Тенденция к сращиванию партийного и государственного руководства проявилась также в решении об упразднении распорядительных заседаний СТО СССР, которые рассматривали вопросы обороны страны и военного строительства, и создании вместо них специальной комиссии при СНК СССР и Политбюро ЦК в составе Молотова, Сталина, Ворошилова, Куйбышева и Орджоникидзе (Комиссия обороны)[137].

Наметившуюся линию соединения двух ветвей власти усилили решения Политбюро, принятые 30 декабря 1930 г. По докладу Молотова Политбюро утвердило директиву Совнаркома, в которой предлагалось «срочно пересмотреть аппарат СНК (структуру и личный состав), максимально упростив и сократив его, и обеспечив поднятие партийной и специально-научной квалификации основной группы работников аппарата управления делами СНК». Была создана совместная валютная комиссия Политбюро и Совнаркома под председательством Рудзутака и т.д.[138]

В тот же день, 30 декабря, по предложению Сталина Политбюро рассматривало вопрос о порядке своей собственной работы. В принятом решении предусматривалось, что Политбюро должно заседать шесть раз в месяц. Три заседания (10, 20 и 30 числа каждого месяца) были закрытыми для рассмотрения только вопросов ГПУ, Наркомата иностранных дел, обороны, секретных валютных и некоторых внутрипартийных вопросов. Остальные, не столь секретные проблемы переносились на очередные заседания Политбюро (5, 15 и 25 числа каждого месяца). Составление повестки заседаний Политбюро поручалось секретариату ЦК совместно с Молотовым[139]. Новая регламентация деятельности Политбюро, узаконение практики регулярных закрытых заседаний, возможно, было ответом Сталина на критику по поводу узурпации прав Политбюро, созыва узких секретных заседаний, оттеснения от принятия решений некоторых членов Политбюро.

Очередные заседания Политбюро были многолюдными. Помимо членов и кандидатов в члены Политбюро на них присутствовали большая группа членов и кандидатов в члены ЦК, члены Президиума ЦКК. Закрытые заседания проходили в более узком составе — члены и кандидаты в члены Политбюро, некоторые члены ЦК, занимавшие высокие должности (например, постоянным участником закрытых заседаний был секретарь ЦК ВКП(б) П.П. Постышев), а также руководители ЦКК.

Судя по протоколам, Политбюро в 1931 г. в среднем собиралось даже чаще, чем шесть раз в месяц. Видимо, это было вызвано значительным объёмом работы Политбюро. В связи с этим постоянно предпринимались попытки как-то ограничить поток вопросов, идущих на Политбюро. 30 апреля 1931 г. по предложению Сталина Политбюро решило, например, что текущие вопросы по запросам с мест должен разрешать Секретариат ЦК ВКП(б) совместно с Молотовым, и «лишь в случае особой важности» переносить такие вопросы в Политбюро[140]. Положение осложнялось тем, что члены Политбюро работали в других органах партийно-государственной власти и просто не успевали с заседания на заседание. В связи с этим 25 ноября 1931 г. по докладу Куйбышева и Кагановича Политбюро утвердило новый график заседаний всех основных партийно-государственных инстанций. С 1 декабря 1931 г. Политбюро должно было собираться 1, 8, 16 и 23 числа каждого месяца в 2 часа дня; Оргбюро — 5 и 17 числа в 6 часов вечера; Секретариат ЦК — 7, 15, 22, 29 числа в 6 часов вечера; СНК СССР — 3 и 21 числа в 6 часов вечера; СТО — 9, 15, 27 числа в 12 часов дня[141].

Формально закрытые заседания Политбюро в этом постановлении не упоминались. Однако, как свидетельствуют протоколы, закрытые заседания проводились 1 и 16 числа, а очередные 8 и 23 числа каждого месяца. 29 мая 1932 г. Политбюро приняло специальное постановление: «Составление повесток Политбюро приурочить к закрытым заседаниям Политбюро»[142].

Судя по протоколам, установленных четырёх заседаний Политбюро в месяц оказалось недостаточно — Политбюро собиралось намного чаще. Значительно выросло количество вопросов, выносившихся на его заседания; нередко на одном заседании рассматривалось до полусотни вопросов. 1 сентября 1932 г., например, Политбюро заслушало 41 вопрос. В результате 6 вопросов были отложены на следующее заседание, один вопрос снят с рассмотрения и ещё один было решено провести опросом членов Политбюро на следующий день. В конце заседания Сталин, видимо, недовольный итогами обсуждения, предложил ограничить количество вопросов, выносимых на Политбюро. По его предложению было принято решение: «Поручить Секретариату ЦК представлять такие проекты повесток заседаний Политбюро, чтобы на них вносилось не более 15 вопросов»[143].

Подобные ограничения вели к увеличению количества решений, принимавшихся опросом членов Политбюро. Это, в свою очередь, усложнило работу сотрудников Секретного отдела ЦК, ответственных за обеспечение прохождения голосования опросом. Попав в сложное положение, они старались использовать каждую возможность для организации голосования и, в частности, проводили голосование опросом прямо на заседаниях Политбюро. Формально процедура, принятая Политбюро 1 сентября, в этом случае не нарушалась. Вопросы, не вмещавшиеся в установленный лимит, проходили опросом, хотя фактически решались (правда, без обсуждения) на заседании Политбюро. Однако эта хитрость вызвала недовольство Сталина. 16 октября 1932 г. по его заявлению Политбюро приняло решение: «Указать Секретному отделу ЦК на необходимость прекратить проведение голосования опросом во время заседаний Политбюро, чтобы не отвлекать внимания членов Политбюро от вопросов, стоящих на повестке»[144].

Все эти реорганизации свидетельствовали о том, что руководство партии и, прежде всего, Сталина тяготила сложная процедура проведения регулярных заседаний с многочисленными повестками. Гораздо удобнее была практика принятия решений опросом или на неформальных собраниях членов Политбюро. Усиление социально-экономического кризиса в стране и распространение чрезвычайных методов руководства стали удобным поводом для отказа от прежнего порядка работы Политбюро. С конца 1932 г., судя по протоколам, произошло резкое сокращение количества заседаний Политбюро (см. приложение 2). Формально это обстоятельство было закреплено 23 апреля 1933 г.: Политбюро утвердило новый график своих заседаний: три раза в месяц — 5, 15 и 25 числа[145]. Причём в течение следующих полутора лет и этот график постоянно нарушался. Политбюро заседало в среднем два раза в месяц. О том, что центр принятия решений всё больше перемещался от официальных заседаний Политбюро к неформальным встречам Сталина с его соратниками, косвенным образом свидетельствуют и данные журналов записи посещений кабинета Сталина за 1931–1933 г. Как видно из таблицы (см. приложение 4), в этот период наблюдалась устойчивая тенденция увеличения количества собраний членов Политбюро в сталинском кабинете. В 1933 г. эта тенденция достигла наивысшей отметки за всю первую половину 30-х годов.

В соответствии с упрощением порядка работы Политбюро в начале 1930-х годов проводилась реорганизация Секретного отдела ЦК ВКП(б), который ведал делопроизводством и техническим обеспечением деятельности Политбюро. Секретный отдел ЦК был создан постановлением Оргбюро ЦК ВКП(б) 19 марта 1926 г. вместо бюро Секретариата ЦК, которое ранее занималось техническим обслуживанием руководящих органов ЦК и вело секретную переписку аппарата ЦК. Секретный отдел возглавлял один из помощников Сталина И.П. Товстуха. В июле 1930 г. Политбюро освободило его от работы в ЦК (по собственной просьбе) и утвердило заместителем директора Института Ленина. 22 июля заведующим Секретным отделом ЦК был назначен А.Н. Поскрёбышев, который возглавлял это подразделение (в разные годы оно меняло название и структуру) почти до самой смерти Сталина[146].

В конце 20 — начале 30-х годов Секретный отдел выполнял большое количество функций. В него входили помощники секретарей ЦК и их аппараты (референты, порученцы). Четыре подразделения занимались непосредственно делопроизводством (из них два — делопроизводством Политбюро и Оргбюро, третье обеспечивало рассылку документов шифром, а четвёртое учитывало возврат документов высших органов партии, рассылавшихся для исполнения и информации на места, а также определённому кругу партийно-государственных руководителей). Помимо этого, в Секретный отдел входил секретный архив ЦК. Канцелярия Секретного отдела обеспечивала вспомогательные операции: регистрацию, связь, перепечатку документов, стенографирование заседаний высших органов партийного руководства[147]. Согласно утверждённым 28 января 1930 г. Секретариатом ЦК ВКП(б) штатам отделов ЦК, в Секретном отделе числилось 103 сотрудника. Всего штаты отделов ЦК составляли 375 единиц. Секретный отдел по величине уступал лишь Управлению делами (123 сотрудника) и значительно превосходил другие отделы: распределительный (51 сотрудник), организационно-инструкторский (41 сотрудник), отдел культуры и пропаганды (36 сотрудников) и отдел агитации и массовых кампаний (21 сотрудник). Правда, в постановлении Секретариата ЦК предусматривалось, что штаты Секретного отдела ещё будут дополнительно просмотрены. У Секретного отдела по этому постановлению изымались и передавались техническому аппарату ОГПУ функции развозки секретной корреспонденции[148].

13 ноября 1933 г. Секретариат ЦК ВКП(б) принял постановление о реорганизации Секретного отдела ЦК. Суть реорганизации сводилась к тому, что в Секретном отделе ЦК был оставлен только аппарат, обслуживающий Политбюро. «Секретный отдел, — говорилось в постановлении, — подчинён непосредственно т. Сталину, а в его отсутствие — т. Кагановичу. Приём и увольнение работников Секретного отдела производится с ведома и согласия секретарей ЦК». Зарплата сотрудников Секретного отдела устанавливалась на 30–40% выше ставок соответствующих категорий работников в других учреждениях. Управлению делами ЦК поручалось «в месячный срок удовлетворить все заявки на квартиры сотрудников Секретного отдела ЦК», а также «предоставить в полное распоряжение Секретного отдела ЦК 5 дач с обслуживанием их аппаратом Управления делами ЦК»[149].

Состав Политбюро на протяжении 1931–1934 гг. не претерпел существенных изменений. Кроме Рыкова, все члены Политбюро, избранные XVI съездом, сохранили свои позиции и были избраны в Политбюро вновь на пленуме ЦК ВКП(б) после XVII съезда в начале 1934 г. Введение и выведение из Политбюро происходило в основном по формальным причинам. Например, по уставу партии председатель ЦКК не мог входить в Политбюро. Поэтому в декабре 1930 г. в Политбюро был введён Г.К. Орджоникидзе, оставивший пост председателя ЦКК, и выведен из Политбюро А.А. Андреев, сменивший Орджоникидзе в ЦКК. В феврале 1932 г. из Политбюро был выведен Я.Э. Рудзутак, назначенный председателем ЦКК вместо Андреева, а Андреев, ставший наркомом путей сообщения, был вновь избран членом Политбюро (см. приложение 1).

Однако, несмотря на эту «кадровую стабильность», в начале 1930-х годов произошло некоторое перераспределение функций и влияния отдельных членов Политбюро, прежде всего секретарей ЦК. Распределение обязанностей между секретарями ЦК ВКП(б) с начала 20-х годов фиксировалось в специальных постановлениях. Каждый секретарь курировал определённые направления работы и отделы ЦК (независимо от этого в отделах были заведующие). 26 января 1930 г. Секретариат ЦК ВКП(б) принял очередное решение о распределении обязанностей между секретарями ЦК. И.В. Сталин, согласно этому постановлению, отвечал за «подготовку вопросов к заседаниям ПБ и общее руководство работой Секретариата ЦК в целом». На В.М. Молотова, занимавшего вторую строку в этом постановлении, возлагалось «руководство отделом культуры и пропаганды и Институтом Ленина». Третий среди секретарей, Л.М. Каганович, руководил организационно-инструкторским отделом и отделом распределения административно-хозяйственных и профсоюзных кадров. Последним был упомянут секретарь ЦК А.П. Смирнов, которому поручался присмотр за отделом агитации и массовых кампаний и Управлением делами ЦК[150].

Порядок упоминания секретарей в этом постановлении отмечал реальной иерархии руководителей партии. Молотов фактически был заместителем Сталина по партии. Он управлял всеми партийными делами, в том числе деятельностью Политбюро, в отсутствие Сталина. Именно Молотов подписывал протоколы заседаний Политбюро в те периоды, когда Сталин находился в отпуске на юге. Как свидетельствуют письма Сталина Молотову конца 20-х—1930 г.[151], Молотов был самым близким соратником вождя, нередко они вдвоём решали многие важные вопросы. Каганович фактически был третьим секретарём ЦК (хотя формально такой должности не существовало). Он не только курировал важнейшие отделы ЦК, но и руководил аппаратом ЦК в периоды, когда в Москве отсутствовали Сталин и Молотов; Каганович подписывал в это время протоколы заседаний Политбюро.

После перехода Молотова в Совнарком Каганович занял его место в Секретариате ЦК. В первой половине 1930-х годов во время отсутствия Сталина в Москве Каганович руководил работой Политбюро. Каганович во многих случаях лично формулировал решения Политбюро, регулировал прохождение вопросов и подписывал протоколы заседаний Политбюро. Именно на его имя в такие периоды в ЦК поступали документы от различных ведомств и местных партийных руководителей. Сам Сталин, посылая в Москву директивы и предложения, адресовал их обычно так: «Москва. ЦК ВКП(б) для т. Кагановича и других членов Политбюро»[152].

Постепенно Каганович приобретал всё большую власть. Круг его обязанностей на протяжении первой половины 30-х годов постоянно расширялся. 17 августа 1931 г. Политбюро приняло решение ввести Кагановича на время отпуска Сталина в состав Валютной комиссии[153]. 5 июня 1932 г. Политбюро по предложению Сталина утвердило Кагановича заместителем Сталина в Комиссии обороны[154].

15 декабря 1932 г. Политбюро приняло решение об организации отдела сельского хозяйства ЦК — ключевого отдела в партийном аппарате в условиях острого кризиса сельского хозяйства и массового голода в стране. Заведующим отделом был назначен Каганович[155]. 18 августа 1933 г. Политбюро приняло решение об образовании комиссии по железнодорожному транспорту под председательством Молотова. Каганович, наряду со Сталиным, Ворошиловым, Андреевым, Орджоникидзе и Благонравовым, был назначен членом этой комиссии. Однако уже через день, 20 августа, Кагановича утвердили заместителем председателя, а 15 февраля 1934 г. председателем комиссии по железнодорожному транспорту[156].

Особую роль Кагановича в руководстве аппаратом ЦК определяло постановление Секретариата ЦК о приёме работников в аппарат ЦК ВКП(б), утверждённое 17 января 1934 г. В нём говорилось: «а) Установить, что приём или увольнение всех без исключения работников в аппарат ЦК производится лишь с утверждения т. Кагановича или т. Сталина, б) Обязать заведующих отделами ЦК ВКП(б) строго придерживаться этого постановления». Многозначительными были обстоятельства подготовки постановления. Первоначальный его вариант был написан Кагановичем и имел следующий вид: «Установить, что приём всех без исключения работников в аппарат Ц.К. производится лишь с утверждения секретаря ЦК». Сталин исправил текст Кагановича, причём демонстративно поставил фамилию Кагановича на первое место. Сталинский вариант и был окончательно утверждён Секретариатом[157].

Выдвижение Кагановича на роль заместителя по партии, конечно, не означало, что другие члены Политбюро утратили своё влияние. Каждый из них в первой половине 30-х годов продолжал занимать ту позицию в высших эшелонах власти, на которой закрепился в предшествующий период. Своеобразным показателем реального участия различных членов Политбюро в принятии решений могут служить данные о посещении ими кабинета Сталина (таблица 4). Несмотря на уход из ЦК в Совнарком, Молотов, судя по этим данным, оставался самым близким к Сталину человеком. Это, кстати, подтверждается и многими другими фактами. В полном соответствии с приведёнными выше сведениями о карьере Кагановича выглядит «второе место» в этом «списке приближённых». Остальные члены Политбюро — руководители крупнейших ведомств — появлялись у Сталина с одинаковой регулярностью. Киров, Чубарь, Косиор, Петровский находились вне Москвы и, соответственно, в основном занимались своими местными делами. Мало интересовал Сталина Рудзутак, часто болевший и постепенно отходивший от дел.

Однако, за внешне стабильным фасадом политической активности членов Политбюро скрывался постепенный и во многом незаметный процесс сокращения их прав и возможностей по мере сосредоточения власти в руках Сталина. Значительную роль в этом играли многочисленные конфликты в Политбюро, неизменно вызывающие повышенный интерес историков.

Политические события начала 1930-х годов, на первый взгляд, можно вполне логично объяснить исходя из концепции наличия в Политбюро двух противоборствующих группировок: сторонников радикального и умеренного курсов. К первым («консерваторам») относят обычно Кагановича и Молотова (затем Ежова), ко вторым («реформаторам») — Кирова, Орджоникидзе, Куйбышева, а иногда и других членов Политбюро. Сталин в этой концепции до середины 30-х годов предстаёт величиной «переменной». Скорее склоняясь к «радикалам», он до поры до времени вынужден был считаться с наличием группы «умеренных», а поэтому колебался и маневрировал. Колебания политической линии в плоскости «реформы-террор» можно трактовать как результат попеременного преобладания «умеренной» или «радикальной» групп в Политбюро.

Однако, очевидно также, что если такие группы действительно существовали, то между ними рано или поздно, особенно в моменты смены курса, должны были происходить столкновения. Поэтому самым главным аргументом в пользу любой версии о наличии или отсутствии в Политбюро противоборствующих политических направлений может быть только наличие или отсутствие политически окрашенных конфликтов между различными членами Политбюро.

Значительное внимание историков в связи с этим всегда привлекали обстоятельства осуществления «миниреформ» 1931 г. в промышленности. Известно, что одним из первых официальных сигналов, возвестивших о начале этих «реформ», была Первая всесоюзная конференция работников социалистической промышленности, проходившая в Москве в конце января — начале февраля 1931 г. На ней присутствовали и выступили руководители страны, в том числе Сталин и Молотов, но наиболее радикальные предложения содержала речь Орджоникидзе. В отличие от Сталина, который ограничился политическими призывами и требованиями безусловно выполнить план 1931 г., а также вновь говорил об опасности вредительства, Орджоникидзе проявил большую гибкость и продемонстрировал знание реального положения дел в промышленности. В речи Орджоникидзе выделялись два момента. Во-первых, он выступил за укрепление единоначалия, освобождение хозяйственников от диктата политических контролёров и заявил, что основная масса специалистов не имеет ничего общего с вредителями. И, во-вторых, призвал строго соблюдать хозрасчёт, установить договорные отношения и материальную ответственность предприятий-поставщиков перед заказчиками[158].

Это обстоятельство, а также другие факты, свидетельствующие об активной приверженности Орджоникидзе новому курсу, дали некоторым историкам основания считать наркома тяжёлой промышленности инициатором «миниреформ» и даже рассматривать эти «реформы» как результат победы Орджоникидзе в столкновении со Сталиным и Молотовым, придерживавшихся прежней линии[159]. Как и во многих других случаях, по данному вопросу также существует противоположная, «скептическая» точка зрения, приверженцы которой полагают, что некоторое изменение курса в 1931 г. было проявлением согласованной политики руководства партии, и ставят под сомнение существование конфликта между Сталиным и Орджоникидзе[160]. Архивные документы скорее подтверждают вторую точку зрения. Более того, они позволяют утверждать, что относительное отступление в 1931 г. осуществлялось во многом по инициативе Сталина.

5 ноября 1930 г. Сталин на заседании Политбюро предложил создать специальную комиссию для разработки «вопросов торговли на новой базе». В комиссию под председательством Микояна вошли сам Сталин, представители ведомств, а чуть позже Молотов[161]. В 1931–1932 гг. намерения Сталина, предложившего образовать комиссию, воплотились в серию постановлений, призванных укрепить позиции торговли в противовес карточному распределению. Произошла политическая реабилитация торговли и товарно-денежных отношений, которые ещё в 1930 году нередко объявлялись пережитками прошлого, отмирающими под натиском прямого продуктообмена.

Некоторое время спустя состоялось решение, которое можно считать одним из первых признаков некоторого изменения «шахтинской политики». В конце ноября Г.К. Орджоникидзе получил от заведующего распределительным отделом ЦК Н.И. Ежова сообщение о нападках на начальника строительства Магнитогорского комбината Шмидта. Орджоникидзе обратился с запиской к Сталину: «Сосо, Ежов говорит, что на Магнитогорске идёт травля в печати Шмидта. Они — Магнитогорская парторганизация, — по-видимому, хотят поставить ЦК перед свершившимся фактом. Если мы твёрдо хотим сохранить Шмидта, надо немедленно предложить Кабакову (секретарь Уральского обкома ВКП(б) — О.Х.) воздействовать на Румянцева (секретарь райкома), чтобы он прекратил агитацию против Шмидта. Ежов Румянцева вызывает в ЦК». Сталин поставил на записке Орджоникидзе резолюцию «Согласен» и даже взялся представить данный вопрос для рассмотрения на заседании Политбюро 5 декабря 1930 г. В принятом решении (его текст был написан Кагановичем и отредактирован Сталиным) Уральскому обкому партии поручалось «обеспечить немедленное прекращение травли и оказать поддержку тов. Шмидту»[162].

Уже через месяц в аналогичной ситуации Сталин сам выступил инициатором принятия решения о защите хозяйственников. 4 января 1931 г. директор металлургического завода им. Петровского в Днепропетровске Горбачёв написал Сталину письмо, в котором жаловался на постоянную травлю со стороны партийной организации и партийной печати Днепропетровской области. «Вместо того, чтобы дать возможность заводоуправлению сконцентрировать все силы и помочь ему в выправлении работы, — писал Горбачёв, — имеет место непрерывное дёргание, таскание работников на заседания, и вся энергия з[аводо]у[правления] вынужденно переключается на огрызание против сыпящихся как из рога изобилия обвинений со стороны руководства парторганизации, устных и в печати»[163]. Сталин обратил внимание на это письмо и поставил на нём резолюцию: «Т. Орджоникидзе. Думаю, что жалоба Горбачёва имеет основание. Что нужно сделать, по-твоему, чтобы выправить положение? Достаточно ли будет, если осадим парторганизацию?»[164]. И уже через несколько дней, 20 января 1931 г., по докладу Орджоникидзе на Политбюро специально рассматривался вопрос о письме Горбачёва. Как и предлагал Сталин, Политбюро защитило Горбачёва и «осадило» парторганизацию. Кроме того, на самом заседании Политбюро Сталин выступил с предложением, и оно было принято, дать указание крайкомам, обкомам и ЦК республиканских компартий не «допускать снятия директоров заводов всесоюзного значения без санкции ЦК и ВСНХ СССР»[165]. Это решение имело принципиальное значение, оно положило начало постепенному упрочению позиций хозяйственных ведомств, ослаблению политического контроля за их деятельностью.

Что касается выступления Орджоникидзе на январской конференции, то его основные положения не выходили за рамки новых подходов, инициированных Сталиным в Политбюро, и, несомненно, неоднократно обсуждавшихся в кругу сталинских соратников. Конечно, выступление Орджоникидзе в силу своей обращённости к реальным проблемам выглядело более радикальным, чем речь Сталина. Однако документы показывают, что определённую эволюцию в духе предложений по делу Горбачёва проделывал и Сталин. Например, при подготовке своей речи на конференции хозяйственников к печати он снял или смягчил ряд резких высказываний против специалистов: убрал критику в адрес коммунистов-хозяйственников, которые требуют дать им в помощь «старых задрипанных специалистов», вычеркнул большой пассаж о вредительстве и приписал, что лишь «некоторые старые» инженеры и техники «скатываются на путь вредительства»[166].

20 мая по сообщению Сталина Политбюро рассмотрело вопрос о суде над начальником доменного цеха Сулинского завода Венчелем. Было решено прекратить суд и обеспечить Венчелю «нормальные условия работы в цехе» (эту фразу в постановление собственноручно вписал Сталин), а также «предложить Северокавказскому крайкому прекратить практику допросов специалистов милицией»[167].

Всё это, конечно, не означает, что Орджоникидзе нельзя назвать одним из горячих сторонников проводимых преобразований. Столкнувшись на посту председателя ВСНХ с разрушительными последствиями политики сверхиндустриализации и борьбы с «вредителями», Орджоникидзе резко изменил свою прежнюю позицию и выступал за более продуманный экономический и политический курс, пытаясь в полной мере реализовать его в ВСНХ. В этом он опирался на поддержку Политбюро и, прежде всего, Сталина.

О наличии такой поддержки свидетельствовало новое совещание хозяйственников ВСНХ и наркомата снабжения, созванное в ЦК ВКП(б) 22–23 июня 1931 г. От январского совещания оно отличалось гораздо большей откровенностью и радикальностью выводов. (Видимо, поэтому Политбюро приняло специальное постановление не печатать стенограмму совещания[168]. Опубликованы были лишь нескольких до неузнаваемости переработанных докладов руководителей государства). Особое место на конференции занял вопрос об отношении к специалистам, о взаимоотношениях хозяйственников и карательных органов. Говорили об этом откровенно. Критический тон обсуждению этой проблемы во многом задали Молотов и Сталин. «До сих пор есть постоянные дежурные ГПУ, которые ждут, когда можно будет привлечь того или иного специалиста к ответственности. — говорил Молотов. — Ясно, что в таких случаях создают дело, в таких случаях может получиться то, что надо всё-таки работу какую-нибудь получить». «Не надо допускать, чтобы милиционер был техническим экспертом по производству… Не надо допускать того, чтобы на заводе была специальная контора ОГПУ с вывеской, где сидят и ждут, чтобы им дела подали, а нет — так будут сочинять их», — заявил Сталин[169] (при подготовке текста своего выступления к печати Сталин вычеркнул этот пассаж). Полностью оправдывая предшествующие репрессии против специалистов, Сталин объявил об изменении курса в связи с упрочением социалистических преобразований и поворотом специалистов на сторону советской власти. Орджоникидзе выступил в первый день совещания. Основные идеи его доклада были теми же, что и у других выступавших — об изменении отношения к специалистам, расширении самостоятельности предприятий, срочном наделении их собственными оборотными фондами и т.д.[170]

Выступления Орджоникидзе и других хозяйственников на совещании отражали интересы работников промышленности — прежде всего, их стремление к относительной хозяйственной самостоятельности и защищённости от произвола партийных и карательных органов. В 1931–1932 гг. годах эти претензии находили определённое понимание у политического руководства страны. Кардинальные решения Политбюро от 10 июля 1931 г., закрепившие изменение политики по отношению к специалистам и руководителям предприятий, были результатом общей позиции Политбюро и, прежде всего, инициативы Сталина. Кстати, как видно из подлинных протоколов заседаний Политбюро, решение Политбюро по вопросам ОГПУ от 10 июля 1931 г., ограничивающее возможности арестов специалистов народного хозяйства, было написано Сталиным[171].

Всё это, конечно, не означало, что позиции Сталина не могли измениться ещё раз и что под влиянием кризиса в Политбюро могла в конце концов сформироваться умеренная группа, открыто заявившая о себе при решении важных вопросов. Пожалуй, большинство специалистов, занимавшихся политической историей 30-х годов, в той или иной мере были уверены, что такая «умеренная фракция» действительно существовала в 1932 г. Основания для такой уверенности давала информация Б.И. Николаевского об обсуждении на одном из заседаний Политбюро дела Рютина, изложенная в известном письме «старого большевика».

Несмотря на то, что данные Николаевского никогда не были подтверждены какими-либо фактами или хотя бы косвенными свидетельствами, они широко используются в научной литературе и учебниках по советской истории как достоверные. Распространено также мнение, что, получив отпор по такому принципиальному вопросу, Сталин решил постепенно готовить массовые репрессии против старой партийной гвардии, что столкновение между Сталиным и Кировым по делу Рютина было одной из причин убийства Кирова в декабре 1934 г. Со временем рассказ Николаевского об обсуждении в Политбюро дела Рютина стал обрастать новыми подробностями. Б.А. Старков, например, к сведениям, почерпнутым у Николаевского, добавляет: «Резко и наиболее определённо против вынесения смертного приговора Рютину высказался С.М. Киров, которого поддержали Г.К. Орджоникидзе и В.В. Куйбышев. При голосовании Л.М. Каганович и В.М. Молотов воздержались»[173]. Старков не указывает источник этой информации. Однако, учитывая другие аналогичные утверждения Б.А. Старкова о борьбе в кремлёвских верхах (подробнее см. стр. 236–237), можно предположить, что в своём рассказе он «подкрепил» данные Николаевского лишь силой собственного воображения.

Пока ни один архивный документ не обнаруживает хоть какую-то реальную основу свидетельств Николаевского. Детальное изучение обстоятельств дела в связи с реабилитацией Рютина в 1988 г. также не выявило фактов разногласий в Политбюро[174]. Теперь известно, что Рютин был приговорён к 10-летнему тюремному заключению коллегией ОГПУ 11 октября 1932 г. Произошло это после обсуждения дела на пленуме ЦК ВКП(б) 2 октября и на Президиуме ЦКК 9 октября 1932 г. Президиум ЦКК принял постановление об исключении 24 человек как «членов и пособников контрреволюционной группы Рютина — Иванова — Галкина…, как предателей партии и рабочего класса, пытавшихся создать подпольным путём… буржуазную кулацкую организацию по восстановлению в СССР капитализма и, в частности, кулачества». ОГПУ поручалось принять против организаторов и участников этой «контрреволюционной группы» судебно-административные меры, «отнесясь к ним со всей строгостью революционного закона»[175]. Это постановление Президиума ЦКК от 9 октября было утверждено опросом членов Политбюро 10 октября 1932 г. Сталин сделал в тексте решения Президиума ЦКК лишь незначительные поправки и поставил резолюцию: «Согласен». Ниже в знак согласия расписались Молотов, Каганович, Микоян, Ворошилов и Куйбышев[176]. Отсутствие подписи Кирова в данном случае — не исключение. Киров крайне редко появлялся в Москве и почти не участвовал в работе Политбюро. Можно, конечно, предположить, что судьба Рютина решалась на строго секретном заседании Политбюро. Но упоминаний о таком обсуждении нет и в особых протоколах Политбюро («особая папка»), где содержатся сведения о решениях по куда более существенным и секретным вопросам. Если предположить ещё более невероятное — что судьбу Рютина определяли на секретном неофициальном собрании членов Политбюро без оформления протокола, то встаёт вопрос, откуда о таком собрании мог узнать информатор Николаевского, даже если это действительно был Бухарин?

В общем, доступные документы заставляют признать рассказ Николаевского о столкновении между Сталиным и Кировым по поводу судьбы Рютина не более чем легендой, каких немало в советской истории. Более того, известные факты пока не дают оснований усматривать в поведении ленинградского руководства в начале 1930-х годов особую, более умеренную, чем в других регионах страны, линию. Как и повсюду, в период кризиса в Ленинграде проводилась жёсткая террористическая политика. 16 апреля 1932 г., например, Киров подписал постановление секретариата ленинградского обкома партии «Об очистке г. Ленинграда от преступных деклассированных элементов» (проходило под грифом «особая папка»). Этим постановлением руководителям областного представительства ОГПУ поручалось согласовать в Москве вопрос о необходимости «изъятия» 2 тыс. «преступных, деклассированных элементов» для отправки в Свирлаг, лагерь ОГПУ, который занимался заготовкой дров и деловой древесины для Ленинграда[177]. 6 августа 1932 г. «Правда» напечатала речь Кирова на совещании руководителей районного звена Ленинградской области. Эта публикация была одним из элементов в идеологической подготовке к обнародованию знаменитого драконовского закона от 7 августа о хищении социалистической собственности, предложенного и сформулированного Сталиным. «Пора поднять нам ответственность людей, которые имеют отношение к колхозному и кооперативному добру, — говорил Киров. — Надо откровенно сказать, что наша карательная политика очень либеральна. Тут надо нам внести поправку. Ведь если мы какого-нибудь растратчика и засудим, то надо понять, что это такие людишки, которые во всякой обстановке умеют приспособиться, они обычно очень быстро попадают под амнистию, и суда как не бывало. Мы рассматриваем кооперативное колхозное добро как общественное достояние. Мне кажется, что в этом отношении колхозные и кооперативные организации пора приравнять к государственным, и если человек уличен в воровстве колхозного или кооперативного добра, так его надо судить вплоть до высшей меры наказания. И если уж смягчать наказание, так не меньше как на 10 лет лишения свободы».

О стиле политического мышления Кирова в этот период даёт также представление его выступление на объединённом заседании Политбюро и Президиума ЦКК 27 ноября 1932 г., на котором рассматривался вопрос о «контрреволюционной группе» Смирнова — Эйсмонта. Речь Кирова выделялась напористостью и грубостью. Обвинив Томского (Томского вместе с Рыковым Сталин старался объявить сторонниками новой «контрреволюционной организации») в нежелании защищать «генеральную линию», Киров восклицал: «Твоё положение совершенно особое в этом отношении. Если каждый член партии должен сейчас любого оппозиционера бить в морду, то ты должен это делать в два раза сильнее и в два раза крепче, если ты действительно порвал со своим прошлым»[178].

В конце 1932 — начале 1933 г. ленинградское руководство столь же успешно, как и руководители других регионов, занималось чисткой города от «чуждых элементов» в связи с введением паспортов. О том, что творилось в это время в Ленинграде, свидетельствуют жалобы жителей города в Москву, сохранившиеся в архиве секретариата председателя СНК Молотова. 57-летний инженер И.Д. Смирницкий, например, получивший приказ о выселении из Ленинграда, пытался найти правду у городских властей: «…Я сделал попытку добиться толку в райсовете, но там я оказался в очереди свыше шестисот человек и ушёл без всяких результатов». Обратившись после этого в Совнарком СССР, Смирницкий писал: «Самое страшное в том, что проделано со мной и моей семьёй и, по-видимому, со многими другими такими же лицами…, это то, что разрешение столь важных вопросов, как вопрос об оставлении или высылке, о дальнейшей работе, о куске хлеба для людей преклонного возраста и больных, вроде меня, — это буквально вопросы жизни и смерти — производится келейно, безответственно, без опроса заинтересованных и т.д… В заключение позволяю себе обратить Ваше внимание на то, что ввиду краткости срока, даваемого для ликвидации дел (10 дней) мне уже пришлось приступить к распродаже имущества, так как, с одной стороны, куда его везти, а с другой, нужны большие деньги, чтобы сняться с места»[179].

Конечно, приведённые факты не могут рассматриваться как окончательные аргументы, отрицающие существование особой, «умеренной» программы действий Кирова. Несомненно, полезным было бы изучение открывшихся партийных архивов Ленинграда за 30-е годы и выяснение на их основе вопроса о реальной политике Кирова во вверенной ему области. Однако значительный комплекс документов, уже доступных историкам, подтверждает скептическую точку зрения по поводу «оппозиционности» Кирова. В общем, этому вряд ли стоит удивляться, учитывая политическую биографию Кирова и обстоятельства его работы со Сталиным, о чём подробнее будет сказано в следующем разделе.

Одно из возражений возможных противников проверки мемуарных свидетельств о столкновениях в Политбюро при помощи архивов может состоять в том, что, по понятным причинам, документы такого рода были уничтожены. Однако, на самом деле, архивы буквально переполнены свидетельствами о всякого рода конфликтах в Политбюро в 30-е годы. Далее на примере некоторых из таких конфликтов мы попытаемся проследить их истоки, суть и роль в формировании механизмов высшей политической власти в СССР.

Историки, изучавшие деятельность одного из ведущих членов сталинского Политбюро, Орджоникидзе, отмечали её ярко выраженный ведомственный характер[180]. Переведённый на очередной пост, он существенно менял свои позиции, подчиняясь новым ведомственным интересам. Если в качестве председателя ЦКК Орджоникидзе отстаивал политику сверхвысоких темпов индустриализации и борьбу с «вредителями» в промышленности, то, став руководителем ВСНХ, выступал за более сбалансированные и умеренные темпы развития индустрии и активно отстаивал права специалистов и единоначалие руководителей предприятий. Аналогичные «ведомственные» позиции занимали и другие члены Политбюро. Молотов — по отношению к Совнаркому, Куйбышев — Госплану, Микоян — Наркомату снабжения, Ворошилов — военному ведомству, Андреев — Наркомату путей сообщения, Косиор и Киров — по отношению к Украине и Ленинградской области. В архивах отложилось множество документов, отражающих межведомственные столкновения, в которых активно участвовали возглавлявшие ведомства члены Политбюро. Ожесточённые и длительные споры шли по поводу распределения кадров, оборудования, капитальных вложений. Особой остроты такие конфликты достигали в период составления и утверждения квартальных, годовых, пятилетних планов. В первой половине 30-х годов каждый член Политбюро считал неприкосновенным своё собственное право карать или миловать своих подчинённых и крайне болезненно реагировал на попытки вторжения в его ведомство всякого рода посторонних контролёров и инспекторов. Члены Политбюро с трудом, как личное оскорбление воспринимали критику в адрес своего ведомства и почти всегда отвечали на неё контратаками и демаршами.

Лозунг, под которым проходили такие контратаки, можно обнаружить, например, в решении Политбюро от 5 апреля 1931 г. по поводу газеты «Экономическая жизнь». Газета позволила себе критику в адрес двух ведомств, возглавлявшихся членами Политбюро — Наркомата снабжения и Госплана. По требованию Микояна и Куйбышева Политбюро приняло решение: «Объявить выговор редакции «Экономической жизни» за то, что правильную и нужную критику работы наркоматов она превратила в клевету на советские органы в статьях о Наркомснабе и Госплане, помещённых в номере газеты от 24 марта с.г.» (Словно в наказание Политбюро решило, кроме того, сократить формат газеты[181]). Эта формула — превращение критики в клевету на советскую власть — успешно использовалась руководителями советских ведомств как в 30-е годы, так и в последующие десятилетия.

Очередной конфликт Госплана с прессой, на этот раз с «Правдой», вспыхнул в июле 1931 г. 8 июля «Правда» напечатала заметку, обличавшую начальника промышленного сектора Госплана Левина, который на заседании комиссии по чистке Госплана якобы заявил: «План 1931 года был составлен на переломе от старого Госплана к новому. В этом я участия не принимал и за эту «акулькину грамоту» не отвечаю». Левин был охарактеризован в заметке как «околопартийный обыватель». «Нужно сказать, что среди отдельных работников Госплана имеются разговоры о невыполнении плана, что Левин далеко не одинок», — писала газета и призывала комиссию по чистке и партийную ячейку Госплана поставить «оппортунистов» на место.

Первоначально руководство Госплана на этот выпад «Правды» не отреагировало. Однако через неделю в «Правде» появилось огромное стихотворение комсомольского поэта А. Безыменского — рифмованный «ответ» мифической ударницы Акулины Фроловой «околопартийному обывателю» Левину. Не стесняясь в выражениях, «героиня» Безыменского обличала Левина, его «худые мозги» и оппортунизм, и обещала перевыполнить все планы. Вероятно, председателю Госплана Куйбышеву стало известно, что «Правда» готовит также другие материалы по поводу его ведомства. И Куйбышев немедленно ринулся в бой.

15 июля, в день публикации стихотворения Безыменского, Куйбышев сделал заявление на заседании Политбюро. Претензии Куйбышева было поручено рассмотреть комиссии в составе самого Куйбышева, Сталина и Кагановича. С редкой оперативностью уже на следующий день было утверждено постановление Политбюро, в котором предписывалось прекратить публикацию материалов по поводу скандала в Госплане. Руководству «Правды» от имени Политбюро было сделано внушение: «Независимо от ошибок, допущенных т. Левиным и своевременно вскрытых «Правдой», признать, что «Правда» поступила неправильно, напечатав заметку о т. Левине (где т. Левин неправильно квалифицируется как «околопартийный обыватель») и стихотворение т. Безыменского без ведома секретарей ЦК».

Однако, почувствовав вкус первой победы, руководители Госплана решили не останавливаться на достигнутом. Левин, судя по всему, выдвинул контрпретензии, заявив, что его выступление на комиссии по чистке было неправильно записано в протоколе. Заявление Левина было доведено до Сталина и на заседании Политбюро 25 июля по предложению Сталина Оргбюро получило поручение рассмотреть вопрос и, «если окажется, что т. Левин прав, опубликовать в «Правде» соответствующее опровержение». Уже после отъезда Сталина в отпуск, 16 августа, Оргбюро, по предложению Кагановича, удовлетворило претензии Левина и поручило «Правде» дать разъяснение, «реабилитирующее т. Левина»[182].

Очевидно, что такие конфликты не проходили бесследно. Объективно они укрепляли позиции ведомств, усиливали их бесконтрольность. Сталин не мог не понимать этого, но до поры уступал своим соратникам.

Одним из методов давления членов Политбюро на Сталина при отстаивании интересов своего ведомства (а соответственно, и своих собственных интересов) были заявления об отставке. Этот метод был традиционным в партии. К нему, как известно, неоднократно прибегал Ленин, а в 20-е годы Сталин. В этом смысле угрозы отставок в начале 30-х годов можно считать остаточным явлением внутрипартийных порядков предыдущего периода, хотя теперь отставки заявлялись и рассматривались исключительно в узком кругу высшего руководства.

26 июня 1930 г., например, Микоян написал на имя Сталина заявление, в котором, в частности, говорилось: «Я уже четыре года, как работаю в НКторге. Все трудности соц. строительства острее всего концентрируются в НКторге как в фокусе хозяйственной жизни… Причём, если промахи и упущения в других областях советской работы часто проходят мимо внимания партии, то в области работы НКторга они становятся в центр политики». Особенно жаловался Микоян на проблемы, связанные с внешнеторговым аппаратом: «Дело настолько трудное, настолько сложное, что требует исключительных усилий и исключительной бдительности со стороны руководства НКторга. Мне же приходится отвечать за всю работу, за каждую отдельную часть работы НКторга. Меж тем, я настолько утомился и издёргался — ведь я уже два года подряд работаю без отпуска, — что не в состоянии успешно справиться с руководством НКторга. Кроме того, свежему человеку (ведь я уже четыре года нахожусь на этой работе) легче будет двинуть дело вперёд. Поэтому прошу Политбюро:

— освободить меня от работы в НКторге;

— дать мне двухмесячный отпуск;

— назначить меня на местную работу, партийную или хозяйственную (какое-нибудь новое строительство)»[183].

Это заявление Микояна отложилось в его фонде без каких-либо следов о передаче Сталину. Однако, судя по всему, Сталин был знаком если не с заявлением, то с настроениями Микояна, хотя и решил не предавать их широкой огласке. Через месяц, 24 августа, Сталин писал Молотову: «Мы все забываем об одной «мелочи», а именно о том, что Наркомторг является в данный момент одним из самых важных наркоматов (и самых сложных, если не самым сложным наркоматом). И что же? Во главе этого наркомата стоит человек, который не справляется с делом, с которым вообще трудно или даже невозможно справиться одному человеку. Либо мы должны сменить Микояна, что нельзя считать доказанным, либо надо его подпереть крупными замами, что, кажется, не вызывает разногласий… Надо лечить НКторг. Ждать дальше преступно»[184]. Вопрос был разрешён с учётом предложений Сталина и жалоб Микояна. Сначала Микояну выделили заместителя по внешней торговле А.П. Розенгольца, а затем вообще освободили от забот о внешней торговле: 15 ноября 1930 г. решением Политбюро Наркомторг был разделён на два наркомата — Наркомснаб во главе с Микояном и Наркомат внешней торговли во главе с Розенгольцем[185].

Относительными уступками завершилось рассмотрение заявления об отставке В.В. Куйбышева, которое он подал на имя Кагановича (в период отпуска Сталина) 10 августа 1931 г. Куйбышев был недоволен обстановкой, сложившейся вокруг составления планов на 1932 г. и вторую пятилетку. Ссылаясь на болезнь, он просил предоставить полуторамесячный отпуск и в заключение писал: «Ввиду того, что я явно не справляюсь с обязанностями руководителя Госплана, прошу освободить меня от этой работы, предоставив мне работу по моим силам (лучше было бы, если бы в области или районе)»[186]. Сталин был очень недоволен претензиями Куйбышева. «Тяжёлое впечатление производит записка т. Куйбышева и вообще всё его поведение. Похоже, что убегает от работы», — писал Сталин Кагановичу[187]. Однако разбираться с Куйбышевым, судя по всему, было поручено его непосредственному начальнику — Молотову. 14 августа 1931 г. Молотов, находившийся в отпуске, прислал Куйбышеву специальное письмо: «Здравствуй, Валерьян! Т. Каганович прислал Кобе твоё письмо в ЦК и я читал его. Вижу, что с планами будущего года и будущей пятилетки дело идёт медленнее, чем хотелось бы. Однако, время, небольшое, мы ещё имеем и, по-моему, то, что мы наметили, в частности для работы комиссии по 1932 году, мы должны и можем сделать… Насчёт твоего ухода из Госплана не может быть и речи. Уверен, что все будут решительно против. Этот хозяйственный год, год перестройки, имеет дополнительные трудности, но путь к их преодолению нащупан и дело должно пойти вперёд. Хорошо — лучше, чем раньше.

Что тебе нужно, так это передышку. Это, по-моему, можно скоро осуществить, с первых чисел сентября. Итак, очень советую снять вопрос об уходе из Госплана и больше его вообще не подымать. Не такое сейчас время — надо вплотную взяться за улучшение Госплана. Мы должны тут тебе помочь, и я думаю, что дело с осени пойдёт лучше, успешно. Твой В.Молотов»[188]. Вопрос об отставке был снят. Куйбышев, как и обещал Молотов, получил отпуск и некоторую поддержку в изнуряющей борьбе с ведомствами по поводу составления планов.

Однако некоторое время спустя, 15 октября 1931 г., Политбюро пришлось рассматривать новое заявление об отставке с поста наркома снабжения А.И. Микояна. Конфликт, судя по всему, произошёл в связи с подготовкой отчёта Микояна на предстоящем в конце октября 1931 г. пленуме ЦК ВКП(б). Наркомат снабжения подвергался в этот период резкой критике, и Микоян пытался смягчить её заявлениями об отставке. Политбюро, однако, проявило твёрдость. В принятом решении говорилось: «Заявление т. Микояна об отставке отклонить, обязав т. Микояна представить своевременно проект резолюции по докладу Наркомснаба на пленуме»[189].

Остроконфликтными в 1931 г. были отношения председателя ВСНХ СССР Орджоникидзе с руководством Совнаркома (председателем СНК Молотовым и его первым заместителем, председателем Госплана Куйбышевым). Неуравновешенный Орджоникидзе столь горячо отстаивал интересы ВСНХ и своё право хозяина в собственном ведомстве[190], что вызвал резкое недовольство Сталина. В августе 1931 г. Сталин писал Кагановичу (явно для передачи Орджоникидзе): «…Всё ещё плохо ведёт себя т. Орд[жоники]дзе. Последний, видимо, не отдаёт себе отчёта в том [что] его поведение (с заострением против т.т. Молотова, Куйбышева) ведёт объективно к подтачиванию нашей руководящей группы, исторически сложившейся в борьбе со всеми видами оппортунизма, — создаёт опасность её разрушения. Неужели он не понимает, что на этом пути он не найдёт никакой поддержки с нашей стороны? Что за бессмыслица!»[191]

Несмотря на подобные угрозы, несколько месяцев спустя вспыхнул ещё один конфликт, сопровождавшийся со стороны Орджоникидзе требованиями отставки и резкими заявлениями по поводу его отношений с Молотовым. Противоречия возникли в связи с планами реорганизации ВСНХ и разделения его на несколько наркоматов. Орджоникидзе, судя по всему, был противником этого решения[192]. Сталин и, видимо, Молотов считали, что ВСНХ необходимо разделить. 23 декабря 1931 г. вопрос рассматривался на заседании Политбюро. Проект постановления о перестройке работы хознаркоматов и, прежде всего, ВСНХ предложил Сталин. Орджоникидзе, видимо, выступил с резкой речью, заявил об отставке и выдвинул какие-то обвинения против Молотова. В результате Политбюро одобрило следующее решение: «а) Принять предложенный т. Сталиным проект постановления о перестройке работы хознаркоматов и передать для окончательного редактирования в комиссию в составе т.т. Сталина, Молотова, Орджоникидзе и Кагановича. Созыв комиссии за т. Сталиным.

б) Предложение т. Орджоникидзе об его отставке отклонить.

в) Для рассмотрения заявления т. Орджоникидзе об его взаимоотношениях с т. Молотовым назначить специальное заседание Политбюро»[193].

Не располагая первоначальным проектом решения, предложенным Сталиным, мы не можем сказать, были ли сделаны какие-либо уступки Орджоникидзе в последующие дни. Однако 25 декабря 1931 г. Политбюро утвердило окончательную резолюцию о практической работе хозяйственных организаций, узаконившую раздел ВСНХ на три наркомата: тяжёлой, лесной и лёгкой промышленности[194]. Никаких сведений о специальном заседании Политбюро по поводу взаимоотношений Орджоникидзе и Молотова пока не выявлено. Скорее всего, конфликт был погашен в «частном порядке».

Однако, несмотря на то, что дело на этот раз закончилось поражением Орджоникидзе, он и в последующем действовал вызывающе активно, подтверждая свою репутацию «горячего», невыдержанного человека. Возможно, поэтому, памятуя о конфликте 1931 г., руководство Политбюро провело очередную реорганизацию ведомства Орджоникидзе по иному сценарию. 3 июня 1934 г. Политбюро приняло решение установить должность заместителя наркома тяжёлой промышленности по топливу (уголь, нефть, сланцы, торф) и назначило на неё Рухимовича[195]. Молотов, сторонник дальнейшего разукрупнения Наркомтяжпрома, был в это время в отпуске (вполне возможно, что рассмотрение этого вопроса сознательно было приурочено к отпуску председателя Совнаркома). Поставленный перед свершившимся фактом, он лишь посетовал в письме Куйбышеву в Москву 5 июня: «Жалею, что ограничились назначением т. Рухимовича замом по НКТП (топливо). Вопрос с новым наркоматом (топливо + электростанции) считаю назревшим»[196].

О том, что, выступая арбитром в многочисленных ведомственных спорах между членами Политбюро, Сталин в начале 30-х годов предпочитал находить компромиссы, ещё раз свидетельствовал исход конфликта между В.В. Куйбышевым и наркомом путей сообщения А.А. Андреевым. 14 ноября 1932 г. Куйбышев обратился в Политбюро с запиской по поводу самочинного разбронирования угля по распоряжению заместителя наркома путей сообщения Билика. Ссылаясь на рапорты секретаря Комитета резервов Зибрака и заместителя председателя ОГПУ Ягоды, которые сообщали соответствующие факты, Куйбышев требовал от Политбюро наказать виновных в незаконном использовании угля, в частности, арестовать ряд железнодорожных служащих и объявить строгий выговор Билику[197]. Накануне рассмотрения вопроса в Политбюро нарком путей сообщения Андреев обратился к Сталину со следующей запиской: «Т. Сталин. Моему заму т. Билику выносится выговор ни за что. Из запасов он топлива ни одной тонны не брал. Прилагаю его объяснения, которое я от него потребовал. Работник он довольно дисциплинированный»[198]. Сталин, судя по ходу последующих событий, был склонен поддержать руководителей наркомата путей сообщения. Записку Андреева Сталин переправил Куйбышеву (в архиве секретариата которого она и сохранилась). Куйбышев предпринял дополнительное расследование. В ответ на оправдания Билика Зибрак подготовил новую справку, в которой доказывал, что разбронирование запасов происходило в одном случае по прямому приказу, а в другом — с ведома Билика[199].

Несмотря на доказанность вины Билика, Политбюро, которое рассматривало вопрос 25 ноября, приняло компромиссное решение. Билику было указано на «незаконность распоряжения о разбронировании угля из фондов Комитета резервов без разрешения Комитета» и сделано предупреждение, «что в случае повторения таких незаконных действий» он будет привлечён к «строжайшей партийной и государственной ответственности». Наиболее сильно поплатились, как обычно, «стрелочники» — Политбюро утвердило арест ряда железнодорожных служащих и поручило ОГПУ «расследовать и привлечь к ответственности всех сотрудников НКПС и дорог, виновных в незаконном разбронировании фондов»[200].

Достаточно часто Политбюро приходилось разбирать конфликты между военным ведомством и хозяйственными наркоматами по поводу отсрочек от призыва в армию. В очередной раз это произошло в августе 1933 г. 16 августа руководители донецкой областной партийной организации прислали на имя Сталина шифровку, в которой просили отсрочить призыв в армию до 1 января 1934 г. 10 тыс. рабочих-угольщиков. Просьба эта, несомненно, поддерживалась Орджоникидзе, в ведении которого находились шахты, а, возможно, даже была инициирована им. Не менее понятно, что Ворошилов, руководивший военным ведомством, воспротивился этой просьбе. Получив от Кагановича, оставшегося в Москве вместо отдыхавшего Сталина, шифровку с просьбой об отсрочке, Ворошилов поставил на ней резолюцию: «Я — против». Каганович, оказавшийся в центре очередного межведомственного конфликта, организовал очередной компромисс. По его предложению Политбюро предоставило отсрочку 5 тыс. рабочих[201].

Перечень подобных компромиссов в межведомственных столкновениях, достигнутых при помощи Политбюро, можно продолжать.

Вместе с тем известно немало случаев, когда Сталин занимал жёсткую, бескомпромиссную позицию и всеми средствами добивался своего. Такие конфликты развивались по особому сценарию и в значительной мере демонстрировали как соотношение сил в высших эшелонах власти, так и методы своеобразной борьбы в верхах в период неокончательного упрочения единовластия вождя.

Один из наиболее бурных конфликтов такого рода разразился осенью 1931 г. в связи с решением о дополнительном импорте вагонных осей, колёс и качественной стали. Эти решения, принятые предварительно валютной комиссией под руководством Рудзутака, были утверждены Политбюро 30 августа 1931 г.[202] по настоянию руководства ВСНХ, в частности, Орджоникидзе. Узнав об этом, Сталин и Молотов, находившиеся в отпуске на юге, послали в Политбюро протест. Причём, предваряя его, Сталин 4 сентября писал Кагановичу: «Не понимаю, как могло ПБ согласиться с предложениями ВСНХ о дополнительном импорте вагонных осей и колёс и качеств[енной]стали. Оба предложения представляют прямой обход июльского решения ЦК… об окончательной программе импорта металла на 1931 год. Насколько я понимаю, Вас и Рудзутака просто обманули. Нехорошо и противно, если мы начнём обманывать друг друга. Соответствующую телеграмму мы уже послали в П.Б.»[203]

Однако в Москве требования Сталина и Молотова встретили сопротивление. 5 сентября, рассмотрев их телеграмму, Политбюро под руководством Кагановича поручило Рудзутаку, Кагановичу и Орджоникидзе составить телеграмму Сталину и Молотову, а до получения ответа от них задержать выдачу заказа качественной стали и вагонных колёс и осей[204]. Ответная телеграмма Рудзутака, Кагановича и Орджоникидзе не обнаружена. Однако на основании новой телеграммы Сталина можно сделать вывод, что Рудзутак, Каганович и Орджоникидзе ссылались на образование у ВСНХ экономии по импорту (в денежном выражении), за счёт которой и предлагалось произвести закупки стали, вагонных колёс и осей.

