Понятия искусство и художник связаны точно так же, как идеал и идеалист, правосудие и юрист, наука и ученый и так далее.

Идеал является идеалом благодаря идеалистам и вопреки им, и он останется идеалом, даже если не будет идеалистов, которые жили бы им и осуществляли бы его. Подлинные идеалисты помогают ему обретать силу, слабые принижают его, но идеал — это неизменный Архетип, и он всегда остается целью для тех, кто способен преодолеть собственное невежество и невежество окружающих.

Искусство как выражение красоты и отражение прекрасного уже есть реальность, даже если нет ни одного художника, способного уловить ее и выразить в форме.

Художник — это тот, кто способен достичь высот Искусства, и он не должен называть «искусством» любую деятельность или так называемый креатив.

В наше время появляются все новые теории, объясняющие, что такое Искусство, но чем более объективными пытаются быть их авторы, тем более субъективными оказываются сами теории. Большинство авторов выделяют две характеристики Искусства: творчество и независимость. Под творчеством они понимают способность создавать новые вещи, а под независимостью — свободу от других интересов и связей, беспристрастность, то есть способность быть «искусством для искусства». Но разве можно говорить о подлинном Искусстве как о создании чего-то совершенно нового? И разве можно представить себе Искусство абсолютно свободное, не имеющее ни источника, ни целей?

^{Г. фон Караян, австрийский дирижёр}

Это приводит нас к вопросу о назначении Искусства. И вновь мы встречаем множество попыток ответить на него: это подражание, имитация, форма восприятия или выражения, воспоминание, формула морального совершенствования, — однако ни один из этих ответов не может нас удовлетворить… А между тем вокруг них строятся новые, все более и более спорные предположения.

На наш взгляд, причина сегодняшнего хаоса в идеях, из-за которого искажаются принципы, средства и цели Искусства, — в желании (а на самом деле страхе) угодить и одним, и другим, ничего не сказать ни одним, ни другим; в нежелании принимать прошлое и думать о будущем; в стремлении жить только в настоящем, в движении, которое никогда не опирается на опыт, на глубокие знания.

Безусловно, каждый художник хочет что-то выразить, каждый философ хочет что-то объяснить, даже рискуя найти не истину, а лишь ее тень. Но не всякое выражение может называться Искусством, и не всякое объяснение может называться Философией.

Искусство

Попробуем развить некоторые из этих положений.

• Искусство — это творчество, но не в привычном, прямом значении этого слова, а в плане интуиции-воображения: человек воспринимает Архетипы, подлинные Идеи и с их помощью тысячу и один раз воссоздает гармонию Вселенной.

• Искусство — это подражание, имитация либо живой природы, либо тех Идей, которые не проявляются в нашем мире, но могут быть восприняты интуицией. Это отнюдь не умаляет ценности Искусства, но, напротив, увеличивает ее, и увеличивает настолько, насколько оно приближается к имитируемым Архетипам. Через подражание происходит обретение достоверного опыта Действительности.

• Искусство — это воспоминание, ибо душа, согласно Платону, хранит память о своем божественном происхождении. И хотя воспоминания эти неясны и неопределенны, все же они достаточно сильны, чтобы благодаря им пробуждалось лучшее, что в нас есть.

• Искусство — это выражение, но не какого-то беспорядочного ощущения, порыва, чувства; оно не предназначено для выплескивания душевных состояний так называемого художника. Скорее, оно должно выражать лучшее в человеке и то лучшее, что он может найти во Вселенной, частью которой является. Ощущения, чувства, идеи, проявления интуиции должны быть утонченными и сознательными — тогда они станут ступенями, по которым шаг за шагом человек сможет подняться к пониманию великих таинств души и мира. Дисгармония, бессодержательность, отвращение и ужас не являются Архетипами, это результаты отсутствия Архетипов, и пока выражаются именно они, нет ни Искусства, ни художника.

• Искусство — это катарсис; авторы, подобные Гегелю, не любят определять предназначение Искусства как моральное совершенствование, однако это — неотъемлемый и естественный эффект, производимый Искусством. Еще древние греки видели в нем неисчерпаемый источник, дающий очищение, подлинную причину соприкосновения человека с архетипальными Идеями. Это соприкосновение очищает душу от шлаков и дарит вечную молодость, оно усиливает воображение и поддерживает его постоянно бодрствующим, активным, постоянно ищущим чего-то более высокого и добивающимся этого.

• Искусство — это развитие, если оно не довольствуется копированием повседневного, но стремится к созвучию с универсальными законами. Вопреки тем, кто вместе с Гегелем приписывают великолепие творения художнику (но разве Бог не Художник?), а не Природе, мы отдаем предпочтение следующему наставлению из «Голоса Безмолвия» (сборника древних тибетских текстов, составленного Е. П. Блаватской в XIX веке): «Помогай Природе и работай заодно с ней, и тогда Природа признает в тебе одного из своих творцов и станет покорна тебе. И откроет перед тобой широко вход в свои сокровенные недра… Она раскрывает свои сокровища только духовным очам, никогда не смыкающимся…»

Художник

Укажем для начала некоторые характеристики художника, но не будем останавливаться на ставших догмами определениях, которые ограничивают творческую натуру. Художник — это тот, кто рождает на свет произведение искусства при посредстве воображения. Для этого ему необходимы:

• активный ум, способный улавливать и воспроизводить идеи, трансформировать их в эстетические образы;

• дисциплинированное творческое воображение, не запутанное фантазией, но, напротив, связанное с интуицией;

• вдохновение, или интуитивная способность к воображению. Сейчас много говорят о том, что вдохновение приходит извне, но мало — о том, что его вызывает. Однако вдохновение — это связь с Идеями, к которой способно именно сильное и деятельное воображение.

^{Современный спектакль в Эпидавре (Греция)}

^{Фрагменты спектакля «Медея»}

Талант и гений — понятия не абсолютно тождественные, но друг другу необходимые и друг друга дополняющие. Талант связан с личной способностью к выражению и творческой работе. Гений — с вдохновением. «Талант без гения — не более чем сноровка».

Художник должен быть подлинным священнослужителем, толкователем природы, чутким посредником между совершенным Идеалом и людьми. Пробуждать душу зрителей, а не только вызывать их восхищение — такова его миссия.

Эстетика и этика

Принимая во внимание способность Искусства и художника преобразовывать, менять человека, мы начинаем иначе оценивать и другой вопрос, внутренне с ней связанный: как эстетика соприкасается с этикой?

Мы сказали, что Искусство очищает душу, совершенствует ее, трансформирует, — здесь эстетика порождает этику и вместе с тем этика углубляет и оживляет понятие Красоты.

Когда Искусство истинно и несет в себе подлинное послание, этические представления неотделимы от эстетических. Мы не имеем в виду этику поверхностную и преходящую, как мода, или относящуюся лишь к какому-то одному народу; мы имеем в виду все те неизменные ценности, которые трогают душу всех людей во все времена.

Все, чем является художник, каким-то образом отражается в его творении. Ведь хотя интуиция действует как посредник и черпает прямо из источника вдохновения, человеческая личность творца отчасти влияет на формы, в которых выражаются его интуитивные прозрения. Если художник груб, его искусство (если можно применить здесь это слово) тоже будет грубым, хотя современники художника, проникнутые теми же идеями, могут этого и не замечать. Здесь заложен секрет метафизического, воплощенного в физическом: этика и эстетика отражаются в Искусстве при посредничестве художника.

Эти идеи созвучны с размышлениями об Искусстве некоторых философов, чьи слова — в продолжение темы — мы хотим привести.

«Искусство отражает реальное и вечное, а не временное и иллюзорное» (Джинараджадаса).

«Искусство — это душа, отделенная от факта» (Карлайл).

Искусство, как уже говорилось, не исчерпывается работой ума, который знает факты, оно требует интуитивного действия, чтобы достичь «души фактов». Следовательно, Искусство через любую из своих областей приводит нас к вечной сути вещей.

Об этом говорил Шиллер: Искусство «возвращает человеку его утерянное достояние». Это «самый сильный импульс человеческой жизни» — так сказал Вагнер, который мечтал о Всеобщем искусстве, объединяющем и магию, и науку и служащем для трансформации и возрождения человека; Вагнер, который с интуитивной силой и колоссальным вдохновением создавал свое «Credo», возведя Искусство в ранг религии, метафизической этики и эстетики. Его словами мы и завершим эту статью.

«Верую в Бога-Отца, в Моцарта и Бетховена, в их учеников и апостолов. Верую в Святого Духа и правду Искусства, единого и неделимого. Верую, что Искусство проистекает от Бога и живет в сердцах всех людей, освещенных Небом. Верую, что тот, кто однажды отведал его возвышенной сладости, обратится к нему и впредь никогда ему не изменит. Верую, что все могут достичь счастья посредством него. Верую, что на Страшном суде будут преданы позору все те, кто на этой земле имели наглость торговать этим благородным Искусством и запятнать его низостью сердца и грубою чувственностью. Верую, что верные ученики его пребудут во славе в Божественной сущности, лучистой, сияющей блеском всех солнц, среди прекраснейших благоуханий и созвучий, и что они соединятся навеки в божественном источнике всей гармонии. Дай мне Бог быть удостоенным этой благодати! Аминь!»

Красивый человек — некрасивый… Красивая картина — некрасивая… Чем мы руководствуемся, когда произносим эти слова? Последние сто-двести лет принято считать, что универсальных критериев красоты не существует, что прекрасное — лишь игра моды и вкуса, каприз, что-то переменное и неуловимое, как весенняя погода. Так ли это? Вечно или сиюминутно прекрасное? Имеет ли каждый человек собственное понятие о красоте, или есть одна Красота для всех? Древнегреческий философ Платон, например, утверждал, что Красота и Прекрасное — нечто существующее в действительности и не подверженное веяниям моды и времени.

Откуда берется красота? Древние греки говорили, что существует идея абсолютной Красоты — нечто незримое, прообраз, архетип, идеальная модель или качество, присутствующее во всем более или менее прекрасном. Подобные архетипы-прообразы есть у всех живых существ, вещей и таких понятий, как справедливость, добро, гармония, любовь — которые мы обычно называем «вечными ценностями». Согласно Платону, эти совершенные, вечные идеи проявляются, воплощаясь в мире материальных форм — так что каждая идея создает множество отражений-теней, в большей или меньшей степени походящих на нее. Так же и Красота выражается в мире через множество разных форм и создает свои многочисленные отражения (возможно, именно поэтому людям так трудно договориться о том, что такое красота, — ведь отражающие ее формы очень разнообразны и не похожи одна на другую). Но ни одна форма не в состоянии полностью передать саму идею — поэтому ее отблески приходится искать в тех существах и произведениях, которые мы считаем красивыми. Известно, что многие великие мастера, особенно античности и эпохи Возрождения, задавались целью найти утраченный образ прекрасного и совершенного первочеловека — и так возникли каноны.

^{Микеланджело Буонарроти. Оплакивание Христа}

^{А. Канова. Амур и Психея}

Последователи Платона, а также философы и мастера эпохи Возрождения считали красоту одной из наиболее великих сил, способных не только приносить эстетическое наслаждение, но и исцелять, возвышать душу человека, возвращая ему воспоминание о Божественном. Ведь душа человека по своей природе родственна Красоте, Благу и Справедливости и обитает в том же мире, где живут бессмертные идеи. В своей аллегории в диалогах «Федр» и «Федон» Платон изображает душу крылатым и бессмертным существом, пребывающим в свите богов, которое с каждым очередным рождением «теряет крылья», падая в мир материи, и забывает то, что видела и чем жила на небесах.

«Припоминать то, что там, на основании того, что есть здесь, нелегко любой душе: одни лишь короткое время созерцали тогда то, что там; другие, упав сюда, обратились под чужим воздействием к неправде и на свое несчастье забыли все священное, виденное ими раньше. Мало остается таких душ, у которых достаточно сильна память. Они всякий раз, как увидят что-нибудь, подобное тому, что было там, бывают поражены и уже не владеют собой, а что это за состояние, они не знают, потому что недостаточно в нем разбираются».

Так, человек, в описании римского философа Плотина, напоминает прекрасную статую, заключенную в грубый кусок мрамора, откуда ее предстоит извлечь. Позднее эту идею подхватит великий мастер Возрождения Микеланджело, говоря о «пленном духе», заключенном в камень, который скульптор-Бог извлекает оттуда:

Мне глыбою коснеть первоначальной, Пока кузнец Господень, — только он! — Не пособит ударом полновесным.

Платон отождествляет человеческую душу с морским богом Главком, спящим на дне океана, обросшим ракушками и засыпанным песком настолько, что больше напоминает чудовище, чем бессмертное существо. Философ эпохи Возрождения Пико делла Мирандола обращается к человеку от лица Бога: «Я ставлю тебя в центре мира… Я не сделал тебя ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который предпочтешь. Ты можешь переродиться в низшие, неразумные существа, но можешь переродиться по велению своей души и в высшие, божественные».

Как память о небесной жизни у человека остаются лишь заложенное «в крови» знание и ностальгия по тому, что является подлинно прекрасным, великим, справедливым, добрым. Причем Платон настаивает на том, что у каждого человека существуют критерии подлинной красоты и справедливости, на которые не способна оказать влияние никакая мода и никакая политика. И это внутреннее знание и память, говоря словами Платона, — то, что отличает человека от всех живых существ, и то, что не дает ему довольствоваться своим местопребыванием, своим образом жизни, заставляет его искать что-то, что он сам порой до конца не осознает. Как правило, эта ностальгия и воспоминание наиболее сильны в детстве и с возрастом постепенно угасают, пока душа человека не уподобляется тому самому богу Главку, уставшему странствовать и искать и обретшему тихую, уютную гавань, куда не доносятся штормы и ветра внешнего мира. И именно поэтому необходимо питать душу чем-то родственным ей, будить уходящие воспоминания, а в нашем мире эту роль лучше всего способны играть красота и любовь — как самые естественные и наиболее глубокие воспоминания души.

^{Д. Л. Бернини. Похищение Прозерпины}

^{Микеланджело Буонарроти. Пленный раб}

«Когда кто-нибудь смотрит на здешнюю красоту, припоминая при этом красоту истинную, он окрыляется, а окрылившись, стремится взлететь; но, еще не набрав сил, он наподобие птенца глядит вверх, пренебрегая тем, что внизу, — это и есть причина его неистового состояния. Из всех видов исступленности эта — наилучшая уже по самому своему происхождению, как для обладающего ею, так и для того, кто ее с ним разделяет. Причастный к такому неистовству любитель прекрасного называется влюбленным» (Платон «Федр»).

Джордано Бруно говорит о двух руководящих силах — силе прекрасного, выражаемой через искусство, и силе любви, которые дополняют друг друга. Искусство, особенно если речь идет о классических образцах, дает человеку прекрасные образы, созерцая которые, он улавливает следы подлинной красоты, которые независимо от его сознания побуждают и исцеляют душу.

Платон же говорит о существовании «лестницы прекрасного», начинающейся от наиболее явных и доступных человеку образов физической красоты и заканчивающейся Красотой метафизической. Постижение начинается со зрительного восприятия образов, поскольку именно зрение в наибольшей степени сохранило способность отчетливо воспринимать красоту. Эта ступень позволяет пробудить в себе качества подлинного ценителя прекрасного, способного видеть его во всем и окружать себя атмосферой гармонии и даже развить способности мастера, преобразующего грубую и хаотическую материю в нечто гармоничное и совершенное.

Вслед за этим пробуждается способность созерцать красоту внутреннего мира души, что является более глубоким постижением прекрасного, поскольку часто красивая или некрасивая оболочка способна ввести в заблуждение и не давать представления о человеке. Это способность более тонкого и глубокого распознавания, позволяющая человеку быть хорошим психологом и воспитателем.

Еще более глубокой является способность созерцать красоту законов, нравов и обычаев людей, позволяющая создавать совершенные законы (эх, нашим бы политикам!..). Затем пробуждается созерцание красоты наук и философии, позволяющее видеть совершенство устройства мироздания и его законов. И наконец — способность видеть Красоту и Прекрасное без всяких оболочек и форм.

* * *

Правы ли были Платон, Джордано Бруно, Микеланджело? Кто знает! Конечно, то, о чем писали эти великие философы и мастера древности — лишь одна из теорий. Существуют и другие, но, видит Бог, как нам сегодня не хватает не рассуждений, не сухого анализа и умных слов, а этой «золотой лестницы», позволяющей вернуться к бессмертным и великим вещам. И быть может, важно просто-напросто однажды испытать чувство Прекрасного — и тогда все встанет на свои места.

Известно несколько геометрических методов отображения пространства: ортогональная проекция, аксонометрия, линейная прямая и обратная перспектива. Эти же геометрические методы живут полнокровной жизнью и в изобразительном искусстве. Они помогают художнику показать в рисунке трехмерный мир.

Современная наука: постижение древнего искусства

Не буду делить нас, нынешних, на технарей и гуманитариев, физиков и лириков. Хотя тема, которую я хочу затронуть, очень к тому располагает. Ведь покрытое красками полотно или стена, расписанная по сырой штукатурке мастером, это особый мир, язык которого — язык образов и чувств, язык художника. И в то же время — математически выверенная строгость геометрических форм и пропорций. А если посмотреть на такой «кусок стены», плоский и ровный, с точки зрения созданного в нем объема и пространства, так это чистой воды геометрия, с ее классическими (и, оговорюсь сразу, не только классическими) законами и правилами.

Искусство и точные науки — такое сочетание становится все более и более привычным, хотя от этого не менее спорным.

Кажется, совсем недавно парадоксальность средневековых картин, на которых удаленные предметы по размеру гораздо больше близких, объяснялась несовершенством изобразительных навыков. Композиции, выстроенные по законам обратной перспективы, воспринимались просто наивными. И уж что говорить о детском рисунке, в котором уходящая вдаль дорога то расширяется, то сужается, а то и вообще выглядит как две параллельные палочки… Но вот кто-то из теоретиков в необычном построении пространства картины увидел экзотические законы неевклидовой геометрии. Специалист, изучающий психофизику зрения, заметил, что мозг человека, дополняя работу глаза, отображает мир не только по законам геометрической оптики.

И тогда на смену высокомерному «да что они, древние, понимали в законах перспективы!» приходит изумленное «да откуда же они знали об этом?!» Приходит понимание, а может быть, еще только догадка, что и несколько столетий назад, и даже тысячелетия художник, которого попросили бы: «Нарисуй дорогу к горизонту», — передал бы прежде всего свое знание того, куда может вести эта дорога. Но в его картине было бы гораздо большее — в построении пространства на полотне, в его геометрии он отразил бы масштабность мышления, свойственную его эпохе, дух времени, свою философию, религию. И вполне возможно, что при этом он обошелся бы и без дороги, и без горизонта.

Пространство картины: изображение… мироздания

Древний Египет — страна, которую отделяет от нас не только огромный промежуток времени, но и особое отношение к жизни. Существование человека здесь понималось как путешествие через два мира — земной и небесный. Земная жизнь для египтянина была отражением жизни небесной. Это проявлялось во всем. Главная река Египта, Нил, имела свой небесный прообраз — Млечный путь. Любая часть природы, от дерева до человека, имела своего двойника, невидимого ка, который, как зеркальное отражение, связывал два мира. Поэтому египетский художник в меньшей степени, чем мастер более поздних времен, примешивал к изображаемому нечто личное, чувственное; он работал, скорее, по принципу наиболее точного описания.

Наиболее точно передает свойства предметов ортогональная проекция. Помните, в школе или институте, а для кого-то — в проектных отделах и лабораториях: фронтальная проекция, вид сверху, вид сбоку. И можно описать на бумаге любую сложную деталь механизма, любой архитектурный объект или его фрагмент. Ортогональная проекция так же повторяет на плоскости объемную форму, как ее тень, отбрасываемая на стену. Если исследовать геометрические законы, по которым строилось изображение в Древнем Египте, становится очевидно, что эта живопись отличается от ортогонального проецирования только тем, что каждый элемент изображается не с трех позиций, а только с одной — той, которая дает наибольшее понимание сути, внутренней идеи. Поэтому, например, божество изображалось странным для нас образом: голова — в профиль, туловище — анфас, а ноги — опять сбоку — именно так лучше всего видно движение. Поэтому мы можем видеть рядом стоящие предметы, части, фигуры в парадоксальном сочетании — один элемент фронтально, другой — сверху, третий — сбоку.

^{Настенная роспись древнеегипетских гробниц}

Именно потому, что корни изобразительной техники Древнего Египта лежат в философии этой культуры, ни одно из египетских изображений нельзя назвать автоматичным, схематичным, хотя порой они построены таким образом, что даже композиционно похожи на схему.

По словам известного физика и в то же время автора работ по геометрическим приемам в живописи академика Б. В. Раушенбаха, художники Древнего Египта достигли своей вершины в технике рисунка, так как ничего лучшего отражающего суть той эпохи придумать невозможно.

Античность. «Наступает царство той невыразимой гармоничности, которая характерна для классического искусства» (Ф. Ф. Зелинский). В эту эпоху человек постигает красоту природы, ее соразмерность и создает принципиально иной способ изображения пространства — параллельную перспективу, или аксонометрию.

Образ Древней Греции и Древнего Рима создается у нас через пространственные формы — пластику колонн, арок, язык скульптур. Плоских же изображений времен античности сохранилось не так много — даже в период классической Греции это, в основном, изображения на керамических вазах; собственно с перспективой мы встречаемся в период поздней античности, когда в плоских изображениях появляется объемность.

Параллельная перспектива знакома нам по детским рисункам — именно ею ребенок пользуется, рисуя домик, у которого видны и фронтон, и боковые стены, и крыша. Он трехмерен, и его грани при переносе на плоскость рисунка сохраняют свою параллельность, как в трехмерном пространстве. Такое отображение пространства на плоскость дает почувствовать глубину ближнего плана.

Соразмерность и пропорциональность составных частей дает древнему художнику ощущение красоты природы, ее разумной уравновешенности, осуществленной по божественному плану. Не случайно аксонометрия и сегодня используется в архитектуре, когда на уровне проекта необходимо уловить соотношение отдельных элементов.

^{Ника Самофракийская}

^{Бюст Коры}

Следующий большой виток времени. Средневековые художники Запада и Востока продолжают работать с параллельной перспективой, но уже в совершенно другом аспекте.

Для живописи, графики Китая и Японии этот способ изображения объемных предметов оказался столь органичным, что использовался вплоть до нашего столетия. При этом трехмерные элементы чаще занимают нижнюю часть традиционно вертикального полотна, то есть именно передний план. Восточный художник почти с математической точностью определял тот предел в расстоянии, до которого параллельная перспектива адекватно передает объем. В то же время, математику нужно признать, что почти головокружительная пространственность китайского пейзажа создается не геометрическими средствами, а тонкой игрой цвета, особой вертикальностью композиции, глубокой психологичностью изображения природы.

Особенно интересно так называемое высокое средневековье. Готика — необычайный взлет архитектуры. Несколько предшествующих мрачных веков философии человека-грешника сменяются мировоззрением человека-созидателя, творящего на земле из грубой материи небесную совершенную, живую форму. Эта короткая, всего на два столетия блеснувшая эпоха — время человека-мастера. Он творит в мастерской, он строит храм.

^{Китайская живопись}

^{Готическая архитектура}

^{Скульптура в готике}

В работах художников готики разворачиваются удивительные сюжеты. Элементы храма буквально врываются в картину, возвышаются, составляют часто неоднозначные сочетания. Именно архитектурные «врезки» создают глубину и объемность, позволяющую открыть одну из прекраснейших страниц готической живописи: теперь человеку есть дело до «пустяков». Точнее, наоборот, все в повседневной жизни приобретает смысл, никакое делание не является пустячным. Пастух, стерегущий овец, вереница всадников — все располагается на полотне-панораме. Появившаяся глубина дает возможность в одном пространстве разместить и божественное, и земное. В работах средневекового живописца пространство часто замкнутое, мы не увидим уходящей в бесконечность дали — объемность мира, раздвигание его границ происходит благодаря сочетанию простого, обыденного и высокого, небесного.

Когда в устоявшийся мир средневековья врывается Ренессанс, изменяется величина человека, и вместе с этим появляется новая, математически строгая линейная перспектива. Этот новый масштаб порождает сочетания «человек и Вселенная», «человек и Космос», которые, естественно, уже не помещаются в рамки замкнутого пространства. Граница того, куда заглядывает человек, отодвигается все дальше и дальше — дорога идет за горизонт. Все основные «координатные» линии, задающие объем, сходятся к одной точке, к которой обращен взгляд. И находится эта точка, конечно, там, где соединяются земля и небо… Ренессансная линейная перспектива, как и вся философия эпохи Возрождения, распахнула перед человеком окно в природу, беспредельно расширила горизонты человеческого мироощущения.

Более серьезное понимание геометрических представлений этого времени требует и отдельного, более серьезного разговора. Но и в рамках этой небольшой статьи уже можно проследить, что новый способ построения пространства на плоскости есть достижение очередной вершины. Именно очередной, потому что каждая из культур — и Древний Египет, и Древняя Греция, и Восток — не просто воплощает свой изобразительный стиль, а создает геометрические художественные средства, впитывающие глубину понимания мира, присущую своей эпохе.

^{Микеланджело Буонарроти. Сотворение Адама}

^{Леонардо да Винчи. Святая Анна с Мадонной и младенцем}

^{Рафаэль Санти. Сикстинская Мадонна}

«Ошибки» художника: многоплановость мира

Когда человека учат рисовать, ему объясняют принципы и приемы, с помощью которых он может перенести объем на плоскость. Но если бы только в этом состояло мастерство художника, то его бы легко превзошли… математики, ведь проблема-то это чисто геометрическая! Трактаты о свойствах отображений объемных фигур на плоскости появились еще в XIV веке, а уже в XIX столетии была полностью завершена начертательная геометрия как аксиоматическая наука, со своими законами, строгими формулировками, способами построений.

Но даже ученым не хватает трехмерности пространства, чтобы описать весь мир во всем его многообразии. В XX веке физики дополнили три привычные координаты четвертой, задающей время, а сейчас говорят о шестимерности, семимерности, одиннадцатимерности мира; математики широко используют модели бесконечномерных пространств. Как «втиснуть» такой мир на плоскость?.. Но художник рисует не чертеж, он передает не форму мира, а суть, содержание. И способы изображения и художественные приемы должны быть в наибольшей степени приспособленными для того, чтобы донести это содержание до зрителя. Вершины, великие достижения изобразительного искусства есть и среди наскальных первобытных рисунков, и среди живописных полотен современности. И шедеврами их делают не строгое следование законам начертательной или проективной геометрии, а точный выбор изобразительного средства, сюжета, композиции, красок и — чего-то еще, чего-то неуловимого…

Вернемся вновь на несколько веков назад. Я стою перед иконой. Четко обозначенные линии, проработанная, продуманная глубина… Но выстроенная по своим, особым правилам — по принципам обратной перспективы. Иногда объемность выражена с помощью лишь нескольких элементов — стол, книга, престол, подставка, порой — архитектурный фон. Здесь прямые стремятся пересечься и сойтись в точке, находящейся вне плоскости изображения, но не за, а перед ней. С точки зрения «конструкции» похоже на прямую перспективу, но наоборот. Когда-то такую перспективу называли неправильной. Сейчас все больше угадывается неслучайность такой «ошибочной» геометрии. Линии сходятся не туда, куда смотрит человек, а туда, откуда он смотрит, усиливая тем самым одно из основных предназначений иконы — быть окном, дающим человеку возможность общаться с иным миром. И трехмерные, объемные элементы изображения как бы подтверждают: пространство, в которое ты смотришь, такое же, как то, которое тебя окружает. Оно похоже, но оно совсем другое. И увидишь ты в нем столько, насколько хватит широты твоего взора…

И еще одна загадка средневековой иконы. Почти сразу осознаешь, что точка, которая должна была бы определять положение наблюдающего, не единственна. Как будто возможно несколько взглядов. Один — если остановиться с левой стороны, другой — если отойти чуть дальше и вправо, третий — совсем близко и точно напротив, четвертый… пятый… Хочется задать вопрос: для кого делал иконописец эту роспись? Для какого меня? Того, кто стоит близко? Или того, кто смотрит издалека? Сколько смыслов вложил он в то, что изобразил, и сколько смыслов, сколько пространств он признает за тем, кто будет стоять перед его произведением?..

^{А. Рублев. Троица}

Для современного человека, прожившего почти взрывной интерес научной фантастики к проблеме многозначности мира, наблюдавшего развитие многих направлений физики, описывающих мир в совершенно невероятных системах координат, такое непростое пространство — окно для узнавания и возможность отойти от стереотипов. Геометрия пространства иконы — это не только геометрия отражения трехмерного объема на плоскости. Похоже, средневековый художник нашел свой, особый способ отображения шести-, семи-, многомерного мира природы, а в том числе — и внутреннего мира человека.

Художник: постижение основ мироздания

Возможно, не все согласятся, но в каком-то смысле наше столетие заставило человека задуматься о смысле заборов и перегородок. Можно приводить множество примеров, когда интереснейшие открытия совершались на стыке «несовместимых» областей знания — биологии и физики, системного анализа и психологии, теории множеств и лингвистики. Но параллельно с открытием новых эффектов и технологий происходит и «закрытие» некоторых привычных очевидностей.

Принято считать, что наука и искусство — две разных области, никак не связанные между собой. Одна пользуется четким и строгим языком определений, другая — многозначным языком образов. Но геометр увидел в картинах неевклидовость пространства, физик — многомерность и неоднозначность мира, психолог — особенности восприятия… И мы понимаем, что художник — тот же исследователь, он так же, как и ученый, находится в поиске. Поиске истинного устройства мира, поиске Пути и той точки на горизонте, куда он направлен…

История знакомства людей с ранними формами искусства — это история сомнений, удивительных открытий, это рассказ о способности по-новому взглянуть на эстетический потенциал и художественные навыки наших далеких предков, об умении поставить технику на службу не только технологическому прогрессу, но и делу познания прошлого человечества.

Практика нанесения изображений на скалы существует по крайней мере 30 тыс. лет, хотя приводятся данные (пока еще недостаточно аргументированные), что она значительно древнее — до 60 тыс. лет. От Урала до южной оконечности Иберийского полуострова насчитывается около трехсот пещер, скрывающих в своих глубинах изображения, которые относятся к древнему каменному веку, или палеолиту, — огромной по продолжительности эпохе (от 2 и более млн до 11 тыс. лет назад). Ее изучение является, возможно, наиболее романтичным разделом археологии, позволяющим соприкоснуться с детством человечества, проследить его взросление, а самая большая загадка кроется в ответе на вопрос «почему первые образцы искусства отнюдь не являются робкими и неумелыми попытками, а имеют совершенные формы?».

Трое в пещере не считая собаки

Пристальный научный и общественный интерес к наскальному искусству, в наши дни постоянно возрастающий, возник еще в позапрошлом веке. Первооткрывателем можно считать испанца дона Марселино Санс де Саутуолу. Он впервые осмотрел пещеру Альтамира в 1876 г., спустя восемь лет после того, как в привходовом отверстии чуть не застряла собака местного охотника Антонио Кубильяса, который и сообщил ему о перспективном для раскопок объекте. Но древние изображения ждали зрителя вовсе не несколько лет (хотя события разворачивались неспешно), а свыше 14 тысячелетий! Саутуола начал раскопки в Альтамире в 1879 г., но слава лежала не вполне у его ног, а находилась над головой — на стенах и сводах пещеры. Хотя Саутуола оказался подготовленным зрителем (он уже видел в Париже небольшие скульптурные произведения палеолитического искусства), но привлекла внимание к росписям его маленькая дочь Мария, которой в то время, согласно разным источникам, было от пяти до девяти лет от роду и которую, судя по всему, просто не с кем было оставить дома. Ее знаменитый возглас под сводами пещеры: «Папа, смотри — быки!» — эхом донесся до нас и до сих пор волнует воображение тех, кто пытается представить, каково это — быть первым человеком, обратившим внимание на то, что в дальнейшем станет предметом бурной дискуссии и войдет в историю культуры.

Как же готовятся открытия? Готовы ли люди безоговорочно признавать новое? Или они скорее падки на ложные сенсации? Справедливости ради надо сказать, что «Саутуола и дочь» открыли первобытные изображения лишь для науки — ведь в отличие от других археологических памятников большинство местонахождений наскального искусства не скрыты от глаз, а являются частью природно-исторических ландшафтов, местными диковинками и достопримечательностями. Так, в одной из комедий Лопе де Вега, относящейся к 1598 г., упоминаются леса Лас-Батуэкас, в которых обитают демоны и встречаются схематические изображения, — эти наскальные рисунки станут известны науке лишь в 1910 г. В казалось бы не обойденном научным вниманием Стоунхендже до 1953 г. никто не замечал высеченных изображений кинжалов и топоров.

^{Настенные рисунки пещеры Альтамира}

Представители научной общественности, как обычно, единодушно не приняли открытие Саутуолы, но разделились на скептиков и энтузиастов. Вопрос о возможности сохранения памятников древней изобразительной деятельности станет лейтмотивом на протяжении всей истории открытия и изучения наскального искусства. В наши дни научный пафос не снизился, но акцент сместился — на исходе минувшего тысячелетия наиболее дискуссионными остаются два вопроса. Первый: на каком континенте находятся древнейшие произведения изобразительной деятельности Homo sapiens — в Европе или в Австралии? Большинство исследователей придерживаются европейской версии. Другой, не менее важный, аспект: может ли наскальное искусство ледниковой эпохи сохраниться под открытым небом, то есть могут ли памятники просуществовать открытыми природному воздействию свыше 11 тыс. лет? Ведь помимо заполняющих пространство крупных залов или таящихся в узких переходах гротов и пещер петроглифы (выбитые, выгравированные или прошлифованные фигуры) и росписи (нарисованные сухим пигментом или краской) известны и на открытых скальных плоскостях или валунах.

Кто рисовал?

Поскольку в некоторых районах Австралии и Южной Африки традиция наносить фигуры на скалы существует вплоть до наших дней и ее реальное значение не утрачено, а к тому же имеются собранные в прошлом и в других регионах этнографические свидетельства, мы знаем ответ на этот вопрос. Представители культур, для которых искусство на скалах является частью традиции, не задумываясь ответили бы, что изображения рисовал дух, культурный герой или другой мифологический персонаж, имеющий облик человека, зверя, ящерицы или фантастического существа, даже если они лично видели, что рукой водил их соплеменник: представление об авторстве в таких обществах отсутствует.

Как же выглядели творцы древних изображений? Мы знакомы с бесчисленным количеством разнообразных и замечательных произведений, обладаем знаниями о навыках и приемах работы их создателей, но у нас есть лишь единичные «портреты» предполагаемых художников. Среди таких уникальнейших свидетельств — камень, обнаруженный в 1911 г. при раскопках в пещере Колдстрим, Южная Африка, на котором красным, белым и черным нарисованы три антропоморфных персонажа. Изображенный в центре в одной руке держит каменную палитру, а в другой сжимает заостренное перо — таким инструментом наносили тонкие красочные линии.

Данные этнографии и экспериментальное выполнение изображений помогут представить, как выполнялись живописные и графические фризы и фигуры. Французский исследователь Мишель Лорбланше по перенятой у традиционных австралийских художников технике выдувания, которую они используют для однородного заполнения пространства внутри абриса фигур, попытался повторить знаменитый фриз с пятнистыми лошадьми из палеолитической пещеры Пеш Мерль. Прямые и кривые линии контура фигур он выполнял просто прикрывая поверхность ладонью, а продувая краску сквозь отверстие в кожаном лоскутке, получал пятна. При такой технике весь знаменитый фриз мог быть выполнен очень быстро — всего за сутки. Выдуванием краски непосредственно изо рта или через костяную трубочку с расстояния 7–10 см выполнялись и негативные отпечатки кистей рук, так называемые «трафареты». Во всяком случае, эксперимент показал, что это не только самый простой, но и весьма экономичный способ их создания — расходовалось от 3 до 10 г сухой измельченной краски.

^{Камень из пещеры Кольдстрим, Южная Африка}

^{Голова мужчины из Дольни Вестонице}

^{Пещера Коске}

^{Палеолитические изображения на северо-востоке Португалии в долине р. Коа}

Уже древние образцы изобразительной деятельности свидетельствуют в пользу существования навыков специального приготовления краски. Проведенные в ряде французских пещер (Ляско, Нио) анализы показали, что краски были многокомпонентными, специально приготовленными, в них включались примеси, но не вводился связующий элемент. Компоненты краски измельчались, просеивались, смешивались с водой, иногда нагревались — при этом пигмент меняет оттенок.

Использовался материал и имеющийся вблизи пещеры, и полученный в результате обмена. Если в Австралии «собственники» территории, на которой находится ценное месторождение, могли применять пигмент и в повседневной жизни, то для общин, получавших его в результате многоэтапного обмена, краска имела исключительно сакральное значение и в наскальном искусстве использовалась лишь для создания семантически значимых образов.

Многофигурные композиции не возникали спонтанно. Часто они выполнялись согласно предварительному замыслу — набросок делался угольком (об этом свидетельствуют грубые и крупные частицы угля), а уже потом фигуры получали красочное заполнение. Очень часто для размещения персонажей, передачи их особенностей и деталей использовалась фактура и рельеф скальных выходов. Важную роль играли выступы, специфические включения, особое внимание уделялось трещинам — они могли служить своего рода «рамками» картин или разделять композиции на смысловые части.

Любой может подобрать уголек, но далеко не каждый сможет нарисовать им что-нибудь лучшее, чем простейшие знаки и схематичные фигуры. Разве можно их попытки сравнивать с тонким знанием натуры, лаконичностью и точностью линий, нанесенных уверенной рукой тех палеолитических художников, которые оставили на скалах живописные полотна и графические произведения? Супружеская пара Педро Саура и Матильда Мускис, испанские художники, в задачу которых входит скопировать все росписи из Альтамиры, считают их создателя гением и испытывают к нему глубочайшее уважение, сравнивая по мастерству с Веласкесом — а это высшая похвала, которую можно заслужить. Они полагают, что это был мужчина — об этом говорит размах линий, заполнение пространства фриза. Он не был молод, ведь лишь с годами приходит столь точное знание натуры, но не был и стар — иначе такая тяжелая работа с поднятыми вверх руками была бы ему не по плечу.

Как отличить подделку?

Для портативных произведений древнего искусства — небольших скульптурных изображений, гравированной кости — очень важна хорошая «родословная». Впрочем, в незапятнанной репутации нуждаются и произведения последующих эпох. Одна из самых раскрученных подделок — голова мужчины из Дольни Вестонице. Этот палеолитический памятник известен замечательными произведениями искусства, в том числе знаменитой Венерой. Но если дама с выраженными формами имеет вполне достойную репутацию, то этого нельзя сказать о мужчине. Из Восточной Европы эту костяную скульптуру якобы вывезли в Австралию эмигранты еще в начале XX в., но «всплыла» она значительно позже. Вообще юноша имеет «кельтский» облик, а стилистика изображения совершенно не свойственна верхнепалеолитическому искусству.

В 1990 г. в северной части Испании студент-историк Серафин Руис открыл пещеру Субиалде, в которой было 102 изображения. Первооткрыватель был удостоен денежной премии от местных баскских властей, изображения предполагалось скопировать и открыть для туристического осмотра — европейские палеолитические пещеры с изображениями охотно посещаются. Однако специалисты сразу усомнились в подлинности памятника. Сомнения возникли не только в связи со «свежим» видом, отсутствием кальцитового натека на изображениях, но и в силу нетрадиционного набора образов, а также манеры их исполнения. Среди 22 изображений животных были фигуры шерстистого носорога и мамонта, которые крайне редко встречались в ледниковый период в этой части Испании. Однако окончательно убедили приверженцев подлинности памятника в том, что они были введены в заблуждение, результаты анализов, выявивших в краске конечности современных насекомых и волокна жесткой синтетической кухонной губки, использованной для ее нанесения.

На море и на суше

Но были и настоящие открытия. В июле 1991 г. коллекция наиболее выдающихся объектов древней изобразительной деятельности пополнилась новым, уникальным. Во Франции вблизи Марселя, вне основного скопления памятников «с искусством», под водой была обнаружена пещера, получившая название по имени ее первооткрывателя Анри Коске. Этот профессиональный аквалангист преодолел скрывавший зал с росписями трудный подъем по 160-метровой наклонной галерее, ведущей в подтопленную водой полость размером 50×60 м. В древности, когда люди посещали эту пещеру и наносили на скальные выходы изображения, в нее можно было попасть значительно проще — уровень моря был ниже и по галерее можно было пройти. В тот же год стало известно, что в пещере представлены и росписи, и гравировки. Несмотря на труднодоступность и сравнительно краткую историю исследования, уровень изученности этого памятника значительно выше, в особенности благодаря представительной серии радиоуглеродных дат, полученных по отобранным с росписей образцам. Еще недавно казалось невозможным анализировать саму краску, но в настоящее время усовершенствованным радиоуглеродным методом датированы изображения из 14 европейских пещер. Самые ранние даты связаны с искусством из еще одной находки последних лет — пещеры Шове, динамичные композиции которой, вероятно, были созданы 30–32 тысячи лет тому назад.

История пещеры Коске необычна благодаря не только ее местоположению, но и новаторскому изучению. Как исследователям попасть в подводный мир прошлого, когда не каждому даже опытному аквалангисту по силам преодоление галереи? Их глазами и ушами стала доставленная в пещеру аудио— и видеоаппаратура. Исследовательская группа, находясь на борту судна, могла руководить работой оператора — приблизить и снять крупным планом некоторые детали, изменить ракурс съемки и установить контекст изображений, скорректировать освещенность для лучшего распознавания деталей. В результате были получены достоверные сведения о репертуаре искусства Коске и фотографии высокого качества. Последующий анализ и датирование образцов росписей пещеры показали, что искусство относится к двум фазам. Первую от наших дней отделяет около 27 тыс. лет и она представлена трафаретными изображениями рук, часто показанными с предплечьями, но с лишенными фаланг пальцами. Кстати, причину столь большой тяги первобытных художников к изображению кистей рук без фаланг давно анализировали исследователи. Руки считались знаком, отражающим освоение пространства, а вот отсутствующие фаланги пытались интерпретировать как простейшую систему счета, предполагая, что пальцы могли быть просто подогнуты. Ныне предпочтение отдается версии о действительном отсутствии фаланг: во-первых, экспериментально доказано, что при загибании пальца краска затекает за него, что не отмечается при изучении оригиналов, во-вторых, такие недуги, как обморожение, болезнь Рейно, гангрена, могли поражать отдельные пальцы. Эту версию подтверждают вдавления в глине, выявленные во французских пещерах Гаргас и Ляско, которые, по всей вероятности, выполнены обрубками изуродованных пальцев.

Вторую фазу изобразительной традиции пещеры Коске отделяют от нас 18,5–19 тыс. лет. В ее репертуаре преобладают изображения животных — лошадей, козлов, бизонов, серн, присутствуют также уникальные фигуры морских животных и птиц, которые сначала были описаны как пингвины (что вызвало немалое замешательство), но потом было внесено уточнение: это бескрылые гагарки, которые были распространены в Атлантике и Средиземноморье, но вымерли пару столетий назад.

Вернемся из мрака пещер на свет солнца и увидим, что в некоторых регионах палеолитические изображения, вероятно, сохранились и под открытым небом, например на северо-востоке Португалии в долине р. Коа. Теплый климат этих мест, благоприятные условия для жизни вне гротов и пещер, возможно, стимулировали художественное освоение открытых плоскостей. Такие адаптированные к суровому климату животные, как мамонты, бизоны, шерстистые носороги, северные олени, не проникали в эти теплые и в далеком прошлом края, поэтому в палеолитическом искусстве Коа доминируют быки, лошади, козлы и олени. Изображения динамичны, в них чувствуется хорошее знание натуры и высокий исполнительский навык. Фигуры располагаются не только параллельно воображаемой горизонтальной поверхности, но и под различными углами, создавая иллюзию, будто животные взбираются на гору или спускаются по склону.

Особую черту в наскальном искусстве долины Коа составляют замысловатые группы, в которых фигуры животных, относящиеся к одной эпохе и предположительно сделанные одной рукой, словно наложены друг на друга. Такие группы оставляют впечатление стихийного бесконечного движения, которое противопоставляется хорошему соотношению пропорций животных, симметрии и уравновешенности некоторых композиционных решений, заставляя предполагать преднамеренность подобного заполнения плоскости, хотя причина не вполне ясна.

Примером впечатляюще строгого соотношения частей, благодаря которому изображение почти теряет двухмерность, может служить уникальная фигура козла из Кинтада-Барко. Контур профильной фигуры столь выверен, что кажется, будто изображение выполнено одной линией, однако это не так. Благодаря оригинальной проработке — через воображаемую вертикальную ось в противоположные стороны развернуты две головы, объединенные линией рогов, — фигура утрачивает плоскостную фактуру, обретая трехмерность и иллюзию движения. Неброскими приемами мастеру удалось соединить в этом изображении несовместимое: статику и движение, двухмерность и объем. Возможно, здесь мы может увидеть истоки первобытной анимации — умножая детали, художники пытались передать движение. Так, знаменитая лошадь из Пенаскоса имеет три головы, но это не аномальный монстр: если в темноте перед ней поводить факелом, то картина оживает — лошадь приветливо закивает головой.