Встретив сопротивление, Сталин (вновь вместе с Молотовым) 6 сентября послал резкую телеграмму на имя Кагановича, Рудзутака и Орджоникидзе. Он настаивал, что принятое решение нарушает установленную программу импорта металла на 1931 г., что ВСНХ вводит Политбюро в заблуждение. «Следует помнить, что валютное положение у нас отчаянное. Не следует забывать, что оно будет у нас ещё более тяжёлым в ближайшие два года…» — говорилось в телеграмме. Заключительная часть телеграммы звучала как ультиматум: «Настаиваем на отмене обоих ваших решений о заказах на сталь и вагонные оси и колёса. В случае вашего несогласия предлагаем специальное заседание Политбюро с вызовом нас обоих»[205].

Не выдержав такого натиска, члены Политбюро в Москве сдались. 8 сентября 1931 г. Политбюро отменило своё решение от 30 августа об импорте качественной стали, вагонных колёс и осей, предложив Наркомату внешней торговли приостановить всякие переговоры о даче этих заказов. В тот же день, в половине девятого вечера, Каганович отправил соответствующую шифровку Сталину и Молотову[206]. Через три часа она поступила на расшифрование на юге и вскоре была доложена Сталину.

Казалось, конфликт был исчерпан. Но Сталин так не считал. Уже на следующий день, 9 сентября, он обратился с письмами к основным участникам конфликта и пытался их успокоить, разъяснить свою непримиримую позицию. Одно из писем было предназначено Орджоникидзе. Оно было выдержано в дружеском, миролюбивом духе. Сообщив Орджоникидзе, что встретился на юге с его женой и даже попытался устроить её на более удобную дачу, Сталин приступил к делам. Он подробно объяснил Орджоникидзе, какое значение имеет экономия валюты, а в связи с этим и отмена решения о дополнительном ввозе стали. «Ясно также и то, что мы, члены ЦК в особенности, не должны и не можем надувать друг друга. Нечего доказывать, что предложение о дополнительном ввозе стали и пр. — без прямой и честной постановки вопроса об отмене июльского решения ПБ — было попыткой надуть ЦК (Кагановича, Рудзутака и т.д.). Пятаковым не трудно стать на такой же небольшевистский путь, так как для них закон большевистский не обязателен. Большевики не могут становиться на такой путь, если, конечно, не хотят они превратить нашу большевистскую партию в конгломерат ведомственных шаек», — писал Сталин. Он доказывал Орджоникидзе, что сведение импорта к минимуму заставит хозяйственный аппарат наладить производство стали на советских заводах. «Что лучше: нажать на государственную валютную кассу, охраняя спокойствие хозаппарата, или нажать на хозаппарат, охраняя интересы государства? Я думаю, что последнее лучше первого». «Ну, пока всё, — писал Сталин в заключение. — Не ругай меня за грубость и, может быть, излишнюю прямоту. Впрочем, можешь ругать сколько влезет. Твой И. Сталин».

Причины миролюбия Сталина по отношению к Орджоникидзе объяснялись в сталинском письме Кагановичу, составленному в тот же день, 9 сентября. Посылая Кагановичу копию письма Орджоникидзе, Сталин предупреждал его: «Серго не знает, что копия послана Вам, — я не сообщил ему об этом, пощадив его самолюбие (Вы знаете, что он до глупости самолюбив). Но Вы должны знать об этом письме, представляющем некоторый интерес с точки зрения ЦК и его хозяйственной политики». Несмотря на то, что Каганович нёс прямую ответственность за решение о дополнительном импорте и продолжал доказывать, что мотивы этого постановления были вполне обоснованными, Сталин предпочёл обойтись без резкостей в адрес своего заместителя. В своих письмах Кагановичу Сталин избрал следующую формулу: Кагановича ввели в заблуждение, а главные виновники — валютная комиссия («навоз, а не государственная организация, а Рудзутак — достойный председатель этого навоза») и Наркомат внешней торговли, который «не защищает интересов государства, пользы от него как от козла молока и, вообще, гниёт он на корню»[207].

Как показывают многочисленные документы, к подобным методам смягчения отрицательного эффекта от решений, ущемляющих интересы кого-либо из членов Политбюро или его ведомства, постоянно приходилось прибегать Кагановичу, остававшемуся «на хозяйстве» в Политбюро в периоды длительных отпусков Сталина. Одним из примеров может служить конфликт по поводу капиталовложений, разразившийся летом 1932 г. Экономический кризис заставил руководство страны в это время искать пути сокращения капитальных вложений в промышленность. 8 июня 1932 г. Политбюро приняло решение о народнохозяйственном плане III квартала. Госплану была дана директива: «при сверстке народного хозяйственного плана на III квартал по вопросу о капиталовложениях держаться в пределах II квартала (6800 милл. рублей)»[208]. Однако 17 июня под давлением ведомств Политбюро во изменение этого постановления определило объём капитальных работ в 7050 млн. руб. Наркомтяжпром получил прибавку в 150 млн. руб.[209] Сталин остался недоволен этим решением. «Вы дали слишком много денег Наркомтяжу на капитальное строительство в 3 квартале и вы этим создали угрозу порчи всего дела, угрозу развратить работников Наркомтяжа. Почему вы опрокинули своё собственное решение о том, чтобы остаться в пределах сумм 2 квартала? Неужели не понимаете, что, перекармливая Наркомтяж по части капитальных вложений и создавая тем самым культ нового строительства, вы убиваете не только культ, но даже простое, элементарное желание хозработников рационально использовать уже готовые предприятия? Возьмите Сталинградский и Харьковский тракторные, АМО и Автозавод. Строили и построили их с большим энтузиазмом. И это, конечно, очень хорошо. А когда пришлось принести в движение эти заводы и использовать их рационально — не стало энтузиазма у людей, предпочли попрятаться в кусты и — ясное дело — подвели страну самым непозволительным образом. А почему происходят у нас такие вещи? Потому, что у нас есть культ нового строительства (что очень хорошо), но нет культа рационального использования готовых заводов (что очень плохо и крайне опасно). Перекармливая же Наркомтяж по части капитальных вложений, вы закрепляете это ненормальное и опасное положение в промышленности. Я уже не говорю о том, что вы создаёте этим угрозу новых продовольственных затруднений», — заявил Сталин 24 июня в письме, адресованном Кагановичу, Молотову и Орджоникидзе[210]. Никаких практических выводов это заявление, впрочем, тогда не повлекло. Сталин в очередной раз решил не конфликтовать с НКТП и в письме Кагановичу от 29 июня сообщил: «Так как решение о плане на III квартал по Наркомтяжпрому уже принято, то не стоит его теперь менять, чтобы не создавать замешательства среди хозяйственников и не давать им повода к предположению о политике свёртывания строительства»[211].

Положение в экономике, однако, становилось всё более угрожающим. Видимо, под напором Куйбышева и Молотова, Сталину на юг был направлен запрос по поводу возможности существенного сокращения капитальных вложений. 20 июля Сталин ответил на этот запрос письмом на имя Кагановича и Молотова: «Капитальное строительство надо обязательно сократить минимум на 500–700 миллионов. Нельзя сокращать по лёгкой пром[ышленнос]ти, чёрной металлургии, НКПС. Всё остальное (даже кое-что по военному делу), особенно по совхозному строительству и т.п., нужно обязательно сократить вовсю»[212]. Заручившись этими указаниями Сталина, Каганович 23 июля провёл в Политбюро решение о создании комиссии для рассмотрения вопроса о снижении себестоимости строительства под председательством Куйбышева[213]. На заседании комиссии 26 июля Куйбышев выдвинул проект постановления о сокращении финансирования капитального строительства в III квартале 1932 г. на 700 млн. руб. Сокращение касалось всех отраслей, но более всего — тяжёлой промышленности (на 405 млн. руб.). Члены комиссии, представлявшие ведомства, пытались сопротивляться. Заместитель наркома тяжёлой промышленности Ю.Л. Пятаков настаивал, что максимально возможная цифра сокращений по НКТП — 310 млн. руб. Орджоникидзе, находившийся в отпуске, прислал протестующую телеграмму. Однако 1 августа Политбюро приняло предложения Куйбышева. На 10 процентов уменьшалось всё инвестирование капитального строительства на III квартал и более чем на 13 процентов вложения по НКТП[214].

Однако этим неприятности НКТП не ограничивались. В эти же дни Комитет товарных фондов и регулирования торговли при СТО СССР (председателем которого был Молотов) принял решение об установлении отпускных цен на металлические изделия ширпотреба, вырабатываемые государственной промышленностью. Утвердив более высокие цены на многие металлические товары, Комитет товарных фондов отклонил предложения НКТП о повышении отпускных цен на некоторые изделия. Орджоникидзе, недовольный этим решением, обратился за помощью к Кагановичу. Однако, и в этом случае претензии НКТП удовлетворены не были. 14 августа 1932 г. Политбюро утвердило постановление Комитета товарных фондов без учёта пожеланий Орджоникидзе[215].

Опасаясь резкой реакции Орджоникидзе, Каганович написал ему 2 августа большое письмо с объяснениями и оправданиями: «Здравствуй, Дорогой Серго! Не писал тебе до сих пор, чтобы дать возможность отдохнуть от дел и не тревожить тебя делами, тем более не совсем приятными.

1) О сокращении капитальных вложений: на это друг мы вынуждены были пойти, финансовое положение требует этого. У нас уже получились огромные задержки в выплате заработной платы, бюджетный дефицит вырос больше, чем когда-либо, одним словом, положение примерно такое, если не острее, как было в [19]30 г., когда ты сделал исключительно большое дело оздоровив положение. Мы писали нашему главному другу (Сталину — О.Х.) и он счёл абсолютно правильным и своевременным сократить миллионов на 700, что мы и сделали. Пробовал я (после твоей телеграммы) на заседании ПБ уменьшить цифру сокращения по линии НК Тяжпрбм, но не вышло. Прошу тебя не нервничать и тем более не сердиться, я глубочайше убеждён, что ты бы согласился, если бы был здесь, хотя понятно, это операция тяжёлая для промышл[енности].

2) Твою просьбу о ценах я, к сожалению, выполнить не смог, она пришла уже поздно, а М[олотов] настаивает на своих решениях», и т.д.[216]

Определённым показателем взаимоотношений в Политбюро к завершению рассматриваемого в данном разделе периода может служить конфликт, разгоревшийся в августе 1933 г. У истоков этого конфликта стоял Молотов. В конце июля 1933 г. в Совнарком СССР на имя Молотова поступило несколько телеграмм с мест о том, что запорожский завод «Коммунар» отгружает новые комбайны без ряда важнейших узлов[217]. На основании этих сигналов СНК 28 июля принял опросом постановление «О преступной засылке некомплектных комбайнов в МТС и совхозы», в котором потребовал от НКТП немедленно прекратить посылку некомплектных комбайнов, снабдить уже посланные комбайны недостающими частями, а также поручил прокурору СССР И.А. Акулову арестовать и привлечь к суду хозяйственных руководителей, виновных в отправке некомплектных комбайнов[218]. Это решение вызвало протесты. Секретарь Днепропетровского обкома партии М.М. Хатаевич отправил специальное письмо в несколько адресов: в Совнарком СССР, в ЦК компартии Украины, в НКТП (Орджоникидзе), в ЦКК ВКП(б), прокурорам СССР и Украины. Он доказывал, что завод «Коммунар» работает хорошо, что некомплектная отгрузка комбайнов была вызвана желанием предотвратить хищение деталей: некоторые части комбайнов в специальных ящиках перевозились отдельно. «В целом, завод имеет больше заслуг, нежели недочётов. В связи с этим обком считал бы целесообразным судебного следствия против руководства завода… не возбуждать…» — писал Хатаевич[219]. Однако Молотов занял твёрдую позицию. «О достижениях «Коммунара» нам хорошо известно, также известно прокуратуре. Судом это будет учтено. Данный судебный процесс имеет далеко не только заводское значение, и отмена его, безусловно, нецелесообразна», — ответил он Хатаевичу[220].

16 августа 1933 г. в уголовно-судебной коллегии Верховного суда СССР началось слушание дела о некомплектной отгрузке комбайнов, к уголовной ответственности по которому были привлечены работники ряда хозяйственных органов и руководители завода «Коммунар». Обвинителем на суде выступал заместитель прокурора СССР А.Я. Вышинский. В своей заключительной речи он, в частности, заявил: «Процесс даёт нам основание для постановки общих вопросов работы советских хозяйственных организаций… Я говорю о Наркомземе Союза…, я говорю о Наркомтяжпроме…, я говорю о республиканских органах»[221]. Такая постановка вопроса возмутила руководителей НКТП и Наркомата земледелия СССР Орджоникидзе и Яковлева. 24 августа 1933 г. в отсутствие Сталина они добились принятия Политбюро решения, осуждавшего формулировку речи Вышинского, «которая даёт повод к неправильному обвинению в отношении НКтяжпрома и НКзема». Проект постановления был написан Кагановичем и отредактирован Молотовым. За его принятие проголосовали Каганович, Молотов, Калинин и Орджоникидзе[222].

Узнав об этом решении из письма Кагановича, Сталин 29 августа прислал в Москву на имя Кагановича, Молотова и Орджоникидзе, а также для всех других членов Политбюро, шифровку: «Из письма Кагановича узнал, что вы признали неправильным одно место в речи Вышинского, где он намекает на ответственность наркомов в деле подачи и приёмки некомплектной продукции. Считаю такое решение неправильным и вредным. Подача и приёмка некомплектной продукции есть грубейшее нарушение решений ЦК, за такое дело не могут не отвечать также наркомы. Печально, что Каганович и Молотов не смогли устоять против бюрократического наскока Наркомтяжа»[223]. Несмотря на то, что шифровка Сталина была расшифрована (а значит попала на стол Кагановича) около шести часов вечера 29 августа, решение об отмене постановления о Вышинском было проведено голосованием вкруговую только через два дня, 1 сентября. Свои подписи под решением поставили Каганович, Андреев, Куйбышев и Микоян[224]. Орджоникидзе с 1 сентября ушёл в отпуск. Похоже, что Каганович придержал решение вопроса именно для того, чтобы не ставить в неудобное положение Орджоникидзе.

Судя по всему, Сталин уловил напряжённое положение в Политбюро по этому вопросу. Свою позицию более развёрнуто он счёл необходимым сообщить участникам конфликта. «Очень плохо и опасно, что Вы (и Молотов) не сумели обуздать бюрократические порывы Серго насчёт некомплектных комбайнов и отдали им в жертву Вышинского. Если Вы так будете воспитывать кадры, у Вас не останется в партии ни один честный партиец. Безобразие», — писал Сталин Кагановичу[225]. 1 сентября аналогичные претензии он предъявил Молотову: «Выходку Серго насчёт Вышинского считаю хулиганством. Как ты мог ему уступить? Ясно, что Серго хотел своим протестом сорвать кампанию СНК и ЦК за комплектность. В чём дело? Подвёл Каганович. Видимо он подвёл и не только он». Пока неизвестно, что Молотов ответил Сталину. 12 сентября в письме Молотову Сталин вновь вернулся к этой теме и посвятил ей ещё больше места: «Поведение Серго (и Яковлева) в истории о «комплектности продукции» нельзя назвать иначе, как антипартийным, так как оно имеет своей объективной целью защиту реакционных элементов партии против ЦК ВКП(б)… Я написал Кагановичу, что против моего ожидания он оказался в этом деле в лагере реакционных элементов партии»[226].

Даже подобные конфликты, завершавшиеся принятием бескомпромиссных требований Сталина, свидетельствовали не только о преобладающем влиянии Сталина в Политбюро, но и о том, что в начале 1930-х годов отдельные члены Политбюро также имели определённый вес и право голоса при решении многих существенных проблем. Несмотря на то, что мнение Сталина играло решающую роль, его соратники ещё могли внести на обсуждение Политбюро (даже без ведома Сталина, как это было в случае с выступлением Вышинского) определённый вопрос и добиваться нужного решения. Сам Сталин, а в его отсутствие Каганович (который, впрочем, скорее всего, руководствовался сталинскими указаниями) старались снять при помощи последующих объяснений нежелательный осадок обиды у проигравшей в конфликте стороны. Характерно, что в рассматриваемый период сложилась «традиция» рассмотрения конфликтных вопросов на Политбюро в отсутствие того члена Политбюро, от которого ожидались резкие возражения по поводу предлагаемого решения. В общем, как заметил А. Грациози, в начале 30-х годов Сталин был для своих ближайших соратников авторитетным «старшим братом» («главным другом», как назвал его Каганович в упомянутом выше письме Орджоникидзе), с которым, несмотря на то, что он вызывал уважение и восхищение, можно было ссориться[227]. Во второй половине 30-х годов подобное отношение соратников к Сталину, демарши членов Политбюро, их заявления об отставке, так же, как и компромиссная линия поведения Сталина, уже не наблюдались.

Вместе с тем известные пока конфликты в Политбюро носили преимущественно ведомственный, но не политический характер. Это, конечно, не исключает того, что, занимая определённую позицию в ведомственном вопросе, член Политбюро объективно не поддерживал определённую политическую линию. Очевидно, например, что энергичные требования соратников Сталина ограничить репрессии в их ведомствах объективно укрепляли сравнительно «умеренный» курс, противостояли крайнему государственному терроризму, который одержал окончательную победу в 1937–1938 гг. Однако никаких свидетельств о наличии в Политбюро группировок, придерживающихся различных взглядов по ключевым вопросам политического и социально-экономического развития, нет. Один и тот же член Политбюро, в зависимости от обстоятельств, выступал и «радикалом» и «умеренным». Известные факты и документы (в частности, переписка между членами Политбюро) позволяют заметить, например, что особые, дружественные отношения существовали, с одной стороны, между Кагановичем и Орджоникидзе, и с другой — между Молотовым и Куйбышевым. (Напомним, что Кагановича и Молотова чаще всего числят в ярых «радикалах», а в Орджоникидзе и Куйбышеве видят опору «умеренности».) Одновременно, отношения между Орджоникидзе и Куйбышевым были далеки от безоблачных. В силу занимаемых должностей, они нередко конфликтовали. Конфликты эти начались ещё в то время, когда Орджоникидзе возглавлял ЦКК и регулярно разоблачал ошибки и «вредительство» в подведомственном Куйбышеву ВСНХ. Продолжались они и позже, когда возглавляемый Куйбышевым Госплан урезал материальные и финансовые ресурсы, выделяемые ВСНХ, а затем НКТП, которыми руководил Орджоникидзе. Взаимоотношения между членами Политбюро, таким образом, предопределялись главным образом ведомственными позициями и личными пристрастиями.

Несмотря на отсутствие политической подоплёки, ведомственные претензии соратников представляли для Сталина значительную проблему.

Традиционно сильное в России государственное начало значительно укрепилось в условиях форсированной «революции сверху». Могущественные советские ведомства, возглавляемые влиятельными руководителями, были не просто проводниками «генеральной линии». Приобретая немалую самостоятельность и вес в решении государственных проблем, они во многих случаях диктовали свои условия, усугубляя и без того разрушительную политику «скачка»: постоянно требовали увеличения капитальных вложений, противодействовали любому контролю над использованием выделенных средств и ресурсов и т.д. Огромный партийно-государственный аппарат в полной мере демонстрировал все прелести бюрократизма, косности, неповоротливости и, как обычно, настойчиво отстаивал свои корпоративные права.

После разгрома оппозиций советские ведомства и их руководители из Политбюро объективно оставались единственной силой, ограничивающей единовластие Сталина. Члены Политбюро, возглавлявшие крупнейшие наркоматы и правительственные органы, как политические деятели фактически были продуктом сращивания высшего партийного и государственно-хозяйственного руководства, что значительно увеличивало их реальное влияние. Ряд фактов позволяют также сделать предположение (которое, впрочем, нуждается в специальном детальном изучении), что московские вожди обзаводились своеобразной «клиентурой» из руководителей местных партийных организаций, государственных чиновников среднего уровня, которые нуждались в специальном покровительстве кого-либо из вождей.

Вряд ли Сталин не замечал эти чрезвычайно важные тенденции. Во всяком случае, его официальные речи и неформальные письма переполнены выпадами против бюрократизма, «героев ведомственности», «вельмож-бюрократов» и т.д.

Письма Сталина соратникам за 1931–1933 гг. в значительной части состояли из указаний об «укрощении бюрократизма». «Пусть ПБ и Секретариат ЦК возьмут под специальное и систематическое наблюдение и Наркомвод и НКПС и заставят их работать. Оба наркома находятся в плену у своего аппарата, особенно Рухимович, бюрократическое самомнение которого является обратной стороной его отсталости и косности по части большевистской постановки дела в НКПС»[228]. «Скажите Постышеву, чтобы он не поддавался давлению вельмож-бюрократов, добивающихся орденов для своих дружков-собюрократов»[229]. «Пора начать привлечение к ответственности руководства заводов, обязанных снабжать сталью автотракторные предприятия. Если Орджоникидзе станет скандалить, его придётся заклеймить как гнилого рутинёра, поддерживающего в наркомтяже худшие традиции правых уклонистов»[230]. «Боюсь, что если издать такое постановление затормозим работу промышленности минимум на полгода, так как уважаемые «большевики» забросят дело и истратят всю свою энергию на дело бесконечного пересаживания с места на место»[231]. «Получил ответ… насчёт нефтеперевозок по Волге. Ответ — неубедительный. Видно, что составили его «ловкачи» из НКТП или Госплана, а вы по обыкновению «подмахнули»»[232]. «Доколе будете терпеть безобразия в предприятиях НКснаба, особенно в консервных заводах?.. Почему не принимаете меры против НКснаба и Микояна? Доколе будут издеваться над населением. Ваше (т.е. ПБ) долготерпение прямо поразительно»[233]. «Очень плохо обстоит дело с артиллерией. Мирзоханов разложил прекрасный завод. Павлуновский запутал и губит дело артиллерии. Серго надо вздуть за то, что он, доверив большое дело двум-трём своим любимчикам — дуракам, готов отдать в жертву этим дуракам интересы государства. Надо прогнать и снизить по «чину» всех Мирзохановых и Павлуновских. Иначе дела не поправить»[234]. «Надо высечь НКИД за спячку, слепоту, близорукость»[235] и т.д.

Борьба с бюрократизмом и ведомственностью, резкая критика в адрес наркомов были для Сталина удобным методом «воспитания» ближайших соратников и контроля за ними. С политической точки зрения Сталина, видимо, также устраивали постоянные конфликты между руководителями ведомств. С одной стороны, это действительно вносило напряжённость в отношения между отдельными членами Политбюро, с другой — позволяло Сталину играть роль верховного арбитра и безболезненно проводить те решения, которые он считал необходимыми. В целом, межведомственные столкновения и постоянные атаки на членов Политбюро, возглавлявших наркоматы, сыграли свою роль в ослаблении Политбюро и усилении власти Сталина.

Невозможность охватить и проконтролировать все направления и конкретные вопросы партийно-государственного руководства Сталин компенсировал разносами, которые периодически устраивал руководителям ведомств и своим соратникам. Такие разносы не только держали аппарат в необходимом напряжении, но и прививали сталинскому окружению своеобразный «комплекс неполноценности». Сталин постоянно внушал своим соратникам, что только его, сталинское, руководство — столь же необходимое условие победы, как руководство Ленина в годы захвата и утверждения власти. Именно поэтому даже сравнительно второстепенные вопросы Сталин поднимал на принципиальную высоту, вписывал в максимально широкий контекст, старался обосновать теоретически, показать соратникам, что он видит в проблеме то, чего они разглядеть никогда не сумеют. При этом тон сталинских указаний был предельно категоричен.

Особое недовольство Сталина вызывали, как правило, те решения, которые проходили без согласования с ним. Поэтому члены Политбюро, выдвигая тот или иной вопрос, старались заручиться предварительной поддержкой Сталина, даже в те моменты, когда он находился вне Москвы на отдыхе. Сам Сталин поощрял такую практику. «Количество запросов ПБ не имеет отношения к моему здоровью. Можете слать сколько хотите запросов, — я буду с удовольствием отвечать», — писал он Молотову[236] в июне 1932 г. «От хозяина по-прежнему получаем регулярные и частые директивы, что и даёт нам возможность не промаргивать, правда, фактически ему приходится работать, но ничего не сделаешь иначе», — сообщал Каганович Орджоникидзе[237] в письме от 2 августа 1932 г.

В условиях столь жёсткого контроля над процессом принятия решений ни одна сколько-нибудь значительная инициатива не могла пройти помимо Сталина. Неудивительно поэтому, что все «реформаторские» (так же, впрочем, как и репрессивные) начинания, судя по документам, исходили либо от самого Сталина, либо были результатом согласованной позиции Политбюро. Это, конечно, не означает, что Сталин был единственным автором всех инициатив. Однако в архивах пока не прослеживаются свидетельства активности каких-либо групп в Политбюро, воздействующих на Сталина или самостоятельно отстаивающих определенную политическую линию.

Дополнительные материалы для наблюдений по вопросу о происхождении «умеренной» политики, об инициаторах и сторонниках «реформ» в Политбюро дают события 1934 г., который неоднократно характеризовался в литературе как высшая точка «умеренности» за годы довоенных пятилеток.

Короткий период между всплеском государственного террора в 1932–1933 гг. и новым ужесточением «генеральной линии», последовавшим за убийством С.М. Кирова 1 декабря 1934 г., по многим признакам может рассматриваться как своеобразная «оттепель», разумеется, в рамках системы, сложившейся в 30-е годы. По мнению М.Я. Гефтера, это было время упущенного выбора, выбора между новым кровопролитием, продолжением прежнего курса и нормализацией, «антифашистской демократизацией сталинского результата»[238]. Ряд факторов (внутри- и внешнеполитических) определяли возможность такого выбора, направление и пределы «демократизации». Многое, несомненно, зависело и от того, какой была позиция руководства партии, существовали ли в Политбюро силы, способные возглавить и осуществить новый поворот.

Проводившаяся, невзирая на жертвы, политика усмирения стабилизировала ситуацию в стране. И когда осенью 1933 г. был собран сравнительно неплохой урожай, сторонники Сталина вздохнули с облегчением: победа! Именно поэтому XVII съезд партии, в начале 1934 г. политически закрепивший выход из «большого кризиса», поспешили назвать «съездом победителей».

Многие верили тогда, что самое страшное позади. Выстояв в пятилетием противоборстве с обществом, закрепив бесповоротность коллективизации и индустриального скачка, разгромив все сколько-нибудь организованные оппозиционные группировки в партии, сталинская команда, казалось, и сама пойдёт на некоторые уступки во имя умиротворения страны. Расчёты эти не были безосновательными. Ведь относительная стабилизация, достигнутая к концу 1933 г., покоилась не только на насилии. В определённой степени она была также результатом проведения сравнительно умеренной политики.

Уже на январском 1933 г. пленуме ЦК ВКП(б), провозглашая развёртывание новых классовых битв, Сталин тем не менее пообещал, что во второй пятилетке прекратится «подхлёстывание страны» и будут значительно снижены темпы промышленного строительства. В отличие от многих других этот лозунг вскоре действительно начал воплощаться в жизнь. Когда в начале 1933 г. хозяйственные ведомства начали по обыкновению выбивать дополнительные капиталовложения, изменяя принятые планы явочным путём, руководство страны проявило твёрдость. После жалобы Госплана Политбюро 2 марта 1933 г. вынесло строгое решение: «Ввиду попыток отдельных наркоматов установить объём капитальных работ на 1933 год в большем размере, чем это соответствует общей сумме финансирования капитальных работ в 18 миллиардов рублей, как это установлено январским Пленумом ЦК и ЦКК, Политбюро указывает на безусловную недопустимость таких попыток»[239]. Сокращение до более разумных пределов финансирования капитального строительства было важнейшей предпосылкой относительного экономического оздоровления и создавало условия для более эффективной работы промышленности.

Не столь широко и очевидно, как в индустриальных отраслях, тенденции «умеренности» проявлялись в деревне. Однако и здесь к 1934 г. наметились слабые признаки смягчения прежней политики коллективизации и борьбы с «кулачеством». Административно-карательная деятельность политотделов МТС, многочисленные кадровые чистки и репрессивные кампании по «укреплению колхозов» сосуществовали с тенденцией ограничения продразвёрстки. Крестьян пытались заинтересовать в более производительном труде обещаниями придерживаться принципов продналога.

Некоторому ослаблению репрессивного нажима на деревню способствовала реализация инструкции ЦК ВКП(б) и СНК СССР партийным, советским работникам, органам ОГПУ, судам и прокуратуре от 8 мая 1933 г. Инструкция запрещала массовые выселения крестьян (устанавливала только индивидуальные выселения активных «контрреволюционеров», причём в рамках установленных лимитов — 12 тыс. хозяйств по всей стране), запрещала производить аресты должностным лицам, не уполномоченным на то по закону, а также применять в качестве меры пресечения заключение под стражу до суда «за маловажные преступления». Был установлен предельный лимит заключённых в местах заключения Наркомата юстиции, ОГПУ и Главного управления милиции (кроме лагерей и колоний) — 400 тыс. человек вместо 800 тыс., фактически находившихся там к маю 1933 г. Осужденным на срок до 3 лет инструкция предписывала заменить лишение свободы принудительными работами до одного года, а оставшийся срок считать условным[240]. Для осуществления этой директивы во всех республиках, краях и областях были созданы специальные разгрузочные комиссии, а общее руководство операцией осуществлял нарком юстиции РСФСР Н.В. Крыленко. Уже 19 июля 1933 г. Крыленко доложил Сталину и Молотову, что на 10 июля 1933 г. в местах лишения свободы всех систем (НКЮ, ОГПУ (кроме лагерей) и Главного управления милиции) содержалось 397284 человек, т.е. задача, поставленная директивой от 8 мая 1933 г., была решена[241].

Наметившиеся в годы кризиса ростки «умеренности» уже в 1934 г. оформились в новый поворот «генеральной линии». Его начало в определённой мере знаменовал XVII съезд ВКП(б). Во втором пятилетием плане, утверждённом на съезде, была окончательно закреплена относительно сбалансированная экономическая политика: по сравнению с первой пятилеткой значительно снижены темпы прироста промышленной продукции, официально признана необходимость приоритетного развития отраслей группы «Б». Одновременно на съезде проявились некоторые новые тенденции в политической сфере. Руководство партии продемонстрировало готовность примириться с бывшими оппозиционерами на условиях безусловного признания последними как их ошибок, так и права сталинской группы на монопольную власть. При этом прения на съезде позволяли надеяться, что примирение в партии будет первым шагом на пути политики умиротворения общества в целом.

При чтении стенограммы съезда невозможно не заметить, что от всякого рода собраний, проходивших на рубеже пятилеток, XVII съезд отличался прежде всего относительным миролюбием, сравнительной сдержанностью формулировок, меньшей ориентированностью на обострение классовой борьбы. Стыдливо, можно сказать, полунамёками, но всё же были осуждены недавние эксцессы в деревне, приведшие к голоду во многих районах страны. «Надо прямо и совершенно определённо сказать, что репрессии были в эти прорывные годы решающим методом «руководства» многих партийных организаций Украины… — говорил, например, второй секретарь ЦК КП(б)У П.П. Постышев. — А ведь враг этим методом «руководства» пользовался, и очень широко пользовался, для того чтобы восстанавливать отдельные группы колхозников и единоличников против колхозного строительства, против партии и советской власти»[242].

Накануне съезда были срочно приняты решения о восстановлении в партии некоторых лидеров бывших оппозиций. 12 декабря 1933 г. Политбюро постановило оформить приём в партию в одном из районов Москвы Г.Е. Зиновьева и Л.Б. Каменева, а 20 декабря — восстановить в ВКП(б) ведущего теоретика троцкистской оппозиции Е.А. Преображенского[243]. Как показали последующие события, эти восстановления были предприняты с определённой целью: группе оппозиционеров — Каменеву, Зиновьеву, Преображенскому, Ломинадзе, Томскому, Рыкову — была предоставлена возможность выступить с покаянием на съезде. Обычно, обращая внимание на этот факт, многие авторы пишут лишь о том, что выступления политических противников Сталина демонстрировали победу вождя и утверждение его единоличного лидерства в партии. В значительной степени это — правда, однако, не вся. Действительно, многие бывшие оппозиционеры на съезде в основном каялись, обильно пересыпая свои речи безвкусными здравицами в честь вождя. Но сам по себе факт их выхода на трибуну съезда демонстрировал также новую политику примирения в ВКП(б), которую Сталин назвал «необычайной идейно-политической и организационной сплочённостью рядов нашей партии»[244]. Реабилитация многих высокопоставленных политических противников Сталина воспринималась в партии как первый шаг на пути постепенной реабилитации рядовых оппозиционеров, прекращения репрессий и чисток.

Скорее всего, поверили в определённую прочность нового курса и сами бывшие оппозиционеры. Иначе трудно понять, почему некоторые из них позволили себе на XVII съезде некоторую строптивость и самостоятельность. Ведь вопреки распространённому мнению об общей бесцветной покорности всех кающихся оппозиционеров внимательное чтение стенограммы съезда убеждает, что фактически таковой не было. Не было её, на что уже обращалось внимание в литературе[245], в выступлении Н.И. Бухарина, которое по существу противоречило внешнеполитическому разделу отчётного доклада Сталина. Сталин вновь много говорил о предательстве социал-демократов, угрозе СССР со стороны всего капиталистического мира и относительной слабости фашизма в Германии. А Бухарин доказывал: Советскому Союзу нужно опасаться прежде всего Гитлера. Не было бездумной покорности и в выступлении Е.А. Преображенского. «Как я должен был бы поступить, если бы я вернулся в партию? — игриво, судя по стенограмме, постоянно фиксировавшей «смех» в зале, говорил он. — Я должен был бы поступить, как поступали рабочие, когда ещё был жив Ленин. Не все они разбирались в сложных теоретических вопросах и в теоретических спорах, где мы, «большие умники», выступали против Ленина. Бывало, видишь, что приятель голосует за Ленина в таком теоретическом вопросе, спрашиваешь: «Почему же ты голосуешь за Ленина?» Он отвечает: «Голосуй всегда с Ильичём, не ошибёшься». (Смех)… Я, вернувшись в партию, должен был поступить именно так, как рядовой пролетарий мне тогда советовал. Если у тебя не поворачивается язык говорить всё в деталях так, как говорит партия, ты всё же должен идти с партией, должен говорить, как и все, не надо умничать, должен больше верить партии, поступать так, как советовал тот рабочий. Ведь понимал же я, что партия, в основном, права»[246].

Эти слова Преображенского и реакция на них в зале очень любопытны. Совершенно очевидно, что Преображенский просто высмеивал насаждаемое в партии единомыслие по принципу личной преданности вождю. И это поняли делегаты, смеявшиеся там, где, казалось бы, нужно аплодировать. Помимо прочего этот смех свидетельствовал о том, что в руководстве ВКП(б) ещё оставались люди, способные понять иронию Преображенского. Думаю, что, возникни подобная ситуация на следующем, XVIII съезде в 1939 г., делегаты приняли бы тезис о слепой преданности вождю аплодисментами и здравицами в честь Сталина. А пока, на XVII съезде, Сталину пришлось даже предпринимать некоторые усилия, чтобы преодолеть неловкость, возникшую в связи с откровениями Преображенского. Выступивший вскоре после него секретарь Уральского обкома партии И.Д. Кабаков, скорее всего получив соответствующие инструкции, заявил: «…Мне кажется, здесь в корне неправильно и неуместно было заявление Преображенского, когда он говорил о том, что ему надо поступать так же, как поступил рабочий, который, будто бы, слепо голосовал за тезисы товарища Ленина. Неверно, что программа, выдвигаемая Лениным и Сталиным, когда-то принималась рабочими, голосующими за эти тезисы, слепо. Рабочие голосовали за тезисы Ленина-Сталина как раньше, так и теперь горячо и убеждённо… Но когда выходит на трибуну человек, претендующий на определённый теоретический уровень, и говорит о том, что ему надо было бы тогда слепо голосовать за тезисы, то разрешите вам откровенно заявить, что здесь выражена целиком и полностью бесхребетность гнилого интеллигентика»[247].

В общем, подводя итоги этим крайне беглым и отрывочным наблюдениям, можно отметить, что в работе XVII съезда партии проявились настроения в пользу «умеренности», смены преимущественно террористической политики предшествующих годов на более сбалансированный и предсказуемый курс. «…Основные трудности уже остались позади»[248] — такими словами завершил своё выступление на съезде С.М. Киров. Под ними, несомненно, могли подписаться и многие другие делегаты. Пережив сверхнапряжение кризисов, голода, кадровых перетрясок и неуверенности в завтрашнем дне, большая часть партийных чиновников превратилась в сторонников стабильности и умиротворения. С этим должно было считаться высшее руководство партии.

Ситуация в стране в последующие месяцы свидетельствовала о том, что проявившиеся на съезде политические настроения не были простой декларацией. После XVII съезда продолжалась демонстративная реабилитация оппозиционных лидеров. 20 февраля на первом же заседании Политбюро нового созыва по инициативе Сталина ответственным редактором газеты «Известия» был назначен Бухарин[249]. По всем признакам это назначение могло рассматриваться как первый шаг на пути возвращения Бухарина в большую политику. 13 марта 1934 г. Политбюро утвердило решение Комиссии партийного контроля о восстановлении в партии с отменой перерыва в партстаже ещё одного лидера «правого уклона», бывшего секретаря ЦК ВКП(б) и первого секретаря Московского комитета партии, кандидата в члены Политбюро в 1926–1929 гг. Н.А. Угланова[250]. Примерно в это же время в Москву по прямому проводу через органы ОГПУ поступила просьба о разрешении приехать из ссылки для подачи заявления о «безоговорочном» разрыве «с контрреволюционным троцкизмом» от одного из известнейших руководителей троцкистской оппозиции Х.Г. Раковского. Это заявление поступило на рассмотрение членов Политбюро с резолюцией Сталина: «т.т. Молотову, Кагановичу, Ворошилову, Серго, Кирову, Жданову. По-моему, можно разрешить Раковскому приезд в Москву». 18 марта было оформлено соответствующее решение Политбюро о вызове Раковского[251]. 22 апреля, после публикации в «Правде» заявления Раковского, Политбюро постановило поставить перед Комиссией партконтроля вопрос о его восстановлении в ВКП(б)[252]. В конце апреля — начале мая Политбюро решило вопрос о трудоустройстве Зиновьева и Каменева. Первый стал членом редакции журнала «Большевик», а второй — директором литературного института[253]. Конечно, сама процедура покаяния и «признания ошибок» для бывших оппозиционеров была до крайности унизительной. Более того, уже «прощённых», их третировали при каждом удобном случае при явном поощрении Сталина. В 1934 г. так и не был принят в партию, оставаясь в «подвешенном» состоянии, Раковский. Зиновьев, несколько месяцев спустя после своего назначения в ж. «Большевик», по инициативе Сталина был изгнан оттуда с громким скандалом и т.д. Однако, несмотря на это, «прощение» лидеров бывших оппозиций, их освобождение из ссылок и тюрем и трудоустройство были демонстрацией не только окончательной победы Сталина (для этого оппозиционеров можно было, например, расстрелять, что Сталин и сделал два-три года спустя), но и жестом «примирения», консолидации партии вокруг единственного наследника Ленина, демонстрацией окончания внутрипартийной борьбы.

Более существенные перемены после XVII съезда произошли в экономической политике. Наряду со снижением плановых темпов прироста промышленной продукции и капиталовложений, что означало отказ от прежней стратегии «больших скачков», период второй пятилетки в индустриальных отраслях был отмечен многочисленными экспериментами и «реформами», направленными на расширение экономической самостоятельности предприятий, оживление материального стимулирования труда. Своеобразным символом этих «реформ» был тогда экономический эксперимент на Макеевском металлургическом заводе. Проводил его по личному поручению Г.К. Орджоникидзе руководитель этого предприятия Г.В. Гвахария. Ещё в 1928 г. он был исключён из партии и выслан в Казахстан за принадлежность к троцкистской оппозиции. В 1930 г. в ВКП(б) его восстановили, а в 1933 г. назначили директором завода. Под его руководством макеевцы после долгих опытов разработали свою систему так называемого агрегатно-бригадного хозрасчёта. Её смысл заключался в улучшении материального стимулирования труда. Макеевский завод добился неплохих экономических показателей.

Окончательно, как «левацкие», были осуждены к этому времени идеи прямого продуктообмена, зато много говорили о роли денег, хозрасчёта, необходимости укрепления рубля. В ноябре 1934 г. пленум ЦК ВКП(б) принял решение принципиальной важности — отменить с 1935 г. карточки на хлеб. Такое же значение имело и другое постановление ноябрьского пленума — о ликвидации политотделов МТС в сельском хозяйстве. Эти чрезвычайные органы управления, созданные в 1933 г., когда колхозы буквально разваливались под гнётом голода и тотальной продразвёрстки, были символом административно-репрессивной системы руководства. Железной рукой работники политотделов почти два года «наводили порядок» в деревне. Ликвидация политотделов была одним из проявлений новой политики в деревне — прекращения откровенной конфронтации с крестьянством, массовых депортаций; уступки в таком важнейшем вопросе, как некоторое расширение личных крестьянских приусадебных хозяйств.

В конечном счёте в основе относительно «умеренного» курса лежало признание значимости личного интереса, важности материальных стимулов к труду. Процветавшие в годы первой пятилетки проповедь аскетизма, призывы к жертвенности и подозрительное отношение к высоким заработкам явно сменились идеологией «культурной и зажиточной жизни». Вместо мифических городов-садов и изобильного социализма, обещанных в начале первой пятилетки, советским людям в качестве перспективы предлагали теперь вполне осязаемый набор потребительских благ: комнату, мебель, одежду, сносное питание, возможности более разнообразного досуга. Стремление к достижению этого потребительского стандарта активно использовалось как способ мотивации труда.

«Красная Россия становится розовой» — под таким заголовком 18 ноября 1934 года американская газета «Балтимор сан» поместила сообщение своего московского корреспондента (в Советском Союзе эта статья была замечена и включена в секретный бюллетень переводов из иностранной печати для высшего руководства страны). Среди фактов, подтверждавших это «порозовение», автор называл не только перемены в управлении колхозами и промышленными предприятиями, но и распространение сдельной оплаты труда, отмену партмаксимума, увеличение ассортимента потребительских товаров, в том числе чулок из искусственного шёлка, до недавних пор числившихся в «идеологически невыдержанных», распространение тенниса, джаза и фокстрота, ранее порицавшихся за «буржуазность».

Действительно, с началом политики «великого перелома» досуговая культура находилась под особо жёстким идеологическим контролем и была, как и все другие социально-экономические сферы, подчинена единой цели — строительству политически монолитной индустриальной державы. Культура и досуг в идеале подлежали такому же огосударствлению, как экономика. Всякие попытки сохранить «хутора» личных неидеологизированных культурных запросов воспринимались как вражеское воздействие. Это касалось всего. Даже танцев. Идеологи новой культуры призывали, например, создать свой, советский танец, «в котором ощущалась бы могучая индустрия, темпы наших дней, лозунги, мысли, чувства наших дней». Зарубежные заимствования, например, фокстрот, клеймились как «танцы деградирующей буржуазии», «кровные братья кокаина и рулетки»[254].

Ничего хорошего из этих проектов, конечно, не получилось. А советские люди, и особенно молодёжь, устав от мелочной регламентации и заорганизованности, всё настойчивее тянулись к «запретному плоду». Власти пошли на уступки. Выдвижение в качестве перспективы социалистического строительства достижения «культурной и зажиточной жизни» сопровождалось некоторыми послаблениями в одной из самых ортодоксально-неприступных крепостей — культурно-идеологической. «Ещё недавно музыкальный критик, увидев во сне саксофон или Утёсова, просыпался в холодном поту и бежал в «Советское искусство» признавать свои ошибки… А сейчас? Сейчас от «моей Маши» нет житья. Куда ни пойдёшь, она всюду сидит у самовара… Джаз Утёсова, джаз Ренского, джаз Скоморовского, джаз Березовского, английский джаз, чехословацкий джаз, женский джаз, джаз лилипутов» — этот пассаж из «Комсомольской правды» от 27 октября 1934 г. даёт некоторое представление о завоеваниях «чуждой культуры» в период «потепления» 1934 г.

Как обычно после долгого подавления «запретный плод» «поедали» судорожно-торопливо, без приборов и причавкивая. Под танцы стали занимать читальные и лекционные залы, конкурсами исполнителей румбы, фокстрота и чарльстона были переполнены программы клубов, парков и профсоюзных садов. Многих здравомыслящих людей эти «суррогаты культуры» пугали не меньше, чем бездумно идеологизированные образцы официально предписанного досуга. Однако немало было и тех, кто критиковал новые формы времяпрепровождения, так сказать, с левых позиций. «Это не просто случайное явление, — писал один из них в «Комсомольскую правду», — а плановый очередной трюк классового врага в нашей стране, это тормоз ликвидации пережитков капитализма в сознании людей… Джаз кинотеатра «Центральный» 75 процентов номеров исполняет фокстроты»[255]. Но времена несколько изменились, и корреспондент газеты авторитетно разъяснил поборнику идеологической чистоты, что пора отбросить «пошлость нарочитого аскетизма, ещё так недавно считавшуюся хорошим советским тоном».

Постепенное улучшение условий жизни, попытки скорректировать экономический курс, твёрже опереться на материальные стимулы, разбудить инициативу не могли не сопровождаться некоторым смягчением репрессивной политики. «…Должен отметить ещё одну черту, которая бросается в глаза: исчезновение страха, — рассказывал тогда, после пятинедельного пребывания в СССР, сотрудник нью-йоркской газеты «Форвертс» М. Хиной. — Прежнего кошмарного страха нет ни перед ГПУ, ни тем меньше перед милицией. Это исчезновение страха наблюдается прежде всего среди интеллигенции и прежних нэпманов и кустарей. Не видно его и среди широкой массы обывателей. Исключение в этом отношении составляют коммунисты, ещё не прошедшие чистки. Но после чистки и коммунисты становятся откровеннее. Бросается в глаза изменение отношения к интеллигенции как к социальному слою. За ней ухаживают, её обхаживают, её подкупают. Она нужна»[256]. Конечно, говорить о расцвете демократии и законности в 1934 г. не приходится. Однако по сравнению с предыдущим периодом уровень репрессий действительно несколько снизился. По официальным данным, в РСФСР в 1934 г. было осуждено около 1,2 млн. человек, примерно на 200 тыс. меньше, чем в 1933 г. Причём применение некоторых наиболее жестоких законов (например, закона от 7 августа 1932 г., уменьшилось в несколько раз)[257]. Особо заметным в 1934 г. было снижение активности ОГПУ. Количество осужденных по делам, расследуемым ОГПУ (со второй половины 1934 г. НКВД), составило около 79 тыс. по сравнению с 240 тыс. в 1933 г.[258] Впервые за долгое время общество не лихорадили широковещательные политические суды над «вредителями» и «шпионами», слабели репрессии в оправлявшейся от голода деревне, власти в ряде случаев пресекали гонения на интеллигенцию, брали под защиту хозяйственных руководителей.

27 мая 1934 г. по инициативе ОГПУ было принято постановление ЦИК СССР, которое упрощало процедуру восстановления в гражданских правах крестьян-спецпереселенцев. Фактически восстановление в правах, вопреки ожиданиям крестьян, не избавляло их от проживания в ссылке, а лишь ослабляло комендантский надзор за ними. Но и эта возможность получить хотя бы формальное полноправие, по замечанию В.П. Данилова и С.А. Красильникова, отчасти была для спецпереселенцев «заманчивой перспективой»[259].

Относительное затишье на фронте «классовой борьбы» в определённой степени было связано с продолжением действия инструкции ЦК и СНК от 8 мая 1933 г. (ссылками на неё и в 1934 г. была переполнена официальная печать). Некоторое значение для стабилизации политического положения имела также реорганизация карательных органов.

В 20-е годы в СССР наряду с Объединённым государственным политическим управлением (ОГПУ), занимавшимся преимущественно политическими делами, существовали республиканские наркоматы внутренних дел. В 1930 г., как уже говорилось, по требованию Сталина НКВД были упразднены. Часть их функций передали советским органам, а ОГПУ осталось безраздельным хозяином на поприще карательной политики. В течение нескольких лет активной «борьбы с врагами» Государственное политическое управление превратилось в глазах народа в одиозный символ насилия и произвола. Этот факт, видимо, учитывался авторами очередной реорганизации. В соответствии с постановлением Политбюро от 10 июля 1934 г. (оформленным затем как постановление ЦИК СССР), ОГПУ вошло как одно из подразделений во вновь созданный Наркомат внутренних дел СССР, чисто внешне как бы растворилось среди других многочисленных и менее одиозных управлений: рабоче-крестьянской милиции, пограничной и внутренней охраны, отделов актов гражданского состояния и административно-хозяйственного. Одновременно вновь созданный НКВД лишался значительной части судебных функций. Дела по расследуемым наркоматом и его местными органами преступлениям по окончании следствия было предписано «направлять в судебные органы по подсудности в установленном законном порядке». Упразднялась судебная коллегия ОГПУ, а полномочия созданного при Наркомате внутренних дел аналогичного органа — Особого совещания — были несколько сокращены.

В этот же день, 10 июля 1934 г., Политбюро приняло постановление «О работе судов и прокуратуры», в котором определялся новый порядок судопроизводства «в связи с организацией Наркомвнудела Союза ССР и предстоящей передачей на рассмотрение судебных органов дел, проходивших ранее во внесудебном порядке». Постановление предписывало создать специальные коллегии при верховных республиканских, краевых и областных судах и главных судах автономных республик для рассмотрения дел о государственных преступлениях и преступлениях против порядка управления. Определяло судебное рассмотрение дел «об измене родине, о шпионаже, о терроре, взрывах, поджогах, диверсиях» в военных трибуналах и военной коллегии Верховного суда СССР, а дел о преступлениях на железнодорожном и водном транспорте — в линейных и водных судах и транспортной коллегии Верховного суда СССР. Все остальные дела, по постановлению Политбюро, подлежали «рассмотрению в народных судах в общем порядке». Для рассмотрения протестов на решения верховных судов союзных республик и коллегий Верховного суда СССР при Верховном суде СССР учреждалась судебно-надзорная коллегия. Причём все решения судебно-надзорной коллегии по приговорам с расстрелом вносились на утверждение Политкомиссии Политбюро. Приговоры к высшей мере наказания, выносимые верховными судами союзных республик и не проходящие через судебно-надзорную коллегию Верховного суда, также вносились на утверждение в Политкомиссию, но Верховным судом СССР непосредственно, кроме приговоров Верховного суда РСФСР, вносимых Наркоматом юстиции РСФСР. Политбюро поручило также специальной комиссии под председательством А.С. Енукидзе внести соответствующие изменения в уголовные и уголовно-процессуальные кодексы и в другие документы. В пакет решений, принятых 10 июля, входили помимо этого постановления об укреплении кадров суда и прокуратуры, о коллегиях защитников и т.д.[260]

Постановление об организации НКВД преподносилось пропагандой, да и воспринималось народом, как знак определённой демократизации, гарантии укрепления роли закона. «Правительство Союза, — комментировала решение от 10 июля редактируемая Бухариным газета «Известия», — постановило организовать Наркомвнудел СССР, влив в него ОГПУ и изъяв судебные дела. Это значит, что враги внутри страны в основном разгромлены и разбиты; это значит, что борьба, которая ещё отнюдь не кончена, будет продолжаться, но в значительной мере уже другими методами; это значит, что в огромной степени возрастает роль революционной законности, точных, фиксированных законом правил; это значит, что возрастает роль судебных учреждений, которые разбирают дела согласно определённым нормам судопроизводства… Теперь враги разбиты, поражены, обезглавлены, рассеяны в решающих пунктах борьбы, а пролетарская диктатура меняет характер своих методов борьбы, переходя в значительной мере к методам судопроизводства и в гораздо большей степени опираясь на точные формулы революционного закона»[261].

Порождая у современников многочисленные надежды, «потепление» 1934 г. вызывает у историков столь же многочисленные вопросы. Один из главных — кто стоял за новым поворотом «генеральной линии», каким был расклад сил в этот период в высших органах власти, прежде всего, в Политбюро.

«Потепление» 1934 г. состоялось без особых изменений в высших эшелонах власти. Политбюро, сформированное после XVII съезда, по своему составу почти не отличалось от Политбюро, избранного после XVI съезда ВКП(б) в 1930 г. Из членов Политбюро прежнего XVI созыва в 1934 г. лишь один Я.Э. Рудзутак был «понижен» до кандидата в члены Политбюро, что было, видимо, связано с его недостаточной деловой активностью (подробнее об этом см. стр. 233). Новым кандидатом в члены Политбюро в 1934 г. стал П.П. Постышев, что, напротив, было наградой за активную деятельность на Украине, куда Постышева послали в 1933 г. вторым секретарём ЦК КП(б)У для «укрепления руководства».

Судя по известным фактам, не произошло также существенных изменений в распределении обязанностей между членами Политбюро. После XVII съезда ВКП(б) Л.М. Каганович, по всем признакам, сохранил свою позицию заместителя Сталина по партии. Подлинники протоколов Политбюро показывают, что Каганович был автором многих постановлений Политбюро, что во время отпусков Сталина он по-прежнему руководил работой Политбюро и всего аппарата ЦК. Каганович председательствовал во многих комиссиях Политбюро, рассматривал и решал от имени Политбюро важнейшие политические и экономические вопросы. В 1934 г. Каганович занял несколько новых важных постов. Оставаясь вторым секретарём ЦК, он был назначен председателем Комиссии партийного контроля — нового руководящего партийного органа, созданного по решению XVII съезда партии вместо Центральной контрольной комиссии. 15 февраля 1934 г. во изменение прежнего решения от 18 августа 1933 г. Политбюро утвердило новый состав совместной комиссии ЦК и СНК по железнодорожному транспорту: Л.М. Каганович (председатель), И.В. Сталин, В.М. Молотов, А.А. Андреев, Г.К. Орджоникидзе, К.Е. Ворошилов и заместитель наркома путей сообщения Г.И. Благонравов[262]. 10 марта были назначены заведующие отделами ЦК ВКП(б). Кагановича на посту заведующего сельскохозяйственным отделом заменил новый секретарь ЦК А.А. Жданов; Каганович же стал заведующим транспортным отделом ЦК[263]. Эти перемещения свидетельствовали о том, что Каганович по-прежнему считался одним из наиболее деятельных лидеров партии. После того как положение в сельском хозяйстве относительно нормализовалось, его «бросили» на другой сложный и традиционно отстающий участок — на транспорт.

О сохранении прежней иерархии в руководстве партии свидетельствовало очередное распределение обязанностей между секретарями ЦК, произведённое 4 июня 1934 г. Сталину поручалось наблюдение за отделом культуры и пропаганды, Особым сектором[264] и Политбюро. Каганович руководил работой Оргбюро, промышленного и транспортного отделов, комсомола и Комитета партийного контроля. Жданов контролировал сельскохозяйственный, планово-финансово-торговый, политико-административный отделы, отдел руководящих парторганов, Управление делами и Секретариат ЦК[265]. Большое количество обязанностей заставило Кагановича обратиться в Политбюро с просьбой об освобождении от заведования транспортным отделом. 9 июля 1934 г. Политбюро удовлетворило эту просьбу, хотя оставило за Кагановичем «наблюдение и общее руководство этим отделом»[266].