Встреча должна быть хорошо организована

Где же увидеть памятники наскального искусства и получить о них достоверную информацию?

В список мирового культурного наследия ЮНЕСКО входят всего 12 районов, но каждый из них уникален, включает множество ценнейших наскальных изображений и хорошо подготовлен к приему туристов. Это знаменитые пещеры с палеолитическими росписями в долине Везере во Франции и петроглифы Валкамоники на севере Италии, наскальные изображения Национального парка Какаду на севере Австралии, хорошо известное отечественному читателю благодаря книгам Анри Лота Тассилин-Ажер (Алжир), первая в Европе пещера Альтамира (Испания), местонахождения Тадрарт Акакюс в Ливии и Альта-фьорд на севере Норвегии. Это также памятники национального парка Сьерра-де-Капивара в Бразилии, обширные местонахождения Сьерра-де-Сан-Франциско на западе Мексики, петроглифы в районе Богуслен на западе Швеции и палеолитические петроглифы под открытым небом в Фош Коа, Португалия.

Во многих странах туризму как доходной статье национальной экономики отводится важное место. Памятники наскального искусства становятся одним из объектов, предназначенных для специализированного, так называемого «культурного» туризма. Примером может служить Австралия, претерпевшая своеобразный туристический бум в конце столетия. Наскальные изображения оказались наиболее привлекательной составляющей культуры аборигенов. Хотя восприятие их сакральной сути изменилось, встреча с ним доставляет эстетическое удовольствие большой аудитории, а древний художественный язык оказался созвучен современным художественным веяниям.

Дублеры

Наскальные изображения, как и другие объекты культурного наследия, требуют заботы об их сохранении и специальной организации показа. На этом пути возможно действовать в трех направлениях. Во-первых, показывать памятники наскального искусства в природной среде, во-вторых, демонстрировать фрагменты или копии плоскостей в музеях, в-третьих создавать объекты-дублеры. Трехмерные модели — копии, воспроизводящие древние пещеры с росписями и гравировками, — снимают туристическую нагрузку с оригиналов и позволяют посетителям получить полноценное представление об объекте. Необходимость в предназначенной для посещения копии связана с тем, что многие люди стремятся увидеть первобытное искусство — в 1973 г. Альтамиру посетило 177 тыс. человек, что в свою очередь, не могло не сказаться на ее состоянии. В 1963 г. была закрыта для посещения французская Ляско, в 1977 г. — Альтамира. С 1982 г. Альтамиру разрешается посещать лишь 8500 посетителей в год, и визиты расписаны на четыре года вперед.

Технология изготовления и использования копий целых пещерных комплексов разработана и апробирована во Франции — были выполнены факсимиле знаменитых пещер Ляско и Нио. Знатоки пещерного искусства, может быть, и отметят особую атмосферу, проникнуться которой можно лишь при посещении подлинных местонахождений, но для менее искушенного зрителя разница остается неощутимой. По последнему слову техники создана пещера-дублер и для испанской Альтамиры. В Альтамире-2 для имитации фактуры стен, поддержания прохладного пещерного климата использовались новейшие технологии, но сами росписи создавались так же, как и 14 000 лет назад, — натуральным пигментом на водной основе. В последнее время реализуется еще один уникальный проект — изготовление копии пещеры Коске, невозможность посещения которой публикой вполне очевидна. В 1994 г. водолаз доставил оборудование для фотограмметрической и лазерной фиксации поверхности стен, по материалам которой создается трехмерная модель пространства пещеры и наскальных изображений; они воспроизводятся в цвете с передачей особенностей фактуры, и даже имитируются оживляющие стены отблески воды.

У любой сказки должен быть счастливый конец, но для истории это скорее исключение, чем правило. В рассказе о «первооткрывательнице» Альтамиры маленькой Марии де Саутуола такой финал безусловно присутствует. Она выросла, потеряла отца, кончину которого ускорила полемика с научными оппонентами, но удачно вышла замуж почти за принца — за представителя богатейшего семейства Ботин. Фонд этой семьи сегодня оплатил большую часть расходов по созданию Альтамиры-2, которая год назад открыла свои глубины для первых посетителей, которыми стали король и королева Испании.

На первый взгляд, в истории готики не так много белых пятен. Место рождения — северная Франция, аббатство Сен-Дени близ Парижа. Время рождения — 1137–1150 годы, или даже точнее: 14 июля 1140 года, именно в этот день по указу Сугерия, настоятеля Сен-Дени, началась перестройка монастырской церкви с использованием новых архитектурных элементов. В чем не было бы ничего необычного, если бы не идеи, стоявшие за всем этим.

Рождение готики во Франции было подобно взрыву. В 1150 году завершились работы в церкви Сен-Дени, и почти тут же развернулось крупномасштабное строительство по всей Франции. В 1150–1160 годы начали возводить кафедральные соборы в Нуайоне, Лане, Пуатье, Париже, Сансе. А до конца века — в Шартре, Бурже, Реймсеѕ.

^{Сен-Дени}

Видно, как рос опыт архитекторов и зодчих, как рвалась к небу их душа. Высота нефа собора в Нуайоне (1150–1200) чуть меньше 23 метров, в Шартре (1194–1260) — 37,2 метра, а высота нефа собора в Бове, начатого в 1247 году, — больше 47 метров при высоте башен 153 метра. Всего же, как считают исследователи, за 100 лет с 1150 по 1250 год в одной только Франции было создано более 150 сооружений в новом стиле, включая уже перечисленные огромные, со сложнейшей архитектурой соборы. А за 300 лет с середины XII века количество камня, ушедшего на возведение готических храмов, превысило объем всех египетских монументов. Если сопоставить уровень мастерства, необходимый для сложнейших расчетов, масштабы и географию строительства, а также уровень коммуникаций того времени, возникает вопрос: где же, когда и у кого учились столь многочисленные и многоопытные архитекторы?

Языческие корни

Итак, готика началась в Сен-Дени — королевском аббатстве, построенном, как считается, на том месте, где умер святой Дионисий, от которого оно и получило свое имя. В аббатстве, отсчитывающем свою историю с IV века, находилась усыпальница французских королей, хранились величайшие реликвии, такие как золотой скипетр и трон франкского короля Дагоберта, королевское знамя — орифламма, меч Карла Великого и многое другое.

Там же с 625 года хранились мощи Святого Дионисия, или Дионисия Ареопагита, — небесного покровителя Франции. По преданию, этот ученик апостола Павла и первый епископ Афин принес христианство в Галлию. А три века спустя в аббатстве появились и его рукописи о мистическом понимании Бога. Его книги, так называемые «Ареопагитики»: «Об именах Божиих», «О таинственном богословии», «О небесной иерархии», — переведенные Иоанном Скотом Эриугеной в IX веке, оказали довольно сильное влияние на христианскую теологию. И лишь спустя несколько столетий выяснилось, что это вовсе не рукописи христианского апостола, а философские трактаты, написанные в Сирии в V веке предположительно учеником неоплатоника Прокла. Дионисий стал Псевдо-Дионисием, но идеи его уже вошли в плоть и кровь Церкви.

Как ни богохульно это звучит для христианской Европы, корни готики уходят в учения Платона, Аммония Саккаса, Плотина, Прокла, то есть философов-«язычников». Впрочем, европейское Средневековье — гораздо более сложное, многомерное и даже более таинственное явление, чем пишут в школьных учебниках. И не такое уж мрачное.

Философия

Учение Псевдо-Дионисия можно выразить несколькими словами: Бог есть Свет, познаваемый в молчании души. Это Мистика, один из ликов Средневековья. Цель человека — достичь божественного. Но разве это под силу ему, несовершенному, земному? Да, человек не может непосредственно соединиться с незримым Божеством, превосходящим все чувственные и умственные образы, но может подняться к нему будто по лестнице, постигая эти образы, воплощенные в материю. Постигая символы Божества. Это попытка через зримое дотянуться до Света незримого.

«Ум наш не иначе может восходить к близости и созерцанию небесных чинов, как при посредстве свойственного ему вещественного руководства: то есть признавая видимые украшения отпечатками невидимого благолепия, чувственные благоухания — знамениями духовного раздаяния даров, вещественные светильники — образом невещественного озарения, пространные, в храмах предлагаемые наставления — изображением умственного насыщения духа, порядок видимых украшений — указанием на стройный и постоянный порядок на небесах, принятие Божественной Евхаристии — общением с Иисусом; кратко, все действия, принадлежащие небесным существам, по самой их природе, нам преданы в символах», — написано у Дионисия в «Небесной иерархии». Одним словом, как гласит древняя формула: «Если хочешь узреть невидимое, раскрой свои глаза на видимое».

Собор — это чувственный, созерцаемый образ Божества, благодаря которому человек может ощутить и само Божество. Это образ Вселенной, пронизанной Его светом.

Храм есть Свет

Романский храм подавлял своей тяжестью, подавлял величием и громадностью Бога. Сцены Страшного Суда усугубляли чувство человеческого несовершенства, говорили о тщете и греховности всего земного. Готический храм — открывал путь вверх, навстречу льющемуся из огромных окон свету.

«Каждое существо, видимое или невидимое, есть свет, вызываемый к жизни Отцом всякого света… Этот камень или тот кусочек дерева для меня свет… Ибо я вижу, что они хороши и прекрасны», — читаем в «Небесной иерархии» Дионисия. Не узнаются ли здесь идеи многих мыслителей Востока и Запада о Божестве, заключенном в материю? О природе Будды, которая есть в каждом существе? О скрытом в материи философском камне? О пути его освобождения? О героическом энтузиазме философов Возрождения?

^{Витражи Сен-Дени}

Собор есть свет. Обилие скульптуры, каменная резьба, витражи, сияющее золото алтарей — все это не просто красивый церковный декор, это освобожденный из материи свет: «Кто бы ты ни был, если ты хочешь восхвалить великолепие этих дверей, восхищайся не золотом и затратами, а искусной работой. Сияет благородное изделие, но, будучи благородно сияющей, работа эта должна освещать умы, чтобы они могли продвигаться средь истинных светов к Истинному Свету, в который истинный вход есть Христос. То, каким образом это отражено в этом мире, сообщает золотая дверь. Тусклый ум поднимается к правде через то, что материально, и, увидев этот свет, будет высвобожден из прежней погруженности», — писал Сугерий.

Великое делание

Сколь много говорят удивительные слова Сугерия о смысле готического собора! Ведь прежде, чем свет его будет пробуждать дух прихожан, должен быть кто-то, кто выявит этот свет. Прежде всего храм становился Великим деланием (как называли этот процесс алхимики) для тех, кто его строил. Неслучайно поэтому помимо мастеров-каменщиков в возведении собора принимали участие почти все жители города. Они сами создавали храм для своего города! Не столько для настоящего, сколько для будущего, или, может быть, для вечного? Нам сейчас трудно понять это. Отчасти потому, что мы еще помним обо всех советских «стройках века», отчасти из-за того, что наша культура более, чем раньше, ориентирована на потребление… Для тех же, кто возводил собор, труд был не принуждением, не источником средств существования, а освобождением собственного духа из косной материи, сопротивляющейся любому неэгоистическому движению. Так и целью алхимиков было не подавление материального духовным, а одухотворение материи, приведение ее к гармонии с духовным миром, благодаря чему она из препятствия становилась путем.

Свет, высвобожденный из камня, освещает ум человека, заставляя его пробудиться в ответ. В этом преображающая человеческую природу сила готического собора как образа Мировой Души, созерцающей мир умопостигаемый и организующей по его подобию мир чувственный. Так и человеческая душа, созерцая свет — образ Божества, заключенный в камне, потихоньку выпрямляется, пробуждая ему навстречу свет собственный.

В своих трактатах Дионисий и Сугерий говорят о свете умопостигаемом. Корни этого понятия уходят глубоко в античную философию, к учению о мире идей, несущем прообразы всего, что существует в нашем мире. Для нас, живущих здесь, на земле, они выражаются в том числе в геометрических пропорциях: «Числовые пропорции пробуждают притупившийся дух, даже без воли самого человека», — писал Платон. Бог — геометр, считали философы античности и философы Возрождения. Это источник цельности собора, основа музыкальной гармонии, а может быть, ключ к подлинной красоте, вдохновляющей и возвышающей душу.

Пусть не покажутся эти слова слишком абстрактными. И нам не чужд такой опыт, хотя мы редко осознаем это. Представьте себя где-то среди новостроек, на пресловутой улице Строителей из «Иронии судьбы», среди однотипных серых коробок. А теперь среди античных статуй в музее, среди картин в галерее, среди колонн древнего или современного храма… Не думаю, что ощущения будут одинаковы. В каком-то смысле бытие все-таки определяет наше сознание, и это хорошо.

Вертикали и горизонтали

Возможно, за всю историю Европы именно в готическом храме полнее всего выразилась идея культуры как пути к Божеству. Собор не застывшее отражение божественного величия и мощи, а подвижное, живое во многом благодаря никогда не стоящему на месте свету отражение пути человека к Богу. Пути от света земного к свету Божественному. С запада на восток, где сияет над алтарем образ Христа — Солнца Справедливости. Пути от болезни к здоровью, «пути исцеления», как называли в Средние века центральный неф.

Что представлял собой готический собор? В основе его плана — базилика, роднящая готику с раннехристианскими храмами, строившимися по модели римского дома для собраний. Его пространство — три, реже пять нефов: один главный, центральный, и боковые. Главный неф (от слова nave — «корабль») — ось собора, протянувшаяся с запада на восток от царства мрака навстречу восходящему солнцу. Высотой нефа измерялась высота собора, благодаря ей создавалось ощущение вертикальности, устремленности вверх. Она поражала входившего в храм. Строители пытались вознести свод как можно выше. Собор в Бове, пока его строили, обрушивался два раза — мечты архитекторов обгоняли их возможности. Тем не менее сейчас это один из самых высоких готических храмов, высота его сводов 47 метров (почти 20 этажей современного дома). Длина нефа до 150 метров — поистине путь!

Боковые нефы были, как правило, существенно ниже центрального, поэтому путь этот освещался светом, лившимся из огромных витражных окон верхнего яруса. Подобно величественному кораблю — ковчегу, собор плыл вместе с вращением Земли навстречу восходящему солнцу среди суеты повседневной жизни.

Ближе к восточной стороне неф пересекался трансептом, образуя громадный крест — символ духа, распятого в материи. Символ жертвы ради любви и сострадания к человеку. Над центром креста, символически над сердцем распятого Божества, возвышалась башенка, а под ним в крипте находился колодец, образуя еще одну ось — вертикальную, соединявшую небо и землю.

Алтарь располагался в восточной части собора, в центре хора, окруженный так называемым деамбулаторием, обходом вокруг. Этого обхода нет в православных храмах.

^{Собор в Шартре}

Но что интересно, похожее строение имели, например, египетские храмы Нового царства и храмы Древней Индии, где святилище было окружено коридором или даже двумя. Если продолжить сравнение с распятым человеком, то алтарь располагался на месте головы, символизирующей разумное или духовное начало. Это место, где рождается свет, где сияет не только восходящее солнце, но источник духовного света — Солнце Справедливости, Христос. Благодаря полукруглой апсиде форма собора была ближе к египетскому анкху, чем к латинскому кресту. Что углубляет символическую наполненность собора. Анкх — ключ к таинству жизни и смерти, символ пути к Вечности. Не таков ли готический храм?

Алхимическая печь

Собор был огромной алхимической лабораторией, где совершалось таинство преображения человека. Пропорции, статуи, рельефы храма были связаны с алхимическими знаниями. Особенно интересны в этом смысле собор в Шартре и собор в Париже с его алхимическими медальонами в восточной части главного нефа, символизирующими последовательные этапы Великого делания — алхимического труда. Как известно, главной задачей средневековых алхимиков была трансформация неблагородных металлов в золото. Однако это лишь внешняя сторона великой науки, обращавшейся прежде всего к сути человека, а уже потом к мирским ценностям. Настоящей целью мастеров было не химическое золото, а золото души, внутреннее, духовное преображение. Но для этой цели был необходим философский камень. Именно он обладал способностью преображать. Так и собор можно представить как огромную алхимическую печь — Атанор. Человека, совершающего свой путь в нем, можно сравнить с железом, ибо все мы несовершенны, наша природа груба и поражена грехом. А Христа — с философским камнем, чей свет преображает нас настолько, насколько мы позволяем ему проникнуть в нашу душу, чтобы соприкоснуться с нашим внутренним светом, с Христом в нас. Христос на тимпане главного портала храма — символ начала пути к преображению: «Аз есмь истинные врата, кто мною войдет, тот спасется». Христос выступает здесь не как личность, пусть даже божественная, а как символ высшего духовного начала человека — нашего высшего Я, проявление которого способно действительно преобразить любую нашу мысль, чувство, поступок… Таким образом указывается направление пути внутри собора.

Неслучайно, наверное, и то, что почти все готические храмы посвящены Богоматери. Богоматерь с младенцем изображена на розе западного портала парижского собора, она же ждет путника в конце пути над алтарем. Дева Мария с младенцем Христом — символ Мировой Души неоплатоников и средневековых алхимиков, символ чистой души человека, рождающей духовный свет. Богородица — покровительница мореплавателей и странников, но не только тех, кто измеряет свой путь милями. В соборе она, подобно египетской Исиде, богини магии и любви, покровительствует тем, чей путь измеряется движениями сердца. Собор — корабль, плывущий среди безмолвия небесных звезд и среди суеты и гомона земного. Великая книга для тех, кто умеет читать. Свет для тех, кто видит. Слово для тех, кто слышит.

* * *

Вечные корни, скрытые от нашего взора, дали свой прекрасный побег — готику. С тех давних пор до нынешнего дня миновала еще одна тысяча лет. А что же те древние корни? Живы ли они? И если да, то как и где их искать?

Предполагают, что термин «готика» впервые употребил Рафаэль, докладывая папе римскому Льву X о ходе строительства собора Святого Петра (ок. 1520), — как синоним «варварской архитектуры», противопоставив ее «римской», как уничижительное обозначение всего средневекового искусства. Вначале его применяли для обозначения неправильной, искаженной латыни.

Слова «готика», «готический» (французское gothique, немецкое gotisch, итальянское gotico) восходят к латинскому gothi, среднелатинскому gotthus, греческому gothos, образовавшимся, в свою очередь, от древневерхненемецкого gaut — «исток» (эта часть слова входит в название реки Gautelfr, буквально «готский», «принадлежащий племени готов»).

Слово gothique сходно со словом goetique, и возможно, это сходство не ограничивается только звучанием. Есть версия, что понятия gothique — «готическое» и goetique — «магическое» тесно связаны. А art gothique, то есть «готическое искусство», является орфографической деформацией argotique — «жаргонный». Собор — произведение арготического искусства. Толковые словари объясняют, что жаргон, или арго, — это особый язык определенной группы людей, не желающих, чтобы их понимали другие; на этом языке говорили потомки аргонавтов (argonautes), плававших за золотым руном на корабле «Арго». Таким образом, арго, или art gothique, — символический язык посвященных, людей, ищущих мудрости и совершенства.

Витражные розы

Их называли «глазами небес»… Огромные, более 10 метров в диаметре, витражные окна-розы словно стягивают к центру, к единой точке под сводом, все элементы фасада готического собора. Казалось бы, их идеальная круглая форма должна разрушать вертикальную заостренность и устремленность к небу готических элементов. Но нет, благодаря особому мастерству строителей витражная роза наряду со стрельчатой аркой и нервюрным сводом стала знаковым элементом готики, выразив ее главные идеи и принципы, и ушла вместе с ней, оставшись чужой для других архитектурных систем.

Роза — один из древнейших образов божественной красоты и гармонии мироздания. Ее лепестки — это бесконечное множество миров, разворачивающихся из одного центра и создающих круг, идеальную, совершенную форму. Разрозненные элементы мира собраны в одно целое, где нет ничего недостойного или второстепенного: «В делах Божиих ни множество не умаляет величия, ни величие не ограничивает множество… дабы когда ты взглянешь на целое, ты вместе с тем дивился и каждой ее части» (Гуго Сен-Викторский). В этом смысле витражная роза подобна восточной мандале, священному символу Вселенной.

^{Витражные окна-розы}

В алхимии красная и белая розы символизируют два первоначала — серу и ртуть, а rosarium — это алхимическая работа, во время которой рождается вечное и умирает тленное. Одно из значений готической розы в алхимическом ключе — это движение материи, ее трансформация от действия огня, но не физического, а тайного, философского — источника всех истинных превращений.

И конечно же, роза — вечный символ любви. Любви, не имеющей преград, любви, побеждающей смерть, любви жертвенной, отдающей. Поэтому роза на фасаде собора — символ Богоматери, «розы без шипов», светлой розы, что росла когда-то в эдеме. Она, вместившая в себя и родившая Бога, стала олицетворением преображенной материи, пропитанной духовным светом.

Готические розы хотя и создавались по единому канону (ярко выраженный центр и расположенные вокруг по концентрическим орбитам клейма), всегда отличались тематически и неповторимым цветовым решением.

Большая фасадная роза западной стены Шартрского собора (1145) основана на теме Страшного суда, в ее центре — Судия-Христос; южная роза (1230) напоминает об Апокалипсисе, а северная посвящена Богоматери.

Окно-роза собора в Лозанне изображает структуру мироздания, как ее представляли в то время: Солнце, Луна, знаки Зодиака, четыре стихии, пронизывающие Вселенную; образы времен года и видов работ, связанных с месяцами, отражают бег времени.

И еще одна удивительно красивая грань символики готической розы — потенциальная красота всего витража и каждого его кусочка становится явной только в тот миг, когда витраж озаряется, наполняется светом. При взгляде на фасад снаружи роза предстает как геометрическая фигура, четко очерченная, имеющая фиксированный центр, хорошо различаемая посреди пышного многообразия динамичных линий собора. Но внутри храма, видимая против света, роза лишается всякой материальности — каркас превращается в бесплотный узор; здесь уже царствует не форма, а свет. Так, изменяя свою позицию и точку зрения, от любования внешней красотой обращаясь к созерцанию внутренней божественной гармонии, человек постепенно меняет и свой взгляд на мир, приближаясь к истине. Это — одно из высших таинств, принесенных в мир готическим искусством.

Химеры и горгульи

Однажды, рассказывает старинная французская легенда, близ Руана поселился дракон по имени Ла Горгуль. Держа в страхе всех горожан, дракон требовал, чтобы каждый год ему приносили в жертву девственницу. Хотя хитрые французы и умудрялись подсовывать ему преступников, все же это были годы тяжелой дани. И вот однажды в Руан приехал священник по имени Романус. Узнав о кровожадном драконе, он пообещал руанцам избавить их от ужасного соседства, взамен же попросил построить в городе храм. Когда дракон был повержен, расторопные руанцы сожгли его, однако шею и голову Ла Горгуля, закаленные его огненным дыханием, уничтожить не смогли. Тогда решено было разместить их на крыше нового храма как предупреждение всем чудовищам и в память о славном подвиге Романуса.

Сегодня горгульи и химеры, каменные полуфигуры фантастических существ, можно видеть на стенах соборов многих стран Европы. Химеры получили свое имя от имени злобного порождения темных сил — чудовищной Химеры древних мифов Греции (греческое chimaira), хотя внешне они не схожи. Химера эллинов, рожденная Ехидной и Тифоном, представлялась чудовищем с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом дракона. Химеры соборов — это фантастические существа, иногда напоминающие животных или птиц, иногда людей или гномов. Хотя их гримасы и позы иногда устрашают, все же они больше схожи с древними оберегами. Как драконья голова на носу дракара (ладьи викингов) хранила корабль от злых сил, так и эти персонажи языческих легенд и преданий оберегают собор от проникновения в него всего темного и недоброго. Это духи народной веры, духи Природы, которые слушаются Христа и Богоматерь, помогают людям, не требуя ничего взамен. Это чудесные помощники из народных преданий и волшебных сказок.

Строителями готических шедевров двигала вера в чудесное и сверхъестественное, столь свойственная Средневековью. Они были алхимиками, магами, хранителями древней тайной мудрости. Они не только верили в существование невидимого, но были способны призывать силы Природы. «В те времена, — пишет Х. А. Ливрага в своей книге „Элементалы — духи Природы“, — когда существовали Братства мастеров и цехи ремесленников, когда труд не был механизирован, когда люди выполняли свою работу с подлинным вдохновением — как это всегда делали настоящие мастера, — маленькие гномы были их товарищами и невидимыми помощниками». Например, собор Парижской Богоматери, заложенный епископом Морисом де Сюлли, строился 19 лет. При высоте здания 211 метров быстрота, с которой он был возведен, казалась знаком божественного вмешательства. По преданию, на помощь мастерам, строившим Нотр-Дам, пришли прекрасные юноши, которые не принимали награды за свои труды. В день, когда собор был освящен, они растаяли в воздухе, а монсеньору де Сюлли в то же время было видение: юноши парили в небе над храмом, подобно ангелам.

Этот собор пережил многое, но и по сей день он вдохновляет своей красотой. Его горгульи и химеры — самые знаменитые представители своего замечательного племени. Парижане считают, что именно в них запечатлена душа собора, показано все разнообразие его сущностей — мечтающих, насмешливых, устрашающих, меланхоличных, погруженных в себя, всматривающихся вдаль… Эти задумчивые демоны уже много веков наблюдают за суетящимися далеко внизу человечками. Демоны, преображенные в ангелов. «Химера» на языке каббалы означает «мать света». Они охраняют гармонию и свет внутреннего пространства собора. Они хранят таинство трансформации пороков в добродетели в душе человека, идущего по пути. Они хранят принцип возвышения в человеке божественного начала над животным.

Путь к Граалю

Жизненный путь обычного человека ведет от рождения к смерти. Путь паломника в соборе, от западного портала к его алтарной части, напротив, есть символическое странствие от смерти к новому рождению, переход от конечного, тленного и суетного к поиску смысла жизни, символом которого в средневековой Европе стал святой Грааль.

В своем странствии ищущий проходит три этапа, суть которых ученые-алхимики обозначили в символических именах нигредо, альбедо и рубедо — Черное, Белое и Красное дело. Во внутреннем пространстве собора эти этапы являются путнику в образе трех столов: круглого, квадратного и прямоугольного, или стола Тайной вечери.

Круглый стол являет себя в лабиринте на плиточном полу собора. Этот этап символизирует встречу человека с собственной «теневой» стороной — недостатками, пороками, слабостями. Задача человека — подобно Тезею, вступить в сражение с Минотавром за обладание центром лабиринта, то есть собственным сердцем, собственной сокровенной сутью.

На втором этапе человека ждут испытания, проходя которые он должен научиться приводить в гармонию голос разума и голос сердца и не увлекаться интеллектуальным познанием, тем самым лишая себя возможности обрести подлинную мудрость. Этот этап запечатлен в чередовании черных и белых клеток на полу собора, похожих на шахматную доску.

^{Видение Святого Грааля. Франция, XV век}

^{София-Алхимия на главном портале собора Нотр-Дам в Париже}

^{Сидящая на троне величественная женская фигура достигает своей головой облаков. В ее левой руке скипетр, атрибут царской власти, ибо алхимия — «Царское искусство». В правой руке она держит две книги: та, что обращена к зрителю, открыта — это символ экзотерического, или общедоступного, профанного знания; вторая книга закрыта — символ знания эзотерического, внутреннего, сакрального, знания сердца, а не головы. Перед собой София поддерживает лестницу с девятью ступенями, опирающуюся на ее грудь. Лестница указывает на трудный путь восхождения, а девять стадий этого пути. А также — на лестницу Иакова, символ девяти небесных иерархий, принятых в христианстве.}

На третьем, решающем этапе человек встречается с самим собой, со своим божественным «Я». Этот этап открывает цель пути, смысл существования, помогает человеку ясно увидеть свою миссию. Этот стол, стол Тайной вечери со стоящей на нем чашей святого причастия, не открывается физическому зрению, его могут созерцать лишь глаза души.

Весь путь проходит под покровительством астрологических символов семи планет, которые, по сути, есть семь законов, руководящих миром и человеком. Начинается путь с «таинства первого шага», с решимости вступить на непростую стезю поиска мудрости. В этот момент человеком владеет Марс, планета решительного действия, новых начал и пробивания путей. В кульминации, в средокрестии собора, человека ведет Солнце, наделяя его героическим духом и готовя к решающей битве. Конец пути знаменуется встречей в алтарной части с принципами Юпитера и Сатурна. Юпитер обещает щедрые дары, которые получит каждый, кто осмелится пройти путь до конца, раскрывая внутренние потенциалы, которые можно еще назвать Божьим даром. И в тот же миг беспощадный ко всему тленному Сатурн-Время требует от путника подвести итоги путешествия и собрать плоды, горькие и сладкие, чтобы ни один из прожитых уроков не был забыт.

Литература

Э. Панофски «Готическая архитектура и схоластика»

Псевдо-Дионисий Ареопагит «О небесной иерархии»

Фулканелли «Тайны готических соборов»

Х. А. Ливрага «Теологический символизм»

Обычно Возрождением принято называть период истории Западной Европы с XIV по XVI век. И это особое, неповторимое, невероятное время еще и сегодня рождает множество дискуссией среди ученых.

Несомненно одно: это была «весна» человечества, попытка вернуть давно ушедшие древние вещи, дать им новую жизнь. Это был своего рода протест против всего средневекового — через возрождение древней философии, литературы и искусства. В средние века всеми сторонами жизни человека безраздельно управляла церковь, и все, что отклонялось от ее генеральной линии, считалось ересью. Возрождение охватило все — от государства и религии до искусства и науки. Появились новые формы, делались открытия… Но кроме смены внешних форм было еще что-то неуловимое — некое состояние, дух, характер, отличающий это время от всего остального.

В эпоху Возрождения люди считали, что микрокосм и Вселенная тождественны: все действует согласно одним и тем же законам, которые можно применять и к атому, и к человеку, и к звезде. И если дать волю воображению, то можно представить, что человечество составляет одно великое живое существо, которое, как и любой из нас, рождается и возрождается, растет, стареет и умирает. Каждая новая цивилизация, государство, культура — это своего рода новое рождение, новая ступенька великой Лестницы Жизни.

^{Фреска К. Росселли}

^{Рафаэль Санти. Афинская школа}

Поворачивается Колесо Истории, и на смену старым временам приходят новые. Существует таинство рождения любой цивилизации и культуры. Существуют свои периоды возрождения — от Древнего Египта и Греции до средневековой Европы и Востока. У каждого свои неповторимые черты, но при этом есть и много общих.

Сейчас в воздухе чувствуется дыхание очередной «весны» истории.

* * *

Любое возрождение — это своего рода «точка поворота» истории, момент, когда уходит старое и рождается что-то новое, а точнее, возвращается то, что когда-то уже было.

«Точка поворота» имеет свои знамения. Одно из них — это разрушение старых, привычных, уже отживших форм и стереотипов на уровне государства и человека. Другое — появление первых ростков чего-то нового: новых форм религии, нового подхода к Богу, человеку и природе.

Одной из ярких форм Возрождения была религиозная Реформация. В ее задачи входила отмена индульгенций, которые к XV веку достигли колоссальных масштабов: имея деньги, можно было «окупить» любые прегрешения и даже заранее «оплатить» будущие (нечто наподобие талона на приобретения товара). И, кроме того, стояла задача трансформировать церковь с ее консерватизмом, с чрезвычайно громоздкими и сложными обрядами, непонятными для большинства людей, дать человеку возможность не столько замаливать грехи, сколько научиться их искупать своими делами, трудом, поиском пути к Богу. реформация породила целую волну религиозных войн, длившихся не одно столетие и унесших не одну тысячу человеческих жизней. Это было подобно вскрытию застаревшей раны, которое несет много страданий, но приводит к выздоровлению.

Другой формой Возрождения стало обращение к «давно забытому старому» — к античной литературе, канонам искусства, научным представлениям, античной философии. В жизнь снова вернулись учения древних философов, которые считались еретическими или сильно искажались богословами. Вернулся «чистый» латинский язык в противовес «вульгарной», как ее называли гуманисты, средневековой латыни. Родился новый тип ученого, философа и поэта, получивший название гуманиста (от studia humanitatis — гуманитарные науки, науки, посвященные собственно человеку, смыслу его жизни, а не очередному доказательству факта из Священного писания).

Все античное не просто усиленно изучалось, а стало чрезвычайно модным. Конечно, не обошлось без своего рода анекдотических ситуаций и абсурда. Чего стоил богатый флорентиец Николо Николи, который не был ни правителем, ни воином, ни поэтом, но полностью изолировался от своего времени и создал в доме свой маленький античный «рай», говорил исключительно на латыни, носил римскую тогу, ел только с античной посуды, окружил себя античными статуями, собрал великолепную библиотеку и т. д. Или правитель города Римини Малатеста. Он был известен как знаток античных наук и искусств, организовал кружок филологов, а в свободное время любил посещать своих недругов, чьи семьи вскоре после такого визита погибали. Стала хрестоматийной история, когда войска Малатесты, собиравшегося захватить Флоренцию, были остановлены одной только речью канцлера Флоренции, составленной на латыни и по всем законам ораторского искусства. Это далеко не исключение.

Возрождение как кульминация и одновременно завершение средневековья стало временем очень сильных противоречий. Было бы опрометчиво считать эту эпоху чем-то рафинированно-прекрасным, преисполненным гармонии, как иногда хочется думать, глядя на прекрасные статуи и картины.

Если попытаться представить себе образ эпохи Возрождения, то это будет весна. Весна, когда порывы ветра разгоняют серые тучи и дают дорогу солнцу, когда начинает двигаться лед, когда тает снег и из-под него пробивается новая трава. После однотонности и застывшей гармонии зимы так много красок, движения, но много и грязи. Это Весна времени. Все происходит слишком сильно, всего слишком много.

Абсурд доходит до крайности. Люди доходят до крайности. Это момент истории, когда ценится напряжение духа, открытость судьбе и сумасшествие — все, что превосходит человеческие возможности. Флорентиец Пико дела Мирандола публикует 900 тезисов по всем областям знания и берется защищать их в диспуте со всеми учеными мира. Марсилио Фичино переводит с древнегреческого практически всего Платона, Плотина, неоплатоников, возрождает Платоновскую академию, в течение долгого времени привлекавшую лучшие умы и лучшие души Возрождения. Колумб открывает Америку, Галилей, Коперник, Джордано Бруно потрясают основы средневековой науки и представления о Вселенной. Леонардо да Винчи не только пишет великолепные полотна, но и проводит научные исследования в области медицины, оптики, аэродинамики, строит боевые машины.

И приблизительно в то же время правитель Милана Бернардо Висконти строит великолепный замок для своих пятисот псов, и еще несколько сотен раздаются жителям Милана. Причем если у кого-то собака умирала, его ждала смерть. Это эпоха, когда сосуществуют Титаны духа, будущей науки и искусства и «титаны» зла. Иногда в одном человеке уживались талантливый государственный деятель, вдохновенный поэт и величайший злодей.

Такое впечатление, что все стремятся успеть гораздо больше, живут интенсивнее, чем это представляется возможным. И если в средневековье жизнь неторопливо и вяло, то здесь бурлит мощная, неуправляемая стихия. Это время Титанов по силе мысли, духу, страсти, учености и многосторонности.

* * *

Увлечение античными материями не составляло единственную цель этого времени. Не одно поколение ученых задается вопросом, было ли это возвратом к старым формам, своего рода сентиментальным прощанием с прекрасной и ушедшей в прошлое античностью, «золотым веком» человечества, или же только формой, за которой стояло нечто другое.

Импульс Возрождения затронул всех по-разному. Подобно тому как в экстремальной ситуации у людей проявляется самое существенное: сила или слабость, жестокость или доброта, — так же было и в ту эпоху. История не помнит другого времени, которое породило бы так много великих злодеев и так много великих талантов.

Кто-то окружил себя статуями, древними фолиантами и стал считать истинным продолжателем идей великого Рима. Для кого-то это было возрождение латинского языка и создание новой грамматики. Для кого-то — возможность потакать всем своим прихотям, пользуясь свободой и вседозволенностью эпохи, и делать это с королевским размахом. Для кого-то — открытие новых законов. Для кого-то — возможность собрать все жемчужины мудрости и красоты древности и вернуть их к жизни — быть может, даже не для современников, а для тех, кто придет позже, — снова принести в мир понимание Прекрасного, заставить людей думать, искать свой путь.

Но в любом случае это было возвращение к человеку. Попытка ответить на извечные вопросы: для чего существует человек? Какова его ценность? Каково его место в этом мире?

И каждый отвечал по-своему. Философ-мастер — через отображение красоты человеческого тела на картинах и в статуях. (Конечно, человек грешен, но посмотрите, как он прекрасен, ведь он лучшее творение Бога!) Через появление другой, более «реалистичной» перспективы. На средневековых картинах большую величину имел тот, кто имел большее значение, поэтому ангел изображался больше, чем царь, а тот, в свою очередь, больше, чем простой человек. Картины Возрождения напоминают бесконечное стремление к идеалу, расположенному за линией горизонта.

Философ-ученый искал, изучая законы человека и природы. Ведь нет такого уголка во Вселенной, куда не смог бы заглянуть пытливый ум исследователя. Нет такого опыта, который не смог бы перенять и применить ученый. В эпоху Возрождения особо ценится человеческий опыт, а не только изучение и подтверждение признанных авторитетов, как это было в средневековой философии. Леонардо, Парацельс, Бэкон подчеркивают необходимость обретения собственного опыта понимания мира, без которого человек похож на попугая, лишь повторяющего уже сказанное другими.

В мир возвращаются древние представления о вселенной и человеке. Как это ни парадоксально, средневековый человек ощущал себя, с одной стороны, изначально нечистым и грешным, и только покаяние и смиренная богоугодная жизнь могли спасти его душу. А с другой стороны, он был единственным и в своем роде неповторимым, любимое «блудное» дитя Господне, своего рода центр мира, на котором сосредоточено внимание добрых и злых сил. Но Коперник ломает представление о Земле как о центре Вселенной. А дальше Николай Кузанский и Джордано Бруно окончательно разрушают основы средневековой науки, доказав, что Вселенная вообще не имеет центра и населена другими живыми мирами и другими живыми существами (кстати, эта теория еще до сих пор ждет своего подтверждения).

Человек перестает быть одиноким в этом мире, одиноким и исключительным. И в то же время он становится свободным в своем выборе пути. Отныне все зависит не от набожной жизни, а от способности искать свой путь к Богу, делать собственные шаги, исправлять собственные ошибки. Он сам, по словам философов Возрождения, может стать ниже земных тварей, но может стать и выше ангелов. Все зависит от его собственных усилий. Представьте, насколько это потрясло все основы средневековой науки, богословия и этики.

Величайший врач, философ и мистик Парацельс учил своих учеников ответственности перед миром. Не только звезды способны влиять на человека, но и человек — на звезды и на то, что происходит на земле. Через свои поступки, мысли и желания он способен как отравлять все, что его окружает, так и нести исцеление. Это 400–500 лет назад. Что же говорить о нашем веке?

Вселенная человека эпохи Возрождения — красивая, одушевленная, одухотворенная. Одним из античных учений, имевших огромное значение в Возрождении, было учение о Мировой Душе — некоей тонкой, невидимой субстанции, пронизывающей и оживляющей весь космос. И нет ни одной частицы, от атома до звезды, которая была бы мертвой и не обладала бы собственным внутренним импульсом к движению и изменению. Мировая душа объединяет по принципу симпатии разные существа во Вселенной. И вовсе не абсурдно мнение, что существуют родственные души (своего рода духовные семьи) и что у каждого человека есть своя звезда.

Космос живой, он дышит, развивается. В нем нет места случайности, природа закономерна и достойна подражания. Видимо, отсюда родилось одно из основополагающих представлений эпохи Возрождения о человеке-творце как о маленьком подобии Бога-Творца. О том, что у человека в этом мире есть своя особая миссия — находить, изучать законы Божественной гармонии и помогать Отцу в деле создания совершенной и гармоничной Вселенной. Природа — учитель и образец для подражания. Но задача человека — не копировать уже существующее, а создавать на его основе другое, более прекрасное и совершенное. Это может показаться наивной попыткой возвыситься над Богом, но это не так. Это лишь исполнение предназначения человека и гордость сына, который своим мастерством и энтузиазмом может порадовать своего Отца. При всем кажущемся антропоцентризме, интересе к личности и проблемам человека люди Возрождения не были атеистами и не ставили задачу превзойти Бога.

Пышность и великолепие дворцов. Изобилие архитектурных форм. Завитушки, золото, фейерверки, немыслимые карнавалы и развлечения. Кринолины, кружева, банты, веера, изысканные позы менуэта. Такой мы представляем эпоху барокко.

Но почему же в это время появились такие глубокие композиторы, как Иоганн Себастьян Бах и Антонио Вивальди, мыслители Блез Паскаль и Рене Декарт, ведь они задавались отнюдь не праздными вопросами бытия?

Быть может, мы совсем не знаем барокко?

Эпоха барокко, если сравнивать ее с этапами жизни человека, напоминает подростковый период. Помните — огромное желание дойти до всего своим путем, отвергая опыт старших, испытать и убедиться самостоятельно. Помните — вера в идеал, в добро и справедливость, сменяющаяся горьким отчаянием, разочарованием и осознанием несовершенства мира. Порой это рождало протест против всего принятого и установленного кем-то другим. И как юность за экзотичностью и яркими красками внешнего вида прячет свою неуверенность и растерянность, так и человек эпохи барокко за буйством и пышностью форм, карнавалами, театральными масками и строгостью церемониала прятал свою ранимую, мятущуюся душу, искал утраченную гармонию и согласие, стремился вновь обрести Бога в своем сердце.

^{Караваджо. Преображение святого Павла}

До звезд молитва превознесена. Стареют ангелы, а человек Юнеет; пусть душа изъязвлена, Но небо завоевано навек. Машины против Бога. Власть греха. Христовы раны вновь кровоточат. Отброшен старый мир, как шелуха, От стольких перемен трепещет ад. Все: нежность, радость, доброта и мир — Ждет манны с неба, славит чудеса, Предвидя в будущем роскошный пир И райских птиц. Ветшают небеса. Над звездами гремят колокола. Душа в крови, но разум обрела. Джордж Герберт «Церковная молитва»

Как будто пошатнулось что-то в человеке. Крик, вырвавшийся из груди, запечатлело зеркало времен.

Не правда ли, эта эпоха чем-то похожа и на нашу?

В чем искать опору?

С конца XVI до начала XVIII века Западная Европа переживает один из интенсивных и одновременно драматических периодов своей истории. Непрекращающиеся войны, эпидемии чумы, религиозные конфликты вызывают в человеке чувство растерянности, рождают сомнения, суеверия и страхи.

Реформация церкви делит христианскую Европу на два лагеря — католиков и протестантов. Все более обостряющаяся вражда между ними переходит в Тридцатилетнюю войну. К середине XVII века она уносит жизни половины населения Германии. Незыблемые церковные постулаты рассыпаются в прах. Борьба за спасение душ превращается в завоевание политической власти над Европой. Понятие очищения души теряет свое значение: искупление грехов в виде индульгенции теперь можно купить на любом рынке.

Столь глобальные перемены и потрясения толкают человека к поиску новой внутренней опоры. С уходом эпохи Ренессанса он почувствовал себя одиноко в этом оставленном Богом мире. Не потому, что Бог забыл о человеке, а, скорее, потому, что человек оторвал свой взор от мира небесного и устремил его к миру земному, полному страданий и боли. И если раньше Бог был Отцом, к которому обращались за советом, который направлял все действия и поступки, то теперь человеку предстояло идти самому и вновь выстроить внутри себя лестницу, найти путь, по которому он смог бы прийти к согласию с самим собой и с Небом.

Человек барокко не мог не страдать, задаваясь извечным вопросом «кто я?» и не находя на него ответа: «Пусть человек… подумает о себе и сравнит свое существо со всем сущим, пусть почувствует, как он затерян в этом глухом углу Вселенной, и, выглядывая из чулана, отведенного ему под жилье, — я имею в виду зримый мир, — пусть уразумеет, чего стоит наша Земля со всеми ее державами и городами и, наконец, чего стоит он сам. Человек в бесконечности — что он значит?» — писал Блез Паскаль.

Контраст между миром земным, наполненным болью и страданиями, и миром небесным, с его недостижимой гармонией и порядком, рождал противоречия и вопросы. Само время заставляло человека повзрослеть и стать самостоятельным, обрести свое мнение и точку зрения, свой стержень. Люди, сильные духом, находили опору внутри себя, в своей вере в идеалы, в Бога. Но это был тернистый путь, путь проб и ошибок. Тот, кто не находил внутренней опоры, испытывал горькое разочарование в жизни, его уделом становилось отчаяние.