Формально секретарём ЦК ВКП(б) после XVII съезда был избран также секретарь ленинградского обкома, член Политбюро С.М. Киров, однако, фактически он оставался в Ленинграде и обязанности секретаря ЦК не выполнял. Эта ситуация сложилась в результате конфликта, который произошёл между Кировым и Сталиным. О сути этого конфликта писал в своих воспоминаниях М.В. Росляков, в 1934 г. руководивший финорганами Ленинградской области (Росляков ссылался на рассказы самого Кирова и председателя Ленсовета И.Ф. Кодацкого). «Съезд (XVII съезд ВКП(б). — О.Х.) закончился 10 февраля, и в тот же день состоялся Пленум ЦК для формирования руководящих органов партии, — сообщал Росляков. — Как и полагается, прежде чем внести какие-либо организационные вопросы на Пленум, их предварительно обсуждают на Политбюро. Так было и в тот раз. Всё шло гладко, согласованно. Когда стали обсуждать кандидатуры секретарей ЦК, то Сталин внёс предложение избрать одним из секретарей С.М. Кирова, с освобождением его от работы в Ленинграде. Сергей Миронович решительно возразил против этого, выдвинув основным мотивом — дайте поработать в Ленинграде ещё пару лет, чтобы вместе с ленинградскими товарищами выполнить вторую пятилетку; были ссылки и на неподготовленность к работе в центре, на состояние здоровья. Сталин настаивал на своём предложении, мотивируя его необходимостью укреплять рабочий аппарат ЦК, выдвигая более молодых, учитывая его, Сталина, возраст (ему было тогда 54 года). Кирова поддержал энергично Серго (Орджоникидзе. — О.Х.), мотивируя в основном проблемами тяжёлой промышленности, которые решает Ленинград. Куйбышев также высказался в пользу соображений Кирова.

Сталин, видя, что его предложение не встречает полного и привычного согласия, разгневался и «в сердцах» ушёл с заседания. Товарищи, понимая отлично, что вопрос всё равно надо решать, предложили Кирову идти к Сталину и искать вместе приемлемый выход. Какие были разговоры у Кирова со Сталиным, вряд ли точно кто-либо знает, но Киров настаивал на своём, и было принято компромиссное решение: Кирова избирают секретарём ЦК, но с оставлением в Ленинграде секретарём Ленинградского обкома. А для работы в ЦК берут А.А. Жданова из Горького. Насколько этот вариант оказался неожиданным даже для членов Политбюро, видно из того, что с переходом Жданова в Москву в Горьковской парторганизации не оказалось бы ни члена ЦК, ни кандидата в члены ЦК, а ведь она считалась одной из крупнейших. Было решено секретарём Горьковского обкома рекомендовать Э.К. Прамнэка, члена партии с марта 1917 года, в прошлом рабочего завода «Красная Этна». Эдуард Карлович более 15 лет проработал в руководящих органах Горьковского края. Но Прамнэк в состав ЦК не выдвигался. Как быть? И тогда кандидатуру Прамнэка голосуют после окончания съезда опросом делегаций. (Поэтому в списке избранных кандидатов в ЦК Прамнэк идёт последним, под номером 68)»[267].

Мемуары Рослякова вообще отличаются высокой степенью достоверности. Кроме того, как показала А.А. Кирилина, архивные документы подтверждают его рассказ: в списках членов и кандидатов в члены ЦК, присутствовавших на первом заседании пленума ЦК нового созыва 10 февраля 1934 г., фамилии Прамнэка не было[268]. Назначение же секретарём ЦК А.А. Жданова по всем признакам действительно не входило в первоначальные планы и создало ряд формальных проблем, в частности, привело к нарушению уставных норм в работе Политбюро. Жданов, не будучи даже кандидатом в члены Политбюро, в силу своей должности принимал участие во всех заседаниях Политбюро и в голосовании решений Политбюро опросом. Более того, в сентябре 1934 г. в отсутствие Сталина и Кагановича, Жданов фактически руководил работой Политбюро — именно он подписывал подлинники постановлений Политбюро за этот период. На имя Жданова приходили письма по различным вопросам, которые рассматривались затем Политбюро[269]. Этого можно было бы избежать, если бы Киров был реально действующим секретарём.

Все эти факты позволяют утверждать, что конфликт по поводу назначения Кирова в Москву действительно произошёл. Однако ничего необычного в этом столкновении не было. Мотивы Сталина, настаивавшего на назначении Кирова, очевидны: после перевода Постышева на Украину в ЦК действительно был нужен новый, энергичный секретарь, отвечающий за крайне важные участки работы. Не исключено, что Сталин хотел также несколько уравновесить влияние Кагановича (что он сделает в 1935–1936 гг.) и по этой причине также хотел видеть на посту секретаря ЦК члена Политбюро. Не менее понятны возражения Кирова. Переезд в Москву означал для него ломку привычного, сложившегося за восемь лет ритма жизни, погружение в сложные московские дрязги и проблемы. Вполне возможно, что Кирова не устраивал переход под непосредственное подчинение к Кагановичу, который в руководящей иерархии стоял на ступень выше Кирова. Можно напомнить также, что перемещения высших руководителей на новые должности в конце 1920-х – начале 1930-х годов достаточно часто сопровождались конфликтами и скандалами. Известно, что сам Киров с большой неохотой переезжал в 1926 г. из Баку, где он занимал пост секретаря компартии Азербайджана, в Ленинград. Большим скандалом сопровождался перевод Орджоникидзе в том же 1926 г. из Закавказья в Москву на пост председателя ЦКК ВКП(б)[270]. Неоднократно, как уже говорилось, о намерении подать в отставку со своих постов заявляли другие члены Политбюро. В общем, конфликт между Сталиным и Кировым был типичным бюрократическим столкновением, за которым не просматриваются какие-либо политические разногласия. Скорее всего, Киров выторговал некоторое время для завершения дел в Ленинграде, и Сталин согласился отложить его переезд в Москву. Хотя Кирову, как свидетельствуют данные книги записи посещений кабинета Сталина, в 1934 г. приходилось бывать в Москве гораздо чаще, чем в предшествующий период (см. приложение 4).

Компромисс по поводу нового назначения Кирова вполне соответствовал традиции разрешения такого рода разногласий, сложившейся в Политбюро в начале 30-х годов. В этом смысле он может служить некоторым подтверждением сохранения в Политбюро и в 1934 г. относительного статус-кво. Косвенно об этом свидетельствуют также данные о посещении членами Политбюро кабинета Сталина (см. приложение 4). В 1934 г., как и в предыдущие три года, чаще и дольше других у Сталина бывали Молотов и Каганович. Третью строку в этом списке, как прежде Постышев, занимал Жданов, сменивший Постышева на посту секретаря ЦК.

Правда, в последнее время в российской печати широкое распространение получила версия иного рода — об ослаблении власти Сталина накануне убийства Кирова, о нарастании оппозиционности по отношению к вождю ряда членов Политбюро. В подтверждение этой версии приводится рассказ о крупном скандале, якобы, происходившем в Политбюро в сентябре 1934 г. Суть этого рассказа такова: «Политбюро приняло решение о крупной модернизации армии. Оно держалось в строжайшей тайне. И вдруг, вскоре после этого, поступили сведения, что иностранные разведки, а особенно германская, уже знают о принятом решении и усиленно добывают информацию о том, как оно осуществляется. Тухачевский, который руководил модернизацией армии, дал задание выяснить, где произошла утечка сведений о наших секретных мерах. Оказалось, от самого… Сталина, который в полуофициальной беседе с чешскими представителями похвастался, что проводимая под его руководством реорганизация Красной Армии не только поставит советские вооружённые силы на один уровень с европейскими, но и превзойдёт последние. Он хотел приписать себе и заслуги модернизации. Узнав об этом, Тухачевский пошёл к Куйбышеву. Тот позвонил Орджоникидзе. Услышав о поступке Сталина, Орджоникидзе коротко сказал: «Ишак». Он согласился с мнением Куйбышева, что вопрос о нетактичном поведении Сталина надо поставить на закрытом заседании Политбюро. Валериан Владимирович взял на себя подбор всех фактов, которые должны были быть поставлены в упрёк Сталину.

Разговор Тухачевского с Куйбышевым и Орджоникидзе произошёл в середине сентября 1934 года. В конце этого же месяца на закрытом заседании Политбюро Сталину пришлось не только выслушать много неприятных вещей, но и вдруг почувствовать некоторую шаткость своего положения. Если бы Молотов и Енукидзе не воздержались при голосовании и не выступил бы с примирительной речью незлобивый Калинин, Сталину могли бы даже объявить взыскание»[271].

Как обычно в таких случаях, происхождение этой истории установить невозможно. Н.А. Зенькович, из книги которого взята вышеприведённая цитата, глухо ссылается на писателя В. Карпова. Некоторое время спустя этот же рассказ, вообще без ссылки на источник, повторил в своём выступлении в газете «Московские новости» (№ 5, 22–29 января 1995. С. 14) сын Куйбышева Владимир Валерьянович. Очевидно, перед нами очередная легенда, плод устного исторического творчества. Живучесть подобного рода интригующих легенд, вероятно, предопределена тем, что они дают непротиворечивые ответы на непонятные исторические вопросы. Действительно, если скандалы, подобные описанному, имели место, то все известные события конца 1934 — начала 1935 г. выстраиваются в логичную цепочку: нападки членов Политбюро на Сталина — устранение нападающих (сначала Кирова, потом, в январе 1935 г., Куйбышева). Возможно, пишет по этому поводу Зенькович, скандал сентября 1934 г. в Политбюро «ускорил ход дальнейших событий. После этого заседания Сталин, наверное, решил, что не стоит подвергать себя подобной опасности в будущем». Понятны также причины, по которым эти рассказы охотно «подтверждает» сын Куйбышева. Мы же, по существу, получили новый вариант «конфликта по делу Рютина».

Как обычно, легко растиражированная и неоднократно повторенная, очередная легенда не вызвала никаких вопросов у её публикаторов. Между тем многие несуразности рассказа лежат, как говорится, на поверхности. Совершенно невероятным образом приплетён к истории Енукидзе, которого, и случись подобное закрытое заседание Политбюро, никто не допустил бы даже в прихожую зала заседаний. Только обладая значительной фантазией, можно вообразить то нечто особенное, что Сталин в принципе мог рассказать о модернизации Красной армии «чешским представителям». Может быть, он демонстрировал им чертежи или выдал дислокацию оборонных предприятий? Крайняя скупость легенды на подобные детали вовсе неслучайна. Если довести этот миф до логического конца, то получится, что Сталина обвиняли в том, что он похвастался ростом боевой мощи советских вооружённых сил. Правда, об этом постоянно, и особенно активно ежегодно 23 февраля, писали все советские газеты. Наконец, по понятным причинам авторы легенды не знали о графике отпусков членов Политбюро. А если бы знали, то, несомненно, «перенесли» бы «скандал» на другое время, потому что весь сентябрь (а также август и октябрь) Сталин находился в отпуске на юге[272], откуда, кстати, писал своим соратникам строгие наставляющие письма.

Но даже не эти несуразности, в конечном счёте, имеют значение для оценки подобных предположений о шаткости положения Сталина. Главное, что пока нет решительно никаких свидетельств о каком-либо изменении расклада сил в Политбюро в 1934 г. Ничего подобного осуждению Сталина или даже лёгкому порицанию его за проступок в Политбюро в это время не могло быть в принципе. Сталин по-прежнему держал под контролем все важнейшие политические и экономические акции и обладал правом решающего голоса. Другое дело, что и члены Политбюро представляли собой пока относительную политическую величину. В общем, характеризуя ситуацию в Политбюро в 1934 г., можно было бы с незначительными оговорками повторить оценки, данные в предыдущем разделе применительно к 1931–1933 гг.

К числу этих оговорок, возможно, следует отнести дальнейшее упрощение прежнего порядка функционирования Политбюро как коллективного органа, подотчётного ЦК, которое наблюдалось после XVII съезда ВКП(б). Первое заседание Политбюро XVII созыва состоялось 20 февраля 1934 г. На нём, как и прежде на очередных заседаниях, помимо членов и кандидатов в члены Политбюро присутствовала большая группа членов ЦК, кандидатов в члены ЦК, а также члены бюро Комиссий партийного и советского контроля. В дальнейшем такие очередные заседания проводились всё реже. Всего за 1934 г. (с 20 февраля по 27 декабря, когда прошло последнее очередное заседание 1934 г.) было созвано всего 16 очередных заседаний Политбюро XVII созыва, причём в сентябре и ноябре состоялось только одно такое заседание, а в октябре их не было вообще. Основная масса вопросов, выносимых на рассмотрение Политбюро, решались либо опросом членов Политбюро, либо на неофициальных встречах членов Политбюро у Сталина. Возможно, именно это обстоятельство объясняет тот факт, что в журналах записи посещений кабинета Сталина в 1934 г., зафиксировано намного больше, чем в предшествующий период, визитов к Сталину практически всех членов Политбюро (см. приложение 4).

Некоторые дополнительные возможности для наблюдений по поводу фактической процедуры деятельности Политбюро дают подлинники протоколов Политбюро за 1934 г. Они показывают, например, что большое количество постановлений Политбюро были написаны рукой заведующего Особым сектором ЦК А.Н. Поскрёбышева, а под текстом постановления шли сделанные его же рукой приписки: «т. Стал. Мол. Каг. — за (Александр] Поскрёбышев])» или «т. Стал. Мол. Каган. Вор. — за» и т.д. Ниже на том же листе секретарём фиксировались результаты опроса других членов Политбюро, например: «т. Куйбышев — за, т. Калинин — за» и т.д. Такой порядок оформления позволяет предположить, что эти постановления фактически обсуждались и принимались той группой членов Политбюро, фамилии которых записывал Поскрёбышев (чаще всего это были Сталин, Каганович, Молотов). Поскрёбышев вызывался или, как правило, присутствовал на таких «узких» заседаниях и записывал принятые на них решения.

Значительная часть оригиналов постановлений Политбюро за 1934 г. представляет собой автографы Поскрёбышева или его заместителя Б. Двинского, но без каких-либо упоминаний о голосовании членов Политбюро. Вполне возможно, что в ряде случаев подписи членов Политбюро сохранились на инициирующих решения документах (проектах постановления, письмах, докладных и т.д.), которые хранятся среди материалов к протоколам Политбюро в Президентском архиве. Однако во многих случаях на подлинниках есть указания о том, что таких материалов не было вообще. А это означает, что определённая, достаточно значительная часть постановлений Политбюро принималась вообще без голосования членов Политбюро. Поскрёбышев или Двинский записывали решения, продиктованные кем-либо из высших руководителей ЦК (скорее всего, Сталиным), и они оформлялись как решения Политбюро. В сентябре 1934 г. в подлинниках протоколов на многих постановлениях появилась отметка: «без опроса». Такие постановления визировал только Каганович (Сталин в это время был в отпуске), а в его и Сталина отсутствие — Жданов[273].

Все эти факты позволяют говорить о дальнейшем упрощении деятельности Политбюро, всё большем превращении его из относительно коллективного органа в формальный придаток системы принятия решений, ориентированной на единовластие вождя. Такое положение не было особенностью 1934 г. В это время в работе Политбюро лишь усилились тенденции, наметившиеся в предшествующий период.

Кадровая стабильность, сохранение прежнего распределения политических ролей и порядка деятельности Политбюро позволяют предположить, что «потепление» 1934 г. не являлось результатом выдвижения на первый план каких-либо новых политических лидеров, а было следствием упрочения «умеренной» линии, признаки которой обнаруживались в предшествующие годы. Соответственно правомерно предположить, что прежним остался механизм принятия важнейших решений и порядок инициирования «реформ». По этим вопросам в литературе существует большое количество различных мнений и интересных исследований.

Рассматривая проблему авторства «умеренных» инициатив, прежде всего, конечно, следует упомянуть о «кировской» теме. Обстоятельства убийства С.М. Кирова и последовавшего за ним резкого ужесточения политического курса, как говорилось выше, заставляют предполагать, что Киров мог выдвигать и отстаивать «умеренную» политическую программу, а соответственно притягивать к себе силы, настроенные оппозиционно по отношению к Сталину[274]. По мнению историков-«скептиков», Киров был и до последнего момента оставался верным сторонником Сталина, никогда не рассматривался в партии как политический деятель, соизмеримый со Сталиным, а соответственно не имел никаких отличных от сталинских политических программ. Ф. Бенвенути, например, изучив опубликованные выступления Кирова и официальную советскую прессу, пришёл к выводу, что Киров может рассматриваться только как один из сторонников «умеренного» курса, признаки которого действительно существовали в 1934 г. На самом деле «новую» политику поддерживали в основном все советские вожди[275]. Некоторое время спустя Дж. А. Гетти пришёл к выводу, что Киров не был значительной политической фигурой. В лидеры сторонников «умеренной» линии 1934 г. Гетти выдвинул Орджоникидзе и Жданова[276].

Какими же фактами располагают в настоящее время историки для разрешения этих вопросов? Одним из источников, питающих предположения о существовании относительно независимой «политической платформы» Кирова являются мемуары Н.С. Хрущёва, а также свидетельства некоторых членов комиссии, созданной после XX съезда КПСС для изучения обстоятельств убийства Кирова (материалы самой комиссии пока не изданы и недоступны для исследователей), а также воспоминания некоторых старых большевиков — участников XVII съезда ВКП(б). Все эти данные попали в книги историков и благодаря этому получили широкое распространение[277]. Если отвлечься от многочисленных расхождений в этих рассказах, то в целом из них складывается следующая картина. Во время XVII съезда ВКП(б) ряд высокопоставленных партийных деятелей (фамилии называют разные — Косиор, Эйхе, Шеболдаев, Орджоникидзе, Петровский и т.д.) обсуждали планы замены Сталина на посту генерального секретаря Кировым. Киров отказался от предложения, а об этих разговорах стало известно Сталину (иногда пишут, что Киров сам рассказал о них Сталину, предопределив тем самым собственную судьбу). При выборах ЦК на XVII съезде, по свидетельству некоторых членов счётной комиссии, против Сталина проголосовали многие делегаты (цифры опять же называют разные — от 270 до 300). Сталин, узнав об этом, приказал изъять бюллетени, в которых была вычеркнута его фамилия, и публично на съезде объявить, что против него подано всего три голоса. Если историки, разрабатывающие версию «оппозиционности» Кирова, склонны доверять этим свидетельствам, то историки, отрицающие роль Кирова как сколько-нибудь самостоятельного политического деятеля и причастность Сталина к его убийству, опровергают подобные рассказы очевидцев как вымысел[278]. Пока приходится признать, что документы, при помощи которых можно было бы окончательно опровергнуть или подтвердить эти версии, неизвестны.

Что касается политической карьеры Кирова, то она даёт мало аргументов в пользу предположений о его независимой (а тем более, принципиально отличной от сталинской) политической позиции. Киров, как и другие члены Политбюро 30-х годов, был человеком Сталина. Именно по настоянию Сталина Киров занял пост руководителя второй по значению партийной организации в стране, что гарантировало ему вхождение в высшие эшелоны власти. Помимо хороших личных отношений с Кировым, для Сталина, не исключено, определённое значение имел тот факт, что Киров был политически скомпрометированным человеком. В партии знали, что Киров в дореволюционные годы не только отошёл от активной деятельности, не только не примыкал к большевикам, но занимал небольшевистские, либеральные политические позиции, причём, будучи журналистом, оставил многочисленные следы этого своего «преступления» в виде газетных статей. Весной 1917 г., например, он проявил себя как горячий сторонник Временного правительства и призывал к его поддержке[279].

Воспользовавшись этими фактами, в конце 1929 г. группа высокопоставленных руководителей Ленинграда (в том числе председатель Ленсовета и руководитель областной контрольной комиссии ВКП(б)) потребовали у Москвы снять Кирова с должности за дореволюционное сотрудничество с «левобуржуазной» прессой. Дело рассматривалось на закрытом совместном заседании Политбюро и Президиума ЦКК ВКП(б). Во многом благодаря поддержке Сталина Киров вышел из этого столкновения победителем. Его противники были сняты со своих постов в Ленинграде. Однако в решении заседания Политбюро и Президиума ЦКК (оно имело гриф «особая папка») предреволюционная деятельность Кирова была всё же охарактеризована как «ошибка»[280].

Несколько лет спустя в известной «платформе Рютина» Киров был поставлен в один ряд с бывшими противниками большевиков, которые в силу своей политической беспринципности особенно верно служили Сталину. «Наши оппортунисты тоже сумели приспособиться к режиму Сталина и перекрасились в защитный цвет… Гринько (нарком финансов СССР. — О.Х.), Н.Н. Попов (один из руководителей «Правды». — О.Х.) — бывшие меньшевики, столь хорошо известные Украине, Межлаук — зам. пред. ВСНХ, бывший кадет, потом меньшевик, Серебровский — зам. пред. Наркомтяжа, бывший верный слуга капиталистов (видимо, имелась в виду работа Серебровского как инженера на частных предприятиях в дореволюционной России. — О.Х.), Киров — член Политбюро, бывший кадет и редактор кадетской газеты во Владикавказе. Всё это, можно сказать, столпы сталинского режима. И все они представляют из себя законченный тип оппортунистов. Эти люди приспособляются к любому режиму, к любой политической системе»[281]. Через несколько десятков страниц авторы «платформы» повторили выпады против Кирова. Заявляя о безнаказанности «верных чиновников и слуг» Сталина, они напоминали: «Всем известно, чем кончилась попытка ленинградцев разоблачить Кирова, как бывшего кадета и редактора кадетской газеты во Владикавказе. Им дали «по морде» и заставили замолчать. Сталин… решительно «защищает своих собственных мерзавцев»»[282].

В этих обвинениях в адрес Кирова и других «оппортунистов» была значительная доля истины. Сталин действительно предпочитал опираться на людей, имевших «пятна» в политической биографии. Вспомним, например, бывшего меньшевика Вышинского или Берия, обвиняемого с начала 20-х годов в сотрудничестве с мусаватистской разведкой. Причём, время от времени Сталин действительно напоминал своим соратникам об их «грехах» и особенно часто делал это в период обострения политической ситуации (см. с. 240, 245).

Трудно сказать, в какой мере прошлый «оппортунизм» влиял на Кирова, но, судя по документам Политбюро, он вёл себя не как полноправный член Политбюро, а, скорее, как влиятельный руководитель одной из крупнейших партийных организаций страны. Инициативы Кирова ограничивались нуждами Ленинграда (требования новых капиталовложений и ресурсов, попытки предотвратить перевод ленинградских работников, просьбы об открытии новых магазинов и т.п.). В Москве, на заседаниях Политбюро Киров бывал крайне редко. Столь же редко (видимо, прежде всего по причинам удалённости) участвовал в голосовании решений Политбюро, принимаемых опросом. В общем, из доступных пока документов никак не удаётся вывести не только образ Кирова — лидера антисталинского крыла партии, не только образ Кирова-«реформатора», но даже сколько-нибудь деятельное участие Кирова в разработке и реализации того, что называется «большой политикой». Кстати, Хрущёв, столь много сделавший для создания вокруг Кирова ореола таинственности, писал в мемуарах: «В принципе Киров был очень неразговорчивый человек. Сам я не имел с ним непосредственных контактов, но потом расспрашивал Микояна о Кирове… Микоян хорошо его знал. Он рассказывал мне: «Ну, как тебе ответить? На заседаниях он ни разу ни по какому вопросу не выступал. Молчит, и всё. Не знаю я даже, что это означает»»[283].

Известные пока сведения о разработке и проведении «реформ» также скорее подтверждают точку зрения Ф. Бенвенути о том, что руководство страны в период «потепления» 1934 г. выступало единым фронтом. Причём, как и в предшествующий период, главным инициатором всякого рода преобразований был Сталин.

Одним из важнейших индикаторов «потепления» с полным основанием считается отмена карточной системы на хлеб согласно решению пленума ЦК ВКП(б) в ноябре 1934 г. Это событие положило начало отмене карточек в целом, значительной переориентации экономической политики от преимущественно административно-репрессивного к смешанному административно-«квазирыночному» регулированию экономики. Некоторые сторонники версии о реформаторстве Кирова относят ноябрьское решение об отмене карточек на хлеб на счёт именно ленинградского секретаря. Источник этого предположения, видимо, содержится в известной книге А. Орлова[284]. По свидетельству Орлова, весной и летом 1934 г. у Кирова начались конфликты со Сталиным и другими членами Политбюро. Одно из столкновений произошло якобы по вопросу о снабжении Ленинграда продовольствием. Киров без разрешения Москвы использовал неприкосновенные фонды ленинградского военного округа. Ворошилов выразил недовольство этим на заседании Политбюро. Киров ответил, что действия эти были вызваны крайней нуждой и что продовольствие будет возвращено на склады, как только прибудут новые поставки. Ворошилов, якобы чувствуя поддержку Сталина, заявил, что Киров «ищет дешёвой популярности среди рабочих». Киров вспылил и заявил, что рабочих нужно кормить. Микоян возразил, что ленинградские рабочие питаются лучше, чем в среднем по стране. «А почему, собственно, ленинградские рабочие должны питаться лучше всех остальных?» — вмешался Сталин. Киров снова вышел из себя и закричал: «Я думаю, давно пора отменить карточную систему и начать кормить всех наших рабочих как следует!»[285]

Документы, подтверждающие рассказ Орлова, неизвестны. Однако конфликты между ленинградскими руководителями (как, впрочем, и руководителями других регионов) и Москвой, по поводу распределения ресурсов и использования государственных фондов, были постоянными и начались вовсе не с весны 1934 г. Особой интенсивности такие столкновения достигли в период голода 1932–1933 гг. (протоколы Политбюро за этот период переполнены решениями по поводу ходатайств с мест, в том числе Ленинграда, об увеличении лимитов централизованного снабжения и снижении планов заготовок). Много подобных конфликтов было и в 1934 г. 5 января 1934 г. Политбюро опросом приняло решение в связи с перерасходом в третьем–четвёртом кварталах 1933 г. хлеба по Ленинграду на 5 тыс. тонн по сравнению с утверждённым планом. По предложению наркома земледелия Чернова Политбюро списало эту задолженность, но обязало ленинградский обком и облисполком впредь никаких перерасходов не допускать[286]. В тот же день, 5 января, по требованию Сталина Политбюро запретило открывать в Ленинграде универмаг для продажи промышленных товаров повышенного качества. Эту просьбу Кирова (он прислал в Москву специальную телефонограмму) поддержали и нарком лёгкой промышленности Микоян, и Молотов. Однако Сталин продиктовал отрицательное решение: «Я против. Открыть лишь тогда, когда мы получим гарантию того, что имеется товаров не менее, чем на 6 месяцев». Сталинское требование было принято Политбюро[287].

В архиве Совнаркома сохранились материалы ещё об одном конфликте такого рода между ленинградскими и центральными властями — по поводу незаконного расходования ленинградскими руководителями части продовольственных фондов. Речь шла о том, что ленинградцы получили в Москве несколько сот тонн мяса и консервов (на 653 тыс. руб. по государственным ценам), продали их по повышенным ценам (на 1143 тыс. руб.), а разницу (490 тыс. руб.) направили на развитие местных свиносовхозов. Операция эта была незаконной, но вполне обычной. Местные руководители, директора предприятий регулярно обходили существующие правила и законы для получения необходимых финансовых ресурсов, сырья и материалов. Широкое распространение, например, в 30-е годы получили так называемые товарообменные операции, когда предприятия обменивались своей продукцией помимо утверждённых централизованных фондов и т.д. Несмотря на строгие указания правительства, такие нарушения приобрели всеобщий характер, потому что без них экономическая система просто не смогла бы работать. Время от времени, однако, некоторых нарушителей привлекали к ответственности. Очередной жертвой кампании по «наведению порядка» как раз и стали ленинградские руководители.

Каким-то образом в СНК СССР стало известно, что по распоряжению заместителя председателя Ленсовета Иванченко от 11 февраля 1934 г. был создан специальный счёт, куда перечислялись деньги, полученные от реализации по коммерческим ценам сравнительно небольшого количества продуктов, специально выделенных Наркоматом снабжения СССР. Суть этой акции была достаточно простой. Ленинградцы, скорее всего, требовали в Москве денег для развития местных свиноводческих совхозов. В Москве денег не дали (получение дополнительных капиталовложений было сложной и длительной процедурой), но пообещали выделить дополнительные продовольственные фонды для продажи. Такая операция была более простой и быстрой, чем прямое получение средств. Однако довести эту операцию до конца не удалось.

3 марта 1934 г. Молотов послал председателю Ленсовета, одному из ближайших сотрудников Кирова, Кодацкому телеграмму с требованием отменить постановление президиума Ленсовета от 11 февраля и наказать виновных[288]. На следующий день Кодацкий сообщил телеграммой, что решение отменено, и просил у Молотова разрешения доложить подробности дела не письменно, а при личной встрече в Москве 7 марта. У Молотова эта просьба, свидетельствующая о нежелании Кодацкого наказывать своих сотрудников, вызвала приступ раздражения. Он собственноручно составил и отправил Кодацкому новую телеграмму: «Предложенных Вами личных соображений недостаточно. Чтобы избежать задержки и устранить неясности в деле образования незаконного продфонда Ленсовета, предлагаю немедленно прислать письменные объяснения и сообщение о мерах взыскания в отношении виновных»[289]. Кодацкий, однако, проигнорировал приказ Молотова (с большой долей вероятности можно предположить, что он советовался с Кировым, прежде чем идти на столь рискованный шаг). Только через полтора месяца окончательно обозлённый Молотов послал Кодацкому новую телеграмму: «Считаю совершенно недопустимым игнорирование Вами требования Совнаркома от 5 марта дать письменные объяснения об образовании незаконного продфонда Ленсовета. Ставлю этот вопрос на рассмотрение Совнаркома 21 апреля. Ваше присутствие на Совнаркоме обязательно»[290].

21 апреля вопрос действительно в присутствии Кодацкого рассматривался на заседании СНК СССР. Несмотря на чрезвычайно скандальный характер дела и явное неподчинение ленинградских властей правительству, решение Совнаркома было мягким. Президиуму Ленсовета предлагалось наказать работников, участвовавших в образовании фонда. Кодацкому было указано на ошибочность игнорирования указаний СНК о предоставлении письменных объяснений и наказании виновных. Заместителю Наркомснаба СССР М. Беленькому, который разрешил Ленсовету образовать фонд, сделали замечание. Совнарком также поручил Комиссии советского контроля проверить наличие и порядок реализации сверхплановых продовольственных фондов в Ленинграде и других городах, что косвенно свидетельствовало о том, что акция ленинградских руководителей была достаточно распространённым явлением[291]. Через неделю, 28 апреля, президиум Ленсовета принял чрезвычайно мягкое решение — поставил на вид Иванченко и другим должностным лицам, причастным к образованию фонда[292].

Описанные трения между ленинградскими и московскими чиновниками были достаточно типичным явлением, по крайней мере, для первой половины 30-х годов. Местные руководители постоянно требовали у центра новых капиталовложений, дополнительных продовольственных и промышленных фондов и т.д. При этом они снисходительно относились ко всякого рода нарушениям и старались защитить своих людей, если те попадались на совершении противозаконных операций. Киров и его подчинённые в этом смысле вели себя точно так же, как и все другие местные начальники. Противостояние мест и центра по поводу распределения централизованных фондов не было предопределено никакими особыми политическими позициями. Москва в этих конфликтах не выступала как принципиальный приверженец карточного распределения, а места не требовали отмены карточек. Более того, известные сегодня факты позволяют утверждать, что отмена карточной системы осуществлялась именно по инициативе центральных властей, прежде всего, по инициативе Сталина.

Уже в самом начале 1930-х годов высшее партийное руководство объявило карточную систему вынужденной временной мерой. Получивший некоторое распространение лозунг скорого перехода к социалистическому продуктообмену и отмены торговли был осужден как «левацкий». «…Нормирование не социалистический идеал… От него хорошо бы поскорее избавиться, как только будет достаточно товаров», — говорил, например, на пленуме ЦК ВКП(б) в октябре 1931 г. нарком снабжения СССР А.И. Микоян[293]. На XVII съезде партии Сталин уделил проблемам торговли специальное внимание, вновь осудив «левацкую болтовню» «о том, что советская торговля является якобы пройденной стадией, что нам надо наладить прямой продуктообмен»[294]. Находясь в отпуске на юге, Сталин 22 октября писал Кагановичу: «Нам нужно иметь в руках государства 1 миллиард 400–500 мил. пудов хлеба для того, чтобы уничтожить в конце этого года карточную систему по хлебу, недавно ещё нужную и полезную, а теперь ставшую оковами для народного хозяйства. Надо уничтожить карточную систему по хлебу (может быть также и по крупам и макарону) и связанное с ней «отоваривание» технических культур и некоторых продуктов животноводства (шерсть, кожа и т.п.)… Эту реформу, которую я считаю серьёзнейшей реформой, надо подготовить теперь же, чтобы провести её полностью с января 1935 года»[295].

На ноябрьском пленуме 1934 г. при обсуждении вопроса об отмене карточной системы Сталин вновь подчеркнул значение торговли и денег как важнейших рычагов экономической политики. Выслушав выступавших на пленуме ораторов, которых интересовали прежде всего технические, организационные вопросы отмены карточек, Сталин заявил (речь эта не была опубликована): «Я взял слово для того, чтобы несколько вопросов разъяснить, как я их понимаю в связи с тем, что ораторы, видимо, не совсем представляют, не совсем поняли насчёт смысла и значения введения этой реформы. В чём смысл политики отмены карточной системы? Прежде всего в том, что мы хотим укрепить денежное хозяйство… Денежное хозяйство — это один из тех немногих буржуазных аппаратов экономики, который мы, социалисты, должны использовать до дна… Он очень гибкий, он нам нужен… Развернуть товарооборот, развернуть советскую торговлю, укрепить денежное хозяйство, — вот основной смысл предпринимаемой нами реформы.

…Деньги пойдут в ход, пойдёт мода на деньги, чего не было у нас давно, и денежное хозяйство укрепится. Курс рубля станет более прочный, бесспорно, а укрепить рубль — значит укрепить всё наше планирование и хозрасчёт. Никакой хозрасчёт немыслим без сколько-нибудь стойкого курса рубля… Некоторый более или менее устойчивый курс рубля должен быть, если хотите, чтобы у нас был хозяйственный расчёт, если хотите, чтобы наше планирование было не канцелярским, а реальным»[296].

Материалы ноябрьского пленума 1934 г. не подтверждают утверждения Б. Николаевского, что этот пленум был «завершением успехов Кирова», что «Киров был главным докладчиком и героем дня»[297]. Если и были «герои дня» на этом пленуме, то к ним, скорее, можно причислить Сталина, Молотова и Кагановича, которые выступили с докладами по принципиальным вопросам и вели себя на пленуме особенно активно. Киров не шёл дальше установок, выдвинутых Сталиным. 1 декабря 1934 г., в день своей гибели, Киров должен был выступать на собрании партийного актива с докладом об итогах ноябрьского пленума. Сохранившийся в фонде Кирова конспект выступления показывает, что Киров готовился лишь повторить общие места из речи Сталина: «Промышленность неплохая. Сельское хозяйство. Сомкнуть их товарооборотом. Прямой продуктообмен — рано. Товарооборот не использован, а между тем… без товарооборота… Укрепление хозрасчёта… Роль денег… Новый стимул вперёд»[298].

Ведущую роль, судя по известным фактам, играл Сталин и и реорганизации ОГПУ. Вопрос о создании союзного Наркомата внутренних дел Сталин поставил на первом же заседании Политбюро нового созыва 20 февраля 1934 г. Причём первоначально этот вопрос в повестке не значился и был поставлен лично Сталиным уже на самом заседании. В принятом решении говорилось: «Признать необходимой организацию Союзного наркомата внутренних дел со включением в этот наркомат реорганизованного ОГПУ»[299].

Через две недели Политбюро опросом приняло решение о необходимости подготовки проекта положения об НКВД и Особом совещании НКВД и создании для этой цели комиссии под председательством Кагановича. Судя по документам, это было сделано также по инициативе Сталина. Оригинал этого решения Политбюро представляет собой рукописный текст, записанный заведующим Особым сектором А.Н. Поскрёбышевым карандашом на бланке ЦК ВКП(б). Под формулировкой решения Поскрёбышев сразу же поставил отметку: «т. Стал. Каг. Мол. — за (А[лександр] П[оскрёбышев])». Затем на бланке были сделаны пометки о том, что за решение высказались (скорее всего, они опрашивались по телефону) Ворошилов, Андреев, Куйбышев, Микоян, Калинин, Орджоникидзе[300].

Порядок оформления этого решения, как уже говорилось выше, даёт возможность утверждать, что решение о выработке положения об НКВД и Особом совещании было принято на встрече Сталина, Молотова и Кагановича. Несомненно, Каганович, как председатель созданной комиссии, получил все указания о принципиальных моментах будущего положения об НКВД.

22 июля 1934 г. на таком же совещании Сталина, Молотова, Ворошилова, Чубаря было принято решение об освобождении из заключения П.Г. Петровского, проходившего в 1932 г. сначала по делу так называемого «Союза марксистов-ленинцев» (делу Рютина), а затем, 16 апреля 1933 г., осужденного на три года заключения по делу «бухаринской школы». Стоит отметить, что текст постановления был написан Молотовым. Его же рукой сделана запись: «За — Сталин, Молотов, Ворошилов, Чубарь». Затем были опрошены Рудзутак, Калинин и Микоян, пометку о чём на тексте решения поставил технический секретарь[301].

Настроения членов Политбюро в этот период в какой-то мере передает сопроводительное письмо Ворошилова от 9 июля 1934 г. к проекту решения Политбюро об освобождении из заключения А. Верховского, высокопоставленного военного специалиста, который был арестован как «военный заговорщик». Обращаясь к Сталину, Ворошилов так прокомментировал просьбу Верховского об освобождении: «Если и допустить, что состоя в рядах Красной Армии Верховский А. не был активным контрреволюционером, то во всяком случае другом нашим он никогда не был, вряд ли и теперь стал им. Это ясно. Тем не менее учитывая, что обстановка теперь резко изменилась (подчёркнуто мной. — О.Х.), считаю, что можно было бы без особого риска его освободить, использовав по линии научно-исследовательской работы». Политбюро одобрило это предложение Ворошилова[302].

Подобные факты (а их перечень можно увеличить) с большой долей уверенности позволяют утверждать, что руководство партии в 1934 г. действительно решило несколько снизить уровень репрессий, отказаться от крайностей государственного террора, усилить роль правовых механизмов. Ничего необычного или необъяснимого в этих намерениях не было. Как уже отмечали историки советского права, периодическое разделение права и террора, более активное использование правовых регуляторов было необходимым условием выживания режима, особенно в периоды, следовавшие за массовым применением террора, угрожавшего подрывом важнейших основ общественной стабильности[303].

Наиболее наглядно эти стабилизирующие политические тенденции проявились в отношении высшего руководства страны к ОГПУ-НКВД. В какой-то мере оттенок дискриминации ОГПУ имел сам факт его реорганизации в НКВД, полугодовая подготовка «реформы», сопровождавшаяся работой многочисленных комиссий, поставившая ОГПУ в положение реорганизационной неопределённости. Продолжая оказывать ОГПУ, как и прежде, полную поддержку, Сталин время от времени одёргивал руководителей этой организации выговорами и внушениями. 5 июня 1934 г., например, Политбюро приняло совершенно секретное (под грифом «особая папка») постановление по поводу одного из дел, подготовленных ОГПУ, — дела Селявкина (суть его из решения неясна). В постановлении отменялись приговоры, вынесенные обвиняемым по делу, а также был сделан выговор руководству ОГПУ и Прокуратуры. Политбюро, в частности, «предложило» «всей руководящей верхушке ОГПУ обратить внимание на серьёзные недочёты в деле ведения следствия следователями ОГПУ»[304].

Несмотря на то, что при создании НКВД права карательных органов были законодательно несколько ограничены, они подвергались дальнейшей «дискриминации» во второй половине 1934 г. Одним из первых сигналов такого рода были обстоятельства рассмотрения в Политбюро вопроса о судах при лагерях НКВД. 9 августа 1934 г. нарком внутренних дел Ягода, согласовав вопрос с руководством союзной прокуратуры и Наркомата юстиции РСФСР, разослал на места телеграмму о создании в лагерях НКВД отделений краевых или областных судов для рассмотрения дел по преступлениям, совершаемым в лагерях[305]. Основные положения телеграммы противоречили постановлениям Политбюро о реорганизации судебной системы. Особенно вызывающе выглядели предложения НКВД о порядке согласования приговоров к расстрелу. Если правила судопроизводства, одобренные в июле Политбюро, предусматривали возможность кассационного обжалования приговоров о высшей мере и сложную систему их утверждения (в том числе комиссией Политбюро по судебным делам), то телеграмма Ягоды запрещала кассационные обжалования и требовала согласовывать приговоры к расстрелу только с областными (краевыми) прокурорами и судами.

4 сентября заместитель прокурора СССР Вышинский обратился к Жданову с просьбой рассмотреть вопрос об отмене циркуляра от 9 августа. Его поддержал заместитель наркома юстиции, председатель Верховного суда РСФСР Булат, который доказывал неправомочность не только установленного в телеграмме от 9 августа порядка согласования расстрельных приговоров, но и вообще создания при лагерях отделений краевых судов[306]. Поскольку дело затягивалось, Вышинский проявил настойчивость и 25 сентября обратился в ЦК повторно, на этот раз к Кагановичу[307]. Каганович поручил рассмотреть вопрос Жданову, и дело сдвинулось с места. 7 октября свои возражения на заявления Вышинского прислал в ЦК Ягода. Он доказывал, что лагеря в своём большинстве расположены в отдалённых районах и не имеют регулярной связи не только с Москвой, но и с краевыми центрами, что волокита при рассмотрении дел «самым пагубным образом отразится на поддержании в лагерях должной суровой дисциплины»[308].

Несмотря на возражения Ягоды, Политбюро 17 октября отменило циркуляр от 9 августа и поручило Ягоде, Крыленко и Вышинскому подготовить новые предложения по вопросу[309]. Утверждённое Политбюро 9 ноября 1934 г. постановление об организации отделений краевых (областных) судов при исправительно-трудовых лагерях представляло собой в определённом смысле компромисс. Политбюро согласилось с предложениями Ягоды о создании при лагерях отделений судов, установило упрощённый порядок рассмотрения ими дел (в короткие сроки и без участия сторон), но подтвердило общий порядок утверждения приговоров к высшей мере[310].

Сам по себе конфликт по поводу лагерных судов мог бы рассматриваться как малозначительный, если бы не сопровождался другими акциями высшего руководства страны против НКВД. Именно в сентябре, по распоряжению Сталина в Политбюро была создана комиссия, расследовавшая некоторые стороны деятельности чекистов в связи с жалобами, поступившими в ЦК по старым делам о «вредительстве» в системе Наркомата земледелия и Наркомата совхозов СССР и о «шпионско-диверсионной организации», работавшей якобы на Японию. Эти дела были сфабрикованы ОГПУ ещё в начале 1933 г., во время жесточайшего голода, полного провала хлебозаготовок и острого кризиса в обществе. По делу «вредителей» в сельском хозяйстве было арестовано около 100 специалистов-аграрников. Возглавляли «контрреволюционную организацию», как утверждало ОГПУ, два заместителя наркома земледелия: Ф.М. Конар и А.М. Маркевич, а также заместитель наркома совхозов СССР М.М. Вольф. При судебном рассмотрении этого дела 14 подсудимых отказались от своих «признаний» на следствии. Однако на приговор это не повлияло. 40 человек были приговорены к расстрелу, остальные осуждены на разные сроки лишения свободы[311]. Из 23 обвиняемых по делу о «шпионаже в пользу Японии» коллегией ОГПУ в марте 1933 г. к расстрелу был приговорён 21 человек[312].

Один из репрессированных по делу аграрников, А.М. Маркевич написал из лагеря заявление на имя Сталина, Молотова и прокурора СССР Акулова. В заявлении он жаловался на «неправильные методы ведения следствия в ОГПУ». «Ягода резко оборвал меня: «Не забывайте, что вы на допросе. Вы здесь не зам. наркома. Не думаете ли вы, что мы через месяц перед вами извинимся и скажем, что ошиблись. Раз ЦК дал согласие на ваш арест, значит мы дали вполне исчерпывающие и убедительные доказательства вашей виновности. Все следователи по моему делу добивались только признания виновности, а все объективные свидетельства моей невиновности отметали», — писал Маркевич. Одновременно жалобу на имя М.И. Ульяновой прислал один из двух уцелевших осужденных по делу о «шпионаже в пользу Японии», А.Г. Ревис. Он также сообщал о незаконных методах ведения следствия, о том, что был принужден дать показания под нажимом следователей и в результате уговоров провокатора, подсаженного к нему в камеру. Ульянова переправила письмо Сталину.

Получив эти документы Сталин отдал распоряжение:

15 сентября Политбюро приняло строго секретное постановление (под грифом «особая папка») о «деле А.Р. и А.М.» Как и предлагал Сталин, комиссии в составе Кагановича, Куйбышева и Акулова (под председательством Куйбышева, занимавшего тогда пост председателя Комиссии советского контроля) было поручено проверить заявления Ревиса и Маркевича и «представить в ЦК все вытекающие отсюда выводы и предложения»[314]. 4 октября в состав комиссии был дополнительно введён Жданов, курировавший как секретарь ЦК ВКП(б) деятельность политико-административного отдела ЦК[315].

Судя по всему, комиссия готовила данный вопрос основательно. Помимо дела Ревиса и Маркевича были выявлены другие случаи такого рода (в частности, вновь были подняты материалы дела Селявкина, по которому, как уже говорилось, Политбюро приняло решение несколькими месяцами ранее)[316]. Дополнительные данные поступали, видимо, из прокуратуры. Например, в архиве секретариата Куйбышева сохранилась копия сообщения саратовского краевого прокурора от 31 августа 1934 г., которую переправил Куйбышеву и Жданову заместитель прокурора СССР Вышинский. В своей докладной саратовский прокурор Апетер писал о незаконных методах следствия, которые применяли работники Лысогорского районного отделения НКВД. Выявленная проверка, сообщал Апетер, показала, что для получения необходимых показаний, сотрудники НКВД сажали арестованных в холодную камеру, а потом несколько дней держали на печке, не давали им в течение 6–7 суток хлеба, угрожали расстрелом, заставляли подследственных вытягивать руки, загибали назад голову и зажимали рот, чтобы допрашиваемый не мог дышать, содержали большое количество заключённых в одной камере и т.д. Трое чекистов, признанных виновными, докладывал Апетер, были арестованы[317].

В контексте работы комиссии Куйбышева неслучайным выглядит также обращение в Политбюро 25 октября 1934 г. прокурора СССР Акулова. Он сообщал, что проверка, проведённая прокуратурой, выявила нарушения законности руководителями азербайджанского представительства НКВД. Желая организовать шумное дело и отчитаться перед Москвой о своих достижениях, азербайджанские чекисты фабриковали дела о крупных хищениях в торгово-кооперативных организациях, используя своих секретных агентов в качестве провокаторов, а также добиваясь показаний от арестованных «избиениями и другими незаконными методами». Акулов информировал руководство партии, что уже отдал распоряжение об аресте нескольких сотрудников НКВД в Азербайджане и просил послать в Баку комиссию во главе с представителем ЦК или КПК для проверки НКВД, милиции и прокуратуры республики. Сталин поставил на докладной резолюцию: «За предл[ожение] Акулова». 15 ноября 1934 г. было оформлено постановление Политбюро о посылке в Азербайджан специальной комиссии «для тщательной проверки работы и личного состава органов НКВД, милиции и прокуратуры Азербайджана»[318].

Располагая подобными фактами и результатами проверок, комиссия Куйбышева готовила проект решения, в котором предусматривалось «искоренение незаконных методов следствия; наказание виновных и пересмотр дела о Ревисе и Маркевиче»[319]. Появлению такого постановления помешало убийство Кирова. 7 января 1935 г., не дождавшись пересмотра дела, Маркевич, видимо, привезённый в одну из московских тюрем, вновь обратился к Сталину с просьбой об освобождении. «В случае, если у членов комиссии, товарища Куйбышева остались какие-либо сомнения в моей виновности, прошу вызвать и допросить меня ещё раз», — писал он. Сталин наложил на заявление резолюцию: «Вернуть в лагерь»[320].

Явная подготовка широкомасштабной акции по поводу дел Маркевича и Ревиса, другие решения, ограничивающие произвол НКВД, конечно, не означали, что Сталин принципиальным образом изменил свои позиции в вопросе о государственном терроре. В конце января 1934 г., например, он запретил прокуратуре привлекать к уголовной ответственности двух руководящих работников Шемонаихского района Восточно-Казахстанской области, организовавших убийство на общем собрании колхозников трёх «расхитителей колхозной собственности». Сталин предложил прекратить дело и ограничиться разъяснением «о недопустимости самосудов»[321]. По указанию Сталина, выдвинутому на заседании Политбюро 20 марта 1934 г., специальная комиссия Политбюро разрабатывала вопрос о включении в законы СССР статьи, карающей за измену родине. 8 июня 1934 г. соответствующий закон был принят. Он предусматривал, в частности, что, в случае побега или перелёта за границу военнослужащего, совершеннолетние члены его семьи совместно с ним проживающие или находящиеся на иждивении к моменту совершения преступления, подлежали лишению избирательных прав и ссылке в отдалённые места Сибири сроком на пять лет. В апреле 1934 г. Сталин собственноручно вычеркнул из проекта лозунгов к 1 мая положения о необходимости укрепления «сильной и мощной диктатуры пролетариата», об «очистке рядов партии от всех ненадёжных, неустойчивых, примазавшихся элементов», в том числе «помощников классового врага — правых и «левых» оппортунистов», о развитии «революционной бдительности» и поддержании партии «в состоянии мобилизации»[322]. А в октябре, исправляя проект лозунгов к XVII годовщине революции, Сталин сохранил этот тезис[323].

Даже осенью 1934 г., когда кампания по ограничению НКВД достигла, казалось, высшей точки, Политбюро продолжало прежнюю политику поощрения карательных акций. 2 сентября 1934 г., например, Политбюро поручило направить в Новосибирск выездную сессию военной коллегии Верхсуда и приговорить к расстрелу группу работников Сталинского металлургического завода, обвинённых в шпионаже в пользу Японии[324]. 19 сентября 1934 г. Политбюро нарушило установленный порядок санкционирования расстрелов. По телеграмме Молотова, который находился тогда в Западной Сибири, Политбюро предоставило секретарю Западносибирского обкома Эйхе право давать санкцию на высшую меру наказания в Западной Сибири в течение сентября-октября[325]. 2 ноября этот срок был продлён до 15 ноября[326]. 9 ноября Политбюро на время пребывания Куйбышева в Узбекистане предоставило право давать санкции на высшую меру наказания комиссии в составе Куйбышева, секретаря ЦК компартии Узбекистана Икрамова и председателя республиканского Совнаркома Ходжаева. 26 ноября такое же право в других Среднеазиатских республиках (в Туркмении, Таджикистане и Киргизии) получили комиссии, в которые входил тот же Куйбышев и первые руководители соответствующих республик[327]. Сосуществование двух тенденций в карательно-правовой политике оставляло вопрос о перспективах политического развития страны открытым.

Значительный материал для наблюдений по поводу реальных механизмов принятия важнейших политических решений даёт история утверждения второго пятилетнего плана (1933–1937 гг.)[328]. Существенная корректировка пропорций экономического развития — снижение темпов индустриального роста и демонстративное внимание к отраслям группы «Б», — провозглашённые в новом пятилетием плане, обстоятельства его утверждения на XVII съезде (слегка завуалированная перепалка между Орджоникидзе и Молотовым) давно заставляют исследователей усматривать в этих событиях некий политический подтекст. Особое внимание в этой связи уделяется В.М. Молотову и Г.К. Орджоникидзе, заявления которых на съезде используются как ещё один аргумент в пользу версии о двух противостоящих «фракциях» — радикалов (Молотов) и «умеренных» (Орджоникидзе)[329].

Как уже говорилось в предыдущей главе, в связи с нарастанием экономического кризиса руководство страны с середины 1932 г. предприняло попытки сокращения размеров капитальных вложений. На этой почве обострились традиционные противоречия между хозяйственными ведомствами, с одной стороны, и руководством Совнаркома, Госплана и Наркомата финансов, которые занимались распределением ресурсов, — с другой. В этих столкновениях просматривалась одна устойчивая тенденция: наркоматы старались получить максимум капиталовложений и более низкие планы производства, Госплан и Наркомат финансов, поддерживаемые руководством СНК, пытались урезать капитальные вложения и требовали большей отдачи от существующих производственных фондов. В очередной раз это произошло при утверждении второго пятилетнего плана.

Показатели новой пятилетки, разрабатываемой в Госплане, на протяжении 1932 г. неоднократно уменьшались, так как реальное положение советской экономики не оставляло надежд на продолжение политики форсированной индустриализации. В декабре 1932 г. в аппарате Куйбышева был подготовлен проект резолюции к пленуму ЦК партии, которому предстояло подвести итоги первой пятилетки и наметить задания на 1933 г. В первоначальном проекте резолюции, в частности, говорилось: «…Пленум Центрального Комитета считает нужным определить ежегодный рост продукции промышленности в следующем пятилетии в размере 12–16% вместо среднегодовых 20% в первой пятилетке»[330]. Проект резолюции рассматривался комиссией в составе Сталина, Молотова и Куйбышева, образованной решением Политбюро от 28 декабря 1932 г.[331]. В результате в проекте появился написанный Сталиным новый пункт «От первой ко второй пятилетке», в котором идея снижения темпов получила идеологическое обоснование. Первый вариант этого пункта в отличие от первоначального проекта резолюции содержал такой пассаж по поводу конкретных показателей прироста промышленной продукции: «а) среднегодовой прирост промышленной продукции для второй пятилетки должен быть запроектирован не 21–22%, как это имело место в первой пятилетке, а несколько меньше — примерно 14%». Сталин исправил последние слова: «примерно 13–14%»[332]. В таком виде эта цифра вошла в резолюцию, одобренную пленумом[333].

Опираясь на решения январского 1933 г. пленума, комиссия Госплана под руководством первого заместителя председателя Госплана В.И. Межлаука в мае 1933 г. предложила сократить среднегодовые темпы прироста промышленной продукции до 13 процентов, а производство чугуна в 1937 г. до Т5 млн. тонн[334]. В этом руководители Госплана пытались заручиться поддержкой Сталина. 28 мая 1933 г. Куйбышев и Межлаук обратились к нему с письмом, обосновывая целесообразность установления 15-миллионой отметки для чугуна и соответствующих показателей для стали и проката. Они доказывали, что ориентация на выплавку 18 млн. тонн чугуна, на чём настаивал НКТП, потребует дополнительных капиталовложений и предопределит ежегодный прирост продукции тяжёлой промышленности на 16 вместо 14 процентов, принятых пленумом. «Ввиду того, что выплавка 15,2 млн. т. чугуна и 11,6 млн. т. проката удовлетворяет потребности других отраслей при заданном темпе их роста и что эта проектировка достаточно напряжена с точки зрения нового оборудования, особенно в части стали и проката, Госплан просит разрешить вести дальнейшую работу над планом пятилетки на основе указанного лимита», — заключали своё письмо Куйбышев и Межлаук[335].