Я в одиночестве безмолвном пребываю. Среди болот брожу, блуждаю средь лесов. То слышу пенье птах, то внемлю крику сов, Вершины голых скал вдали обозреваю, Вельмож не признаю, о черни забываю, Стараюсь разгадать прощальный бой часов, Понять несбыточность надежд, мечтаний, снов, Но их осуществить судьбу не призываю. Холодный, темный лес, пещера, череп, кость — Все говорит о том, что я на свете гость, Что не избегну я ни немощи, ни тлена. Заброшенный пустырь, замшелая стена, Признаюсь, любы мне… Что ж, плоть обречена. Но все равно душа бессмертна и нетленна!.. Андреас Грифиус «Одиночество» Во власти Фортуны

Неслучайно тема Фортуны — судьбы, которая бросает человека в бушующее море жизни, — становится одной из главных в это время. Человек не властен над своей жизнью. Может быть, поэтому почти в каждом своем произведении Шекспир, писавший на рубеже XVI–XVII веков, с такой иронией упоминает «старушку Фортуну», противопоставляя ей человека, сильного своими добродетелями:

…В тебе есть цельность. Все выстрадав, ты сам не пострадал. Ты сносишь все и равно благодарен Судьбе за гнев и милости. Блажен, В ком кровь и ум такого же состава. Он не рожок под пальцами судьбы, Чтоб петь, смотря какой откроют клапан. Кто выше страсти? Дай его сюда, Я в сердце заключу его с тобою, Нет, даже в сердце сердца. «Гамлет»

Бенедикт Спиноза утверждал: «Человеческое бессилие в укрощении и ограничении аффектов я называю рабством. Ибо человек, подверженный аффектам, уже не владеет сам собой, но находится в руках фортуны (курсив мой. — Ю. М.), и притом в такой степени, что он, хотя и видит перед собой лучшее, однако принужден следовать худшему».

Жизнь есть сон

Однако, испытывая страх перед судьбой, злым роком, человек одновременно начал ощущать себя гражданином мира. Если Ренессанс стал эпохой географических открытий, то барокко можно назвать временем их активного освоения и прокладывания новых путей. Оно открыло эпоху рабовладения и морских баталий между государствами за право обладания новыми землями — колониями. Европеец почувствовал себя не романтическим первооткрывателем, а хозяином, завоевателем нового мира.

Человек барокко пытался утвердиться, почувствовать собственную значимость во всем — и стремился к обладанию властью, богатством, силой. Но эта значимость зачастую принимала гипертрофированные формы: если праздник — то грандиозное театральное действие, карнавал, не стихающий несколько дней. «Жизнь напоказ» — так можно определить одну из граней этой эпохи.

Но была и другая, скрытая от посторонних глаз внутренняя жизнь одинокого человека. И как ее отражение во дворцах, среди пышных, поражающих великолепием залов, в это время появляются комнаты уединения — на фоне остальных интерьеров они смотрелись как настоящие кельи. Сюда не допускались любопытные. Здесь человек оставался наедине с собой, здесь он снимал все маски и отбрасывал все условности, становился таким, каким был на самом деле.

Моя душа, ядро земли греховной, Мятежным силам отдаваясь в плен, Ты изнываешь от нужды духовной И тратишься на роспись внешних стен… Уильям Шекспир «Сонет 146»

Жизнь человека барокко больше походила на театральное действие, в котором каждый играл какую-то роль, а театр — на повседневную жизнь. В своих пьесах Мольер и Расин раскрывали характеры героев, изобличая недостатки человеческие, старательно спрятанные под модными одеждами.

«Жизнь есть сон» — само название пьесы Педро Кальдерона как нельзя лучше отражало суть эпохи. Мартин Опиц, поэт того времени, писал:

Все это — сон пустой!.. И до чего ж охота Средь бренности найти незыблемое что-то, Что не могло б уйти, рассыпаться, утечь, Чего вовек нельзя ни утопить, ни сжечь. Разрушит враг твой дом, твой замок уничтожит, Но мужество твое он обстрелять не может. Он храм опустошит, разрушит. Что с того? Твоя душа — приют для Бога твоего. «Слово утешения средь бедствий войны» «Все наше достоинство — в способности мыслить»

«Весь мир — это вечные качели. Даже устойчивость — и она не что иное, как ослабленное и замедленное качание», — утверждал Мишель Монтень.

Дуальность и противоречие — вот основные черты эпохи барокко, которая воспринимала мир в противопоставлении материального и духовного, природного и божественного, разума и чувства.

В философии разгорается борьба двух принципиально противоположных учений — метафизики и материализма. Рене Декарт утверждает, что единство мира в разуме. Томас Гоббс — что единство в материи, а все духовное есть суть материи. Бенедикт Спиноза находит единство в понимании Бога, объединяющего духовный и материальный мир. Блез Паскаль ищет его в любви, источнике благородного поведения. А Мишель Монтень пишет: «Жизнь сама по себе — ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили ее». Все философы будто пытаются ответить на один-единственный безмолвный вопрос человека барокко: во что верить? Слова Декарта «Я мыслю, следовательно, я существую» становятся девизом эпохи и фактически определяют будущее. Лишь собственному опыту можно доверять, и лишь разум — самый надежный инструмент познания мира и самого себя!

…Уходило в прошлое время человека-творца, уподобившегося Богу, приближалось время человека Просвещения — человека-хозяина, все знающего и все понимающего. А между ними стоял истерзанный вопросами и сомнениями человек эпохи барокко.

Похоже, он нашел ответ на вопрос «во что верить?». Разум определил дальнейший путь познания себя и мира… Но невольно приходит на ум — а был ли другой ответ? Могла ли история пойти по другому пути?

Если мы вновь проведем параллель с человеческой жизнью, окажется, что все шло своим чередом, ведь в юности мы учимся совершать сознательные действия, сознательно выбирать, то есть пользоваться своим разумом. Несколькими годами позже наступает возраст, когда человек должен сделать важный выбор между материальным и духовным и определить свои жизненные ценности и приоритеты. И вот тут бы не промахнуться…

Во имя Бога

В эпоху барокко предпринимаются многочисленные попытки объединить рациональное и метафизическое — опыт и божественную природу всего сущего, первопричину всех явлений.

Так, розенкрейцеры, пытаясь преодолеть противоречия между экспериментальной наукой и теологией, призывают создать новое искусство, новую этику и новую науку как синтез древних знаний: алхимии, магии, каббалы — и «посвятить жизнь истинной философии во имя служения миру».

В науке Ньютон и Кеплер свои гениальные открытия совершают отталкиваясь от философских представлений о природе. И уже в математических расчетах и опытах находят им подтверждение. А не наоборот!

В музыке самые прекрасные композиторы — Бах, Вивальди, Перселл, Гендель — творят во имя Бога, соединяя в прекраснейший союз разум и чувства.

Твоя душа — приют для Бога твоего. …На крыльях разума из темной нашей чащи Она возносится над всем, что преходяще. Бог чтит ее одну. Ей велено судьбой Быть нам владычицей и никогда — рабой! Мартин Опиц «Слово утешения средь бедствий войны»

Может быть, в этом прекрасном созвучии разума, не потерявшего чувств, не потерявшего любви и стремления вновь обрести Бога, и чувств, воспитанных и облагороженных разумом, и заключается загадка барокко?

Они осмелились сломать традиционные каноны английской живописи и устояли под огнем нападок, выдержали экзамен времени. Они стремились к красоте, истинности и свободе и называли себя братством. Братством под необычным и даже немного смешным именем — «прерафаэлиты».

Их дебют состоялся в 1849 году. На свободной выставке в Гайд-парке появились работы трех художников, написанные в необычном, нетрадиционном стиле.

«Детство Богоматери», «Изабелла» и «Риенци» — так назывались эти три картины. Они были удачно проданы, и художники посчитали, что имеют силы и право пойти в живописи своим, никому не ведомым доселе путем. Казалось, ничто не предвещало той грозы, что уже очень скоро обрушилась на их головы…

Все началось с картины «Благовещение» Россетти, которую критики дружно назвали «возмутительной». Да как это можно — соединять несоединимое: архаичный стиль, чистой воды натурализм и сложную религиозную символику?!

^{Д. Э. Миллес. Христос в доме своих родителей}

^{Д. Э. Миллес. Лоренцо и Изабелла}

Когда же публика увидела картину Миллеса «Христос в плотницкой мастерской», в хоре критических голосов послышалась ярость. Секретом новоявленного братства объявили претенциозную наглость, а реализм нового стиля — кощунством. Все это наделало столько шума, что картину сняли со стены, чтобы представить лично королеве Виктории.

Самая знаменитая обличительная речь прозвучала от Чарльза Диккенса. «Этот странный беспорядок духа и зрения, доходя до абсурда, продолжает постоянно нарастать среди молодых художников, называющих себя „Братством прерафаэлитов“. Кажется, их вера состоит из полного неприятия общеизвестных канонов перспективы и законов игры света и тени, в извращении понятия красоты форм». И далее: «Поскольку мы не в состоянии помешать этим людям тратить понапрасну свой талант на уродство и суету, публика имеет право потребовать, чтобы эти оскорбляющие глаз картины прекратили выставляться как примеры мятежного характера этих художников, которые впали в детство своей профессии».

Опубликованные в газете «Таймс» слова знаменитого писателя, казалось, способны были смести только что заявивших о себе художников с лица земли…

Поначалу их было трое. Джон Эверетт Миллес, Уильям Холман Хант и Данте Габриэль Россетти. Они встретились в Школе изящных искусств Королевской академии, где родилась их дружба, что вписала прекрасную страницу в историю изобразительного искусства.

Молодые люди были с характером. Хант прошел огонь и воду, прежде чем убедил семью в своем художественном призвании. Миллес стал самым молодым студентом, когда-либо принятым в академию. Ему было 11 лет. Россетти, сын итальянского политического ссыльного из Неаполя, к моменту встречи не был примерным студентом, но переводил итальянских поэтов XII–XIV веков.

Втроем они решили сказать новое слово в английской живописи, которая, как им представлялось, совсем завязла в скуке, жанровых рамках, условностях и повторениях: пейзажи, бытовая живопись, портреты…

Да и вообще молодые художники ополчились не только на своих соотечественников англичан. Они критиковали Рафаэля и Рубенса. И вовсе дерзнули утверждать, что последние три сотни лет художественного воспитания следовало бы признать ошибкой!

За образец они решили взять средневековое искусство. В произведениях Джотто и Гиберти молодые художники, которых вскоре стало семеро, нашли для себя то, чего раньше не видели. Что-то сильное и вечно правдивое…

Учителя объявили их потерянными навсегда, товарищи по классу осмеивали, но «отщепенцы» были верны избранному пути.

Родилось братство «прерафаэлитов». Они решили ставить на картинах буквы PRB в виде криптограмм, которые могли понять лишь некоторые посвященные. Точно так же стали подписывать письма…

Цели, декларированные молодыми художниками, были наивны и искренни:

«Иметь оригинальные идеи.

Внимательно изучать природу, чтобы уметь ее выразить. Любить в искусстве прошлого все серьезное, прямое и искреннее и, наоборот, отбрасывать все банальное, самодовольное и рутинное».

Уильям Хант подвел тому итог: «Короче говоря, нам было нужно новое и более смелое английское искусство, которое заставило бы людей размышлять».

^{Э. К. Берн-Джонс. Рыцари отправляются на поиски святого Грааля}

В самый разгар нещадной критики всей этой «прерафаэлитской ереси», внезапно и некстати явившей себя на сцене чинного и спокойного английского изобразительного искусства, у молодых художников неожиданно появился сторонник и защитник. Весомый, значительный, уважаемый. Джон Рескин. Его авторитет в художественной среде был неоспорим.

«Утверждалось, что они не владеют перспективой, и эта критика исходила от людей, которые понимали в перспективе не больше, чем в астрологии. Утверждалось, что они грешат против настоящей правды, и это мнение было выдвинуто критиками, которые никогда не нарисовали с натуры ни листочка, ни цветка.

Труд, затраченный на эти произведения… Верность своего рода правде… Уже… достаточны для того, чтобы поставить их над обычным презрением».

Рескин словно смотрел в будущее. Ведь это его слова о прерафаэлитах в самом начале их творческого пути прошли испытание временем. Тогда он сказал: «Они могли бы заложить у нас в Англии основы самой благородной художественной школы, какую видел мир за последние триста лет».

Обращение к литературным сюжетам открыло прерафаэлитам путь к признанию. Китс, Теннисон и, разумеется, Шекспир.

«Офелия» Миллеса поразила всех своим цветовым решением, символизмом и вниманием к деталям. В течение лета 1851 года Миллес рисовал с натуры пейзаж на берегу реки Хогсмилл, в графстве Суррей, оставив полные юмора воспоминания о работе над картиной: «В течение 11 часов я сижу в костюме под зонтиком, отбрасывающим тень размером не больше чем полпенни, с детской кружечкой для питья. Мне угрожает, с одной стороны, предписание предстать перед магистратом за вторжения на поля и повреждение посевов… Мне угрожает ветер, который может снести меня в воду… Мое несчастье усугубляют два лебедя, упорно разглядывающие меня как раз с того места, которое я хочу рисовать, истребляя по ходу дела всю водную растительность, до которой они только могут дотянуться».

«Офелия» решительно помогла успеху движения. Рескин назвал ее «самым радостным английским пейзажем, населенным печалью».

Шли годы. Судьба давно уже разметала в разные стороны основателей братства, но их идеи и творческий дух подхватывали все новые и новые художники по всей Англии. А их искусство завоевывало все больше поклонников за пределами страны.

«Под картиной я подразумеваю красивую романтическую мечту о том, чего никогда не было и никогда не будет, что освещено самым прекрасным светом и находится в таком месте, которое нельзя ни найти, ни вспомнить, а можно только лишь желать» — это слова Берн-Джонса, художника, который станет одной из главных фигур английской живописи второй половины XIX века. Он вдохновлен средневековыми легендами о рыцарях Круглого стола, о Короле Артуре, о священном Граале. С ним и с его учениками в искусство прерафаэлитов вернутся темы, связанные с рыцарскими идеалами, чистотой, мужеством, благородством.

Казалось бы, далекий от всей этой островной британской романтики А. Луначарский напишет о Берн-Джонсе и его героях: «Все его действующие лица красивы красотой сдержанной, торжественной, словно слегка испуганной бездонностью пространства и тайн жизни. Эти благородные дамы, складки платьев которых льются и падают так ритмично, волосы которых лежат как золотые венцы, глаза чутко спрашивают и уста таинственно молчат. Эти рыцари, преданные и восторженные, полные отваги и любви, эта густая тень завороженных лесов, эти травы и цветы, полные кроткой мудрости, эти животные — наши сестры и братья, — весь мир, сказочный, темный, но в глубине которого чувствуется какое-то радостное обещание: какая это прелесть!»

С Уильямом Моррисом прерафаэлиты затрагивают прикладное искусство, возрождают иллюстрированную книгу. Моррис и его друзья-художники трудятся в созданной им компании «Искусства и ремесла», воплощая идеи прерафаэлитов в дизайне и декорации интерьеров, в производстве мебели, витражей, изразцовой плитки, ковров, обивочных тканей.

Одновременно в своем издательстве «Кельмскотт Пресс» Моррис выпускает книги, стараясь воссоздать в них дух поздней готики. Сам верстает, стоит у печатного станка, придумывает новые типографские шрифты и скромно признается: «Суть моей работы в том, чтобы не просто производить печатную продукцию, а делать красивые книги».

А еще он напишет картину «Королева Гвиневра». И придаст героине черты своей жены Джейн. Моррис не был высокого мнения о своем таланте живописца и потому скажет супруге очень просто и искренне: «Я не могу вас нарисовать, но я вас люблю».

Упорно, наивно, страстно и иногда, быть может, несколько неуклюже художники-прерафаэлиты приносили свои труды на алтарь Жизни и Прекрасного. Связывали, как могли, прошлое и настоящее. Балансировали на грани живописи и фотографии, старины и модернизма. И, верные однажды изреченному принципу, старались подарить людям искусство, которое бы учило размышлять.

Один за другим они сходили со сцены. С последними угасло движение, питавшее художественную жизнь Викторианской эпохи почти пятьдесят лет.

Луначарский написал: «Да, искусство Уильяма Морриса и его друзей было великим. И великолепной была их мечта рассеять лучи его по жилищам бедных и трудящихся. Мечта оборвалась. Они спят в своих могилах. Мало кто пришел им на смену. Но их надежда не из тех, что умирает…»

История идет неравномерно. Бывают «ленивые» столетия, когда почти ничего выдающегося не происходит, а порой ход времени как будто ускоряется, «наверстывая» упущенное, спрессовывая события. И тогда в одну эпоху, буквально в несколько десятилетий происходит столько важного, судьбоносного, сколько в спокойные времена хватило бы на века. Рождаются и работают гении, талантливые и просто ищущие люди — но в таком количестве и с такой интенсивностью, как будто пытаются заложить основы для будущих поколений.

Россия пережила подобный опыт совсем недавно, но именно из-за этой близости и из-за попутных социальных катаклизмов мы не всегда способны по достоинству оценить наш Серебряный век. А ведь его искания могут помочь нам сегодня.

В XX век Россия, как, впрочем, и весь мир, входила тяжело. Еще недавно человек был творением Божьим, несшим в себе частицу своего небесного Отца, а теперь оказывалось, что произошел он… от обезьяны. Бурное развитие науки породило в человеке уверенность в безграничности своих возможностей и в постижимости мира, в полной предсказуемости будущего. Новые научные открытия разрушили прежние представления о стабильном, прочном, материальном мире: рентгеновские лучи, беспроволочная передача сообщений, квантовая теория, теория относительности… Материя исчезла. Человек превратился в песчинку. Покров божественной тайны с мира и с человека был снят. Сначала это дало уверенность в своих силах, но потом в груди образовалась страшная пустота, заполнить которую было нечем…

^{А. Бенуа. Вечер на взморье}

Если желанья бегут, словно тени, Если обеты — пустые слова, — Стоит ли жить в этой тьме заблуждений, Стоит ли жить, если правда мертва? Вл. Соловьев

«Еще недавно думали — мир изучен. Всякая глубина исчезла с горизонта. Простиралась великая плоскость. Не стало вечных ценностей, открывающих перспективы. Все обесценилось», — писал Андрей Белый в 1903 году.

Собственно, произошло то, о чем еще за два десятилетия до этого предупреждал в своих романах Достоевский. Когда нет критериев добра и зла, нет святого, тогда можно объяснить и оправдать даже убийство и начинают править бал бесы. И тогда самым надежным средством решения социальных проблем становится террор, тогда можно поднять массы на бунт, «бессмысленный и беспощадный», тогда учащаются самоубийства и люди впустую прожигают жизнь…

«Упадок», «декаданс», «разрушение», «кризис», «перелом» — эти слова в лексиконе эпохи встречались все чаще. Люди, потерявшие всякие ориентиры, «начали на ощупь искать кратчайшие пути к утраченным, незыблемым ценностям» (А. Пайман). Некоторые обращались к разного рода духовным учениям — от религиозной философии и теософии до спиритизма, столоверчения и причудливых восточных культов. Другие изучали возможности, заложенные в древних культурах, в более или менее отдаленном прошлом, и мечтали о возвращении мифа. А люди искусства пытались укрыться от непогод этого мира на Парнасе. Или найти там точку опоры и перевернуть этот мир.

«И серебряный месяц ярко над серебряным веком стыл…»

Итак, начало XX века легким быть не обещало и легким не было. За первые же его 20 лет Россия пережила три войны и три революции.

Но вот парадокс: если бы мы задались целью составить список выдающихся людей той эпохи, он занял бы не одну страницу. Попробуйте сами: вспомните по три деятеля любой из областей русской культуры, и два из них наверняка окажутся представителями Серебряного века. Вл. Соловьев, Бердяев, Флоренский, Врубель, Рерих, Бенуа, Шаляпин, Комиссаржевская, Станиславский, Мейерхольд, Скрябин, Рахманинов, Шехтель, Щусев, Мамонтов… Это только некоторые имена, но за каждым — целый мир. Мы еще даже не коснулись литературы, поэзии, а именно они считаются воплощением Серебряного века.

Николай Бердяев назвал это время русским духовно-культурным ренессансом: «Сейчас с трудом представляют себе атмосферу того времени… Это было опьянение творческим подъемом, новизна, напряженность, борьба, вызов. В эти годы России было послано множество даров. Это была эпоха пробуждения в России самостоятельной философской мысли, расцвет поэзии и обострение эстетической чувственности, религиозного беспокойства и искания, интереса к мистике и оккультизму. Появились новые души, были открыты новые источники творческой жизни, видели новые зори, соединяли чувство заката и гибели с надеждой на преображение жизни».

В этих словах — главное из того, что принес Серебряный век: искания, прорыв, борьба. Борьба со всем старым, косным, материальным и тусклым в мире. А еще — борьба с тусклым и косным в себе. Продолжим цитату из статьи Андрея Белого: «Не исчезло стремление к дальнему в сердцах. Захотелось перспективы. Опять запросило сердце вечных ценностей…»

Человек — это звучит гордо!

Вряд ли у кого-то повернется язык назвать пролетарского писателя Максима Горького модернистом, причислить его к авторам Серебряного века (хотя почему бы и нет?). Однако именно его слова, пронизанные пафосом гордости за Человека, могут стать девизом той эпохи.

В середине XIX века, на излете эпохи романтизма с ее пристрастием к личности необыкновенной, исключительной, порой демонической, «маленького человека» открыли — открыли, как Америку и как Клондайк, и это было проявление любви и внимания к самому обычному человеку, со всеми его горестями и радостями. Но уже к концу столетия человек стал «совсем маленьким», потеряв в своей малости даже смысл собственного существования.

Герой новой эпохи — чеховский персонаж. Тоже обычный человек, который живет, работает, страдает и радуется, но «между строк» его жизни проступает еще «что-то» — то ли ненайденный смысл, то ли неизрасходованные силы… Чеховские герои «просто живут», но при этом как будто пытаются заглянуть за горизонт и увидеть какую-то иную, лучшую жизнь, нового, будущего человека.

Новый человек был одной из тем жарких обсуждений в кружках и обществах Серебряного века. Откуда он придет? Каким будет? (А в том, что новый человек необходим, сомнений не было.) Как ускорить его приход, как воспитывать новых людей сегодня, уже сейчас? Н. А. Бердяев позже напишет: «Новый человек связан с вечным человеком, с вечным в человеке… Явление действительно нового человека, а не изменение лишь одежд, предполагает духовное движение и изменение. Без существования внутреннего духовного ядра и творческих процессов, в нем происходящих, никакой новый социальный строй не приведет к новому человеку».

Часто говорят, что на переломе эпох восприятие людей обостряется, особенно людей столь чутких, как художники. Мир рушится, но именно в такие времена увеличивается ценность того, что не подвержено изменениям. И сколько бы ни спорили между собой представители разных течений модернизма, главное, что волнует всех, — судьба будущего мира. Каким будет он, каким путем пойдет? Но они смотрели не со стороны. Они были убеждены в том, что главная роль в создании нового мира принадлежит художникам, людям творчества, поэтам. И, каждый со своей стороны, сами того не осознавая, строили его. Вслед за Владимиром Соловьевым творческие люди стали воспринимать художника как творца, как демиурга. В его силах создавать и преобразовывать действительность. И поэтому художник несет особую ответственность за то, что он делает. Его работа — не только способ самовыражения, а мощное оружие, воздействующее на других.

Именно в это время, в конце XIX века, возникает массовое искусство: начинает развиваться самое массовое из искусств — кино, открывается общедоступная Третьяковская галерея, возникает Московский художественный театр, проводятся ежегодные выставки передвижников… Архитекторы выносят искусство в буквальном смысле слова на улицы — растительные мотивы домов Шехтеля и мозаики Врубеля чаруют взор прохожих.

^{Растительные мотивы в особняке Рябушинского (арх. Шехтель)}

Человек универсальный

Им было чуждо понятие узкой специализации. Они стремились объять все, проникнуть во все сферы духа, создавать, исследовать, искать…

Максимилиан Волошин был поэтом и одновременно художником и философом. Чюрленис — художником, поэтом, композитором. Бородин — композитором и врачом. Николай Рерих — художником, поэтом, археологом, путешественником, общественным деятелем… И это в сферах довольно далеких друг от друга, а что говорить о «смежных», близких областях! Практически каждый поэт писал прозу, был теоретиком литературы, философом, переводил… Эти люди не чувствовали и не терпели никаких преград на пути своего творчества, никаких границ, они были талантливы во всем, потому что не сомневались в этом.

Не признавали они границ и между творчеством и жизнью, стремясь в свои произведения вносить свой опыт, переживания, а жизнь строить, как строят произведения искусства. Из своей жизни они стремились создать миф, символ; даже не будучи очень талантливы как художники, они творили в жизни.

И еще одно знамение эпохи: все эти незаурядные, ищущие творческие личности стремились не только проявляться сами, но и объединяться с себе подобными. Может быть, именно этим объясняется столь быстрое развитие течений, направлений, тенденций на рубеже веков: что ни десятилетие, то новая эпоха. Они встречались, делились созданным, обсуждали, спорили, искали, и это как бы удваивало и утраивало их опыт, он становился общим, общеценным.

Никогда — ни до, ни после — Россия не видела такого накала «творческих страстей». Литературные кафе, религиозно-философские собрания, диспуты, выступления, спектакли, книги и журналы… Тремя «столпами» над бушующим морем поэзии Серебряного века возвышались основные течения модернизма: символизм, акмеизм, футуризм. Символисты считали нашу реальность отражением иного, высшего мира и недосказанностью, утаенностью смысла уводили читателя далеко от земного. Акмеисты противопоставляли этой зыбкости и мистической туманности земной мир во всем его многообразии, звучности, красочности. Футуристы отрицали и первых, и вторых, а вместе с ними и всю предшествующую культуру, в попытках создать новое искусство и новый мир…

Исследователи подсчитали, что в период с 1890 по 1917 год только литературных объединений было создано около 350. В их числе были и многие издательства, альманахи и журналы, сконцентрированные в тот период в основном в Москве и Санкт-Петербурге.

В Кружке ищущих христианского просвещения читались лекции не только о христианстве, но и о буддизме. В Религиозно-философском обществе памяти Владимира Соловьева на публичные лекции собирались до 600 человек. В Философском кружке Н. Арсеньева читались «Бхагавадгита», Платон, Марк Аврелий, Плотин, Эпиктет…

Символ — окно в бесконечность

Они мечтали о новом мире, пытаясь разглядеть его пока еще зыбкие очертания за пеленой иллюзорной «реальности». Они искали его небесный прообраз, искали его знаки в земном мире.

Многие поэты этого времени были прежде всего философами, а уж потом литераторами. И предтечей их был философ, «рыцарь-монах», мистик Владимир Соловьев.

Милый друг, иль ты не видишь, Что все видимое нами — Только отблеск, только тени От незримого очами? Милый друг, иль ты не слышишь, Что житейский шум трескучий — Только отклик искаженный Торжествующих созвучий?

Этот «отблеск», «отклик», эту связующую нить между миром земным и высшим миром, «знак иного мира в этом мире» (Бердяев) называют символом.

Самое расхожее представление о символе заключается в том, что он понимается как иносказание, когда говорится одно, а понимается другое. Между тем символисты считали, что, если символ «расшифровывается» однозначно, это уже не символ, а скорее аллегория. «Символ только тогда истинный символ, — считал теоретик символизма Вяч. Иванов, — когда он неисчерпаем в своем значении». Он остается полнозначным образом привычной реальности, но при этом имеет еще множество значений, он многоплановый, многогранный. Но разворачивается он не сразу, а постепенно и раскрывает только ту часть, ту грань, которая важна для человека в данный момент, которая отвечает на вопрос, стоящий сейчас перед ним (поэтому настоящую поэзию можно читать много раз, и каждый раз перед нами будет новое произведение, важное именно сейчас).

И каждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?), Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне…

Блоковская «Незнакомка» может быть прочитана как рассказ в стихах о встрече в ресторане с очаровательной женщиной — предметный план этого стихотворения ощутим и воспринимаем и помимо его символичности.

Мы открываем один смысл, самый очевидный и простой, но за ним — новая загадка. Чтобы приблизиться к ее раскрытию, нам нужно пройти определенный путь, приобрести опыт, совершить внутреннюю работу. И вот новая ступенька достигнута, но впереди еще одна, и еще… Вот почему «Незнакомка» — это и размышления о настоящей красоте и о ее судьбе в мире земной пошлости, и мечта о мирах иных — и бесконечная цепь иных значений. «Чтобы увидеть, как символ „оживает“, нужно „ожить“ самому». Поэтому символисты видели в читателе своего со-автора, со-творца. Поэт-символист не стремился быть понятным, ибо понимание не основано на логике. Стихотворение должно не столько передать мысли и чувства автора, сколько пробудить в читателе его собственные, помочь ему в восхождении от «реального» к «реальнейшему», к «высшей реальности».

От «реального» к «реальнейшему»

В истории человечества это случалось не раз. Какой-то народ, еще совсем недавно находившийся на взлете своих сил, еще недавно создававший «материальные и духовные ценности», вдруг забывал о духовных. Они исчезали, теряли значение, а их место занимали иные: в поздней Римской империи — необузданная роскошь и пресыщенность, в Средневековье — догматизм, в Новое время — материализм. И в такой момент должен прийти кто-то, кто, пусть даже ценой собственной жизни, разбудит, пробьет скорлупу и напомнит о том, о чем люди забыли. Это сделали неоплатоники первых веков нашей эры, титаны эпохи Возрождения, а в XIX веке — Е. П. Блаватская.

В России это же делали писатели-философы — Вл. Соловьев, Ф. М. Достоевский, Лев Толстой. А уже их наследниками стало следующее поколение — поэты и писатели Серебряного века: невзирая на эпохи, формы и стили, Слово в русской культуре всегда было главным стимулом к духовному развитию. Поэты — люди, наделенные Божьим даром слышать и чувствовать, улавливать музыку и гармонию сфер и нести ее в мир. Преувеличением было бы сказать, что все они делали это осознанно, но все их непрекращающиеся попытки дотянуться до Неба и связать его с Землей — свидетельство настоящего таланта и настоящего искусства, поиск лекарства от бездуховности.

И в этом стремлении они не знали границ. Человек-песчинка вновь стал частицей мироздания, и его дух стремился на свою небесную родину.

Над бездной ночи Дух, горя, Миры водил Любви кормилом; Мой дух, ширяясь и паря, Летел во сретенье светилам. Вяч. Иванов

После «массированной атаки» реализма в искусство — и в жизнь — вновь вернулись темы и понятия, связанные с идеальным: Бог, Дух, София, Любовь, Прекрасная Дама, Путь… В поисках «высшей реальности» поэты Серебряного века обращались к самым разным сюжетам, к самым разным традициям, религиям, философиям и культурам.

Они не только писали, но и много переводили и познакомили русского читателя с огромным корпусом сочинений древности и современности: от досократиков и упанишад до немецких мистиков, от Вергилия до Бодлера, от Шелли и Верлена до Гейне и Верхарна, от Петрарки до Новалиса. Их влекли к себе мистики и философы всех времен, от Платона до Ницше. Они не только обращались к ним в своем творчестве, но и исследовали, пытаясь создать что-то вроде целостной философии культуры (Брюсов, Белый). Вяч. Иванов, истинный ученый и знаток древности, кладет в основу своей поэтики традиции древних культур, пишет книгу о Дионисе, размышления о Данте и Гете. Блок внимательно изучает немецких романтиков и средневековых провансальских и бретонских поэтов, вдохновивших его на создание драмы «Роза и крест». Мандельштам ощущает себя «своим» в стихии античности и средневековой готики. Мережковский обращается к образам титанов — Юлиан Отступник, Леонардо да Винчи, Петр I. В путешествии в Египет Вл. Соловьев находит самое большое вдохновение своей жизни — встречу с Софией…

Для них не существовало времени и пространства. Для них существовало лишь Вечное.

* * *

Серебряный век оборвался трагически. Можно спорить о том, произошло ли это в 1917 году, после Октябрьского переворота, или в 1921-м — с гибелью Гумилева и Блока, или позже — это уже неважно. Кто-то уехал, кто-то пытался найти себя в новой России, кто-то был расстрелян или изгнан… Но отсвет той удивительной, неповторимой эпохи не гаснет, оставив свой след не только в русской, но и в мировой культуре. Русский балет, театр Чехова и Станиславского, образы живописи и музыки — все это с нами навсегда.

Серебряному веку — сто лет. Однако его творцы и их творения порой кажутся более современными, чем мы сами. Забываются подробности их жизни, их ссоры и споры, трагедии и драмы, но остается самое главное: они заставили нас вновь взглянуть на звезды.

Литература

Б. Тух. Путеводитель по Серебряному веку. М., 2005.

А. Пайман. История русского символизма. М., 2000.

Воспоминания о Серебряном веке. М., 1993.

Развернутое полотно живописного свитка. Отсутствует привычная нам рама, делающая картину законченной, замкнутой. Нашему воображению предоставлена возможность, путешествуя по изображению, продолжить свой путь вверх и вниз, вправо и влево. Не остановиться, что свойственно европейской живописи, на столь притягательном центре, а найти его там, куда упал наш взгляд. Это путешествие, это движение может быть бесконечным. Свиток никогда не висел постоянно развернутым, дабы глаз не привык к изображенному. Его разворачивали время от времени, в особые минуты. И каждый раз можно было открыть что-то новое, посмотреть на изображение новыми глазами и словно увидеть впервые.

Почти условное изображение, больше похожее на рисунок; локальное цветовое решение, чаще монохромное строение образа, своеобразие сюжета и, наконец, отличная от европейской живописи техника и материалы — все вместе делает китайскую живопись китайской.

Искусство само по себе является прямым отражением духа народа, и у каждой культуры есть свои характерные признаки. Разумность и красота тела присутствуют в греческом искусстве. У индусов религиозный смысл перекликается с натуралистической пышностью форм. В искусстве Западной Европы преобладает акцент на человеческой индивидуальности и власти человека над материей. А в Китае?

Китайцы смотрели на жизнь, предпочитая религии искусство жить в этом мире, рационализму — поэтическое мышление, дающее простор воображению. Китайская живопись никогда не была служанкой религии. Хотя объективно в Китае до последнего времени пейзажная живопись стояла гораздо ближе к иконописи — и потому, что в ней присутствует божественное, и потому, что она должна выполнять функции очищения и просветления.

В пейзаже (дословный перевод китайского термина — «горы-и-потоки») отражен один из важных принципов мировосприятия китайцев — священное пространство. Нам это понятие знакомо, например, храм — это специально отведенное, ограниченное пространство, переступая порог которого, мы попадаем в другой мир, наполненный Божественным. Для китайца священное пространство — это весь мир. И человек в нем имеет свое маленькое, но очень конкретное место: через него осуществляется связь между Божественным и земным, между Небом и землей. В пейзаже всегда можно найти изображение человека, как правило очень маленькое. Или хотя бы его следы: маленькую лодочку у берега, или хижину, затерявшуюся в горах. Все, что окружает человека, является священным: священные горы, священные холмы, священные потоки… Искусство пейзажной живописи несло в себе и религию, и философию и, главным образом, отражало глубочайшие мысли и чувства человека, рассказывающие о тайне мироздания.

Такой взгляд на дух и материю воплощался в понятии Дао — краеугольном в китайской живописи. «Когда постигаешь чудесное в мире, не знаешь, является ли искусство Дао, или Дао — искусством». Дао присутствует во всех вещах, Дао безгранично. Оно проявляется как вечный поток существования. Вместе с чередой времен года вещи рождаются и умирают. Чжуан-цзы утверждал:

«Дао не может быть выражено ни словом, ни молчанием». И живопись может описывать Дао именно потому, что выражает «это состояние, в котором нет ни речи, ни молчания». Китайская живопись почиталась как лучшая форма выражения Дао. Живописные ипостаси Дао многообразны. Одно из качеств Дао (сюй или кун) — великая пустота, которая охватывает и пронизывает все. «Горы без тумана и облаков — все равно что весна без цветов и травы». Грандиозность природы передавалась не множеством предметов, а особым качеством пустоты — пустоты, которая была не просто воздушным пространством, а носителем духа ци, таинством, символом «несуществующего, в котором пребывает все сущее». Пустота должна быть живой.

Частый мотив живописных свитков — дракон — тоже является одной из форм выражения Дао и, пожалуй, самой распространенной. В течение многих веков живопись драконов представляла собой самостоятельный жанр. Дракон, то появляющийся, то исчезающий в водной стихии или облачном тумане, был воплощением единства бытия и небытия, непрекращающихся изменений Вселенной. Воплощением Дао было не только изображение головы, хвоста или подвижного чешуйчатого тела дракона, но и белые, нетронутые части свитка, называемые «белый дракон» (байлун). Белое полотно без какого-либо рисунка почиталась как высшая форма воплощения образа дракона, образа Дао.

То, что Дао являло себя на земле, не позволяло китайцам изображать уродливое, отвратительное, деформированное. В китайской живописи не встретишь ничего подобного тем, которые можно встретить, например, у Босха. В китайской живописи не встретишь пустынь, мрачных болот или мест, дышащих запустением. Изуродованные растения или сломанные деревья вовсе не годились для обозначения Дао на земле. Но более всего примечательно то, что китайцы в изображении картин природы смогли добиться того, чтобы мысли зрителя устремлялись к тайне, скрывающейся за реальностью окружающего нас естественного мира. Они избегали чрезмерной увлеченности живописанием природы, хотя, как ни парадоксально, в целом мире не найти художников, которые отдавали бы так много времени ее созерцанию. Художник растворялся в жизни растений, животных и насекомых в доверительном общении, порождающем в нем желание усвоить опыт других измерений бытия. То же относилось и к цветам. Художник сажал цветок, любовно растил, а рисовал его потом, после того, как тот увядал.

Китайское изображение цветка потребует нашего соучастия в жизни цветка. Возможно, по этой причине в китайских картинах не нашлось места для чего-либо похожего на наши натюрморты. Цветы должны расти или казаться растущими; фрукты, плоды, будучи инертными, должны обладать внутренней жизнью. Невозможна и полная свобода в комбинации различных предметов, что встречается в европейском натюрморте. В свитках жанра «цветы и птицы» возможно сочетание лишь тех предметов, которые связаны между собой в естественных условиях. Растениям соответствовали определенные виды птиц (к примеру, просу — перепел), животные должны были иметь надлежащее окружение, существовали строгие правила группирования водяной живности (крабы, креветки и т. д.), всякая картина изображала определенное время года.

Интересно, что стили живописи сешэн — буквально означающий «писать жизнь» и сеи — «писать идею» — возникли именно в жанре «цветы и птицы». Позже эти понятия переносятся на пейзажную живопись и на живопись в целом. В китайской живописи жанр «цветы и птицы» был очень популярен. Особый раздел в этом жанре — живопись «четырех благородных цветов»: орхидеи, дикой сливы мэйхуа, бамбука и хризантемы.

Изображение каждого содержит глубокий, многогранный символ. Орхидея была воплощением простоты, чистоты и скрытого благородства, поскольку этот цветок можно отличить от простой травы лишь по сильному благоуханию. Самое сложное в живописи орхидеи — научиться писать листья: первое — выявить их движение даже от самого легкого дуновения ветерка, второе — уметь выразить образ целиком, не все прорисовывая кистью. Сердцевина цветка уподоблялась глазам прекрасной женщины.

Чаньский монах, художник XIV века, Цзюэ-инь говорил: «Когда я радостен — пишу орхидеи, когда я печален — пишу бамбук». Бамбук — один из самых излюбленных объектов воплощения в живописи. Легендой окружено возникновение монохромной живописи бамбука тушью: одна придворная дама по имени Ли в лунную ночь увидела тень от бамбука на створке окна. Она была поражена тем, что тень выражала сущность бамбука в большей степени, чем живой, зеленый бамбук. Так появилось на свет это оригинальное искусство.

Живопись бамбука не только воплощает высшую ступень мастерства живописца, но и становится показателем тонкости интеллекта художника, так как, подобно каллиграфии, выражает все движения его души.

С популярностью бамбука может соперничать только причудливо изогнутая ветка, покрытая небольшими нежно-розовыми, белыми или желтыми цветами — ветка цветущей дикой сливы мэйхуа. Подобно бамбуку, мэйхуа символизирует благородную чистоту, стойкость, несгибаемость, так как живые соки сохраняются в деревьях и в лютый мороз. Цветы мэйхуа кажутся таящими улыбку. Ветви подобны изгибам молодого дракона, их легкие концы парят подобно фениксу. Изображение мэйхуа должно было сочетать в себе чистоту бамбука и стойкость сосны. Как и в живописи бамбука, многие элементы в рисунке мэйхуа уподоблены иероглифам. Но главное — это выразить живую идею дерева.

Хризантема — прекрасна, скромна и целомудренна, «гордая в инее», воплощение торжества осени. «Созерцание хризантемы окрыляет человека, радует даосское сердце поэта, она — воплощение простоты, простоты Дао, кругла — сродни луне, она — символ ближайшего друга поэта, вдохновляющее творческое начало».

«Прочтение» свитков живописи невозможно без знания их традиционной символики, и в этом тоже таится одна из особенностей, создающая неповторимый образ китайской живописи. В китайских представлениях о ступенях мастерства художников отображено их понимание живописи. Низший уровень совершенства соотносили с формальной красотой, а высший — с предельной глубиной постижения. Различались четыре уровня совершенства, которые в общих чертах соответствовали четырем уровням развития человека, а именно: техническое мастерство, образованность, мудрость и духовное прозрение. Простое перечисление этих уровней показывает, что китайцы видели в живописи плод всей жизни человека, и, следовательно, величие художника определяется его отношением к миру, его способностью силой воображения проникать в глубины человеческой души.

«Живопись — дело рук человеческих, и у каждого человека есть свои врожденные свойства. Работа кисти может быть изящной, а тушь — утонченной, и никто не может знать, почему это так».

«Возвышенно-древнее: лови его — не ухватишь, думай о нем — не уразумеешь; ищешь глазами, а постигаешь сердцем — то дается в руки, то ускользает…

Целомудренно-чистое: седая луна над высокой башней, прозрачный свет струится потоком; дремлешь с лютней на коленях, душистый аромат наполняет складки халата…

Непостижимо-далекое: высота гор — не в неприступных кручах, в глубине ущелий постигаешь их величие; красота дерев — не в пышной кроне, в мощи корней познаешь их совершенство…»

О нем почти ничего не известно. Но это «почти» — все же больше, чем о любом другом мастере средневековья: в ту пору личность художника оставалась в тени, он был просто орудием, инструментом Единственного Творца.

Четыре упоминания в летописях и житиях, несколько строк. И две достоверных сохранившихся работы — фрески в Успенском соборе Владимира и знаменитая икона «Троица». Пожалуй, еще три иконы Звенигородского чина. Остальное — «предположительно», «не сохранилось», «до нас не дошло»…

Бесчисленные загадки, окружающие его имя и творчество, превращают его в миф. Уже к концу XV века Андрей Рублев стал для потомков образцом, идеалом иконописца. А в XX веке произошло новое его открытие — благодаря усилиям реставраторов мы смогли под вековыми наслоениями краски, лака, олифы увидеть его руку. И миф не развеялся, соприкоснувшись с жизнью, а ожил.

Давайте же совершим путешествие по местам, где вопреки прошедшим векам все еще живет гений Андрея Рублева.

Кремль

Предполагают, что Андрей Рублев родился примерно в 1360 или 1370 году. Так или иначе, он вырос во времена, когда русский народ начинал осознавать себя, начинал освобождаться от рабства — внешнего, но главное — внутреннего.

^{Преподобный Андрей Рублев, иконописец. Икона из ризницы Троице-Сергиевой Лавры}

Первое упоминание в летописи о Рублеве связано с Москвой, с Кремлем. И это неслучайно: Москва к тому времени стала «точкой силы», признанным центром русских земель, центром единения во имя общей победы. Такой победы, примером которой в 1380 году стала Куликовская битва.

Итак, московская Троицкая летопись повествует: в 1405 году Благовещенскую церковь, домовый княжеский храм, расписывают знаменитый византийский мастер Феофан Грек, старец Прохор с Городца и — чернец Андрей Рублев. Он упомянут последним — значит, еще уступает другим двум мастерам в опыте и мастерстве. Но все же упомянут, а значит, он уже самостоятельный художник, заслуживший честь выполнять столь ответственную работу.

Роспись собора не сохранилась — храм простоял всего девять лет. На его месте поставили другой. В его иконостасе Рублеву приписывают семь икон. И здесь нас ждет одна из многих загадок, связанных с именем Рублева: прежний храм, для которого, как считается, и писались эти иконы, был значительно меньше нынешнего, и иконы эти туда просто не поместились бы…

Владимир

На высоких берегах Клязьмы еще в XII веке выросли белокаменные храмы, украшенные диковинной резьбой: Успенский, Дмитровский, Покрова на Нерли. Успенский собор Владимира был сооружен в центре города на высоком берегу реки в 1158–1161 годах князем Андреем Боголюбским, нынешний вид приобрел в 1185–1189 годах при Всеволоде Большое гнездо.

Величавый и торжественный Успенский собор образно утверждал идею главенства Владимиро-Суздальской земли, превращая ее в духовный и политический центр домонгольской Руси.

Сегодня, если смотреть с центральной улицы, Успенский собор немного теряется в окружении архитектуры последних двух веков. Но из-за реки или с другой стороны оврага, очертившего древнейшую часть города, собор предстает таким, каким увидел его Андрей Рублев в 1408 году, когда вместе со своим сотоварищем Даниилом Черным пришел сюда расписывать, поновлять обветшавший домонгольский храм.