Следов какого-либо ответа на это обращение обнаружить не удалось. Но похоже, что инициатива руководства Госплана одобрена не была. В июне и июле 1933 г. обсуждения в Госплане исходили из 18-миллионного лимита по чугуну[336]. Эта же цифра была включена в директивы, представленные XVII съезду партии шестью месяцами позже.

Госплан, тем не менее, продолжал настаивать на понижении уровня капитальных вложений. В июне он предлагал довести инвестиции в 1933–1937 гг. до 97 млрд. руб. по сравнению со 135 млрд, руб., требуемыми наркоматами[337]. Это были самые низкие из когда-либо обсуждавшихся цифр. Они означали, что ежегодный уровень капиталовложений за пятилетку лишь немного превышал уровень 1933 г. Происхождение этих лимитов неизвестно. Скорее всего, они были намеренно занижены в Госплане ввиду предстоящего «торга» с наркоматами по поводу пятилетки. Действительно, на состоявшихся вскоре обсуждениях лимитов с представителями ведомств руководители Госплана признавали недостаточность капиталовложений и обещали увеличить их. Куйбышев, например, согласился расширить план капвложений по наркомлесу и наркомату путей сообщения[338].

Когда комиссии, которым поручалось согласовать разногласия с ведомствами, закончили свою работу, выяснилось, что лимиты по капитальным работам выросли до 120 млрд. руб. Эту новую цифру обсуждали на совещании под председательством Куйбышева 19 июля. Заместитель Куйбышева Г.И. Смирнов, подводя итоги обсуждения, говорил, что 120-миллиардная программа не обеспечена материальными ресурсами, в силу чего требуется её сокращение по крайней мере до 110 млрд.[339]. 26 июля новое совещание под председательством Куйбышева установило компромиссную «окончательную» цифру — 112,75 млрд. руб.[340]

В последующие три месяца шло неторопливое ознакомление с намётками пятилетнего плана. «Получил твои материалы к пятилетке, — сообщал с юга Молотов Куйбышеву 16 сентября 1933 г. — Кое-что успею посмотреть. Без сопроводительного текста трудно разобраться, а текст до меня дойдёт, видимо, только в Москве»[341]. Но 15 ноября Политбюро приняло решение о созыве в январе 1934 г. очередного съезда партии. Вторым пунктом повестки дня было намечено рассмотрение второго пятилетнего плана по докладам Молотова и Куйбышева[342]. Решения об основных параметрах плана нельзя было более откладывать.

Обсуждение тезисов докладов Молотова и Куйбышева на Политбюро было намечено на 20 декабря. В ходе подготовки и обсуждения тезисов лимиты пятилетки были существенно увеличены. Ежегодный прирост промышленной продукции устанавливался теперь на уровне 18% по сравнению с 13–14%, утверждёнными пленумом ЦК в январе 1933 г. План капитальных вложений был увеличен до 133 млрд. руб. по сравнению со 113 млрд., одобренными Госпланом в июле[343].

Новый проект был, очевидно, подготовлен на уровне Политбюро, возможно, самим Куйбышевым, без участия работников Госплана. 20 декабря, в день, когда Политбюро обсуждало новые предложения, один из руководящих работников Госплана Г.Б. Лауэр послал сердитое заявление Куйбышеву и Межлауку: «Считаю необходимым обратить Ваше внимание на то, — писал Лауэр, — что работа по уточнению плана второй пятилетки организована в Госплане абсолютно неудовлетворительно и не обеспечивает доброкачественных проектировок. Мы получили приказ, чтобы в один день проверить таблицы пятилетки и сдать исправленные. Кое-кто получил дополнительную информацию от тов. Гайстера об изменениях, внесённых Вами в первоначальный план. Эти изменения, однако, настолько серьёзны, что отражаются косвенно на всех отраслях и нельзя прямо исправлять таблиц, а нужно заново увязать проектировки каждого сектора (каждой отрасли) с народным хозяйством в целом. Насколько я понимаю, резко изменены темпы роста промпродукции (18 вместо 14%), изменено соотношение А и Б, резко повышены капиталовложения на конечный год (34 м. р. вместо 26 м. р.). Резко повышена продукция машиностроения. Это означает другой баланс стройматериалов, другой баланс металла, другую потребность в топливе и электроэнергии»[344]. Лауэр предлагал отсрочить доработку плана на несколько дней.

Фактически так и произошло. Новые лимиты были готовы к концу декабря. 31 декабря один из ответственных работников Госплана А.И. Гайстер доложил Сталину о предпринятых изменениях (черновик его записки сохранился в бумагах секретариата Куйбышева). «Согласно указаниям тов. Сталина, — писал Гайстер (это, кстати, позволяет с большой долей вероятности предположить, что увеличение лимитов было предпринято по инициативе Сталина. — О.Х.), — Госплан пересмотрел проектировки по некоторым отраслям НКТП для обеспечения увеличения втрое производства предметов широкого потребления как по лёгкой и пищевой промышленности, так и соответствующего увеличения производства предметов ширпотреба по НКТП, а также для увеличения снабжения НКПС подвижным составом». Новый проект, докладывал Гайстер, предусматривал увеличение инвестиций в лёгкую и пищевую промышленность, увеличение производства локомотивов и вагонов[345].

3 февраля 1933 г. Молотов и Куйбышев представили новую версию плана XVII съезду: среднегодовые темпы промышленного роста — 19%, инвестиции за пятилетие — 133,4 млрд. руб. На следующий день, 4 февраля, на утреннем заседании съезда возникла ситуация, которая уже неоднократно повторялась при рассмотрении пятилетних планов (и на XVI конференции в апреле 1929 г., и на XVII конференции в феврале 1932 г.): делегаты, отстаивая интересы своих регионов, стали требовать увеличения строительных программ. Вечером того же дня выступил Орджоникидзе. Он критиковал тех, кто требовал пересмотреть планы и заявил: «Если бы мы пошли сейчас по такой линии, чтобы всё то, что требуют наши области и республики, включать в план второй пятилетки, то из этого получилась бы не пятилетка, а что-то другое. (Голос: «Десятилетка».) Да, получилась бы десятилетка. Мы, товарищи, хотим иметь такую пятилетку, которая при огромнейшем напряжении сил и средств нашей страны была бы выполнена». Не дав делегатам опомниться, Орджоникидзе выдвинул «встречный план» — сократить среднегодовые темпы роста промышленности в целом с 18,9 до 16,5%. При этом (обратим на этот факт особое внимание) Орджоникидзе подчеркнул, что наметки по капитальным вложениям на пятилетку остаются прежними. Орджоникидзе сообщил также, что все эти поправки согласованы с другими членам Политбюро[346]. Вскоре после Орджоникидзе с предложениями о сокращении темпов развития отраслей выступили наркомы пищевой промышленности Микоян и лёгкой промышленности Любимов.

Подводя итоги обсуждения второго пятилетнего плана, Молотов оценил принятые решения о снижении темпов роста как проявление «большевистской осторожности, которая требует серьёзного учёта всей обстановки, в которой мы живём»[347]. Но при этом сделал заявление, из которого следовало, что темпы индустриального роста могут и должны повышаться, несмотря на одобренные лимиты пятилетки: «В наших годовых планах во второй пятилетке мы должны обеспечить не только выполнение, но и перевыполнение заданий второй пятилетки. Это должно быть отнесено и к текущему году второй пятилетки. Присоединяясь к предложению о 16,5% ежегодного прироста промышленной продукции на вторую пятилетку, мы должны сохранить полностью, не сокращая ни на один процент, ни на одну десятую процента принятое партией и правительством задание на 1934 г. — второй год пятилетки. А это задание, как известно, определялось в 19%. Это значит, что уже для 1934 г. мы берём повышенное против средних темпов пятилетки задание»[348].

Никаких документов, позволяющих выяснить, каким образом возникла «поправка Орджоникидзе», до сих пор выявить не удаётся. Однако наличные факты не позволяют рассматривать решение о снижении темпов как результат борьбы двух политических группировок, политического противостояния Молотова и Орджоникидзе. В контексте изложенных выше фактов о составлении пятилетнего плана съездовский эпизод можно рассматривать скорее как продолжение межведомственной борьбы вокруг пропорций производства и капитальных вложений. Нарушенный в результате значительного повышения темпов перед съездом компромисс между Госпланом и хозяйственными наркоматами был восстановлен. Наркоматы получили повышенные лимиты капиталовложений, за что боролись всегда, и более низкие задания по выпуску продукции. Иначе говоря, получая те же деньги, ведомства могли произвести за них меньше продукции. Трудно сказать, что больше подрывало наметившийся поворот к более умеренной экономической политике: попытки ли увеличить темпы экономического роста при высоком уровне капиталовложений, за которыми стояли СНК и Госплан (персонально Молотов), или восторжествовавший подход ведомств (в частности, Орджоникидзе) — снижение темпов роста при сохранении громадных капиталовложений. Во всяком случае, эти конкурирующие точки зрения однозначно невозможно отнести либо к умеренной, либо к радикальной и ещё труднее окрасить в политические цвета.

Что касается политики советского руководства в 1934 г. в целом, то она, как показывают вышеприведённые факты, определялась не коренной переменой взглядов и представлений Сталина, не влиянием на него фракции «умеренных» членов Политбюро (существование которой не подтверждается документами), не воздействием на Сталина Горького (как писал Б. Николаевский), а вполне определёнными реальностями социально-экономического развития страны. Политика, проводимая в годы первой пятилетки, привела к острейшему кризису. Развал экономики, голод, террор, затронувший значительную часть населения страны, ставили под вопрос само существование режима, лишали его экономической и социальной опоры. «Умеренный» курс был единственным способом стабилизировать ситуацию и предотвратить распад общества. Определённую роль играли также внешнеполитические расчёты советского правительства. Усиление угрозы германского фашизма заставляло Сталина маневрировать в отношениях с западноевропейскими странами, поддерживать идею «народных фронтов», а, значит, с особой силой демонстрировать международной общественности принципиальную разницу между фашизмом и коммунизмом, выставлять напоказ «демократические завоевания» советской власти.

Переориентация экономической, социальной, карательной политики, существенное изменение идеологических стандартов отражали преобладающие в стране настроения и интересы. При помощи очередного манёвра режиму удалось использовать потенциал этого почти всеобщего стремления к стабильности, «умеренности», «зажиточной» жизни и т.п. На этом держались все относительные успехи второй пятилетки. Причём «умеренный» курс имел для системы столь существенное значение, что в определённой мере его проведение в жизнь продолжалось и после убийства Кирова.

Уже много лет по поводу причастности Сталина к убийству Кирова ведутся споры. Но до сих пор сторонники двух крайних точек зрения — и те, кто убеждён, что именно Сталин был организатором этого преступления, и те, кто отрицает это, — не располагают фактами, при помощи которых можно было бы окончательно прояснить вопрос. Скорее всего, таких фактов и не существует. Политические убийства готовятся в строжайшей тайне, и приказы о них не оформляются на бланке с печатью. Но одно можно утверждать твёрдо: Сталин в полной мере использовал выстрел в Смольном для собственных политических целей, прежде всего, как повод для окончательной расправы с бывшими политическими противниками — лидерами и участниками оппозиций 20-х — начала 30-х годов. Всех их на протяжении 1935–1938 гг. обвиняли в террористической деятельности, прежде всего, в подготовке и осуществлении убийства Кирова.

Став исходной точкой процесса уничтожения бывших оппозиционеров и новой волны чисток в партии, убийство Кирова, однако, не привело к немедленным широкомасштабным репрессивным акциям. Прошло ещё почти два года, прежде чем массовый террор достиг своего максимального уровня. В 1935–1936 гг. наблюдалось сосуществование двух политических тенденций: попытки продолжения «умеренной» линии и умиротворения общества и укрепление жёсткого курса. Каждая из этих тенденций имела вполне определённые очертания и реально осуществлялась на практике. Таким образом, период от убийства Кирова до начала массовых репрессивных акций 1937–1938 гг. также представляет значительный интерес для наблюдений по поводу колебаний «генеральной линии», логики решений высшего руководства, соотношения сил и тенденций в Политбюро.

В первые месяцы после убийства Кирова всплеск государственного террора, казалось, безвозвратно поглотил все «умеренные» начинания предшествующего периода. Уже через несколько часов после известия о событиях в Ленинграде Сталин собственноручно подготовил постановление ЦИК СССР, получившее название «закон от 1 декабря». Этот чрезвычайный акт, введённый в действие фактически единоличным решением Сталина (Политбюро его формально одобрило только 3 декабря)[349] предписывал заканчивать следствие по делам о террористических актах в десятидневный срок, обвинительное заключение вручать обвиняемым лишь за сутки до рассмотрения дела в суде, слушать дела без участия сторон, не допускать кассационных обжалований и ходатайств о помиловании, а приговоры о расстреле приводить в исполнение немедленно после их оглашения. Этот закон означал коренной разрыв с порядками судопроизводства и контроля за приговорами к расстрелу, утвердившимися в предшествующий период. Нормы закона от 1 декабря были оптимальными для проведения широких террористических акций, а поэтому особенно активно использовались в 1937–1938 гг.

Несмотря на возражения НКВД, Сталин приказал разрабатывать «зиновьевский след», обвинил в убийстве Кирова своих бывших политических противников — Л.Б. Каменева, Г.Е. Зиновьева и их сторонников. Как показали последующие события, это имело далеко идущие последствия. Постепенно, начиная с 1935 г. все участники бывших оппозиций были обвинены в терроризме. Через несколько дней после убийства Кирова начались аресты бывших сторонников зиновьевской оппозиции. 16 декабря были арестованы Каменев и Зиновьев. 28–29 декабря в Ленинграде выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР приговорила к расстрелу 14 человек, непосредственно обвинённых в организации убийства Кирова. В приговоре утверждалось, что все они, включая убийцу Николаева, были «активными участниками зиновьевской антисоветской группы в Ленинграде» и спустя несколько лет, потеряв надежду на поддержку масс, организовали «подпольную террористическую контрреволюционную группу», во главе которой стоял так называемый «ленинградский центр». 9 января 1935 г. в Особом совещании при НКВД СССР рассматривалось уголовное дело мифической «ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого и других». По нему проходило 77 человек, в том числе видные деятели партии. Все они были осуждены на разные сроки тюрьмы и ссылки[350]. Ещё через неделю, 16 января, от 5 до 10 лет заключения получили 19 человек, проходивших по делу так называемого «московского центра» во главе с Зиновьевым и Каменевым[351]. Все эти процессы были грубо сфабрикованы. Никаких доказательств причастности бывших оппозиционеров к убийце Кирова Николаеву не существовало. Сталин расправился со старыми политическими соперниками, обвинив их в преступлениях, которые они не совершали.

Сразу после осуждения Зиновьева и Каменева при личном участии Сталина было подготовлено и разослано на места закрытое письмо ЦК ВКП(б) «Уроки событий, связанных с злодейским убийством тов. Кирова». В нём категорически утверждалось, что террористический акт против Кирова был подготовлен ленинградской группой зиновьевцев, именовавшей себя «ленинградским центром». Их идейным вдохновителем объявлялся «московский центр» зиновьевцев, во главе которого стояли якобы Каменев и Зиновьев. Оба этих «центра» были объявлены в письме «по сути дела замаскированной формой белогвардейской организации, вполне заслуживающей того, чтобы с её членами обращались, как с белогвардейцами»[352].

Обрушив основной удар против зиновьевцев, Сталин тем не менее напомнил в письме, что в истории партии существовали и другие «антипартийные группировки»: «троцкисты», «демократические централисты», «рабочая оппозиция», «правые уклонисты», «праволевацкие уроды». Так были названы адреса, по которым предстояло разыскивать «врагов» и «вредителей» в будущем. Местные органы должны были поставить под подозрение всех коммунистов, кто когда-либо выступал против сталинского руководства, проявлял малейшее инакомыслие.

Все эти установки не остались лишь призывами, а активно претворялись в жизнь. 26 января 1935 г. Сталин подписал постановление Политбюро о высылке из Ленинграда на север Сибири и в Якутию сроком на три-четыре года 663 бывших сторонников Зиновьева. Ещё одна группа бывших оппозиционеров (325 человек) в партийном порядке переводилась из Ленинграда на работу в другие районы[353]. Аналогичные операции готовились повсеместно. Так, 17 января 1935 г. Политбюро ЦК компартии Украины поручило секретариату разработать вопрос о переброске бывших активных троцкистов и зиновьевцев из крупных промышленных центров (Донбасса, Харькова, Днепропетровска, Киева, Одессы), разработать материалы по делам исключённых из партии во время чистки, составить списки изгнанных из ВКП(б) в 1926–1928 гг. за принадлежность «к троцкистскому и троцкистско-зиновьевскому блоку»[354]. Такие списки, судя по документам, составлялись во всех регионах и в дальнейшем на их основе производились аресты.

Как и следовало ожидать, удар, направленный первоначально против бывших сторонников Зиновьева и Каменева, обрушился вскоре и на представителей других оппозиционных в прошлом групп. Так, в марте-апреле 1935 г. в Москве Особым совещанием при НКВД СССР ряд известных деятелей партии (А.Г. Шляпников, С.П. Медведев, С.И. Масленников и др.) были осуждены по сфальсифицированному делу так называемой «московской контрреволюционной организации — группы «рабочей оппозиции»». Фактически они пострадали за то, что в 1921 г. во время дискуссии по материалам X съезда партии поддерживали платформу «рабочей оппозиции»[355].

Непосредственным продолжением репрессивного курса против бывших оппозиционеров было так называемое «кремлёвское дело». В январе-апреле 1935 г. органы НКВД арестовали группу служащих правительственных учреждений, расположенных в Кремле (уборщиц, библиотекарей, сотрудников секретариата Президиума ЦИК, управления коменданта Кремля и т.д.). Их обвинили в создании террористической группы, готовившей покушения на руководителей государства и, в первую очередь, на Сталина. Поскольку среди арестованных находились родственники Л.Б. Каменева, его объявили одним из вдохновителей заговора[356].

В связи с «кремлёвским делом» 3 марта 1935 г. Политбюро приняло решение об освобождении от обязанностей секретаря ЦИК СССР А.С. Енукидзе. (Его обвиняли в покровительстве террористам.) Это повлекло другие перестановки в руководстве государства. В тот же день секретарём ЦИК СССР был утверждён А.И. Акулов, занимавший пост прокурора СССР, а прокурором стал его первый заместитель А.Я. Вышинский[357].

Волна террора, организованного сразу же после убийства Кирова, захватила не только членов партии и бывших оппозиционеров. 25 декабря 1934 г. Политбюро санкционировало (по просьбе ЦК компартии Азербайджана) «высылку из Азербайджана в административном порядке в концлагеря с конфискацией имущества 87 семейств кулаков, злостных антисоветских элементов, в прошлом владельцев крупных капиталистических предприятий, беглых кулаков из других районов Союза»[358]. 27 декабря 1934 г. аналогичное решение было принято по Украине. Политбюро утвердило акцию переселения из западных приграничных районов республики в восточные её районы нескольких тысяч хозяйств «ненадёжного элемента», а также обязало НКВД «выслать в порядке репрессии с западных приграничных районов 2000 антисоветских семейств»[359]. Так называемый «социально чуждый элемент» — уцелевших представителей дворянства, буржуазии и т.д. — выселяли в массовом порядке из Москвы и Ленинграда. 15 марта 1935 г. Политбюро утвердило «Мероприятия по усилению охраны границ Ленинградской области и Карельской АССР». Они предусматривали выселение всего «неблагонадёжного элемента из пограничных районов Ленинградской области и Карельской АССР в районы Казахстана и Западной Сибири». Осуществление этой акции поручалось новому секретарю ленинградского обкома А.А. Жданову и новому начальнику управления НКВД по Ленинградской области Л.М. Заковскому[360].

Повсеместно раскрывались всевозможные «контрреволюционные» и «террористические» заговоры. По подсчётам В. Маслова и Н. Чистякова, только в декабре 1934 г. по закону от 1 декабря было репрессировано 6501 человек[361].

Настроения Сталина и других руководителей партии в этот период отражали обстоятельства принятия постановления ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 г. «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних», которое стало достойным продолжением закона от 1 декабря 1934 г. 19 марта 1935 г. Ворошилов направил на имя Сталина, Молотова и Калинина письмо, в котором говорилось: «Посылаю вырезку из газеты «Рабочая Москва» за № 61 от 15.III.35 г., иллюстрирующую, с одной стороны, те чудовищные формы, в которые у нас в Москве выливается хулиганство подростков, а, с другой — почти благодушное отношение судебных органов к этим фактам (смягчение приговоров наполовину и т.д.)[362].

Тов. Буль (Л.Д. Буль — начальник управления милиции по Москве и Московской области. — О.Х.), с которым я разговаривал по телефону по этому поводу, сообщил, что случай этот не только не единичен, но что у него зарегистрировано до 3000 злостных хулиганов-подростков, из которых около 800 бесспорных бандитов, способных на всё. В среднем он арестовывает до 100 хулиганствующих и беспризорных в день, которых не знает куда девать (никто их не хочет принимать). Не далее как вчера 9-ти летним мальчиком ножом ранен 13-ти летний сын зам. прокурора Москвы т. Кобленца.

…Не только Буль, но также Хрущёв, Булганин и Ягода заявляют, что они не имеют никакой возможности размещать беспризорных из-за отсутствия детдомов, а, следовательно, и бороться с этой болячкой.

Думаю, что ЦК должен обязать НКВД организовать размещение не только беспризорных, но и безнадзорных детей немедленно и тем обезопасить столицу от всё возрастающего «детского» хулиганства. Что касается данного случая, то я не понимаю, почему этих мерзавцев не расстрелять. Неужели нужно ждать пока они вырастут ещё в больших разбойников?»[363]

Скорее всего, под влиянием этого обращения Молотов (несомненно, согласовав вопрос со Сталиным) дал поручение новому прокурору СССР Вышинскому подготовить проект постановления о борьбе с преступностью несовершеннолетних. 29 марта Вышинский представил на имя Молотова проект постановления, который затем был вынесен на рассмотрение Политбюро. Сталин проявил к проекту большой интерес и внёс в него значительную правку принципиального характера. Вариант Вышинского отличался определённой умеренностью и обтекаемостью формулировок. Его первый пункт гласил: «К несовершеннолетним, уличённым в совершении систематических краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий и т.п., применять, по усмотрению суда, как меры медико-педагогического воздействия, так и меры уголовного наказания». Сталина такие формулировки не удовлетворили, и он внёс в текст изменения, после которых первый пункт звучал так: «К несовершеннолетним, начиная с 12-летнего возраста, уличённым в совершении краж, в причинении насилия, телесных повреждений, увечий, в убийстве или в попытке к убийству, привлекать к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания»[364]. Именно в таком виде постановление было утверждено Политбюро и 8 апреля 1935 г. опубликовано в газетах.

20 апреля 1935 г. Политбюро утвердило секретное разъяснение органам суда и прокуратуры о том, что к числу мер уголовного наказания, предусмотренных законом от 7 апреля по отношению к несовершеннолетним, начиная с 12-летнего возраста, «относится также и высшая мера уголовного наказания (расстрел)». Соответственно были отменены старые положения уголовного кодекса, запрещавшие применять расстрел к лицам, не достигшим 18-летнего возраста[365].

Продолжением государственно-террористических акций начала 1935 г. была так называемая проверка партийных документов. Инициатором её проведения вновь был Сталин. В мае 1935 г. под его диктовку подготовили и разослали на места письмо ЦК ВКП(б) о беспорядках в учёте, выдаче и хранении партийных документов. В письме выдвигалось требование навести порядок в партийном хозяйстве и исключить возможность проникновения в партию чуждых элементов. Формально намеченное мероприятие предполагало проверку наличия и подлинности партийных билетов и учётных карточек. Однако фактически проверка, проходившая в мае-декабре 1935 г., представляла собой чистку с применением арестов.

Проведением проверки занимались партийные органы совместно с НКВД. О характере их взаимодействия свидетельствовали доклады руководителей республиканских НКВД и областных управлений НКВД, которые приходили в Москву на имя руководившего чисткой Ежова. «В соответствии с директивами НКВД СССР, — докладывали, например, руководители НКВД Белоруссии, — были даны специальные указания местным органам НКВД о пересмотре имеющихся материалов в отношении членов партии, проходивших по разным делам, по заявлениям рабочих, колхозников и по групповым агентурным делам… Все эти данные было предложено передать соответствующим партийным организациям и во всех случаях, когда будут разоблачены явные враги и подозрительные, немедленно арестовывать их, и следствием устанавливать пути и каналы прихода этих людей в партию и практическое использование ими своего пребывания в партии в контрреволюционных и шпионских целях»[366]. НКВД Украины за несколько месяцев, в течение которых проводилась проверка, предоставил партийным органам досье на 17368, управления НКВД по Ивановской области — на 3580, по Западной области — на 3233 коммунистов[367]. В свою очередь, партийные органы передавали в НКВД данные на исключённых в ходе проверки из партии. Чекисты брали их на учёт, вели за ними агентурное наблюдение. Многие из исключённых были арестованы. Как сообщил Ежов на пленуме ЦК в конце декабря 1935 г., по неполным данным на 1 декабря 1935 г., в связи с исключением из партии было арестовано 15.218 «врагов» и разоблачено свыше ста «вражеских организаций и групп»[368]. На совещании по итогам проверки партдокументов, проходившем 25 января 1936 г. в отделе организационно-партийных органов ЦК ВКП(б), Ежов предупредил, что «чистка» не завершена и среди исключённых из партии остались «враги», всё ещё не привлечённые к судебной ответственности. «…Мы должны вести соответствующую работу и тут надо обязать первых секретарей крайкомов, чтобы они связались с органами НКВД и дали нам персональный список, кого надо в административном порядке высылать из края немедленно», — говорил Ежов[369].

Всего за время кампании проверки было отобрано почти 250 тыс. партийных билетов.

Карательные акции по «очистке» страны от «социально чуждых» и «антисоветских элементов», проведённые в декабре 1934—начале 1935 гг., в значительной мере походили на те операции, которые были организованы два года спустя и стали прологом «большого террора». Однако в 1935 г. такие акции были постепенно свёрнуты. Продолжавшиеся репрессии касались преимущественно членов партии, главным образом тех, кто имел отношение к прошлым оппозициям. По отношению же к широким массам власти явно демонстрировали стремление к «примирению», готовность простить и забыть прежние «преступления». В 1935 г. продолжалась политика «умиротворения» общества, предпринимались попытки преодолеть острейшие социальные противоречия, порождённые предшествующими «раскулачиваниями», борьбой с «вредителями» и «социальными чужаками».

Уже 31 января 1935 г., в самый разгар репрессий, Политбюро, по предложению Сталина, приняло принципиальное решение о внесении существенных изменений в конституцию, в частности, в избирательную систему. Через несколько дней о намерении советского руководства изменить избирательную систему («в смысле замены не вполне равных выборов равными, многостепенных — прямыми, открытых — закрытыми») сообщили газеты. Затем этот вопрос обсуждался на VII съезде Советов и стал объектом широкой пропагандистской кампании.

Обещая новую конституцию, сулившую предоставление полноценных гражданских прав многим «бывшим» и «социально чуждым», правительство предпринимало также некоторые вполне конкретные акции по «умиротворению» общества, реально облегчавшие положение миллионов людей.

Важным шагом на пути «умиротворения» было постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О порядке производства арестов», принятое 17 июня 1935 г. Более радикальное, чем знаменитая инструкция от 8 мая 1933 г., постановление предусматривало, что «аресты по всем без исключения делам органы НКВД впредь могут производить лишь с согласия соответствующего прокурора», а также устанавливало сложный порядок согласования арестов руководящих работников, специалистов и членов партии с руководителями наркоматов, ведомств и партийных комитетов. Разрешения на аресты руководящих работников союзных и республиканских наркоматов, а также состоящих на службе в учреждениях инженеров, агрономов, профессоров, врачей, руководителей научных учреждений давались по согласованию с соответствующим наркомом; разрешения на аресты членов и кандидатов ВКП(б) — по согласованию с секретарями районных, краевых, областных комитетов, ЦК нацкомпартий, а коммунистов, занимавших руководящие должности в наркоматах СССР, — по получении согласия председателя Комиссии партийного контроля и т.д.[370] Новые порядки несколько осложняли работу НКВД и создавали хоть какую-то гарантию от массового произвола. Не случайно, в 1937–1938 гг. это постановление было фактически отменено.

26 июля 1935 г. Политбюро приняло решение, касающееся судьбы значительной части крестьянства: «О снятии судимости с колхозников» (оно было оформлено как постановление СНК и ЦИК СССР от 29 июля). Постановление предписывало «снять судимость с колхозников, осужденных к лишению свободы на сроки не свыше 5 лет, либо к иным, более мягким мерам наказания и отбывших данное им наказание или досрочно освобождённых до издания настоящего постановления, если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах, хотя бы они в момент совершения преступления были единоличными». Действие постановления не распространялось на осужденных за контрреволюционные преступления, на осужденных по всем преступлениям на сроки свыше 5 лет лишения свободы, на рецидивистов и т.д., однако, и без этого оно затрагивало интересы сотен тысяч крестьян. Снятие судимости, согласно постановлению, освобождало крестьян от всех правоограничений, связанных с нею. Для проведения постановления в жизнь в районах, краях, областях и союзных республиках, не имевших краевого и областного деления, создавались комиссии в составе прокурора, председателя суда, начальника управления НКВД, во главе с председателем соответствующего исполкома. Работу по снятию судимости с колхозников предполагалось закончить к 1 ноября 1935 г.[371]

Как обычно, в срок решение выполнено не было. На 5 декабря 1935 г., как сообщал в Политбюро прокурор СССР А.Я. Вышинский, по СССР судимость была снята со 125.192 колхозников, в то время как только в одной Челябинской области подлежало рассмотрению 40 тыс. дел. По предложению Вышинского, Политбюро продлило сроки проведения мероприятия до 1 марта 1936 г.[372] 25 апреля 1936 г. в очередной докладной на имя Сталина, Калинина и Молотова Вышинский подвёл итоги кампании. Он сообщил, что с 29 июля 1935 г. по 1 марта 1936 г. по СССР судимость была снята с 556.790 колхозников (кроме этого, 212.199 колхозников были освобождены от судимости в 1934 г. на Украине по решению правительства республики). Несмотря на столь значительные результаты, Вышинский предложил дополнительно проверить те регионы страны, где наблюдался высокий процент отказов в снятии судимости. Политбюро утвердило это предложение[373].

Одновременно с кампанией по снятию судимости с колхозников проводилось широкомасштабное освобождение из заключения, а также снятие судимости и всех связанных с ней правоограничений с должностных лиц, осужденных в 1932–1934 гг. за «саботаж хлебозаготовок» и выпуск денежных суррогатов (местных трудовых займов, бонн и т.п.). 10 августа 1935 г. Политбюро утвердило постановление ЦИК по этому поводу. Необходимость освобождения из заключения и снятия судимости с этой категории осужденных объяснялись в постановлении тем, «что совершённые указанными выше должностными лицами преступления не были связаны с какими-либо корыстными мотивами и являлись в подавляющем большинстве случаев результатом неправильного понимания осужденными своих служебных обязанностей»[374]. Как сообщал 10 декабря 1935 г. в правительство и ЦК ВКП(б) Вышинский, в соответствии с решением об амнистии должностных лиц по предварительным данным было освобождено от наказания 54 тыс. и представлено к освобождению более 24 тыс. человек[375].

В конце 1935 г. дошла очередь до пересмотра дел осужденных по известному закону от 7 августа 1932 г. Поскольку этот закон был чрезвычайно жестоким, правительство уже через несколько месяцев после его издания пыталось ввести некоторые ограничения на его применение. Постановление Политбюро от 1 февраля 1933 г. и изданное на его основе постановление Президиума ЦИК от 27 марта 1933 г. требовали прекратить практику привлечения к суду по закону от 7 августа «лиц, виновных в мелких единичных кражах общественной собственности, или трудящихся, совершивших кражи из нужды, по несознательности и при наличии других смягчающих обстоятельств». 11 декабря 1935 г. Вышинский обратился в ЦК, СНК и ЦИК с запиской, в которой утверждал, что эти требования не выполняются и предлагал принять новое решение, на этот раз о пересмотре дел осужденных по закону от 7 августа. Вопрос рассматривался членами Политбюро 15 января 1936 г. Сталин согласился с доводами Вышинского и поставил на его записке резолюцию: «За (постановление не опубликовывать)»[376]. В подписанном 16 января постановлении ЦИК и СНК СССР «О проверке дел лиц, осужденных по постановлению ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»» Верховному суду, Прокуратуре и НКВД поручалось проверить правильность применения постановления от 7 августа в отношении всех лиц, осужденных до 1 января 1935 г. Специальные комиссии должны были проверить приговоры на предмет соответствия постановлению Президиума ЦИК от 27 марта 1933 г. Комиссии могли ставить вопрос о сокращении срока заключения, а также о досрочном освобождении. Пересмотр дел предстояло провести в шестимесячный срок.

Шесть месяцев спустя, 20 июля 1936 г., Вышинский доложил Сталину, Молотову и Калинину, что пересмотр дел на основании постановления от 16 января 1936 г. завершён. Всего было проверено более 115 тыс. дел и более чем в 91 тыс. случаях применение закона от 7 августа признано неправильным. В связи со снижением мер наказания из заключения были освобождены 37.425 человек (32 процента всех проверенных)[377].

Кампании по пересмотру дел, освобождения из заключения и амнистии свидетельствовали о намерении режима «примириться» с теми слоями населения, которые, хотя и были «социально близкими», но в силу всеобщности террора попали под его удар. Среди всех репрессированных они составляли меньшинство. Гораздо большую проблему для власти представляли «социально чуждые элементы», в число которых входили высланные «кулаки», казачество, представители правящих до революции классов и т.д. Все они относились к категории так называемых «лишенцев», — подвергались репрессиям, дискриминации и были лишены основных гражданских прав. Эта категория населения была достаточно многочисленной. Например, только ссыльных крестьян («раскулаченных» с семьями) весной 1935 г. насчитывалось более миллиона (445 тыс. были заняты в сельхозартелях и 640 тыс. в промышленности — на золотодобыче, на лесозаготовках, в строительстве и т.д.)[378]. Дополнительные сложности для правительства создавало то обстоятельство, что совершеннолетними становились миллионы детей «лишенцев», носившие клеймо гражданской неполноценности в силу происхождения. Это не только противоречило провозглашаемым официальной пропагандой лозунгам о коренном изменении социальной структуры общества и грядущей в связи с этим демократизацией конституционных норм, но грозило постоянным «воспроизводством» «социально чуждых» слоёв населения.

Осознавая необходимость перемен в этой сфере, сталинское руководство постепенно восстанавливало «лишенцев» в правах, хотя проводилась эта политика медленно и непоследовательно. Особенно наглядно эта непоследовательность проявлялась по отношению к трудпоселенцам — ссыльным крестьянам. В 1935–1936 гг. истекал установленный законом пятилетний срок высылки сотен тысяч «кулаков», репрессированных в первый период коллективизации (в 1930–1931 гг.), а поэтому особенно остро встал вопрос об их дальнейшей судьбе. Опыт восстановления части бывших «кулаков» в правах в предшествующие годы показывал, что большинство из них предпочитали покидать места ссылки. Поэтому по предложению руководства НКВД восстановление в правах ссыльных крестьян, широко проводившееся с 1935 г., сопровождалось запретом на отъезд из мест ссылки[379]. Таким образом, основная масса бывших «кулаков» получала лишь формальные «гражданские права». Хотя, учитывая характер режима, — это было немаловажным «достижением».

Сигналом к новой шумной демонстрации «примирения» с «социально чуждыми элементами» была политическая сценка, разыгранная Сталиным на совещании комбайнёров в самом начале декабря 1935 г. Когда башкирский колхозник А. Гильба заявил с трибуны совещания: «Хотя я и сын кулака, но я буду честно бороться за дело рабочих и крестьян и за построение социализма», Сталин бросил ставшую знаменитой фразу: «Сын за отца не отвечает»[380]. Последующие акции показали, что растиражированный пропагандой сталинский «афоризм» появился не случайно. Сталин обозначил, что является автором тех послаблений, которые в последующие месяцы получили сотни тысяч «социально чуждых».

23 декабря 1935 г. Политбюро (а затем и Совнарком) одобрили подготовленный прокурором СССР А.Я. Вышинским и наркомом внутренних дел Г.Г. Ягодой циркуляр об использовании на работе лиц, высланных и сосланных в административном порядке, и приёме их детей в учебные заведения. Циркуляр, отправленный руководителям управлений НКВД и прокурорам на места, разрешал использовать по специальности в учреждениях и на предприятиях (кроме оборонных) инженеров, техников, врачей, агрономов, бухгалтеров и пр., сосланных в административном порядке по постановлению Особого совещания при НКВД, а также квалифицированных рабочих (за исключением тех случаев, когда Особое совещание специально запрещало использование по специальности). Научные работники получали право работать по своей специальности в местах ссылки или высылки в том случае, «если они высланы или сосланы из столиц, промышленных пунктов и пограничной полосы в порядке очистки этих местностей от социально-опасных элементов». Дети, «высланные или сосланные как иждивенцы своих родителей», подлежали «приёму в учебные заведения по месту ссылки или высылки в порядке перевода»[381]. Несмотря на то, что во многих случаях этот циркуляр имел чисто декларативное значение (в отдалённых районах просто не существовало необходимых рабочих мест), он в определённой степени облегчил положение многих ссыльных и высланных.

Такое же значение, несмотря на явную декларативность по отношению ко многим категориям «социально чуждых», имело постановление ЦИК и СНК СССР о новых правилах приёма в высшие учебные заведения и техникумы (судя по визе, проект постановления был подготовлен Вышинским), утверждённое Политбюро 29 декабря 1935 г. Если раньше приём в высшие учебные заведения и техникумы «детей нетрудящихся и лиц, лишённых избирательных прав», не допускался, то по новому закону все ограничения при приёме, «связанные с социальным происхождением лиц, поступающих в эти учебные заведения, или с ограничением в правах их родителей» отменялись[382]. Ссыльная молодёжь в большинстве своём не могла воспользоваться этим законом, так как не имела права выезда из ссылки, но некоторые категории «социально чуждой» молодёжи приобрели новые перспективы.

Несмотря на общую жёсткую линию в отношении права выезда ссыльных из мест ссылки, в некоторых случаях правительство разрешало ссыльной и высланной молодёжи относительно свободное передвижение по стране или в отдельных регионах.

27 января 1935 г. группа молодёжи, высланной с родителями из Ленинграда в Уфу, обратилась с телеграммой на имя Сталина, Молотова и Ягоды. «Мы, нижеподписавшиеся юноши и девушки в возрасте от 18 до 25 лет, высланные из Ленинграда за социальное прошлое родителей или родственников, находясь в крайне тяжёлом положении, — говорилось в телеграмме, — обращаемся к Вам с просьбой снять с нас незаслуженное наказание — административную высылку, восстановить во всех гражданских правах и разрешить проживание на всей территории Союза. Не можем отвечать за социальное прошлое родных в силу своего возраста, с прошлым не имеем ничего общего, рождены в революцию, возращены и воспитаны советской властью, являемся честными советскими студентами, рабочими и служащими. Горячо желаем снова влиться в ряды советской молодёжи и включиться в стройку социализма». В тот же день Молотов переслал телеграмму Вышинскому с резолюцией: «Прошу Вас от себя и от т. Сталина внимательно и быстро разобраться в этом деле — надо дать ответ и, видимо, — пойти им навстречу»[383]. Вышинский немедленно сообщил Молотову, что затребовал дела уфимских заявителей и одновременно поставил вопрос о возможности принятия общего постановления, предусматривающего отмену высылки для всех молодых людей, высланных в административном порядке вместе с родителями[384]. Эта идея Вышинского, однако, поддержки не получила. Было решено ограничиться решением по конкретному ленинградскому случаю. 28 февраля 1936 г. Политбюро утвердило подготовленное Вышинским и заместителем наркома внутренних дел СССР Г.Е. Прокофьевым постановление СНК и ЦК: «В отношении учащихся высших учебных заведений или занимающихся самостоятельным общественно полезным трудом, высланных в 1935 г. из Ленинграда в административном порядке вместе с их родителями, в связи с социальным происхождением и прошлой деятельностью последних, но лично ничем не опороченных, — высылку отменить и разрешить им свободное проживание на всей территории Союза ССР»[385]. 14 марта Вышинский сообщил Сталину и Молотову, что проверке на основании постановления от 28 февраля подлежали около 6 тыс. дел[386].

Столь же ограниченное значение имело постановление ЦИК СССР от 10 июля 1936 г. «О разрешении Игарскому горсовету предоставлять льготы отдельным категориям спецпереселенцев и их семьям». Это решение было инициировано секретарём Игарского горкома ВКП(б) В. Остроумовой, которая 25 мая 1936 г. обратилась с обширным письмом к Сталину и Молотову. Остроумова обращала внимание, в частности, на то, что даже восстановленные в правах спецпереселенцы (в основном, молодёжь) не имели права выезжать из Игарки. Она сообщала, что «опубликование декрета о праве поступления в высшие учебные заведения вне зависимости от социального происхождения вызвало большой подъём среди молодёжи Игарки. Горсовет, горком получили ряд заявлений от оканчивающих 7-ми и 10-летку о содействии в выезде и поступлении в высшие учебные заведения… Но краевые организации (Наркомвнудел) прислали разъяснение, что поездка в высшие учебные заведения детей спецпереселенцев и восстановленных в правах по Красноярскому краю разрешается не дальше гор. Красноярска и, кроме того, в каждом конкретном случае — с разрешения краевого Наркомвнудела». Остроумова просила дать возможность Игарскому горсовету самостоятельно восстанавливать в правах наиболее проверенных рабочих-стахановцев из детей спецпереселенцев до 25-летнего возраста, пробывших в Игарке не менее 5 лет; давать разрешение на передвижение восстановленных в правах спецпереселенцев в пределах Енисейского Заполярья, а также на выезд во все города СССР отличникам учёбы из детей спецпереселенцев для поступления в вузы[387]. Вопрос рассматривался в Политбюро, которое решило удовлетворить эти просьбы Остроумовой.

29 марта 1936 г. Сталин, Молотов, Каганович и Ворошилов поставили свои подписи под постановлением Политбюро по делу колхозницы Обозной[388], имевшим ярко выраженный пропагандисткий характер. Из многих случаев дискриминации детей «кулаков» и других «лишенцев» был избран факт отказа в приёме на курсы трактористов 17-летней колхознице из Северо-Кавказского края Л.А. Обозной на том основании, что она — дочь высланного кулака. Обозная обратилась с жалобой в ЦК, сельскохозяйственный отдел провёл проверку дела, а руководство партии решило поднять его на принципиальную высоту, проиллюстрировав действенность лозунга «сын за отца не отвечает». Постановление ЦК, в котором осуждался незаконный отказ в приёме Обозной на курсы как «нарушение указаний партии и правительства», было опубликовано в газетах.

Ещё через несколько недель, 21 апреля 1936 г., в газетах было помещено постановление ЦИК (днём раньше утверждённое Политбюро) о казаках Северо-Кавказского и Азово-Черноморского краев. «Учитывая преданность казачества советской власти», правительство отменило ранее существовавшие ограничения на службу казачества в Красной армии. Тогда же Политбюро утвердило приказ наркома обороны о создании казачьих кавалерийских частей.

Определяющее значение для «умиротворения» общества имело продолжение в 1935–1936 гг. «умеренной» экономической политики. Особенно значительные уступки после долгих лет коллективизации и продразвёрстки были сделаны крестьянству. Документы второго съезда колхозников-ударников (февраль 1935 г.), утверждённые затем правительством в качестве закона, давали определённую гарантию на ведение и расширение личных подсобных хозяйств. Приусадебные хозяйства колхозников, благодаря этому, развивались в годы второй пятилетки особенно быстрыми темпами, что способствовало некоторому подъёму сельскохозяйственного производства и улучшению продовольственного положения страны. В 1937 г. в общем объёме валовой продукции колхозного сектора удельный вес приусадебных хозяйств составлял по картофелю и овощам 52,1, по плодовым культурам — 56,6, по молоку — 71,4, по мясу — 70,9 процентов[389]. Приобретя столь важное экономическое значение, личные крестьянские хозяйства постепенно превращались в основу формирования объективно антиколхозных, «квазичастнособственнических» отношений. Во второй половине 30-х годов в деревне наблюдалась тенденция передачи колхозных земель в аренду крестьянам, причём в размерах, значительно превышающих установленные законом предельные нормы приусадебных хозяйств. Нередко крестьяне распоряжались своими наделами как собственники — продавали, дарили, сдавали в аренду.

Схожие «рыночные» процессы усилились в 1935–1936 гг. и в индустриальных отраслях. Продолжалось некоторое расширение прав хозяйственных руководителей. Приоритет государства в экономической иерархии дополнялся горизонтальными отношениями между предприятиями, которые включали в себя неплановые и даже нелегальные обмены и соглашения, сглаживавшие противоречия жёсткого централизованного планирования. Большую дееспособность экономической системе придавала активная политика материального стимулирования труда. Пик практической реализации лозунгов о «зажиточной жизни» пришёлся на 1935–1936 гг., когда произошла отмена карточной системы и поощрялась выплата сверхвысоких стахановских заработков.

Относительно сбалансированная экономическая политика способствовала достижению значительных результатов. В экономическом отношении 1935–1936 гг. были одним из самых успешных периодов довоенных пятилеток.

Стремление обеспечить устойчивое развитие народного хозяйства было, скорее всего, одной из главных причин продолжения «умеренной» политики в течение почти двух лет после убийства Кирова. Советские руководители, наученные печальным опытом предшествующих кризисов, хорошо знали, какие экономические проблемы создаёт политическая неустойчивость в стране, какими издержками оборачивается каждая репрессивно-политическая кампания. Многие факты позволяют предполагать, что сталинское руководство в этот период действительно рассчитывало на успех «умиротворения» общества, на достижение определённой социальной стабильности на основе «примирения» хотя бы с частью тех слоёв населения, которые в предшествующие несколько лет подвергались дискриминации и репрессиям. Свою роль играли внешнеполитические расчёты — надежды на «полевение» западноевропейских стран, одним из главных факторов которого Сталин считал благоприятный образ «процветающего» и «демократического» СССР. В сопроводительной записке к проекту решения Политбюро об изменениях в конституции и создании конституционной комиссии, которое было принято Политбюро 31 января 1935 г., Сталин, например, писал: «По-моему, дело с конституцией Союза ССР состоит куда сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Во-первых, систему выборов надо менять не только в смысле уничтожения её многостепенности. Её надо менять ещё в смысле замены открытого голосования закрытым (тайным) голосованием. Мы можем и должны пойти в этом деле до конца, не останавливаясь на полдороге. Обстановка и соотношение сил в нашей стране в данный момент таковы, что мы можем только выиграть политически на этом деле. Я уже не говорю о том, что необходимость такой реформы диктуется интересами международного революционного движения, ибо подобная реформа обязательно должна сыграть роль сильнейшего орудия, бьющего по международному фашизму…»[390]

В общем, ситуация в стране в 1935–1936 гг. свидетельствовала о том, что Сталин на данном этапе рассчитывал достичь поставленной цели при помощи совмещения репрессивно-террористических акций с относительно «умеренной» политикой. Хотя уровень репрессий был высоким (в 1935 г. по делам, расследуемым НКВД, было осуждено 267 тыс., а в 1936 г. — 274 тыс. человек[391]), он не достиг чрезвычайных размеров как периода «раскулачивания» в начале 1930-х гг., так и времени «большого террора» 1937–1938 гг. Смягчение же нажима на «социально чуждые» слои населения и особенно демонстративное «примирение» с молодым поколением «бывших» (прежде всего с детьми «кулаков») по принципу «сын за отца не отвечает», вселяло надежды на относительно мирное упрочение социальной стабильности и преодоление наиболее острых противоречий, порождённых прежними репрессивными акциями.

Вместе с тем относительное равновесие «умеренной» и террористической политики оставалось шатким. Время от времени руководство страны провоцировало репрессивные акции, способные стать детонатором нового усиления террора. Особое внимание в этой связи в литературе обращается на так называемое стахановское движение — кампанию за повышение производительности труда, начавшуюся в сентябре 1935 г. с рекорда донецкого шахтёра А. Стаханова. Позволив в ряде случаев улучшить положение дел на производстве, это движение породило немало проблем, усугублённых политикой правительства. Руководство страны откровенно использовало движение для организации очередного «большого скачка» — резкого одновременного повышения производительности труда. На предприятиях начали внедрять «сплошную стахановизацию», требовать, чтобы достижения отдельных рабочих-«маяков» превращались в норму для целых коллективов. Сделать же это было невозможно, ибо стахановцам для рекордов готовили особые условия. Подхлёстывание «сплошной стахановизации» порождало массовую штурмовщину и вело к дезорганизации управления производством.

«Козлами отпущения» за этот провал были сделаны так называемые «саботажники» и «консерваторы» из хозяйственных руководителей, которые якобы не перестроились и мешали работать стахановцам. Их искали повсюду: и среди рабочих, и, особенно, среди инженерно-технических работников[392]. Поводом для преследования могло стать неосторожное слово в адрес стахановцев, производственные неполадки, невыполнение плана. Технические, организационные проблемы оценивались как политические. «Товарищ Сталин, — разъяснял журнал Наркомата юстиции «Советская юстиция», — говорил, что стахановское движение является в основе своей глубоко революционным, а поэтому Прокуратура Республики считает, что сознательный срыв стахановского движения является действием контрреволюционным»[393].

Особенно опасными для политики «умиротворения» были непрекращающиеся чистки в ВКП(б) и террор против бывших оппозиционеров. Охватывая первоначально сравнительно незначительную часть общества, эти акции достигали, однако, такого ожесточения, что грозили всеобщей дестабилизацией. Не успела закончиться проверка партийных документов, как началась кампания их обмена, также сопровождавшаяся массовыми исключениями из партии и арестами. Одновременно, с начала 1936 г., НКВД начало активную «разработку» бывших троцкистов и зиновьевцев, как находящихся на свободе, так и отбывающих заключение или ссылку. Под предлогом активизации троцкистско-зиновьевского террористического подполья проводились новые репрессии против бывших оппозиционеров. Под непосредственным контролем Сталина в НКВД фабриковали материалы для проведения первого «большого» московского процесса над Каменевым, Зиновьевым и их сторонниками[394]. Начавшись с троцкистов и зиновьевцев, репрессии стремительно охватывали всё более широкие слои партийно-государственной номенклатуры, а затем обрушились на всё общество.

После убийства Кирова в руководстве ВКП(б) произошла определённая кадровая перегруппировка, выдвижение новых лиц, некоторое изменение обязанностей старых соратников Сталина.

1 февраля 1935 г. пленум ЦК ВКП(б) утвердил членами Политбюро А.И. Микояна и В.Я. Чубаря, а кандидатами в члены Политбюро А.А. Жданова и Р.И. Эйхе. Если оценивать эти перестановки, руководствуясь версией о существовании в Политбюро «фракций» «умеренных» и «радикалов», то придётся признать, что после убийства Кирова в Политбюро усилились позиции «умеренных». Достаточно осторожным и «умеренным» политиком был Чубарь, обвинённый в 1938 г. в связях с Рыковым и в «правых» настроениях. К «умеренным» некоторые историки причисляют также Жданова (подробнее об этом будет сказано в следующем параграфе). Скорее, к «умеренным», чем к «радикалам», можно было бы отнести также Эйхе, репрессированного в 1938 г.

Однако, на самом деле, перестановки в Политбюро не имели никакого особого политического значения, а предопределялись скорее формальной процедурой заполнения вакансий. Микоян и Чубарь заняли места полных членов Политбюро взамен Кирова и умершего Куйбышева потому, что имели на это право как старейшие кандидаты в члены Политбюро (с 1926 г.), занимавшие к тому же важные посты (Микоян был наркомом пищевой промышленности СССР, а Чубарь — заместителем председателя Совнаркома СССР). Эйхе был выдвинут на освободившуюся должность кандидата в члены Политбюро с явно демонстративной целью — как секретарь крупнейшей Западно-Сибирской партийной организации. Постоянно находясь за тысячи километров от Москвы, реально он не мог участвовать в работе Политбюро. Жданов же, наоборот, уже не мог оставаться вне Политбюро. Как секретарь ЦК ВКП(б) с начала 1934 г., он фактически работал как член Политбюро и нередко визировал решения Политбюро. Решающим обстоятельством, предопределившим его вхождение в Политбюро, был, конечно, тот факт, что Жданов наследовал Кирову на посту руководителя ленинградской партийной организации.

Гораздо большее значение для реального распределения ролей в высших эшелонах власти имело решение Политбюро о перестановках на руководящих партийно-государственных постах, принятое 27 февраля 1935 г. Судя по подлинному протоколу, это важное постановление могло быть принято на встрече группы членов Политбюро. Сам оригинал постановления был написан Поскрёбышевым (а, значит, скорее всего, продиктован Сталиным), после чего завизирован Сталиным. Под сталинской подписью одним тёмнокрасным карандашом расписались Каганович, Орджоникидзе, Молотов, Ворошилов, Микоян. Калинин, как следует из секретарской пометки, был опрошен (видимо, по телефону)[395]. В соответствии с этим постановлением, член Политбюро А.А. Андреев был освобождён от поста наркома путей сообщения и назначен секретарём ЦК ВКП(б). На его место в Наркомат путей сообщения был переведён Л.М. Каганович, который сохранил пост секретаря ЦК, но был освобождён от обязанностей председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) и секретаря Московского областного комитета партии. Председателем Комиссии партийного контроля вместо Кагановича был назначен Н.И. Ежов, ставший незадолго до этого также секретарём ЦК. Ещё одну часть «наследства» Кагановича — пост секретаря московского обкома ВКП(б) — получил другой выдвиженец — Н.С. Хрущёв[396].

10 марта 1935 г. Политбюро утвердило постановление «О распределении обязанностей между секретарями ЦК», которое развивало и во многом объясняло истинный смысл постановления от 27 февраля. Новый секретарь ЦК Андреев был введён в состав Оргбюро ЦК и фактически стал руководителем этого органа — должен был вести заседания Оргбюро. Однако при этом в постановлении была сделана существенная оговорка — подготовка повестки Оргбюро возлагалась на двух секретарей ЦК — Андреева и Ежова. Андрееву было поручено также заведование промышленным отделом ЦК, которым до этого руководил Ежов, а также наблюдение за работой транспортного отдела и Управления делами ЦК ВКП(б). Ежов, освобождённый этим же постановлением от заведования промышленным отделом, получил под своё начало важнейший отдел руководящих парторганов. Наблюдение за работой остальных отделов ЦК, «особенно за отделом культуры и пропаганды», поручалось Сталину. Л.М. Каганович, оставшийся секретарём ЦК, также получил (дополнительно к своей новой должности наркома путей сообщения) «партийное поручение» — наблюдение за работой Московской областной и городской парторганизаций. Однако, в постановлении всячески подчёркивалось, что пост наркома путей сообщения для Кагановича отныне является основной обязанностью. Наблюдение за Москвой, оговаривало Политбюро, не должно проходить «в ущерб работе в НКПС». Последний пункт постановления от 10 марта гласил: «Разрешить т. Кагановичу обращаться как секретарю ЦК к обкомам и крайкомам за помощью и поддержкой по вопросам железнодорожного транспорта каждый раз, когда этого будет требовать обстановка»[397].

Кадровые перемещения в начале 1935 г. можно назвать рассредоточением влияния ближайших сталинских соратников. Л.М. Каганович, который в течение нескольких лет был первым заместителем Сталина в партии, в значительной мере утратил это положение. Формально на его место попал А.А. Андреев, назначенный секретарём ЦК, руководившим работой Оргбюро. Однако влияние Андреева на деятельность Оргбюро было изначально ограничено оговоркой о равной ответственности Андреева и Ежова за составление повесток Оргбюро, а также тем обстоятельством, что Каганович оставался как секретарём ЦК, так и членом Оргбюро. Роли Андреева и Ежова как бы уравновешивались в результате перестановок в руководстве отделами ЦК. Андреев — руководитель Оргбюро и член Политбюро, но заведующий относительно второстепенным промышленным отделом. Ежов — ответственный за составление повесток заседаний Оргбюро, не был членом Политбюро, но заведовал ключевым отделом руководящих партийных органов, а, значит, курировал кадровую политику партии и проведение важнейших политических кампаний.

Не входя формально даже в состав Политбюро, Ежов принимал активное участие в его работе. Именно ему Сталин поручал наиболее существенные задания, связанные с деятельностью НКВД, организацией политических чисток и решением кадровых вопросов. После успешного выполнения приказа Сталина об организации судов над зиновьевцами, обвинёнными в убийстве Кирова, Ежов фактически был назначен партийным надзирателем над НКВД. Уже 31 марта 1935 г. Политбюро передало на рассмотрение Ежова Положения об НКВД и Главном управлении государственной безопасности НКВД[398]. Контролируя в течение полутора лет деятельность НКВД, Ежов в конце концов был назначен руководителем этого наркомата. Одной из первых акций Ежова после его назначения на пост председателя КПК была также подготовка и проведение кампании «по упорядочению учёта, выдачи и хранения партбилетов». Внесённый Ежовым проект закрытого письма ЦК по этому поводу Политбюро одобрило 13 мая 1935 г.[399] С этого времени на протяжении почти полутора лет Ежов занимался организацией чисток в партии.

Секретарём ЦК остался также назначенный в Ленинград Жданов. Причём в отличие от Кирова, который, секретарствуя в Ленинграде, почти не принимал участия в московских делах, Жданов выполнял многочисленные обязанности секретаря ЦК в Москве. В связи с этим 20 апреля 1935 г. Политбюро приняло специальное постановление: «Для облегчения работы Секретариата ЦК обязать т. Жданова из трёх десятидневок месяца одну десятидневку проводить в Москве для работы в Секретариате ЦК»[400].

В общем, кадровые перестановки в высших эшелонах власти в начале 1935 г. можно охарактеризовать как рассредоточение функций в Секретариате ЦК. К трём секретарям ЦК (Сталин, Каганович, Жданов), разделившим между собой работу по управлению аппаратом ЦК в начале 1934 г., в 1935 г. добавилось ещё два секретаря, принявших на себя достаточно значительный груз обязанностей. Благодаря новому распределению функций фактически исчез пост могущественного второго секретаря ЦК, заместителя Сталина по партии, который на протяжении нескольких предыдущих лет занимал Каганович. Власть второго секретаря была разделена между несколькими функционерами. В определённой степени о рассредоточении в 1935–1936 гг. функций и влияния высших руководителей партии свидетельствуют также записи посетителей кабинета Сталина (приложение 4). Они демонстрируют две, видимо, взаимосвязанные тенденции. С одной стороны, явное сокращение времени, выделяемого Сталиным для общения с членами Политбюро, а с другой — определённое выравнивание интереса вождя к своим соратникам, причём, прежде всего, за счёт сокращения длительности встреч с прежними лидерами в этом отношении — Кагановичем и Молотовым.

Это, конечно, вовсе не означало, что Молотов или Каганович утратили свои позиции. Судя по протоколам Политбюро, Каганович, например, продолжал достаточно активную деятельность как один из руководителей партии, хотя основная часть вопросов, выносимых им на рассмотрение Политбюро, касалась теперь проблем железнодорожного транспорта. Как и прежде, во время отпуска Сталина в августе-сентябре 1935 и 1936 гг., Каганович руководил работой Политбюро — регулировал прохождение вопросов, визировал решения Политбюро и протоколы его заседаний. На имя Кагановича поступали в эти периоды обращения в ЦК.

Однако в 1935–1936 гг., судя по протоколам Политбюро, Каганович демонстративно старался согласовывать свои решения со Сталиным, воздерживался от проявления инициативы. Например, при утверждении в сентябре 1935 г. постановления СНК о придании контрактационным договорам силы закона Каганович оставил на сопроводительной записке Молотова следующую резолюцию: «Вопрос затрагивает широкие массы колхозников. Надо запросить мнение т. Сталина». Документ был послан Сталину (на нём имеется сталинская резолюция: «За»), и только после этого принят[401]. Аналогичные резолюции: «За (голосовать с т. Сталиным)», «За с запросом т. Сталина», «За (голосовать по телеграфу с т. Сталиным)» Каганович поставил на проектах решений Политбюро (за сентябрь 1935 г.) о награждении артиста В.И. Качалова орденом Трудового Красного Знамени, о разрешении приезда в Москву и предоставлении отпуска секретарю дальневосточного крайкома ВКП(б) Лаврентьеву, о предоставлении отпуска с лечением за границей Ежову и т.д.[402] Во многих случаях решения Политбюро, принятые в период отпуска Сталина в 1935 г., были результатом консультаций между Кагановичем и Молотовым[403].

Обращает на себя внимание изменение тональности писем Кагановича коллегам по Политбюро. И ранее восторженно-оптимистические в оценках Сталина и его деяний, в 1935–1936 гг. письма Кагановича превратились в неуемно льстивые и нелепые панегирики: «У нас тут дела идут неплохо. Чтобы коротко охарактеризовать, я могу коротко повторить то, что я и Микоян сказали т. Калинину, когда он поехал в Сочи. Перед отъездом он спрашивает нас, что передать Хозяину? Мы и сказали ему: передай, что «страна и партия так и хорошо заряжены, что стрелок отдыхает, а дела идут — армия стреляет». То что происходит, например, с хлебозаготовками этого года — это совершенно небывалая ошеломляющая наша победа — победа Сталинизма»[404]; «Главная наша последняя новость — это назначение Ежова. Это замечательное мудрое решение нашего родителя назрело и встретило прекрасное отношение в партии и стране»; «Вообще, без хозяина очень тяжело, а вот когда вы уехали — ещё тяжелее. Но приходится, к сожалению, загромождать делами в большом количестве хозяина и срывать ему отдых, в то время как словами не выскажешь насколько ценно его здоровье и бодрость для нас, так любящих его и для всей страны»[405]; «Вот брат, великая диалектика в политике, какою обладает наш великий друг и родитель в совершенстве»[406].

Растущая лесть Кагановича и его стремление чаще согласовывать решения Политбюро с отдыхавшим вне Москвы Сталиным отражало общую тенденцию сокращения самостоятельности Политбюро и возрастания единоличной власти Сталина. В 1935–1936 гг. окончательно стали правилом нарушения регулярности созыва очередных заседаний Политбюро — в среднем они проводились реже, чем раз в месяц (см. приложение 2). Большинство решений принимались опросом. Способ оформления подлинников протоколов, а также некоторые другие факты позволяют с большой долей уверенности предположить, что широкое распространение получили разного рода встречи отдельных членов Политбюро, подменявшие регулярные официальные заседания. Например, 4 сентября 1935 г. в одном из писем Каганович сообщал Орджоникидзе: «Сегодня обсуждали план IV кв[артала] и прибавили тебе к годовым лимитам 100 миллионов рубл. (речь идёт о капиталовложениях НКТП. — О.Х.), послали в целом вопрос на одобрение в Сочи (в Сочи отдыхал Сталин. — О.Х.)»[407]. В протоколах заседаний Политбюро это явно имевшее место обсуждение не зафиксировано. После согласования со Сталиным, утверждение плана IV квартала было оформлено как решение, принятое опросом членов Политбюро 7 сентября. Причём фактически опрос не проводился — подлинник постановления завизировал один лишь Молотов[408]. Этот пример можно считать достаточно типичным.

Документы за 1935–1936 гг. (в отличие от документов предыдущих периодов) не содержат свидетельств об открытых демаршах членов Политбюро (заявлений об отставке, отказов делать доклады, ультиматумов по поводу ведомственных интересов и т.д.). По крайней мере, внешне Политбюро этого периода выглядит более «дисциплинированным».

Сам Сталин в 1935–1936 гг. детальным образом вникал в деятельность Политбюро. Его пометки и визы сохранились на большинстве принятых решений. Даже находясь в отпуске, он, как и прежде, тщательно контролировал деятельность Политбюро, в том числе получал и правил все принципиальные постановления. Время от времени к Сталину в Сочи приезжали отдельные члены Политбюро для согласования определённых ведомственных вопросов. По телеграммам Сталина неоднократно утверждались различные решения Политбюро. Очередной раз такую телеграмму, подписанную Сталиным и Ждановым, Каганович получил в Москве 25 сентября 1936 г. В ней говорилось: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД»[409]. Уже на следующий день, 26 сентября, Каганович оформил требования Сталина в качестве решения Политбюро: Г.Г. Ягода был снят, а Н.И. Ежов назначен новым наркомом внутренних дел СССР. Одновременно было принято постановление Политбюро о снятии А.И. Рыкова с поста наркома связи СССР и назначении на его место Ягоды.

Обращает на себя внимание способ оформления этих решений в протоколах Политбюро. Вначале следовало постановление о Рыкове и Ягоде, затем — о Ягоде и Ежове. Оба постановления в подлинники протоколов были записаны рукой заместителя Поскрёбышева Б. Двинского на плотных карточках, на которых обычно фиксировались решения Политбюро, принятые на заседаниях. В оба постановления Каганович внёс незначительную правку (например, вместо слова «снять» вписал «освободить» Рыкова от должности наркома связи). Каждое из этих постановлений заверено подписью Кагановича. На каждом имеется также секретарская отметка: «т. Петровский — за, т. Рудзутак — за, т. Постышев — за». В специальной графе об архивном хранении документов, относящихся к этим постановлениям (это была обязательная графа для любого постановления Политбюро), было указано, что материалов к данным решениям не имеется[410].

Всё это порождает ряд вопросов. Первый — кто голосовал за решения о Рыкове, Ягоде и Ежове? Непосредственно в протоколе указано, что из членов Политбюро это был лишь Каганович, а из кандидатов в члены Политбюро — Петровский, Рудзутак и Постышев. Обычно, такое оформление применялось тогда, когда к карточке с формулировкой решения прикладывался инициирующий его документ, на котором имелись подписи членов Политбюро. В данном случае таким документом могла быть телеграмма Сталина и Жданова, адресованная тем членам Политбюро, которые оставались в Москве. Однако по каким-то причинам в протоколах она не сохранилась. Поскольку в подлиннике протокола указано, что материалов к данным постановлениям не имеется, можно утверждать, что сталинско-ждановская телеграмма не попала в аппарат Особого сектора при оформлении протоколов с самого начала.

Впервые об этой телеграмме упомянул в известном докладе на XX съезде партии Хрущёв. Затем, в конце 1980-х г., её использовали эксперты комиссии Политбюро по реабилитации жертв репрессий. Учитывая, что текст, приведённый комиссией, полнее, чем текст, процитированный Хрущёвым (а в совпадающих частях имеются разногласия)[411], можно предположить, что комиссия действительно опиралась на оригинал телеграммы, а не использовала в качестве источника лишь доклад Хрущёва. И Хрущёв, и авторы справок комиссии по реабилитации цитировали лишь часть телеграммы, где речь шла о смещении Ягоды и назначении Ежова. Однако логично предположить, что в этой же телеграмме шла речь о перемещениях в наркомате связи. Причины, по которым телеграмма не сохранилась в подлинниках протоколов Политбюро или среди материалов к ним, не известны. Соответственно, неизвестно, как голосовали (и голосовали ли вообще) за предложение Сталина и Жданова члены Политбюро, кроме Кагановича. Ни Хрущёв в 1956 г., ни авторы реабилитационных справок в 80-е годы не упоминали о наличии каких-либо отметок о голосовании на тексте телеграммы.

С учётом уже известных фактов можно утверждать, что даже если документы, проливающие свет на обстоятельства голосования по решению о смещении Ягоды, будут обнаружены, нас вряд ли ожидают сенсационные открытия. Однако загадка этого голосования, в частности, непрояснённость позиций Молотова, Орджоникидзе, Ворошилова, Микояна, порождает дополнительные трудности при рассмотрении следующего вопроса: какой была реакция сталинских соратников на нараставшие репрессии, пытались ли они противостоять арестам и расстрелам хотя бы в самой партии? Некоторые известные и новые факты на этот счёт собраны в следующем параграфе.

Дополнительное основание для самой постановки вопроса о существовании противодействия репрессивному курсу даёт то очевидное обстоятельство, что подготовка к массовым государственно-террористическим акциям, как уже говорилось, велась постепенно и сопровождалась временными отступлениями. В связи с этим вполне возможно предположение, что инициаторами таких отступлений были некоторые советские лидеры, располагавшие властью, достаточной для корректировки «генеральной линии». На этот счёт имеется несколько версий. Первая из них (по времени возникновения) касается Молотова.

Как это ни парадоксально, но именно Молотов, имеющий устойчивую репутацию сторонника жёсткого курса и последовательного помощника Сталина, в конце 1936 г. был заподозрен наблюдателями на Западе в противодействии сталинской политике террора. Основанием для этих слухов послужило то обстоятельство, что на первом «большом» московском процессе по делу так называемого «объединённого троцкистско-зиновьевского центра» Молотов не был назван в числе тех советских вождей, против которых якобы готовились террористические акты.

Действительно, сначала в закрытом письме ЦК от 29 июля 1936 г. «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока», а затем и на августовском процессе было заявлено, что «объединённый троцкистско-зиновьевский центр» готовил убийства только Сталина, Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жданова, Косиора и Постышева[412]. Отсутствие в этом списке второго лица в государстве — председателя Совнаркома — вызвало пересуды наблюдателей, следивших за ситуацией из-за границы. Этот факт рассматривался как свидетельство возможной опалы Молотова. Правда, через несколько месяцев, на втором процессе в январе 1937 г., Молотов (наряду со Сталиным, Кагановичем, Ворошиловым, Орджоникидзе, Ждановым, Косиором, Эйхе, Постышевым, Ежовым и Берия) был назван среди объектов покушений, готовившихся «параллельным антисоветским троцкистским центром»[413]. Однако это обстоятельство только усилило подозрения. Заговорили о том, что Молотов сдался и был прощён Сталиным, а значит, конфликт между ними действительно существовал.

Некоторые намёки по поводу гипотетического столкновения Сталина и Молотова сделал уже в начале 1937 г. «Социалистический вестник». В известном «Письме старого большевика» говорилось, что подготовка к августовскому процессу над Каменевым, Зиновьевым и их сотоварищами велась втайне от части Политбюро, в том числе от Молотова и Калинина, которые «уехали в отпуск, не зная, какой сюрприз им готовится»[414]. В подобном контексте Молотов выглядел противником террористической кампании против бывших оппозиционеров. Закрепил эту версию, «подтвердив» её многочисленными «подробностями», А. Орлов. В своей книге он писал, что именно Сталин вычеркнул фамилию Молотова из показаний арестованных оппозиционеров о подготовке террористических актов. Орлов утверждал также, что по поручению Ягоды за Молотовым, уехавшим в отпуск на юг, было установлено постоянное наблюдение (чтобы предотвратить якобы возможное самоубийство). По слухам, писал Орлов, Молотов попал в немилость, пытаясь отговорить Сталина «устраивать позорное судилище над старыми большевиками»[415]. Основываясь на свидетельствах Орлова, Р. Конквест полагает возможными некоторые колебания Молотова по поводу планов уничтожения старых большевиков[416].

Однако до сих пор версия Орлова не подтверждена никакими фактами. Прежде всего сомнительно, что Сталин использовал невключение в списки «жертв» «террористов» как способ давления на своих соратников. Во всех списках присутствовал, например, Орджоникидзе, с которым Сталин действительно (о чём будет сказано далее) находился в конфликте по поводу репрессий. Был в списках и Постышев, снятый в январе 1937 г. со своего поста на Украине. Но не было в них, например, Калинина, не представлявшего для Сталина никакой угрозы. Подобные логические аргументы можно продолжать достаточно долго. Однако самым важным доказательством отсутствия конфликта между Сталиным и Молотовым по поводу нового курса, возможно, являются свидетельства самого Молотова. В своих рассказах, которые в 70-80-е годы записывал Ф. Чуев, Молотов, не раз возвращаясь к годам террора и пытаясь оправдать себя, ни разу не упомянул о таком выгодном для него факте, как конфликт со Сталиным по поводу репрессий. Он откровенно рассказал о столкновении со Сталиным по поводу ареста жены, об опале, в которой оказался сам в последние месяцы правления Сталина. Рассказал о том, что в годы «большого террора» были арестованы его ближайшие помощники, и у них, очевидно, требовали показаний на Молотова[417]. Что же касается отношения к репрессиям, Молотов твёрдо заявлял: «Нет, я никогда не считал Берию главным ответственным (за репрессии. — О.Х.), а считал всегда ответственным главным Сталина и нас, которые одобряли, которые были активными, а я всё время был активным, стоял за принятие мер. Никогда не жалел и никогда не пожалею, что действовали очень круто»; «Я не отрицаю, что я поддерживал эту линию»[418].

Одна из последних версий по поводу противостояния в высших эшелонах власти сторонников «умеренной» и жёсткой линий принадлежит Дж. А. Гетти. В 1985 г., опираясь на опубликованные источники, в частности, анализируя советскую партийную прессу, он предположил, что после смерти Кирова существенное значение для поддержания «умеренного» курса имела позиция Жданова. Именно Жданов, считает Гетти, пытался провести реформы в партии для того, чтобы искоренить болезни низового аппарата сравнительно мирными, не террористическими средствами. Противником Жданова в этих начинаниях, по мнению Гетти, был Ежов, который предпочитал репрессивные меры. Сталин в конце концов принял сторону Ежова[419].

Точка зрения Гетти, однако, не вызвала особой поддержки у других историков. По мнению Ф. Бенвенути, например, утверждения Гетти о роли Жданова «выглядят слишком предположительными»[420]. С такой оценкой можно согласиться.

Версия Гетти о противостоянии Жданова и Ежова — результат достаточно свободной трактовки реальных фактов. Гетти верно подметил, что после убийства Кирова началось заметное выдвижение Жданова и Ежова в высшие эшелоны власти, что в принципе позволяет всерьёз рассматривать их как относительно влиятельных политиков. Между Ежовым и Ждановым действительно существовало (что и заметил Гетти) определённое разделение обязанностей: Ежов занимался чисткой партии и организацией репрессий, а Жданов идеологической работой, точнее, идеологическим обеспечением репрессивных акций, созданием видимости стабильности и приверженности руководства страны прежней «умеренной» политике. Это, однако, не даёт оснований для далеко идущих выводов о принципиальной разнице позиций Ежова и Жданова. Они оба лишь выполняли порученные каждому функции.

В общем, приходится констатировать, что пока существует единственный, подтверждённый документами факт некоторого противостояния террористическому курсу Сталина в Политбюро. Это — настойчивые попытки Г.К. Орджоникидзе отвести репрессии от своего наркомата, спасти от арестов друзей и близких.

С того момента, когда Н.С. Хрущёв на XX съезде партии открыто заявил, что смерть Г.К. Орджоникидзе в феврале 1937 г. была ничем иным, как самоубийством, вызванным преследованием Сталина, этот сюжет нашей истории привлекает постоянный интерес и специалистов и читателей. Отдавая должное воспоминаниям, в какой-то мере проливающим свет на это событие, следует всё же сказать: мемуары почти не проясняли обстоятельств смерти Орджоникидзе. Самое главное — они не давали ответа на вопросы: почему произошёл конфликт между Сталиным и Орджоникидзе, почему Орджоникидзе не пошёл по пути Молотова, Кагановича, Ворошилова? Было это вызвано какими-то претензиями Орджоникидзе или коварством убиравшего всех потенциальных конкурентов Сталина? Был ли Орджоникидзе бессловесной жертвой, или его конфликт с вождём имел всё же некие принципиальные основания?

Начать, пожалуй, можно с того, что Орджоникидзе являлся одним из самых известных вождей партии в 30-е годы. Наркомат тяжёлой промышленности, которым он управлял, был крупнейшим ведомством. По нынешним меркам, это — своеобразное министерство министерств, каждый главк которого руководил целой отраслью. Деятельность наркомата постоянно находилась в центре общественного внимания. Его объекты символизировали растущую мощь страны, и именно их возведение с самого начала было объявлено главной целью индустриализации. Предприятия наркомата оснащались самой передовой техникой, значительная часть которой закупалась за границей, и на это уходила львиная доля валютных ресурсов государства.

Управляя столь сложным хозяйством, Орджоникидзе — человек энергичный и работоспособный — в какой-то мере менялся. Между Орджоникидзе конца 20-х годов, когда он возглавлял карательный по сути орган — ЦКК-РКИ и, ни за что не отвечая, мог безнаказанно громить всех неугодных, и Орджоникидзе середины 30-х годов, на котором лежала ответственность за нормальное функционирование наркомата, — дистанция огромного размера. И один из важнейших уроков, которые, судя по всему, усвоил Орджоникидзе за эти годы, заключался в том, что без определённой кадровой стабильности хозяйственные успехи невозможны. Крайне болезненно Орджоникидзе относился к малейшим попыткам «обидеть» «его» ведомство и «его» людей. На этой почве у Орджоникидзе неоднократно происходили столкновения с другими советскими руководителями, включая Сталина[421].

Серьёзное недовольство Сталина вызывала дружба Орджоникидзе с В.В. Ломинадзе. На февральско-мартовском (1937 г.) Пленуме, когда Орджоникидзе не было в живых, Сталин вспомнил о деле Ломинадзе и резко критиковал Серго за примиренчество и либерализм. Он утверждал, что Орджоникидзе состоял с Ломинадзе в откровенной переписке, хорошо знал о его «антипартийных настроениях», но скрыл их от ЦК. Однажды, говорил Сталин, «тов. Серго получил одно очень нехорошее, неприятное и непартийное письмо от Ломинадзе. Он зашёл ко мне и говорит: «Я хочу тебе прочесть письмо Ломинадзе». «О чём там говорится?» «Нехорошее». «Дай мне, я в Политбюро доложу, ЦК должен знать, какие работники есть». «Не могу». «Почему?» «Я ему дал слово». — «Как ты мог ему дать слово, ты — председатель ЦКК, хранитель партийных традиций, как ты мог дать человеку честное слово, что антипартийное письмо о ЦК и против ЦК не покажешь Центральному Комитету. И что ты будешь иметь с ним, с Ломинадзе, секреты против ЦК?..» «Вот не могу». Он просил несколько раз, умолял прочитать. Ну, видимо, морально он хотел разделить со мной ответственность за те секреты, которые у него имелись с Ломинадзе, не разделяя, конечно, его взглядов, безусловно против ЦК. Чисто такое дворянское отношение к делу, по-моему, рыцарское, я бы сказал». По словам Сталина, Серго тяжело переживал гонения, обрушившиеся вскоре на Ломинадзе, «потому что лично доверял человеку, а он его личное доверие обманул». Орджоникидзе, утверждал Сталин, узнав об участии Ломинадзе в «право-левом» блоке», даже требовал его расстрела[422].

Однако в этом случае Сталин, воспользовавшись смертью Орджоникидзе, скорее всего лгал. Ни один из документов по делу Ломинадзе не подтверждает информацию о том, что Орджоникидзе выступал за расстрел Ломинадзе. Более того, Серго продолжал оказывать ему помощь. Благодаря Орджоникидзе, Ломинадзе достаточно быстро упрочил своё положение, был награждён орденом Ленина и получил (благодаря личному обращению Орджоникидзе в Политбюро[423]) престижный пост секретаря Магнитогорского горкома партии.

Сталин до поры до времени не вмешивался в судьбу Ломинадзе. Однако после убийства Кирова, когда начались репрессии против бывших оппозиционеров, вождь вспомнил и о нём. У арестованных зиновьевцев в НКВД выбили соответствующие показания и завели на Ломинадзе дело. Не дожидаясь ареста, в январе 1935 г., он покончил с собой. Заместитель Ломинадзе тотчас продиктовал по телефону в Москву предсмертное письмо: «Просьба передать тов. Орджоникидзе. Я решил давно уже избрать этот конец на тот случай, если мне не поверят. Видимо, на меня ещё наговорили чего-то… Мне пришлось бы доказывать вздорность и всю несерьёзность этих наговоров, оправдываться и убеждать, и при всём том мне могли бы не поверить. Перенести это всё я не в состоянии… Мне предстоит процедура, которую я порой не в состоянии вынести. Несмотря на все свои ошибки, я всю сознательную жизнь отдал делу коммунизма, делу нашей партии. Ясно только, что не дожил до решительной схватки на международной арене. А она недалека. Умираю с полной верой в победу нашего дела… Прошу помочь семье»[424]. Орджоникидзе выполнил эту просьбу. Пока Серго был жив, жене Ломинадзе выплачивали за мужа пенсию, приличное денежное пособие по постановлению Совнаркома[425] получал сын Ломинадзе, названный в честь Орджоникидзе Серго. Это был невиданный случай — щедрая государственная поддержка семье человека, объявленного врагом! Не исключено, кстати, что по этому поводу у Орджоникидзе и Сталина состоялись какие-то объяснения. Во всяком случае, сразу же после смерти Серго жену Ломинадзе лишили пенсии, а вскоре арестовали.

Ломинадзе входил в группу бывших закавказских руководителей, которых Орджоникидзе считал «своими» и которым оказывал постоянное покровительство. В начале 30-х годов Сталин убрал выдвиженцев и приятелей Орджоникидзе с руководящих постов в Закавказье (эта акция, сопровождавшаяся многочисленными конфликтами и выяснением отношений, кстати, также не улучшила отношения между Сталиным и Орджоникидзе). Однако Орджоникидзе продолжал покровительствовать опальным закавказцам. В сентябре 1937 г., уже после смерти Орджоникидзе, один из членов его «кружка», бывший первый секретарь Заккрайкома М.Д. Орахелашвили, арестованный НКВД, подписал такие показания: «С самого же начала я клеветнически отзывался о Сталине, как о диктаторе партии, а его политику считал чрезмерно жестокой. В этом отношении большое влияние на меня оказал Серго Орджоникидзе, который ещё в 1936 году[426], говоря со мной об отношении Сталина к тогдашним лидерам Ленинградской оппозиции (Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Залуцкий), доказывал, что Сталин своей чрезмерной жестокостью доводит партию до раскола и в конце концов заведёт страну в тупик… Прежде всего, будучи очень тесно связан с Серго Орджоникидзе, я был свидетелем его покровительственного и примиренческого отношения к носителям антипартийных контрреволюционных настроений. Это, главным образом, относится к Бесо Ломинадзе. На квартире у Серго Орджоникидзе Бесо Ломинадзе в моём присутствии после ряда контрреволюционных выпадов по адресу партийного руководства допустил в отношении Сталина исключительно оскорбительный и хулиганский выпад. К моему удивлению, в ответ на эту контрреволюционную наглость Ломинадзе Орджоникидзе с улыбкой, обращаясь ко мне, сказал: «Посмотри ты на него!», — продолжая после этого в мирных тонах беседу с Ломинадзе. Примерно в таком же духе Серго Орджоникидзе относился к Левану Гогоберидзе. Вообще я должен сказать, что приёмная в квартире Серго Орджоникидзе, а по выходным дням его дача (в Волынском, а затем в Сосновке) являлись зачастую местом сборищ участников нашей контрреволюционной организации, которые в ожидании Серго Орджоникидзе вели самые откровенные контрреволюционные разговоры, которые ни в какой мере не прекращались даже при появлении самого Орджоникидзе»[427].

Даже если учесть, как выбивались показания в НКВД, с большой долей вероятности можно предположить, что в протоколе, подписанном Орахелашвили, не всё было неправдой. Опальные советские руководители, естественно, не жаловали Сталина, резок и несдержан, чему есть множество примеров, был Орджоникидзе. Пока мы не располагаем донесениями НКВД Сталину по поводу настроений его соратников. Но очень вероятно, что сигналы о встречах и разговорах закавказцев, собиравшихся у Орджоникидзе, докладывались Сталину и при жизни Серго. Во всяком случае, как свидетельствуют многочисленные факты, Сталин с крайней неприязнью относился ко многим участникам «кружка» Орджоникидзе. Ненавидел Ломинадзе. Об Орахелашвили, назначенном заместителем директора института Маркса-Энгельса-Ленина, в письме Кагановичу 12 августа 1934 г. Сталин писал: ««Учёный» Орахелашвили оказался шляпой (который раз!). Где его «учёность»?»[428] Собственноручно Сталин отдал приказ об аресте Варданяна и Гогоберидзе. В октябре 1936 г. Сталин писал новому наркому внутренних дел Ежову: «…О Варданяне — он сейчас секретарь Таганрогского горкома. Он несомненно, скрытый троцкист, или во всяком случае, покровитель и прикрыватель троцкистов. Его нужно арестовать. Нужно также арестовать Л. Гогоберидзе — секретаря одного из заводских партийных комитетов в Азово-Черноморском крае. Если Ломинадзе был скрытым врагом партии, то и Гогоберидзе скрытый враг партии, ибо он был теснейшим образом связан с Ломинадзе. Его нужно арестовать»[429].

Все эти аресты вызывали новые столкновения между Сталиным и Орджоникидзе. На том же февральско-мартовском Пленуме, обрушившись на покойного Орджоникидзе, Сталин восклицал: «Сколько крови он себе испортил за то, чтобы отстаивать против всех таких, как видно теперь, мерзавцев, как Варданян, Гогоберидзе, Меликсетов, Окуджава. Сколько он крови себе испортил и нам сколько крови испортил…»[430]

Несомненно являясь последовательным и верным сторонником Сталина, Орджоникидзе, возможно, меньше, чем другие соратники вождя, был слепым орудием в его руках. Человек своевольный, с тяжёлым характером, он во многих ситуациях проявлял строптивость, плохо управлялся. Конфликты между Орджоникидзе и Сталиным, возникавшие на этой почве, видимо, начали обостряться после смерти Кирова, когда Сталин начал преследовать не только бывших оппозиционеров, но и недавних соратников. Одна из первых жертв этой линии, как уже говорилось, — А.С. Енукидзе[431], секретарь президиума ЦИК СССР, человек, близкий к Орджоникидзе. Пока неизвестно, пытался ли Орджоникидзе отстоять Енукидзе, но, как обычно, он продолжал поддерживать дружбу с опальным, что вызывало раздражение у Сталина. 8 сентября 1935 г. (то есть через полгода после смещения Енукидзе с поста и высылки на работу в Закавказье) Сталин писал Кагановичу: «Посылаю Вам записку Агранова о группе Енукидзе из «старых большевиков» («старых пердунов» по выражению Ленина). Енукидзе — чуждый нам человек. Странно, что Серго и Орахелашвили продолжают вести дружбу с ним»[432].

Летом 1936 г. стали обнаруживаться разногласия между хозяйственным и политическим руководством страны по поводу «саботажа» стахановского движения. Сталин, как уже говорилось, использовал эту кампанию для ужесточения репрессивной политики, организации новой волны «спецеедства». Главным тормозом развития стахановского движения он называл саботаж инженерно-технических работников и хозяйственников и требовал беспощадно ломать его. Подобная политика в течение нескольких месяцев нанесла промышленности огромный урон. Это, с одной стороны, заставило несколько отступить Сталина, а с другой, сделало более решительными хозяйственных руководителей. Хорошо зная о реальных причинах многочисленных провалов и неувязок в экономике, истинную цену обвинениям во вредительстве и саботаже, они начали роптать.

В очередной раз открыто это недовольство проявилось в конце 1936 г. на совете при народном комиссаре тяжёлой промышленности. Объясняя причины экономических трудностей, многие руководители предприятий прямо заявляли о пассивности и безответственности инженеров в результате репрессий и обвинений в саботаже. «Основная причина невыполнения нашим трестом производственной программы, — заявил управляющий трестом «Сталинуголь» А.М. Хачатурьянц, — это неудовлетворительная работа командного состава… Командный состав не работает интенсивно вследствие обвинений, которые без разбора предъявлялись к нему… Вместо того чтобы думать, каким образом ввести те или иные новшества… инженеры, боясь попасть в положение саботажников или консерваторов, старались всё делать по букве закона»[433]. Подводя итоги совета, Орджоникидзе поддержал такие выступления. Он назвал обвинения инженерно-технических работников в саботаже «чепухой». «Какие саботажники! За 19 лет существования Советской власти мы… выпустили 100 с лишним тысяч инженеров и такое же количество техников. Если все они, а также и старые инженеры, которых мы перевоспитали, оказались в 1936 г. саботажниками, то поздравьте себя с таким успехом. Какие там саботажники! Не саботажники, а хорошие люди — наши сыновья, братья, наши товарищи, которые целиком и полностью за Советскую власть», — заявил Орджоникидзе и был поддержан «бурными и продолжительными аплодисментами»[434]. Тут же Орджоникидзе предложил новую формулу объяснения недоработок специалистов: «Теперь же не может быть разговоров о том, что инженерно-технический персонал относится отрицательно к стахановскому движению. Его беда в том, что он ещё не научился по-стахановски работать»[435]. Последующие события показали, что продемонстрированное на совете неприятие гонений против специалистов, хозяйственников не было простой декларацией. Несмотря на усиливающиеся репрессии, Орджоникидзе продолжал попытки вывести из-под удара своих людей и в ряде случаев добивался успеха. Широкую огласку получила, в частности, реабилитация двух директоров — саткинского завода «Магнезит» в Челябинской области Табакова и Криворожского металлургического комбината Весника.

28 августа 1936 г. Орджоникидзе прочитал письмо директора Кыштымского электролитного завода (Челябинской области) В.П. Курчавого. Директор просил спасти от преследований со стороны местных партийных руководителей, помочь восстановиться в партии. Подробно рассказав историю своих злоключений, Курчавый сообщил, что одним из инициаторов изгнания его из рядов ВКП(б) была газета «Челябинский рабочий», поместившая статью, в которой директора электролитного завода обвинили в либеральном отношении к троцкистам. Реакция наркома на жалобу была положительной. Он решил поддержать Курчавого и сделал на письме надпись: «Тов. Ежову (Ежов занимался тогда всеми делами, связанными с исключением из партии. — О.Х.). Просьба обратить на это внимание»[436].

Похоже, что письмо Курчавого стало одной из причин острой реакции Орджоникидзе на заметку челябинского корреспондента газеты «Известия» «Разоблачённый враг», помещённую в этой газете 29 августа 1936 г. В статье, основные выводы которой были вполне ясны из заголовка, излагалась история, схожая с той, о которой писал Орджоникидзе Курчавый. На саткинском заводе «Магнезит», сообщал корреспондент «Известий», за пособничество троцкистам разоблачён и исключён из партии директор Табаков. Оперативно проведённая, скорее всего по поручению Орджоникидзе, проверка показала, что роковую роль в судьбе Табакова сыграла всё та же газета «Челябинский рабочий». Именно она «разоблачила» Табакова и стала источником статьи в «Известиях».

Стараниями Орджоникидзе дело Табакова подняли на принципиальную высоту. Вопрос рассматривался на Политбюро. Уже 1 сентября в газетах появилось решение ЦК ВКП(б), в котором обвинения против Табакова были признаны ошибочными. Местным партийным руководителям, исключавшим Табакова, и редактору газеты «Челябинский рабочий» сделали публичное внушение, а корреспондент «Известий» Дубинский «за сообщение без проверки данных о Табакове, взятых им из местной газеты», поплатился должностью.

Одновременно с делом Табакова 31 августа на заседании Политбюро решался вопрос о Днепропетровском обкоме КП(б)У. Один из пунктов касался судьбы директора Криворожского металургического комбината Я.И. Весника. Этот известный в стране хозяйственник, имя которого ещё совсем недавно мелькало в газетах, был обвинён в содействии контрреволюционерам-троцкистам и исключён из партии. Политбюро вступилось за Весника и возвратило ему партийный билет. 5 сентября «Правда» поместила информацию о пленуме Днепропетровского обкома, на котором обсуждалось постановление Политбюро от 31 августа. Сделав необходимые заявления об активизации борьбы с врагами, пленум «решительно предупредил» «против допущения в дальнейшем имевших место… перегибов, выразившихся в огульном зачислении членов партии в троцкисты и их пособники без достаточных на то серьёзных оснований».

Кстати, в тот же день, 5 сентября, формально уже находившийся в отпуске Орджоникидзе прочитал ещё одно письмо — от начальника доменного цеха «Запорожстали» М.Я. Горлова. «Я прошу Вас, товарищ Орджоникидзе, вмешаться лично или через товарища Ежова и выяснить мою неприкосновенность к такому тяжёлому обвинению — троцкизм»[437], — писал он. Орджоникидзе наложил резолюцию: «Тов. Ежову — прошу разобрать».

Это «летнее наступление» Орджоникидзе было, судя по всему, результатом некоторого согласования позиций по вопросу о преследовании специалистов в верхах партии. Попытки защитить своих работников в этот период предпринимали и руководители других ведомств. Как показал А. Риз, до сентября 1936 г. Каганович и другие руководители НКПС также публично в своих выступлениях говорили о необходимости избежать массовых репрессий. Риз считает, что Орджоникидзе и Каганович, находившиеся в дружеских отношениях, на определённом этапе сумели установить негласный статус-кво с НКВД, которым руководил Ягода. Баланс был нарушен в конце 1936 г. с назначением на пост наркома внутренних дел Ежова[438]. Некоторые основания для таких предположений действительно существуют. Это, конечно, не означает, что между Орджоникидзе и Кагановичем существовал какой-либо политический союз на почве неприятия резкого усиления роли НКВД. Оба они были верными сторонниками Сталина, во многом благодаря ему сделали свою политическую карьеру и не обладали качествами самостоятельных политиков. Однако Каганович и Орджоникидзе, как и другие члены Политбюро, в середине 1930-х годов чувствовали, что очередной поворот «генеральной линии» грозит им, по крайней мере, ослаблением прежних позиций. Оба, несомненно, болезненно относились к арестам среди своих сотрудников. Разной была лишь их реакция. Кагановича эти, события заставили ещё более верно служить Сталину. Не проявив не малейших колебаний, он полностью и активно поддержал новую линию. Благодаря этому, Каганович сохранил жизнь и пост в Политбюро. Орджоникидзе, как это неоднократно случалось и в предшествующие годы, проявил характер.

Осенью 1936 г. возможностей для прежних демаршей в защиту своих сотрудников у членов Политбюро было уже несравненно меньше. Аресты обрушились на самых близких их сотрудников. Был арестован заместитель Кагановича по Наркомату путей сообщения Я.А. Лившиц и несколько других высокопоставленных руководителей НКПС. В ночь на 12 сентября был арестован первый заместитель Орджоникидзе Ю.Л. Пятаков. Это ещё больше осложнило обстановку в Наркомате тяжёлой промышленности и ухудшило положение Орджоникидзе.

Трудно сказать, в какой мере Орджоникидзе действительно верил в виновность Пятакова, но обвинения против того были выдвинуты столь серьёзные, что Орджоникидзе, видимо, решил не сопротивляться. Во всяком случае, телеграмма Орджоникидзе из Пятигорска от 11 сентября 1936 г. с голосованием по поводу партийности Пятакова (вопрос решался опросом членов ЦК, так как Пятаков также входил в ЦК) была демонстративно лояльной: «С постановлением Политбюро об исключении из ЦК ВКП(б) и несовместимость дальнейшим его пребыванием в рядах ВКП (б) полностью согласен и голосую за»[439].

«Полное согласие», высказанное по поводу исключения из партии (фактически ареста) Пятакова, однако, не спасло Орджоникидзе от дальнейших испытаний. Сталин, похоже, решил окончательно сломить Орджоникидзе перед решающими событиями. Иначе трудно объяснить тот факт, что вскоре был арестован старший брат Орджоникидзе Павел (Папулия). Учитывая характер Орджоникидзе и его особое отношение к семье и друзьям, это был очень сильный удар. Причём нанесён он был с особым цинизмом. Известие об аресте брата Орджоникидзе получил в Кисловодске в октябре 1936 г., в день своего 50-летия, по поводу которого в стране была организована шумная кампания приветствий. О состоянии Орджоникидзе в тот момент можно судить по некоторым, достаточно глухим, свидетельствам. Так, секретарь ЦК КП Азербайджана М. Багиров, давая в 1953 г. показания по делу Берия, рассказывал: «За несколько месяцев до своей смерти Серго Орджоникидзе посетил в последний раз Кисловодск. В этот раз он позвонил по телефону и попросил приехать к нему. Я выполнил эту просьбу Орджоникидзе и приехал в Кисловодск… Орджоникидзе подробно расспрашивал меня о Берии и отзывался при этом о нём резко отрицательно. В частности, Орджоникидзе говорил, что не может поверить в виновность своего брата Папулии, арестованного в то время Берией»[440]. «27 октября, — вспоминала жена Орджоникидзе, — в Пятигорске проходило торжественное заседание, посвящённое пятидесятилетию Серго. Он отказался присутствовать на нём, и я отправилась туда одна»[441]. В самом конце октября Орджоникидзе уехал в Москву и вскоре после приезда в столицу с ним случился сердечный приступ.

Орджоникидзе пытался спасти брата. По воспоминаниям современников, которые собрал А. Антонов-Овсеенко, он неоднократно обращался к Сталину, предлагал вызвать и допросить Папулию в Москве, однако Сталин категорически отказал, заявил, что доверяет органам НКВД и не собирается прощать измену за прошлые заслуги[442].

Отбиваясь от наседавших со всех сторон неприятностей, Орджоникидзе был ограничен в своих возможностях приостановить репрессии. Единственно, на что он надеялся, — это доказать Сталину, что усиление террора неоправданно. И чтобы не раздражать вождя, избрал при этом такую тактику: НКВД уже разоблачил основную массу врагов, и главная задача состоит в том, чтобы добросовестным трудом восполнить последствия вредительства. Эту мысль Орджоникидзе повторял постоянно во всех своих последних речах.

Стремление притормозить новую волну репрессий проявилось и в документах, которые Орджоникидзе готовил к предстоящему в последней декаде февраля 1937 г. Пленуму ЦК ВКП(б). По поручению Политбюро он должен был докладывать на пленуме о вредительстве в тяжёлой промышленности и мерах по преодолению его последствий. Текст самого доклада пока неизвестен, однако определённое представление о том, что собирался сказать Орджоникидзе, даёт проект резолюции, переданный им Сталину. Документ этот был составлен в спокойных тонах. Упоминание о вредительстве носило достаточно формальный характер. Основное внимание уделялось техническим мероприятиям, которые необходимо осуществить для улучшения работы индустрии. Начинались тезисы с констатации успехов, которые «достигнуты благодаря нашим кадрам инженеров, техников и хозяйственников, выращенным партией из сынов рабочего класса и крестьянства»[443].

Ко времени составления проекта резолюции пленума обвинения во вредительстве, предъявленные работникам тяжёлой промышленности, основывались на показаниях, выбитых у арестованных руководителей центрального аппарата этого ведомства — Ю.Л. Пятакова, С.А. Ратайчака и директоров ряда предприятий. Так, на строительстве вагоностроительного завода в Нижнем Тагиле были арестованы начальник строительства Л.М. Марьясин и другие работники. Руководители кемеровского «Химкомбинатстроя» в январе 1937 г. проходили по процессу «параллельного троцкистского центра» и т.д. Орджоникидзе предлагал провести самостоятельную проверку этих дел силами Наркомтяжпрома. В проект резолюции он включил соответствующий пункт: поручить НКТП в десятидневный срок доложить ЦК ВКП(б) о состоянии строительства Кемеровского химкомбината, «Уралвагонстроя», «Средуралмедьстроя», наметив конкретные мероприятия для ликвидации последствий вредительства.

Как выяснится вскоре, предлагая в проект постановления пленума эту формулировку, Орджоникидзе преследовал свои цели. Видимо, решив получить путём самостоятельной проверки на местах дополнительные аргументы для разговора со Сталиным, Орджоникидзе изобретал благовидный предлог для организации таких ведомственных инспекций: комиссии рассылаются согласно решениям (пусть ещё и не принятым) пленума для подготовки программы преодоления последствий вредительства. В действительности же Орджоникидзе дал своим работникам совсем другие директивы.

Об этом ключевом моменте, характеризующем реальную позицию Орджоникидзе накануне февральско-мартовского пленума, мы можем судить благодаря случайности. Именно так, видимо, можно оценить публикацию 21 февраля 1937 г. в газете НКТП «За индустриализацию» статьи профессора Н. Гельперина «Директивы наркома». Этот достаточно откровенный и написанный, что называется, по горячим следам материал успел буквально проскочить в небольшой цензурный зазор, образовавшийся в период относительного замешательства — от смерти Орджоникидзе до появления официальной негативной оценки деятельности Наркомтяжпрома на февральско-мартовском пленуме. Через несколько дней, после того как Молотов в докладе на пленуме подверг комиссии, посланные Орджоникидзе, резкой критике, заметка Гельперина ни за что бы не увидела свет, да и сам он вряд ли осмелился бы написать нечто подобное.

По словам Гельперина, Орджоникидзе вызвал его 5 февраля и попросил отправиться в Кемерово, напутствуя такими словами: «Учтите… что вы едете в такое место, где был один из довольно активных вредительских центров. Все тамошние честные работники — а их подавляющее большинство — сильно переживают эту историю. Вы сами, наверное, тоже находитесь под впечатлением недавно прошедшего процесса (Орджоникидзе говорил о январском процессе 1937 г. над Пятаковым и другими «троцкистами». — О.Х.). Так вот, помните, что у малодушных или недостаточно добросовестных людей может появиться желание всё валить на вредительство, чтобы, так сказать, утопить во вредительском процессе свои собственные ошибки. Было бы в корне неправильно допустить это. Мы не получили бы точной картины того, что было, и, следовательно, не знали бы, что и как надо исправлять. Вы подойдите к этому делу как техник, постарайтесь отличить сознательное вредительство от непроизвольной ошибки — в этом главная ваша задача».

Таким образом, Орджоникидзе фактически требовал от своих сотрудников не подтверждения материалов, сфабрикованных НКВД, а их экономической и технической экспертизы. Учитывая, что в соответствии с официальными установками все хозяйственные проблемы и провалы однозначно оценивались как результат вредительства, такое поручение само по себе было крамольным. И всё же комиссия Гельперина действовала в соответствии с пожеланиями Орджоникидзе и по возвращении из Кемерова представила обширный доклад, в котором совершенно отсутствовали слова «вредитель» и «вредительство». В таком же духе была составлена и записка другой комиссии, обследовавшей под руководством заместителя Орджоникидзе О.П. Осипова-Шмидта состояние коксохимической промышленности Донбасса. Обе эти комиссии успели возвратиться в Москву до смерти Орджоникидзе, который принял Гельперина и Осипова-Шмидта и получил от них подробную информацию.

Несколько иначе получилось с третьей комиссией в составе начальника Главстройпрома Наркомтяжпрома С.З. Гинзбурга и заместителя Орджоникидзе И.П. Павлуновского, посланных на «Уралвагонстрой». Гинзбург — единственный из участников тех событий, доживший до наших дней, вспоминал: «В начале февраля 1937 г. Серго рассказал мне о событиях на нижнетагильском «Уралвагонстрое»… Он предложил мне вместе с Павлуновским… срочно выехать туда в наркомовском вагоне и детально разобраться в существе вредительской деятельности арестованных строителей… По приезде в Тагил я сразу же направился на стройку с тем, чтобы детально разобраться в положении дел… Несколько дней я изучал построенные цеха и сооружения, а затем самым внимательным образом проверил смету строительства и расходы по каждой из статей этой сметы. В итоге убедился в том, что строительство находится в хорошем состоянии, качество работ намного выше, чем на других стройках Урала, хотя в процессе строительства имели место небольшие перерасходы отдельных статей сметы.

В середине февраля из Москвы позвонил Серго и спросил, в каком состоянии находится стройка, какие криминалы обнаружены. Я ответил, что завод построен добротно, без недоделок, хотя имели место небольшие перерасходы отдельных статей сметы. В настоящее же время строительство замерло, работники растеряны… На вопрос Серго: был ли я на других стройках? — я ответил, что был и что по сравнению с другими стройка в Н. Тагиле имеет ряд преимуществ. Серго переспросил меня: так ли это? Я заметил, что всегда говорю всё, как есть. В таком случае, сказал Серго, разыщите Павлуновского и немедленно возвращайтесь в Москву. В вагоне продиктуйте стенографистке короткую записку на моё имя о состоянии дел на «Уралвагонзаводе»: и по приезде сразу зайдите ко мне»[444].

Получив эти материалы, Орджоникидзе вновь обратился к Сталину, но, судя по всему, вызвал у того лишь очередной приступ раздражения. Очень недоволен был Сталин и проектом резолюции, который Орджоникидзе предложил февральскому пленуму. Упомянутый выше его экземпляр сохранился с большим количеством сталинских замечаний, реплик на полях — напротив тех положений, которые выдавали стремление Орджоникидзе смягчить утверждения о вредительстве, ограничиться обтекаемыми констатациями. Окончательная резолюция Сталина, начертанная на первой странице рукописи, гласила: «1) Какие отрасли затронуты вредительством и как именно (конкретные факты). 2) Причины зевка (аполитичный, деляческий подбор кадров, отсутствие политвоспитания кадров)»[445]. Решение, принятое на февральско-мартовском Пленуме уже после смерти Орджоникидзе было более жёстким, чем первоначальные тезисы, подготовленные в Наркомтяжпроме.

Напряжение многомесячных споров и конфликтов между Сталиным и Орджоникидзе достигло максимального уровня в дни, предшествовавшие открытию февральского пленума ЦК ВКП(б). 15 и 16 февраля, помимо служебных дел по наркомату, Орджоникидзе работал над материалами к пленуму: срочно доделывал по поручению Политбюро проект постановления о вредительстве в промышленности и готовил доклад, «набрасывая тезисы на листочках и в блокноте», как вспоминала два года спустя З.Г. Орджоникидзе[446].

Многие подробности о режиме работы Орджоникидзе 17 февраля мы можем узнать благодаря справке, которую составил секретарь Орджоникидзе[447], а также свидетельствам и воспоминаниям очевидцев. Из дома в наркомат Орджоникидзе приехал в этот день в 12 часов 10 минут, хотя обычно, как утверждал заместитель Орджоникидзе А.П. Завенягин, это происходило в 10 часов утра[448]. Опоздание Орджоникидзе могло быть вызвано, конечно, какими угодно причинами. Но косвенно оно подтверждает сведения, которые приводит в своей книге, видимо, со слов жены Орджоникидзе, И. Дубинский-Мухадзе: утром 17-го у Серго был разговор со Сталиным, несколько часов с глазу на глаз[449].

О чём был этот разговор, мы уже не узнаем никогда. Но некоторые предположения о содержании последних споров Сталина и Орджоникидзе можно сделать опираясь на известные факты. Учитывая, что Сталин энергично готовил пленум ЦК, а в 15 часов того же дня предстояло заседание Политбюро, посвящённое обсуждению документов пленума, логично предположить, что речь шла об этих вопросах. Возможно, Орджоникидзе говорил об арестах в НКТП, о судьбе Бухарина, которая должна была решаться на пленуме. Не исключено, что вспомнил о Папулии Орджоникидзе. На следующий день, 18 февраля, должна была состояться встреча Орджоникидзе с директором Макеевского металлургического завода Гвахария, который пользовался особым покровительством Орджоникидзе. Гвахария обвиняли в это время в связях с троцкистами, и, скорее всего, он приехал в Москву искать защиту у Орджоникидзе[450]. Орджоникидзе вполне мог говорить со Сталиным о судьбе Гвахария. (Через некоторое время после гибели Орджоникидзе Гвахария будет арестован). С большой долей вероятности можно предположить, что разговор зашёл о результатах инспекции Гинзбурга (Гинзбург вернулся в Москву рано утром 18 февраля, и через некоторое время Поскрёбышев сообщил ему по телефону, что «И.В. Сталин просил прислать записку о состоянии дел на Уралвагонстрое, о которой ему рассказывал Серго»[451]) и других комиссиях НКТП.

Но о чём бы не говорили утром 17 февраля Сталин и Орджоникидзе, разговор должен был завершиться относительно спокойно. Накануне заседания Политбюро Сталин не стал бы доводить дело до разрыва, а, скорее, попытался бы внушить Орджоникидзе некоторые надежды. Действительно, рабочий день Орджоникидзе 17 февраля прошёл в обычном ритме, без каких-либо признаков излишней нервозности и беспокойства. Пробыв чуть больше двух часов в наркомате, Орджоникидзе в 14 часов 30 минут уехал к Молотову в Кремль. Видимо, по пути на заседание Политбюро собирался решить с Председателем СНК какие-то проблемы. Политбюро началось в 15 часов, здесь же в Кремле. Собрание было многолюдным. Помимо всех членов Политбюро, присутствовали большая группа членов ЦК, кандидатов в члены ЦК, члены бюро Комиссии партийного контроля, члены бюро Комиссии советского контроля, руководители групп Комиссии партийного контроля. Рассматривался один вопрос — о проектах решений предстоящего пленума. После обсуждения проекты резолюций по докладу Жданова о предстоящих выборах, Сталина — о недостатках партийной работы, и Ежова об «уроках вредительства, диверсии и шпионаже…» были в основном утверждены. Проект постановления по докладам Орджоникидзе и Кагановича одобрили с оговорками, поручив им составить окончательный текст документа на основе принятых Политбюро поправок и дополнений[452].

Речь, очевидно, шла прежде всего о поправках, предложенных Сталиным. В подлинниках протоколов Политбюро за 17 февраля сохранился экземпляр проекта этого постановления с правкой Сталина. Как и прежде, Сталин вычеркнул из документа ряд фраз об успехах работников промышленности и транспорта. Видимо, не надеясь добиться от Орджоникидзе нужных формулировок, Сталин на этот раз сам вписал обширные вставки. В раздел о причинах, препятствующих разоблачению врагов Сталин предложил формулировку о «бюрократическом извращении принципа единоначалия», когда «многие хозяйственные руководители считают себя на основании единоначалия совершенно свободными от контроля общественного мнения масс и рядовых хозяйственных работников…», чем «лишают себя поддержки актива в деле выявления и ликвидации недостатков и прорех, используемых врагами для их диверсионной работы». Ещё одна обширная вставка Сталина носила программный характер. «Наконец, пленум ЦК ВКП(б), — говорилось в ней, — не может пройти мимо того нежелательного явления, что само выявление и разоблачение троцкистских диверсантов, после того, как диверсионная работа троцкистов стала очевидной, проходила при пассивности ряда органов промышленности и транспорта. Разоблачали троцкистов обычно органы НКВД и отдельные члены партии — добровольцы. Сами же органы промышленности и в некоторой степени также транспорта не проявляли при этом ни активности, ни тем более — инициативы. Более того, некоторые органы промышленности даже тормозили это дело»[453]. Под знаком именно этого сталинского тезиса проходила резкая критика ведомства Орджоникидзе на пленуме.