Об этом событии мы знаем из знаменитого фильма Андрея Тарковского, но фильм, конечно, не исторический источник, а гениальное домысливание, компенсация обидной нехватки фактов, размышления о настоящем мастере, о его чистоте и свободе, о совести и вере.

…В полумраке собора фресок почти не видно, и только когда для экскурсантов включают осветительные приборы, из мрака проступают образы и фигуры. Первое впечатление — свет. Нет, не от ламп — от самих образов.

По традиции любой храм, какой бы религии он ни принадлежал, всегда представляет Путь — путь к Высшему, к Божественному. И все элементы архитектуры, убранства, росписи — с запада на восток и снизу вверх — должны обозначать вехи этого пути и направлять, вести человека от земного к небесному. От того, что есть, к тому, что должно быть.

Рублев расписал западную стену храма, плоскости стен, полукружия арочных проемов и сводов сценами Страшного Суда. Но эти картины не подавляют и не пугают возмездием за грехи. Второе пришествие Христа и последний суд Рублев рисует в столь свойственных ему светлых, даже радостных тонах. Вспоминаются слова Александра Меня: «Апокалипсис рассказывает не только и не столько о конце света, сколько о радостном грядущем переходе из временной земной жизни в жизнь вечную».

Звенигород

Такой была Москва веке в тринадцатом — высокие валы, как бы обнимающие небольшой городок, храм в центре, городской посад за пределами стен. Только тишина напоминает о том, что судьба у двух городов-ровесников оказалась разная. Москва на протяжении XIV века постепенно, но неуклонно завоевывала права столицы, центра объединения русских земель. А Звенигород так и остался небольшим городком в окружении прекраснейших, неповторимых среднерусских пейзажей. Да и сам город «переехал» — сегодня центр Звенигорода находится километрах в полутора, а Городок, древнее городище, — это несколько домов в зеленой чаше валов, да все тот же белокаменный Успенский собор в центре.

Из всех мест, где работал Андрей Рублев, дух его эпохи здесь сохранился лучше всего — даже соседний Саввино-Сторожевский монастырь до неузнаваемости перестроен в XVII веке (это было излюбленное место паломничества царя Алексея Михайловича).

В 1918 году на Городке произошло удивительное открытие. Экспедиция Центральных государственных реставрационных мастерских под руководством Игоря Грабаря обнаружила в дровяном сарае три старых иконы. Так мир обрел Звенигородский чин: поясные иконы Спаса, апостола Павла, архангела Михаила. Большинство исследователей уверенно приписывают их великому Рублеву (разве что к образу апостола приложилась еще одна опытная рука). Предположительно написаны они были в начале 1410-х годов, но для какого храма — опять загадка. Княжеский Успенский собор, неподалеку от которого они были обнаружены, и Рождественский в Саввино-Сторожевском монастыре не очень соответствуют им по размеру.

Троицкий монастырь

Сейчас в Троице-Сергиевой Лавре трудно представить, как здесь было при великом основателе обители Сергии Радонежском. Многолюдно: паломники, туристы, монахи… Множество великолепных каменных храмов и монастырских зданий, стены и башни — как у настоящей крепости… И только когда заходишь в Троицкий собор, самый маленький и скромный, время как будто обращается вспять.

Когда-то, в середине XIV века, здесь, на горе Маковец, юноша Варфоломей и старший брат его инок Стефан срубили первую часовенку. Прошло немного лет, и вырос монастырь, игуменом которого стал Сергий. Имя это с трепетом разносили крестьяне окрестных княжеств, бояре и князья, приходившие за советом и благословением, недужные, получавшие приют и исцеление в монастыре… Нет, он не был аскетом, носящим вериги и изнуряющим плоть. Но удивительной силой веяло от этого человека — одетого хуже последнего из его братии, работавшего, «как раб купленный». Он стал первым и главным учителем русского народа, его учение светло и просто: труд, братство, жертвенность и во всем — обращенность к Богу. «Примером своей жизни, высотой своего духа Преподобный Сергий поднял упавший дух родного народа, пробудил в нем доверие к себе, к своим силам, вдохнул веру в будущее», — писал В. О. Ключевский.

Здесь ли начинал инок Андрей свой монашеский путь — достоверно неизвестно. Он мог или лично знать Сергия Радонежского (тот умер в 1392 году), либо, уже в 20-е годы XV века работая над иконостасом Троицкого собора, общаться со знавшими его. Так или иначе, он впитал учение великого старца не умом, а всем сердцем и воплотил его в красках.

«Троица», самое известное творение Рублева, знаменует собой зрелый период его творчества, расцвет мастерства. Не только мастерства художественного, но и духовного, богословского, иноческого.

Андроников монастырь

Единственная относительно точная дата в биографии иконописца — 29 января 1430 года. Дата смерти. Она была реконструирована по остаткам надписи на надгробной плите, которая была найдена в XIX веке, но до нашего времени не сохранилась. Плиту обнаружили рядом с собором, который станет последней точкой в нашем путешествии, как стал последней вехой в долгой и славной жизни великого иконописца.

Андроников монастырь — почти ровесник Рублева: он был основан митрополитом Алексием в 1356 году. Первым игуменом стал ученик Сергия Андроник, первым и главным храмом — деревянный Спасский собор, который в 1420–1427 годах заменили каменным, стоящим до сих пор. Монастырь стал звеном в кольце монастырей-сторожей вокруг Москвы. Это сейчас Андроников оказался почти в центре города — между Рогожской заставой и Таганской площадью, а в конце XIV века это был пригород — полтора часа пешком до Кремля. Высокий берег Яузы, зелень садов царской резиденции на другом берегу, поля, леса… Сейчас, стоя под стенами и пытаясь разглядеть на горизонте между многоэтажками золотую точечку колокольни Ивана Великого, трудно это себе представить. Но зайдем внутрь… Стихает, тает шум мегаполиса, и остается только Храм.

^{Спасский собор Андроникова монастыря}

^{А. Рублев. Спас из Звенигородского чина. Рубеж XIV–XV веков}

Он дошел до нас чудом. Собственно, еще лет пятьдесят назад его не было, на его месте стояла постройка, как бы созданная из напластований разных веков: надстроен верх, пристроена паперть, стены облицованы кирпичом, окна растесаны, фрески сбиты. В конце концов малоценное сооружение было приговорено к сносу. Но храм возник из небытия благодаря тонкости профессионального чутья ученых и архитекторов-реставраторов: его не только «нашли» под вековыми слоями, но и восстановили в первоначальном виде, доказав, что это древнейшее из сохранившихся зданий Москвы, прекрасный памятник раннемосковского зодчества. Зданий той эпохи остались единицы, и мы уже встречали их в нашем путешествии по следам Андрея Рублева: помимо Спасского собора — Рождественский в Саввино-Сторожевском монастыре, храм Успения на Городке да Троицкий в Лавре.

Храм в Андрониковом и похож, и не похож на своих собратьев. Тот же куб (символ материи, земного) в основании, те же килевидные закомары рядами поднимаются к шлемовидной главе (символу небесного, Божественного). Но здесь архитектурные элементы вдруг становятся лестницей к Небу, ступенями, по которым может подняться каждый. Здесь человек не чувствует своей отделенности от высшего, не видит пропасти между собой — и Небом. Все соразмерно, гармонично, близко… Если мы обратимся к строкам летописи, то обнаружим, что Рублев, проведший в монастыре последние годы своей жизни, не только расписывал собор, но и принимал участие в его создании: «…и создаста в обители своей церковь камену». И даже если знаменитый иконописец, уже будучи умудренным опытом старцем, и не был архитектором собора, то его влияние здесь несомненно.

…Мы покидаем монастырь, прощаемся с Андреем Рублевым — памятник ему стоит у входа в обитель. Иконописец задумался, опершись на доски, — может быть, обдумывает новый замысел?

Русский музей. Зал живописи петровской эпохи. Передо мной картина Андрея Матвеева «Автопортрет с женой Ириной Степановной». Парный портрет. Добрые, открытые, умные лица. Оба «не от мира сего»…

Пытаюсь представить, как художник пишет портрет своей супруги. Ирина позирует, он рисует ей роскошное платье по последней моде — живописцу такое не по карману. Ее большие светлые глаза смотрят на мужа. В них безграничное доверие ее души, такой чистой, наивной. Матвеев взволнован, он не умеет скрыть своих чувств, нежность его проступает в каждом мазке. Уверенной рукой мастер выписывает изящный изгиб ее шеи, высокий лоб, губы, застывшие в полуулыбке. Пишет вдохновенно и быстро… А потом он спешно пририсует себя, счастливого.

Стоя перед картиной, я потерял счет времени. Очнувшись, почувствовал неловкость из-за того, что нарушил уединение влюбленных, и поспешил выйти из зала, чтобы оставить их вдвоем.

^{А. Матвеев. Автопортрет с женой}

^{А. Матвеев. Венера и амур. 1726}

* * *

Санкт Петербург, 1727 год. Вернулся на родину «птенец гнезда Петрова» живописец Андрей Матвеев. Ему двадцать пять лет, он опытный мастер европейского уровня. Прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как Андрей, сын подьячего, попался на глаза Петру I вместе со своими рисунками. Императору приглянулся смышленый мальчишка. Недолго думая, послал он его учиться живописному ремеслу за границу. Отправился Матвеев сначала в излюбленную Петром Голландию, затем во Фландрию, где был в учениках у известных художников, упорно работал и проявлял незаурядные способности и прилежание. За успехами Андрея Матвеева пристально следила императрица Екатерина I; ей в Петербург отсылал он свои холсты. Пожаловала императрица Андрею титул своего личного гоф-малера. Да вот не судьба была стать Матвееву придворным художником.

Одиннадцать лет — срок немалый. За это время не стало Петра, не стало и Екатерины. Никто на родине Матвеева не знает, никто не помнит, никому он не нужен. Так бы и остался не у дел, если бы не сообразил обратиться к Александру Даниловичу Меньшикову, благо тот пока еще был у власти. Светлейший князь рассудил устроить Андрею экзамен: пусть покажет, на что годен. Экзаменовал Матвеева «первый придворный маляр», портретист Людовик Каравак. Именитый француз не скрывал своего высокомерия. Но, ничего не поделаешь, вынужден был объявить, что Матвеев «угоден лутче других российских живописцев быть в службе его императорского величества, понеже пишет обоя как истории, так и персоны». Андрея зачислили в штат Петербургской Канцелярии от строений, ведавшей всеми строительными работами в столице, а вскоре назначили начальником живописной команды Канцелярии.

В живописной команде в те годы работали русские художники «старой закваски», иконописцы и живописцы. Многих из них прислали из Москвы после расформирования Оружейной палаты, которая была центром русской живописи и прикладного искусства, главной художественной школой России. На живописную команду возлагали большие надежды. Надежды оставались надеждами, а достойного применения художникам пока не находили. Дело было в том, что иностранные зодчие и инженеры не могли, а скорее всего и не хотели найти общий язык с русскими мастерами. Столкнулись две совершенно разные традиции искусства: европейского и русского, светской живописи и иконописи. Русские художники не понимали требований иностранцев, и те использовали опытных мастеров в лучшем случае как подмастерьев, а то и просто звали «тереть краски».

Назначение Андрея Матвеева, «русского европейца», пришлось как нельзя кстати. Показало это первое же испытание, выпавшее на долю художников, — написание картин для Летнего дворца, что на Лебяжьей канавке, готовившегося принять своего нового хозяина, 12-летнего императора Петра II. Приказано было исполнить шестнадцать двухаршинных полотен, изображающих «сухопутные и морские баталии». Матвеев выполнил эскизы и раздал их своим живописцам, тут-то и выяснилось, что «оные мастера не умеют фигуры писать». Что делать? Условия и сроки поставлены жесточайшие, а помощи ждать не от кого. Казалось, положение безвыходное. Да только не для Матвеева. Стал он спешно учить художников. Был Андрей от природы мягким, добрым человеком, очень заботливым, терпеливым. Смог найти подход к каждому, а ведь многие были старше его. Объяснял, переучивал, ломал сложившиеся годами привычки. К весне 1728 года совместными усилиями написали половину картин. Написали бы и все, если бы не новое распоряжение: «…По определению Верховного Тайного Совета повелено в Санкт питербурхе церковь Петропавловскую внутренним и внешним украшением отделать со всяким поспешением».

Гордо взметнулся над Санкт-Петербургом золоченый шпиль колокольни церкви Петра и Павла, став символом города на Неве, а сама церковь пока не освящена, потому что освящать нечего — внутри голые стены. Повинуясь указу, отправили расписывать Петропавловскую церковь художников из разных ведомств города и даже вольных.

«Смотреть» за живописью поручили Андрею Матвееву. Начали роспись, как положено, с купола. В верхнем ярусе работала живописная команда, писали по эскизам Матвеева фрески «из повестей евангельских». Работы в куполе шли безостановочно даже зимой. Берегли каждую минуту короткого светового дня. Можно только гадать, как художникам в неотапливаемом помещении удавалось согреваться самим и не давать замерзнуть краскам. Здесь, в Петропавловской церкви, живописцы показали себя по-настоящему единой командой. Каждому художнику Матвеев поручал именно ту работу, в которой тот мог наилучшим образом проявить свое умение и индивидуальность. Трудясь бок о бок, мастера учились друг у друга. Как было заведено испокон веков, у каждого мастера были ученики, которых он и воспитывал как собственных детей, и обучал профессии, передавая секреты своего мастерства. Поскольку рук не хватало, обучение шло ускоренными темпами. Лентяи изгонялись, искатели легкой жизни уходили сами, не выдержав тяжелых условий труда, а толковые и талантливые, подрастая, вливались в ряды команды.

Закончив роспись купола, художники сразу же принялись за убранство стен. Шел 1729 год, самый счастливый в жизни Андрея Матвеева. Работа, которой он отдавался со всем своим пылом, друзья, ученики. А еще в этом году он женился. Женился, встретив свою любовь, семнадцатилетнюю дочь кузнечного мастера Ирину Степановну Антропову. Вскоре после свадьбы и написал Андрей «Автопортрет с женой». Жили Матвеевы небогато, в небольшом доме «о трех деревянных покоях на санкт-петербургском острову». С ними два ученика Андрея, они поселились у него с первых месяцев после его возвращения на родину. В этом году к Матвееву на обучение поступают еще шестеро детей мастеровых из Петергофа и Стрельны, а также сын кирпичника.

У живописцев Андрея Матвеева, как всегда, дел невпроворот. С каждым годом команда крепнет, растет число учеников. Главной школой для них становится совместная работа с учителем. Вместе с мастером они переходят из Петропавловской церкви в Летний и Зимний дворец, на роспись трех Триумфальных ворот, воздвигнутых в честь торжественного въезда императрицы Анны Иоанновны в Санкт-Петербург. Вместе с Матвеевым и его живописцами работают ученики в Петергофе и Царском Селе, помогают расписывать Сенатский зал в здании Двенадцати коллегий, занимаются бесконечной реставрацией ветшающей монументальной живописи.

Живописная команда уже не та, что была раньше. Она превратилась в содружество творческих личностей, способных исполнить любые работы: от икон, портретов до огромных плафонов и панно, садовые украшения, театральные декорации и костюмы, миниатюры из финифти. Это уже настоящий художественный центр со своей сформировавшейся системой обучения. Пройдут годы. В Санкт-Петербурге откроется Академия художеств. Именно система обучения, заложенная в Канцелярии от строений во времена Матвеева и продолженная потом его учениками, ляжет в основу преподавания в академии.

За все нужно платить. Спрос на живописцев Андрея Матвеева очень велик, их постоянно перебрасывают с одного места на другое, ничего не дают довести до конца. Раз уж они снискали себе славу самых умелых и надежных мастеров, универсалов, то им и стали поручать любую работу без разбора. Так, Матвееву, выполняя высочайшие капризы, пришлось раскрашивать царскую голубятню и экипажи царской конюшни, украшать императорскую галеру, выполнять сотни других бестолковых поручений. Художник на государственной службе — лицо подневольное. Тем более тогда, в жестокие годы правления Анны Иоанновны. В России — засилье иностранцев-временщиков, которых мало что заботит, кроме собственного обогащения. Завоевания Петра I безжалостно уничтожаются. Многих его сподвижников, тех, кому небезразлична судьба России, ждут казни, ссылки, плети. Пять лет провел в казематах Петропавловской крепости и затем был сослан в Сибирь, где вскоре умер, любимец Петра, изумительный портретист Иван Никитин.

Андрея Матвеева не трогают пока, он нужен, работает на износ. Его творческие силы напряжены до предела. Помимо прочего на нем и все административные дела, счета, отчеты, распределение материалов, дров, свечей. Скромный и терпеливый, Матвеев превращается в настырного просителя, когда дело касается его команды. Он постоянно хлопочет то о выплате денежного и хлебного жалования ученикам, то о дровах для отопления помещения, где пишутся картины. Матвеев то и дело напоминает Канцелярии от строений, что один из его мастеров «пришел во всеконечное убожество», другой «претерпевает с домашними своими немалую нужду», третий «впал в несносные долги». Уже тяжело больной он пишет рапорт, просит «о награждении обретающихся при нем живописного дела учеников — Ивана Скородумова, Андрея Ярошевского, Петра Игнатова прибавочным жалованием… показанные ученики обретаются в науке своей со всяким прилежанием и неленостью, а определенным ныне жалованьем пробавляются как в пище, так и в одежде с немалою нуждою». Самому Матвееву месяцами задерживают жалованье, а ведь у него уже трое детей, семье едва удается сводить концы с концами. «Даровал ему Бог ныне дочь, — пишет Андрей, — которую в христианскую веру весть чем не имеет». С начала 1738 года жалование Матвееву перестают выплачивать совсем. Нет, видите ли, денег в казне. При этом иностранцам продолжают платить огромные суммы.

И без того слабое здоровье мастера под тяжестью непосильных нагрузок не выдерживает. Он тяжело болен, уже не выходит из дома. И все равно работает. Здесь, дома, Андрей пишет иконы. Образа для церкви Симеона и Анны, что на Хамовой улице (ныне Моховая), Матвеев с помощниками начал исполнять еще в 1734 году. Иконы писались очень медленно, Андрей срывал все сроки, его торопили, не раз угрожали штрафами. Не помогало, быстрее не получалось.

Только сейчас, в последние свои месяцы, когда его уже ничто не отвлекало, он уловил нечто такое, чего не мог постичь раньше. Торопится он на иконах запечатлеть «увиденное». Пишет до тех пор, пока рука может держать кисть. 23 апреля 1739 года в 37 лет Андрея Матвеева не станет… Неоконченные иконы допишут его ученики.

Из записки вдовы, Ирины Степановны, в Канцелярию от строений: «…означенная просительница прошением своим объявляет, что она осталась после мужа своего, Матвеева, с малолетними ево детьми и оного мужа ее тело погрести чем не имеет; и к тому же оный муж ее должен здешним обывателям за взятые съестные и прочие припасы немалое число, которое просят того долгу неотступно».

Славная и горькая судьба у художника в России, не правда ли?

Исследователи-педанты называют произведения великого петербургского зодчего — Растреллиево барокко. Исследователи-интуитивисты, не приводя тому доказательств, предпочитают другое наименование — русское барокко. Слушатели моих лекций, итальянцы, утверждали: это — не барокко. Современники Растрелли называли его дворцово-парковые ансамбли «русской Версалией».

В научные споры вступать не люблю, но… Хочу провести расследование, по-моему, — занимательное. Предлагаю поместить произведения обер-архитектора Елизаветинского двора графа Франческо Бартоломео Растрелли в средокрестие двух пространственно-временных параллелей и посмотреть, что из этого получится.

Первая параллель — версальская. Необходимость ее участия в расследовании подтверждают факты… Отец архитектора, скульптор Карло Бартоломео Растрелли, флорентинец и дворянин, работал в Версале. В ту пору мания величия Людовика XIV превращала небольшой замок (шато) Людовика XIII в самую роскошную загородную резиденцию Европы. В 1700 году здесь родился первенец скульптора, названный Франческо Бартоломео.

^{П. Ротари. Портрет архитектора Бартоломео Растрелли. Вторая половина 1750-х — начало 1760-х}

В 1715 году «король-солнце», правивший страной 72 года, вечным сном упокоился. Растрелли-отец получил приглашение потрудиться при дворе российского царя Петра I. В 1716 году все семейство прибыло в Петербург. Растрелли-сыну было тогда шестнадцать лет, и значился он учеником своего отца. Похоже, в работе с Растреллистаршим заключалось все образование Растрелли-младшего, если не считать тех впечатлений, на которые столь горазд Версаль.

Значит, Версаль, если не в Петрову пору, то во времена Елизаветы Петровны воспользовавшись пребыванием в нем будущего великого зодчего, определил-таки архитектурную реальность Петергофа, Царского Села и Петербурга? Отвечаю: нет, нет и нет. Чтобы и вы убедились в том, совершим перемещение в пространстве-времени.

Стоим на террасе перед Версальским дворцом, смотрим в даль просторов земных. Воздушная перспектива, рожденная слиянием Вод и Неба, слепит глаза. Жестко очерченный силуэт зеленых боскетов справа и слева от бассейна делает реально ощутимым и болезненно нестерпимым воздействие Вселенской оси — фантастического творения Андре Ленотра, умершего в 1700 году, когда Растрелли родился. Ленотр — первый садовник Людовика XIV, живописец и архитектор, автор самых прекрасных парков эпохи «короля-солнца», вдохновитель и учитель следующих за ним архитекторов, и не только французских.

О, Версальская ось, детище Бесконечности-Безграничности прекрасной геометрической Пустыни! На ось нанизаны вселенские символы: Большой канал в виде латинского, удлиненного, креста; залы под открытым небом, образованные жесткими квадратами боскетов; ковры-партеры, вытканные свободно бегущим по земле узорочьем, что не имеет ни начала, ни конца; дворец — жилище бога Солнца или короля Франции, как хотите. Холодно и одиноко? Нет, ведь рядом с этой Разумом сотворенной моделью Мироздания — живая Природа в восхитительном движении света-цвета, движении Времени. Ленотр — сказитель, навевающий современникам «золотые сны» о Небесной гармонии, которая волей монарха (он верил в это) может воплотиться здесь-сейчас на Земле.

Смотрим на фасад Версальского дворца, пытаясь определить его стиль. Это — не Ренессанс, не барокко, не классицизм. Для Ренессанса и классицизма простоты и сомасштабности человеку не хватает. Для барокко, напротив, композиция дворца слишком проста. То — чисто французский стиль, столь характерный для второй половины XVII века, что шла под девизом признания, сделанного Людовиком XIV: «Государство — это я». Блистательные архитекторы «короля-солнца» Луи Лево, а позднее Жюль Ардуэн-Мансар придали дворцу ту монументальность, что сделала его простоту надменной, холодной, высокопарной.

Первый рустованный этаж с арочными окнами предельно скромен и суров. «Бельэтаж», собственно дворцовый, подчинен ритму ионических колоннад, что вперед гордо выступают, оставив позади себя стену с ионическими пилястрами. Третий этаж (вспомогательный) превращен в аттик для расстановки скульптуры. Дворец смотрит арочными окнами вдаль, и крест-бассейн Андре Ленотра свой проповеднический пафос смиряет: «Государство — это он, и бог — он тоже».

Движемся через анфилады залов Версальского дворца. Каждый зал соперничает с остальными, выставляя свое богатство напоказ, чтобы зрителей поразить и убить… Убить способность человека ощущать себя человеком в изнемогающих от роскоши апартаментах бога-короля. В интерьерах дворца трудно дышать: там нет пространств, есть декор — такой, другой, третий… Разнообразие не позволяет остановить взгляд на отдельном, насладиться чем-то особым. Пресыщение появляется и нестерпимо разрастается. Закрываю глаза — слышу голос Петра: «Если замечу за своим Петербургом что-нибудь подобное, подожгу его с четырех сторон». Не надо ничего поджигать… Петербург — совсем другой. И Петергоф — не Версаль. В «Золотом царстве» прекрасной Елисавет есть Идея — какая-то своя, чистая и прекрасная, которую непременно нужно понять…

^{Большой зал Царскосельского дворца}

^{Версальский дворец}

Возвращаемся в Россию. Нет, не в Петербург — в Москву золотоглавую. Подтверждено документально: в пору пребывания в Москве с двором Анны Иоанновны Растрелли тщательно изучал русскую архитектуру. О том свидетельствуют сделанные им наброски соборов Кремля, церкви Николы «Большой крест», Успения на Покровке, Знамения в Дубровицах, Меншиковой башни. Несомненно, зодчего интересовало конструктивное решение соборов и церквей. Столь же несомненно, что их художественное решение представляло для него интерес не меньший.

Храм Успения на Покровке ныне не существует. Однако есть сведения, что в нем повторялся почти без изменения декор красавицы-церкви Воскресения в Кадашах, сооруженной в середине XVII века. Нет равных в русском зодчестве двум ярусам декоративных гребней — «петушьих». Не уступают гребням декоративные наличники из резного белого камня, что окаймляют большие окна на храме и слуховые оконца на стройной шатровой колокольне. Иконостас этой церкви принадлежит к лучшим произведениям русских резчиков по дереву. Вызолоченные ажурные растительные формы как бы ниспадают сплошной завесой, отделяя собственно храм от алтаря (сейчас иконостас находится в церкви Иоанна Воина).

Церковь Знамения в Дубровицах поставлена на высоком берегу реки Пахры при впадении ее в Десну. Она была сооружена по заказу «дядьки» Петра I — князя Голицына в 1690–1704 годах. Получилось уникальное произведение, ни на что другое не похожее. Будто архитектор — неизвестно, кто именно, — взял и переиначил на русский манер тот декор, что был изобретен целым миром. Храм снизу доверху покрыт резьбой по белому камню, из которого он сложен. Здесь и диковинные цветы, и узорные листья аканта, и раковины, и элементы ордерных систем с диковинными композитными капителями, и оригинальные волюты порталов, и замысловатые надкарнизные декоративные надстройки, напоминающие барочные фронтоны, и еще много другого, неизвестно какого. Даже сам план здания с фигурными лестницами превращен в своеобразный орнамент. И еще… Внутри храм сохранил деревянный иконостас и ложу владельца, столь пышно покрытые растительным орнаментом, что опять возникает то же самое впечатление, которым поражала предыдущая церковь: будто со сводов спущена некая драгоценная завеса, сверкающая и переливающаяся в лучах золотого света. Думаю, можно делать выводы, показывающие, что привлекло Растрелли в русских церквях…

В московском барокко XVII века Растрелли увидел «свое», точнее, ту красоту, что в дальнейшем определит своеобразие его собственной архитектуры. Цепь связей такова. Красота — то, что «веселит сердце». Да! Архитектура должна быть праздничной: поднятой над буднями, обыденностью, даже реальностью, создающей образы, что переносят в мир фантазии, сказки… Красота — в узорочье живом. Да-да! Архитектура должна придерживаться художественных представлений и умения русских мастеров, чувствующих душу дерева и камня… Красота — в световой феерии, когда «не знаешь, где находишься — на небе или на земле». Да-да-да! Внутреннее пространство должно быть миражом, фантазией, сказкой, обещанными фасадом…

Все? Нет, определить принцип, задающий направление действий. Принцип этот позволяет сформулировать церковь в Дубровицах. Осознав своеобразие русской архитектуры, нужно «пересказать» русское узорочье, воспользовавшись европейским архитектурным языком, освоить который старается Новое, Петербургское, время. И еще одно — общее — положение… Чтобы праздничная архитектура стала Высоким искусством, необходимо Всеобщее воодушевление, движимое стремлением утвердить в веках Славу Всероссийскую, олицетворением которой в данный исторический момент служит «дщерь Петрова» — императрица Елисавет.

Если так, можно сказать… Растреллиева архитектура возникла на трех силах. Первая — извечное для русичей-россиян обожествление Власти. Сначала — княжеской. Потом — царской. Тогда и сейчас — Высшей. Вторая сила — чувство любви к своему Отечеству. Пережив Послепетровское лихолетье, оно, по мнению русичей-россиян, должно преобразиться, получив «блаженство и славу», обещанные еще царем Петром — Первым, Великим. Третья сила или следствие предыдущих явлений — расцвет Творчества, прежде всего художественного, что непременно станет искать форму выражения этого Всеобщего воодушевления в Красоте, Добре и Правде отеческих времен. При чем тут Растрелли? Только при том, что именно он — итальянец по происхождению, петербуржец по судьбе — реализовал требования трех сил в праздничности созданного им «русского барокко»…

Третье пространственно-временное перемещение: входим в Верхний сад Большого Петергофского дворца… Произнесите, пожалуйста, первое «Ах!» на нашем пути. Вас просит об этом фантаст Растрелли, уверенный, что Высшая цель искусства Архитектуры — воображение зрителей поражать. Поверьте ему: он прав… в границах своего времени. Мощная Глубинная ось идет на дворец, что свет и душевное тепло источает. Нас ждали — и мы пришли! Пусть представление начинается… Главная ось, что пришла из Безграничных далей, чтобы утвердить статус монарха в системе Земных координат, вдруг мощь свою превращает… в игру осей-подголосков, вдоль и поперек расчерчивающих Верхний сад. Расчерчивая, они его преображают в изысканный партер: театральный, потому что жизнь — это театр.

Верхний сад с помощью «чуть-чуть» укрощает Небо. Будь глубина воздушной перспективы длиннее или короче, ушло бы Небо в вышину или навалилось на Землю всей своей тяжестью. Но нет, никаких катаклизмов не происходит! Найденное Растрелли соотношение ширины и высоты дворца с глубиной зеленых кулис, поднявшихся над партером, заставляет Небо повиснуть в вышине замершим куполом. Небо замирает. Вечность в Сад вступает.

Что такое Вечность? Абстракция пустая? Только не в мире Архитектуры, что, «увековечивая» Настоящее, всегда обращена к Вечности. Здесь, в саду эпохи барокко, эта якобы пустая абстракция себя проявляет во «всеконечном совершенстве». Понятие принадлежит Растрелли. Оно обозначает, что проектируемый им объект достиг того состояния, при котором ничего нельзя изменять: ни прибавлять, ни убавлять, — потому что все поиски закончены. Достижение «всеконечного совершенства» свидетельствует о том, что Время остановилось, уступив свое место Вечности. И это — правда. В любом случае, присутствия Вечности в Верхнем саду человек не ощутить не может — всегда ощущает, знает он о том или не знает.

Направляемся к «Павильону под гербом». То — написанный на «архитектурном языке» философский трактат об отношениях Вечности и мгновения. Золотой орел с трепещущими от напряжения крылами взлетел над Земной сферой или приземлился? Ни то, ни другое: он уже приземлился и еще не взлетел. Разрыв между тем, что уже закончилось и еще не началось, вызывает ощущение, что Время остановилось, дальше не течет. И… Врата открываются: Временные связи распадаются — Вечность появляется и разливается по всему Верхнему саду.

Напоминает золотая главка Растреллиева павильона цветочный бутон, что вот-вот — и раскроется? Не волнуйтесь, ничего подобного не произойдет, так как стремление к свободе лепестков главки-бутона уравновешено сдерживающим напряжением валика с листьями. Уравновешенность сил утверждает: никаких изменений не произойдет… Счастье, что нас ублажает, будет всегда, о господа!

Абрис кровли «Павильона под орлом» напоминает «юпку» танцующих на балу прекрасных дам. В гирлянде, «юпку»-кровлю украшающей, воплощен апофеоз Бесконечности. Мерный ход листьев вниз-вперед, легкий всплеск усилий под напором изогнутой кровли и вверх-назад к началу нового движения, что собой представляет и утверждает простой повтор одних и тех же, счастья полных, мгновений. Хватит! Повтор одного и того же — иллюзия движения! И философия эта — утопия, мечта, самообман, равно опасный! Что вы! В мире нет ничего, кроме череды одних и тех же мгновений. Подчиняясь «Колесу Времени» или «Солнечной круговерти», они становятся движением вечным — движением бесконечным. Нет начала. Значит, нет и конца. Поверьте фонтанной капели… Есть лишь Вечный праздник самодвижения: капля-мгновение, капля-мгновение, капля-мгновение…

^{Церковь Знамения в Дубровицах}

^{Купол «Павильона под гербом» в Петергофе}

^{Храм Вознесения Христова в Кадашах}

Петербуржцы-россияне середины века XVIII верили… Лучшее в Прошлом — та созидательная основа, на которой зиждется Настоящее, «счастливая пора», даруемая потомкам героикой свершений их отцов, и прежде всего деяниями Великого Петра. Будущее — продленное в бесконечность Настоящее, что не подлежит изменению, так как все Должное уже свершилось или вот-вот и свершится. То — удивительная модель Времени, редкая: абсолютно гармоничная, а потому — столь же утопичная. Невозможная в действительности, но… Сколько в ней, согласитесь, жизнеутверждающей силы! Хотите жить, веря в Прошлое, Настоящее и Будущее? Я хочу… Вы тоже? Извините, подобное время было, но… уже истекло.

В Большом зале Царскосельского дворца стен, что-то выгораживающих, что-то несущих, нет, как не было! Стены преображены, растворены, исчезли в огромностях оконных проемов, в иллюзорности зеркальных простенков. Потолка, над головой нависающего, от чего-то защищающего, тоже нет, как не было! Есть плафон, где в Небе, уходящем в вышину, парят на облаках Олимпийские боги и богини, на царствующих особ похожие. В фантастический зал вливаются золотые токи солнца закатного, световую феерию открывающего. В ответ оживает, колеблется, танцует пламя свечей. Пламени свечей отвечает мерцанием-сверканием цвета орнамент золотой, тоже движущийся — оживающий, живой, что прорастает дивными торсами дивных существ. Что это?! Эдем?! Парадиз?! Райский сад?!

Слушайте. Смотрите. Дыханье от восторга не прервите. Музыка изысканная звучать начинает. В зале появляются тени былого — тени галантных кавалеров и восхитительных дам. Дамы играют веерами! Все танцуют! Ах, как они ликуют! Пышные «юпки» и «камзолы» из дорогой парчи. Блеск драгоценностей спорит с сиянием глаз. Зеркала множат великолепие, что ослепляет и покоряет даже нынешний, привыкший к сдержанности взгляд! Это — не Парадиз, не Эдем, не Рай! Это — Вселенское празднество! Прочь, все заботы и печали! Прочь, все утраты и горести! Ах, веселитесь, танцуйте и вы, о господа! Иллюзорные зеркальные стены для того и созданы, чтобы сделать невидимой реальную жизнь! Она конечно же есть, но где-то не здесь: там, в зазеркалье, то есть в мире ином, то есть в мире не этом!

Уходим из зала. Шествуем по Золотой анфиладе. Остановиться заставляет украшение над дверным проемом, что десюдепортом по-французски называется. На облачных вихрях парит золотое божество. Кажется, вот-вот — и превратится облачный вихрь в ураган и в одно мгновение сметет вызолоченное великолепие дворца вместе с танцующими тенями. Но нет, вихревое движение в дверном украшении завершает театральный жест прелестных ручек золотого божества: «Ах, веселитесь, веселитесь, господа, пусть не страшат вас жизненные бури!» Будто золотые призраки былого, такого же золотого, и сегодня уговаривают-успокаивают себя…

За сто лет до «дщери Петровой» в Англии был казнен король. В том числе и за чрезмерное богатство чертогов. А в России все дозволено Властителям, вознесенным случаем в Небеса?! Объяснение нашей привязанности к Растреллиевым фантазиям есть… Оно принадлежит послевоенным годам, когда, в нищете без надежд пребывая, петербуржцы все это «царство золотое» из руин поднимали, отдавая ему сердец привязанность, талант, жизнь. За что? Не за плату. За красоту золотым свечением наполненного пространства, когда «не понимаешь, где находишься, на небе или на земле» — так описывается в русских летописях та «лепота», перед которой не в силах устоять сердца русичей-россиян.

В XX веке знатоки именитые начали определять Свод из тысячи памятников архитектуры, что составляют высшую ценность мировой культуры. Произведения петербургского архитектора, итальянца по происхождению графа Растрелли всегда в их число входят. Я одно могу в заключение сказать — то, что для меня несомненно… Франческо Бартоломео Растрелли был истинным петербуржцем — человеком, отдавшим жизнь служению Великой цели. И еще… В творческом плане Растрелли можно лишь позавидовать: он мог разговаривать с Богами… о будущем России. Без произведений Растрелли нет Петербурга, а значит, нет и Новой России… В том, что воплотилась столь дивная Красота, есть знак россиянам дарованного спасения…

У города есть душа. Она может быть подобна живой воде, жизненной силой наполняющей. И напротив, может быть душа города, подобно мертвой воде, — души людей умертвляющей. Такой способностью наделены города «без архитектуры»: без памятников старины, без прорывов в будущее. И лишь в одном городе на Земле явлены совсем особые взаимоотношения с горожанами. Это — Санкт-Петербург: Град прекрасный на Неве, достигший всех мыслимых совершенств и… утрате их противостоящий.

Чтобы понять, о чем речь идет, предлагаю отправиться в царство горгон. Есть такое место в Петербурге. На берегах реки Мойки, тянущихся от Фонтанки до Екатерининского канала, собралось более трехсот изображений Медузы змееголовой. Зачем так много? Меньше нельзя, потому что образ Медузы — главный символ Николаевской поры в жизни России, где отдельная личность — ничто, власть над толпой — всё. И кричит от боли Медуза, распятая на щитах с перекрещенными мечами, сердце себе надрывая. Горожане, привыкшие ко всему, проходят мимо, ничего не слышат, ничего не замечают. И кажется мне, прохожие слепы и глухи — мертвы, лишь Медуза — вечно в страдании своем живая.

^{К. И. Росси (1775–1849)}

Медуза — древнейшая титанида Севера… «Горга» — вихрь северного ветра Борея, что над снежной равниной летит, стеная. «Горгалица» — птица перелетная, что, на Севере зазимовав, о Юге вспоминает и гогочет и горгочет, смириться с долей несчастной не хочет. Также Медуза горгона, судьбу предчувствуя, хоронится от беды, белым-белым снегом укрывается и… силы своей не сдержав, в северное сияние превращается, подобное прядям золотых волос, что во тьме свет излучают, всеми красками земными сверкая. Но…

То, что быть должно, непременно случается. Узнает Афина, что нет никого прекраснее и сильнее титаниды, и убьет ее, прибегнув к помощи героя Персея. И не только убьет, но и оговорит, превратив чудо в чудовище смертоносное. Не сердитесь на Афину, она мудра, она понимает… Олимпийские боги, приняв человеческий облик со всеми слабостями его, могут среди людей свободно гулять, в отличие от них Медуза горгона обречена претерпеть наказание, ибо… Абсолютная красота во Времени неизменна, как все совершенное, — значит, она с живой жизнью несовместима… Хотите увидеть первую красавицу Вселенной Медузу горгону? Придется за желание расплатиться, приняв смерть мгновенную. А ты, Медуза горгона, хочешь, конечно, хочешь, поговорить с человеком? Нельзя: он умрет, обратившись камнем холодным. Если так… Абсолютная красота обречена на одиночество, непризнание, поругание.

Медуза в Петербурге — знак беды, ибо город Николаевской поры буквально повторяет суть ее трагического существования: поднимается к вершинам Архитектурного совершенства и расплачивается за пребывание на высоте оборачиванием «холодным камнем», жизнь мертвящим.

Свидетельства тому… Главная героиня романа Лермонтова «Княгиня Лиговская» в светской беседе будто невзначай произносит суждение, что на долгие-долгие годы станет несмываемым с облика Петербурга. «А здесь, здесь все так холодно, так мертво… О, это не мое мнение; это мнение здешних жителей. Говорят, что, въехавши раз в петербургскую заставу, люди меняются совершенно». Печорин, «Герой нашего времени», следуя «на Большую Морскую туманным утром», развивает мысль княгини Веры…

«Многие жители Петербурга, проведшие детство в другом климате, подвержены странному влиянию здешнего неба. Какое-то печальное равнодушие, подобное тому, с каким наше северное солнце отворачивается от неблагодарной здешней земли, закрадывается в душу, приводит в оцепенение все жизненные органы. В эту минуту сердце неспособно к энтузиазму, ум к размышлению».

«Каков город, таковы горожане», — как-то сказал поэт Батюшков. Это радостно и грустно уже потому, что трагический разрыв во взаимоотношениях Петербурга и петербуржцев определило… творчество великого Карла Росси. Архитекторы-классицисты верили: «Благородная простота и спокойное величие» архитектуры способны воспитывать в человеке гражданские чувствования и умонастроения. В создании «воспитательной среды» видели они свою миссию. Росси по воле истории Петербургского бытия сказал Новое слово: стал творцом Абсолютной красоты, что горним мирам свойственна, к заботам дольнего мира, земного, безразлична, а тем самым не может не вызвать в душах горожан неприятия.

Хотите услышать, как прекрасные Россиевы здания от напряжения беззвучно гудят? Предлагаю долго-долго в небо смотреть — в надежде получить Божественный дар, потом, уверовав в благоволение, очнуться Карлом Росси, проектирующим «правильную площадь против Зимнего дворца». Первое решение — что откровение… В сравнении с величавым покоем любой, даже стройный ряд отдельных зданий — суета. Дворцовую площадь должно окаймлять здание-гряда: предельно простое и одновременно движения полное. Второе решение — тоже что откровение… Начало Главному штабу должна задать вертикаль надвратной башни Главного Адмиралтейства, от которой исходят и бегут в бесконечность три проспекта-луча. На одном луче — Невском проспекте, еще ничем себя не выдавая, уже должно появиться возводимое здание-гряда, чтобы вобрать в себя силу бесконечности главной «першпективы» Петербурга. Теперь следует нарисовать кривую линию, меняющую крутизну и скорость движения. Зачем такие сложности? Чтобы здание Главного штаба, уходя от предопределенности строевого фронта, счастье свободного скольжения по кривой могло испытать; затем медленно-медленно к фронту, параллельному Зимнему дворцу, вернуться, а потом… А потом, сделав резкий перелом, уйти на Мойку грядой здания Министерства дел иностранных. Есть еще одна задача: нужно под косым углом вывести на Дворцовую площадь Большую Морскую улицу. Косой угол — проблема. Только не для нас, превратившихся в Карла Росси. Ставим под углом друг к другу три арки! Семнадцатиметровые — проедет жилой дом пятиэтажный. Арки будут сжимать толпу громадой сводов, взмывающих в поднебесье, незаметно поворачивать идущих под нужным углом и выводить на Дворцовую площадь, предложив столь царственный вид, что возможен только в Петербурге, где с Петровых времен лишь «небываемое и бывает»!

Хотите ощутить, как великий Карл Росси обращается к самой Вечности? Разглядываем главный фасад Михайловского дворца, встав в главную точку восприятия красоты статично-симметричных композиций. Эта точка находится на главной оси симметрии, что определяет, каким частям какое место занимать, чтобы все было соподчинено, уравновешено, соразмерено. Центр отведен парадной лестнице с непременными благородными львами. Над входом — сводчатая сень. Восемь коринфских колонн на арочном подиуме возносят в небо фронтон. В тимпане фронтона — воинская арматура, дань уважения хозяину. Между портиком и ризалитами — по шесть трехчетвертных колонн в череде оконных проемов, простых и арочных. Фриз с барельефами воспевает победы в войне и любовь к Отечеству. В двух ризалитах — большие венецианские окна, что триумфальные арки. Главное прячется в глубине зримого глазом… Архитектурная форма с помощью метро-ритмов, масштаба и пропорций «держит» Пространство, повисшее над дворцом! Перестав двигаться — простираться, как природа велит, Пространство заставляет Время остановиться. Так врата в Вечность открываются, и невозможное совершается: здесь-сейчас на земле воплощается Абсолютная красота, что, повторяю, лишь горним мирам должна быть доступна!

В 1828 году лорд Гранвилл, посол Великобритании в Париже, увидев произведение Росси, записал в своем путевом дневнике: «Дворец является триумфом новейшей архитектуры и не только превосходит все виденное в Тюильри и других королевских дворцах континента, но является положительно единственным в своем роде». Узнав о столь сильном впечатлении, Георг IV, король Великобритании, обратился к российскому императору с просьбой изготовить модель дворца. По прибытии нового чуда света в Лондон в Сент-Джеймском дворце тоже устроили торжество. Вот так-то!

Покидаем Парадный двор перед дворцом-триумфатором, чтобы, миновав Михайловскую площадь, выйти на Невский проспект и увидеть… У зданий, расположенных окрест, собственного выражения лица нет… И не должно быть, потому что все эти здания второстепенны по своему художественному назначению. Их удел — вдоль «красных линий» стоять единым «фронтом», сохраняя «рядность», не сбивая «строя». Так поступать велит Закон построения ансамбля. На Михайловский театр «мундир» надет, не выделяющий его среди жилых зданий. Обидели автора театра архитектора Брюллова? Ничуть: и для него Закон ансамбля непререкаем. Дом мецената искусств графа Михаила Виельгорского тоже спрятаться старается, натянув на себя «мундир» жилого здания простого. Композитор Берлиоз называл этот дом «маленьким министерством изящных искусств». Здесь бывал император Николай, и нередко. Ничто не принимается во внимание: Закон ансамбля отступлений не допускает. Как должное воспринимает требования Закона здание Дворянского собрания с блистательным залом архитектора Жако — гордостью нынешней Петербургской филармонии. И его художественная цель состоит лишь в том, чтобы выявить чудо — дворец Михайловский, на главной оси симметрии там, в глубине, расположенный.

Раскрываю суть зримо явленного Законоположения… Чтобы разновидное превратить в Целое, или Ансамбль, необходимо всё и вся подчинять тому Единственному, которого Ось симметрии ставит выше другого — второстепенного. Необходимость подчинения превращает город в «фасадную империю», безразличную к тому, что прячется за стенами зданий. «Фасадная империя» — преступление лишь в глазах тех, кто не понимает художественной ценности Ансамбля, не понимает, что Абсолютное совершенство немыслимо вне Абсолютного подчинения. Подобная плата — свободы утрата. Жизнь без свободы смерти равнозначна. Что вы! Подобное подчинение — чуда обретение.

По объемному решению Александринский театр — куб: абсолютная праформа. В кубе уравновешены все силы — в кубе снято любое напряжение. Это превращает театр в застывшее в пространстве-времени мгновение.

^{Медуза — древнейшая титанида Севера…}

^{Дворцовая площадь. Здание Главного штаба. 1819–1829. Два корпуса, соединенных аркой, образуют дугу длиной 580 метров}

^{Садовый фасад Михайловского дворца}

^{Улица Зодчего Росси (Театральная улица). Ее ширина равна высоте образующих ее зданий (22 метра), а длина в 10 раз больше (220 метров)}

Вглядитесь и согласитесь, в театре есть какая-то отстраненность от всего, что живой жизнью называют. Он на посетителей из горних высот взирает, не высказывая ничего: ни расположения, ни безразличия. Он видеть себя позволяет, и, поверьте, это не мало. Александринский театр Росси — явление Красоты, Богом землянам подаренной? Сомневаюсь…

Ансамбль Александринского театра, при всей красоте его несказанной, — красноречивый пример проектирования «снаружи-внутрь», когда к архитектуре (!) относятся как к скульптуре (!), разглядываемой при обходе со всех сторон. Представьте… Весь город предназначен для созерцания архитектурных красот, потому что живая жизнь второстепенна в сравнении с архитектурой-скульптурой, в которую по воле Ансамбля она упакована. При подобном раскладе жизнь перестает быть живой — сама в себя играет.

Во фризе здания театральные маски смеются и плачут… Смешна им та страсть, с которой Росси отдает свой творческий жар служению Абсолютной красоте? Плачут они, каким-то образом понимая: Росси не может поступить иначе… Великий зодчий убежден: воплощение Абсолютного совершенства здесь-сейчас на Земле — реализация Высочайшей из целей, что позволит человечеству жить в Идеальном мире. Великий Карл Росси не видит: идеальное — не реальное, а значит, подобное убеждение — морок, наваждение… Росси верит в Абсолютную красоту, и в этом — его профессиональная трагедия!

Внимание, самую красивую улицу города представляю… Длина Театральной улицы — около 200 метров. Высота зданий, превращающих ее в зал под открытым небом, — около 20 метров. Один к десяти — невозможная пропорция: длинная. Но не унылая, потому что она ритмизирована ходом 22 парных дорических колонн. Есть задачи, что Росси не по плечу? Потомки иначе достижения зодчего оценят: «Дома Росси и его последователей создаются для того, чтобы в них могли маршировать бравые генералы, вымуштрованные Аракчеевым». Как можно? Абсолютное совершенство требует столь же Абсолютного подчинения — аракчеевского!

Разглядели тайну? Историю Петербурга вершат не люди! Здесь действуют Вселенские силы, что, становясь абстрактными понятиями, определяют судьбу «умышленного града». Петербург не для людей! Петербург для воплощения Великих идей. Главная цель Николаева правления — реализация Идеального государства за счет досконального соблюдения принципа Всеобщего подчинения, на котором зиждется Абсолютная власть. Господи, они оба верили в Идеальное мироустройство: и патологически самонадеянный император, и гениальный архитектор, что связаны друг с другом общим временем бытия! Росси правды не видел. Росси слышал голоса небесных сфер, поющих славу Вселенской гармонии. Божественный дар наполнял его жизнь, делая безразличным к реалиям, из коих главная — необходимость соблюдения жесточайшей субординации. Сокрушительный финал в жизни Росси не мог не грянуть!

1831 год. Росси получает строгий выговор «за рапорт, заключающий в себе грубые и неприличные выражения, за которые следовало бы посадить под арест, не находись Росси в данный момент в болезненном состоянии». Все ясно: великого зодчего будут терпеть до определенного времени — пока он достраивает Александринский театр, а потом…

1832 год. Открытие Александринского театра — главного здания в ансамбле, представляющем собой вершину градостроительного искусства. Триумф?! Только не для великого Карла Росси… Архитектор в 55 лет «по собственному желанию уволен от всех занятий». Еще 12 лет Росси будет доделывать старое, ибо новых проектов ему не поручат. Как так, нет в Петербурге такого зодчего, что сравнился бы с ним по эстетическому вкусу, знаниям во всех областях архитектуры и строительства и по градостроительному таланту?! То — абсурд. И не только для Николаевского времени типичный.

В 1846 году в Риме умирает старший сын Росси, закончивший Петербургскую Академию художеств с золотой медалью. Жена не переносит утраты. В 1849 году, заразившись на стройке холерой, умирает в тяжелых мучениях и сам архитектор. Его хоронят на Волковом, лютеранском, кладбище, как иностранца. В «Северной пчеле» помещают простую констатацию факта: умер архитектор, построивший такие-то здания. Краше которых никому не удалось ничего создать, и не только в Петербурге, и не только в России, — не могу я не дополнить.

Детям, кроме долгов, Росси ничего не оставил. Большие заработки уничтожала забота о мастерах, с ним работавших, и непременное посещение императорского двора. Пенсии детям какие-то благодетели выхлопотали, а потом… По истечении земных хлопот о Росси — повелителе Абсолютного совершенства — россияне позабыли. Надолго.

Ах, Росси, великий Карл Росси, почему пребывание на высоте — всегда трагедия?.. Слышите в Россиевой архитектуре звучащие слова? Вспомните миф о Медузе горгоне: Абсолютная красота с живой жизнью несовместима. Для горожан подобная красота опасность собой представляет. Хорошо, что Время, не уставая, течет, очередными играми себя забавляет…

В любом деле важно правильное начало. В любом — и в статье тоже. Как мне начать рассказ об Иванове — гениальном художнике, чье имя в русском искусстве стоит рядом с именем Андрея Рублева? Попробовать, может быть, так: «Александр Андреевич Иванов родился 16 июня 1806 года в Петербурге в семье художника. Отец его, Андрей Иванович, исторический живописец, академик и профессор Императорской академии художеств, был лучшим педагогом своего времени и имел большое влияние на сына. В 1817 году Александр Иванов поступил в Академию художеств и проучился там десять лет…» А можно, например, и так: «Иванов — один из самых глубоких русских художников, сумевших выработать целостное философское мировоззрение. Понять его непросто. Для этого нужны тишина и сосредоточенность, рядом с ним хочется остановиться, задуматься, затаить дыхание, перестать суетиться и мельтешить, выключиться из маленького времени, чтобы включиться в большое…»

Замечательно начал свое письмо о художнике Н. В. Гоголь: «Пишу к вам об Иванове. Что за непостижимая судьба этого человека!»

^{С. П. Постников. Портрет художника Александра Андреевича Иванова. Около 1873 г. Государственная Третьяковская галерея, Москва}

Короче, проще и яснее уж и не скажешь, поэтому, без лишних слов, я лучше отправлюсь смотреть на картины великого мастера.

* * *

Апрель. Воскресенье. Иду в Третьяковку. Выбираюсь из метро. Взгляд привычно упирается в мекку быстрого питания «Макдональдс». На «пятачке» у станции всегда кипит жизнь, но сегодня как-то особенно шумно и людно: бабушки, перекрикивая друг друга, настойчиво предлагают «гарачии пирашки», из ларьков раздается «умц, умц, умц, бум», студенты, примостившись на парапете, пьют свое утреннее пиво, у газетного киоска и приткнувшейся рядом с ним церковной лавки — равное оживление. На выходе меня тут же берет в оборот гражданин, обвешанный какими-то причиндалами, с табличкой на груди: «Святой странник». Ловко уворачиваюсь и ухожу налево, к Лаврушинскому. Хорошо, что уже не нужно носить шапку, и сугробы становятся меньше, и солнце так греет… Это весна.

Вот и Лаврушинский переулок, 12. Государственная Третьяковская галерея.

Поднимаюсь на третий этаж. Зал № 10, сердце галереи. Отсюда расходятся тропы, ведущие в искусство Крамского и Ге, Репина и Поленова. Здравствуй, Иванов!

Короткий привал на удобном диванчике — присядем на дорожку. Впереди целый день, и торопиться не надо. Сам Иванов говорил: «В моих картинах все должно быть тихо и выразительно».

Ну, в путь!

Вот «Приам, испрашивающий у Ахиллеса тело Гектора». Учебная работа, которую Александр Иванов пишет на предложенный советом Академии гомеровский сюжет в 1824 году. Картина получила вторую золотую медаль, юный автор удостоился одобрения знатоков искусства, которые единодушно отметили его способность «вдумчиво вникать в предмет свой».

Царь осажденной ахейцами Трои Приам проникает к Ахиллу, чтобы получить у него разрешение на погребение тела Гектора — своего сына, павшего в бою у стен Трои от руки Ахилла. Ахилл, потерявший Патрокла — любимого друга, сраженного Гектором, — воплощение печали и глубокого горя. Слова, прикосновение Приама возвращают его к действительности, но, кажется, он не до конца понимает, что происходит. В верхнем правом углу картины изображен скульптурный бюст Зевса. Великий бог как будто наблюдает сверху за этой сценой, полной ожидания и неопределенности. У подножия бюста — орел. Божественная птица обернулась к Зевсу и как посредник передает слова Приама своему покровителю. Что будет дальше? Чем закончится встреча двух соперников?

Уже в этой ранней работе — весь Иванов: уверенная кисть сложившегося мастера и размышления о выборе, величии в проявлении души, восстановлении нарушенной меры, нахождении самого себя, судьбе, которая в руках Бога и человека.

А вот «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой и пением». Над этой картиной Иванов работал в Италии в 1831–1834 годах. Но так и не окончил ее.

В Италию молодой художник попал в 30-м. У этого приезда — своя история.

В 1827 году в качестве аттестационного шедевра по окончании Академии (по нашему — диплома) Иванов пишет картину «Иосиф, толкующий сны в темнице заключенному с ним виночерпию и хлебодару». Это произведение сейчас находится в Русском музее, в Петербурге. В «Иосифе» получили свое дальнейшее развитие не только идеи «Приама и Ахиллеса», но и отразились совсем недавние события 14 декабря 1825 года, потрясшие всю Россию. Расстрел мятежных полков на Сенатской площади был хорошо виден из окон Академии, где жил профессор Андрей Иванович Иванов с сыновьями. На всю оставшуюся жизнь восемнадцатилетний юноша запомнил эту страшную сцену. Над Россией сгущалась тьма. Образ египетской темницы стал символом эпохи.

Иванов размышляет о прошлом, чтобы понять свое время, о роке, перед которым нет правых и виноватых, о свободе — самой главной ценности для художника.

«Русский исторический живописец должен быть бездомен, совершенно свободен… никогда ничему не подчинен, независимость его должна быть беспредельна», — скажет Иванов. Он никогда не изменял этим своим словам.

Несмотря на то что в картине увидели сознательный намек на судьбу казненных декабристов, Академия наградила Иванова большой золотой медалью. А это означало пенсионерскую поездку на три года в Италию на средства Общества поощрения художников.

Кажется, все прекрасно, лучшего и желать нечего! Но — Иванов влюблен. В дочь учителя музыки Академии художеств. А женатых за границу не пускают…

Это был трудный выбор для Александра Андреевича. Сомнения, любовь, ночь, мосты Петербурга, мольбы отца… В 1830 году он уезжает в Италию.

Небыстрая дорога через Германию, Австрию. В Дрезденской галерее художник копирует голову Сикстинской мадонны. Во Флоренции осматривает галереи Уффици и Питти. Восторг и трепет от первой встречи с давным-давно знакомыми по репродукциям шедеврами архитектуры, скульптуры, живописи. И пьянящее ощущение счастья и радости, как у всякого русского, пересекшего границу и отъехавшего от нее на расстояние пушечного ядра. Свобода!

В начале 31-го он в Риме. Предполагалось, что Иванов пробудет здесь три года, копируя творения мастеров Возрождения, изучая превосходную коллекцию антиков из сокровищ Ватикана, постигая вечный город с его руинами, соборами, дворцами. Но все случилось иначе. Не три года, а долгих 28 лет понадобится Иванову, чтобы вернуться домой.

Художник много путешествует по стране, изучает сотни зданий, изваяний и полотен, одновременно ища тему для картины, которая по возвращении на родину послужит отчетом о его успехах и даровании. Итогом итальянских впечатлений становится «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой и пением». В этой картине уловлен, кажется, сам дух античности, в ней чувствуется живое дыхание древней Эллады. Аполлон, Гиацинт, Кипарис — три разных состояния души, три степени зрелости, три ступени восхождения. Атмосфера покоя, гармонии и вдохновения. Самое светлое творение Иванова.

Почему он не закончил «Аполлона»? Неизвестно. Может быть, причина в том, что, подобно своему кумиру Леонардо да Винчи, он ставил перед собой художественные задачи, которые были неразрешимы. Нам не дано это узнать.

Иванов не доводит до конца и другую «отчетную» картину, уже по библейскому сюжету, — «Братья Иосифа находят чашку в мешке Вениамина». Считают, что работа над «Братьями Иосифа» была самой плодотворной неудачей Иванова: следствием ее стал поиск сюжета «Явления Христа народу».

Однако, отложив в сторону «Аполлона» и «Братьев Иосифа», Александр Андреевич оказался в очень неловком положении перед теми, кто отправлял его в долгую заграничную командировку. Все сроки подходили к концу, а каков результат? Общество поощрения художников и Академия никак не могли взять в толк причин медлительности молодого художника. Иванова призвали к ответу.

Положение исправило «Явление Христа Марии Магдалине после воскресения». Эта картина имела огромный успех на родине. Гул восторженных голосов, исключительные оценки… Иванов становится академиком Петербургской академии художеств. Получение почетного звания давало возможность сделать блестящую карьеру в стенах родного учебного заведения, обещало безбедное существование и долгожданное благополучие.

Но Иванов не торопится в Россию. Он пишет отцу: «Кто бы мог думать, что моя картина Иисус с Магдалиною производила такой гром?.. Радуюсь… довольству Академии. Но прошу меня извинить, мне все как-то это кажется невероятным, странным… Как жаль, что меня сделали академиком: мое намерение было никогда никакого не иметь чина, но что делать, отказаться от удостоения — значит обидеть удостоивших».

Красноречивое признание. Иванов не мог принять нравы придворной суетной Академии, не хотел прощать неблагодарность и несправедливость к старому отцу, которого в 1831 году из-за «подлостей и интриг» по воле царя Николая I изгнали из Академии художеств. Он не забыл обид, накопленных за годы ученичества, профессора А. Е. Егорова, который, косясь на его эскизы, ронял небрежно: «Не сам!», подразумевая, что дома за мальчика работу выполнил отец. Он многое помнил очень хорошо. И особенно — вспышки выстрелов в темноте, крики бегущих к реке людей, топот солдатских сапог под окнами в холодный декабрьский день 1825 года. И казнь пяти декабристов 13 июля 1826 года. Страшные слухи о зловещих подробностях расправы — как сорвавшихся с петли без пощады вешали снова…

Нет, Иванов не торопится в Россию. Он остается в Италии.

А «Явление Христа Марии Магдалине…» действительно замечательна. Сдержанный, величественный Христос. Мария — вся порыв, радость, счастье узнавания. Это один из самых возвышенных и трогательных эпизодов Святого писания — мгновение, когда Мария узнает воскресшего Христа. Все здесь — отчаяние и радость, восторг и сострадание. Христос приказывает: «Не прикасайся ко мне!.. Иди к братьям моим…» Мария замерла, преклонив колени и простирая руки к Учителю.

^{Явление воскресшего Христа Марии Магдалине. 1834}

Ко времени завершения «Магдалины» у Иванова уже окончательно сложилась идея новой работы. Велик был замысел художника и план, который он сам назвал «всемирным». В письме от 28 декабря 1835 года в Комитет Общества поощрения художников он пишет: «Имею честь представить моим покровителям эскиз другой предложенной картины моей: „Явление в мир Мессии“. Сей предмет, занимавший меня с давнего времени, сделался единственною моею мыслию и надеждою, и я чувствую в себе непреодолимое желание привести оный в исполнение».

Художник, несмотря на твердое убеждение всех в том, что сюжет явления Христа людям выходит за пределы возможностей изобразительного искусства, ставит перед собой эту невероятную задачу.

Иванов создал огромное количество произведений, но расхожее мнение считает его автором одного. Был, мол, такой чудак — рисовал всю жизнь одну картину. В этих словах есть доля правды. «Явление Христа народу» стало главным делом Иванова, смыслом его непростой жизни, большую часть которой он посвятил великому труду.

В 1846 году Н. В. Гоголь, друг художника, пишет М. Ю. Вьельгорскому об Иванове: «Он идет своей собственной дорогой и никому не помеха. Он не только не ищет профессорского места и житейских выгод, но даже просто ничего не ищет, потому что уже давно умер для всего в мире, кроме своей работы. Он молит о нищенском содержании… которое дается только начинающему работать ученику, а не о том, которое следует ему, как мастеру, сидящему над таким колоссальным делом, которого не затевал доселе никто… Устройте так, чтобы награда выдана была не за картину, но за самоотвержение и беспримерную любовь к искусству, чтобы это послужило в урок художникам. Урок этот нужен, чтобы видели все другие, как нужно любить искусство. Что нужно, как Иванов, умереть для всех приманок жизни; как Иванов, учиться и считать себя век учеником; как Иванов, отказывать себе во всем, даже и в лишнем блюде в праздничный день; как Иванов, надеть простую плисовую куртку, когда оборвались все средства, и пренебречь пустыми приличиями; как Иванов, вытерпеть все и при высоком и нежном образованье душевном, при большой чувствительности ко всему вынести все колкие поражения и даже то, когда угодно было некоторым провозгласить его сумасшедшим и распустить этот слух таким образом, чтобы он собственными своими ушами, на всяком шагу, мог его слышать. За эти-то подвиги нужно, чтобы ему была выдана награда».

…Иванов уже восемь лет работает над «Явлением Христа». Сделано огромное количество эскизов, изучены сотни лиц. Он мечтает побывать в Палестине, пройти дорогами, которыми ходил Иисус. Увы, эти мечты неосуществимы. Его не понимает даже отец, а петербургские покровители считают картину пустой затеей и блажью. Ему отказывают в средствах, денег нет совсем.

А кажется, чего проще! Вот заказчики. Клиентура. На Иванова спрос есть, только работай! И платить готовы по хорошим расценкам.

Но у Иванова только один заказчик — высший и строгий. Он поручил ему работу, от которой невозможно уклониться, которую никому не перепоручишь и ни с кем не разделишь. Нельзя отвлекаться от главного на пустяки. Художник сделал свой выбор.

Единственное, что ему нужно, — тишина и спокойствие, мир и сосредоточенность. И еще согласие с самим собой. Он не может работать, если внутри хаос чувств и беспорядок в мыслях. «Бога нельзя чувствовать и постигать иначе человеку, как согласиться с собою, увидеть все в гармонии и потом действовать в силу сих убеждений… Смесь чувств, не управляемых разумом, всегда ведет за собой стыд и негодование на себя… Я поставлю теперь себе правилом не только не писать, но и не говорить ничего, не упорядочась после какого-либо сильного для чувств случая…»

* * *

«Явление Христа народу» — история всего человечества, книга судеб. Картина удивительная, нет другой такой в русском искусстве. В ней такой глубокий идейный замысел, что дна не разглядеть.

Пространство картины делится на две части: небо и землю, на грани которых — Спаситель мира, Учитель людей. Он пришел к нам. Это величайшее событие, после которого история пошла по-другому.

Вот Иоанн Креститель, Предтеча, проповедник в овчине и грубом плаще, вздымающий крест так, что он оказывается прямо в геометрическом центре полотна. «В те дни приходит Иоанн Креститель и проповедует в пустыне Иудейской и говорит: покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное… Тогда Иерусалим и вся Иудея, и вся окрестность иорданская выходили к нему и крестились от него в Иордане, исповедуя грехи свои… Я крещу вас в воде в покаяние, но идущий за мною сильнее меня, я недостоин понесть обувь Его. Он будет крестить вас Духом Святым и огнем…» Кажется, он говорит это не только присутствующим в картине, но и неисчислимым народам, проходящим по земле, всем нам.

^{Явление Христа народу. 1836–1857}

За Предтечей — группа учеников: Иоанн Богослов, Андрей Первозванный, Нафанаил Сомневающийся. Замыкает эту группу выходящий из воды мальчик, готовый идти за Предтечей ко Христу, и немощный старик, опирающийся на палку. Юность и старость вместе.

Златокудрому Иоанну Богослову в золотистых одеждах, излучающему доверие и чистую радость, противостоит рыжеволосый обнаженный юноша, смотрящий вдаль. Это не случайно, как и все на картине. Спокойный, свободный, естественный юноша — олицетворение античного мира с его обожествлением красоты тела. Рядом с ним — еще две обнаженные фигуры, «дрожащие». Они стесняются своей наготы, ощущают себя крайне неуютно. Тело — это орудие греха. Здесь встречаются два мира — языческий и христианский.

Ближе всех к Христу «кающийся» в багряном одеянии, в образе которого угадывается Н. В. Гоголь. Иванов и Гоголь подружились в Италии. Повинуясь законам судьбы, они оказались в Риме — в одном месте, в одно время.

«Изобразить на лицах весь ход обращения человека ко Христу!» — объяснял намерение художника Гоголь. Такое понимание картины очень близко к тому, что Гоголь писал в «Дополнении к „Развязкам Ревизора“», пытаясь пояснить смысл своей пьесы. «Что ни говори, но страшен тот ревизор, который ждет нас у дверей гроба. Будто не знаете, кто этот ревизор? Что прикидываться? Ревизор этот — наша проснувшаяся совесть, которая заставит нас вдруг и разом взглянуть во все глаза на самих себя. Перед этим ревизором ничто не укроется, потому что по Именному Высшему повеленью он послан и возвестится о нем тогда, когда и шагу нельзя будет сделать назад».

Может быть, такое понимание собственной пьесы, финальной «немой» сцены напрямую связано с «Явлением Христа»? Ведь Гоголю был хорошо известен замысел всей картины и отдельных ее эпизодов.

Мы можем только гадать, что они передумали, переговорили вместе. Следы этой дружбы — в творениях Иванова, в статьях и произведениях Гоголя.

На ранних эскизах Иванова портретное сходство с Гоголем можно найти и в образе раба. Это важнейший для понимания философского смысла картины персонаж, который располагается на переднем плане полотна вместе со своим господином, справа от Иоанна Крестителя. Раб с веревкой на шее, самый последний здесь человек, подает своему хозяину одежды. В этот момент слова проповеди проникают в его сердце, и — сквозь отчаяние — на его лице появляется улыбка надежды, в которой радость и вера в спасение.

«Имеющие уши да услышат, имеющие глаза да увидят. Я здесь!» Понимающих Иисуса немного. Это самые простые и обычные люди: рыбаки, земледельцы, сборщики налогов. Для того чтобы понимать Учителя, у них есть самое главное — скромность, доверие и терпение.

Раб выполняет приказ своего господина. Старик с белым холеным телом и пышными, ухоженными седыми кудрями торопится — нужно быстрее одеться, чтобы прилично выглядеть в такой необычный, интересный момент, поскорее занять место в первых рядах, разглядеть этого учителя получше. Может быть, задать кое-какие вопросы. Он не знает, что вряд ли Иисус будет говорить с тем, кто спрашивает только из любопытства или желания подтвердить свои же собственные мнения. На такие вопросы Учитель отвечать не станет.

Прямо напротив Христа находится юноша, который помогает подняться слабому старику. Путь к Христу от этих людей — по прямой. Они хотят идти: если ты делаешь шаг к Учителю, он делает навстречу тебе десять шагов. Кажется, что Иисус должен занять место юноши, одетого в такие же точно одежды, как и он. Эта группа — символическое изображение миссии Спасителя, являющегося ослабевшему, ветхому человечеству, чтобы возродить его к жизни. Каждый человек может уподобиться Христу, если долгом его становится служение людям.

В глубине располагаются фигуры, которые также наполнены смыслом: старик, зрелый мужчина и ребенок. Они олицетворяют три фазы, три этапа, три возраста человечества.

Все люди на картине образуют два потока, которые движутся в противоположных направлениях. Правосторонний устремлен вниз, по часовой стрелке. Эти люди не смотрят на Спасителя, взгляды их потуплены. Скорбные и печальные, они удаляются от одинокого путника на холме. Не то смущенье, не то страх читается на их лицах. Левый поток людей, ведомых Иоанном, движется вверх, к Христу.

Мотив встречного движения от Бога к человеку и от человека к Богу повторяется и в центре, и по краям композиции. Эти обращения развиваются не равномерно, а в своем сложном ритме разных импульсов.

Прямо к Спасителю идут только люди в глубине слева. Эта группа кающихся с воздетыми руками, поднимающаяся по склону холма к Иисусу, не сразу видна на картине. Тем не менее она чрезвычайно важна. Символично то, что Учитель идет не к ним, и даже не к «праведным», которых ведет за собой Предтеча, а к людям, которые потерялись, сбились с пути.

Эту группу сверху замыкают римские всадники. Копье одного из них направлено на Иисуса. Крест и копье — орудия казни, символы будущих страданий Христа. Они обозначают невидимую черту, границу между Спасителем и всеми остальными. Иисус одинок. Есть только он, горы, небо — и люди, к которым Учитель с каждым шагом становится ближе, оставаясь при этом далеко.

«Царствие подобно пастуху, у которого сто овец. Одна из них заблудилась. Он оставил девяносто девять и стал искать одну, пока не нашел ее». И вот уже юноша в серых одеждах устремился к Христу. Он развернулся против течения, перестал быть частью бредущей толпы. Его в чем-то убеждает старец, убеленный сединами, в чьих глазах недоверие и сомнение, но юношу не удержать. Он увидел и узнал. Кажется, какая-то невидимая нить протянулась между ним и Иисусом, и чтобы ни говорили — прочь отсюда! Ученик и Учитель нашли друг друга.

Есть еще один персонаж, скромный и незаметный. На него трудно обратить внимание сразу. Иванов называл его «странник», «путешественник». Он и «ближайший» — единственные на картине, которые имеют портретное сходство и не являются собирательными образами, как все остальные. «Ближайший» — это Гоголь, а «странник» — сам Иванов. Это его автопортрет. Так же как Предтеча и Христос, «ближайший» и «странник» на картине не имеют пары. Они одиноки. Есть еще одна деталь, которая сближает «странника» с Иисусом. Он, подобно Христу, остается зрителем, внутренне никак не вовлеченным в события, изображенные на полотне.

«Странник» — наблюдатель и свидетель, обязанность и долг которого состоят в том, чтобы видеть, сохраняя спокойствие, ясность и чистоту. Этот персонаж — воплощение внимания, сосредоточенности и внутренней дисциплины. Таким, по меркам Иванова, должен быть художник, без устали ищущий, стремящийся к совершенству.

* * *

Иванов вернулся из Италии в конце 50-х, вернулся в совсем другую Россию. Чернышевский, Белинский, Герцен, волнение в умах и ощущение надвигающихся перемен, неизвестность.

В начале июня 1858 года «Явление Христа народу» выставляют в Академии художеств. Успеха у публики картина не имела. Недоумение и недоброжелательность перерастают в открытую жестокую травлю. Измученный Иванов не выдерживает. С него довольно. 3 июля 1858 года художника не стало.

В некрологе вспомнили великих предшественников мастера: «Тени Грибоедова, Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Брюллова, Глинки проходят перед нами… Сколько до времени угасших гениев! Что за фатум, что за рок тяготеет над русским искусством!»

…Стою перед «Явлением» и не могу уйти. Сколько в нем символов, смыслов и значений! Люди, входящие в зал, невольно становятся участниками этой мистерии на огромной стене. Нас разделяет река, нарисованная на полотне. На том берегу — дерево, еще один персонаж великой истории, рассказанной великим художником.

«Царствие Небесное подобно зерну горчичному. Самому малому среди семян. Когда же оно падает на возделанную землю, оно дает большую ветвь и становится укрытием для птиц небесных». Вот это дерево, которое когда-то было самым маленьким семенем. Семечко освобождается от своих границ и превращается во что-то иное. Только так можно стать чем-то большим. Когда дерево вырастает, к нему слетаются птицы, которым нужен дом. Дерево состарится и высохнет — таков закон, но прежде оно даст миллионы новых семян.

Учитель помогает возделать землю, на которой должно прорасти семя.

Представь себе, что он уже здесь — вернулся и ходит по улицам города, в котором ты живешь. Он подходит к тебе, трогает за рукав и говорит, улыбаясь: «Как проходит твоя жизнь? Не устал ли ты от всего этого?.. Я могу сделать тебя ловцом человеков. Иди со мной!» Что делать, если он заглянул с такими словами к тебе в контору, а ты видишь его в первый раз?

В родном городе все считали Иисуса простым сыном плотника. Когда Иисус рассказал землякам, кто он такой на самом деле, они очень смеялись. Разве может сын плотника быть сыном Бога?

У этой реки где-то точно должен быть брод. Его надо найти.

…Я иду по вечернему городу и думаю об Иванове, о ближайших выходных — надо обязательно досмотреть его гениальную серию «Библейских эскизов», с которых он хотел делать фрески будущего великого храма, думаю о том, как соединились в его живописи искусство Западной Европы, Древнего Египта и Ассирии, о том, что надо учиться смотреть и слушать.

Вхожу в метро. Ищу глазами моего святого странника, но его нет. Наверное, ушел куда-то по своим неведомым дорогам. Может быть, мы еще встретимся?

В начале 1900-х годов в Люксембургском дворце в Париже появилась скульптура под названием «Бессмертие». Крылатый гений устремил свой взгляд на табличку, которую держит в руке. На табличке высечены имена тех, кто обессмертил себя, несмотря на слишком рано оборвавшуюся жизнь. Среди множества имен на ней написано: «Мария Башкирцева».

Через год после ее смерти, в 1885 году, известный писатель и драматург Франсуа Коппе опубликовал очерк «О Марии Башкирцевой»: «Я видел ее только раз, видел только в течение одного часа — и никогда не забуду ее, — признавался писатель. — Двадцатитрехлетняя, она казалась несравненно моложе. Почти маленького роста, пропорционально сложенная, с прекрасными чертами кругловатого лица, со светло-белокурыми волосами, с темными, будто сжигаемыми мыслью глазами, горевшими желанием все видеть и все знать, с прекрасным, с твердо очертанным мечтательным ртом, с дрожащими, как у дикого скакуна, ноздрями — Башкирцева с первого взгляда производила так редко испытываемое впечатление: сочетания твердой воли с мягкостью и энергии — с обаятельной наружностью. Все в этом ребенке обнаруживало выдающийся ум. Под женским обаянием чувствовалась железная мощь, чисто мужская».

^{М. К. Башкирцева}

Коппе передавал свои впечатления от посещения мастерской молодой художницы, где в темном углу он «неясно видел многочисленные тома книг, беспорядочно расположенные на полках, разбросанные на рабочем столе. Я подошел и стал рассматривать заглавия. Это были лучшие произведения человеческого гения. Они все были собраны тут на их родном языке — французские, итальянские, английские, а также латинские и даже греческие, и это вовсе не были „библиотечные книги“, книги для мебели, но настоящие употребляемые книги, читанные и перечитанные. На конторке лежал Платон, раскрытый на одной из самых чудных страниц».

Русская поэтесса Ольга Чюмина в 1889 году посвятила памяти Башкирцевой сонет, в котором описала полотна, виденные в мастерской художницы в Париже:

От мелких драм из жизни бедняков, Записанных и схваченных с натуры, Где все живет: и лица и фигуры — И говорит красноречивей слов, До чудных сцен евангельских преданий Иль эпопеи Рима роковой И Греции: весь цикл ее созданий — Все истиной проникнуто одной. «Святые жены», «Цезарь», «Навзикая»… Повсюду мысль, везде душа живая.

О ней написано несколько романов. Свой первый сборник стихов «Вечерний альбом» Марина Цветаева посвятила «блестящей памяти Марии Башкирцевой».

Башкирцева оставила более 150 картин, около 200 рисунков. Большую часть их после двух выставок, устроенных в Париже Французским обществом женщин-художниц, приобрели музеи Франции и Америки: так, одна из ее лучших картин, «Митинг», находится в Люксембургском музее Парижа; в музее Массена в Ницце есть отдельный зал ее работ. Несколько картин хранится в Русском музее, Третьяковской галерее, днепропетровском, саратовском, харьковском музеях.

Мария Константиновна Башкирцева родилась 11 ноября 1860 года в селе Гайворонцы близ Полтавы в богатой родовитой дворянской семье. Спустя два года после свадьбы ее мать разошлась с мужем и переехала с двумя детьми в имение своих родителей. В 1870 году Башкирцевы: мать, тетка, дедушка, брат, кузина — в сопровождении домашнего врача отправились за границу и обосновались в Ницце. В 1877 году вся семья переселилась в Париж. В этом же году Мария — именно она настояла на переезде — поступает в известную художественную студию Ф. Жюллиана. Через 11 месяцев работы в мастерской жюри академии, состоявшее из знаменитых художников: Робера-Флери, Бугеро, Буланже, Лефебра, — присуждает ей золотую медаль. В конце 1884 года Мария умирает от чахотки. Ей было 24 года.

Она работала беспрерывно, без отдыха, развивая свои необыкновенные способности, всесторонние дарования. Превосходно играла на рояле, цитре, арфе, гитаре. Обладая выдающимся, редким голосом и ярко выраженным драматическим талантом, занималась пением. Владея в совершенстве французским языком, она изучила также английский, немецкий, итальянский, древнегреческий и латынь.

В Ницце 12-летняя Мария начала писать дневник. Впервые изданный на французском языке в 1887 году, а затем переведенный почти на все европейские языки, в том числе и русский, «Дневник» сделал ее имя знаменитым. С 1990 — х годов он неоднократно издавался в России.

«Это очень интересный человеческий документ», — записывает девочка, приступая к беседе с самой собой. Но в то же время она начинает думать о будущем читателе. Это ведь к нему обращены такие ее слова: «Если бы эта книга не представляла точной, абсолютной, строгой правды, она не имела бы никакого смысла. А жизнь человека, вся жизнь как она есть, без всякой замаскировки и прикрас, — всегда великая и интересная вещь».

Первое чувство, которое возникает при чтении «Дневника», — удивление необычной зрелостью мысли автора. Постоянно, на каждом шагу Башкирцева испытывает, проверяет свой талант во всем. Лучше всего иллюстрирует ее блестящие способности переписка с Мопассаном 1884 года. «Я проснулась в одно утро, — записывает Мария в „Дневнике“, — с желанием побудить настоящего знатока оценить по достоинству все то красивое и умное, что я могу сказать. Я искала и остановила свой выбор на нем».

Мопассану было адресовано шесть писем, подписанных различными вымышленными именами. И каждое написано в столь отличном от других стиле, что даже такой мастер, как Мопассан, поддался этой литературной мистификации. Так, в одном из ответных посланий он высказывает предположение, что ему пишет не юная женщина, а старый университетский преподаватель, в другой раз подозревает, что его корреспондент — дама легкого поведения. Но он так и не узнал, с кем переписывался на самом деле.

Литературные достоинства «Дневника» неоспоримы. И все-таки каждая его строчка свидетельствует, что автор — прежде всего художник. Тонкие, проникновенные зарисовки природы, ее состояний, великолепные, словно вылепленные скульптором портреты людей. Даже к своему внешнему облику она относится как к художественному произведению: «Мой наряд и прическа сильно изменили меня. Я походила на картину». Во всем, что пишет Башкирцева, сказываются неутоленность ищущей души, живое, пылкое воображение: «Что нам в конце концов нужно? Раз нет возможности все переживать в действительности, остается живо и глубоко чувствовать, живя в мечтах».

Поступив в студию Жюллиана, Мария без остатка отдала себя единственной своей страсти — страсти к живописи. «Я хочу от всего отказаться ради живописи, — записывает она в „Дневнике“. — Надо твердо помнить это, и в этом будет вся жизнь».

Постепенно в ней рождается чувство кровной связи с мировой культурой: «А я в своей дерзости считаю себя в родстве со всеми героями, со всеми шедеврами мира! Можно было бы написать интересную диссертацию на тему о той таинственной связи, которая соединяет героев в образцовых произведениях со всеми мыслящими людьми!» В искусстве ей «нравится все то, что всего правдивее, что ближе к природе. Да и не стоит ли в этом подражании природе сама цель живописи?» Ее любимыми художниками становятся старые испанские мастера: «Ничего нельзя сравнить с Веласкесом. А Рибера? Можно ли видеть более правдивое, более божественное и истинно правдивое! Нужно соединение духа и тела. Нужно, подобно Веласкесу, творить как поэт и думать как умный человек».

У нее было чуткое сердце, отзывавшееся на красоту и на страдание. Башкирцева активно занималась филантропической деятельностью, много помогала беднякам. Сочувствие бедным людям находило свое выражение не только в материальной помощи, но и в выборе главных героев картин. Это дети окраин Парижа, школьники, бедняки с улицы — их судьбу Мария необычайно правдиво и убедительно смогла передать средствами живописи.

^{М. Башкирцева. Митинг}

^{М. Башкирцева. В ателье}

Особенно ярко это проявилось в одной из лучших ее работ. Многие маститые мастера никак не хотели поверить, что «Митинг» написала молодая, почти начинающая художница. Глядя на эту картину, вспоминаешь слова Марии: «Я рождена скульптором, я люблю форму до обожания. Никогда краски не могут обладать таким могуществом, как форма, хотя я и от красок без ума. Но форма! Прекрасное движение, прекрасная поза! Вы поворачиваете — силуэт меняется, сохраняя все свое значение!»

Мария Башкирцева видела себя еще только накануне настоящего труда. «Если бы даже Флери и другие сказали „отлично“, — читаем мы запись на одной из страниц „Дневника“, сделанную в 1863 году, — то и тогда я не чувствовала бы себя счастливой, так как это не максимум того, что в моих силах. Я сама не очень довольна — я хотела бы лучшего, большего».

Незадолго до ее кончины, 25 июля 1884 года, в «Дневнике» появилась такая запись: «Но если я ничто, если суждено быть ничем, почему эти мечты о славе с тех пор, как я сознаю себя? И что означают эти вдохновенные порывы к великому? Почему — с тех пор, как я была способна связать две мысли, с четырех лет, — живет во мне эта потребность в чем-то великом, славном… смутном, но огромном? Чем только я не перебывала в моем детском воображении! Сначала я была танцовщицей — знаменитой танцовщицей Петипа, обожаемой Петербургом. Каждый вечер я надевала открытое платье, убирала цветами голову и с серьезным видом танцевала в зале, при стечении всей нашей семьи. Потом я была первой певицей в мире. Потом я электризовала массы силой моего слова… Император женился на мне, чтобы удержаться на троне, я жила в непосредственном общении с моим народом, я произносила перед ним речи, разъясняла ему свою политику, и народ был тронут мною до слез… Словом, во всех направлениях, во всех чувствах и человеческих удовлетворениях — я искала чего-то неправдоподобно великого…

До сих пор после дней ужасной тоски всегда находилось что-нибудь, вновь призывающее меня к жизни…

Но в минуты горя или радости — первая мысль моя обращена к Богу».

«Родоначальник русской живописи», «всеобщий педагог русских художников», «наш общий и единственный учитель» — так говорили о нем современники. Через его мастерскую прошли известнейшие художники конца XIX века: Репин, Поленов, Суриков, Васнецов, Врубель, Серов, Борисов-Мусатов. Сегодня, увы, имя Павла Петровича Чистякова известно лишь специалистам.

Каких трудов стоило сыну крепостного крестьянина пройти путь от уроков сельского пономаря до зачисления в классы Академии художеств, знал только он сам. Но любовь к рисованию и поддержка отца оказались сильнее всех препятствий. С 1849 года Павел Чистяков живет в Петербурге у дальних родственников. Рассчитывать ему приходится только на собственные силы: утром и вечером занятия в академии, а в остальное время — частные уроки, которые дают хоть какие-то средства для жизни. И все равно питается он скудно: огурцы, хлеб да чай — все, что может позволить себе юный художник.

^{В. Серов. Портрет Павла Чистякова. 1881}

Путь от Александро-Невской лавры, возле которой он живет, до академии в центре города и потом к ученикам — каждый день Павел Чистяков проходит 30 верст, впрочем извлекая из этой «прогулки» немалую выгоду.

Академическая методика, заключавшаяся в бесконечном копировании знаменитых гравюр и однообразном рисовании гипсов, Чистякову не по сердцу. Блестяще освоив школу рисования, он много работает самостоятельно.

«Перспективу я слушал всего раза четыре у М. И. Воробьева, — будет потом вспоминать художник, — чертежей вчерне сделал три, а прочее усвоил в течение шести верст», во время тех самых ежедневных «прогулок».

Успехи в учебе и победы на академических выставках открывают перед Павлом Чистяковым новые возможности — его посылают на средства академии продолжить обучение в Европу.

Германия, Франция и особенно Италия околдовывают русского художника. Он пишет множество этюдов, портретов, задумывает будущие картины. «Чистяков вернулся из Италии, — вспоминал Репин, — и сразу очаровал нас своим темпераментом поэта и такой глубиной понимания искусства, о которой мы и не мечтали. Он любил учить, привязался к нам, и часто-часто мы восхищались им до самозабвения. Он не был штатным профессором; но мы всех штатных бросили еще до появления Чистякова».

По возращении Павел Петрович получает звание академика за картины, написанные в Европе, и должность адъюнкт-профессора — рядового преподавателя в Академии художеств. В жизни Чистякова (и, как после окажется, в истории академии) начинается новый этап.

Методика преподавания рисунка, существовавшая в академии, сводилась к обучению студентов определенным приемам и к выработке техники, что позволяло быстро, но исключительно механически выполнять любой рисунок или этюд. Чистяков со свойственной ему прямотой идет против устоявшихся норм: «Скажите чудную остроту, и все в восторге; повторяйте ее сорок лет каждый день и каждому, отупеете сами и надоедите всем, как бог знает что; все, что однообразно и бесконечно повторяется, как бы оно ни было хорошо вначале, под конец становится тупо, недействительно, рутинно, просто надоедает и умирает». Художник должен постоянно учиться у природы, «черпать же все только из себя, значит останавливаться или падать». По словам В. Васнецова, Чистяков был «посредником между учеником и натурой». Врубель, которого разочаровало преподавание в академии и который считал, что его учат безжизненным штампам и схемам, обучение у Чистякова называл формулой живого отношения к природе.

Серов вспоминал, что его первым заданием, полученным от Чистякова, было нарисовать листок скомканной бумаги, небрежно брошенной на пол. Поначалу такое упражнение показалось Серову смешным и даже обидным, но он начал рисовать и не смог справиться. Для решения этой задачи одного таланта оказалось мало, нужны были знания.

К Чистякову шли учиться или, вернее, доучиваться даже выпускники, окончившие академию с золотыми медалями.

«Вообще порядок и правильная форма предмета в рисовании важнее и дороже всего. Талант бог даст, а законы лежат в натуре», — писал в своих заметках Чистяков. Он очень ценил талант, но повторял: «Начинать надо по таланту и кончать по таланту, а в середине работать тупо».

Художник, не умеющий рисовать, как оратор без языка, — ничего не может передать. «Без нее [техники] вы никогда не сумеете рассказать людям свои мечтания, свои переживания, увиденную вами красоту». А это самое главное! Учиться видеть, учиться думать, учиться понимать.

Художник не копирует действительность, а картина не фотография. «Так натурально, даже противно»; или того хлестче: «И верно, да скверно!» — частенько ворчал Чистяков, оценивая чересчур реалистичные работы. «Искусство полное, совершенное искусство не есть мертвая копия с натуры, нет, [искусство] есть продукт души, духа человеческого, искусство суть те стороны человека, которыми он стоит выше всего на земле». Искусство должно выражать лучшее в человеке и лучшее, что он может найти во Вселенной. Жестко критикуя картины-пустышки, он постоянно напоминал ученикам, что живопись не «эстетическое баловство», она требует от художника самоотдачи и постоянной работы над собой.

«Чувствовать, знать и уметь — полное искусство» — вот кредо настоящего мастера, полагал Чистяков.

Его академическая мастерская была открыта для всех желающих. Он вел многочисленные кружки и группы вне стен академии, давал письменные рекомендации художникам, которые не могли приехать в Петербург. Если видел в человеке искру таланта, приглашал его на индивидуальные занятия. Учиться у Чистякова было непросто: он требовал очень серьезного отношения к делу. «Будет просто, как попишешь раз по сто», — подбадривал он учеников, заставляя снова и снова переделывать работу.