Через полтора часа после начала заседания Политбюро, в 16 часов 30 минут, Орджоникидзе вместе с Кагановичем пошли к Поскрёбышеву и провели у него два с половиной часа. Судя по времени, они работали над проектом резолюции, согласовывали и переносили в текст замечания, высказанные на Политбюро. В 19 часов Орджоникидзе и Каганович ушли от Поскрёбышева, прогулялись по территории Кремля, у квартиры Орджоникидзе распрощались и разошлись по домам. Серго зашёл к себе в 19 часов 15 минут. Вероятно, пообедал («Обедал нерегулярно: иногда в шесть-семь часов вечера, а иногда и в два часа ночи», — вспоминала позже о последних месяцах жизни Орджоникидзе его жена[454]). В 21 час 30 минут выехал в Наркомат.

От Кремля до здания Наркомата на площади Ногина было совсем близко и поэтому уже в 22 часа Орджоникидзе принимал в своём служебном кабинете профессора Гельперина, только днём вернувшегося из инспекционной командировки в Кемерово. Судя по поспешности, с которой была организована эта встреча, привезённые комиссией данные очень интересовали наркома. По воспоминаниям Гельперина, Орджоникидзе выслушал его рассказ, задавал вопросы о строительных работах, состоянии оборудования, попросил изложить доклад в письменном виде и подготовить все распоряжения, которые предстояло дать в связи с проведённой проверкой от имени наркома. Новую встречу с Гельпериным Орджоникидзе назначил на 10 часов утра 19 февраля[455]. Учитывая, что в это же время предстоял доклад Орджоникидзе начальника Главазота Э. Бродова[456], утром 19 февраля должно было состояться совещание по работе химической промышленности.

Сам по себе факт назначения сроков этих встреч достаточно показателен. Обычными, ничего не предвещавшими, были и другие дела, которыми Орджоникидзе занимался вечером 17 февраля в Наркомате. Как всегда он подписал большое количество бумаг, выслушал какие-то доклады. 17 февраля датированы три последних приказа Орджоникидзе. Около полуночи Орджоникидзе встречался и беседовал со своим заместителем, ведавшим химической промышленностью О.П. Осиповым-Шмидтом[457]. Осипов-Шмидт, как говорилось выше, за несколько дней до того возглавлял комиссию, посланную Серго на коксохимические предприятия Донбасса, и, скорее всего, разговор шёл именно об этой поездке. В 0 часов 20 минут Орджоникидзе уехал со службы домой.

Все события, происходившие до этого момента, свидетельствуют о том, что работа Орджоникидзе протекала в достаточно привычном русле, ничто не предвещало трагической развязки. Несомненно, после возвращения Орджоникидзе домой произошли какие-то ключевые события. Однако, к сожалению, наши сведения об этих последних часах жизни Орджоникидзе крайне ограничены. Вероятнее всего, между Сталиным и Орджоникидзе состоялся новый острый разговор, завершившийся через несколько часов трагической развязкой.

Несмотря на то, что мы, видимо, уже никогда не узнаем многих деталей этих событий, можно зафиксировать самый существенный, с точки зрения темы данной работы, факт: Орджоникидзе погиб потому, что пытался в какой-то мере предотвратить усиливающиеся репрессии. Эта констатация, однако, порождает следующий вопрос: как далеко готов был зайти Орджоникидзе в своей борьбе со Сталиным. Как считает Р. Такер, «благодаря своей давней близости к Сталину, их общему грузинскому происхождению, своей склонности приходить в ярость до степени полной утраты чувства благоразумия, своей преданности делу партии, Орджоникидзе был единственным из оставшихся известных лидеров, кто мог открыто противостоять Сталину на предстоящем пленуме и, возможно, превратиться в ключевую фигуру последней согласованной оппозиции сталинской жажде террора. Сталин должен был любыми средствами предотвратить это»[458]. Эта точка зрения имеет широкое распространение. Доводя её до логического конца, многие авторы делали предположения, что Орджоникидзе был убит по приказу Сталина. Однако, все до сих пор выявленные данные свидетельствуют лишь о том, что Орджоникидзе пытался переубедить Сталина, не вынося разногласия за рамки их личных «двухсторонних» отношений. (Характерная деталь: за 47 дней 1937 г., которые суждено было прожить Орджоникидзе, только в кабинете Сталина он побывал 22 раза и провёл там почти 72 часа (приложение 4)). Соответственно, все известные факты, сама политическая биография Орджоникидзе, его поведение в последние месяцы 1936 и в начале 1937 г., наконец, крайне плохое состояние здоровья Орджоникидзе свидетельствуют, скорее, в пользу версии о самоубийстве наркома тяжёлой промышленности. Это было самоубийство-протест, последний, отчаянный аргумент Орджоникидзе, который безуспешно пытался переубедить Сталина прекратить репрессии против «своих»[459].

Однако даже непоследовательные попытки остановить Сталина, предпринятые Орджоникидзе, были исключением из правил. Другие члены Политбюро, хотя и почувствовали угрожавшую им опасность, предпочли смириться и активно поддержали Сталина в его новых «начинаниях».

Истории «большого террора» — массовых репрессий, охвативших все слои советского общества в 1937–1938 гг., посвящена значительная литература. В последние годы вокруг этой проблемы развернулась дискуссия, имеющая непосредственное отношение к теме данной книги. Речь идёт о степени централизации террора, о том, в какой мере он был предопределён директивами сверху, а в какой — воздействием «стихийных» факторов: противоречиями между центральным и региональным руководством, между местными чиновниками и населением, особым состоянием «расколотого» и деклассированного общества, отечественными авторитарными традициями и т.д.

Ряд историков считает, что террор был стихийным процессом в большей мере, чем это принято полагать. Не отрицая роли центра в организации репрессий, они доказывают, что Сталин не обладал той абсолютной властью, которую ему приписывают, оспаривают тезис о наличии у Сталина чётких планов, по которым развивались события в 1936–1938 гг. Эти историки обращают особое внимание на социальный контекст «большого террора», плодотворно исследуют «локальную» историю. Социально-политическую историю сталинского периода они рассматривают прежде всего как результат противоречий, раздиравших руководящую систему — «партию-государство», и полагают, что укрепив свою монопольную власть при помощи создания мощного слоя чиновников-управленцев, руководители «партии-государства» столкнулись с проблемой активизации центробежных тенденций, подрывающих основы жёсткой централизации. Набиравшие всё большую силу, местные руководители своими бесконтрольными действиями и произволом ограничивали дееспособность государственного организма и вызывали недовольство народных масс. Репрессии во многом были ответом на эту ситуацию, попыткой сторонников централизации, и прежде всего самого Сталина, собственными средствами укрепить государственный аппарат. Невероятный же размах политических репрессий в конце 30-х годов в значительной мере вызывался неконтролируемыми действиями того же аппарата, который, желая отвести удар от себя, направлял террор против многочисленных «козлов отпущения», демонстрировал бдительность и непримиримость в борьбе с «врагами»[460].

Выдвижение подобных гипотез, какими бы спорными они не казались, несомненно, стимулирует изучение механизмов партийно-государственной власти в СССР, заставляет исследователей искать новые аргументы в подтверждение традиционных концепций, расширяет рамки дискуссий. Однако пока утверждения о высокой степени автономности и бесконтрольности местной репрессивной инициативы кажутся преувеличенными.

В силу определённых, прежде всего, политических причин документы о сталинской репрессивной политике в последние годы стали доступными в сравнительно полном объёме. Широкомасштабная реабилитация, деятельность обществ бывших узников лагерей способствовали публикации многочисленных документальных свидетельств практически во всех регионах страны. Одновременно открывались материалы руководящих инстанций, в том числе «особые протоколы» заседаний Политбюро, в которых фиксировались решения о проведении репрессивных акций. Основываясь на этих документах, можно утверждать, что «чистка» 1937–1938 гг. была целенаправленной операцией, спланированной в масштабах государства. Она проводилась под контролем и по инициативе высшего руководства СССР.

Подобные предположения, основанные на случайных свидетельствах и догадках, делались давно. Однако даже А. Солженицын, посвятивший свой «Архипелаг Гулаг» именно теме государственно управляемого террора, отказывался в них верить. «Вспоминают старые арестанты, — писал он, — что будто бы и первый удар был массированным, чуть ли не в какую-то августовскую ночь по всей стране (но зная нашу неповоротливость, я не очень этому верю)»[461]. Документы, однако, подтверждают эти наблюдения очевидцев.

2 июля 1937 года Политбюро санкционировало отправку секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий следующей телеграммы: «Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки, вернувшихся в свои области, — являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.

ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учёт всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но всё же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих выселению»[462].

В последующие несколько недель с мест приходили списки «троек» и информация о количестве «антисоветских элементов». На их основе в НКВД готовился приказ о проведении операции. 30 июля заместитель наркома внутренних дел Н.И. Ежова М.П. Фриновский, назначенный ответственным за проведение акции, направил на утверждение Политбюро оперативный приказ наркома внутренних дел «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов». Приказ предписывал начать операцию, в зависимости от региона, с 5 по 15 августа и закончить в четырёхмесячный срок.

Все репрессируемые, согласно приказу, разбивались на две категории: первая — подлежащие немедленному аресту и расстрелу, вторая — подлежащие заключению в лагеря или тюрьмы на срок от 8 до 10 лет. Всем областям, краям и республикам (на основании информации о количестве «антисоветских элементов», поступившей с мест в Москву) доводились лимиты по каждой из двух категорий. Всего было предписано арестовать 259.450 человек, из них 72.950 расстрелять. Эти цифры были заведомо неполными, так как в перечне отсутствовал ряд регионов страны. Приказ давал местным руководителям право запрашивать у Москвы дополнительные лимиты на репрессии. Кроме того, заключению в лагеря или высылке могли подвергаться семьи репрессируемых.

Для решения судьбы арестованных в республиках, краях и областях создавались «тройки». Как правило, в их число входили нарком или начальник управления НКВД, секретарь соответствующей партийной организации и прокурор республики, области или края. «Тройки» получили чрезвычайные права: бесконтрольно выносили приговоры и отдавали приказы о приведении их в исполнение, включая расстрел.

31 июля этот приказ НКВД был утверждён Политбюро[463].

Уже с конца августа в ЦК начали обращаться местные руководители с просьбой увеличить лимиты на репрессии. С 28 августа по 15 декабря Политбюро санкционировало по разным регионам увеличение лимитов по первой категории почти на 22,5 и по второй на 16,8 тыс. человек[464].

Помимо этой общей операции по ликвидации «антисоветских элементов», были организованы несколько специальных акций. 20 июля 1937 г. Политбюро поручило НКВД арестовать всех немцев, работавших на оборонных заводах и часть их выслать за границу. 9 августа Политбюро утвердило приказ Наркомвнудела СССР «О ликвидации польских диверсионно-шпионских групп и организаций ПОВ (Польской организации войсковой)». С августа по декабрь 1937 г. в ходе проведения этой операции было репрессировано более 18 тыс. человек[465]. 19 сентября Политбюро одобрило приказ НКВД «О мероприятиях в связи с террористической, диверсионной и шпионской деятельностью японской агентуры из так называемых харбинцев» (бывших работников Китайско-Восточной железной дороги, вернувшихся в СССР после продажи КВЖД в 1935 г.).

Во второй половине 1937 г. была проведена также массовая высылка из пограничных районов «неблагонадёжного элемента». Самой крупной была депортация из Дальневосточного края всего корейского населения в Казахстан и Узбекистан. По официальным данным, которые Н.И. Ежов сообщил В.М. Молотову, к концу октября 1937 г. операция по выселению корейцев была закончена — всего было выселено более 170 тыс. человек[466].

Несмотря на первоначальные планы, операция по «репрессированию антисоветских элементов» не завершилась в четыре месяца. 31 января 1938 г. Политбюро приняло предложение НКВД СССР «об утверждении дополнительного количества подлежащих репрессии бывших кулаков, уголовников и активного антисоветского элемента». К 15 марта (по Дальнему Востоку к 1 апреля) предписывалось репрессировать дополнительно в рамках операции 57.200 человек, из них 48 тыс. расстрелять. Соответственно, продлевались сроки полномочий «троек», которым предстояла эта работа. В этот же день, 31 января, Политбюро разрешило НКВД продлить до 15 апреля операцию по разгрому так называемых «контрреволюционных национальных контингентов» — поляков, латышей, немцев, эстонцев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китайцев, румын. Более того, Политбюро поручило НКВД «провести до 15 апреля аналогичную операцию и погромить кадры болгар и македонцев, как иностранных подданных, так и граждан СССР»[467].

После утверждения новых «контрольных цифр» на репрессии повторилась ситуация предыдущего года: местные руководители начали просить об увеличении лимитов и продлении сроков операции. С 1 февраля по 29 августа 1938 г. Политбюро утвердило дополнительно к январским лимитам разнарядки на репрессирование ещё почти 90 тыс. человек[468] (точно определить, какое количество из них подлежало расстрелу, невозможно, так как во многих случаях Политбюро утверждало общую цифру по первой и второй категории). А это означало, что фактически было одобрено нарушение апрельского срока завершения операции.

Если деятельность «троек» и проведение операций против «национальных контрреволюционных контингентов» регулировались Политбюро при помощи установления лимитов на репрессии и утверждения приказов НКВД, то приговоры в отношении значительной части осужденных Военной коллегией Верховного суда СССР, военными трибуналами, Особым совещанием НКВД предопределялись комиссией Политбюро по судебным делам и также утверждались Политбюро. Комиссия по судебным делам, созданная ещё в конце 20-х годов, в 1937–1938 гг. действовала особенно активно — в среднем раз в месяц она представляла на утверждение Политбюро свои протоколы. Тексты этих протоколов пока недоступны. Но, возможно, речь идёт о тех 383 списках «на многие тысячи партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников», которые, как говорил Н.С. Хрущёв на XX съезде партии, Ежов направлял на санкцию Сталину[469]. Ежов был введён в состав комиссии Политбюро по судебным делам 23 января 1937 г.[470] и, видимо, в период репрессий играл в ней ведущую роль.

Важной составной частью механизма массовых репрессий было проведение многочисленных судебных процессов как в столице, так и на местах. В отличие от закрытых судов и абсолютно тайных заседаний «троек» открытые процессы выполняли важную пропагандистскую роль. Поэтому санкции на проведение основных процессов давало непосредственно Политбюро. Оно же, как правило, заранее определяло приговор, чаще всего расстрел.

Регулярными были поездки членов Политбюро на места с целью проведения чисток в республиканских и областных партийных организациях. Известны «командировки» Л.М. Кагановича в Челябинскую, Ярославскую, Ивановскую области, Донбасс, А.А. Жданова — в Башкирию, Татарию и Оренбургскую область, А.А. Андреева — в Узбекистан, Таджикистан, в ряд областей и краев Поволжья и Северного Кавказа, А.И. Микояна — в Армению и т.д.

По поводу общей численности жертв «большого террора» в литературе до сих пор идёт дискуссия, в подробности которой нет смысла вдаваться в данной работе. Очевидно, что речь в любом случае идёт о нескольких миллионах человек. Официальные, строго засекреченные подсчёты по репрессиям 1937–1938 гг. были сделаны ещё в 1950-е годы и с тех пор не пересматривались. По данным, которые приводил на июньском пленуме 1957 г. Н.С. Хрущёв, за 1937–1938 гг. было арестовано свыше полутора миллионов человек и из них 680.692 человека расстреляно[471]. Но даже эти ужасные цифры вряд ли являются полными. В число арестованных явно не включены, например, сотни тысяч депортированных и ссыльных. Непонятно, в какую категорию попадали (и попадали ли вообще) арестованные, погибавшие под пытками во время «следствия» и т.д.

Итак, даже короткое перечисление далеко не всех акций, составлявших то, что известно как «большой террор», даёт основания для вывода о сугубой централизации массовых репрессий. Это не означает, конечно, что в репрессивных операциях 1937–1938 гг., как и во всех других государственно-террористических акциях, не присутствовала известная доля стихийности и местной «инициативы». На официальном языке эта стихийность называлась «перегибами» или «нарушениями социалистической законности». К «перегибам» 1937–1938 гг. можно отнести, например, «слишком большое» количество убитых на допросах или превышение местными органами лимитов на аресты и расстрелы, установленные Москвой, и т.д. (Например, по неполным данным, тройка НКВД Туркмении осудила с августа 1937 по сентябрь 1938 г. 13.259 человек, хотя имела лимиты лишь на 6277 человек.) Однако подобная «стихийность» и «инициатива» местных властей была запланирована, вытекала из сути приказов центра, из назначения на первые роли в НКВД жестоких исполнителей и пресечения малейших попыток противодействия террору.

Столь же централизованным и рассчитанным было завершение террористических акций. Рассмотрение дел на «тройках» было запрещено директивой СНК и ЦК ВКП(б) от 15 ноября 1938 г. Проведение «массовых операций по арестам и выселению» было запрещено постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г.[472] 24 ноября от должности наркома внутренних дел был освобождён Ежов. «Большая чистка» закончилась так же, как и началась, по приказу из Москвы.

Поскольку массовые репрессии в 1937–1938 гг. проводились как государственная, «плановая» акция, а не были результатом стихийного стечения различных обстоятельств, закономерен вопрос о причинах их организации. Официальная сталинская пропаганда давала по этому поводу однозначное объяснение: жертвами предвоенных чисток были действительные враги. А все честные люди, ставшие жертвами тех же врагов, проникших в органы НКВД, были быстро реабилитированы благодаря бдительности руководства партии. Приверженцы подобных взглядов существуют и сегодня.

Справедливо отвергая апологию террора, многие антисталинисты нередко впадают в другую крайность. Не желая ничего объяснять, они рассматривают любые попытки понять причины репрессий как стремление оправдать их. Но поскольку известные факты террора приходится как-то истолковывать, постольку всё сводится к размышлениям о психической неполноценности Сталина, палаческой натуре вождя и его соратников, к общим замечаниям о тоталитарной природе режима и т.п.

Личные качества советских лидеров, несомненно, являлись существенным фактором, предопределявшим многие события 30-50-х годов. Это, однако, не означает, что в их действиях не было логики (преступной, но логики). Реконструкция этой логики и расчётов организаторов террора — необходимое условие исследования принципов функционирования политической системы, сложившейся ко второй половине 30-х гг. Поскольку в массовых репрессиях 1937–1938 гг. в наиболее открытом и откровенном виде проявились те черты политического режима, которые позволяют отделять сталинский период от других этапов советской истории.

Факторы, предопределившие «большой террор», условно можно разделить на две группы. Первая — это общие причины, по которым террор и насилие в более мягких формах были главным оружием государства на протяжении всего советского периода, и особенно в 30-50-е годы. По этому вопросу в литературе существует большое количество соображений, развивающих теорию «перманентной чистки», согласно которой постоянные репрессии были необходимым условием жизнеспособности советского режима, как и всякого другого режима подобного типа[473]. Исследователи отмечают, что репрессии, «подсистема страха» выполняли многочисленные функции. Одна из главных — удержание в повиновении общества, подавление инакомыслия и оппозиционности, укрепление единоличной власти вождя. Кампании против вредителей и «переродившихся» чиновников были также достаточно эффективным методом манипулирования общественным сознанием по принципу: всё хорошее — от партии и вождя; всё плохое — от врагов и «разложившихся» местных руководителей. Репрессии и насилие можно рассматривать как необходимое условие функционирования советской экономики, основу которой составляло прямое принуждение к труду, дополнявшееся на отдельных этапах широкомасштабной эксплуатацией заключённых. Перечень подобных наблюдений можно продолжать. Каждая из террористических акций, включая массовые репрессии 1937–1938 гг., в той или иной мере выполняла эти общие функции.

Однако, выяснение общих причин существования террора как основополагающего элемента диктаторского режима не исключает необходимости конкретизации этих причин применительно к отдельным периодам советской истории. Ведь на разных этапах государственный террор и насилие применялись в разной степени и в различных формах, будучи не только общим методом укрепления режима, но и реакцией руководства страны на некие конкретные (реальные или мнимые) проблемы.

О таких непосредственных причинах отдельных репрессивных акций советского периода можно судить как по способам их организации и результатам, так и на основании соответствующих заявлений руководителей страны. Если говорить об «операциях» 1937–1938 гг., то их основной целью, как свидетельствуют известные факты, мыслилось уничтожение в преддверии войны потенциальной «пятой колонны» и соответствующее повышение мобилизационной готовности общества и партийно-государственного аппарата. Обрушившись первоначально в основном на бывших активных оппозиционеров, репрессии быстро захватили все слои общества. «Обоснование» этого курса особенно полно было сформулировано на февральско-мартовском пленуме 1937 г. Причём не только в виде известной «теоретической» формулы Сталина об усилении классовой борьбы по мере продвижения к социализму, но в многочисленных конкретных предложениях членов ЦК.

Секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Р.И. Эйхе, например, заявил на пленуме, что среди большого количества сосланных в своё время кулаков в крае осталась «немалая группа заядлых врагов, которые будут пытаться всеми мерами продолжать борьбу…»[474]. Секретарь Свердловского обкома И.Д. Кабаков жаловался, что период бурного промышленного строительства в годы первой пятилетки, совпавший с массовым раскулачиванием, «открыл большие щели для притока» на предприятия в города «чуждых элементов»[475]. Об опасности, которую якобы представляют бывшие кулаки, вернувшиеся из заключения и ссылки, говорил также секретарь партийной организации Туркмении Попок: «Большое количество кулаков прошло через Соловки и другие лагеря и сейчас в качестве «честных» тружеников возвращаются обратно, требуют наделения их землёй, предъявляют всякие требования, идут в колхоз и требуют приёма в колхозы. У нас был такой случай, когда сын крупного хана, Хан-Кули, вернулся обратно, разбил кибитку на бывших феодальных землях своего отца, потребовал от аульного совета вернуть ему участок земли «согласно новой Конституции»»[476]. Как показали последующие события, бывшие «кулаки» были одной из главных целей карательных акций 1937–1938 гг.

При обсуждении на пленуме вопросов подготовки к выборам на основе новой Конституции особенно много говорилось об угрозе, которую якобы представляют для советской власти миллионы верующих, и особенно активисты и руководители многочисленных церковных организаций[477]. Перепись населения, проведённая в 1937 г., показала, что среди населения в возрасте 16 лет и старше верующих насчитывалось 57% (56 млн. человек), и это при том, что многие верующие, опасаясь преследований, скрывали свою приверженность религии[478]. Как известно, перепись была объявлена «вредительской» и результаты её стали доступны лишь пятьдесят лет спустя. Однако руководство страны, несомненно, знало о результатах опроса.

Многочисленные «адреса» для проведения чистки предлагали и другие ораторы. Секретарь ЦК компартии Грузии Л.П. Берия сообщил, что только за последний год в республику вернулось из ссылки около полутора тысяч «бывших членов антисоветских партий — меньшевиков, дашнаков, мусаватистов». «За исключением отдельных единиц, большинство из возвращающихся остаётся врагами советской власти, является лицами, которые организуют контрреволюционную вредительскую, шпионскую, диверсионную работу… Мы знаем, что с ними нужно поступить как с врагами», — заявил Берия[479]. Секретарь Восточно-Сибирского крайкома партии Разумов утверждал, что с троцкистами на почве совместного шпионажа в пользу Японии смыкаются «бурятские буржуазные националисты»[480]. Секретарь Московской партийной организации Н.С. Хрущёв жаловался, что в столицу, желая затеряться в большом городе, «пролезают» со всей страны множество людей, «у которых что-нибудь да есть», «пролезают не только люди меченные, но и те, до которых ещё не добрались… Сюда также устремляются исключённые из партии люди»[481] и т.д.

Некоторое время спустя все эти предложения, и даже с избытком, были воплощены в жизнь.

Как показали последующие события, жертвы репрессий прежде всего определялись по анкетным данным. Основанием для расстрела или отправки в лагерь могло быть неподходящее дореволюционное прошлое, участие в гражданской войне на стороне противников большевиков, членство в других политических партиях или оппозиционных группах в самой ВКП(б), факт исключения из партии (по любым, не обязательно политическим мотивам) или «раскулачивания», судимость, «подозрительная» национальность (немцы, поляки, корейцы и т.д.), наконец, родственные, дружеские или просто деловые связи с представителями перечисленных категорий и многое другое. Соответствующий учёт всех этих контингентов населения годами вёлся в НКВД и партийных органах. После команды из Москвы на местах составлялись списки, и по ним производились аресты и расстрелы.

Всё это позволяют рассматривать чистку конца 30-х годов как завершающий аккорд (и в какой-то мере, следствие) репрессивной политики, проводившейся в предшествующие годы. Жестокое противостояние в ходе гражданской войны, репрессии периода нэпа, многочисленные акции конца 20-х—30-х годов — чистки партии и аресты оппозиционеров, коллективизация и «раскулачивание», борьба с «саботажниками хлебозаготовок» и «расхитителями социалистической собственности», аресты и высылки после убийства Кирова и т.д. — затронули многие миллионы людей. Фактически, в число «обиженных», а значит находившихся под подозрением, попала (вместе с семьями) значительная часть населения страны.

С некоторыми из ранее репрессированных власти, как уже говорилось, пытались «помириться». Однако основным методом «решения проблемы» был избран террор. Такова природа любого насилия. Однажды прибегнув к нему, уже трудно остановиться. Произвол порождает противодействие и ненависть, и, чтобы удержаться у власти, диктатура прибегает к более жестокому террору. Беспощадность сталинского руководства подпитывал и своеобразный синдром «неполноценности власти», власти «в первом поколении». Лишь пятнадцать лет прошло со времени завершения гражданской войны, и вожди партии ещё хорошо помнили, как нелегко далась победа, сколь часто стоял вопрос о судьбе нового режима. Многие из них пережили страшные минуты неопределённости и страха за собственную жизнь, и растущая угроза новой войны, а значит, новых испытаний для власти, возвращала к этим воспоминаниям.

Настроения боязни утраты власти достаточно откровенно высказывал в своих позднейших рассуждениях о событиях 30-х годов один из ближайших соратников Сталина и один из главных организаторов террора — В.М. Молотов. «1937 год был необходим, — говорил Молотов писателю Ф. Чуеву. — Если учесть, что мы после революции рубили направо-налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений существовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны. Ведь даже среди большевиков были и есть такие, которые хороши и преданны, когда всё хорошо, когда стране и партии не грозит опасность. Но, если начнётся что-нибудь, они дрогнут, переметнутся. Я не считаю, что реабилитация многих военных, репрессированных в 37-м, была правильной… Вряд ли эти люди были шпионами, но с разведками связаны были, а самое главное, что в решающий момент на них надежды не было». «Враг» для Молотова — понятие растяжимое: «… и пострадали не только ярые какие-то правые или, не говоря уже, троцкисты, пострадали и многие колебавшиеся, которые нетвёрдо вели линию и в которых не было уверенности, что в трудную минуту они не выдадут, не пойдут, так сказать, на попятную». По мнению Молотова, массовые репрессии были «профилактической чисткой» без определённых границ. Главное в ней — не упустить врагов, количество безвинных жертв — вопрос второстепенный: «Сталин, по-моему, вёл очень правильную линию: пускай лишняя голова слетит, но не будет колебаний во время войны и после войны»[482].

Нетрудно предположить, что Молотов воспроизводил логику рассуждений Сталина, воспринятую также теми членами Политбюро, которые сохранили свою жизнь и позиции. Во всяком случае, рассуждения Молотова близки, например, заявлениям Сталина на февральско-мартовском пленуме. «Для того чтобы напакостить и навредить, — говорил Сталин, — для этого вовсе не требуется большое количество людей. Чтобы построить Днепрострой, надо пустить в ход десятки тысяч рабочих. А чтобы его взорвать, для этого требуется, может быть, несколько десятков человек, не больше. Чтобы выиграть сражение во время войны, для этого может потребоваться несколько корпусов красноармейцев. А для того чтобы провалить этот выигрыш на фронте, для этого достаточно несколько человек шпионов где-нибудь в штабе армии или даже в штабе дивизии, могущих выкрасть оперативный план и передать его противнику. Чтобы построить большой железнодорожный мост, для этого требуются тысячи людей. Но чтобы его взорвать, на это достаточно всего несколько человек. Таких примеров можно было бы привести десятки и сотни»[483]. Причём, наставлял Сталин, «вредители обычно приурочивают свою вредительскую работу не к периоду мирного времени, а к периоду кануна войны или самой войны»[484].

Говоря о ликвидации «пятой колонны» как основной цели террора 1937–1938 гг., следует, конечно, иметь в виду, что массовые репрессии одновременно (можно сказать, попутно) были средством решения многих других важнейших социальных и политических задач[485].

Признание особой роли центра, и прежде всего Политбюро, в организации террора предполагает следующий вопрос: кто именно из высших руководителей партии был инициатором такого поворота политического курса, в какой мере применительно к данному этапу правомерны предположения о наличии «радикальной» группировки в Политбюро, оказывающей давление на Сталина? При постановке подобных вопросов неизбежно обращение прежде всего к фигуре Н.И. Ежова, под непосредственным руководством которого находилось главное орудие террора — наркомат внутренних дел СССР.

Очевидно, что Ежов был одним из самых активных деятелей «большого террора». Именно с его именем в исторической памяти народа оказались связанными массовые репрессии — «ежовщина». В исторической литературе Ежова, как уже говорилось, нередко относят к той «радикальной» группе из сталинского окружения, влиянием которой объясняют ужесточение политического курса и проведение террора. Соответственно, в самом Ежове нередко стараются найти хоть какое-то объяснение невероятной жестокости массовых репрессий. Неоднократно отмечены физические недостатки наркомвнудела — «кровожадного карлика» — рост около 154 см, уродливые черты лица и фигуры, видные даже на тщательно отретушированных официальных фотографиях. Во всём этом многие авторы подозревают основу комплекса неполноценности, психической ущербности и жестокости. Ещё до того, как Ежов развернулся в полной мере как организатор репрессий, многим, отмечает Р. Конквест, «он напоминал мальчишку из трущоб, чьим любимым занятием было привязать к кошачьему хвосту смоченную керосином бумагу и поджечь её»[486].

Несмотря на подобные характеристики, имеющие, конечно, все основания, можно отметить, что до определённого момента Ежов не выделялся из когорты сталинских высокопоставленных чиновников. Обычными были его политическая биография и административная деятельность на доверенных постах.

Н.И. Ежов родился в 1895 г. в Петербурге, в рабочей семье. Не получив образования (в анкете, заполненной после ареста в 1939 г., в графе об образовании он написал: «незаконченное низшее»), как и многие его сверстники рано, с 14 лет, начал трудиться. Был учеником портного, работал на Путиловском заводе. В годы первой мировой войны был призван в армию. Служил на Северном фронте, работал слесарем в артиллерийских мастерских. В мае 1917 г. вступил в партию большевиков. Был комиссаром одной из тыловых частей в Витебске. В годы гражданской войны назначался комиссаром ряда красноармейских частей. В Казани попал на работу в Татарский обком РКП(б). В августе 1921 г. был отозван на работу в Москву, где, по предположению Б. Султанбекова, Ежов мог найти поддержку у некоторых работников ЦК (например, Л.М. Кагановича или М.М. Хатаевича), с которыми познакомился ещё в Белоруссии[487]. В начале 1922 г. Ежов был назначен секретарём Марийского обкома партии, ещё через год — секретарём Семипалатинского губкома, а в 1925 г. — заведующим орготделом Казахского крайкома партии.

Многие из тех, кто сталкивался с Ежовым в этот период, сохранили о нём благоприятные впечатления. Известный советский писатель Юрий Домбровский (автор лучшего произведения о времени «большого террора» — романа в двух книгах: «Хранитель древности» и «Факультет ненужных вещей», сам переживший несколько арестов, лагеря и ссылки) вспоминал: «Три моих следствия из четырёх проходили в Алма-Ате, в Казахстане, а Ежов долго был секретарём одного из казахстанских обкомов (Семипалатинского). Многие из моих современников, особенно партийцев, с ним сталкивались по работе или лично. Так вот, не было ни одного, который сказал бы о нём плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек. (А ведь годы-то в Казахстане были страшные — голод, банды, бескормица, откочёвка в Китай целых аулов). Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах. Повторяю: это общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения «кровавого карлика». Многие его так и называли «кровавый карлик». И действительно, вряд ли был в истории человек кровавее его»[488]. О том же пишет А.М. Ларина(Бухарина): «Мне, в частности, хорошо запомнился ссыльный учитель, казах Ажгиреев, встретившийся на моём жизненном пути в сибирской ссылке. Он близко познакомился с Ежовым во время работы того в Казахстане и выражал полное недоумение по поводу его страшной карьеры… Он часто подсаживался ко мне и заводил разговор о Ежове: «Что с ним случилось, Анна Михайловна? Говорят, он уже не человек, а зверь! Я дважды писал ему о своей невиновности — ответа нет. А когда-то он отзывался и на любую малозначительную просьбу, всегда чем мог помогал»»[489].

В 1927 г. Ежов попал в аппарат ЦК в Москву, в 1929–1930 гг. работал заместителем наркома земледелия СССР (это был период насильственной коллективизации и массового «раскулачивания», к чему Ежов приложил руку). Затем вновь был возвращён в ЦК, где занимал важные посты заведующего отделом распределения административно-хозяйственных и профсоюзных кадров, промышленным отделом. Непосредственным начальником Ежова в ЦК был Л.М. Каганович. Именно по его представлению 25 ноября 1930 г. Политбюро приняло специальное решение о Ежове: ему разрешили присутствовать на заседаниях Политбюро и получать «все материалы, рассылаемые членам и кандидатам ЦК»[490].

По свидетельствам некоторых современников, Ежов в этот начальный период своей карьеры в ЦК не выделялся какой-либо особой кровожадностью[491]. Американский историк Р. Турстон, изучавший репрессии 30-х годов на промышленных предприятиях, высказал предположение, что жизненный опыт Ежова, работавшего в металлопромышленности Петербурга в начале века в период усиления конфликтов между рабочими и владельцами заводов, мог оказать определённое влияние на активность органов НКВД, которые организовывали многочисленные дела против руководителей предприятий[492]. Однако деятельность Ежова в качестве руководителя отдела, ведавшего кадрами в ЦК ВКП(б), не даёт оснований подозревать его в особых «антиспецовских» настроениях. Более того, документы показывают, что несколько раз Ежов выступал инициатором акций в защиту хозяйственников. Например, в ноябре 1932 г. по инициативе распределительного отдела ЦК ВКП(б) был поставлен вопрос о чрезмерной текучести руководящих кадров в угольной промышленности. Обследования, проведённые подчинёнными Ежова, показали, что невыполнение программы угледобычи было напрямую связано с частой сменяемостью руководителей-уголыциков. В среднем каждый руководитель и главный инженер рудоуправлений имели стаж работы на одном месте 6 месяцев, а заведующие шахтами — 3–3,5 месяца, в то время как для нормальной работы требовалось провести на предприятии несколько лет. Примерно такой же была картина по всем инженерно-техническим работникам.

Ежов подготовил по этому поводу специальную записку[493], и 19 января 1933 г. вопрос был рассмотрен на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б). В принятом решении был установлен новый порядок назначения и смещения руководителей угольных предприятий — управляющих трестами только с разрешения ЦК ВКП(б), их заместителей — приказом наркома тяжёлой промышленности, управляющих шахтами — приказом управляющих трестами и т.д. В целом, ставилась задача добиться, чтобы командный состав работал на одном месте не менее 3–4 лет. Партийным организациям специально поручалось «обеспечить устойчивость руководящего состава угольных предприятий… гарантировав их от всяких наскоков и частых необоснованных снятий с работы во вред и ущерб делу, поставив их в такое положение, как и директоров промышленных предприятий»[494].

В апреле 1933 г. Ежов направил секретарю ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу докладную о самовольном, без согласования с НКТП и ЦК, снятии местными хозяйственными руководителями и Уральским обкомом партии директоров четырёх металлургических заводов. 7 июня Оргбюро ЦК приняло постановление, в котором отменило эти решения, наказав виновных[495].

На XVII съезде партии Ежов был избран членом ЦК ВКП(б). После съезда он стал членом Оргбюро ЦК, заместителем председателя КПК при ЦК и заведующим промышленным отделом ЦК.

Коренной перелом в судьбе Ежова, как уже говорилось, произошёл после убийства Кирова. Сталин избрал Ежова своим главным помощником в осуществлении планов «политической чистки». Первым поручением такого рода было следствие по делу об убийстве Кирова. Несмотря на отсутствие каких-либо фактов, Сталин приказал разрабатывать версию причастности к убийству Зиновьева, Каменева и их сторонников. Руководители НКВД с недоверием отнеслись к этой версии и фактически попытались саботировать указания Сталина. Тогда сыграл свою роль Ежов. Сталин фактически назначил его своим представителем в НКВД. Ежов вникал во все детали следствия, направляя его в необходимое Сталину русло. Это вызывало недовольство чекистов, не привыкших к подобному контролю. Однако Сталин настоял на своём. На февральско-мартовском пленуме 1937 г. Ежов так рассказывал об этих событиях: «…Начал т. Сталин, как сейчас помню, вызвал меня и Косарева и говорит: «Ищите убийц среди зиновьевцев». Я должен сказать, что в это не верили чекисты и на всякий случай страховали себя ещё кое-где и по другой линии, по линии иностранной, возможно, там что-нибудь выскочит…

Первое время довольно туго налаживались наши взаимоотношения с чекистами, взаимоотношения чекистов с нашим контролем. Следствие не очень хотели нам показывать, как это делается и вообще. Пришлось вмешаться в это дело т. Сталину. Товарищ Сталин позвонил Ягоде и сказал: «Смотрите, морду набьём»…

Ведомственные соображения говорили: впервые в органы ЧК вдруг ЦК назначает контроль. Люди не могли никак переварить этого…»[496].

Ежов выполнил поручение Сталина: следствие по делу завершилось двумя судебными процессами над бывшими оппозиционерами, в том числе над Зиновьевым и Каменевым, которых обвинили в политической ответственности за террористический акт. Назначенный в феврале 1935 г. секретарём ЦК ВКП(б) и председателем Комиссии партийного контроля, Ежов продолжал контролировать НКВД и в тесном контакте с чекистами проводил чистку, известную под названием «проверка и обмен партийных документов».

Сталин в этот период оказывал Ежову особые знаки внимания. Например, 23 августа 1935 г. Сталин переслал Ежову предложения Крупской об обучении взрослых, о публикации её статьи в «Правде» и об организации музея Ленина. «Т. Крупская права по всем трём вопросам, — отмечал Сталин в сопроводительной записке. — Посылаю именно Вам это письмо потому, что у Вас обычно слово не расходится с делом и есть надежда, что мою просьбу выполните, вызовите т. Крупскую, побеседуете с ней и пр.» Ежов не слишком быстро выполнил это поручение, но Сталин остался доволен. «Хорошо, что Вы цепко взялись за дело и двинули его вперёд», — писал он Ежову 10 сентября. Высказав свои замечания о проекте организации музея Ленина, Сталин добавил: «Теперь главное. Вам надо поскорее уходить в отпуск — в один из курортов СССР или за границу, как хотите, или как скажут врачи. Как можно скорее в отпуск, если не хотите, чтобы я поднял большой шум»[497]. Подобные письма, конечно, свидетельствовали не только об особом расположении Сталина к растущему выдвиженцу, но и о том, что пока ещё вождь (хоть и с помпой) поручал ему заниматься относительно второстепенными делами. Впрочем, Ежов едва ли замечал это. Вряд ли ему приходило в голову и то, что забота Сталина о его здоровье имеет сугубо меркантильный характер: Сталин решил использовать Ежова для решения самых грязных политических задач. Набравшийся в отпуске сил, Ежов был брошен на подготовку дела о «троцкистском террористическом подполье» и «объединённом троцкистско-зиновьевском центре».

Здесь повторилась ситуация начала 1935 г. — Сталин использовал Ежова для проталкивания своей версии вопреки определённому противодействию руководства НКВД. Проведя массовые аресты среди бывших сторонников Троцкого, руководство НКВД предлагало предать их суду и расстрелять. Однако Сталин требовал сфабриковать дело об объединённом «троцкистско-зиновьевском центре», который получал директивы о терроре против руководителей ВКП(б) из-за границы от Троцкого. В силу разных причин руководители НКВД отнеслись к этим планам сдержанно, и тогда подготовку дела взял в свои руки Ежов. На февральско-мартовском пленуме Ежов так рассказывал об этом поручении Сталина: «Тов. Сталин правильно тогда учуял в этом деле что-то неладное и дал указание продолжать его и, в частности, для контроля следствия назначили от Центрального Комитета меня. Я имел возможность наблюдать всё проведение следствия и должен сказать, что Молчанов (начальник секретно-политического отдела НКВД, который занимался «контрреволюционными делами». — О.Х.) всё время старался свернуть это дело…» Поскольку Молчанова поддерживал нарком внутренних дел Ягода, Сталин решил действовать через заместителя Ягоды Агранова и дал соответствующее поручение Ежову. Несколько месяцев спустя Агранов на совещании в НКВД сообщил подробности этой истории: «Ежов вызвал меня к себе на дачу. Надо сказать, что это свидание носило конспиративный характер.

Ежов передал указание Сталина на ошибки, допускаемые следствием по делу троцкистского центра, и поручил принять меры, чтобы вскрыть троцкистский центр, выявить явно невскрытую террористическую банду и личную роль Троцкого в этом деле. Ежов поставил вопрос таким образом, что либо он сам созовёт оперативное совещание, либо мне вмешаться в это дело. Указания Ежова были конкретны и дали правильную исходную нить к раскрытию дела»[498].

Результатом этой деятельности Ежова был первый «большой московский процесс» над Каменевым, Зиновьевым и другими бывшими оппозиционерами. Все они были расстреляны.

С энтузиазмом участвуя в фальсификации дела «объединённого троцкистско-зиновьевского центра», Ежов всё глубже вникал в чекистские дела. Пока трудно сказать, готовил ли Сталин Ежова на место Ягоды или собирался ограничиться игрой на противоречиях между наркомом внутренних дел и куратором НКВД от ЦК. Однако в конце августа, на завершающем этапе суда над Каменевым и Зиновьевым произошли события, которые делали более вероятной замену Ягоды.

После того как Каменев и Зиновьев дали на суде показания о своих связях с «правыми» — Бухариным, Рыковым и Томским, и было официально объявлено, что эти показания начала расследовать прокуратура, М.П. Томский 22 августа покончил жизнь самоубийством. В своём предсмертном письме на имя Сталина Томский отрицал показания осужденных. «Я обращаюсь к тебе не только как к руководителю партии, но и как к старому боевому товарищу, и вот моя последняя просьба — не верь наглой клевете Зиновьева, никогда ни в какие блоки я с ними не входил, никаких заговоров против партии я не делал…» — писал Томский Сталину[499]. Заканчивалось письмо неожиданным постскриптумом: «Если ты хочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 года — спроси мою жену лично, только тогда она их назовёт»[500].

Приехавший на дачу Томского, где произошло самоубийство, начальник секретно-политического отдела НКВД Молчанов получил это письмо. Однако людей, о которых шла речь в постскриптуме, жена Томского называть Молчанову отказалась. Письмо Томского было переправлено Сталину, а на свидание с женой Томского Каганович и Орджоникидзе, остававшиеся «на хозяйстве» в Политбюро, послали Ежова. Ежову удалось узнать, что Томский имел в виду Ягоду, который якобы «играл очень активную роль в руководящей тройке правых, регулярно поставлял им материалы о положении в ЦК и всячески активизировал их выступления». Вернувшись в ЦК, Ежов доложил об этом ожидавшим его Кагановичу и Орджоникидзе. Сначала было решено, что Ежов должен поехать к Сталину на юг и лично доложить ему о текущих делах. Некоторое время спустя, возможно, после совета со Сталиным, Каганович поручил Ежову не ездить к Сталину, а составить письменный отчёт.

Черновики этого документа сохранились в архиве Ежова. Ежов подробно информировал об обстоятельствах самоубийства Томского и содержании его письма. Демонстрируя объективность по отношению к Ягоде, Ежов писал, что не верит заявлению Томского, а считает его клеветническим, попыткой свести с Ягодой счёты. Это, впрочем, не помешало Ежову обрушиться с резкой критикой на руководство НКВД. Несмотря на то, что связи троцкистов внутри НКВД выявить не удалось, писал Ежов, существует множество свидетельств, что сигналы о террористической деятельности троцкистов и зиновьевцев и их блоке поступали и в 1933, и в 1934 гг., но на них не обращали внимания. В НКВД «вскрылось так много недостатков, которые, по-моему, терпеть дальше никак нельзя. Я от этого воздерживался до тех пор, пока основной упор был на разоблачении троцкистов и зиновьевцев. Сейчас, мне кажется, надо приступить и к кое-каким выводам из всего этого дела для перестройки работы самого Наркомвнудела. Это тем более необходимо, что в среде руководящей верхушки чекистов всё больше и больше зреют настроения самодовольства, успокоенности и бахвальства. Вместо того, чтобы сделать выводы из троцкистского дела и покритиковать свои собственные недостатки, исправить их, люди мечтают теперь только об орденах за раскрытое дело. Трудно даже поверить, что люди не поняли, что в конечном счёте это не заслуги ЧК, что через 5 лет после организации крупного заговора, о котором знали сотни людей, ЧК докопался до истины».

Похоже, Ежов делал заявку на смену руководства НКВД. Скорее всего, он хорошо знал настроения Сталина в этом отношении и подыгрывал им. Тезис об опоздании НКВД с разоблачением заговора (тезис скорее сталинский, чем ежовский) через месяц появится в телеграмме Сталина с требованием сместить Ягоду.

О том, что не Ежову принадлежали основные сценарии организации террора, свидетельствовала та часть письма, в которой Ежов информировал Сталина о состоянии дел с разоблачением троцкистов и «правых» (Бухарина, Рыкова). «Лично я сомневаюсь в том, — писал Ежов, — что правые заключили прямой организационный блок с троцкистами и зиновьевцами. Троцкисты и зиновьевцы политически настолько были дискредитированы, что правые должны были бояться такого блока с ними». Правые имели свою организацию, стояли на почве террора, знали о деятельности троцкистско-зиновьевского блока, но выжидали, желая воспользоваться результатами террора троцкистов в своих интересах. Пришло время, писал Ежов, принять меры. «Самым минимальным наказанием» для «правых» Ежов считал вывод их из ЦК и высылку на работу в отдалённые места. «Тут нужны Ваши твёрдые указания», — запрашивал Ежов Сталина. Что касается Пятакова, Радека и Сокольникова, Ежов писал, что он не сомневается в том, что они являются руководителями «контрреволюционной банды», однако, понимает, что «новый процесс затевать вряд ли целесообразно». «Арест и наказание Радека и Пятакова вне суда, несомненно, просочатся в заграничную печать. Тем не менее, на это идти надо». Ежов докладывал, что выполнил поручение Сталина и организовал пересмотр списков всех арестованных по последним делам и по делам об убийстве Кирова на предмет вынесения новых приговоров. «Стрелять придётся довольно внушительное количество. Лично я думаю, что на это надо пойти и раз навсегда покончить с этой мразью». «Понятно, что никаких процессов устраивать не надо. Всё можно сделать в упрощённом порядке по закону от первого декабря и даже без формального заседания суда», — добавлял Ежов.

Итак, Ежов предстаёт в этом письме достойным учеником своего учителя. Однако, он явно ещё не знает о намерениях Сталина организовать новые процессы и широкомасштабную чистку. Пока всё сводится к расправе с бывшими оппозиционерами (причём, без акций, подобных суду над Каменевым и Зиновьевым) — только этот план, составленный Сталиным, Ежов проводил в жизнь летом и в начале осени 1936 г. Возможно, Сталин ещё и сам не знал, как будет действовать в последующие месяцы. Но в любом случае, не Ежов подсказывал Сталину новые сценарии и «вдохновляющие» идеи.

Будучи исполнителем и действуя в абсолютной тайне, Ежов сумел даже сохранить репутацию относительно умеренного деятеля. Время от времени он помогал руководителям ведомств защитить от репрессий их работников. По поручению Сталина Ежов уже полным ходом готовил дело о «террористической деятельности» «правых», но не знавший этого Н.И. Бухарин, по свидетельству А.М. Лариной, к Ежову «относился очень хорошо». «Он понимал, что Ежов прирос к аппарату ЦК, что он заискивает перед Сталиным, но знал и то, что он вовсе не оригинален в этом. Он считал его человеком честным и преданным партии искренне… Бухарину же представлялось тогда, как это теперь ни кажется парадоксальным, что Ежов хотя человек малоинтеллигентный, но доброй души и чистой совести… Назначению Ежова на место Ягоды Бухарин был искренне рад: «Он не пойдёт на фальсификацию»…»[501]. Судя по данным В.Ф. Некрасова, не затаила злобы на Ежова, несомненно, несущего свою долю ответственности за смерть Орджоникидзе, и вдова Орджоникидзе Зинаида Гавриловна, дружившая в своё время с женой Ежова. Она, свидетельствует Некрасов, не считала Ежова «страшным злодеем». «Он был игрушка, — говорила она. — Им вертели, как хотели»[502].

На известном февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г. Ежов был одной из главных фигур. Он выступил с двумя докладами: по делу Бухарина и Рыкова, и о вредительстве в органах НКВД. Занимаясь первостепенными государственными вопросами, Ежов фактически вошёл в состав высшего руководства страны, хотя формально не являлся членом Политбюро. По предложению Сталина Ежов был включён в постоянную комиссию Политбюро по подготовке и решению вопросов секретного характера (подробнее об организации этой комиссии будет сказано далее). Старые члены Политбюро в условиях массового террора в определённой мере зависели от НКВД и его шефа, согласовывая с ним многие существенные вопросы, прежде всего кадровые. 2 сентября 1937 г., обращаясь в Политбюро с просьбой утвердить ряд кадровых перемещений в Наркомате обороны, Ворошилов, например, мотивировал свою просьбу так: «Вчера т. Ежов принял тов. Грибова. После этого я говорил с т. Ежовым по телефону и он заявил мне, что против Грибова у него нет никаких материалов и дел. Считаю возможным назначить т. Грибова ком[андующим] войсками СКВО (Северо-Кавказский военный округ. — О.X.), а т. Тимошенко перевести на ХВО (Харьковский военный округ. — О.Х.), командующим войсками»[503].

В какой мере всё это свидетельствовало о том, что Ежов стал самостоятельной политической фигурой? Существует большое количество документальных свидетельств о том, что деятельность Ежова в годы «большого террора» тщательно контролировал и направлял Сталин. Он правил основные документы, готовившиеся в ведомстве Ежова, регулировал ход следствия и определял сценарии политических процессов. В период следствия по делу Тухачевского и других военачальников, обвинённых в «военном заговоре», например, Сталин принимал Ежова почти ежедневно[504]. Как следует из журнала записей посетителей кабинета Сталина, в 1937–1938 гг. Ежов побывал у вождя более 270 раз и провёл у него в общей сложности более 840 часов. Это был своеобразный рекорд: чаще Ежова в сталинском кабинете появлялся только Молотов (см. приложение 4). Как уже говорилось, Политбюро утверждало все приказы НКВД, касавшиеся проведения массовых репрессивных акций, а также организации отдельных наиболее крупных судебных процессов.

Несмотря на то, что большинство директив о терроре оформлялись как решения Политбюро, их истинным автором был, судя по имеющимся документам, Сталин. Как утверждал в своих мемуарах Хрущёв, значительную роль в 1937 г., помимо Сталина, играли также Молотов Ворошилов, Каганович[505]. Активность этих соратников Сталина, а также других членов Политбюро в проведении репрессий подтверждается многочисленными фактами. Многие решения, судя по всему, Сталин принимал фактически единолично. За подписью Сталина на места шли директивы ЦК о проведении арестов и организации судов[506]. В ряде случаев Сталин рассылал телеграммы с указаниями от своего имени. Например, 27 августа 1937 г. в ответ на сообщение секретаря Западного обкома партии Коротченко о ходе суда над «вредителями, орудовавшими в сельском хозяйстве Андреевского района», Сталин телеграфировал: «Советую приговорить вредителей Андреевского района к расстрелу, а о расстреле опубликовать в местной печати». Аналогичную телеграмму от своего имени в тот же день Сталин послал в Красноярский обком[507]. С большей долей уверенности можно предполагать, что по мере открытия документов Президентского архива обнаружится ещё множество дополнительных свидетельств о ведущей роли Сталина в организации террора.

Сам Ежов был способным и инициативным «учеником» Сталина. Он достаточно успешно справился с подготовкой нескольких открытых процессов, которые, несмотря на отдельные «погрешности», завершились полным признанием подсудимыми — видными деятелями большевистской партии — своей вины. Ежов лично участвовал в допросах и отдавал приказы о применении пыток. От НКВД, который возглавлял Ежов, исходила инициатива в проведении многих репрессивных акций. Желая угодить Сталину, доказать свою «незаменимость», Ежов поощрял своих подчинённых к «перевыполнению» «планов» на массовые аресты и расстрелы, установленные Политбюро.

Сталин, несомненно, подталкивал Ежова к более активным действиям. В литературе неоднократно отмечался факт невиданной по интенсивности пропагандистской кампании, которая была организована вокруг НКВД и лично Ежова в 1937–1938 гг. Ежов получил все возможные награды и звания, занимал сразу несколько ключевых партийно-государственных постов (секретарь ЦК, председатель КПК, нарком внутренних дел, кандидат в члены Политбюро с октября 1937 г.). Его именем называли города, предприятия, колхозы.

Несмотря на это, есть основания полагать, что с самого начала Сталин расчётливо сохранял определённую дистанцию между собой и Ежовым, явно предпочитал возлагать «лавры» за массовое «разоблачение врагов» на НКВД и его руководителя. «Сейчас мне думается, когда я вспоминаю то время, — рассуждал в 70-е годы по этому поводу известный советский писатель К. Симонов, — что раздувание популярности Ежова, его «ежовых рукавиц», его железного наркомства, наверное, нисколько не придерживалось, наоборот, скорее, поощрялось Сталиным в предвидении будущего, ибо, конечно, он знал, что когда-то наступит конец тому процессу чистки, которая ему как политику и человеку, беспощадно жестокому, казалась, очевидно, неизбежной; раз так, то для этого последующего периода наготове имелся и вполне естественный первый ответчик»[508].

В связи с этим можно обратить внимание на многие факты сдержанности Сталина по отношению к Ежову. Более чем скупой была процедура избрания Ежова в Политбюро на пленуме ЦК ВКП(б) 12 октября 1937 г.:

Историки неоднократно обращали внимание на тот факт, что Сталин отсутствовал на торжественном заседании в честь 20-летия органов ВЧК-ОГПУ-НКВД в декабре 1937 г., в день, как справедливо отмечает Б. Султанбеков, «наивысшего торжества Ежова, на фигуре которого сконцентрировалось всё почтение к органам»[510].

В общем, Ежов вряд ли мог претендовать на роль организатора «большого террора», самостоятельного политического деятеля, в сколько-нибудь серьёзной мере предопределявшего размах и направление чистки. Ежов был старательным исполнителем воли Сталина, действовал в рамках чётких указаний «сверху». Неизвестно ни одного факта, который хоть в какой-то мере свидетельствовал бы, что Ежов вышел из-под сталинского контроля. От дел Ежов был отстранён в тот момент, который счёл целесообразным сам Сталин.