На даче в Царском Селе, куда чета Чистяковых выбиралась из столицы на отдых, Павел Петрович выстроил мастерскую, где собирался дописать картину «Последние минуты Мессалины, жены римского императора Клавдия», начатую еще в Италии, создал эскизы к композиции «Свидание» по рассказу Тургенева, стал рисовать портрет матушки, Анны Павловны Чистяковой. Но завершить начатое никак не удавалось. Как только Чистяков перебирался на дачу, дом сразу наполнялся людьми: у него бывали Д. И. Менделеев и А. Н. Коркин, О. Д. Форш и П. П. Гнедич, З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковский. Приезжали, конечно, и художники — не только получить ценный совет, но и рассказать о новых замыслах, поспорить об искусстве. Чистяков никому не отказывал, и все личные творческие планы неизбежно откладывались до лучших времен.

Сознавая невозможность совмещать труд художника и педагогическую деятельность, Чистяков выбрал последнюю. Все больше времени он посвящает решению сложных задач рисунка, живописи, композиции. Начинает записывать и систематизировать свои мысли о живописи, размышления о происхождении искусства и его месте в обществе: «Рассудок, знание всегда были во мне впереди практики, что делать — я родился и живу для других. Пусть же знание мое будет на пользу кому-нибудь».

Шли годы, но со многими учениками Чистяков сохранял узы всю жизнь. «Я еще могу съездить к Чистякову и у него хлебнуть подкрепляющего напитка советов и критики», — писал в своем письме Врубель. Часто бывал у своего учителя Поленов, который преподавал в Московской академии живописи, ваяния и зодчества по «чистяковской системе». «Желал бы называться Вашим сыном по духу», — признавался Васнецов. Такими «сыновьями по духу» были многие его ученики. Именно Чистяков посоветовал Васнецову дать согласие на роспись Владимирского собора в Киеве и поддержал идею создания картин на темы русских сказок. Долгие беседы с художниками о Боге, религии и душе обернулись врубелевским «Демоном» и «Христом», циклом картин об Иисусе у Поленова.

87 лет, прожитых в нескончаемых трудах и поисках. И каков итог? Несколько исторических полотен и портретов, незаконченные записки об искусстве и педагогике. Да, но не только. Главный итог — это сотни картин, которые создали благодарные ученики, возвратив миру все то, что вложил в них Павел Петрович.

С Борисова-Мусатова начинался «серебряный век» русской живописи. Он был уродлив и некрасив, но у него было доброе сердце и романтическая душа. Его не понимали, над ним смеялись, но он с упорством первооткрывателя искал новые пути в искусстве, желая открыть миру полузабытый язык символов и гармонии.

В 1870 году в доме скромного саратовского служащего железной дороги родился долгожданный первенец. Родители назвали его Виктором и не могли нарадоваться на веселого и резвого малыша. Но вскоре с мальчиком случилось несчастье — упав со скамейки, он серьезно повредил позвоночник. На всю жизнь ему достался горб, малый рост, а главное — боли и постоянная угроза обострения болезни. Годы спустя товарищи ласково называли его за глаза «горбунчиком», а он поражал всех задором, жизнелюбием, энергией.

Виктор начал рисовать в шесть лет. Контурные карты в его исполнении становились целыми картинами. Море около берегов обводилось необыкновенно живописной краской, горы растушевывались с удивительной тщательностью, реки и озера покрывались волнами.

Зеленый островок на Волге стал его первой мастерской: «Он был для меня чуть ли не „таинственный остров“. Он был пустынен, и я любил его за это. Там никто не мешал мне делать первые робкие опыты с палитрой».

Виктору повезло — в саратовском реальном училище заметили его талант и дали импульс учиться дальше: Московское училище живописи, ваяния и зодчества, Петербургская Академия художеств, опять Москва. На первых порах он стремится в совершенстве овладеть техникой живописи. Отрабатывать классический рисунок Мусатов отправляется в Париж, в ателье Ф. Кармона. Твердо следуя поставленной цели, он изо всех сил сопротивляется соблазну живописи.

В парижских мастерских Мусатов знакомится со многими молодыми русскими художниками. «Маленький, горбатый, с худощавым бледным лицом, светлыми волосами ежиком и небольшой бородкой, он был трогателен, мил и сердечен. Мы все его любили, стараясь оказывать всяческое внимание. Мусатов всецело был тогда во власти импрессионистов», — вспоминал Грабарь.

Не на Монмартре, а в Саратове, на каникулах, он дает волю живописному эксперименту с цветом, пробует, ищет. Особенно удается ему «Агава». Простое домашнее растение в глиняном горшке художник увидел так, что в воображении возникают картины заморских стран и дальних путешествий. Так писали лишь признанные французские импрессионисты.

«За пять лет учебы Мусатов повторил маршрут европейской живописи последних десятилетий 19 в.», — скажут о нем позднее.

Красивая эпоха

Как найти себя в живописи — этот вопрос становится главными для Мусатова после возвращения из Парижа.

В небольшом садике саратовского дома творит он мир своей мечты. Его идеи в начале напоминают игру, забаву. Однажды Виктор попросил свою мать Евдокию Гавриловну, искусную рукодельницу, сшить длинное белое платье, какое носили в старину. Сам из проволоки сделал обруч, сказав, что это будет кринолин. К платью нужны были ожерелье, веер, серьги — все это нашлось в старом комоде.

Одетая в старинное платье, на фоне беседки, увитой виноградом, ему позирует сестра Леночка. Вот он — тот образ, «форма мечты», которую так долго искал художник. «Наконец-то нашел ее, — признается Мусатов, — сотворил по образу и подобию прошлого столетия».

Отныне Дамы на картинах Мусатова — это его идеальный образ. В костюмах смешаны эпохи и стили. Сердце художника свободно от условностей. На вопрос друга: «Что это за время?» — он ответит лукаво, глядя на один из своих холстов: «А это, знаете ли, просто „Красивая эпоха“…» Появление на выставке Московского товарищества художников картины «Автопортрет с сестрой» вызвало непонимание и брань критиков. Отчасти они были правы — не хватало единства, строгой организации композиции… И тем не менее — первый серьезный шаг к новому искусству сделан. Живописный язык Мусатова только формируется, но он уже не похож на обличающий реализм передвижников, отличается от воздушной легкости французского импрессионизма.

После «Автопортрета» пройдет четыре года поисков и труда. Неудачные работы, безответная любовь, непонимание критики. Но Мусатов молод и верит в свое счастье.

Символы «мусатовского» мира

Летом 1901 года Борисов-Мусатов гостит в Зубриловке под Саратовом, исключительном по красоте имении князей Голицыных-Прозоровских. Здесь царит еще мир античной старины, одухотворенный поэтическим творчеством Державина, Крылова, Петра Вяземского, Якова Полонского.

«Старинный, жемчужный мир красоты…» — в нем художник находит свой заветный образ, свой символ. Зубриловский парк и дворец станут пейзажным фоном и поэтическим «ландшафтом» для многих его работ.

Первая из них — «Гобелен» — поразила современников своим очарованием и новизной. Написанная темперой, картина имитирует мягкую, бархатистую фактуру старинных гобеленов. «Гобелен» принес художнику признание. Впервые после многих лет неприятия и издевательской критики на конкурсе имени В. Д. Поленова и И. Е. Репина картина получила первую премию.

«Мусатов заставил нас узнать глубокое и отвлеченное созерцание», — напишет один из его современников. Художник создает мир, в котором нет места временному и преходящему. Этот мир учит созерцать и «заставляет» зрителя становиться глубже и тоньше.

Сразу после «Гобелена» следует новый шедевр — «Водоем». Этой работой Мусатов подводит итог своим поискам перед новым этапом, который уже интуитивно предчувствует: «Эту картину я напишу сейчас или никогда… ведь после начнется другая жизнь… Все меня захватит вероятно в другой форме».

В «Водоеме» появляется особый «мусатовский колорит»: чистый, насыщенный цвет — «такого синего нет ни у кого». Картина наполнена светом, ее гармоничные, яркие тона звучат как утверждение полноты жизни.

Неба на картине не видно, но мы знаем о его глубине по отражению в водоеме. Две девушки на берегу, у воды, так похожие на чеховских героинь, словно вслушиваются в судьбу целого поколения.

* * *

Поэтический образ Дамы в старинном наряде — «душа темы» у Мусатова.

Вопреки царившему тогда мнению, что идеальные русские женщины остались в прошлом и что современная женщина суетна, потеряла спокойствие и благородную красоту, Мусатов заявляет: «Ценю я такую женщину, к которой применимо выражение „она является охраной душ“. Я верю в русскую женщину. Надеюсь, что среди них есть души идеальные, и этой надеждой только и живу».

Мусатов с удивительной чуткостью умеет увидеть в окружающих его женщинах идеальный образ. Именно реальные дамы — сестра, жена — станут его музами. Их образы, лишенные обыденности и полные спокойной гармонии, населяют мусатовский мир.

Любовь провозглашает Мусатов своей броней от всяких зол. «Знаете ли вы, какое это счастье, наслажденье — молча любить? Я мучусь, но сознаю, что я через это становлюсь лучше», — так писал Мусатов другу в пору безответной любви. Это были не просто красивые слова. Любовь давала ему то личное обаяние, которое как магнитом притягивало к нему людей.

В Саратове у Мусатова было много друзей. Люди очень разные, но очень созвучные друг другу. Одна из них, Татьяна Борисовна Семечкина, руководила местным Мариинским институтом благородных девиц; она была единственной наследницей своего дяди — Константина Карловича Данзаса, лицейского друга Пушкина и его последнего секунданта. В ее доме познакомился Мусатов с пушкинскими реликвиями Данзаса, услышал старинные семейные истории. Преподаватель музыки Михаил Букиник, талантливый виолончелист, стал настоящим другом художнику, разделив с ним идеи пропаганды в живописи «нового искусства». Музыкальность мусатовских картин, отразившаяся в их названиях, — влияние их дружбы.

^{Автопортрет с сестрой}

^{Гобелен}

Друзья даже образовали союз. Название наполовину в шутку, наполовину всерьез предложил Мусатов — «Саратовский английский клоб». Велись шуточные протоколы заседаний, изобрели даже печать. А еще здесь музицировали, читали стихи, говорили о новом искусстве, о символизме, шутили… По вечерам собирались у Станюковичей.

Владимир Станюкович, отставной офицер, литератор, товарищ детских лет поэта Брюсова, приехал в Саратов из Харькова весной 1902 года. Жена Станюковича, невысокая милая женщина со смуглым лицом и карими глазами, с большим участием отзывалась на разговоры, споры о литературе и живописи. Мусатов был поражен ее внутренним светом. С каждой встречей она все больше казалась ему давней знакомой. И только гораздо позже Мусатов узнал, что Надежда Юрьевна происходила из старой русской дворянской семьи. Ее бабушка была урожденная Палеолог. Романская кровь, душевная тонкость делали ее похожей на образ Симонетты, легендарной Музы Боттичелли. Так вот откуда столь знакомые черты!

Не случайно в это время Мусатов украсил стены своей мастерской репродукциями с картин великого флорентийца. Отражения облика Симонетты увидел Мусатов в Надежде Юрьевне. Судьба подарила ему возможность пойти по стопам любимого художника…

«Русская Примавера» (С мечтой о Возрождении)

Мечта о зарождающемся Ренессансе в русском искусстве уже витала в воздухе, вдохновляя многих. Роман Мережковского «Смерть богов» и его перевод книги античного автора Лонга «Дафнис и Хлоя» Мусатов настоятельно советует читать своим друзьям-художникам.

Мережковский писал о том, что погибший мир богов Эллады с какой-то удивительной закономерностью является в эпоху Возрождения: «Как будто из народа в народ, из тысячелетия в тысячелетие братские голоса перекликаются и подают друг другу весть, что странники идут по одному пути, к одной цели, через все исторические перевалы, через все долины и горы».

Мусатов мечтает стать одним из таких братьев-странников.

Новую работу Мусатова «Изумрудное ожерелье» не случайно называли «Русская Примавера», подчеркивая ее внутреннюю связь с «Весной» Боттичелли. Перед нами мифологическое пространство: зеленый, залитый светом луг, покрытый прозрачно-нежными белыми шарами одуванчиков. Темные, отливающие синевой гирлянды больших дубовых листьев, подобно навесу, обрамляют его сверху. Неторопливо шествуют дамы в старинных платьях. Движение это, словно музыка, имеет свой ритм. Неспешный и волнообразный, он подобен ритму древних гимнов. Это движение находится в полной гармонии с окружающей природой, и каждый элемент пейзажа — кроны и стволы деревьев, архитектура, расположение в пространстве, цветовая гамма, — все несет в себе лейтмотив этой мелодии души.

«Живописную мистерию» «Изумрудного ожерелья» не распознали. Даже друзья-художники встретили картину неожиданно холодно. Мусатов пишет жене: «Говорят, что я потерял себя, что „Гобелен“ несравненно выше… Но я вижу, что такой вещи я еще не писал…»

Но были и те, кто понял Мусатова. Идеей Ренессанса русского искусства, необходимостью создания нового образного языка уже жила творческая молодежь. Работы Мусатова вдохновляли московских литераторов-символистов — Андрея Белого и Валерия Брюсова. Мусатов берет под свое покровительство молодых саратовских художников Петрова-Водкина, Кузнецова, Матвеева, организует выставки, защищает от нападок в прессе. Мусатов не просто мечтает о возрождении братства художников — он активно работает в Московском товариществе художников, общается с литераторами-символистами. Брюсов предлагает Мусатову оформление своего детища — журнала «Весы». Журнал стал главным печатным органом для тех, кто исповедовал «новое искусство». Все содержание журнала — напряженное отражение «брожения умов» и активного поиска нового. Здесь печатаются статьи Вяч. Иванова «Вагнер и Дионисово действо», В. Розанова «Зачарованный лес» — о будущем возрождении человеческой духовности, статья Рериха о Врубеле…

* * *

В конце 1903 года Борисов-Мусатов, желая быть ближе к центру художественной жизни, продает родительский дом в Саратове и перебирается в подмосковный Подольск. Он становится членом Союза русских художников. Ему приходит предложение приехать с персональной выставкой в Германию. Зовут выставлять работы в Париже. Выставки за границей Мусатов организует в первую очередь, чтобы иметь возможность проводить идею возрождения и братства художников не только в России. Его понимают и поддерживают друзья, с которыми он учился в Европе. В Москве Мусатов находит поддержку у Грабаря и Поленова. В Питере его энтузиазм в борьбе за новое искусство высоко ценит Дягилев.

С новой силой возрождаются мечты его юности, возникшие в Париже перед работами Пюви де Шаванна и Боттичелли. Он мечтает о фресках, о том, чтобы живописный мир его мечты обрел свое пространство.

Мусатов вдохновляется предложением Щусева о росписях особняка Шереметева и задумывает цикл фресок «Времена года». Художник мечтал связать в едином живописном пространстве времена дня и года, эпохи человеческого бытия, вехи жизни природы. Он записывал идеи, то, что подсказывало ему воображение. «Весна — радость — утро — стремление к красоте. Лето — наслаждение — день — музыкальная мелодия. Осень — вечер — тишина разлуки. Зима — покой — ночь — сон божества…»

^Водоем

^{Изумрудное ожерелье}

Эскизы и акварели к «Временам года» — лучшие работы художника. В них вполне проявляется результат поисков и труда, внутреннего опыта жизни.

Таруса. Последние лето и осень…

Весной 1905 года Поленов помогает Мусатову с семьей перебраться в Тарусу на дачу Цветаевых.

Удивительная красота природы, приветливые друзья Цветаевых, сам усадебный дом вдохновляют художника. И еще вдохновляют радостные майские вести — часть эскизов ко «Временам года» куплены Третьяковской галереей. 28 мая приходит сообщение об избрании Мусатова членом французского Национального общества изящных искусств! Французские газеты благосклонно пишут о «Гобелене» и «Водоеме», из-за границы приходят письма от художников… Мечты начинают становиться реальностью.

Неожиданно все изменилось… Все летние творческие планы накрыла беда. Надежда Юрьевна, его Симонетта, в опасности, лежит в больнице… Срочно в Москву!

Муж Надежды Юрьевны в то время был на фронте. Два месяца мечется Мусатов по врачам, собирает консилиумы, добывает лекарства. «В жизни художника встречаются минуты, — пишет он в те дни, — когда искусство в загоне, когда им надо пожертвовать ради дружбы… Таких, как Станюковичи, мы больше не найдем».

…Она ушла в начале сентября. Ей он посвятил свой «Реквием». «Скорбная мелодия строгих линий и прозрачных акварельных тонов. На фоне парка и величественного дворца приостановилась на каменных плитах группа женщин в длинных светлых нарядах. Приостановилась и раздвинулась — посредине осталась одинокая, отделившаяся от всех фигурка дамы в самом светлом и как бы просиявшем платье. Беспомощно повисла правая рука ее, в левой хранится таинственный альбом…»

«Таинственная книжечка» в руках Надежды Юрьевны — непременная деталь во всех ее изображениях — символ всегда сопутствовавшей ей поэзии. «Ее душа всегда была вдохновлена… Она была истинный поэт». Надежда Юрьевна писала стихи — «гимны», о чем знали только самые близкие люди.

Владимир Станюкович через годы скажет о своем друге: «Я всегда думал, что „Реквием“ — одно из чудес, одна из вершин искусства. В этом создании Мусатов поднялся на недосягаемую ступень религиозного искусства. Что же это как не доведение собственной жизни до религии?..»

Этот шедевр, этот светлый образ «мусатовской Симонетты» — памятник дружбе и любви, воспевающий торжество духа в человеке вопреки трагедийности бытия.

«Блажен, кто… поет перед лицом Твоим, Господи, как арфа…»

Осенью Мусатов возвращается в Тарусу.

«Теперь я в Тарусе. В глуши. На пустынном берегу Оки. И отрезан от всего мира. Живу в мире грез и фантазий среди береговых рощ, задремавших в глубоком сне осенних туманов. Уже давно я слышал крик журавлей. Они пролетели куда-то на юг бесконечными рядами в виде треугольников… крик их замер, и только белка рыжая нарушает кружевные сновидения березовых рощ. Вы думаете, я скучаю? У меня времени не хватает каждый день. Я создал себе свою жизнь». Это строки из письма А. Н. Бенуа — осень 1905 г.

^{Акварели к «Временам года»}

^{Реквием}

Мусатов пишет осенние пейзажи и размышляет в письмах друзьям о поиске в живописи «бесконечной мелодии». Художник Михаил Нестеров, восхищенный «Осенней песнью» Мусатова, скажет: «Такая картина цены не знает. Это Божьей рукой написано!»

Прошло сто лет. Зал № 45 в «старой Третьяковке». Уже в самом начале анфилады залов, ведущей к нему, зеркальная гладь водоема зовет в «мусатовский мир». Художник по прежнему доверчиво приглашает нас: «Войди, убедись, что гармония есть, что природа божественна и что человек когда-то творил вместе с ней, а теперь забыл что-то главное, то, что сейчас ему открывается лишь во сне… Проснитесь, возродите былую гармонию и творите новый мир, новое искусство!»

Что может быть «проще» картин Левитана? Но как трудно о них говорить! Ими легче любоваться, отдаваясь их необъяснимому очарованию: большая дорога, лесок, весна, талый снег, прозрачные речки, березовые рощицы, монастыри при розовом утреннем или вечернем свете, летнее утро… Как все знакомо, как близко. Вот через эту «березовую рощу» я ходила от станции на дачу. А когда наступало время «золотой осени», мы с отцом собирали подосиновики в этом леске — слева, за которым проходит железная дорога, а за ней старое деревенское кладбище, а дальше соседняя деревня — там, в изумрудном поле, где земля сходится со студеным, лазурным осенним небом. Там, над полем, по утрам всходит солнце. Там из рассветного тумана мне навстречу вышли лосиха и лосенок… И меня совсем не смущает, что «Золотая осень» написана не в «моей» деревне. Левитан — это пронзительное чувство Родины, моей маленькой родины.

Картины Левитана — о давно знакомом. Разве не писалось все это и до него? И не будет ли писаться до бесконечности? Мало ли у нас было художников, правдиво писавших природу? Но так проникает в сердце, так пленяет меня только Левитан. Он заставляет вновь переживать, перечувствовать настроения, состояния, охватывавшие меня среди природы. Его картины не виды местностей, не география, но сама русская природа с ее неизъяснимо тонким очарованием, тихая, скромная, милая русская природа.

^{В. Серов. Портрет художника Исаака Левитана}

^{И. Левитан. Весна. Большая вода. 1897}

Сейчас трудно поверить, что появление русского лирического пейзажа, пейзажа «настроения» связано исключительно с именем Левитана. «Как бы в насмешку над национализмом именно еврейскому юноше открылась тайна самой сокровенной русской красоты» (А. А. Ростиславов). Левитан — художник русский, но не в том русский, что он из каких-либо патриотических принципов писал русские мотивы, а в том, что он понимал тайную прелесть русской природы, тайный ее смысл, понимал только это, зато так, как никто. Во всей русской живописи лишь три-четыре художника обладали этим даром. Левитан, Серов, Коровин и Нестеров — вот мастера, сумевшие передать истинную красоту русской природы; до них — одинокая картина Саврасова да некоторые «фоны» в картинах Венецианова.

Левитан любил природу как-то особенно, до слез. Это была даже и не любовь, а влюбленность… Влюбленность всегда идеализирует возлюбленное и видит в нем все самое прекрасное, совершенное. Его пейзажи — это идеализация, зачастую очень «придуманная», но как убедительна, как благородна она и естественна. Глядя на его картины, ощущаешь, что в природе все именно так, но только более запутанно, с большим количеством совсем ненужных деталей. Мастер упрощения форм, обобщения, Левитан не «списывал» природу, он ее творил.

Любовь к природе и особая чувствительность к ее состояниям были присущи ему с детства. Он с ранних лет любил бродить по полям и лесам, подолгу созерцать закат или восход, а когда наступала весна, совершенно преображался и суетился, волновался, его тянуло за город, куда он убегал всякий раз, как на это выдавалось хоть полчаса. К растениям, цветам и деревьям относился как к братьям нашим меньшим, способным чувствовать, радоваться, тянуться к солнцу в дни весны, грустить, роняя листву перед наступлением холодов. Был чужд он и всему чрезмерному, кричащему. Неслучайно он почти не писал жаркие летние дни, предпочитая мягкую игру света. Влекли, вдохновляли Левитана не столько сила и красота солнечного света, даруемая им яркость красок, сколько состояния природы особенно близкие сокровенной жизни человеческого духа. «Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором — пускай! Они — благоразумие… Но это мое прозрение для меня источник глубоких страданий. Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну, видеть Бога во всем и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения» (И. Левитан).

Многое в его творческом и духовном облике определила среда, в которой он формировался как художник. Аполлинарий Васнецов утверждал, что Левитан — «продукт Москвы, воспитан Москвою», говоря, конечно, о душе, традициях московской культуры. Стремление к целебной близости с природой жило в XIX веке и в московской литературе, и в поэзии, и в музыке: лучший пример — симфонии из серии «Времена года» Чайковского, а в драматургии — «Снегурочка» Островского.

Чувство глубокой метафизической связи души с родной русской природой было характерным качеством московской школы живописи и в 1860–1870-е годы, когда ее лицо во многом определяли учителя Левитана — Алексей Саврасов и Василий Перов.

Саврасов был замечательным, вдумчивым, душевным педагогом. Причем секретом его влияния на молодежь была не столько методика преподавания, сколько способность вдохновлять учеников, которые, охваченные восторженным поклонением природе, сплотившись в тесный кружок, работали не покладая рук — и в мастерской, и дома, и на природе. С первыми теплыми солнечными весенними днями вся мастерская спешила за город и среди тающих снегов любовалась красотой пробуждающейся и обновляющейся жизни. Расцветал дуб, и Саврасов, возвещая об этом как о грандиозном вселенском событии, вбегал в мастерскую и уводил с собой молодежь туда, в зеленые рощи и поля. Константин Коровин — близкий друг Левитана в те годы — вспоминал, как Саврасов, «этот величайший, проникновенный артист с умным и добрым лицом, любил учеников своих всем своим сердцем». Учил тому, «что искусство и ландшафты не нужны, где нет чувства… Только любя природу, учась у нее, можно найти себя». Левитан искренне и благоговейно любил Саврасова, и тот заметно благоволил к талантливому ученику. Занятия с Саврасовым были благотворны для многих учеников, но именно в Левитане он нашел наиболее родственную натуру. Говорили, что только ему Саврасов передал «тайну мотива».

^{И. Левитан. После дождя. Плес. 1889}

Левитан вел жизнь очень уединенную и с раннего утра и до сумерек изо дня в день работал, не выпуская кисти из рук. Он был необыкновенно трудоспособен. За свою недолгую жизнь — Левитан прожил неполных 40 лет — он создал более тысячи картин. Во многих графических работах начала 1880-х годов он с «шишкинской» скрупулезностью изучал и фиксировал подробности пейзажа: прослеживал рисунок древесной коры, формы листьев различных растений, «мелодику» природы. Но и в наиболее детальных, точных рисунках видна присущая художнику хрупкость, поэтичность, мягкость, нежность взгляда на любимую природу. Его исключительная зрительная память и пытливость в изучении живой жизни дали Левитану глубоко философски осмыслить природу и с годами все более лаконично выражать основную мысль пейзажа: идея и смысл Вселенской жизни — рост, стремление ввысь, к солнцу, небу и звездам. «Летом Левитан мог лежать на траве целый день и смотреть в высь неба. „Как странно все это… — говорил он мне, — и как хорошо небо, и никто не смотрит. Какая тайна мира — земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство — в нем есть что-то небесное — музыка“» (из воспоминаний К. Коровина о Левитане).

Один из немногих среди русских художников Левитан умел наслаждаться кистью и краской, умел не только правильно, но и красиво писать. Все его картины сами по себе явление в живописи: не по сюжету, не по «содержанию», но по своему внешнему виду, как живопись, как краски, как сочетание форм. Сказать о живописи Левитана, что она сочная и жирная, что смелый, живой, гибкий мазок всегда точен, что его краски отличаются необычайной, светящейся яркостью и правдивостью, — значит разобрать ее на кусочки. Не годится. Его живопись вся из одного куска — цельная, могучая и гармоничная.

Часто его картины называли этюдами, «талантливыми, но недоделанными набросками», словом, говорили, что картины его — не картины. Старый, избитый, но вечный вопрос: без вылизанности и вылощенности не понимается законченность. Действительно, Левитан не закруглял своих штрихов, не зализывал своей живописи, не выписывал листочков и травинок, камешков и сучочков. Он давал одно только общее, в котором вся мелкота тонула и терялась, но это общее так верно, так полно сплавляло все составные части, что всякая подробность была уже лишней, нарушала общий и единый смысл картины. Сколько труда было положено Левитаном, этим в высшей степени честным и строгим к себе мастером, на некоторые из таких «неоконченных эскизов»! Как долго, иногда годами, бился он над иным простейшим мотивом, переиначивая все снова, недовольный тем или другим еле заметным диссонансом, меняя иногда всю композицию, если ему казалось, что его поэтичная или живописная мысль недостаточно «очищена». Зачастую благодаря только настояниям друзей Левитан решался выставить картину, по его мнению, далеко не готовую. Некоторые излюбленные темы, прежде чем появиться, написаны были три, четыре и даже пять раз. Левитан потому только считал свою картину неоконченной, что в ней было слишком много лишних подробностей. При этом проявлял замечательную твердость. Далеко не обеспеченный материально (свои юные годы он провел буквально в голоде и нищете), он не отступал ни на пядь от своих убеждений, предпочитая остаться со своим произведением на руках, нежели пойти на малейший компромисс. «Дать недоговоренные картины на выставку составляет для меня страдание… Окончить картину иногда очень трудно. Иногда боишься испортить одним мазком. Вот и стоят они „дозревают“, повернутые к стене. Нужно работать быстро, но не спешить заканчивать. Чтобы закончить, иногда нужно два-три мазка, а вот каких, не сразу решишь» (И. Левитан).

Вся недолгая творческая жизнь Левитана была наполнена поисками. Ему давалось все легко, тем не менее работал он упорно, требовательно к себе, каждодневно совершенствовался, с большой выдержкой: над собой, своим образованием, развитием — ему всегда казалось, что можно сделать лучше, он волновался и мучился… Много читал, в том числе русскую поэтическую лирику, изучал достижения лучших русских и зарубежных пейзажистов. Так, специально для того, чтобы прочитать монографию о Камиле Коро, чьи работы он ценил, любил и не раз копировал, Левитан выучил французский язык. В 1889 году ему удалось побывать на Всемирной парижской выставке. Внимательно, со всей страстью всматривался он в живое, незнакомое ему до тех пор искусство Запада, и, поняв его, мало-помалу стал разбираться и в самом себе. «Многие в поисках новых тем едут далеко и ничего не находят. Ищите около себя, но внимательно, и вы обязательно найдете и новое и интересное» (И. Левитан).

С Левитана написал прекрасный, очень похожий портрет Серов. Лучший прижизненный портрет. Он выполнен в мастерской Левитана — удобной, с верхним светом, построенной одним из Морозовых для себя и уступленной Левитану. В этой мастерской были написаны почти все лучшие картины художника, потом составившие его славу. На этом портрете Левитан признанный, любимый художник, достигший вершины славы. Красивый своей серьезной восточной красотой, знавший цену красоте, понимавший в ней толк, плененный сам и пленивший ею нас.

Стиль его поначалу удивлял и шокировал. Тесно общавшийся с Врубелем меценат Савва Мамонтов с улыбкой в глазах рассказывал о своем первом впечатлении от его работ: «Что же это такое!.. Ужас! Я ничего подобного не видел никогда. И представьте, я ему говорю: „Я не понимаю, что за живопись и живопись ли это“. А он мне: „Как, говорит, я рад… Если бы вы понимали и вам бы нравилось, мне было бы очень тяжело…“ …В это время ко мне приехал городской глава Рукавишников. Вошел в мастерскую, тоже увидел эти картины и говорит мне: „Что это такое у вас?.. Что за странные картины, жуть берет… Я, говорит, знаете ли, даже, признаться, забыл, зачем я к вам приехал…“»

Но жизнь требовала перемен: в искусстве рубежа веков назревал кризис, реализм постепенно отходил в прошлое, уступая место чему-то новому, еще не опробованному. В этой революционной атмосфере творчество Михаила Врубеля никого не оставляло равнодушным: «О Врубеле нет среднего мнения, он для одних гений, для других нечто весьма странное, ни на что не похожее из того, к чему так привыкли», — замечал Н. И. Мурашко, один из первых художественных критиков в Киеве.

Индивидуальный взгляд — вот главное достояние художника, по Врубелю, «вся сила и источник наслаждения». Потерять его в угоду толпе — большое несчастье. «Но я нашел заросшую тропинку обратно к себе. Точно мы встретились со старым приятелем, разойдясь на некоторое время по околицам». Уже под конец жизни смертельно больной художник скажет молодому поклоннику его таланта: «Милый юноша, приходи ко мне учиться. Я научу тебя видеть в реальном фантастическое, как фотография, как Достоевский». Его слова звучат словно приглашение прыгнуть в кроличью нору, чтобы оказаться в Неизведанном. И призыв этот не остался неуслышанным. В 1906 году на выставке русского искусства в Париже, по свидетельству художника С. Ю. Судейкина, некий молодой человек «часами простаивал над вещами Врубеля». Молодого человека звали Пикассо. А значит, утверждает Судейкин, «все основы кубизма, конструктивизма и сюрреализма были начаты и обоснованы Врубелем». Так, спустя годы, «тропинка к себе» превратилась в широкую дорогу со множеством ответвлений. Но пока его не признали, Врубель с удивительным упорством продолжал верить в свой талант и ради живописи отказался от карьеры юриста: в 1874 году, окончив с золотой медалью гимназию, он по настоянию отца поступил на юридический факультет Петербургского университета и окончил его шесть лет спустя. Все, кто знал художника, чуть ли не единогласно отмечали его образованность, разносторонность интересов (музыка, литература, театр), его безупречное воспитание и аристократическую манеру держаться («вежливый, корректный, иногда даже слишком изысканно любезный»). Врубель обладал отличной памятью, знал восемь иностранных языков и, по выражению В. Я. Брюсова, «мог описывать какие-нибудь завитки на капители колонны в какой-нибудь венецианской церкви с такой точностью, словно лишь вчера тщательно изучал их».

В 1880 году он поступил в Академию художеств, и с тех пор творчество затмило для него все. Врубель как одержимый рисовал по 12–14 часов в сутки. Сестре он писал: «…я до того был занят работою, что чуть не вошел в Академии в пословицу. Если не работал, то думал о работе… интерес и умение в непрерывности работы настолько выросли, что заставили меня окончательно забыть все постороннее: ничего не зарабатывая, жил, „как птица даром божьей пищи“, не смущало меня являться в общество в засаленном пиджаке, не огорчала по целым месяцам тянувшаяся сухотка в кармане…» В письмах он иногда просит выслать немного денег, хотя бы «на поправку сапог, ибо на моих было столько же глубоких ран, сколько на Цезаре в день сражения его с сенаторами».

Его родные постоянно жаловались на то, что «всецелое отдание искусству делает его жизнь более тяжелой, чем она есть». Но Врубель продолжал жить в нищете, перебиваясь случайными заработками, и без конца рисовал странные картины, которые почти никому не были нужны. Год за годом его отец в дошедших до нас письмах не уставал сетовать на незавидную участь сына: «Больно, горько до слез… мне было все это видеть. Ведь столько блестящих надежд!.. Ведь уже 30 лет. И что же? До сих пор… ни имени… ни выдающихся по таланту работ и ничего в кармане… Слава еще богу… что Миша верит в свой талант и твердо надеется на будущность». Кажется, что Врубель очень изменился, что «никто не узнал бы в нем прежнего Мишу, любящего по-модному одеться». В воспоминаниях знакомых он в свои лучшие дни представал как «изящный, гладко причесанный нарядный человек», которому нравилось беседовать «о модах, перчатках, духах» и который терпеть не мог мятых или запачканных манжет. Врубель, по воспоминаниям К. А. Коровина, мог час причесываться перед зеркалом и тщательно полировал ногти. Только ради искусства этот франт готов был ходить в засаленном пиджаке и вытертых панталонах. Большинство современников подчеркивают и другую крайность, поражавшую многих: Михаил Александрович не любил и не ценил своих работ настолько, что ему ничего не стоило изорвать свое произведение или закрасить его, чтобы написать поверх что-то новое. Ничуть не жалея, он продавал их за бесценок или бросал незавершенными. Кто знает, сколько замечательных картин Врубеля так и не дошли до нас, уничтоженные им самим. Известно, например, что он без сожаления замазал изображение Богоматери, восхитившее самого В. М. Васнецова, а одно из своих прекраснейших произведений «Пан» написал на том же холсте, где чуть ранее был почти законченный портрет Н. И. Забелы-Врубель, жены художника. Подобное поведение истолковывали по-разному, кто-то говорил о странностях характера и влюбленности в сам процесс, а не в результат; кто-то — о том, что его затравили критики и потому он ощущал бесполезность своего творчества.

«Это была эпоха, когда эстетствующее мещанство издевалось над „непонятными“ произведениями Врубеля», — утверждал А. Я. Головин. И действительно, противники нового стиля встречались куда чаще, чем поклонники. Даже Врубель, мягкий и воспитанный человек, иногда просто не мог сдержаться, довольно жестко отзываясь на выпады в свой адрес.

Все же, несмотря на нападки, его мастерство ни в чем не уступало, а чаще превосходило мастерство «ложноклассиков». Н. А. Прахов, сын известного искусствоведа и историка А. В. Прахова, писал в своих воспоминаниях: «В венецианском альбоме Врубеля портрет С. И. Мамонтова акварелью без карандаша начат прямо со складок жилета. Лица нет, но кто знал позировавшего, скажет сразу: „Это Савва Иванович“. Под карандашом и кистью этого большого мастера — вещи говорили». И он стал подлинным мастером, хотя в Академии художеств так и не доучился. В 1884 году по приглашению того самого А. В. Прахова Врубель уехал в Киев, чтобы работать над росписями Кирилловской церкви и иконостасом, а также над реставрацией купола Софийского собора. В киевский период своего творчества (1884–1889) он изучал искусство Византии, писал иконы, расписывал вместе с Васнецовым Владимирский собор. Но эскизы его росписей на евангельские темы жюри не приняло, они оказались слишком далеки от канона. А сам Врубель с 1885 года увлекся темой вообще слишком далекой от базовых христианских ценностей: на его картинах ожил образ Демона, который не покидал художника почти до конца его жизни. В 1886 году отец Врубеля писал: «Миша… говорит, что Демон — это дух, соединяющий в себе мужской и женский облик. Дух не столько злобный, сколько страдающий и скорбный, но при всем том дух властный… величавый… Тем не менее Миша предан своему Демону… всем своим существом, доволен тем, что он видит на полотне… и верит, что Демон составит ему имя». Врубель утверждал, что его религия — это искусство. В московский период творчества (1889–1904) он сблизился с Абрамцевским художественным кружком, находившимся под покровительством Саввы Мамонтова, и в этот же период появились его шедевры: «Демон (сидящий)», «Пан», «Царевна-Лебедь», «Сирень», «К ночи» и другие. Пора ученичества осталась в прошлом. Повстречавшись в Абрамцеве со своим наставником И. Е. Репиным, Врубель неожиданно обратился к нему со словами: «А вы, Илья Ефимович, рисовать не умеете». — «Да? Что ж, все может быть…» — отвечал Репин.

^{М. А. Врубель. Демон сидящий. 1890}

^{М. А. Врубель. Демон поверженный. 1902}

^{М. А. Врубель. Царевна-Лебедь. 1900}

^{М. А. Врубель. Портрет С. И. Мамонтова. 1897}

Всеобщего признания произведения Врубеля по-прежнему не находили: два декоративных панно «Принцесса Греза» и «Микула Селянинович», которые он создал в 1896 году для Всероссийской художественно-промышленной выставки в Нижнем Новгороде, со скандалом забраковали. Врубель писал сестре: «Академия воздвигла на меня настоящую травлю; так что я все время слышал за спиной шиканье». А с 1898 года близкие заметили резкую перемену в характере художника («появилась раздражительность, нетерпимость, высокомерное отношение ко всякому отзыву общества»); вначале ее восприняли как реакцию оскорбленного самолюбия. Но вскоре стало ясно, что у Врубеля развивается душевная болезнь, и одновременно с этим еще сильнее стала его одержимость образом Демона. В 1902 году он создал картину «Демон поверженный» для выставки «Мира искусства» в Петербурге, работая по 15–20 часов в сутки и продолжая переписывать ее на самой выставке. С этого момента душевная болезнь подкосила художника. Остаток жизни он провел в психиатрических клиниках и продолжал рисовать до тех пор, пока в 1906 году его не поразила слепота. «И странное дело, — вспоминает Н. Н. Ге, — сумасшедшему Врубелю все, больше, чем никогда, поверили, что он гений, и его произведениями стали восхищаться люди, которые прежде не признавали его». Он был «ужасно возбужден» и постоянно рассказывал «о своей гениальности и силе, о своем влиянии на всех». Но его творчество оставалось по-прежнему прекрасным. Ф. А. Усольцев, психиатр, лечивший художника, писал: «Часто приходится слышать, что творчество Врубеля — больное творчество. Я долго и внимательно изучал Врубеля, и я считаю, что его творчество не только вполне нормально, но так могуче и прочно, что даже ужасная болезнь не могла его разрушить».

Похожую мысль высказал и Брюсов, чей портрет стал последней картиной художника: «Творческая сила пережила в нем все. Человек умирал, разрушался, мастер — продолжал жить». Он же утверждал, что слышал от Врубеля такие слова: «Это он (Врубель разумел дьявола), он делает с моими картинами. Ему дана власть за то, что я, не будучи достоин, писал богоматерь и Христа. Он все мои картины исказил…» Доподлинно неизвестно, всерьез ли тогда говорил художник или просто бредил: вскоре, в 1910 году, его не стало. Михаил Врубель умер в лечебнице, а его гроб несли в том числе и его вчерашние гонители, потому что новое — как всегда — победило: направления, предвосхищенные гением Врубеля, продолжали успешно развиваться. На дворе был XX век…

Писать о картинах сложно — они сами за себя говорят, и гораздо выразительнее. Но порой, чтобы помочь их восприятию, нужно обрисовать исторический контекст и те события, которые сопровождают их появление.

Имя Василия Дмитриевича Поленова, без сомнения, известно подавляющему числу россиян. Но в то же время сказать о нем что-нибудь конкретное и назвать хоть одну картину — кроме, конечно же, «Московского дворика» — многие затруднятся. Между тем он создал за свою жизнь множество первоклассных полотен, которые украшают многие собрания, и удостоился персонального зала в Третьяковке.

Василий Поленов родился в дворянской семье, аристократической в изначальном смысле этого слова, с глубокими традициями. Практически все представители нескольких поколений Поленовых до Василия Дмитриевича оставили свой след в русской художественной истории. Так, его прадедом был знаменитый архитектор XVIII в. Н. А. Львов, а отец, Дмитрий Васильевич, был известным историком и археологом. И сейчас любой посетитель Поленово, которое по справедливости заслуживает отдельной статьи, может видеть в комнате, где висят портреты разных представителей рода, два шкафа с выставленными в них древнеегипетскими и древнегреческими произведениями. Возможно, это отчасти объясняет то притяжение к Востоку, которое Василий Поленов испытывал всю жизнь.

Родившись в 1844 г., 1 июня по новому стилю, он рос в замечательной атмосфере «дворянского гнезда». Семья жила в Петербурге, а на лето уезжала в имение Илюченцы Олонецкого края или в Ольшанку, имение бабушки Веры Николаевны Воейковой. Довольно рано определившись в своем желании быть художником, Поленов усердно занимается. Одним из первых его учителей, оставшимся старшим товарищем на всю жизнь, был Павел Чистяков — еще одна замечательная фигура русской художественной истории. Несмотря на изрядные успехи в рисовании, Поленов поступает одновременно в Санкт-Петербургский университет и Академию художеств. Можно предположить, что университет дал ему немало, гармонично дополнив художественное образование. По окончании университета он пишет диссертацию на актуальную не только для своего времени тему — «О значении искусства в его применении к ремеслу и о мерах, принимаемых отдельными государствами для поднятия ремесла, внося в него художественный элемент». По окончании Академии художеств Поленов участвует в конкурсе на Большую Золотую медаль, награду, дававшую право на заграничную пенсионерскую командировку, и выигрывает его вместе со своим одногодком И. Е. Репиным. А потом была поездка на Запад, в Европу, знакомство с последними достижениями западных мастеров. Были задуманы несколько больших картин на исторические темы, из которых только две — «Арест гугенотки» и «Христос и грешница» — были доведены до конца, а другие — «Блудный сын», «Заговор гёзов», «Александрийская школа неоплатоников» — не состоялись, но широта интересов художника не может не удивлять. Пожалуй, не было в последней трети XIX в. и в начале XX в. ни одного значительного художественного явления, к которому Поленов так или иначе не был бы причастен, — Товарищество передвижников, абрамцевский кружок, развитие пленэрной живописи, новое слово в театральных декорациях… А ведь еще были преподавание в Академии художеств (в числе его учеников — И. Левитан, К. Коровин, А. Головин, И. Остроухов и др.), строительство по собственным проектам дома и мастерской в Поленово и церкви в близлежащем Бёхово, создание музыки к опере «Призраки Эллады» по либретто С. Мамонтова…

^{Христос и грешница}

В 1881 г. В. Д. Поленов в компании с князем С. С. Абамелек-Лазаревым и А. В. Праховым отправляется в свое первое путешествие. Они последовательно посещают Константинополь, Сирию, Палестину, Египет. Наняв барку, поднимаются по Нилу до первого порога, то есть до границы Древнего Египта, останавливаясь в примечательных местах. На обратном пути они на некоторое время задержались в Афинах. И везде Поленов пишет этюды. Необходимо заметить, что само путешествие на Восток было предпринято им с целью сбора материала для картины «Христос и грешница», чтобы как можно точнее передать дух этих мест. И поэтому у Поленова много этюдов, в которых, по мнению многих, ему удалось на холсте выразить световоздушную атмосферу Востока с присущими ему яркими красками и цветовыми контрастами. Когда эти этюды были показаны на очередной выставке передвижников, они произвели на посетителей самое свежее и сильное впечатление и практически все были приобретены П. М. Третьяковым для его коллекции.

Несколько лет работы — и в 1887 г. он заканчивает картину «Кто из вас без греха?» («Христос и грешница»). Она представляется на очередной выставке и вызывает много споров. Огромная картина (примерно 6×3 м), созданная по притче из Нового Завета, получила самые разнообразные оценки и в чем-то определила отношение к Поленову церкви. Фигура Христа, центральное место которого в картине подчеркнуто всей композицией, была написана совсем не канонически, и многие не восприняли этого нового слова. Сам же Поленов писал, что хотел «создать образ Христа не только грядущего, но уже пришедшего в мир и совершающего свой путь среди народа», и не очень обращал внимания на хулу и похвалу.