Так же, как в своё время «большую чистку», новый поворот «генеральной линии», отказ от массовых репрессий, а, следовательно, устранение Ежова и его соратников, Сталин начал готовить загодя, медленно дозируя его и тщательно скрывая свои истинные намерения. 8 апреля 1938 г. Политбюро утвердило назначение Ежова по совместительству наркомом водного транспорта СССР[511]. Внешне это выглядело как новое почётное задание в духе продолжения большевистской традиции (первый председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский был назначен по совместительству наркомом путей сообщения для наведения порядка в этой важнейшей отрасли народного хозяйства). Однако фактически новое назначение Ежова было поводом для очередной перетасовки кадров в НКВД. В последующие недели Политбюро санкционировало перемещение в наркомат водного транспорта большого количества ответственных сотрудников НКВД[512]. Значительные кадровые перестановки продолжались и в последующие месяцы.

Недавние «герои-чекисты» почуяли недоброе, и некоторые попытались предупредить свой арест. Широкий резонанс в ежовском наркомате получило известие о бегстве за границу одного из высоких чинов этого ведомства, начальника УНКВД Дальневосточного края Г.С. Люшкова. В 1937-м — начале 1938 г. под его руководством проводились аресты, расстрелы, депортации из приграничных районов в Среднюю Азию советских корейцев. В конце мая 1938 г. Политбюро приняло решение освободить Люшкова от работы на Дальнем Востоке и отозвать его в центральный аппарат НКВД. Опытный Люшков понял, что означает это «повышение». В ночь с 12 на 13 июня, прихватив ценные документы, под видом инспекционной поездки он перешёл границу с Маньчжоу-Го. В дальнейшем Люшков сотрудничал с японской разведкой, сообщая ценные данные. В августе 1945 г. отступавшие японцы застрелили много знавшего перебежчика.

Побег Люшкова был сильным ударом по Ежову, на которого в любом случае ложилась ответственность за столь крупные провалы. Видимо, именно тогда Ежов почувствовал всю шаткость своего положения. В конце ноября 1938 г., уже после своего смещения, Ежов в своеобразном письме-исповеди на имя Сталина отмечал: «Решающим был момент бегства Люшкова. Я буквально сходил с ума. Вызвал Фриновского и предложил вместе поехать докладывать Вам. Один был не в силах. Тогда же Фриновскому я сказал: Ну теперь нас крепко накажут… Я понимал, что у Вас должно создаться настороженное отношение к работе НКВД. Оно так и было. Я это чувствовал всё время».

Очень скоро Ежову пришлось ещё раз убедиться, что предчувствия его не обманули. В августе первым заместителем Ежова был назначен секретарь ЦК КП Грузии Л.П. Берия. Внешне Ежов оставался в фаворе и силе, но рядом с ним появился человек, которого сам нарком внутренних дел по доброй воле никогда бы не выбрал себе в заместители. «Переживал и назначение т. Берия, — признавался Ежов в уже цитированном письме на имя Сталина. — Видел в этом элемент недоверия к себе, однако, думал всё пройдёт. Искренне считал и считаю его крупным работником, я полагал, что он может занять пост наркома. Думал, что его назначение — подготовка моего освобождения».

Лёгкость, с которой смещали и арестовывали ближайших сотрудников Ежова и назначали на их место новых людей, свидетельствовала о бессилии наркома внутренних дел. В отчаянии он попытался предпринять некоторые контрмеры. Как признавался Ежов Сталину, на это его подталкивал также Фриновский, находившийся с Берия в плохих отношениях. Фриновский доказывал Ежову, что с Берия невозможно сработаться, что он будет предвзято информировать Сталина о положении в наркомате. Фриновский советовал: «Держать крепко вожжи в руках. Не хандрить, а взяться крепко за аппарат, чтобы он не двоил между т. Берия и мной. Не допускать людей т. Берия в аппарат». Одновременно активизировался сбор компрометирующих Берия материалов. По совету Фриновского Ежов передал их Сталину.

Очевидно, однако, что в сложившейся ситуации от Ежова уже ничего не зависело. Судорожно пытаясь остаться на плаву, он, несомненно, понимал, что кадровая чистка в НКВД рано или поздно дойдёт до наркома. Не справляясь с нервными перегрузками, Ежов, по некоторым свидетельствам, начал беспробудно пьянствовать.

С октября сталинские манёвры вокруг НКВД стали более активными. 8 октября Политбюро сформировало комиссию, которой поручалось в короткий срок подготовить проект постановления ЦК, СНК и НКВД о новой установке по вопросу об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия. Председателем комиссии был назначен пока Ежов, а в её состав вошли Берия, прокурор СССР Вышинский, председатель Верховного суда СССР Рычков и курировавший в ЦК ВКП(б) деятельность административных органов Маленков. Для подготовки документа комиссии отводился десятидневный срок, причём в первоначальном проекте постановления, написанном рукой Кагановича, срок работы комиссии не оговаривался и был внесён в окончательный вариант постановления Сталиным[513]. Несмотря на это, постановление СНК и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» было утверждено Политбюро лишь 17 ноября, т.е. более чем через месяц после создания комиссии. Вряд ли столь значительное время понадобилось для составления проекта постановления. Судя по протоколам Политбюро, Сталину потребовался этот месяц для проведения дополнительной кадровой чистки в аппарате НКВД. С 8 октября по 17 ноября Политбюро санкционировало назначение нового начальника секретариата НКВД, направило на руководящие должности в отдел кадров НКВД группу инструкторов отдела руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), назначило новых начальников иностранного отдела и оперативного отдела Главного управления государственной безопасности НКВД, а также нового начальника управления по Ленинградской области (многие новые работники были людьми Берия) и т.д.[514] Складывается впечатление, что перед решительным ударом Сталин, как обычно, старался предупредить любые неожиданности.

Возможно, у Сталина были некоторые основания опасаться отчаянных шагов со стороны обречённых руководителей НКВД. Так, 14 ноября 1938 г. скрылся и перешёл на нелегальное положение нарком внутренних дел Украины А.И. Успенский. Как вспоминал Н.С. Хрущёв, Сталин считал, что о предстоящем аресте Успенского предупредил Ежов, который прослушал телефонный разговор между Сталиным и Хрущёвым (тогда секретарём ЦК компартии Украины), обсуждавшими судьбу Успенского[515]. Опыт и налаженные конспиративные каналы позволили Успенскому в течение 5 месяцев скрываться в разных городах СССР. Только 16 апреля, приложив огромные усилия, чекисты под руководством нового наркома внутренних дел Берия сумели разыскать Успенского (за что большая группа сотрудников НКВД была награждена орденами).

Постановление от 17 ноября стало окончательным сигналом о том, что старое руководство НКВД доживает последние дни. Несмотря на то, что в постановлении констатировались успехи органов НКВД (под руководством партии) по разгрому «врагов народа и шпионско-диверсионной агентуры иностранных разведок», а также было записано, что дело очистки СССР от «шпионов, вредителей, террористов и диверсантов» необходимо продолжить, ведомство Ежова было подвергнуто резкой критике. «Массовые операции по разгрому и выкорчёвыванию вражеских элементов, проведённые органами НКВД в 1937–1938 гг., при упрощенном ведении следствия и суда, — говорилось в постановлении, — не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры». «Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительской работы и так вошли во вкус упрощённого порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых «лимитов» для производства массовых арестов». Глубоко укоренился «упрощённый порядок расследования, при котором, как правило, следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными», нередко «показания арестованного записываются следователями в виде заметок, а затем, спустя продолжительное время… составляется общий протокол, причём совершенно не выполняется требование… о дословной, по возможности, фиксации показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не составляется до тех пор, пока арестованный не признается в совершённых им преступлениях» и т.д.

Постановлением от 17 ноября 1938 г. органам НКВД и Прокуратуре запрещалось производить какие-либо массовые операции по арестам и выселению, а сами аресты предписывалось осуществлять в соответствии с Конституцией страны только по постановлению суда или с санкции прокурора. В центре и на местах ликвидировались судебные «тройки», а дела, находившиеся в их ведении передавались на рассмотрение судов или Особого совещания при НКВД СССР. Соответствующие поручения ЦК и СНК дали Прокуратуре — тщательно проверять обоснованность постановлений об арестах.

Органам НКВД напомнили о необходимости соблюдать требования уголовно-процессуальных кодексов при ведении следствия: заканчивать расследование в установленные законом сроки, производить допросы арестованных не позже 24-х часов после их задержания, по завершении каждого допроса составлять протокол[516].

Резкие обвинения в адрес НКВД и формулировки о засилии вредителей в этом ведомстве не оставляли сомнений в том, что Сталин решил свалить всю вину за массовый террор исключительно на чекистов. Так и произошло. Причём одной из первых жертв нового курса стал Ежов. Буквально через день после утверждения постановления об арестах и ведении следствия, 19 ноября, Политбюро занялось обсуждением заявления начальника управления НКВД по Ивановской области Журавлёва. Судя по всему, это был очередной донос, возможно, спровоцированный сверху. Журавлёв сообщал, что в своё время докладывал Ежову о подозрительном поведении ряда ответственных работников НКВД, но нарком не проявил к этому должного внимания, хотя сигналы оказались верными. Разбор записки Журавлёва на Политбюро превратился в проработку Ежова. Ему предъявили обвинения в засорении следственных органов шпионами иностранных разведок, но главное — в недосмотре за отделом охраны членов ЦК и Политбюро, где, якобы, окопались заговорщики.

23 ноября Ежов был вызван на встречу со Сталиным, Молотовым и Ворошиловым, которая проходила в сталинском кабинете с 9 часов вечера до часа ночи 24 ноября[517]. В числе прочего, у Сталина, видимо, обсуждалось заявление Ежова об отставке. В этом заявлении на имя Сталина, датированном 23 ноября, Ежов полностью признал свою вину и ответственность за недостатки работы наркомата, засоренность чекистских рядов врагами и просил освобождения от обязанностей руководителя этого ведомства. Хорошо понимая, в каком направлении развиваются события, Ежов, кроме того, пытался напомнить Сталину о своей верной службе и энергично клялся в безграничной преданности вождю. Своё письмо он закончил так: «Несмотря на все эти большие недостатки и промахи в моей работе, должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК, НКВД погромил врагов здорово. Даю большевистское слово и обязательство перед ЦК ВКП(б) и перед тов. Сталиным учесть все эти уроки в своей дальнейшей работе, учесть свои ошибки, исправиться и на любом участке, где ЦК сочтёт необходимым меня использовать, оправдать доверие ЦК»[518].

24 ноября Политбюро удовлетворило просьбу Ежова. Формулировка принятого решения была щадящей: отставка объяснялась как мотивами, изложенными в письме Ежова, так и, якобы, болезненным состоянием бывшего наркомвнудела, не позволявшим ему руководить одновременно двумя крупными наркоматами: внутренних дел и водного транспорта. Удалив Ежова из Наркомата внутренних дел, Политбюро сохранило за ним должности секретаря ЦК ВКП(б), председателя КПК при ЦК ВКП(б) и наркома водного транспорта[519]. Несмотря на это, и сами члены Политбюро, и многие из тех рядовых советских граждан, кто вскоре прочитал сообщение о смещении Ежова в газетах, конечно, понимали, что его судьба предрешена. «Товарищи, с которыми дружил и которые, казалось мне, неплохо ко мне относятся, вдруг все отвернулись словно от чумного. Даже поговорить не хотят», — жаловался Ежов в письме Сталину.

На XVIII съезде партии Ежов уже не был избран даже в ЦК. Присутствовавший на пленуме ЦК старого состава, где предварительно, за день до голосования на съезде, решался вопрос о новом составе ЦК, известный советский военачальник адмирал Н.Г. Кузнецов оставил такие воспоминания: «Сначала отводили тех членов ЦК, которых считали не справившимися со своими делами или опорочившими себя чем-либо и поэтому недостойными войти в новый состав… Помнится как выступал Сталин против Ежова и, указав на плохую работу, больше акцентировал внимание на его пьянстве, чем на превышении власти и необоснованных арестах. Потом выступил Ежов и, признавая свои ошибки, просил назначить его на менее самостоятельную работу, с которой он может справиться»[520].

Вскоре Ежов был арестован по обвинению в руководстве «контрреволюционной организацией» в НКВД и расстрелян. Проделано это было без обычных шумных кампаний. Аккуратность, с какой убирали Ежова, лишний раз свидетельствовала о том, что Сталин опасался вызвать слишком широкий общественный интерес к деятельности НКВД и обстоятельствам проведения «большого террора». Ежов стал очередным «козлом отпущения», из тех, кто, выполнив волю вождя, расплачивались жизнью во имя того, чтобы сам вождь оставался вне подозрений.

После нескольких лет относительной стабильности в годы «большого террора» в составе Политбюро произошли существенные изменения, хотя из всех партийно-государственных инстанций Политбюро пострадало в наименьшей степени.

Первой жертвой террора (независимо от того, покончил он собой или был убит) стал Г.К. Орджоникидзе. Затем в мае 1937 г. был выведен из состава ЦК ВКП(б) кандидат в члены Политбюро Я.Э. Рудзутак. Он был одним из старейших руководителей партии. Кандидатом в члены Политбюро Рудзутака впервые избрали ещё в 1923 г. Затем в 1926–1932 гг. он был членом Политбюро. В 1931–1934 гг. Рудзутак занимал пост председателя ЦКК ВКП(б) и в соответствии с уставом партии, запрещавшим совмещение должностей председателя ЦКК с другими выборными должностями, был выведен из Политбюро. После XVII съезда ВКП(б) Рудзутак стал кандидатом в члены Политбюро. В 1937 г. он был расстрелян по обвинению в шпионаже в пользу Германии и причастности к заговору военных во главе с Тухачевским. На освободившееся место кандидатом в члены Политбюро на пленуме ЦК ВКП(б) в октябре 1937 г. был избран Ежов.

Следующая замена в Политбюро произошла на пленуме ЦК в январе 1938 г. — П.П. Постышев был выведен из кандидатов в члены Политбюро, а на его место избран Н.С. Хрущёв. Смещение Постышева в отличие от других перестановок в Политбюро происходило постепенно, в несколько этапов и может служить хорошим примером сталинских методов политических интриг и нравов, царивших в Политбюро в годы террора.

П.П. Постышев был одним из самых известных деятелей партии. В социал-демократическое движение он включился ещё в 1901 г., был профессиональным революционером. В годы гражданской войны руководил партизанскими отрядами на Дальнем Востоке. С 1930 г. Постышев занимал пост секретаря ЦК ВКП(б) и был одним из самых влиятельных партийных функционеров. В 1933 г., в разгар голода на Украине, Сталин назначил Постышева вторым секретарём ЦК КП(б) Украины и первым секретарём Харьковского (тогда столичного) обкома. После перевода столицы Украины из Харькова в Киев Постышев стал первым секретарём Киевского обкома. Постышев вполне справился с возложенными на него задачами «укрепления руководства» Украиной и в награду в 1934 г. был избран кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б).

Тучи над Постышевым начали сгущаться осенью 1936 г., когда в Киеве, в окружении Постышева были произведены массовые аресты. 13 января 1937 г. ЦК ВКП(б) принял специальное постановление о Киевском обкоме и ЦК КП(б)У. Руководство республиканской организации было обвинено в засорении аппарата врагами. Постышеву объявили выговор и лишили должности секретаря Киевского обкома[521].

Организуя атаку против Постышева, Сталин использовал не только дела о мифических вредителях в украинском партруководстве, но и вполне реальные пороки, присущие киевским лидерам, как, впрочем, и руководителям других регионов: групповщину, злоупотребление властью, создание местных культов. Являясь формально вторым секретарём ЦК КП(б)У, Постышев фактически был самым сильным руководителем на Украине. Свою роль в этом, видимо, сыграли и личные качества Постышева — жёсткость, напористость, властность, а также поддержка, которой он долгое время пользовался в Москве, являясь кандидатом в члены Политбюро, эмиссаром самого Сталина. Используя свое влияние, Постышев окружил себя в украинской парторганизации значительной группой лично преданных ему работников. Они же, в свою очередь, немало потрудились для того, чтобы создать в республике своебразный культ Постышева — одного из вождей советского народа. Формировался этот культ ещё и потому, что до определённого времени окружение монумента собственного величия более мелкими памятниками в честь «верных соратников» поощрял сам Сталин.

Как это нередко бывало в те годы, опираясь на высокое положение мужа, активную роль в политической жизни и даже в решении кадровых вопросов в республике пыталась играть жена Постышева — Т.С. Постоловская. Она занимала пост секретаря парткома Украинской Ассоциации марксистско-ленинских научных институтов и принимала деятельное участие в многочисленных конфликтах и склоках, вспыхивающих временами среди «бойцов идеологического фронта».

Все эти обстоятельства в полной мере использовал Сталин. Обвинения в личной нескромности и злоупотреблениях были обрушены на Постышева на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) в 1937 г. Новый секретарь Киевского обкома Кудрявцев говорил так: «Обстановка шумихи вокруг т. Постышева зашла так далеко, что кое-где уже громким голосом говорили о соратниках Постышева, ближайших, вернейших, лучших, преданнейших, а те, кто не дорос до соратников, именовали себя постышевцами»[522]. Досталось в это время и Постоловской, обличая которую, Сталин и его помощники наносили ещё один удар по Постышеву.

Главным пунктом обвинений против Постоловской было её неблаговидное поведение в деле некой Николаенко, получившем тогда стараниями Сталина широкую огласку. Это грязная история, по существу провокация, хорошо демонстрирует те методы, которыми первоначально пользовался Сталин, нанося удары по своим недавним соратникам. Вместе с тем в ней проявились нравы, существовавшие тогда на местах.

Член ВКП(б) П.Т. Николаенко была одной из тех экзальтированных жертв сталинского учения об усилении классовой борьбы, которым повсюду мерещились враги и шпионы. Рано вступив в партию, она работала женоргом, училась, а в 1935 г. попала на службу в музейный городок в Киеве. Однажды она явилась к директору городка и заявила, что один из сотрудников, по её мнению, крадёт экспонаты, а на вырученные деньги приобретает вещи и продукты в Торгсине. Не найдя поддержки у директора, Николаенко стала обличать и его. Для того чтобы избавиться от Николаенко, её отправили в аспирантуру Ассоциации марксистско-ленинских научных институтов. Однако и здесь она быстро принялась за старое, выявляя и разоблачая «врагов». Партийная организация УАМЛИНа, не без участия Постоловской, добилась исключения Николаенко из аспирантуры. Николаенко ушла работать на курсы политотделов Юго-Западной железной дороги, заявляя направо и налево, что в УАМЛИНе засели враги, а Постоловская «как царица сидит, окружённая врагами». «Доброжелатели» доложили об этом жене Постышева, и она не придумала ничего лучшего, как добиться от бюро горкома партии исключения Николаенко из ВКП(б). Желая угодить Постоловской, операцию эту проделали быстро, не погнушавшись элементарным подлогом: при помощи подчисток решение об исключении, состоявшееся в январе 1936 г., провели актом за сентябрь 1935 г. Николаенко подала заявление на имя Сталина, и в апреле комиссия Комитета партийного контроля приняла решение о восстановлении её в ВКП(б). Однако в Киеве выдавать ей билет и восстанавливать на работе не торопились[523].

Коренной переворот в судьбе Николаенко произошёл после постановления ЦК ВКП(б) от 13 января. Прибывшему в Киев для разъяснения постановления Л.М. Кагановичу рассказали о «героине-разоблачительнице», а он, в свою очередь, доложил о ней по возвращении в Москву Сталину. Вождь проявил к Николаенко неподдельный интерес, настолько значительный, что посвятил ей целый абзац в речи на февральско-мартовском пленуме и, более того, включил этот абзац в официальный, широко опубликованный текст речи. «Николаенко — это рядовой член партии, — говорил Сталин. — Она — обыкновенный «маленький человек». Целый год она подавала сигналы о неблагополучии в партийной организации в Киеве, разоблачала семейственность, мещанско-обывательский подход к работникам… засилье троцкистских вредителей. От неё отмахивались, как от назойливой мухи. Наконец, чтобы отбиться от неё, взяли и исключили её из партии… Только вмешательство Центрального Комитета партии помогло распутать этот запутанный узел. А что выяснилось после разбора дела? Выяснилось, что Николаенко была права, а Киевская организация была неправа… А ведь кто такая Николаенко? Она, конечно, не член ЦК, она не нарком, она не секретарь Киевской областной организации, она даже не секретарь какой-либо ячейки, она просто рядовой член партии.

Как видите, простые люди оказываются иногда куда ближе к истине, чем некоторые высокие учреждения»[524].

Догадаться, зачем Сталин создавал этот новый культ «маленького человека», не трудно. Ещё недавно призывая советских людей следовать примеру стахановцев, Сталин теперь говорил: действуйте, как Николаенко, и мы поддержим вас, а особо отличившихся даже зачислим в национальные герои. Кроме того, защитив «маленького человека» Николаенко от жены всемогущего Постышева, Сталин в очередной раз демонстрировал свой «демократизм», готовность защитить простого человека от произвола чиновников, укрепил легенду о непричастности вождя к массовому террору. И пока Николаенко купалась в лучах славы, Постышев был отправлен с Украины в почётную ссылку — секретарём Куйбышевского обкома партии.

В литературе распространено мнение, что Постышев пострадал потому, что пытался противостоять сталинскому репрессивному курсу. Источником этого предположения были соответствующие фрагменты из секретного доклада Хрущёва на XX съезде КПСС. «На февральско-мартовском Пленуме ЦК (1937 г.), — говорил Хрущёв, — в выступлениях ряда членов ЦК, по существу, высказывались сомнения в правильности намечавшегося курса на массовые репрессии под предлогом борьбы с «двурушниками». Наиболее ярко эти сомнения были выражены в выступлении тов. Постышева. Он говорил:

«Я рассуждал: прошли такие крутые годы борьбы, гнилые члены партии ломались и уходили к врагам, здоровые дрались за дело партии. Это — годы индустриализации, коллективизации. Я никак не предполагал, что, пройдя этот крутой период, Карпов и ему подобные попадут в лагерь врага. (Карпов — это работник ЦК партии Украины, которого хорошо знал Постышев). А вот по показаниям, якобы, Карпов с 1934 года был завербован троцкистами. Я лично думаю, что в 1934 году здоровому члену партии, который прошёл длительный путь ожесточённой борьбы с врагами за дело партии, за социализм, попасть в стан врагов невероятно. Я этому не верю… Я себе не представляю, как можно пройти тяжёлые годы с партией и потом в 1934 году пойти к троцкистам. Странно это…»[525]

Попытки выступить против необоснованных подозрений и обвинений приводили к тому, — говорил Хрущёв далее, — что протестовавший подвергался репрессиям. В этом отношении характерна история с т. Постышевым. В одной из бесед, когда Сталин проявил недовольство по адресу Постышева и задал ему вопрос: — Кто вы такой? Постышев твёрдо заявил с присущим ему окающим акцентом: — Большевик я, товарищ Сталин, большевик! И это заявление было расценено сначала как неуважение к Сталину, а потом как вредный акт и впоследствии привело к уничтожению Постышева, объявленного без всяких к тому оснований «врагом народа»»[526].

Проверить реальность последнего эпизода о разговоре Сталина и Постышева невозможно: Хрущёв никак не обозначил ни время, ни обстоятельства этой «перебранки». Зато цитату из выступления Постышева на февральско-мартовском пленуме теперь без труда можно сопоставить со стенограммой. При таком сопоставлении выясняется, что цитата, включенная в доклад Хрущёва, заимствована из правленной стенограммы февральско-мартовского пленума, хотя правка, сделанная самим Постышевым, не была существенной. Принципиальное же значение имеет тот факт, что фрагмент, использованный Хрущёвым (эта часть доклада Хрущёва была подготовлена секретарём ЦК П.Н. Поспеловым), был вырван из контекста речи Постышева, обрублен на полуслове. На самом деле Постышев заявил следующее (цитата приводится по исправленной стенограмме пленума, т.е. в том виде, в каком она прозвучала с трибуны пленума): «Я вот так рассуждаю: прошли всё-таки такие крутые годы, такие повороты были, где люди или ломались, или оставались на крепких ногах, или уходили к врагам, — период индустриализации, период коллективизации, всё-таки жестокая была борьба партии с врагами в тот период. Я никак не предполагал, что возможно пережить все эти периоды, а потом перейти в лагерь врагов. А вот теперь выясняется, что он с 1934 г. попал в лапы к врагам и стал врагом. Конечно, тут можно верить всему этому, можно и не верить. Я лично думаю, что страшно трудно после всех этих годов в 1934 г. человеку, который прошёл на крепких ногах путь ожесточённой борьбы, в 1934 г, пойти к врагам. Этому очень трудно верится. (Молотов. Трудно верить тому, что он только с 1934 г. стал врагом? Вероятно, он был им и раньше). Конечно, раньше. Я себе не представляю, как можно пройти тяжёлые годы с партией и потом, в 1934 г., пойти к троцкистам. Странно это. Какой-то у него червь был всё время. Когда этот червь у него появился — в 1926 ли г., в 1924 ли, в 1930 г., это трудно сказать, но, очевидно, червь какой-то был, который какую-то работу проделал для того, чтобы он попал в стан врагов.

Радков (ещё один из сотрудников Постышева, арестованный по обвинению в троцкизме. — О.Х.) не был троцкистом. По крайней мере, нет ни каких официальных данных за это, чтобы он где-нибудь выговор получил за троцкизм или исключался из партии, или кто-нибудь на него показывал. (Голос с места. Одесситы писали, что он был в троцкистской оппозиции в 1923 г.). Во всяком случае, может быть, теперь и пишут, но до сих пор не было никаких официальных документов о том, что он был троцкистом. Да не в этом дело, в конце концов. Тов. Сталин не так ставит вопрос, что нужно быть бдительным только к этим людям, которые когда-то перед партией имели тот или иной грех. К этим людям можно быть наиболее бдительным, но враг может и сознательно сохранять себя чистым. Вот из показаний правых мы видим, как они себя и свои кадры сохраняли, не вылезали»[527].

Приблизительно в таком духе было построено всё выступление Постышева. Понять это не трудно. На февральско-мартовский пленум Постышев приехал уже не секретарём крупнейшей республиканской партийной организации, а всего лишь секретарём одного из обкомов, к тому же лишь недавно подвергшимся публичному примерному наказанию за политическую слепоту и мягкость к врагам. Несомненно, Постышев не был согласен с новым курсом. Более других партийных руководителей он уже к началу пленума испытал на себе, чем грозит расширение репрессий. Однако никаких сколько-нибудь серьёзных «сомнений» ни Постышев, ни другие члены ЦК (кстати, так и не названные Хрущёвым) на февральско-мартовском пленуме не заявляли.

Речь Постышева на февральско- мартовском пленуме была выслушана довольно спокойно. Грубыми репликами с мест, которые обычно сопровождали выступления опальных функционеров, его не забрасывали. Однако это спокойствие было обманчивым. В середине 1937 г. Политбюро вдруг занялось рассмотрением доноса на Постышева. В заявлении, скорее всего инспирированном, некто Губельман сообщал, что Постышев в 1910 г. подал унизительное ходатайство на имя командующего Московским военным округом о смягчении судебного приговора. Постышева вызвали для объяснений. Он покаялся, ссылаясь на молодость и несознательность, и Сталин проявил «благородство»: дело ограничилось выговором за сокрытие этого факта от ЦК[528].

Однако прошло ещё несколько недель, и в Куйбышевскую область по поручению Сталина прибыл секретарь ЦК ВКП(б) А.А. Андреев. Ничего хорошего подобный визит не сулил. Там, где появлялся этот сталинский эмиссар — а командировок в 1937 г. у него было больше чем достаточно, — с новой силой вспыхивали репрессии и кадровые перетряски. Можно только представить себе, что пережил Постышев, ожидая Андреева. Но и на этот раз, казалось, гроза прошла стороной. Андреев ограничился созывом бюро обкома, на котором высказал Постышеву недовольство руководства партии слабой борьбой с врагами в Куйбышевской области и приказал срочно выправить положение. Для начала было арестовано несколько областных руководителей.

Получив столь строгие указания, Постышев постарался продемонстрировать активность на поприще выкорчёвывания «вражеского подполья». Полгода спустя второй секретарь Куйбышевского обкома Н.Г. Игнатов, обличая окончательно поверженного Постышева, говорил на пленуме ЦК ВКП(б), что после визита Андреева у Постышева «стиль появился другой, что везде и всюду начал кричать, что нет порядочных людей… что везде и всюду враги… У нас две недели все секретари городских райкомов и весь аппарат райкомов в городе Куйбышеве бегали с лупами. Постышев берёт лупу, вызывает к себе представителя райкома и начинает рассматривать тетради, все тетради у нас оборвали, на обложках находили фашистскую свастику и дошли до того, что на печеньях есть олени — фашистские значки, на конфетах карамель, там цветок, это тоже фашистский значок»[529]. Конечно, не всё в этом заявлении следует принимать за «чистую монету». У Игнатова была цель дискредитировать Постышева, и он её добивался любыми методами. Однако факт остаётся фактом — в Куйбышевской области при активном участии Постышева развернулись массовые репрессии.

В начале 1938 г. в судьбе Постышева, казалось, наметился счастливый поворот. Как свидетельствует его сын, накануне первой сессии Верховного Совета СССР первого созыва, открывавшейся 12 января 1938 г., Постышев приехал в Москву и встретился со Сталиным. Эту встречу Л.П. Постышев много лет спустя описывал так: «Внезапно Сталин обратился к отцу с вопросом: «Ну как, тебе ещё не надоело в твоей ссылке?»

— Надоело или нет, — ответил тот, — а работать надо там, куда тебя послала партия. Сталин, как бы обращаясь ко всем присутствующим, рассуждал вслух:

— Дела у него в Куйбышеве идут неплохо. Урожай собрали хороший… Может, хватит тебе сидеть в ссылке?

— Да я не против.

— Тогда, может быть, пошёл бы ты заместителем к Молотову по советскому контролю?

— Что ж, работа интересная, ответственная… Я бы не отказался, — ответил отец.

— Ну как, возражений нет? — Сталин обвёл взглядом присутствующих. Сталину тогда уже никто не возражал.

— Ну, в таком случае переговори с Вячеславом Михайловичем, и если он согласен, будем считать этот вопрос решённым». Л.П. Постышев сообщал также, что отец успел сказать ему, что перебирается в Москву[530].

Сообщение о планах Сталина назначить Постышева заместителем председателя СНК — председателем Комиссии советского контроля при СНК СССР подтверждается архивными документами (об этом будет сказано далее). Однако по каким-то причинам планы эти не состоялись. Л.П. Постышев в уже упомянутых воспоминаниях объяснял это так: «Вскоре после описанной выше встречи со Сталиным к Павлу Петровичу подошёл нарком внутренних дел Ежов и пригласил к себе на дачу для беседы. «Нам теперь вместе работать в Москве, надо поговорить». Хоть и не лежало сердце к этому разговору У Павла Петровича, пришлось согласиться. Когда машина подъехала к даче Ежова, отец увидел у крыльца автомобиль и выходящего из него Кагановича.

— Поворачивай назад! — в сердцах приказал он шофёру. И бросил Ежову: Раз Лазарь там, я туда не пойду!

— Да перестань ты, — примиряюще сказал Ежов. — Что старое вспоминать! Нам теперь всё равно вместе работать. Надо же как-то договориться…

Делать нечего, вошли в дом. Там кроме Кагановича оказался и заместитель Ежова Берия. Разговор начал Каганович. Зная отношение к нему Постышева после недавних киевских событий, он обошёлся без предисловий:

— Ну, теперь ты понял, кого надо слушать и чьи распоряжения выполнять?

— Я всегда выполнял распоряжения ЦК, — ответил отец. — И впредь буду их выполнять.

— Ты от ответа не уходи! Ты прекрасно понял, о чём тебя спрашивают. Говори прямо: кого ты теперь будешь слушать и чьи распоряжения выполнять?

Павел Петрович повторил свой первый ответ. Каганович повысил голос:

— Ты из себя дурачка не строй!

Тут уж не выдержал и отец.

— Если тебя интересует, что я понял, то я тебе скажу: я давно понял, что ты не большевик, а дерьмо! И уж кого я буду слушать, то только не тебя!

Сказав это в сердцах, Павел Петрович встал и вышел. Его не задерживали.

Может быть, именно во время этого разговора, думается мне теперь, когда отец смотрел в глаза каждому из этих троих, ему стало окончательно ясным положение, в котором он находился. Ему предлагали выбор. Либо он поставит крест на своём большевистском, революционном прошлом и согласится с методами и делами этой троицы, станет их подручным. Либо откажется — и тогда его превратят во «врага народа» и уничтожат не только политически, но и физически. И он тут же, не задумываясь, сделал выбор»[531].

Желание Л.П. Постышева (как и детей других репрессированных соратников Сталина) представить своего отца героем, не склонившимся перед произволом, понятно. Однако его рассказ в данном случае вызывает многочисленные сомнения. Непонятна, прежде всего, цель подобной аудиенции Постышева у Кагановича, да ещё в сопровождении Ежова. Утверждения, что «троица» (Каганович, Ежов, Берия) хотели сделать Постышева своим «подручным» не выдерживает даже малейшей критики. Берия, который, кстати, был одним из главных недругов Ежова, попал в этот рассказ и вовсе по недоразумению: его назначение заместителем Ежова произошло лишь летом 1938 г., а в январе он просто возглавлял ЦК компартии Грузии. Ни Каганович, ни Ежов также не были настолько самостоятельными фигурами, чтобы вербовать председателя КСК в свои подручные. Нельзя исключить, конечно, что Сталин поручил Ежову и Кагановичу перед назначением Постышева «прощупать» его настроения. Не исключено, однако, что никакой встречи Постышева и Кагановича не было вовсе, а вся история с предполагаемым назначением Постышева в Москву была одним из многочисленных манёвров Сталина. Во всяком случае, реальные обстоятельства смещения Постышева с секретарства в Куйбышеве мало походили на почётное выдвижение в Москву.

8 января 1938 г. заведующий отделом руководящих партийных органов Г.М. Маленков подал на имя Сталина докладную записку, в которой сообщал, что Куйбышевский обком под руководством Постышева в течение последних трёх месяцев распустил 30 райкомов партии, руководство которых было объявлено врагами народа. «Считаю такие действия Куйбышевского обкома ВКП(б) политически вредными и по своим последствиям явно провокационными», — писал Маленков. В представленном Маленковым проекте постановления Политбюро по данному вопросу предлагалось объявить выговор бюро обкома, в том числе Постышеву, и поручить Постышеву ознакомить с данным решением ЦК партийный актив Куйбышевской области.

Очевидно, что своё обращение в Политбюро Маленков согласовал со Сталиным. Однако в последний момент Сталин счёл предложения об объявлении Постышеву только выговора недостаточными. В проект Маленкова Сталин внёс новый пункт: освободить Постышева от обязанностей первого секретаря Куйбышевского обкома с направлением его в распоряжение ЦК ВКП(б)[532]. В таком виде постановление «О политически ошибочных решениях Куйбышевского обкома ВКП(б)» было утверждено Политбюро 9 января 1938 г.[533]

Через несколько дней это решение Политбюро послужило основанием для избиения Постышева на январском пленуме ЦК ВКП(б). Формально в повестке дня пленума вопрос о Постышеве не стоял. Однако фактически ему посвятили чуть ли не целый день заседаний, разыграв «спектакль» в лучших традициях сталинской школы политических интриг.

Начало пленума не должно было вызвать у Постышева особой тревоги. Критика в его адрес, прозвучавшая в основном докладе Г.М. Маленкова, не выходила за рамки недавно принятого решения Политбюро о Куйбышевском обкоме. Никто не ставил под сомнение правомерность исполнения Постышевым обязанностей кандидата в члены Политбюро. А поэтому и Постышев, поднявшись на трибуну пленума, произнёс речь, которую и должен был произнести кандидат в члены Политбюро, пусть и раскритикованный, но прощённый. Признав в немногих словах свои ошибки, Постышев начал высказываться по повестке дня, но неожиданно был атакован многочисленными обличающими репликами и вопросами, тон которым задавали из президиума Ежов, Молотов, Маленков и другие. Это был старый и испытанный способ расправы с неугодными на партийных съездах и пленумах. Оппозиционерам и опальным деятелям устраивали настоящие обструкции: забрасывали негодующими выкриками, разоблачали, унижали.

Каждый поднимавшийся на трибуну начинал и заканчивал своё выступление осуждением Постышева. Особенно отличился на этом поприще второй секретарь Куйбышевского обкома Игнатов некоторые выдержки из речи которого приводились выше. Он резко обрушился на своего недавнего шефа, обвинив его во многих грехах и прегрешениях. (Заметим в скобках, что Игнатов хорошо выполнил свою роль и, заслужив одобрение Сталина, сделал карьеру. Возглавляя в течение многих лет ряд областных и краевых парторганизаций, он в последний год жизни Сталина был произведён в секретари ЦК КПСС. При Хрущёве Игнатов занимал ответственные государственные посты, но, посчитав, что его обошли, вспомнил годы политической молодости и активно подключился к подготовке заговора против Хрущёва, закончившегося октябрьским пленумом 1964 г.)

Решающим было выступление Л.М. Кагановича. Его речь, однозначно осуждающая, была тем не менее в некотором отношении примечательной. Как член Политбюро, Каганович, явно выполняя поручение Сталина, демонстрировал непредвзятость руководства партии к Постышеву. Смысл его речи сводился к следующему: ЦК, вскрыв ошибки Постышева, пытался помочь ему и сохранить его как политического руководителя, готов был доверить даже пост председателя Комиссии советского контроля. Но сами видите, как Постышев выступил на пленуме, он обанкротился, не проявил должной закалки, фактически проигнорировал решение Политбюро о Куйбышевском обкоме. Вывод очевиден: как ни старалось руководство партии, Постышев погубил себя. «Тов. Постышев, по-моему, как крупный политический руководитель обанкротился, — говорил Каганович… — Центральный Комитет партии имел в виду наметить тов. Постышева в качестве председателя Комиссии Советского Контроля… Теперь, после такой речи, я думаю, что вряд ли Центральный Комитет сумеет доверить ему такой пост…

Если у т. Постышева нет никаких более глубоких причин и болезней в своём отношении к Центральному Комитету партии, если он сумеет искренне и честно перестроить себя, поджать своё самолюбие и работать по-большевистски на любой работе, — тогда он сумеет сохранить себя как работника в партии. А если у него пороху не окажется для этого, то, каковы бы ни были заслуги работника в прошлом, каково бы ни было его происхождение… партия должна осудить подобные грубые ошибки…»[534]

Выслушав эти обвинения, пытавшийся поначалу протестовать и объясниться, Постышев стал хвататься за последнюю соломинку, которую, казалось, подал ему Каганович, сдался и стал каяться: «Я, товарищи, только одно могу сказать, что я признаю целиком и полностью свою речь, которую я произнёс здесь, неправильной и непартийной. Как я произнёс эту речь — я и сам понять не могу. Я прошу пленум ЦК простить меня. Я никогда не был не только с врагами, но всегда боролся против врагов, я всегда вместе с партией дрался с врагами народа от всей большевистской души и буду драться с врагами народа от всей большевистской души. Я ошибок наделал много. Я их не понимал. Может быть, я и сейчас их ещё не понял до конца. Я только одно скажу, что я речь сказал неправильную, непартийную и прошу пленум ЦК меня за эту речь простить»[535].

Теперь Постышев предстал перед членами ЦК и достаточно широким кругом посвящённых (а стенограммы пленума, как обычно, рассылались на места) не упорствующей жертвой, способной вызвать сочувствие, сомнения в предъявленных обвинениях, а раскаявшимся грешником, получившим по заслугам. (Этот приём непременного раскаяния Сталин, кстати, использовал постоянно. Вспомним, например, сколь упорно он заставлял — и заставил — каяться объявившего было голодовку Бухарина на февральско-мартовском пленуме 1937 г.[536]). Вслед за раскаянием же, как обычно, следовал удар. Взяв слово в самом конце заседания 14 января, Сталин неожиданно заявил: «У нас здесь в президиуме ЦК или Политбюро, как хотите, сложилось мнение, что после всего случившегося надо какие-либо меры принять в отношении тов. Постышева. И мнение сложилось такое, что следовало бы его вывести из состава кандидатов в члены Политбюро, оставив его членом ЦК». На освободившееся место кандидата в члены Политбюро Сталин предложил Хрущёва[537].

Судьба Постышева была предрешена. Через несколько недель после январского пленума Политбюро решило передать дело Постышева в Комитет партийного контроля. В КПК к обвинениям в провокационном избиении кадров прибавились новые: подобранные Постышевым сотрудники оказались-де шпионами, а он «по меньшей мере» знал о наличии «контрреволюционной организации» и был осведомлён об участии в ней своих ближайших помощников. 17 февраля Политбюро утвердило решение КПК об исключении Постышева из партии[538]. Вслед за тем он был арестован и расстрелян.

Обстоятельства расправы с Постышевым не дают оснований усматривать в нем серьёзного оппонента Сталина. Нотки недовольства, сквозившие в выступлениях Постышева (как на февральско-мартовском, так и на январском пленумах), свидетельствовали скорее о стремлении Постышева защитить своё положение в руководстве партии, об обиде на несправедливые гонения. Только в одном отношении судьба Постышева отличалась от судьбы других репрессированных членов Политбюро. Мало с кем из из них Сталин вёл столь длительные игры. Расправы чем дальше, тем больше становились скорыми, без создания видимости «непредвзятости». Большевики ленинского поколения оказались совершенно бессильными перед сталинской диктатурой, и их немногочисленные и слабые попытки к самозащите были без труда сломлены вождём, опиравшимся на страх и разобщённость партийного «генералитета» и силу НКВД.

Следующей жертвой террора в Политбюро стал кандидат в члены Политбюро Р.И. Эйхе. До этого момента карьера Эйхе складывалась вполне успешно. Член партии с 1905 г., он долгие годы возглавлял Сибирскую парторганизацию и пользовался полным доверием Сталина. Ещё в 1930 г., когда большая группа ответственных работников Сибири потребовала смещения Эйхе, обвиняя его в некомпетентности и неумении работать, Сталин категорически выступил в защиту Эйхе. Оппоненты Эйхе были строго наказаны и сняты со своих должностей[539]. Об особом отношении Сталина свидетельствовал и факт избрания Эйхе в 1935 г. кандидатом в члены Политбюро. В октябре 1937 г. Эйхе сделал следующий шаг на карьерном пути: был переведён в Москву на важный пост наркома земледелия СССР. Однако в апреле 1938 г. Эйхе был арестован, хотя формально из Политбюро не выводился. О его дальнейшей судьбе рассказал в известном докладе на XX съезде партии Хрущёв. В НКВД Эйхе под пытками заставили признаться во вредительстве и участии в контрреволюционной организации. Эйхе написал два заявления на имя Сталина, умолял его разобраться в деле, рассказывал о пытках, которые применялись в НКВД. Однако это не помогло. В феврале 1940 г. Эйхе был расстрелян[540].

Смещение и арест Постышева были своеобразным сигналом о непрочном положении двух других членов Политбюро — выходцев с Украины — С.В. Косиора и В.Я. Чубаря. Косиора, почти десять лет (в 1928–1938 гг.) возглавлявшего украинскую партийную организацию, Сталин после голода 1932–1933 гг., судя по всему, считал недостаточно сильным работником. В 1933 г., как уже говорилось, Косиор был «подкреплён» Постышевым, фактически подмявшим под себя Косиора. В январе 1938 г. Косиор был переведён в Москву на пост заместителя председателя Совнаркома СССР и председателя Комиссии советского контроля — пост, который первоначально якобы предназначался Постышеву. Однако вскоре Косиор был арестован и расстрелян, причём даже без формального выведения из состава Политбюро.

Вслед за Косиором была решена судьба Чубаря. Он также был старым членом партии, вступил в неё в 1907 г. В 1926–1934 гг. Чубарь был кандидатом в члены Политбюро, занимая пост председателя Совнаркома Украины. Во время голода на Украине в 1932–1933 г. Сталин в ряде случаев был недоволен деятельностью Чубаря[541]. Однако в 1934 г. Чубарь получил более высокое назначение, стал заместителем председателя СНК и СТО СССР (с января 1938 г. — первым заместителем). Судя по документам, Чубарь играл существенную роль в СНК и активно участвовал в принятии важнейших экономических решений. Однако 16 июня 1938 г. Политбюро приняло специальное решение о Чубаре: «1. Ввиду того, что показания Косиора, Эйхе, Тр. Чубаря (видимо, брат В.Я. Чубаря, работал на Украине. — О.Х.), а кроме того, показания Рудзутака и Антипова, бросают тень на т. В.Я. Чубаря, Политбюро ЦК не считает возможным оставить его членом Политбюро ЦК и заместителем председателя СНК Союза ССР и считает возможным дать ему работу лишь в провинции для испытания.

2. Вопрос о конкретной работе т. Чубаря решить в течение ближайших 2-х дней»[542]. На следующий день, 17 июня, Политбюро назначило Чубаря начальником строительства Соликамского целлюлозного комбината[543]. В Соликамске он был арестован и вскоре расстрелян.

Результаты чистки Политбюро формально закрепил XVIII съезд партии в марте 1939 г. На пленуме ЦК нового состава, собравшемся 22 марта, членами Политбюро были утверждены Андреев, Ворошилов, Жданов, Каганович, Калинин, Микоян, Молотов, Сталин, Хрущёв, а кандидатами — Берия, Шверник. Таким образом, костяк Политбюро остался прежним. Из выдвиженцев свои позиции сохранили Хрущёв и Берия. Шверник, давно занимавший второстепенные должности в партийно-государственной иерархии, получил место в Политбюро скорее в пропагандистских целях, как председатель ВЦСПС.

Тенденция к разбавлению Политбюро новыми кадрами ещё раз проявилась два года спустя. В феврале 1941 г. кандидатами в члены Политбюро стали сразу три выдвиженца: Н.А. Вознесенский, Г.М. Маленков и А.С. Щербаков.

Массовые репрессии в стране, в том числе чистка Политбюро, как уже неоднократно отмечалось в литературе, были нацелены прежде всего на упрочение режима личной власти Сталина. Что касается Политбюро, то, как будет показано далее, эта цель была в значительной мере достигнута. Однако это общее утверждение оставляет открытым вопрос: почему была уничтожена лишь часть Политбюро, по какому принципу избирались жертвы террора в высшем руководстве партии? Очевидно, что судьбу того или иного члена Политбюро в годы террора решал лично Сталин, а, потому, в этом случае более чем естественен вопрос о мотивах сталинских действий.

Несомненно, что репрессии против членов Политбюро были составной частью общей «чистки» советской номенклатурной верхушки и выдвижения новых кадров. Эта массовая кадровая «революция» времён террора была предопределена многими тесно взаимосвязанными причинами и обстоятельствами. К середине 30-х годов в СССР сформировался мощный слой партийно-государственной номенклатуры, которая была одной из главных опор режима. Основу этой номенклатуры составляли члены партии с большим партийным стажем, часто дореволюционным. По разным причинам и в разной степени партийно-государственные чиновники были приверженцами Сталина. Одни поддерживали его абсолютно и безоговорочно потому, что, только благодаря Сталину и проводимому им курсу, сумели занять свои посты. Другие — потому, что Сталин вышел победителем в острой борьбе за руководство партией и в 30-е годы оставался единственной сильной фигурой, способной возглавить страну и удержать её от бунта против правящего режима. Ко второй категории относились прежде всего бывшие оппозиционеры (недавние сторонники Троцкого, Зиновьева, Бухарина и Рыкова), которые публично признали победу и «правоту» Сталина и поклялись ему в верности, получив взамен руководящие должности среднего уровня.

Несмотря на все знаки абсолютной преданности и покорности вождю, демонстрируемые чиновниками, у Сталина были основания не слишком доверяться многим из них. Старые коммунисты не устраивали Сталина уже потому, что в их глазах он не являлся абсолютно непререкаемым авторитетом. Чтобы ни говорили эти люди с высоких трибун, Сталин знал: старые партийцы хорошо помнят и о многочисленных провалах «генеральной линии» в 30-е годы; и о том, что ленинское «завещание» в какой-то момент чуть было не погубило политическую карьеру Сталина, и он удержался у власти лишь милостью Зиновьева и Каменева; и о том, как в конце 20-х годов лишь благодаря поддержке ЦК Сталину удалось победить группу Бухарина. В моменты же острых кризисов, как это было, например, во время голода 1932–1933 гг., многие руководители демонстрировали полуприкрытое недовольство сталинским руководством, даже саботировали приказы, исходившие из Москвы. По понятным причинам, менее всего Сталин и его ближайшее окружение доверяли бывшим оппозиционерам, подозревали в них затаившихся противников, готовых при благоприятных условиях взять реванш.

Несмотря на полную зависимость номенклатуры от воли вождя, её власть не иссякала совсем. За долгие годы работы старые кадры притёрлись друг к другу, установили достаточно прочные контакты между собой. Сталин периодически «тасовал колоду» руководителей, однако совершенно разбить установившиеся связи, разрушить группы, формировавшиеся вокруг «вождей» разных уровней по принципу личной преданности, при помощи одних лишь «перетасовок» не удавалось. По существу, в номенклатуре складывались неформальные группировки, сплочённые круговой порукой, стремлением обеспечить кадровую стабильность и отвести от себя угрозу репрессий, исходившую от Кремля. Как у любого диктатора, у Сталина был выбор: сделать уступки номенклатуре, поступившись в её пользу частью своей власти, или произвести очередную кадровую чистку, выдвинуть слой новых руководителей, обязанных своей головокружительной карьерой вождю, а поэтому полностью преданных ему.

Подозревая многих партийцев в недостаточной политической лояльности, Сталин, кроме того, был невысокого мнения и об их деловых качествах, компетентности и желании напряжённо работать. Он постоянно обвинял их в бюрократизме и самоуспокоенности. Его раздражали их длительные отпуска и даже болезни. Характерная перепалка между Сталиным и одним из заслуженных большевиков, А.П. Смирновым, произошла на объединённом заседании Политбюро и Президиума ЦКК 27 ноября 1932 г. На заседании рассматривался вопрос о принадлежности Смирнова к «антипартийной группе» (так называемая группа Эйсмонта-Смирнова-Толмачева), а одно из обвинений состояло в том, что Смирнов недостаточно активен, часто находится в отпусках. Прервав объяснения Смирнова по поводу болезней, Сталин заявил:

Обличение бюрократизма и разложения в определённой мере отражало наличие реальной проблемы ротации кадров, ограниченных возможностей для выдвижения более энергичных и компетентных работников в рамках номенклатурной системы. Многие старые «заслуженные» руководители никогда не обладали должными знаниями и деловой компетентностью, но брали административным напором и до определённой степени самоотверженностью. Однако со временем, развращённые властью, многие из них, не приобретая новых знаний и навыков, утрачивали даже свои административные, «революционные» качества. Всё больше они предпочитали спокойную, материально обеспеченную жизнь, окружали себя серыми и подобострастными помощниками, нередко самодурствовали и до предела злоупотребляли безграничной властью. Всё это ставило под угрозу основы системы, которая во многом держалась на административном «энтузиазме» руководящих кадров. Чистка как бы решала эту проблему — открывала путь более молодым и образованным работникам. Смещённые же руководители, как правило, уничтожались физически, ибо в них, обиженных, усматривали питательную почву для всякого рода оппозиций, особенно в условиях обострения обстановки (например, в случае войны).

Подобные мотивы массовых репрессий вполне прослеживаются и применительно к Политбюро. Соратники, даже ближайшие из них, интересовали Сталина главным образом как работники. Недрогнувшей рукой он убрал прежде всего тех деятелей, которые либо фактически отошли от дел в силу прогрессировавших болезней, либо оценивались Сталиным как недостаточно энергичные и бесперспективные работники.

Заслуженный Г.К. Орджоникидзе в 1937 г. был уже настолько плох физически, что Сталину не составило большого труда довести его до самоубийства. Конечно, он мог бы оставаться в высших эшелонах власти определённым символом, скажем, успехов индустриализации (подобно тому, как на правах символа рабочего класса и крестьянства оставался полуослепший уже перед войной М.И. Калинин), но имел для этого слишком вспыльчивый характер и временами перечил вождю. Косиор и Чубарь (как недостаточно жёсткие) вызывали недовольство Москвы во время голода 1932–1933 гг. на Украине. Сталин постоянно подкреплял их в этот период комиссарами из Москвы (Кагановичем, Молотовым), а затем вообще сменил большую часть верхушки украинского руководства. Чубарь к тому же болел и, по специальным решениям Политбюро, проводил много времени на лечении за границей. О многом свидетельствовало также назначение Косиора в начале 1938 г. на декоративную должность председателя Комитета советского контроля.

Много лет спустя Молотов утверждал также, что Чубаря Сталин подозревал в «правых» настроениях, потому что тот был связан личными отношениями с Рыковым. «Сталин не мог на Чубаря положиться, никто из нас не мог», — заключал Молотов[545]. Возможно, свою роль сыграло то обстоятельство, что расстрелянные члены Политбюро — Косиор, Чубарь, Постышев — были связаны совместной работой на Украине. Сталин всегда подозрительно относился к разного рода группам.

Совсем не нужен был Сталину даже вполне послушный Рудзутак. За несколько лет до своего ареста он фактически прекратил активную деятельность, часто болел и по представлению врачей постоянно получал по решению Политбюро длительные отпуска. В 1970-1980-е гг. Молотов рассказывал следующее об обстоятельствах ареста Рудзутака: «Он до определённого времени был неплохой товарищ… Неплохо вёл себя на каторге и этим, так сказать, поддерживал свой авторитет. Но к концу жизни — у меня такое впечатление сложилось, когда он был у меня уже замом, он немного уже занимался самоублаготворением. Настоящей борьбы, как революционер, уже не вёл. А в этот период это имело большое значение. Склонен был к отдыху. Особой такой активностью и углублением в работе не отличался… Он так в сторонке был, в сторонке. Со своими людьми, которые тоже любят отдыхать. И ничего не давал такого нового, что могло помогать партии. Понимали, был на каторге, хочет отдохнуть, не придирались к нему, ну, отдыхай, пожалуйста. Обывательщиной такой увлекался — посидеть, закусить с приятелями, побыть в компании — неплохой компаньон. Но всё это можно до поры до времени… Трудно сказать, на чём он погорел, но я думаю, на том, что вот компания у него была такая, где беспартийные концы были, бог знает какие. Чекисты, видимо, всё это наблюдали и докладывали…»[546]. Эти объяснения Молотова, кстати, в значительной мере перекликаются с некоторыми официальными оценками конца 30-х годов. В разгар репрессий, 3 февраля 1938 г., Политбюро утвердило, например, совместное постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР, ограничивающее размеры дач ответственных работников «ввиду того, что… ряд арестованных заговорщиков (Рудзутак, Розенгольц, Антипов, Межлаук, Карахан, Ягода и др.) понастроили себе грандиозные дачи-дворцы в 15–20 и больше комнат, где они роскошествовали и тратили народные деньги, демонстрируя этим своё полное бытовое разложение и перерождение»[547].

В общем, из старых членов Политбюро неизменно сохраняли свои позиции, несмотря на многие притеснения, такие «трудоголики», как Каганович и Молотов, или такие символические фигуры, как Калинин. Уничтожив «ненужных» членов Политбюро, Сталин пополнил высшее руководство партии, так же, как и слой номенклатурных работников в целом, новыми людьми, которых считал полезными для дела и рассматривал в качестве потенциальных преемников (и соперников) старой гвардии на ключевых партийно-государственных постах.

Вся совокупность известных фактов позволяет утверждать, что первостепенной целью репрессий против высших партийно-государственных функционеров было стремление Сталина упрочить своё положение диктатора, свести до минимума значение Политбюро как коллективного органа власти и политическое влияние отдельных членов Политбюро. В какой мере была достигнута эта цель? Каким был расклад сил в высших эшелонах власти и какой была её структура после завершения «большого террора»? В литературе существуют два прямо противоположных ответа на эти принципиальные вопросы. Наиболее распространена точка зрения, что террор завершил оформление сталинской диктаторской власти и окончательно похоронил все прежние традиции «коллективного руководства». Однако высказывалось и другое, «ревизионистское» мнение — об относительности власти Сталина к исходу «большого террора» и в определённом смысле об её ослаблении в результате массовых чисток[548]. Вопрос этот, несомненно, имеет принципиальное значение. От ответа на него зависит общая оценка итогов сталинской «революции сверху», понимание ситуации в высших эшелонах советского руководства накануне войны.

Одна из последних работ, в которой предпринята попытка дополнительного обоснования концепции относительного ослабления власти Сталина в конце 30-х годов, — сборник статей о сталинском терроре под редакцией А. Гетти и Р. Маннинг[549]. Редакторы книги, в частности, считают, что выводы «ревизионистов» подтверждаются новыми данными, приведёнными в статье российского историка Б. Старкова «Нарком Ежов», опубликованной в сборнике.

Действительно, специалисты обратили внимание на ряд положений этой статьи, и, прежде всего на сообщение о том, что, смещая в конце 1938 г. Н.И. Ежова, Сталин хотел назначить на пост наркома внутренних дел Г.М. Маленкова, но большинство членов Политбюро поддержали Л.П. Берия, который и стал новым наркомом. Иначе говоря, поскольку Сталин был неспособен назначить угодного ему руководителя ключевого в государственной системе наркомата, постольку говорить о терроре как акции, спланированной для укрепления единоличной власти вождя (центральный тезис всех прежних концепций), бессмысленно. Отмахнуться от такого аргумента трудно. Если сведения Старкова верны, многое в политической истории 30-х годов требует переоценки. Однако пока, кажется, нет оснований торопиться с этим.

Прежде всего о самом «первоисточнике» — статье Старкова. Сенсационный факт о столкновении Сталина со своими соратниками по поводу назначения Маленкова изложен автором лаконично, без каких-либо пояснений. Ссылки (как и в большинстве других случаев) глухие: «Архив общего отдела ЦК КПСС. Материалы Секретариата ЦК ВКП(б), ноябрь-декабрь 1938 г. См. также речь М.И. Калинина на партийном активе НКВД в декабре 1938 г. — ЦГАОР. Материалы партийного актива НКВД СССР декабрь 1938 — январь 1939 г.»

Нерасшифрованные ссылки (или даже полное их отсутствие) в отечественных работах по истории советского общества — печальная закономерность, вызванная отнюдь не злым умыслом авторов, а безобразными правилами доступа к российским архивам. Научные издержки этого очевидны и только лишний раз подтверждаются в рассматриваемом случае. Историки лишены возможности проверить правильность интерпретации документа коллегой, а значит не могут вести нормальную дискуссию. Единственный способ хоть частично преодолеть эти издержки — максимально полно раскрыть содержание документов, на основании которых делаются соответствующие выводы. В статье Старкова этого нет. Трудно представить, какие именно свидетельства о дискуссии в Политбюро могли сохраниться в материалах Секретариата ЦК ВКП(б). Ещё непонятнее упоминание доклада Калинина на партийном активе НКВД. Означает ли это, что Калинин, выступая перед чекистами, сообщил им, что Сталин возражал против назначения их нового шефа, Берия?! Ценность этих свидетельств Старкова снижает и тот факт, что они соседствуют в его статье с данными, так и не получившими чёткого документального подтверждения (например, о выступлениях на пленумах ЦК против террора Н.Г. Каминского и И.А. Пятницкого).

Свидетельствам Старкова решительно противоречат все известные до сих пор и безусловные обстоятельства. Наиболее очевидное из них: если Сталин собирался выдвинуть вместо Ежова Маленкова, то зачем летом 1938 г. в Москву из Тбилиси был переведён Берия и назначен первым заместителем Ежова? Если члены Политбюро были способны остановить террор в момент абсолютного усиления власти НКВД, то почему они не сделали это раньше, по каким причинам предпочли отдать «Ежову» многих ближайших друзей и сотрудников, зачем рисковали собственной жизнью, наконец?

Можно, конечно, обратить внимание на тот факт, что репрессии в Политбюро не затронули костяк сталинских соратников, вождей «первого эшелона» — Молотова, Кагановича, Ворошилова, Калинина, Андреева. Но означало ли это, что основные члены Политбюро сохранили прежнюю власть и были способны реально противостоять Сталину? Известные факты заставляют отрицательно ответить на этот вопрос. Сталин в любой момент мог без труда расправиться с каждым из своих соратников, и причины их сохранения нужно искать не в их относительной влиятельности, а в расчётах самого Сталина.

Прежде всего, арест кого-либо из «первых» членов Политбюро был слишком рискованным политическим предприятием — эти люди долгие годы слишком близко стояли к Сталину, и обвинения в их адрес неизбежно бросили бы тень на политическую репутацию самого вождя. Показательным, например, является тот факт, что тайной особой государственной важности вплоть до хрущёвских времён оставалась информация о самоубийстве Орджоникидзе. Можно отметить также относительную секретность репрессий против кандидатов и членов Политбюро: ни один из них не был осужден на открытом политическом процессе, а некоторые не прошли даже формальную процедуру исключения из Политбюро на пленуме ЦК.

Формально старые члены Политбюро, действительно, сохранили свои ведущие позиции в высших эшелонах руководства партии. Вскоре после февральско-мартовского пленума ЦК, 14 апреля 1937 г., Политбюро по инициативе Сталина опросом приняло важнейшее постановление «О подготовке вопросов для Политбюро ЦК ВКП(б)»:

Это решение имело принципиальное значение. Фактически речь шла о «законодательном» закреплении реальной практики ограничения прав Политбюро в пользу узкой группы, состоявшей из Сталина и его ближайших соратников. Видимо, понимая уязвимость такого шага с точки зрения уставных норм, Сталин счёл необходимым дать подробную мотивировку своего предложения. Под его диктовку Поскрёбышев записал следующее обращение к членам Политбюро: «Вопросы секретного характера, в том числе вопросы внешней политики должны подготавливаться Политбюро по правилу секретариатом ЦК ВКП(б). Так как секретари ЦК, за исключением тов. Сталина, обычно работают вне Москвы (Жданов), либо в других ведомствах, где они серьёзно перегружены работой (Каганович, Ежов), а секретарь ЦК т. Андреев бывает часто по необходимости в разъездах, между тем как количество секретных вопросов всё более и более нарастает, секретариат ЦК в целом не в состоянии выполнять вышеуказанные задачи. Кроме того, ясно само собой, что подготовка секретных вопросов внешней политики абсолютно невозможна без участия т. Молотова и Ворошилова, которые не состоят членами секретариата ЦК». Исходя из этого, Сталин и предложил принять решение о создании комиссий[551].

Пока мы не располагаем документами, позволяющими выяснить, в какой мере указанные комиссии выполняли возложенные на них функции, как часто заседали и какие вопросы рассматривали. Удалось выявить единственное (хотя и достаточно важное) прямое свидетельство в пользу того, что узкая группа Политбюро реально существовала. На докладной записке начальника Управления государственных резервов при СНК СССР М.В. Данченко от 28 ноября 1939 г., в которой сообщалось о большом отпуске из мобзапасов цветных металлов и каучука и предлагалось дополнительно закупить эти ресурсы за рубежом, Сталин оставил резолюцию: «Членам ПБ (пятёрке) предлагаю воспретить выпуск цветных металлов и каучука из госрезервов без согласия Политбюро ЦК ВКП(б). Копию решения Политбюро, если оно будет принято, вручить т-щу Данченко и Вознесенскому, поручив последнему контроль за этим делом»[552]. Соответствующее решение (полностью в сталинской формулировке) было оформлено как постановление Политбюро от 16 декабря 1939 г.[553] На докладной Данченко под резолюцией Сталина расписались Молотов, Ворошилов, Микоян, Каганович. Запись в журнале регистрации посещений кабинета Сталина зафиксировала, что из членов Политбюро 16 декабря 1939 г. у Сталина собиралась только эта четвёрка[554]. Видимо, во время встречи в кабинете Сталина и было принято решение о госрезервах, а также другие решения, зафиксированные затем как постановления Политбюро.

С большей долей вероятности можно предположить, что после репрессий в Политбюро (в частности, ликвидации Ежова и Чубаря) комиссии, созданные в апреле 1937 г., фактически объединились и действовали как «пятёрка»: Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян. Именно эти члены Политбюро чаще всего визировали решения Политбюро. Молотов, Ворошилов, Каганович и Микоян в 1939 г. намного чаще, чем другие члены советского руководства, посещали кабинет Сталина (см. приложение 4), где, вероятно, и происходили заседания «пятёрки». Косвенно факт реального существования руководящей группы подтверждают более поздние свидетельства Молотова. «В Политбюро, — рассказывал он в 1973 г., — всегда есть руководящая группа. Скажем, при Сталине в неё не входили ни Калинин, ни Рудзутак, ни Косиор, ни Андреев. Материалы по тому или иному делу рассылались членам Политбюро. Перед войной получали разведданные. Но все наиболее важные вопросы обсуждала руководящая группа Политбюро»[555].

Однако, сохраняя костяк старого Политбюро, Сталин сделал всё необходимое для того, чтобы полностью подчинить себе соратников, запугать их и лишить малейшей доли политической самостоятельности. Основным методом достижения этой цели были репрессии против родственников и ближайших сотрудников старых членов Политбюро. Возможности выбора жертв из окружения соратников у Сталина были неограниченными. В огромном потоке доносов и оговоров на допросах в НКВД всплывали самые разные имена, о чём Ежов регулярно докладывал Сталину. От воли последнего зависело дать или не дать ход «разработке» очередного «подозреваемого».

Чтобы предотвратить нежелательные конфликты в связи с такими арестами, Сталин целенаправленно внедрял в Политбюро своеобразную идеологию «приоритета долга над личными привязанностями» и жёстко отвергал попытки членов Политбюро вмешиваться в дела НКВД. Показательным в этом отношении было вмешательство Сталина в переговоры между Ежовым и С. Косиором по поводу судьбы брата Косиора, Владимира. Владимир Косиор был сторонником Троцкого и за это вместе с женой находился в ссылке в Минусинске. В начале 1936 г. жена В. Косиора, обвинённая в причастности к «контрреволюционной организации», попала в тюрьму. Владимир прислал брату гневное письмо, в котором требовал вмешательства и освобождения жены и, в противном случае, грозил покончить жизнь самоубийством. С. Косиор дрогнул и 3 мая 1936 г. обратился с просьбой к Ежову: «Посылаю тебе письмо моего брата Владимира — троцкиста, очевидно он не врёт, во всяком случае ясно, что он дошёл до отчаяния. На мой взгляд, надо бы привести это дело в порядок. Если он пишет мне, то значит дошёл до последней точки. Вмешайся ты, пожалуйста, в это дело и реши сам как быть».

Получив это аккуратное, без прямых просьб, письмо, Ежов решил не игнорировать обращение члена Политбюро и затребовал из НКВД дело В. Косиора. Однако одновременно, как обычно, согласовал свои действия со Сталиным. Сталин, получив запрос Ежова, ответил резким отказом. «По всему видно, — писал он, — что Вл. Косиор чуждый рабочему классу субъект, враг советской власти и шантажист. Мерилом всего — партии, рабочего класса, власти, законности — является для него судьба его жены и, только она. Видно, Вл. Косиор порядочный мещанин и пошляк, а жена его «попалась» основательно, иначе он не пытался бы шантажировать его брата в самоубийстве. Поразительно, что Ст. Косиор находит возможным вмешиваться в это шантажистское дело»[556].

Не исключено, что к подобной демагогии о «партии, рабочем классе, власти, законности» прибегал Сталин и в разговорах с Орджоникидзе. Отказ освободить Папулия Орджоникидзе был важным сигналом для членов Политбюро. И они смирились с бесполезностью каких-либо обращений к Сталину по поводу судьбы близких им людей.

После Орджоникидзе одним из первых в 1937 г. был «подвешен» Л.М. Каганович. Сначала были проведены массовые аресты среди ближайших сотрудников и заместителей Кагановича по Наркомату путей сообщения. Затем, как рассказывал в 1980-е годы сам Каганович, он был подвергнут Сталиным допросу по поводу дружбы с одним из главных «военных заговорщиков» — Якиром. Каганович узнал тогда, что некоторые арестованные военные дали показания о его причастности к их «контрреволюционной организации»[557]. Дело, однако, этим не ограничилось. Перед войной покончил самоубийством старший брат Кагановича М.М. Каганович, снятый с поста наркома авиационной промышленности и обвинённый в «контрреволюционной деятельности».

Особую проблему для Сталина представляли взаимоотношения с Молотовым. Молотов был его ближайшим соратником, с которым в течение почти двух десятилетий решались самые важные и секретные дела. В стране и партии Молотов воспринимался как первый человек в окружении Сталина, как его неофициальный наследник. Даже после того, как значение Политбюро было сведено к минимуму, Молотов оставался главным советником Сталина. «Ближе всего к Сталину, в смысле принимаемых по тому или другому вопросу решений, стоял Молотов», — так изложил Хрущёв свои представления о ситуации в предвоенном Политбюро[558]. Это утверждение подкрепляется многочисленными фактами. Именно с Молотовым Сталин перед войной решал все принципиальные, прежде всего, внешнеполитические проблемы.

Однако всецело преданный Сталину, Молотов в отношениях с ним временами позволял себе упрямство и несговорчивость, особенно заметные на фоне подобострастия других членов Политбюро. «Он производил на меня в те времена впечатление человека независимого, самостоятельно рассуждающего, имел свои суждения по тому или иному вопросу, высказывался и говорил Сталину, что думает. Было видно, что Сталину это не нравилось, но Молотов всё-таки настаивал на своём. Это, я бы сказал, было исключением. Мы понимали причины независимого положения Молотова. Он был старейшим приятелем Сталина», — писал Хрущёв[559]. Аналогичные впечатления о взаимоотношениях Сталина и Молотова сохранились у Г.К. Жукова. «Участвуя много раз при обсуждении ряда вопросов у Сталина в присутствии его ближайшего окружения, — рассказывал он много лет спустя писателю К.М. Симонову, — я имел возможность видеть споры и препирательства, видеть упорство, проявляемое в некоторых вопросах, в особенности Молотовым; порой дело доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, улыбаясь, вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения»[560].

Несомненно, тяготясь подобными «приятельскими» отношениями, Сталин предпринимал всё необходимое, чтобы поставить Молотова «на место». Один за другим были удалены секретари и помощники Молотова (например, 17 августа 1937 г. Политбюро сняло с работы заведующего секретариатом Молотова А.М. Могильного, а 28 августа — помощника Молотова М.Р. Хлусера[561]). В 1939 г. была проведена атака против жены Молотова П.С. Жемчужиной, занимавшей пост наркома рыбной промышленности. 10 августа 1939 г. Политбюро приняло секретное постановление (под грифом «особая папка»), в котором говорилось, что Жемчужина «проявила неосмотрительность и неразборчивость в отношении своих связей, в силу чего в окружении тов. Жемчужины оказалось немало враждебных шпионских элементов, чем невольно облегчалась их шпионская работа». Политбюро поручило «произвести тщательную проверку всех материалов, касающихся т. Жемчужины», и предрешило её освобождение от поста наркома, проводя «эту меру в порядке постепенности»[562].

Над Жемчужиной сгущались тучи. В последующие недели в НКВД были получены показания о её причастности к «вредительской и шпионской работе». Теперь всё зависело от того, захочет ли Сталин дать ход этим показаниям. По каким-то причинам Сталин на этот раз решил не доводить дело до ареста. 24 октября для рассмотрения вопроса о Жемчужиной было собрано Политбюро (присутствовали все члены и кандидаты Политбюро за исключением Хрущёва). Скорее всего, по инициативе Сталина (во всяком случае именно его рукой написано соответствующее постановление Политбюро) Жемчужину наполовину оправдали. В принятом решении (на этот раз оно не проходило под грифом «особая папка», а предназначалось для более широкого распространения) обвинения против Жемчужиной были названы «клеветническими». Однако в постановлении повторялась формулировка о «неосмотрительности и неразборчивости» Жемчужиной, данная в постановлении от 10 августа, и на основании этого было принято решение об освобождении Жемчужиной от поста наркома рыбной промышленности[563]. 21 ноября 1939 г. Политбюро окончательно освободило Жемчужину от поста наркома и утвердило её начальником главного управления текстильно-галантерейной промышленности Наркомата лёгкой промышленности РСФСР[564]. В феврале 1941 г. на XVIII конференции ВКП(б) Жемчужина была лишена звания кандидата в члены ЦК. Позже, после войны, Жемчужина всё-таки будет арестована и проведёт несколько лет в ссылке[565].

Документы свидетельствуют о том, что в конце 30-х годов Сталин оказывал на Молотова более заметное давление и по служебной линии, неоднократно делая ему выговоры по поводу тех или иных решений Совнаркома. Например, 28 января 1937 г. Молотов обратился в Политбюро с просьбой об утверждении дополнительных капитальных вложений для НКВД.

Сталин откликнулся на это резкой резолюцией: «т. Молотову. Почему нельзя было предусмотреть это дело при рассмотрении титульных списков? Прозевали? Надо обсудить в ПБ»[566]. Уже на следующий день предложение Совнаркома было принято, и это также свидетельствует о том, что раздражение Сталина было вызвано, скорее всего, не деловыми причинами.

17 октября 1937 г. Молотов обратился в Политбюро с просьбой об утверждении дополнительных капиталовложений для двух предприятий химической промышленности. Сталин поставил на письме резолюцию: «т. Чубарю. Кем составлена эта записка? Кто проверял цифры? Трудно голосовать за предложение т. Молотова»[567]. Подобное обращение Сталина к Чубарю через голову Молотова (который, судя по протоколам Политбюро, находился в это время в Москве) представляло собой демонстративное нарушение существующей субординации, выпад против Молотова, а, возможно, и попытку внести дополнительное напряжение во взаимоотношения Чубаря и Молотова. Чубарь, хотя и являлся заместителем председателя СНК и наркомом финансов, был подчинённым Молотова, и то, что письмо в Политбюро было подписано Молотовым, означало, что на уровне Совнаркома вопрос согласован и окончательно решён. Несмотря на это очевидное обстоятельство, Сталин вновь повторил свой выпад через несколько дней. 20 октября 1937 г. Молотов обратился в Политбюро с просьбой утвердить выделение из резервного фонда СНК 40 млн. руб. на пополнение оборотных средств торгов системы Наркомата внутренней торговли, а Сталин вновь наложил на письме резолюцию: «А как думает на этот счёт т. Чубарь?»[568] И в том, и в другом случае решение в конце концов было принято. Это означало, что Сталин не был против самих постановлений, а, скорее, устраивал некие политические демонстрации. Примеры сталинских атак на Молотова по поводу решений Совнаркома можно продолжить[569].

В достаточно унизительное положение был поставлен Молотов во время работы XVIII съезда ВКП(б). 14 марта 1939 г. он выступил на съезде с традиционным для председателя СНК докладом об очередном (третьем) пятилетием плане развития народного хозяйства СССР. По содержанию доклад не представлял собой ничего особенного, и его основные положения были заранее согласованы и одобрены Политбюро. Однако, уже на следующий день, 15 марта, Политбюро, несомненно, по инициативе Сталина (на подлиннике постановления сохранилась сталинская правка), приняло постановление «О докладе т. Молотова на XVIII съезде ВКП(б) о третьей пятилетке». В нём говорилось: «1) Признать неправильным, что т. Молотов в своём докладе… не остановился на итогах дискуссии и на анализе основных поправок и дополнений к тезисам. 2) Предложить т. Молотову исправить это положение»[570]. Выполняя это решение Политбюро, Молотов в заключительном слове 17 марта изложил основное содержание предсъездовской «дискуссии», признав при этом (естественно, без ссылок на постановление Политбюро от 15 марта), что исправляет «упущение», сделанное в докладе[571].

В общем, ничего необычного в требовании дополнить доклад материалами предсъездовского обсуждения не было. Необычной была формула этого требования: демонстративное решение Политбюро, официальная констатация ошибки Молотова. Всё это разительным образом отличалось от аналогичных ситуаций, возникавших в 20-х и в первой половине 1930-х годов. 7 ноября 1926 г., например, Сталин так писал Молотову по поводу публикации их выступлений на XV конференции: «…Я теперь только понял всю неловкость того, что я не показал никому свой доклад. Твоя настойчивость насчёт поправок (поправок к речи Молотова перед её публикацией. — О.Х.) не говорит ли она о том, что я ошибся, не разослав друзьям (членам Политбюро. — О.Х.) свою речь? Я и так чувствую себя неловко после позавчерашних споров. А теперь ты хочешь меня убить своей скромностью, вновь настаивая на просмотре речи. Нет, уж лучше воздержусь. Печатай лучше в том виде, в каком ты считаешь нужным»[572]. Сохранившиеся письма показывают, что по крайней мере вплоть до 1936 г., Сталин демонстративно одобрял качество публичных выступлений Молотова. «Сегодня я читал международную часть. Вышло хорошо…», — писал он в январе 1933 г. по поводу предстоящего доклада Молотова на сессии ЦИК СССР[573]. «Просмотрел. Вышло неплохо…», — так оценил Сталин предварительный текст доклада Молотова о советской конституции в феврале 1936 г.[574] Если у Сталина и возникали в этот период какие-либо замечания, то он высказывал их Молотову приватно. «Глава о «демпинге» хороша. Глава о «принудительном» труде не полна, недостаточна. Замечания и поправки смотри в тексте», — писал Сталин Молотову по поводу проекта доклада последнего на съезде Советов СССР в марте 1931 г.[575]

Полностью дискредитированным перед войной оказался другой старый соратник Сталина, К.Е. Ворошилов. Проведя по приказу Сталина широкомасштабную чистку в армии, Ворошилов, и без того не отличавшийся особыми способностями как руководитель военного ведомства, был полностью деморализован. «Чем дальше, тем больше он терял своё лицо. Все знали, что если вопрос попал к Ворошилову, то быть ему долгие недели в процессе подготовки, пока хоть какое-нибудь решение состоится», — вспоминал адмирал Н.Г. Кузнецов[576]. В довершение всего на Ворошилова была возложена ответственность за поражения в ходе советско-финской войны. В мае 1940 г. Ворошилов был заменён на посту наркома обороны С.К. Тимошенко. В период передачи дел новому руководителю Наркомат обороны был подвергнут проверке комиссией, в которую входили А.А. Жданов, Г.М. Маленков и Н.А. Вознесенский. Составленный по результатам проверки акт содержал резкие оценки состояния дел в военном ведомстве[577]. Хотя отставка Ворошилова была проведена достаточно аккуратно и внешне выглядела повышением — накануне Ворошилов был назначен заместителем председателя СНК и председателем Комитета обороны при СНК — в сталинском окружении зафиксировали факт значительного охлаждения вождя к своему давнему другу. «Сталин… в беседах критиковал военные ведомства, Наркомат обороны, а особенно Ворошилова. Он порою всё сосредотачивал на личности Ворошилова… Помню, как один раз Сталин во время нашего пребывания на его ближней даче в пылу гнева остро критиковал Ворошилова. Он очень разнервничался, встал, набросился на Ворошилова. Тот тоже вскипел, покраснел, поднялся и в ответ на критику Сталина бросил ему обвинение: «Ты виноват в этом, ты истребил военные кадры». Сталин тоже ответил. Тогда Ворошилов схватил тарелку… и ударил ею об стол. На моих глазах это был единственный такой случай», — вспоминал Хрущёв[578].

Сталинская «предвзятость» в конце 30-х годов распространялась и на других уцелевших от репрессий старых членов Политбюро. Все они потеряли в предвоенный период кого-либо из родственников или ближайших друзей и сотрудников (наиболее известен факт заключения в лагерь жены М.И. Калинина). Все находились под постоянной угрозой каких-либо политических обвинений. Как рассказывал двадцать лет спустя Микоян, вскоре после смерти Орджоникидзе Сталин угрожал Микояну: «История о том, как были расстреляны 26 бакинских комиссаров и только один из них — Микоян — остался в живых, темна и запутанна. И ты, Анастас, не заставляй нас распутывать эту историю»[579].

В общем, уже известные факты подтверждают точку зрения о полной зависимости старых членов Политбюро от Сталина. Причём эта зависимость сталинского окружения, как точно заметил М. Левин, носила рабский характер: «Сталин мог сместить, арестовать или казнить любого из них, преследовал их семьи, запрещал показываться на заседаниях тех органов власти, членами которых они являлись, не сдерживаясь, обрушивал на них свой гнев»[580]. Наиболее откровенно проявившись в послевоенный период, такое положение в Политбюро в значительной мере наблюдалось и в конце 30-х годов, после «большой чистки».

Формально занимая прежние позиции, старые члены Политбюро в повседневных практических проблемах нередко попадали во всё растущую зависимость от новых выдвиженцев. Открыто о необходимости кадрового омоложения Политбюро Сталин заявил на февральско-мартовском пленуме 1937 г.: «…Мы, старики, члены Политбюро, скоро отойдём, сойдём со сцены. Это закон природы. И мы бы хотели, чтобы у нас было несколько смен…»[581] В последующий период это положение претворялось в жизнь. С одной стороны, были уничтожены некоторые старые члены Политбюро, с другой — несколько новых партийных функционеров заняли ряд важнейших позиций в высших эшелонах власти.

В годы террора произошло дальнейшее расширение функций А.А. Жданова, представлявшего в Политбюро среднее поколение выдвиженцев. 16 апреля 1937 г. Политбюро приняло решение, по которому Жданов, начиная с мая 1937 г., должен был работать поочередно месяц в Москве и месяц в Ленинграде[582]. (Напомним, что прежнее решение Политбюро от 20 апреля 1935 г. предписывало Жданову проводить в Москве лишь одну десятидневку в месяц). В соответствии с постановлением о распределении обязанностей между секретарями ЦК ВКП(б), принятым Политбюро 27 ноября 1938 г., на Жданова были возложены «наблюдение и контроль за работой органов комсомола», а также «наблюдение и контроль за органами печати и дача редакторам необходимых указаний»[583]. Благодаря частому пребыванию в Москве, Жданов принимал более активное участие в работе Оргбюро и Политбюро, часто посещал кабинет Сталина (см. приложение 4). Судя по протоколам, в отсутствие Сталина Жданов в этот период фактически замещал его в Политбюро. Во всяком случае, на многих решениях Политбюро, принятых без Сталина, первой стоит подпись Жданова[584]. В марте 1939 г. Жданов, после четырёх лет пребывания кандидатом в члены Политбюро, стал полноправным членом Политбюро.

Сам Сталин, как и прежде, демонстрировал своё особое расположение к Жданову. Можно отметить, что, как правило, Политбюро удовлетворяло все ходатайства, с которыми обращался Жданов как руководитель Ленинграда. 4 апреля 1939 г. Политбюро рассматривало Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении передовиков сельского хозяйства Ленинградской области. Сталин собственноручно внёс в список награждаемых орденом Трудового Красного знамени имя Жданова[585]. Незадолго до начала войны, 10 июня 1941 г., Политбюро рассматривало записку начальника лечебного управления Кремля о необходимости предоставить Жданову месячный отпуск в Сочи в связи с болезненным состоянием и «общим крайним переутомлением». Таких записок, касающихся различных чиновников высокого ранга, поступало много, и обычно Политбюро в точности удовлетворяло просьбы медиков. Однако Жданов на этот раз получил больше, чем просили врачи. Политбюро приняло решение о полуторамесячном отпуске по резолюции Сталина: «Дать т. Жданову отпуск в Сочи на 1½ месяца»[586].

Среди самых молодых выдвиженцев с первых шагов террора лидировал Ежов, сосредоточивший в своих руках управление сразу несколькими ключевыми партийно-государственными инстанциями. По мере ослабления влияния Ежова и явно в противовес ему, Сталин выдвигал Л.П. Берия и Г.М. Маленкова, сделавших буквально за несколько лет головокружительную карьеру.

Тридцатидевятилетний Берия, отозванный из Грузии в Москву на пост заместителя наркома внутренних дел СССР только в августе 1938 г., уже в конце этого года стал наркомом внутренних дел, а в марте 1939 г., после XVIII съезда партии — кандидатом в члены Политбюро[587]. Судя по протоколам, непосредственно в работе Политбюро он принимал не слишком активное участие. Однако регулярно посещал кабинет Сталина (см. приложение 4) и выносил на утверждение Политбюро многочисленные решения, касавшиеся реорганизации и кадровых перестановок в НКВД, активно отстаивал интересы своего ведомства[588].

Г.М. Маленкову в 1937 г. было всего 35 лет. К этому времени он успел пройти большую школу бюрократической деятельности в различных партийных инстанциях (в 1925–1930 гг. в аппарате ЦК, в 1930–1934 гг. в Московском комитете партии, затем с 1934 г. в качестве заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б)). Отдел руководящих партийных органов был создан в 1934 г. для непосредственного контроля за секретарями республиканских, краевых и областных партийных организаций. В условиях террора и многократной смены кадров отдел приобрёл особое значение, занимаясь подбором новых руководящих кадров. В 1937–1938 гг. Маленков, не будучи формально даже членом ЦК, имел благодаря своей должности непосредственный и регулярный выход на Сталина. Выполняя его поручения по кадровым вопросам, Маленков постоянно вносил на утверждение Политбюро предложения по назначению новых партийно-государственных чиновников. В отдельных случаях инициатива кадровых перестановок принадлежала самому Маленкову, который обращался с соответствующими записками на имя Сталина[589].

Успешно справляясь с задачей чистки партийного аппарата, Маленков получал взамен растущую поддержку и благосклонность Сталина. Именно Маленкову Сталин поручил выступить с основным докладом на январском пленуме ЦК в 1938 г., несмотря на то, что Маленков не являлся даже членом ЦК[590]. Вскоре после пленума по предложению Сталина штаты отдела руководящих партийных органов были увеличены сразу на 93 единицы за счёт создания аппарата ответственных организаторов ОРПО, курирующих каждую областную парторганизацию[591]. После XVIII съезда партии, на котором Маленков выступил с одним из докладов, он становится членом ЦК, секретарём ЦК и членом Оргбюро. В самом конце марта 1939 г. Маленков возглавил новую структуру ЦК ВКП(б) — огромное Управление кадров ЦК, состоявшее из 45 отделов (по отраслям), инспекторской группы при начальнике управления (Маленкове) и архива личных дел.

Членом ЦК был избран на XVIII съезде и другой быстро растущий выдвиженец Сталина — новый председатель Госплана СССР, тридцатишестилетний Н.А. Вознесенский[592]. Именно Маленков и Вознесенский были главными действующими лицами (выступили с основными докладами) на XVIII конференции ВКП(б), состоявшейся в январе-феврале 1941 г.[593] На пленуме ЦК, собравшемся вскоре после конференции (21 февраля 1941 г.) Маленков, Вознесенский и новый первый секретарь московской партийной организации А.С. Щербаков (Н.С. Хрущёва послали руководить Украиной) были избраны кандидатами в члены Политбюро.

Предлагая эти новые кандидатуры пленуму ЦК, Сталин повторил аргументацию, изложенную на февральско-мартовском пленуме 1937 г. «Мы здесь совещались, члены Политбюро и некоторые члены ЦК, пришли к такому выводу, что хорошо было бы расширить состав хотя бы кандидатов в члены Политбюро, — говорил Сталин. — Теперь в Политбюро стариков немало набралось, людей уходящих, а надо, чтобы кто-либо другой помоложе был подобран, чтобы они подучились и были, в случае чего, готовы занять их место. Речь идёт к тому, что надо расширить круг людей, работающих в Политбюро.

Конкретно это свелось к тому, что у нас сложилось такое мнение — хорошо было бы сейчас добавить. Сейчас 2 кандидата в Политбюро. Первый кандидат Берия и второй Шверник. Хорошо было бы довести до пяти, трёх ещё добавить, чтобы они помогали членам Политбюро работать. Скажем, неплохо было бы тов. Вознесенского в кандидаты в члены Политбюро ввести, заслуживает он это, Щербакова — первого секретаря Московской области и Маленкова — третьего. Я думаю, хорошо было бы их включить»[594].

Последующие события показали, что заявления Сталина не были простой декларацией. Выдвинувшиеся на волне репрессий новые члены Политбюро — Берия, Вознесенский, Маленков, Хрущёв действительно заняли ключевые посты в послевоенный период. В конце своей жизни Сталин противопоставлял их старшему поколению членов Политбюро, поощряя соперничество в руководстве партии. После смерти Сталина между выдвиженцами конца 30-х годов — Берия, Маленковым, Хрущёвым — развернулась основная борьба за право наследовать власть вождя.

Трудно предположить, что репрессии против членов высшего советского руководства и их окружения никак не сказались на деятельности Политбюро как органа власти. Многие факты позволяют сделать вывод о дезорганизации прежнего порядка работы Политбюро, снижении его роли и влияния.

Прежде всего об этом можно судить по оформлению протоколов Политбюро. С середины 1937 г. в протоколах всё реже указывалось, кто присутствовал на заседаниях Политбюро. Большинство принятых постановлений фиксировались в рубрике «решения Политбюро». С 1939 г., после XVIII съезда партии, все постановления Политбюро записывались под этой рубрикой без прежнего разделения на решения, принятые на очередных заседаниях, «решения Политбюро» и «решения, принятые опросом». Скорее всего, этот новый порядок отражал реальное положение дел: вытеснение очередных (плановых) заседаний разного рода внеочередными, закрытыми заседаниями всего Политбюро или его «руководящей группы». Многие решения, видимо, принимались в рабочем порядке Сталиным и теми членами Политбюро, которых Сталин считал необходимым привлекать к обсуждению того или иного постановления.

Существенно ужесточился порядок рассылки протоколов заседаний Политбюро. Если прежде протоколы рассылались по многим адресам (во всяком случае, в обязательном порядке членам ЦК), то с конца 1938 г. рассылка прекратилась. На протоколе № 65 от 22 ноября 1938 г. сохранилась надпись: «Протокол не рассылался и сделан в трёх экземплярах. Е. Сухова». Членам ЦК ВКП(б) были посланы лишь выписки из протоколов по нескольким вопросам. Эти пункты в протоколе Политбюро отмечались специальной пометкой. В протоколе № 65 содержалось 163 пункта; членам ЦК были разосланы решения по четырём вопросам: о народнохозяйственном плане 1939 года (решение от 22 ноября); совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 ноября «О наркомате совхозов СССР», которым был снят с должности нарком совхозов Т.А. Юркин; заявление Ежова на имя Сталина с просьбой об освобождении от должности наркома внутренних дел (постановление от 24 ноября); постановление от 25 ноября о назначении Берия наркомом внутренних дел СССР[595].

Эти правила сохранялись в течение нескольких лет до войны. Протокол № 67 (решения за 5 января—1 февраля 1939 г.), например, был выпущен в четырёх экземплярах[596]. На других протоколах отметки о количестве выпущенных экземпляров не сохранились, однако, во всех протоколах отмечались пункты, выборочно разосланные членам ЦК, что означает, что эта практика стала постоянной.

Определённые выводы позволяют сделать наблюдения по поводу количества и содержания постановлений Политбюро. Как видно из приложения № 3, количество вопросов, рассмотренных Политбюро в 1938–1940 гг. по сравнению с предыдущим периодом существенно уменьшилось. Особенно резкое сокращение количества пунктов в протоколах заседаний Политбюро наблюдалось в 1938 г. Что касается содержания протоколов, то в предвоенные годы Политбюро в основном утверждало решения Оргбюро по кадровым вопросам, а также многочисленные постановления СНК или совместные постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР, прежде всего по хозяйственным и оборонным вопросам. Судя по протоколам, Политбюро в предвоенные годы почти перестало пользоваться комиссионным методом для предварительной проработки и подготовки для окончательного решения на Политбюро того или иного вопроса. Все эти обстоятельства можно считать признаками относительного уменьшения значения Политбюро в системе разработки и принятия решений. Многие факты свидетельствуют также о том, что такое положение в значительной мере было следствием постепенного «перелива» власти из Политбюро в Совнарком.

27 апреля 1937 г. (почти одновременно с организацией узких руководящих комиссий в Политбюро) Политбюро приняло решение о создании Комитета обороны СССР при СНК СССР. Новый комитет фактически заменил Совет труда и обороны СССР (который был упразднён тем же решением от 27 апреля) и совместную комиссию Политбюро и СНК по обороне, работавшую с 1930 г. В Комитет обороны под председательством Молотова вошли семь членов (В.М. Молотов, И.В. Сталин, Л.М. Каганович, К.Е. Ворошилов, В.Я. Чубарь, М.Л. Рухимович, В.И. Межлаук) и четыре кандидата в члены (Я.Б. Гамарник, А.И. Микоян, А.А. Жданов, Н.И. Ежов)[597]. Таким образом, Комитет обороны по своему составу в значительной мере совпадал с узкими руководящими комиссиями Политбюро. По сравнению с прежней комиссией обороны Комитет обороны имел более значительный аппарат. В декабре 1937 г. по этому поводу было принято специальное решение Комитета обороны, утверждённое затем Политбюро, которое предусматривало, что аппарат Комитета обороны должен готовить к рассмотрению в Комитете вопросов мобилизационного развёртывания и вооружения армии, подготовки народного хозяйства к мобилизации, а также проверять исполнение решений Комитета обороны. Для контроля за исполнением решений создавалась специальная главная инспекция Комитета обороны, получившая широкие права, в том числе за счёт упраздняемых отдела обороны Госплана и групп военного контроля Комиссии партийного контроля и Комиссии советского контроля[598].

Одним из признаков разрастания правительственных структур было создание в ноябре 1937 г. Экономического совета при СНК СССР, действовавшего на правах постоянной комиссии Совнаркома. Председателем совета, согласно первоначальному положению, являлся председатель СНК, а членами совета — заместители председателя СНК, а также представитель профсоюзов. Экономический совет ведал широким кругом хозяйственных вопросов и издавал постановления и распоряжения по ним. Для подготовки этих решений при совете создавался специальный аппарат.

10 сентября 1939 г. Политбюро утвердило постановление СНК и ЦК ВКП(б), более чётко разделившее функции Комитета обороны и Экономсовета, прежде всего в оборонной сфере. На Экономсовет было возложено «обеспечение армии и флота продовольствием, вещевым и обозным довольствием, а также санитарно-ветеринарным и топливным довольствием (горючее) и политпросветимуществом»; на Комитет обороны — «обеспечение снабжения армии и флота предметами вооружения, техникой и автотранспортом, равно как удовлетворение нужд армии по железнодорожным и водным перевозкам». Председателем Экономсовета при СНК СССР был назначен заместитель председателя СНК СССР А.И. Микоян, а его постоянным заместителем Н.А. Булганин, которому поручалась «подготовка вопросов и наблюдение за исполнением решений» Экономсовета. Постоянным заместителем председателя Комитета обороны, В.М. Молотова, этим постановлением был назначен Н.А. Вознесенский, на которого возлагались обязанности «подготовки вопросов и наблюдения за исполнением решений» Комитета обороны. Постановление предусматривало, что Комитет обороны и Экономсовет при СНК должны были заседать ежедневно[599].

Столь высокая интенсивность деятельности правительственных инстанций, наряду с тем фактом, что в состав Комитета обороны и Экономсовета вошли большинство членов Политбюро[600], в значительной мере объясняет изменение порядка рассмотрения на Политбюро экономических и оборонных вопросов. Постановления, касающиеся этих проблем, разрабатывались и согласовывались в аппарате Совнаркома, в том числе при активном участии членов Политбюро. В большинстве случаев это позволяло достаточно формально утверждать постановления СНК, Экономсовета и Комитета обороны на Политбюро, а также не создавать никаких специальных комиссий из членов Политбюро для дополнительной проработки возникавших вопросов.

Тенденция усиления роли Совнаркома особенно отчётливо проявилась в предвоенные месяцы. 21 марта 1941 г. было принято два совместных постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР о реорганизации Совнаркома СССР, которые значительно расширяли права руководства правительства. Первое постановление — «Об организации работы в Совнаркоме СССР» — предусматривало, в частности, увеличение количества заместителей председателя СНК СССР с тем, чтобы каждый из них ведал 2–3 наркоматами. Заместители председателя получили право (в рамках установленных планов) единолично решать все оперативные вопросы по подведомственным наркоматам (кроме повышения зарплаты и цен, использования государственных резервов и материальных фондов, на что требовалась санкция ЦК ВКП(б), фактически Политбюро).

Причём все решения заместителей председателя издавались как распоряжения Совнаркома СССР. Был упрощён порядок утверждения квартальных планов распределения фондов, кредитных и кассовых планов, месячных планов производства и перевозок. Эти планы от имени СНК могли утверждать председатель Совнаркома и его первый заместитель[601].

Окончательно легитимация передачи прав СНК как коллективного органа высшим руководителям СНК произошла благодаря постановлению СНК и ЦК от 21 марта 1941 г. «Об образовании Бюро Совнаркома». Этот новый орган власти, хотя и не был предусмотрен Конституцией СССР, на основании постановления от 21 марта был «облечён всеми правами Совнаркома СССР». На Бюро возлагалась подготовка квартальных и месячных народнохозяйственных планов, бюджета и военных заказов (с внесением затем на утверждение СНК и ЦК), утверждение квартальных и месячных планов снабжения и кассовых планов, решение текущих вопросов. Заседания Бюро должны были проводиться раз в неделю (а в случае необходимости и чаще), в то время, как заседания СНК СССР предполагалось собирать лишь раз в месяц. Решения Бюро издавались как постановления Совнаркома. Членами Бюро были назначены В.М. Молотов, Н.А. Вознесенский, А.И. Микоян, Н.А. Булганин, Л.П. Берия, Л.М. Каганович, А.А. Андреев[602].

Фактически Бюро Совнаркома взяло на себя значительную часть обязанностей, которые ранее выполняли Комитет обороны и Экономический совет при СНК. В силу этого Экономсовет постановлением о Бюро Совнаркома был вообще ликвидирован, а состав Комитета обороны сокращён до пяти человек. Функции Комитета обороны были ограничены вопросами принятия на вооружение новой военной техники, рассмотрения военных и военно-морских заказов, разработкой мобилизационных планов с внесением их на утверждение в ЦК и СНК.

Как следует из подлинников протоколов Политбюро, первоначальный проект постановления о Бюро Совнаркома предусматривал создание Малого Совнаркома, действующего на правах постоянной комиссии СНК[603]. По форме предложение о создании Малого Совнаркома означало как бы возвращение к традициям ленинского Совнаркома, созданного в 1918 г. Однако на деле задуманный орган был совсем иным. Малый Совнарком ленинского периода действительно представлял собой комиссию СНК, призванную освободить его от решения мелких вопросов (предшественником Малого Совнаркома тогда была созданная в декабре 1917 г. «вермишельная комиссия», рассматривавшая непринципиальные вопросы)[604]. Новый правительственный орган, создававшийся в марте 1941 г., был фактически руководящей группой Совнаркома, организованной по принципу руководящих групп в Политбюро.

Истинный смысл этих преобразований в СНК стал понятен несколько месяцев спустя, когда было принято решение, которое можно считать завершающим пунктом наметившегося в последние предвоенные годы перераспределения власти от Политбюро к СНК и соответствующего сращивания высших партийно-государственных инстанций. 4 мая 1941 г. Политбюро утвердило постановление «Об усилении работы советских центральных и местных органов», в котором говорилось:

Соответствующие изменения произошли и в Бюро Совнаркома СССР. 7 мая Политбюро утвердило новый его состав: председатель СНК СССР И.В. Сталин, первый заместитель председателя СНК Н.А. Вознесенский, заместители председателя СНК В.М. Молотов, А.И. Микоян, Н.А. Булганин, Л.П. Берия, Л.М. Каганович, Л.З. Мехлис, а также секретарь ЦК ВКП(б), председатель КПК при ЦК А.А. Андреев. 15 мая 1941 г. в состав Бюро был введён заместитель председателя СНК СССР и председатель Комитета обороны при СНК К.Е. Ворошилов и первый секретарь ВЦСПС Н.М. Шверник. 30 мая 1941 г. — секретари ЦК ВКП(б) А.А. Жданов и Г.М. Маленков[606].

8 мая 1941 г. было утверждено постановление СНК о распределении обязанностей в Совнаркоме СССР между председателем Совнаркома и его заместителями. Из него следовало, что у нового председателя СНК было 15 заместителей: Н.А. Вознесенский, В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович, А.И. Микоян, А.А. Андреев, Л.П. Берия, Н.А. Булганин, Л.З. Мехлис, А.Я. Вышинский, Р.С. Землячка, В.А. Малышев, М.Г. Первухин, А.Н. Косыгин, М.З. Сабуров.

При Сталине произошло дальнейшее расширение прав Бюро Совнаркома. Например, 30 мая 1941 г. был упразднён Комитет обороны при СНК и вместо него организована постоянная Комиссия по военным и военно-морским делам при Бюро Совнаркома СССР в составе: Сталин (председатель), Вознесенский (заместитель председателя), Ворошилов, Жданов и Маленков[607].

Все эти реорганизации дают основания для некоторых наблюдений по поводу соотношения Политбюро-Совнарком и роли отдельных членов Политбюро накануне войны.

Прежде всего можно отметить, что большинство членов Политбюро заняли высшие должности в Совнаркоме. Из 14 членов и кандидатов в члены Политбюро 8 занимали посты председателя и заместителей председателя СНК. В Бюро Совнаркома вошли почти все члены и кандидаты в члены Политбюро (за исключением Калинина, Хрущёва и Щербакова) и всего лишь два члена Бюро Совнаркома не входили в Политбюро (Мехлис и Булганин).

Это обстоятельство предопределило новый упрощённый порядок утверждения постановлений Совнаркома в Политбюро. В предыдущий период постановления СНК, как правило, поступали в Политбюро с сопроводительной запиской за подписью Молотова или его заместителей, в которой коротко объяснялась суть дела и предлагалось утвердить определённое решение. После этого предложение СНК голосовалось на заседании Политбюро или опросом членов Политбюро. После назначения Сталина председателем Совнаркома на большинстве постановлений СНК, поступавших в Политбюро, появилась отметка об утверждении этих постановлений Бюро Совнаркома, которую делал управляющий делами СНК Я.Е. Чадаев. В этом случае сотрудники Особого сектора, занимавшиеся делопроизводством Политбюро, опрашивали только тех нескольких членов Политбюро, которые не входили в Бюро Совнаркома. В первое время после образования Бюро СНК таким образом опрашивались Калинин, Ворошилов, Жданов, Щербаков, Маленков[608]. После того, как почти все члены Политбюро вошли в Бюро Совнаркома, сотрудники Особого сектора, оформляя решение Политбюро об утверждении постановлений СНК, опрашивали одного лишь Калинина[609]. Таким образом, по крайней мере в отношении рассмотрения постановлений Совнаркома заседания Бюро Совнаркома и Политбюро фактически совпадали. Назначение Сталина на пост председателя СНК повышало значение правительства и его аппарата в руководстве страной и выработке решений.

Реорганизация партийно-государственного аппарата зафиксировала также результаты перераспределения ролей среди членов Политбюро — оттеснение старых сталинских соратников выдвиженцами периода «большой чистки». На роль заместителя Сталина по партии, которую в начале 1930-х годов выполняли сначала Молотов, а затем Каганович, в мае 1941 г. был официально назначен Жданов. Столь же быстро в конце 1930-х годов росло влияние секретаря ЦК Г.М. Маленкова, который заведовал Управлением кадров ЦК ВКП(б). Причём поручив Жданову и Маленкову руководство партийным аппаратом и кадрами, Сталин активно привлекал их к решению различных государственных вопросов. 10 апреля 1941 г. Сталин собственноручно написал решение Политбюро о заседаниях Главного военного совета и приказах наркомата обороны, в котором все приказы НКО, имеющие сколько-нибудь серьёзное значение предписывалось оформлять за подписями наркома обороны, члена Главвоенсовета Жданова или Маленкова и начальника Генерального штаба[610]. В мае 1941 г. Маленков и Жданов, как уже говорилось, вошли в состав Бюро СНК.

Первым заместителем Сталина в СНК и заместителем Сталина в Комиссии по военным и военно-морским делам стал Н.А. Вознесенский, потеснивший в правительственной иерархии и бывшего председателя Совнаркома В.М. Молотова, и бывшего первого заместителя Молотова А.И. Микояна. Л.П. Берия, оставаясь наркомом внутренних дел, курировал как заместитель председателя Совнаркома ряд ключевых ведомств — вновь созданный наркомат государственной безопасности, наркоматы лесной промышленности, цветной металлургии, нефтяной промышленности и речного флота.

Такими были наиболее очевидные перемены в высших эшелонах партийно-государственной власти, произошедшие после «большого террора». Выдвинувшиеся на его волне деятели во многом предопределили ход советской истории после смерти Сталина.

50-летие И.В.Сталина.

И.В. Сталин направляется на заседание XVI съезда ВКП(б) (июнь-июль 1930 г.).

I съезд колхозников-ударников. 1933 г.

Среди делегатов I съезда колхозников-ударников. Москва, 1933 г.

И.В. Сталин и С.М. Киров.

И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, В.М. Молотов, М.И. Калинин выносят из Колонного зала урну с прахом С.М. Кирова.

К.Е. Ворошилов на манёврах Московского военного округа. 1935 г.

И.В. Сталин и В.М. Молотов.

М.И. Калинин, И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, Л.М. Каганович, В.М. Молотов.

В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов, И.В. Сталин.

С.М. Будённый, Л.М. Каганович, М.И. Калинин.

И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, К.Е. Хрущёв.

Совместное заседание Совета Союза и Совета национальностей Верховного Совета СССР I созыва.1938 г.

А.А. Андреев, И.В. Сталин, А.И. Микоян, М.И. Калинин, Г. Димитров, Л.М. Каганович, В.Я. Чубарь.

Н.С. Хрущёв, Л.М. Каганович, А.А. Андреев, Г. Димитров, А.А. Жданов, К.Е. Ворошилов, А.И. Микоян, И.В. Сталин, М.И. Калинин, В.М. Молотов.

И.В. Сталин в рабочем кабинете. 1938 г.

По уставам партии, действовавшим в 30-е годы, Политбюро избиралось каждым новым составом ЦК после очередного съезда ВКП(б). Таким образом, на протяжении 1930-х годов сменилось четыре состава Политбюро: после XV съезда (декабрь 1927 г.), после XVI съезда (июль 1930 г.), после XVII съезда (февраль 1934 г.) и после XVIII съезда (март 1939 г.). Перевыборы отдельных членов Политбюро происходили и в промежутках между съездами.

В начале 30-х годов проводились очередные, закрытые и внеочередные заседания Политбюро. Порядок созыва всех этих заседаний определялся самим Политбюро.

Результаты работы очередных заседаний Политбюро оформлялись в виде подробных протоколов, в которых указывалось: кто присутствовал на заседании, какие вопросы рассматривались, какие постановления по этим вопросам были приняты. Подобные протоколы закрытых и внеочередных заседаний Политбюро оформлялись редко. Постановления, принятые на закрытых и внеочередных заседаниях Политбюро чаще всего фиксировались в виде приложений к протоколам очередных заседаний в рубрике «Решения Политбюро» без указания списков присутствующих на заседаниях. В эту же рубрику попадали решения, принятые Секретариатом ЦК во время предварительного рассмотрения повестки заседаний Политбюро.

Многие постановления Политбюро принимались опросом членов Политбюро, без проведения заседаний. Такие постановления фиксировались в приложении к протоколу очередного заседания Политбюро под рубрикой «Решения, принятые опросом членов Политбюро».

С 1937 г. протоколы Политбюро оформлялись таким образом, что установить хотя бы приблизительное количество проводимых заседаний очень трудно. Гораздо чаще, чем ранее, в 1937–1938 гг. постановления Политбюро фиксировались в рубрике «Решения Политбюро». Однако пока непонятно, что стоит за этим фактом. Возможно, в рубрику «Решения Политбюро» попадали постановления, принятые постоянными комиссиями Политбюро, созданными 14 апреля 1937 г. (см. стр. 237–238). Возможно, в эту рубрику включались решения, принятые единолично Сталиным или Сталиным и несколькими членами Политбюро. После XVIII съезда ВКП(б), начиная с протокола № 1 (решения за 22 марта—19 апреля 1939 г.), все решения Политбюро уже официально оформлялись в протоколах под общей рубрикой «Решения Политбюро» без выделения постановлений, принятых на заседаниях или опросом.

Ниже приводятся данные о количестве заседаний Политбюро в 1930–1936 гг. Они получены путём сложения количества заседаний, сведения о которых прямо зафиксированы в протоколах (с указанием присутствующих), и количества дней, когда принимались постановления, оформленные в протоколах в рубрике «Решения Политбюро». Таким образом, речь идёт обо всех заседаниях: очередных, внеочередных, закрытых, а также заседаниях Политбюро или Секретариата, на которых предварительно рассматривались повестки Политбюро.

Данная таблица фактически показывает, сколько пунктов содержалось в протоколах Политбюро за тот или иной год. С небольшой погрешностью количество пунктов в протоколах можно считать равным количеству вопросов, рассмотренных Политбюро. Некоторые вопросы переносились на другие заседания или обсуждались несколько раз. Однако, с другой стороны, многие пункты фактически фиксировали несколько вопросов повестки дня. Существуют также незначительные наложения в хронологии: протоколы, оформлявшиеся в конце года, содержали незначительное количество вопросов, рассмотренных в самом начале следующего года. Однако, и эта погрешность существенно не меняет общий порядок приведённых цифр.

В таблице приведены данные о количестве посещений и времени, проведённом ближайшими соратниками Сталина в его кабинете. Основой для подсчётов были журналы (тетради) записи лиц, принятых генеральным секретарём, опубликованные в журнале «Исторический архив» (1994. № 6; 1995. № 2–6). В этом документе содержатся некоторые погрешности. В ряде случаев не указано, сколько времени провёл тот или иной посетитель в кабинете Сталина, или приводятся заведомо ошибочные сведения о времени входа и выхода. Однако в целом количество таких погрешностей столь невелико, что они не влияют на общую картину.

С конца 30-х годов порядок встреч Сталина изменился. Вполне возможно, что многие приёмы были перенесены из служебного кабинета на дачу, что нашло отражение в журналах записи посетителей.

Иногда, особенно в 1939 г., члены Политбюро посещали Сталина два раза в день (днём и вечером). Эти случаи учитывались при подсчётах как два посещения.

1 — количество посещений.

2 — время, проведённое в кабинете у Сталина (часов, минут).

прочерк означает, что в журнале не было зафиксировано ни одного посещения.