Проходит больше десяти лет, и художник совершает еще одно путешествие на Восток. Он с товарищами снова в Палестине, и снова этюды — людей, мест, архитектуры. Теперь это наброски для другого замысла. В. Д. Поленов начал работу над целой серией картин «Из жизни Христа», в которой хотел отразить главные, с его точки зрения, моменты Нового Завета, как бы проиллюстрировать Евангелие. Он работает над ней десять лет. Только в 1909 г. 64 картины этого цикла были показаны на выставках в Москве, Петербурге и других городах. Картины произвели сильное впечатление на публику, а Поленов в день открытия выставки писал: «Я в самом бодром и радостном настроении несмотря на легкий грипп. Я никогда не думал, что доживу до такой минуты». Он сам считал этот цикл главным делом своей жизни.

А картины действительно необычные. Выдержанные в реалистической манере, они внутренне очень символичны. Названия картин соответствуют их внутреннему смыслу: «Мечты», «И возвратился в Галилею в силе духа», «Утром вставши рано», «Исполнялся премудрости»… Самой большой картиной была «Среди учителей», в которой маленький Иисус изображен среди умудренных жизнью старцев внутри храма.

^{Среди учителей}

Перелистывая альбомы Поленова, невольно обращаешь внимание на сегодняшнюю географию его произведений: музеи Самары, Ульяновска, Ярославля, Серпухова, Воронежа, Таганрога, Севастополя, Тулы, Нижнего Новгорода, Костромы, Краснодара, Рязани, Томска, Киева, Уфы, Вологды и, конечно, Москвы и Петербурга. В каком-то смысле мечта художника, всю жизнь служившего гуманистическим идеям просвещения и культуры, сбылась. Его работы, говорящие на общепонятном языке красоты и гармонии, доступны многим. И жизнь В. Д. Поленова, во многом первопроходца и человека, связавшего в своем творчестве Восток и Запад, получила достойное завершение.

В детстве у меня была любимая книга — «Конек-горбунок» с иллюстрациями Владимира Милашевского. Воздушные замки, сказочные жар-птица, рыба-кит и самые обычные лошади, вороны, люди жили на каждой ее странице, и их жизнь была неотделима от текста. В конце строфы стояла непременная завитушка, а главы предварялись прихотливыми буквицами… Всякий раз, когда я брал ее в руки, я как будто прикасался к чему-то волнующему и таинственному, как к маленькому чуду. Мне кажется, что про такие книги правильнее писать — Книги.

А еще были «Волшебник Изумрудного города», оформленный Леонидом Владимирским, «Винни-Пух и все, все, все» с картинками Бориса Диодорова и другие, которые сразу стали лучшими друзьями. И когда в двенадцать лет я увидел «Русские сказки» с рисунками Ивана Яковлевича Билибина, то понял, что держу в руках первоисточник всех вышеописанных шедевров книжного дела.

Время, когда работал Билибин, принято называть Серебряным веком, но для российского книготворчества оно оказалось золотым.

Граница XIX–XX столетий отмечена множеством необычных явлений: творческими исканиями, поиском свежих идей, синтеза различных искусств и особенным интересом к истокам родной культуры, в первую очередь — к народным сказкам и былинам. И конечно же сразу захотелось прочитанное изобразить.

Первым попробовал былинную тему Виктор Васнецов, и ему удалось завоевать внимание почтенной публики. Но не все жители России могли посетить Третьяковскую галерею, чтобы взглянуть на его «Трех богатырей».

По этой и множеству других причин к концу XIX века выкристаллизовалась идея издать большим тиражом избранные русские сказки, тем более что технический прогресс давал возможность печатать цветные изображения. За дело взялась Экспедиция заготовления государственных бумаг, предок Гознака. Видимо, это было сделано для того, чтобы обеспечить качество: кто же лучше нее разбирался в ценных цветных бумагах, банкнотах и акциях и при этом гарантировал заинтересованность государства? Надо заметить, книги получились действительно ценными и государственными.

Иллюстрировать сказки предложили 24-летнему Ивану Билибину. Он уже успел зарекомендовать себя как любитель русской старины и талантливый, многообещающий художник, но предсказать успех, который выпал на долю этих сказок, я думаю, вряд ли кто мог. Билибину удалось то, чего до него никто в России не добивался, — создать целостное произведение, в котором текст и рисунки взаимодействуют, дополняют друг друга. Книгу с таким гармоничным сочетанием формы и содержания англичанин Уильям Моррис, сам мастер на все руки, называл «прекрасной», приводя как пример средневековые фолианты и издания первых печатников. «Сказки» Билибина получились во многом похожими на эти образцы. И обложка, и заставки, и страничные иллюстрации были выполнены в едином стиле и создавали удивительное сказочное ощущение.

^{Василиса и белый всадник}

^{Иллюстрация к русской былине «Вольга»}

Для того чтобы печать лучше передавала оригинальные цвета, они были выполнены в графической манере, которая впоследствии стала фирменным знаком Билибина. Главную роль играла линия, создающая форму, а пространство между линиями заполнял цвет. Художнику постоянно приходилось тренироваться, нарабатывать опыт, чтобы такая «живая линия» получалась уверенной. Отсюда и прозвище, которое Билибин дал себе, — Железная рука. По сути, его изображения оказались сродни витражу, одному из самых ярких видов декоративно-прикладного искусства того времени.

Это решение прекрасно соответствовало духу сказки, потому что позволяло сохранить символичность изображения и избежать ненужной реалистической точности. Профессор Дж. Р. Р. Толкиен, размышляя об иллюстрациях к сказкам, писал, что рисунки, изображающие сказочную страну, обязательно должны иметь рамку, чтобы нарисованное воспринималось как увиденное через окно или дверь, и они ни в коем случае не должны быть похожи на фотографии. Рамкам и другим элементам, связывающим текст с изображением, Билибин уделил, кстати, особое внимание. Орнамент, который нигде не повторяется, составлялся из самых разных элементов: это и грибы, и вороны, сидящие на деревьях, и райские птицы, и узоры для русских вышивок. Описывать словами иллюстрации — дело довольно неблагодарное, эти картины прекрасно говорят сами за себя, и поэтому, как говорится, лучше раз увидеть, чем сто раз прочесть.

«Русские сказки» (всего их вышло девять, не считая переизданий) оказались настоящим культурным событием начала века и по праву заслужили слова благодарности. Их издание стало и хорошим просветительским делом, поскольку книгу, стоившую 75 копеек, что по тем временам было совсем недорого, могли приобрести многие и многие.

Больше века прошло с момента выхода первой книги русских сказок, они давно стали классикой жанра. Остается только поблагодарить Ивана Яковлевича за принесенную им в мир красоту и беречь его иллюстрации для будущих поколений. А еще пожелать всем нам почувствовать тонкую связь времен и многогранное присутствие Серебряного века в любимых и привычных вещах.

^{Иван-царевич и жар-птица}

Старый деревенский домик на опушке леса. На скамеечке среди цветов и лесных трав сидят крестьянские дети: мальчик вдохновенно играет на свирели, а девочка, отложив прялку, задумчиво вслушивается в грустную мелодию, разносящуюся в теплом вечернем воздухе. Маленький старичок, похожий на лесного жителя, бредет по дорожке. Все буйно цветет. Домик надежно скрыт в густых, дремучих зарослях… Это — мир ожившей мечты. Он когда-то открылся Ефиму Васильевичу Честнякову.

Имя этого замечательного человека стало широко известно только в 1968 году, когда летом экспедиция сотрудников Костромского музея благодаря счастливой случайности обнаружила его картины и глиняные скульптуры в деревне Шаблово, где он родился и жил. После восстановления московскими реставраторами произведения мастера были выставлены для обозрения в музеях Москвы, Петербурга, Турина, Флоренции, Парижа и всюду пользовались большим успехом: так ярки, необычны, глубоко искренни они были.

Еще не изданы многие литературные труды Честнякова: роман, повести, сказки, пьесы. Еще ничего почти не известно о последнем тридцатилетнем периоде жизни художника. Недавно ничтожно малым тиражом вышел сборник поэзии Ефима Честнякова. И сразу же будто яркий цветной луч осветил его картины, и еще заметнее стало, что лирика его и живопись вдохновлялись огнем сердечного знания.

^{Вход в Город Всеобщего Благоденствия}

^{Страна обетованная}

Он был известен в округе как ведун и целитель. «В войну, когда девчонкой была, — рассказывала одна из жительниц деревни, — все к нему ходили. Он детей лечил, у него обо всем спрашивали. Помню, бабка к нему пришла: „Ефим, скажи правду мне, придет дочка с войны?“ А он „иди“ да „иди“, в спину выталкивает. Она вышла, а по дороге дочка ее на костылях идет».

До сих пор показывают Ефимов ключ, где, как утверждают старые местные крестьянки, «происходит с человеком что-то чудное. Случались такие чудеса и с самим Ефимом. Не зря же он, неуемный, все хаживал к своему ключу. И днем, и вечером, а то и глубокой ночью».

«Его советы все не мимо шли», — до сих пор говорят о Честнякове земляки. Рассказывают, что Ефима Васильевича хоронили несколько тысяч человек. Все пять километров до большого кладбища несли его на руках, из всех деревень люди собрались…На могиле установили крест с надписью: «Спи спокойно, наш учитель».

Именно учителем Добра стал этот необыкновенный человек не только для детей, которым посчастливилось общаться с ним, но и всем, кто познакомился с его удивительными картинами, рисунками, скульптурами.

В одном письме, примерно 1925 года, Честняков рассказывает: «Искусство поэзии, музыки, живописи и простой быт жизни влекли меня в разные стороны, и я был полон страданий, и думал, и изображал, и словесно, а не одним маслом писал. Только сборы у меня трудные, потому что мир искусств моих сказочный. Впереди несется фантазия, и мир такой, какого не было еще и теперь еще не нашли.

А все представляет одно, одну картину. Я назвал: „Страна обетованная“. Не путай, не земля — Страна обетованная!»

Он пишет о главном своем произведении, так неудачно названном реставраторами «Город Всеобщего Благоденствия» (то есть нечто утопическое и в то же время конкретно-утилитарное: осуществление мечты о всеобщей сытости).

Это тот самый «Ефимов Кордон», тот «Рай», о котором мечтал художник и в существование которого свято верил. «Фантазия — она реальная, — любил повторять Честняков. — Когда фантазия сказку рисует, это уже действительность. И потом она войдет в обиход жизни, так же как ковш для питья. И если идея есть о переселении на другие миры, например, то она осуществится».

Ефим Честняков окончил уездное училище, затем Новинскую учительскую семинарию. После стал преподавать в Здемировском народном училище, затем — в Костроме, в начальном училище для малолетних преступников. После революции организовал в Шаблове детский дом. Около года, незадолго до событий 1905 года, Честняков обучался в мастерской И. Е. Репина, готовившего абитуриентов для поступления в Академию художеств.

Честняков — художник и педагог верил в идею пробуждения творческого начала в каждом человеке. «Вся моя жизнь усердных занятий культурного пионера края, насколько можно в моем положении, и не женат потому. Занимался день и ночь до изнеможения! — читаем в одном из его писем. — Считаю важным для страны и вообще — пробудить в человеке человека».

«Я очень люблю, когда люди играют, — другая его запись. — Мужичок, изуставший над сохой, при встрече с товарищем пошутит, расскажет побасенку, прибаутку. В том и красота, чтобы человек возвышался над жизнью в искусстве. Человек создает красоту жизни, и чем дальше, тем выше ее красота».

Честняков мечтал о гармонически развитой личности. «Начинать надо с детства-то человека строить, — говорил он. — Крестьянские дети слишком рано становятся взрослыми. Надо дать им полное детство, чтобы душа их успела наполниться радостью жизни, чтобы успела пробудиться творческая фантазия. Насколько во взрослом человеке уцелел ребенок, настолько он и личность. Человек приходит в мир гармоническим. Разбудить в детской душе творческое начало и не дать заснуть этому началу — вот что надо делать!»

Любовь к детям — ключ ко всей творческой деятельности Ефима Честнякова. Недаром он писал в одном из стихотворений: «И славы не нужно, и мнения в мире людей, и мила мне одна лишь улыбка детей».

В системе воспитания Человека, о которой всю жизнь радел Честняков, все равноценно, взаимосвязано. Недаром он никогда не продавал своих картин и рисунков, на которых изображен «Кордон обетованный». Это был своеобразный «Очаг добра», благотворно влиявший на окружающих.

Еще в начале XX века, словно предвидя экологические проблемы, Ефим Честняков писал: «Нельзя бездумно относиться ко всей природе. Ее надо прознавать умно и беречь, а не уничтожать бессмысленно. Срубил необдуманно дерево — погубил его. Говорят: „Лесу-то хватит!“ Так можно договориться и о народе: хватит! А жить-то всем хочется! Так и во всей природе. Вот поэтому и надо для всех строек использовать землю, глину, из нее надо создавать дома».

Произведения Честнякова при всей внешней простоте трудны для восприятия. В них столько разнообразных нюансов, тончайших поэтических метафор, символов, что они никак не входят в разряд «примитивов», куда их так примитивно пытаются «вписать» некоторые критики.

Крупные живописные работы Ефима Честнякова напоминают фрески. Таков «Вход в Город Всеобщего Благоденствия». На оборотной стороне картины сохранилась надпись, сделанная рукой самого художника: «Вход в Рай». Это путешествие в Иной мир. Как утверждают исследователи, три фактора Перехода отмечают Дорогу в Волшебную страну: деформация времени, деформация пространства и деформация состояния сознания.

На переднем плане картины изображены узкие врата, в которые с трудом проходит толпа народа. А за этими строениями реального плана — безграничные дали, многоцветные и радостные. Три крупные фигуры выделяются среди остальных — древний Глава рода, Муж и Жена. В коляске, катящейся по бревнам, — маленький старичок, старушка и ребенок. Это прошлое и будущее Рода.

В этой картине оживает весь мир «иных измерений», не понаслышке знакомый художнику: русалки, трубящие в трубы, птицы счастья, домовые, кикиморы, лешие — одним словом, весь поэтический сказочный мир, близкий жизни лесного крестьянства. Участники этого удивительного действа поют радостную песнь.

Тема единства Прошлого, Настоящего и Будущего, волновавшая художника всю жизнь, находит развитие в его главном произведении «Город Всеобщего Благоденствия». Невозможно описать эту громадную картину-фреску. Здесь нет привычных «координат» обычной картины. Это Иной мир.

Известно теперь, что свои живописные произведения мастер создавал в музыкально-поэтическом ключе, они все пронизаны ритмами музыки. И в цикле стихов «Марко Бессчастный» есть одно слово, близкое настроению «Города Всеобщего Благоденствия»:

…Я жду, когда труба затрубит и всенародный будет крик. Тогда в кругу людей нарядных Войду в Грядущий Светоград. С обильных веток виноградных Срывать плоды я буду рад.

Художник стремится «вместить» в пространство безграничного Города все духовные ценности народа, не разделяя его на крестьян и горожан. Символичны две фигуры слева на первом плане. Бородатый крестьянин с метлой и молодой человек в городской одежде со щеткой. Они выполняют одну и ту же работу, но каждый по-своему, символизируя духовное очищение жизни. Здесь мирно сосуществуют уютные деревенские церквушки, избы и каменные городские палаты. Здесь множество детей со счастливыми лицами и игрушками в руках. «Взрослый должен быть как дитя, чтобы войти в Царство Небесное», — писал Честняков. А одно из его стихотворений называется «Дети светлые»:

Дети светлые — В сияниях майских… Сны заветные — В эфирах райских… И песня нежная — Детей прелестных… Краса безбрежная — Картин чудесных…

В одной из поздних записных книжек Честнякова есть поразительные слова: «Душа стремится к Богу. И бедная — будто пугается света, как существо, долго находившееся во тьме. Она уже не сразу узнает свою родину — Небесное Отечество…

И с течением времени все больше будет раскрываться прошлое и будущее Вселенной. Жизнь многообразно будет проходить перед очами созданий. И жизнь Христа, земная и от века, вся будет видна и понятна. И книги не нужны будут: очи увидят и уши услышат картины времен, эпох и переворотов, жизнь народов земли и непостижимого для ума нашего числа существующих созданий. Существа более высшего порядка во Вселенной уже видят, слышат то, что земля увидит в грядущем».

Еще многое в его литературном творчестве не расшифровано, не раскрыто, но уже один этот отрывок говорит о том, что перед нами мыслитель из когорты великих русских космистов.

В стихотворении Честнякова «За живой водой» герой его восклицает:

Я направляю свой поход Туда, где Солнышка восход. Хочу до Солнышка дойти, Моря живой воды найти. И если впрок пойдут труды, Я принесу живой воды…

И Ефим Васильевич Честняков выполнил свое обещание. Такой «живой водой» стало его творчество.

У него было три имени. Гвидо ди Пьеро — это имя он получил при крещении примерно в 1400 году в Виккьо близ Флоренции. Джованни ди Фьезоле — его монашеское имя, которое он обрел в доминиканском монастыре в 1418 году. Фра Беато Анжелико (Блаженный ангельский брат) — под этим именем он остался в истории. В отличие от многих творцов и деятелей Возрождения, Фра Анжелико имел биографию небогатую на события: молился, постился, трудился. И вряд ли бы остался в памяти людей, если бы не его произведения. Это был трепетный момент рождения живописи, искусства ренессансного из средневекового символического. Джорджо Вазари, сам художник и биограф художников эпохи Возрождения, не устает удивляться той простоте и благочестию, которыми дышат работы Фра Джованни.

Он считал дело художника святым и смотрел на живопись как на религиозный подвиг. Он хотел писать не землю, а небо — его привлекали чарующие образы ангельских миров. Художник-монах был мало способен к воспроизведению низкого и земного, поэтому изображения демонов, Страшного суда, ада и казней удавались ему плохо, порой получались даже наивно-комичными.

Отмечает Вазари и то, что не все вышедшее из-под кисти Фра Джованни было безупречным и правильным с точки зрения художественного мастерства. «Невольно причастный к обновительному ходу современного ему искусства, он присматривался к натуре, но наблюденные в ней формы и движения служили ему лишь подспорьем при создании идеальных образов неземной красоты и дивной выразительности».

На всем, что сделал мастер мой, печать Любви земной и простоты смиренной. О да, не все умел он рисовать, Но то, что рисовал он, — совершенно.

Эти строки принадлежат другому мастеру совсем другой эпохи — Николаю Гумилеву. Фра Анжелико был его любимым художником, их роднило стремление постичь высший мир и высшее состояние человека. Такого, каким его видит Бог.

Есть Бог, есть мир, они живут вовек, А жизнь людей — мгновенна и убога. Но все в себе вмещает человек, Который любит мир и верит в Бога.

^{Фра Беато Анжелико. Благовещение}

^{Фра Беато Анжелико. Страшный суд (фрагмент с Раем)}

Признаюсь, к существованию Леонардо да Винчи я отношусь как к существованию богов или мифических героев. Зевс, Аполлон, Геракл, Дедал, Леонардо — для меня это фигуры одного порядка. Но, если верить книгам, он действительно жил. Вот даты. Родился 15 апреля 1452 года в селении Винчи у подножия Албанских гор между Флоренцией и Пизой. Умер 2 мая 1519 года в замке Клу французского города Амбуаза.

Между этими двумя предложениями — жизнь. Странная, непостижимая, не поддающаяся анализу. Жизнь человека, о котором написано более трех тысяч книг. Но даже если мы прочитаем все эти книги, Леонардо останется далеким и странным, потому что он совсем не похож на нас, людей, живущих в XXI веке. Но благодаря ему мы можем задуматься над тем, что такое универсальность, что такое творчество, искусство, красота и предназначение — головоломки, над которыми не одну тысячу лет бьется человечество. Тайны, подобные тайне Леонардо.

Вглядимся в его жизнь.

Он родился… Нет, лучше начать с конца. Вазари, автор первого и самого популярного «Жизнеописания» Леонардо да Винчи, написанного в XVI веке, рассказывает, как умирал «великий живописец и скульптор флорентийский». Сам король Франции Франциск I, «дабы облегчить страдания умирающего и оказать ему милость, поддержал его за голову, и Леонардо, божественный духом, сознавая, что большей чести он удостоиться не может, почил на руках у короля…» Позднее ученые и исследователи жизни Леонардо да Винчи доказали, что это — легенда. В королевских архивах были найдены документы, согласно которым в день, когда великий флорентиец скончался, Франциска I в Амбуазе не было.

Но легенда не хочет умирать. И причиной этому — сам Леонардо. Уже для современников его фигура была интригующе загадочной. Мало, ничтожно мало знали о нем при его жизни, ибо он никогда не шел навстречу людскому любопытству.

Мы более или менее знакомы с его великими современниками — от Верроккьо до Боттичелли. Мы знаем, какими были Перуджино и Рафаэль. Микеланджело оставил повествование о себе в своих фресках, картинах и мраморных изваяниях. Характер Леонардо неясен. Он скрывал свою суть, с необыкновенной энергией предаваясь занятиям, которые Вазари называл «капризами и причудами». Имея репутацию мага, чародея и волшебника, он множил вокруг себя легенды еще при жизни. Они рождались и уже не умирали.

И после смерти Леонардо оставался верен себе. Он был похоронен, согласно завещанию, в одной из амбуазских церквей, в часовне. Эта церковь была разрушена в 1808 году. Поклонники великого художника и ученого, пользуясь старинными описаниями, нашли его могилу. То, что когда-то было телом, приняло необычную позу: рука подпирала голову. Сейчас место захоронения Леонардо да Винчи в Амбуазе отмечено символически. Подлинная могила была уничтожена в конце XIX века обвалом горы.

Почти ничего не известно о детстве Леонардо. Лишь однажды в своих записях он коснулся начала жизни: «Первое мое воспоминание детства было таким: мне пригрезилось, будто к моей колыбели подлетел коршун, открыл мне рот и несколько раз подряд ударил хвостом по моим губам». Этот поразительный сон, полный пророческого смысла, оставил глубокий след не только в памяти Леонардо, но и в его душе. Он узнал в коршуне вестника судьбы.

Мы знаем, каким был маленький Леонардо, благодаря его учителю — Верроккьо. Мальчик послужил моделью для художника, когда тот создавал бронзовую скульптуру юного Давида. Уже тогда Леонардо да Винчи был поразительно красив. Таким «божественно красивым» он оставался до самых последних минут.

Сознательная жизнь Леонардо началась во Флоренции. Отец сменил тишину и покой полей и дубрав Винчи на шум города. С собой он привез сына, которому было тогда десять лет.

Флоренция XV века. Сердце и душа итальянского Возрождения. Тогда здесь работали все, кому эта эпоха обязана своим великолепием: Донателло, Брунеллески, Фра Филиппо Липпи, Росселлино, Микелоццо, Паоло Уччелло, братья Поллайоло, Лука делла Роббиа, Мино да Фьезоле…

Флоренцию охватила страсть к античности и гуманитарным наукам. Джорджо Джемисто Плетоне основал в городе Академию по примеру платоновской, афинской. Во Флоренцию отовсюду стекались ученые мужи для преподавания греческого языка. В это время формировалось мировоззрение Марсилио Фичино, который стремился примирить христианскую доктрину с учением Платона, Кристофоро Ландино, Джованни Пико делла Мирандолы и Леона Баттисты Альберти, прозванного за свою ученость и любовь к классической архитектуре «флорентийским Витрувием».

В атмосфере творчества прошли детские годы Леонардо; здесь, во Флоренции, он впервые встретился с людьми высокой культуры. Это окончательно определило выбор его жизненного пути.

Леонардо влекло к себе Искусство. В 1469 году он оказался в мастерской знаменитого Верроккьо.

Мастерская художника времен Возрождения была совсем не похожа на современную мастерскую. Те, кто работал в ней, часто были одновременно художниками и скульпторами, кузнецами и строителями, столярами и архитекторами. Ученики жили одной семьей с маэстро, вместе ели, спали под одной крышей. Они были единым товариществом, братством, в котором, тем не менее, права и обязанности были строго регламентированы. Общим правилом было доверие, открытость и взаимовыручка. Деньги хранились в сумке, привязанной веревкой к потолочной балке, и любой брал оттуда столько, сколько ему было нужно.

Так же было заведено и в мастерской Андреа ди Чьоне, прозванного Верроккьо. Ученики сами распределяли между собой обязанности — от самых скромных (уборки мастерской и покупок) до более сложных и почетных, например приготовления штукатурки и красок и даже росписи какой-нибудь фигуры, всегда в строжайшем соответствии с рисунком на картоне самого маэстро.

В мастерской Верроккьо было несколько помещений. Одно — с очень высоким потолком; здесь с одной стороны стояли кузнечный горн, мехи и наковальня для обработки молотом металла, а с другой — огромные подмости для ваяния величественных статуй. В других, еще более просторных помещениях стояли печи для плавки, столярные столы. Здесь же был склад мела, воска, других материалов.

Учитель Леонардо был скульптором и ювелирных дел мастером, резчиком, художником и музыкантом. В юности он занимался точными науками, особенно глубоко — геометрией, геологией и астрономией.

В его мастерской работало много молодых художников, но особенно выделялись своим талантом двое: Пьетро Ваннуччи да Перуджа, прозванный Перуджино, и Алессандро Филипепи, прозванный Боттичелли.

Ученики всех времен похожи друг на друга. И те, кого учил Верроккьо, не исключение. Они были молодыми людьми, полными жизни, веселыми, скорыми на руку, острыми на язык. И всех их объединяла безумная, сумасшедшая любовь к искусству.

Каждый точно знал свои обязанности, и каждый трудился, уважая другого и не мешая ему. Оценивали друг друга без высокомерия. Многие работы они выполняли или завершали всей группой, и в таком случае стояла подпись не Андреа Верроккьо, а его школы-мастерской.

В такое место попал семнадцатилетний Леонардо да Винчи. Здесь он прошел путь от подмастерья до ученика. Прошел удивительно быстро.

Уцелело одно из первых произведений Леонардо. Это второстепенная фигура на картине Верроккьо, изображающей крещение Христа святым Иоанном. В левом углу полотна стоят, преклонив колени, два ангела. Одного из них написал учитель, Верроккьо, другого — ученик, Леонардо. Один ангел — здоровый, полнолицый; несколько актерствуя, он делает вид, будто исполнен благоговения. Другой — существо с тонкими чертами лица, изящными движениями; он выглядит как человек, но видно, что он нечто большее, чем человек. Мечтательный взор, сомкнутые в раздумье губы: «Чего ищу я на этой земле? а если я уже здесь, почему не могу остаться, будучи бессмертным, навечно?» Это вопрошающее лицо, излучающее невыразимо важный и потому непередаваемый словами вопрос, появится потом в женских образах художника. Неразделимое сплетение улыбки и боли, радости и грусти, привязанности к жизни и кроткого с ней прощания отражаются на этих лицах с такой трогательной прелестью, по которой произведения Леонардо узнаются сразу же; их невозможно спутать с работами других мастеров.

Биографы рассказывают, что маэстро, увидев прекрасную работу ученика, взял свою кисть и переломил ее надвое. В знак того, что он навсегда порывает с живописью. С той поры Верроккьо не притрагивался к краскам и холсту. Хотя, возможно, это еще одна легенда…

Жизнь Леонардо всегда была интенсивной, но пора, о которой идет речь, особенная. Это годы становления Леонардо как человека универсального, впитывающего в себя дух Ренессанса с его единой, цельной культурой. Он охватывает, завоевывает, осваивает все новые и новые области познания. Он переплавляет их в единое целое, вбирая в себя и осмысливая все богатство культуры прошлого и настоящего. Это еще одна сторона его гения. Знания становились живым опытом. Леонардо да Винчи, несмотря на всю свою многогранность, целостная, неделимая фигура; может быть, поэтому он смог опередить человечество на века, тысячелетия.

Молодого Леонардо все интересует и все восхищает. Ни одна из наук не оставляет его равнодушным. Его любопытство вызывают астрономия и геология, минералогия и зоология, ботаника и астрология. Он похож на Ясона, ищущего золотое руно знаний.

Леонардо знакомится с трудами Оригена Александрийского, диалогами Платона, откровениями «Эннеад» Плотина, посещает кружок ученых-евреев, где изучает тайны Каббалы и алхимии. Он верен геометрии, математике, механике, гидравлике, анатомии и музыке. Он уже не просто художник, но философ, который в удивительном и загадочном строении Вселенной ищет следы и черты ее Создателя. При всей научной точности его ума, при всем углубленном интересе к действительности поражает стремление Леонардо создать то, чего нет в реальности.

В жизнеописаниях есть история, которая стала канонической. Она почерпнута у Вазари. К отцу Леонардо Пьеро да Винчи обратился крестьянин, который из срубленного фигового дерева сделал своими руками круглый щит. Он попросил хозяина найти художника, готового разрисовать этот щит. Пьеро поручил работу сыну.

Леонардо решил изобразить на щите что-нибудь необычное, впечатляющее, способное поразить и напугать каждого.

Вазари рассказывает: «С этой целью он принес в свою комнату, в которой бывал он один, множество всяких ящериц, сверчков, змей, бабочек, кузнечиков, нетопырей и других подобных же тварей странного вида, из которых, сочетая их по-разному, создал чудовище весьма страшное и отвратительное, отравляющее все вокруг своим зловонным дыханием и воспламеняющее воздух». Пьеро да Винчи, взглянув на щит, отпрянул в ужасе. Ему показалось, что перед ним не изображение, а живое существо.

Леонардо добился своего. Он создал чудовище, заимствуя формы у разных тварей, которыми заполнил мастерскую, где они издыхали; в комнате стоял смрад, но, когда Леонардо работал, он не замечал ничего.

Великий художник всю свою жизнь проделывал штуки и фокусы такого рода. Все тот же Вазари рассказывает еще одну историю об уже зрелом Леонардо: «К ящерице весьма диковинного вида, которую нашел садовник, Леонардо прикрепил с помощью ртутной смеси крылья из чешуек кожи, содранной им с других ящериц. И когда ящерица эта ползла, то крылья ее трепетали. А еще он приделал ей глаза, рога и бороду, приручил ее и держал в коробке, а когда показывал друзьям, они в страхе убегали».

В этих проделках — весь Леонардо. Сочинитель острот, автор веселых шуток. Он несмотря на все тяготы судьбы никогда не терял чувства юмора. Может показаться, что Леонардо растрачивал себя на глупости, ерунду. Но в его жизни не было ерунды. Ему вообще было не до пустяков, чем бы он ни занимался. В его забавах — та же страсть к познанию мира, к новым формам, что и в великих опытах в науке и искусстве. Это — творчество, которое звучит во всем: в его летательных аппаратах, анатомических опытах, архитектурных решениях, научных изысканиях — и в розыгрышах.

Многие современники не понимали и осуждали Леонардо. Ему было трудно. И хотя из нашего «далеко» он видится легендой и мифом, Леонардо был живым человеком. Он любил, страдал и радовался, терпел поражения, бедствовал и видел сны. А еще был одинок, страшно одинок. В своих поисках и откровениях он дошел до вершины и встал у самого края мира: рядом небо, внизу человечество со своей историей, впереди бездна будущего. Леонардо жил в настоящем, потому что полностью осознавал свое существование как человеческое. А это непросто. Наверное, поэтому он был так одинок и вызывал у большинства сомнения и подозрения. Во времена Сократа и Иисуса было то же самое.

Может, он явился в мир с какой-то секретной миссией?

Леонардо никому не открыл тайны, хотя наверняка знал о ней, как и о многом другом. Неслучайно его называли магом, этого великого странника, всю свою жизнь вопрошавшего о жизни саму жизнь. В сущности, он пытался найти «философский камень» и был подлинным алхимиком в своих поисках абсолюта человека и Человеческого.

^{Тайная вечеря. Ок. 1495–1498}

^{Мастерская Верроккьо. Крещение Христа. 1470–1478. На фрагменте изображен ангел, написанный Леонардо}

^{П. П. Рубенс. Битва при Ангиари. 1605. Копия с картона Леонардо}

Леонардо похож на Фауста. Но несмотря на это сходство вряд ли с ним могло случиться то, что произошло с бедным доктором. «Я на познанье ставлю крест», — говорит Фауст. И это начало согласия с дьяволом. У Леонардо страсть к познанию не остывала никогда.

Господи, чем только он не занимался! Анатомия, математика, физика, астрономия, ботаника, геология, география, гидравлика, гидромеханика, оптика, антропология, космография, чистая механика.

Плюс все виды техники, машиностроение и летное дело.

Он первым сформулировал закон сохранения энергии, до Галилея объяснил падение тел, вычислил величину силы трения.

Потом — разрабатывал волновую теорию, до мельчайших подробностей изучал полет птиц и строение глаза, конструировал сложнейшие аппараты, которые открывали заново в XX веке, изобрел множество разных инструментов, прялок, мельниц, турбин, блоков, лебедок, станков. А в придачу — паровую пушку, землекопалку, одноколесную тачку, парашют, водолазный костюм…

А еще он писал картины. «Благовещение», «Поклонение волхвов», «Мадонна Бенуа» и «Мадонна Литта», «Мадонна дель Гарофано» и «Мадонна в скалах», «Портрет Изабеллы д’Эсте» и «Портрет Джиневры Бенчи», «Святая Анна с Марией и младенцем Христом», «Тайная вечеря», «Иоанн Креститель», «Джоконда»…

Леонардо работал медленно. Его всегда подгоняли, торопили, сердились, грозили пальцем и топали ногами, но он все равно медлил. Может быть, он, стремясь преодолеть разрыв между искусством и действительностью, хотел вместить всю жизнь, всю ее полноту в одну картину? А может, пытался воплотить Абсолют. Как это было, например, в «Тайной вечере».

^{Мадонна в скалах. Ок. 1495–1508}

Огромная фреска на стене трапезной монастыря Санта-Мария делле Грацие. Девять метров в ширину, четыре в высоту. Леонардо запечатлел драматический момент вечери, когда Христос сказал: «Один из вас предаст Меня». На лицах апостолов смятение, изумление, растерянность, негодование, ужас. И спокойный и печальный Христос, произнесший роковые слова, уже не просто человек, а божественное существо, обреченное на бесконечное одиночество.

Леонардо работал неустанно. Он трудился с раннего утра до позднего вечера, забывая есть и пить. Отдыхал час или два, но и в это время обдумывал, удались ли ему фигуры. А бывали дни, когда он простаивал у фрески по полдня без дела, глядя в одну точку. Он думал о Христе и об Иуде. Эти два образа не давались Леонардо. Как изобразить абсолютное добро? И абсолютное зло?

Вазари повествует: «Настоятель монастыря назойливо приставал к Леонардо, чтобы тот поскорее закончил роспись… Настоятелю хотелось, чтобы художник не выпускал кисти из рук и трудился бы столь же неустанно, как те, кто возделывают монастырский сад». Настоятель пожаловался герцогу Моро, тогдашнему патрону Леонардо. Тому пришлось вызвать художника и вежливо поторопить. «Леонардо объяснил герцогу, что люди высокого таланта порой хотя и работают меньше других, но достигают большего. Ведь они сначала обдумывают свой замысел и совершенные идеи и лишь потом руками воплощают их в реальность. Он добавил, что ему осталось написать голову Христа, прообраз которой он и не собирается искать на земле… И еще он не написал головы Иуды, и тут он снова испытывает сомнение, ибо не уверен, что сумеет передать в нужной форме лицо того, кто после всех благодеяний оказался в душе своей столь горделиво-жестоким, что отважился предать господина своего. Все-таки для головы Иуды он образец поищет и, в конце концов, за неимением лучшего, всегда сможет воспользоваться головой настоятеля, столь назойливого и нескромного.

^{Джоконда. 1503–1506}

Слова Леонардо очень рассмешили герцога… Пришлось бедному, посрамленному настоятелю… оставить в покое Леонардо, который блистательно закончил голову Иуды, кажущуюся живым воплощением предательства и жестокости».

Но лицо Иисуса Христа так и не было завершено. И в этом — особая мудрость и сила. Достижение абсолютного добра — цель человеческой истории. Во время Ренессанса до этого было далеко. На глазах Леонардо рушился мир, духовные ценности которого исчезали под напором быстро сменяющихся событий. В одну эпоху почти рядом существовали Данте, Петрарка, Боккаччо, Коперник, Колумб, Рафаэль, Боттичелли, Микеланджело — и вакханалия смерти, жестокости, разгул самых немыслимых страстей. Время распада, умирания, забвения духовного начала человека. Нет, до абсолютного добра в итальянском Ренессансе было далеко. Очень далеко. А сегодня?..

Лицо Христа — в становлении. Лицо Иуды — застыло. Маска, гримаса зла. Добро сильнее. Оно сильнее того, что окаменело и уже не меняется. Оно в движении. А значит, есть надежда…

Надо хотя бы в двух словах сказать об основных событиях в жизни Леонардо. В 1482 году тридцатилетний художник покидает Флоренцию и останавливается в Милане. На семнадцать лет. Машины, которые так никогда и не были построены, идеи, так никогда и не нашедшие воплощения… Может показаться, что это время было растрачено впустую. Однако именно в этот период Леонардо создал «Тайную вечерю», рядом с которой обычная жизнь тысяч людей кажется пустой и напрасной. Здесь он написал «Мадонну в скалах», здесь работал над колоссальной конной статуей Франческо Сфорца.

В 1499 году, после захвата Милана французами, Леонардо возвращается во Флоренцию. В 1502 году поступает на службу к правителю Романьи Цезарю Борджиа, одному из самых чудовищных и противоречивых людей в истории Ренессанса. Немыслимым образом он сочетал в себе вероломство и бесстрашие, жестокость и тонкий артистизм, демоническое обаяние и ум. Через несколько столетий образ его в ярких красках описали Виктор Гюго и Фридрих Ницше, очевидно выражая тоску людей XIX века по сильным живописным характерам. Но это не более чем романтика. Цезарь Борджиа был похож на зверя, хитрого, ловкого и жуткого, который убивает своих жертв без сожаления. Что связывало этого тирана Ренессанса и Леонардо, чья душа была столь благородна и изящна? Загадка. Еще одна загадка Леонардо да Винчи.

Он пробыл во дворце Цезаря Борджиа недолго. Снова Флоренция, Милан, потом Рим. Умер на чужбине, во Франции…

Судьба не особенно церемонилась с великим художником. Люди, подобные ему, всегда бросают вызов миру. Жизнь универсального человека трагична. В жизни Леонардо было много печальных страниц.

«Тайная вечеря», итог пятнадцатилетней работы, погибала почти на его глазах. Стена, на которой писалась фреска, была плохо загрунтована. Три слоя по-разному реагировали на воздух и тепло; стена отсырела и была словно бы поражена неизлечимым недугом.

Но если «Тайная вечеря» все же сохранилась, то от другой великой работы — гигантской конной статуи Франческо Сфорца — не осталось ничего. Этот «Конь» был мечтой Леонардо. Он должен был стать не только произведением небывалой красоты, но и самой дерзкой и грандиозной по замыслу работой.

Леонардо удалось воплотить лишь модель коня, без всадника. В 1493 году она была выставлена на всеобщее обозрение во время свадебных торжеств одного из членов семейства Сфорца. Леонардо сразу же стал знаменитым, и скоро слава его распространилась по всей Италии. Ни «Поклонение волхвов», ни «Мадонна в скалах» не принесли ему такой известности, как эта модель. О красоте и мощи изваяния мы можем судить по сохранившимся рисункам. Это самые прекрасные произведения искусства, которые только способен создать художник.

Лодовико Сфорца (Моро) начал собирать бронзу — на отливку требовалось не менее 90 тонн. Но в 1494 году ему пришлось отослать весь металл своему сводному брату Эрколю д’Эсте, чтобы тот отлил пушки. Несколько лет модель стояла в Милане, считаясь одним из сокровищ Италии. Но в 1499 году, когда французы захватили город, отряд гасконских стрелков, воодушевленных своей победой и ломбардским вином, использовал ее в качестве мишени. Через несколько лет от великого коня не осталось и следа.

Вот еще одна история. В 1504 году флорентийцы пожелали, чтобы стены зала заседаний Синьории были украшены сценами из военной истории города. Для работы были приглашены Леонардо да Винчи, тогда уже признанный, стареющий мэтр, и юный одинокий художник, скульптор-бунтарь Микеланджело, чья яркая звезда еще только восходила на небосклоне искусства. И тот и другой осознавали, что это в некотором смысле соревнование, хотя Большой совет не намеревался стравливать художников. Однако дух соперничества витал над ними все время.

^{Набросок для конной статуи Франческо Сфорца}

^{Б. да Сангалло. Битва при Кашине. 1504–1505. Копия с картона Микеланджело}

Леонардо выбрал темой своей картины битву при Ангиари 1440 года, в которой флорентийцы нанесли поражение миланцам. Один эпизод этого сражения глубоко тронул мастера: схватка между несколькими всадниками у боевого знамени. Центральный рисунок изображает клубок людей и животных. Воины с ненавистью кидаются друг на друга. Животные кусаются и брыкаются. Леонардо считал свою картину обвинительным актом войне, которую называл «самым зверским сумасшествием».

Микеланджело выбрал эпизод битвы при Кашине, где флорентийцы сразились с пизанцами. Он запечатлел тот миг, когда флорентийские воины купались в Арно и внезапно прозвучал сигнал тревоги.

Воистину, это был поединок! Встретились не только два художника-титана, но два мировоззрения эпохи Гуманизма. Леонардо выражал в своем творчестве ее золотую пору: в нем все гармонично. Микеланджело, наоборот, — кризис: противоборство демонического начала с божественным, протест против мудрости, борьба с любым проявлением терпимости.

Даже внешне они были полной противоположностью. Королевская осанка Леонардо, красота в сочетании с большой физической силой… Биограф пишет: «Он носил красный плащ длиной всего до колен, хотя тогда были в моде длинные одежды. До середины груди ниспадала прекрасная борода, вьющаяся и хорошо расчесанная». Леонардо порицал пристрастие к частой смене одежды. Он всегда носил одно и то же одеяние, сшитое им самим. Покрой одежды оставался неизменным, менялись лишь ткань и сочетание тонов.

Микеланджело — невысокий, с гривой черных спутанных волос на большой голове, с горящими, возбужденными глазами. Он плохо одевался. Он никогда не имел ни друзей, ни учеников.

Леонардо начал работу первым. Ровно год спустя, 28 февраля 1505 года, он выставил написанные картоны. Вся Флоренция была восхищена. Леонардо доказал своим согражданам, что кисть в его руку вложил сам Господь Бог, что он не только живописец божьей милостью, но еще и боец со львиной отвагой и железной хваткой.

«Битва при Ангиари» — это метафора сражения, противоборство силы, воли и человеческих страстей.

Микеланджело тоже превзошел самого себя. Вместо изображения битвы он запечатлел второстепенный эпизод. В прочтении художника звуки трубы кажутся гласом Неба: кто-то ищет одежду, кто-то — оружие, кто-то устремился к берегу, чтобы выбраться из воды. Напрягшиеся мускулы, нагие тела — все передано с такой силой жизни, что кажется, будто эти люди сейчас сойдут с картона.

Но увы! Ни тот, ни другой не довели свой замысел до конца.

Случилось это, скорее всего, в конце 1505 года. Согласно договору, срок написания фрески по утвержденному картону подходил к концу. Леонардо торопился. Он лихорадочно расписывал стену Папской залы, идя снизу вверх. По окончании каждого дня разжигал огонь, чтобы высушить краски на стене. Работа продвигалась успешно.

Но однажды вечером, когда он расписывал самый верх стены, пламя уже не смогло высушить краски. Обеспокоившись, Леонардо велел бросить в огонь побольше дров. Неожиданно краска потекла вниз, заливая и разрушая уже написанное. Из-за слишком сильного пламени нижняя, законченная часть фрески вздулась, как мыльный пузырь, разноцветные слои краски стали низвергаться, подобно вулканической лаве, уничтожая все, что еще уцелело. Что чувствовал художник, глядя в сполохах огня на конец «Битвы»?..

Несчастный Леонардо да Винчи! Чем только ему не приходилось заниматься! Он всю жизнь работал то на одного покровителя, то на другого. В дорогу его часто гнала нужда, но не только в хлебе насущном. Он искал ответы на вопросы, которыми задаемся и мы…

Вот он приезжает в Милан и поступает на службу к воинственному Лодовико Моро. В своем письме к нему он перечисляет секреты, которыми владеет: «Я могу построить переносные мосты, чрезвычайно легкие и прочные… Я также знаю способ, как поджечь и разрушить вражеские мосты… Я могу разрушить любую цитадель или крепость, если только она не покоится на скале. Я могу также создать бомбарды… которые мечут камни с частотой града… Я могу создать суда, неуязвимые для… огня и дыма. Могу также через подкопы и тайные ходы бесшумно провести войско точно в намеченное место… Я могу также сделать закрытые и совершенно неуязвимые колесницы». И тут же — мортиры, огнеметы, катапульты, баллисты, стрелометы…

«В мирное время я надеюсь с кем угодно достойно выдержать сравнение в архитектуре, в постройке зданий общественных и частных, в проведении воды из одного места в другое. Также я берусь в скульптуре из мрамора, бронзы и глины, как и в живописи, выполнять любую работу не хуже всякого, кто пожелает со мной состязаться».

Когда, где, при помощи чего или кого овладел Леонардо этими секретами и умениями?!

Но при дворе миланского герцога они ему почти не пригодились. Тиран любил развлекаться больше, чем воевать.

Веселиться так веселиться! Леонардо устраивал такие фантастические представления и технически совершенные ревю, что даже у нас захватывает дух при описании его неслыханных аттракционов.

13 января 1490 года в миланском замке состоялось представление, основой для которого послужила поэма Беллинчони «Рай».

Под самый потолок было поднято полушарие с искусно проделанными отверстиями, создававшими иллюзию небосвода. Мощные железные крепления с подвижными рычагами, рассказывает очевидец, вращали «сферу с восемью ангелами. Восемь мальчиков лет десяти стояли на платформах миндалевидной формы. На самой большой платформе периодически поднимался и опускался юноша, изображавший архангела Гавриила. „Рай“ Леонардо имел форму разрезанного пополам яйца, выложенного изнутри золотом и светящегося ярко, наподобие звезд небесных. В семи отверстиях — одни выше, другие ниже — блистали семь планет. И в сем „Раю“ беспрестанно звучала музыка сладостная и песни нежнейшие…»

Но за всеми этими чудесами, феериями, апокалиптическим разгулом проглядывает иной Леонардо. Он немного грустен и печален. Об этом можно судить по сказкам и басням, которые он сочинял в то время. Может быть, для него это был способ общения с античностью, язычеством, мифом? Что это? Игра? Шалости? Забавы?

Как много было задумано в миланский период! Леонардо занимался архитектурой, начиная от проектов «города будущего», которые и сейчас могли бы сослужить добрую службу архитекторам, и заканчивая мавзолеем в египетском стиле для членов королевской семьи. К слову сказать, Леонардо питал особую страсть к Востоку. Сохранились письма, в которых он рассказывает о своих странствиях по восточным землям, по горам Армении. Но абсолютно точно установлено, что в действительности этого не было.

Вряд ли Леонардо испытывал большую радость от того, что родился в свою эпоху.

Он был незаконнорожденным сыном не только Пьеро да Винчи, флорентийского нотариуса, но и всего Ренессанса. Красота истины, которой дышат все его работы, была недоступна даже лучшим из современников художника.

Можно понять Леонардо, который разражается потоком сарказма, говоря о людях, что «могут назвать себя не более чем переработчиками пищи, производителями навоза, наполнителями отхожих мест, потому что с их помощью ничего в мире не происходит; у них нет никакой доблести, и ничего от них не остается, кроме полных навозных ям». Справедливости ради надо сказать, что к концу своей жизни он стал мягче и сердечнее. Он простил людей и свое время. Дал право другим любить себя. Их было не так много, настоящих друзей, учеников, которые боготворили Леонардо и пытались его понять. Но они были.

Вот строки из письма Франческо Мельци, близкого ученика Леонардо, которое написано после смерти учителя. «Для меня он был лучшим из отцов. Невозможно выразить то горе, которое причинила мне его смерть. До самого того дня, когда тело мое будет предано земле, я буду испытывать постоянную скорбь о нем… Его смерть — горе для каждого, потому что не во власти природы сотворить другого такого человека».

Почему Леонардо не смог довести до конца так много своих начинаний и замыслов?

Ответ рядом. В основе всех его упражнений лежит попытка подняться над бренностью, преодолеть преходящее. Отвергая старые, проверенные методы и рецепты, он шел на эксперименты, чтобы понять и победить Время и вслед за Фаустом воскликнуть:

Мгновенье! О, как прекрасно ты, повремени: Воплощены следы моих борений, И не сотрутся никогда они. И, это торжество предвосхищая, Я высший миг сейчас переживаю…

Задача эта безмерно велика и требует невероятных усилий. Но каждый миг осмысленного, освященного такой целью труда достоин возвеличивания. Прошлое, настоящее и будущее сливаются в Леонардо в некоем высшем единстве, в истине. И он передает ее нам самыми разными способами.

Есть один портрет, который художник написал во время пребывания в Милане. «Портрет музыканта». Не так давно картину отреставрировали, живопись расчистили, и стало видимым то, что раньше скрывал толстый слой лака: рука музыканта держит клочок бумаги с несколькими нотными знаками. Исследователи пока безрезультатно пытаются прочесть это нотное послание. У художника нет картин, где не было бы секретов, зашифрованных знаков.

Леонардо владел методом, никем не превзойденным до сих пор, благодаря которому были сделаны открытия величайшей важности. К сожалению, они на столетия были погребены в его бумагах. Огромное количество страниц, написанных его рукой, не найдено до сих пор. Вряд ли они уничтожены. Скорее всего, их просто спрятали.

Опыт, знания, чувства, мысли, страдания — все, что он пережил, понял и вспомнил, Леонардо вложил в «Джоконду». Она была и остается его великой тайной. Точно известно, что Леонардо писал «Мону Лизу» не по заказу. Проработав над картиной четыре года, он увез незаконченную «Джоконду» с собой, чтобы никогда с ней не расставаться.

^{Портрет музыканта. Ок. 1487}

Об этом написано так много! Книги, статьи… Целая библиотека. Можно быть уверенным в том, что будут писать и дальше. Потому что «Джоконда» — это все мы. «Джоконда» — это портрет человечества любой эпохи. «Джоконда» почти абсолютно универсальна — но только почти, потому что картина не закончена, как не может быть закончено деяние Бога.

Мы можем сказать, что написать такое невозможно. Для Леонардо не было невозможного! Он мог совершить все, что задумывал, ибо обладал свободой духа и воли. Это и есть универсальность: дух, для которого нет преград, дух, направляющий человека в его стремлениях и делающий возможным медленный, шаг за шагом, подъем человечества по ступеням великой лестницы. Дух и добрая воля.

Универсальность — это когда человеческая душа отражает в себе весь мир: горы, реки, облака… И Солнце. Универсальность — это когда в человеке живут великие люди минувших веков с их поиском ответов на «вечные» вопросы: Пифагор, Сократ, святой Франциск, Андрей Рублев…

Универсальность можно понять только через собственный опыт. Для этого нужна работа души не меньшая, чем работа рук и ума.

Удивителен пейзаж, на фоне которого изображена Джоконда. Прохладные, влажные, зеленовато-синие сумерки — не поддающееся определению время суток. Это напоминает мне пещеру, о которой рассказывает Платон. Леонардо умел делать невидимые идеи видимыми.

Во время последнего сеанса, перед разлукой (они не встретились потом никогда) Леонардо развлекал Мону Лизу рассказами. «Достиг я наконец пещеры и остановился у входа в недоумении… Я вошел и сделал несколько шагов. Насупив брови и зажмурив глаза, напрягая зрение, часто изменял я мой путь и блуждал во мраке ощупью, то туда, то сюда, стараясь что-нибудь увидеть. Но мрак был слишком глубок. И когда я некоторое время пробыл в нем, то во мне проснулись и стали бороться два чувства — страх и любопытство: страх перед исследованием темной пещеры и любопытство — нет ли в ней какой-либо чудесной тайны?»

Пещера была одним из самых любимых образов Леонардо. Его влекли к себе все тайны жизни. Джоконда с «неожиданно блеснувшим взором» замечает, что одного любопытства мало для того, чтобы узнать.

«Что же нужно еще?» — спрашивает Леонардо.

В блестящих влажных глазах, чуть припухших, как будто она только что плакала, в тихих сложенных руках, в улыбке, в этой непостижимой улыбке, во всем облике и лице, о которое разбивает головы не одно поколение ученых и исследователей, — ответ, звучащий на тысячах языков, в миллионах значений. Когда смотришь долго на «Джоконду», становится не по себе — словно попадаешь под гипноз. Попробуйте. Достоевский говорил: «Красота — это страшная и ужасная вещь! Тут дьявол с богом борется, а поле битвы — сердца людей». Бог и дьявол — это добро и зло. Поле их битвы — сердце Джоконды. Отражение их битвы — ее лицо.

Кажется, что этот пейзаж — занавес, видимость, иллюзия. Его надо только сдвинуть в сторону, чтобы дать дорогу свету, который пытается пробиться к людям. Он чувствуется в картине: тусклый, неяркий, еле видимый, занимающийся свет. Открыть занавес! А там? Джоконда знает… Она знает все, но молчит и улыбается. Ей нельзя говорить, ведь это тайна, загадка, мистерия, прожить которую мы можем только сами.

Во Фьезоле из поколения в поколение передается изустное предание о «Чечеро» — искусственном лебеде, который однажды взлетел с горы и бесследно пропал. Знают там и имя безумца, вздумавшего подняться в небо, подобно Икару. Звали его Томмазо Мазини да Перетола, по прозвищу Заратустра. Он был знаменитым механиком и близким помощником Леонардо.

Мечта о полете в небо была самой дорогой для Леонардо. Он никогда не расставался с ней. Вместе с Перетолой он сделал искусственные крылья. Заратустра, человек-птица, разбежался и с голой вершины горы Чечеро взмыл в воздух. Он полетел и не вернулся. Погиб ли он? Разбился? Легенда не говорит. Но с этого момента Томмазо Мазини, верный и преданный ученик Леонардо, проработавший с ним двадцать пять лет, больше ни разу не упоминается в записных книжках маэстро. Для Леонардо это была потеря лучшего друга и еще одно поражение, которых было так много в его жизни. Еще одно. Но почему?

Неизменный Вазари, как всегда, приходит на выручку, проясняя: «Дивным и божественным был Леонардо, сын Пьеро из Винчи; и он достиг бы великих итогов в науке и письменности, не будь он таким многосторонним и непостоянным».

Конечно, Вы, как всегда, правы, уважаемый Вазари. Но если бы не было этой многосторонности, если бы он не учил нас видеть мир как единое существо, мы были бы сегодня другими. Если бы не было тех его жертв тогда, нам было бы тяжелее идти сейчас. Идти, опираясь на опыт его поражений и побед. Идти вперед. Вперед и вверх — другого пути просто нет. «Не поворачивает тот, кто смотрит на звезду».

Так говорил ученик Леонардо.

Его называли божественным. Хвалили и почитали. К его мнению прислушивались папы. А он, скромный художник Рафаэль Санти, хотел в этой жизни лишь одного — верно служить своей кистью и доброй душой Прекрасному, Живописи, Богу.

В 1508 году в Ватикане появился красивый молодой человек. Ему всего 25, но он уже известный художник. И его пригласил сам Папа. Да, Юлий II заказал ему росписи некоторых своих покоев, вняв совету любимого архитектора Донато Браманте, родственника Рафаэля. Браманте заверил Папу, что тот о своем решении не пожалеет. Рафаэль родился в Урбино — ночью, в страстную пятницу 1483 года. Он очень рано потерял мать. И первые серьезные шаги сына по жизненному пути направлял отец — Джованни, тоже, кстати, художник. Он дал Рафаэлю и первые уроки живописи, а потом устроил учеником к мастеру кисти из Перуджи — Пьетро ди Кристофоро Ваннуччи по прозвищу Перуджино.

Сразу опытный глаз мастера заметит в мальчике из Урбино темперамент и силу, скрытые ото всех вокруг за крайне обаятельной внешностью. Но кроме них, кроме поистине вулканической трудоспособности он заметит еще кое-что. Любовь. Трогательную, нежную, чистую любовь к природе, к жизни. К искусству.

^{Мадонна со щегленком. Флоренция, галерея Уффици. 1506}

Юноша внимательно изучает, размышляет, сравнивает, копирует, учится. Но занятия не отгораживают его от жизни. Никогда в нем не было той замкнутости, свойственной многим художникам, погруженным в свою любимую стихию. То было большой редкостью. Во многом она определила его дальнейшую судьбу.

Взлет его стремителен. Он как будто сразу нашел свою песнь. Семнадцатилетний юноша один за другим создает образы Богоматери: «Мадонна Конестабиле», «Мадонна в зелени», «Мадонна дель Грандука», «Мадонна со щегленком»…

Пройдет всего несколько лет, и он станет знаменит. Под руководством Пинтуриккио 20-летний Рафаэль выполняет эскизы и картоны для огромных фресок папской библиотеки в Сиене, учится стилю флорентийских мастеров живописи, постигает загадочную природу полотен Леонардо, творит в Перудже. Но нет ничего прекраснее Мадонн, написанных его юной рукой. Нежные, глубокие, светлые, они само совершенство. Наконец его позовут в Рим.

Среди толпы придворных, святейших кардиналов, блистательных вельмож и их прекрасных дам в нарядах, усыпанных драгоценными камнями, стройная фигура этого юноши с открытыми и приятными чертами лица смотрится странно. Одет он скромно, во все черное. Даже бархатный берет — черный. Только тонкая золотая цепочка украшает грудь. Пройдет всего пять лет, и он станет главой Римской школы живописи. Его фрески составят славу Ватикана, увековечат имя папы Юлия II, станут образцом канона для целых поколений живописцев со всего мира. Но это все в будущем.

^{Явление святого апостола Петра и святого апостола Павла. Ватикан. Фрагмент фрески. 1508–1511}

Одну за другой покрывают стены покоев Ватикана фрески Рафаэля. Его рисунки и композиции безупречны. Папа очень доволен.

А рядом, совсем рядом, в двух шагах, плафон Сикстинской капеллы преображается под кистью его могучего и страстного соперника — Микеланджело Буонарроти. Он непреклонен. Никто не смеет бросить взгляд на еще не законченную работу. Будь то сам Папа Римский. Рафаэль сгорает от любопытства. Он и подумать не может, что очень скоро все устроится само собой. Буонарроти поссорится с понтификом и сбежит во Флоренцию. Капеллу закроют на ключ, который отдадут на хранение все тому же любимому архитектору папы Юлия — Донато Браманте. А тот позовет своего протеже Рафаэля вместе полюбоваться запретным плодом.

Рафаэль увидит наконец роспись Микеланджело. Он будет шокирован, поражен. Силой, мощью, величием. И сам станет другим. Очень скоро он изменит свою манеру, укрупнит масштаб, достигая величия, которому его научил Микеланджело. Таковы его сивиллы-прорицательницы в римском соборе Санта-Мария делла Паче, пророк Исайя в Сан-Агостино. Рафаэль — это Рафаэль. На исходе золотого века в истории живописи он вберет в себя все лучшее, чем потом, в будущем будет славен итальянский Ренессанс. Но пока он еще на пути к своей бессмертной славе.

«Вообще говоря, жил он не как живописец, а по-княжески. О искусство живописи, по праву могло ты в те времена гордиться своим счастьем, имея живописца, который своими доблестями и своими нравами возносил тебя до небес!» — так напишет о Рафаэле в своих жизнеописаниях знаменитых живописцев, зодчих и ваятелей Джорджио Вазари. Рафаэль был улыбчив и мягок, добр душой. Рядом с ним люди чувствовали себя счастливыми. Стоило художникам начать вместе с ним какую-нибудь работу, как они тотчас же совершенно естественно объединялись и пребывали в постоянном согласии. А такое в то время случалось редко. Говорят, если кто-то из тех, кто работал рядом, просил его подсобить в каком-то рисунке, он тотчас бросал свою работу, чтобы помочь товарищу. Вокруг него всегда было много учеников. Он наставлял их с той любовью, что обычно питают не к художникам, а к родным детям.

Заказы следуют один за другим. Он пишет для французского короля, для кардиналов Ватикана, для банкиров и меценатов, толпой осаждающих его мастерскую и почитающих за честь иметь в своем собрании картин Мадонну кисти Рафаэля. Чтобы справиться с бесчисленными заказами, Рафаэль берет все больше и больше учеников. Они старательны, но не гениальны. А у самого Рафаэля на живопись остается все меньше и меньше времени и сил.

Подступила суета. Рим постепенно втянул урбинца в свой завораживающий и налаженный темп жизни. Все сутки спрессованы во времени и расписаны по минутам. И нет ничего страшнее для творца, чем круговерть этих будней.

Рафаэль, прибывший в Вечный город в жажде достичь вершин искусства, автор фресок в Станцах Ватикана, уже одной «Афинской школой» заслуживший право на бессмертие, теперь завален бесчисленными, иногда малозначительными заказами, тратит время в пустых беседах, застольях…

После смерти Браманте волею судеб он становится главным архитектором Рима. Ответственность эта огромна, почетна и высока, но далека от живописи. Он принимает участие в строительстве собора Святого Петра, прокладывает городские улицы, курирует римские древности…

Что это, судьба создает препоны художнику Рафаэлю, благоволя Рафаэлю-архитектору, Рафаэлю-придворному?! Нет, она пошлет ему шанс. Монахов из монастыря Пьяченцы. Они закажут Рафаэлю Мадонну с младенцем. И свершится чудо. Впервые в жизни он натягивает на подрамник огромный холст, собственноручно, без единого прикосновения учеников пишет свой новый, возможно, самый главный шедевр. Расчет мастера неотразим. Он ведет нас к Мадонне. И вот мы у нее в плену. На всю жизнь. Однажды увидев, забыть ее мы уже не можем.

«Сикстинская Мадонна». В ней весь накал, вся мудрость и красота Высокого Ренессанса. В ней — вся судьба Рафаэля. Родной Урбино, полустертые чарующие черты матери, образы сотен милых и добрых женщин, любивших своих младенцев. Он не был один в своей мастерской. Рядом с ним, вместе с ним, в нем самом жило его время. Пора жестокая, сумрачная, напитанная до краев войнами, скорбью, маскарадами, убийствами и разгулом злодейских страстей… Но он должен, наперекор уродству и мраку, донести людям свет и любовь.

Торжество добра утверждает он своей кистью. На грядущие времена. Добро и Мадонна Рафаэля — разве им страшно время?

В дни дрезденского восстания в XIX веке русский революционер Михаил Бакунин мечтал поставить «Сикстину» на крепостных стенах, чтобы остановить наступавших врагов. «Вся картина была — мгновение, но мгновение, к которому вся жизнь человеческая есть одно приготовление», — вспоминал о ней Гоголь. «Посмотрите, она все преображает вокруг себя! …я чувствовал себя лучшим всякий раз, когда возвращался от нее домой!» — восклицал Кюхельбекер. А Огарев писал Грановскому в 1841 году: «В Дрездене Мадонна удивительная. Я только тут понял живопись… Это мой идеал».

^{Пророк Исайя. Рим, Сан-Агостиньо. Фреска. 1511–1512}

Многие исследователи творчества Рафаэля столетия спустя полагали, что в образе Сикстинской Мадонны Рафаэль запечатлел последнюю любовь своей жизни — темноглазую дочку булочника, Форнарину. Многих удивляло это неожиданное чувство изысканного художника к простолюдинке. Влюбившись в Форнарину, говорят, он и часа не мог провести без нее, и потому она всегда была рядом. В то время он работал над фресками на вилле Фарнезина для Агостино Киджи, богатейшего банкира эпохи Возрождения. Киджи, узнав, что художник водит за собой все время какую-то «модель», возмутился и запретил Рафаэлю приводить чужих во дворец. Мастер перестал есть, спать, а главное работать. Тогда Агостино махнул рукой и сказал: «Да приводи кого угодно, только пиши, Бога ради!» И Форнарина до последних дней оставалась рядом с Рафаэлем. Он умер в тот же день, что и пришел на этот свет, 37 лет спустя. У его изголовья стояла неоконченная картина «Преображение». Весь Рим пришел прощаться со своим любимцем. То был лишь миг истории.

Рафаэль окончил земную жизнь. И начал новую. В Вечности. На саркофаге живописца в Пантеоне его друг и покровитель кардинал Бембо оставил такие слова: «Здесь покоится Рафаэль, при жизни которого мать всего сущего — Природа — боялась быть побежденной, а после его смерти ей казалось, что и она умирает вместе с ним».

Творчество старого нидерландского мастера Иеронима Босха (1450–1516) близко нашему времени. Глобальные проблемы современности, страх за судьбы человечества, горькая сатира на мир, страстное обличение пороков, постоянная, незатихающая борьба сил света и тьмы и надежда на спасение — эти идеи, зашифрованные в сложных образах, пронизывают все его картины.

К Босху часто обращаются крупнейшие мастера современного искусства. Так, в фильме венгерского режиссера Золтана Фарби «Пятая печать» постоянно «всплывают» образы некоторых его картин, создавая потрясающий эффект вневременного, усиливая глубоко религиозный, притчевый подтекст замечательного фильма.

Герой рассказа «Недермюнстерская мадонна», принадлежащего перу крупнейшего нидерландского писателя XX века Хюберта Лампо, наблюдает фантасмагорическую картину празднования начала поста в небольшом современном городке: «Участники карнавала вырядились в самые фантастические костюмы. На площади кишмя кишели шуты, ландскнехты, существа в костюмах в виде яйца на причудливых тоненьких ножках или в виде растения с цветком чертополоха вместо головы, чешуйчатые водяные чудища с ухмыляющимися рыбьими головами, бородавчатые пучеглазые жабы и другие фантастические создания… На тех, чьи лица не скрывал карнавальный костюм, были устрашающие маски, которым неверный свет факелов придавал демоническую жизненность… Во мне эта сцена пробудила эхо чего-то, что до сегодняшнего вечера жило во мне тайной жизнью, и мне чудилось, что меня от нее отделяет не расстояние, а время и забвение».

Не покидает ощущение, что мы, читая этот отрывок, рассматриваем полотна Босха, настолько точно передана в нем их атмосфера.

Имя мастера поныне овеяно легендами. Например, в своей монографии, посвященной творчеству Босха, один известный немецкий исследователь описывает поистине загадочный случай. Сразу же после окончания Второй мировой войны, в ноябре 1945 года, он побывал в небольшом городке Оиршот, где находилась тогда мастерская-музей великого нидерландского мастера. Искусствовед увидел там одну неоконченную картину Босха. И каждый день, приходя утром в мастерскую, обнаруживал вновь написанные фрагменты, которых накануне не было. Причем по своему качеству они ничем не отличались от первоначальной живописи.

А совсем недавно вышла книга Петера Демпфа «Тайна Иеронима Босха», переведенная с немецкого. Написанная в жанре исторического детектива, поражающая тонкой передачей атмосферы эпохи нидерландского позднего средневековья, ее быта, мельчайших подробностей, ярких и сочных, книга, несомненно, займет достойное место в обширной литературе о Босхе. Вот только образ самого мастера получился у Демпфа расплывчатым и зыбким…

И это не случайно. Босх остался таинственной, неуловимой личностью, ему удалось, несмотря на огромную известность, остаться в тени истории.

^{Сад земных наслаждений}

^{Поклонение волхвов}

^{Фокусник}

Сведения о его жизни крайне скудны. Настоящее имя художника — Иеронимус ван Акен: его предки были из немецкого Аахена. Босх, что по-голландски означает «лес», — это псевдоним. Лес в то время был символом всего таинственного, загадочного, бесчисленных богатств, сокрытых в его темной чаще. По аналогии сразу же вспоминается имя Брегел, то есть «кустарник». Так звали другого великого мастера, последователя Босха, — Питера Брейгеля Старшего.

Рисунок «Слушающий лес и смотрящие поля» (Берлин, Гравюрный кабинет) — аллегорическое «провозглашение» творческой программы Босха. Лес — намек на его имя, а надпись вверху гласит: «Несчастен тот, кто повторяет открытия других, а сам не может придумать ничего нового». И одновременно рисунок — это иллюстрация к старой нидерландской поговорке: «Поля имеют глаза, а лес — уши, и я услышу, если буду молчать и слушать». Не намекает ли художник на медитацию, к которой часто прибегал?

Отец Босха Антонис ван Акен был живописец, так же как два дяди и дед Ян ван Акен, в 1444 году создавший для городского собора фреску «Несение Креста».

Из документов архива Братства Богородицы, в котором состоял Босх, известно, что в 1478 году он женился на 25-летней Алейд ван Меервенн, богатой аристократке, и в небольшом поместье Оиршот близ Хертогенбоса, принадлежавшем ей, получил возможность работать над своими картинами, не будучи связан с заказами.

Городок Хертогенбос в XV веке был одним из важных культурных центров Брабанта. Еще в 70-е годы XIV века в доме городского священника Герта Грота, ученика знаменитого мистика Яна ван Рейсбрука, была создана новая религиозная община «Братство общей жизни». Братство исповедовало «новое благочестие» — не внешнюю формальную религиозность, а внутреннее благочестие, обретаемое на пути духовного паломничества. Одной из главных сфер деятельности «Братства общей жизни» было воспитание детей, и школа в Хертогенбосе находилась под их строгим контролем. В этой школе провел три года юный Эразм Роттердамский, будущий великий гуманист. И не исключено, что в ней учился Иероним Босх.

Как передать атмосферу, в которой жил и творил мастер? Что сохранилось от нее в городе? Прежде всего, городской собор Святого Иоанна, с которым была связана жизнь нескольких поколений ван Акенов. Собор с растрескавшимися от времени стенами утопает в темной зелени старых дубов и лип, окруживших его со всех сторон. Он сам — причудливое, странное, как будто одушевленное существо, живущее своей, таинственной жизнью и благотворно влияющее на уже не одно поколение горожан. Его фантастический силуэт виден на многих картинах Босха.

Если взглянуть на собор со стороны старого парка, то сбоку фасада, на коньках остроконечных крыш, мы увидим торжественные фигуры ангелов, благословляющих город и горожан. Привлекают внимание и почти реальные, словно живые образы строителей собора и фантастических существ, не уступающих им в «натуральности», на верхней части аркбутанов. В этом проявилась главная особенность средневекового мышления — тесное слияние мистического и реального, конкретного и фантастического, воспринимаемого как реальность.

Все это мы найдем и у Босха. Известно, что среди тех, кто первым оценил его гений, был испанский король Филипп II. Одна из ранних работ художника — «Семь смертных грехов» находилась в опочивальне короля. Мистицизм нидерландского мастера оказался удивительно созвучен испанскому мистицизму с его утонченной чувственностью. И недаром библиотекарь Эскориала Хосе де Сигуэнца (XVII в.) считал Босха единственным художником, изобразившим человека изнутри, а великий испанский писатель Лопе де Вега называл «великолепнейшим и неподражаемым художником», чьи работы — «основы морализирующей философии».

Творчество Босха делят на три периода. Ранний период — 1475–1490 годы. Для него характерны небольшие жанровые работы: «Семь смертных грехов» (Прадо), «Брак в Кане» (музей Бойманс, Роттердам), «Извлечение камня глупости» (Прадо), «Фокусник» (Сен-Жермен-ан-Лэ), «Корабль дураков» (Лувр).

Средний период — 1490–1505 годы. В это время Босх пишет большие триптихи — «Воз сена» (Прадо), «Искушение святого Антония» (Лиссабон), «Сад земных наслаждений» (Прадо).

Поздний период — после 1505 года. Известны такие картины этого времени, как «Поклонение Волхвов» (Прадо), «Христос, несущий Крест» (Гент), «Блудный сын» (Роттердам).

Сохранилось около 35 живописных творений Босха и огромное число созданных в его стиле композиций — очевидно, мастерская, которой он руководил, работала продуктивно, учеников было много, что, впрочем, засвидетельствовано и в документах.

Босх далеко не всегда подписывал свои работы и никогда не ставил дат.

Он избегал больших форматов, и дробность и измельченность в изображении человеческих фигур, являвшаяся его излюбленным приемом, выдает его страсть к миниатюре и глубокое ее понимание.

Мастер Босх был уважаемым членом Братства Богородицы — это не подлежит сомнению. Доказано, что он находился под большим влиянием сочинений Яна ван Рейсбрука, духовного отца Братства.

Рейсбрук, прозванный Удивительным (1274–1381), основал Гренендельское аббатство в Суаньском лесу в окрестностях Брюсселя. В это убежище, привлеченные его мистическими проповедями и видениями, приходили пилигримы из разных стран.

Сохранились многие труды Рейсбрука: «Книга двенадцати бегинок», «Зеркало вечного спасения», «Сверкающий камень», «Книга семи замков», «Одеяние духовного брака». Вот некоторые из стихов его «Книги двенадцати бегинок»:

Созерцание есть знание без вида, Которое всегда остается выше разума. Оно не может нисходить в разум, И разум не может подняться над ним. Отсутствие озаренного вида есть прекрасное зеркало, Где отражается вечное великолепие Бога…

Для стиля Рейсбрука характерно использование сложнейших символов-образов. Многие из них часто встречаются и в картинах Босха. Например, раздвоенное дерево как символ праведного и неправедного путей, человек-дерево как аллегория греховности мира и множество других.

В «Одеянии духовного брака» Рейсбрук писал: «Если мы все видим в Боге и все с ним соотносим, то тогда и в обычных предметах мы читаем высшее выражение смысла». Мир представляется ему единой великой символической системой с богатейшим ритмическим и полифоническим содержанием.

Как единая символическая система должно рассматриваться и все творчество Босха. Прежде всего, отметим одно постоянное качество его образов: все светлое, пользующееся несомненной симпатией художника представляется достойным и человечным, а все темное, вызывающее негодование — в отталкивающем, безобразном, гротесковом обличье.

Светлые образы — это Христос в многочисленных сценах из Нового Завета, Богородица, Волхвы, отшельники: святые Иероним, Иоанн Креститель, Антоний. Мастер Босх был глубоко верующим человеком, однако это не мешало ему обличать темные стороны монашества — образами, являющимися едкой сатирой на него, буквально кишат его картины. Этим Босх напоминает другого великого гуманиста своего времени — Эразма Роттердамского, одновременно создававшего христианский трактат «Оружие христианского воина» и сатирические диалоги «Дружеские разговоры», в которых досталось всем ханжам, лицемерам и обманщикам от религии. И Босха, и Эразма вполне можно назвать «еретиками», если понимать под этим словом философа, стремящегося дать свое прочтение множеству христианских истин, создающего свою многогранную символику.

Особенно заметно это в знаменитом триптихе «Сад земных наслаждений», относящемся к 1504 году. В нем исследователи отыскивают следы увлечения Босха астрологией и поиска мистических сближений ее с христианством — этой давней традиции придерживался и Рейсбрук.

Сочетание Солнца и Луны — символ мистического брака Христа с Церковью — в композиции земного рая на левой стороне триптиха аллегорически изображается как брак между Адамом и Евой. Рай (в центральной части триптиха) населяют чада Луны и Венеры, пребывающие в любви и блаженстве. Противопоставлено всему этому изображение ада: результатом негативного влияния Луны и Венеры являются пьянство, разврат и обжорство.

Сравнительно недавно необычная конструкция из розового коралла в центральной части триптиха была признана астрологическим символом созвездия Рака. Эта конструкция увенчана полумесяцем — знаком планеты Луна. Круглое отверстие в основании — знак Солнца. Таким образом, Солнце и Луна сходятся в созвездии Рака.

Синий шар в центре триптиха является символом Луны. Ниже виден бассейн Венеры, вокруг которого движется странная кавалькада — животные, люди и чудовища, символизирующие планеты и созвездия. Вишни, земляника, клубника и виноград, которые с такой радостью поедают люди, указывают на греховную сексуальность, лишенную света божественной любви.

До нас дошло несколько автопортретов Босха, но принадлежность их кисти художника вызывает сомнение у многих исследователей. Дело в том, что к середине XVI века следы мастера затерялись. Карель ван Мандер, автор биографий нидерландских художников, прямо сетует на то, что ничего не может сказать о жизни и характере Босха, и ограничивается описанием его картин.

Сохранился литературный портрет великого мастера, созданный в конце XVI века Д. Лампсониусом, поэтом и ученым, жившим в Брюгге: «Что означает, Иеронимус Босх, этот твой вид, выражающий ужас, и эта бледность уст? Уж не видишь ли ты летающих призраков подземного царства? Я думаю, тебе были открыты и бездны адского Плутона, и жилища ада, если ты мог так хорошо написать твоей рукой то, что сокрыто в самых недрах преисподней».

Как видим, образ Босха-демониста, визионера и фантаста сложился уже в конце XVI века. Но то, что мастер принадлежал к Братству Богородицы, члены которого прежде всего развивали в себе благочестие и высокую нравственность, не позволяет видеть в художнике «демониста».

Картины его играли роль проповедей, которые производили огромное впечатление на людей средневековья.

На раннем полотне Босха «Фокусник» (1478) в группе зрителей изображены двое, чьи черты резко отличаются от остальных своей портретностью. Это молодой человек с интеллигентным лицом в одеянии члена гильдии Святого Луки, к которой принадлежали художники и ремесленники, и молодая женщина рядом с ним, стройная и изысканная, в богатом платье и фетровой красной шляпе с пером. Молодой человек указывает ей на вора, вынимающего из кармана зазевавшегося зрителя кошелек. Интуиция подсказывает, что это — сам Иероним Босх, а женщина — его жена, Алейд ван Меервенн.

Художник бодрствует, наблюдает, обличает ложь и стремится увидеть истину — таков глубинный смысл этого образа.

На старинной гравюре, которую считают автопортретом знаменитого итальянца Джузеппе Арчимбольдо, есть надпись, якобы принадлежащая самому художнику. Она гласит:

Во всю плоскость листа изображена громадная скала, поросшая густым лесом, кое-где среди деревьев виднеются каменные дома. Поперек скалы вздымается мост, под ним — поднятая решетка, дающая дорогу потоку воды, который вырывается откуда-то из-под скалы. Но стоит вглядеться в изображение, и скала постепенно начинает превращаться в человеческое лицо, деревья в волосы, плоские дома в глаза, древняя башня в нос, вздыбленный мост в усы, поднятая решетка в рот. И вот уже заинтригованный зритель, готовый принять все за шутку, хочет скорее узнать, кто же этот художник.

Сохранился один-единственный автопортрет Арчимбольдо (если не считать рисунка пером, хранящегося в Национальной галерее Праги). С «Автопортрета» смотрит философ, человек громадного интеллекта. Проницательный, пристальный взгляд, густая борода с проседью, высокая шапка ученого — незаурядная, яркая личность проявляет себя в каждой детали.

^{Автопортрет Арчимбольдо}

Перелистаем же немногие, почти рассыпавшиеся от времени страницы, сохранившие кое-что о жизни этого в высшей степени оригинального человека и художника.

Вся жизнь Арчимбольдо была связана с Прагой, куда он приехал из Милана в 1562 году по приглашению императора Священной Римской империи Фердинанда I, чтобы стать придворным портретистом и копиистом. С этого времени и до 1587 года (в период царствования Фердинанда I и его преемников Максимилиана II и Рудольфа II) художник жил при дворах в Вене и Праге.

Тогда Прага считалась культурным центром всей Европы. В книгах по истории науки, посвященных той эпохе, часто встречается термин «пражская научная школа»: в этом городе работали выдающиеся астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер, крупнейшие алхимики Михаэль Сендивой и Михель Майер, знаменитые философы, медики, натуралисты, приезжавшие со всей Европы.

Рудольф II, которого современники называли «Гермесом Трисмегистом» — наследником тайной доктрины, не оставил после себя сочинений по алхимии и медицине и не высказывался на эти темы открыто. Но во дворце у него была секретная лаборатория, где он ставил алхимические опыты, и, говорят, однажды взрывом ему опалило бороду и лицо. Как гласит предание, в Прагу стремились многие знаменитые адепты и многие алхимики работали там. С ними и даже самим императором переписывались известные натурфилософы того времени.

Увлеченные оккультными науками, ученые «пражской школы» стремились овладеть знаниями, которые хранили тайные доктрины, а также постичь реальные детали мира природы. Дух свободомыслия и терпимости объединял людей самого разного происхождения и взглядов, являвшихся убежденными сторонниками пансофии — универсального знания.

^{Вертумн}

Среди этих замечательных ученых Арчимбольдо занимал не последнее место. Человек многих дарований и широкой эрудиции, он служил при дворе как архитектор, театральный художник, музыкант, гидротехник. Биограф художника сообщает, что Максимилиан II, ставший императором после Фердинанда I, весьма высоко ценил Арчимбольдо и не только прислушивался к его суждениям, но и «подстраивался» под его вкус. Так, с помощью художника он создал Кабинет искусства и редкостей. Позже эти собрания стали основой знаменитого музея — Кунсткамеры Рудольфа II.

«Умение Арчимбольдо передать незримое через зримую иллюзию не имеет себе равных», — отмечали современники. Наиболее ярко это проявилось в картине «Вертумн», которую друзья художника, поэты Ломаццо и Команини, называли портретом Рудольфа II и за которую сам Рудольф пожаловал Арчимбольдо титул графа (такой высокой чести удостаивались немногие). Ученый литератор Грегорио Команини написал стихотворный комментарий к этой картине, в котором раскрыл ее смысл.

В начале поэмы, обращаясь к зрителю, Вертумн говорит: «Я так изменчив, что не похож на самого себя, и все же, хоть я многообразен, я един — и в моем разнообразном обличии запечатлены образы всевозможных вещей».

В этой фразе выражена одна из главных идей натурфилософии того времени — о живом космосе, исполненном внутренних сил, имеющем в себе самом достаточные основания своего бытия, движения и развития. Картину Арчимбольдо можно рассматривать как своеобразную модель Вселенной — мироздание может быть бобовым стеблем, великаном, змеей, зеркалом, человеческим лицом. Подобное представление характерно и для древних культур. Так, в индийских космогонических текстах Вселенная представлена как тело жертвенного коня: небо — его хребет, звезды — кости, страны света — бока, ветер — дыхание, трава и деревья — шерстинки на шкуре.

Команини пишет о «Вертумне»: «Глаза на лице его — это звезды Олимпа, его грудь — воздух, его живот — земля, его ноги — бездны. Одежда его — плоды и трава… И вот, прохожий, я перед тобой, сотворенный кистью искусного Арчимбольдо, превзошедшей кисть Зевксиса… Он собрал тысячи цветов и тысячи плодов на полях, где природа их соединила во всем их великолепии, и сделал из цветов одеяние, а из плодов члены…»

Вертумн — этрусское божество садов и обработки земли. Согласно мифу, он мог принимать любое обличие, чаще всего его изображали в образе юноши с садовым ножом в одной руке и корзиной плодов в другой.

В облике Вертумна неожиданно угадываются черты Рудольфа II. Мы видим тяжелый подбородок Габсбургов, заросший кустистой бородой (это колючие растения «Вертумна»), черные круглые блестящие глаза (вишня и ежевика), одутловатые щеки (наливные яблоки), выпуклый лоб (тыква), оттопыренные уши (початки кукурузы). Вертумн, каким его изобразил художник, — некий астральный двойник императора, могущественный Плодоноситель. Образ этот зашифрован, каждая его деталь связана с необычной личностью Рудольфа.

«Вертумн» — вершина мастерства Арчимбольдо. Это образ живой Природы, образ, исполненный оптимизма, пронизанный ощущением полноты жизни. Поэтому так насыщенны, ярки и сочны краски, поэтому на портрете такое изобилие плодов, овощей и цветов. Поражает мастерство, с которым переданы эти движущиеся, крутящиеся, свисающие, растущие, распускающиеся формы, сверкающие и благоухающие!

Такова последняя картина великого Арчимбольдо, художника и ученого.

Питер Брейгель Старший — один из тех мастеров, которого надо открывать, как книгу: страницу за страницей. Только так можно понять его уникальность. И величие. О его жизни достоверно известно только то, что в 1551 году в Антверпене он окончил обучение и был принят в гильдию живописцев; в 1563 году в Брюсселе женился на Марии, дочери своего учителя Питера Кука, и в 1569 году умер, оставив жену, дочь и двух сыновей — будущих живописцев Питера Брейгеля Младшего и Яна Брейгеля.

Родился он, скорее всего, в деревушке Брегель недалеко от Лимбурга, в Нидерландах. Учился живописи, предположительно, в Антверпене, затем путешествовал по Италии, затем, примерно в 30 лет, снова вернулся в Антверпен, потом переехал в Брюссель, где женился и работал до самой смерти. Умер он, когда ему было около 40 лет.

^{Ф. Галль. Питер Брейгель. Гравюра}

Самое сложное — пытаться дать определение его творчеству. Реалист, портретист, чьи портреты напоминают скорее шаржи… Символист, которому прочили славу «второго Босха», знаток народной мудрости, зашифровавший в своих картинах сотни поговорок… Удивительнейший миниатюрист — на его знаменитой «Вавилонской башне», например, можно в деталях увидеть ход строительства, самих строителей, город у подножия башни и даже на одной из строительных площадок разглядеть рабочего, кормящего с руки птичку, — нужно только взять лупу!.. Прекрасный пейзажист, который своими зимними пейзажами заложил каноны для более поздних художников…

Кем же он был в действительности?

Мир перевернут! …Лентяй один не знает лени, На помощь только враг придет, И постоянство лишь в измене; Кто крепко спит, тот стережет. Дурак нам истину несет, Труды для нас — одна забава, Всего на свете горше мед, И лишь влюбленный мыслит здраво… Франсуа Вийон «Баллада истин наизнанку»

Возможно, в 16–18 лет Питер оказывается в Антверпене, в мастерской известного живописца Питера Кука ван Альста в качестве ученика. Антверпен в это время — один из самых богатых городов, крупнейший торговый центр Европы, где открывают свои конторы самые большие торговые дома.

Нидерланды XVI века славятся своей техникой, хозяйством, образованием, книгопечатанием и культурой. К примеру, здесь одних только живописцев человек 360; здесь работает географ Меркатор, создаются глобусы и географические атласы; рождаются первые в Европе ботанические сады; выходят самые большие тиражи дешевых книг, благодаря чему к чтению приобщаются многие люди; на весь мир известен старинный Лувенский университет, а школ такое множество, что они есть даже в деревнях!

В первой половине XVI века Реформация, родившаяся в Германии, захватывает и нидерландские земли. Повсюду бродячие проповедники, множество религиозных течений и духовных братств. В ответ на все это католическая Испания поднимает волну Контрреформации, испанские войска императора Карла V, а затем и Филиппа подавляют любое проявление свободы. Возможно, Питер еще с детства помнил страшный испанский террор. Нам никогда не понять дух мастера, если не видеть мира, в котором он вырос. Мира, естественной частью которого были виселицы и колеса с распятыми людьми, а казни становились впечатляющим и пышным зрелищем. Мира со страшными погромами, когда вырезались жители целых деревень, заподозренных в помощи еретикам, а в очередной церковный праздник, словно в насмешку над ужасом и нищетой, устраивалось пышное празднество, спонсируемое знатью, с торжественными ходами, назидательными спектаклями, жонглерами и мимами, состязанием ораторов и поэтов, — празднество, на которое крестьяне и горожане, одетые в свои лучшие наряды, стекались целыми толпами. В этом мире много трудились, игрушки частенько мастерили из старого башмака, а богатыми считали себя крестьянские семьи, где был мешок бобов и несколько лепешек хлеба.

Может быть, поэтому мастер изображает крестьян и простых горожан. Его очень привлекают их лица, их мысли и переживания. Но изображает он их очень странно — с насмешкой над этими некрасивыми и даже уродливыми людьми, над их грубостью и пошлостью. И одновременно — с любовью. Он смеется над миром, который напоминает безумный карнавал, но не над его бедными сынами…

^{Вавилонская башня. 1563}

^{Крестьянин и разоритель гнезд. 1568}

^{Две обезьяны. 1562}

^{Страна лентяев. 1567}

^{Охотники на снегу. 1565}

Один из религиозных деятелей Себастьян Франк (с его учением Питер был, скорее всего, близко знаком через своего друга, географа и философа Абрахама Ортелия) написал: «Не удивительно, что у того, кто взирает на мир серьезно, сердце надрывается от слез. Но если, подобно Демокриту, смотреть на него легко, то можно лопнуть от смеха. Так фокусничает мир».

Так рождается язык аллегории, которым пользуется Брейгель, как и многие другие писатели, поэты — его современники. Только с помощью языка аллегории, намеков можно передать смысл, быть понятым и избежать преследования властей. Как просто написать сюжет избиения младенцев в Вифлееме и в роли солдат царя Ирода изобразить испанские войска герцога Альбы. Или нарисовать двух прикованных обезьян, в чьих мордашках отражено все страдание мира, а за их спинами — открытый простор, который им не суждено увидеть. Или рыб, которые пожирают друг друга: ни на море, ни на земле нет спасения, и сильный уничтожает слабого, который, в свою очередь, пытается сожрать того, кто еще слабее, — и так во всем мире. Или аллегорию Веры — с толпой верующих, напоминающих нахохлившихся ворон, тупо слушающих, засыпающих, откровенно скучающих на проповеди… Или изобразить крестьян, смело отплясывающих под пустой виселицей (нидерландская поговорка «Плясать под виселицей» означает «не бояться»). И может быть, в противовес этому миру Брейгель написал свою «Страну лентяев». Я всегда считала эту картину демонстрацией человеческой тупости и лени, пока однажды не поняла, что он создал утопию, страну детской мечты с ее молочными реками и кисельными берегами, где нет голода и нищеты, где еда сама приходит — протяни руку и съешь разгуливающего жареного гуся с ножиком в боку. Что это — насмешка над человеческой примитивностью, над идеалами обывателя, который мечтает ничего не делать и все получать? Или просто мечта о спокойном и добром мире?

Никто не знает самого себя Я знаю, как на мед садятся мухи, Я знаю Смерть, что рыщет, все губя, Я знаю книги, истины и слухи, Я знаю все, но только не себя. Франсуа Вийон «Баллада примет»

Брейгель изображает людей без прикрас. И его очень волнует человеческая глупость, слепота, пустота и одиночество.

Вглядитесь, к примеру, в «Детские игры» или «Поговорки»: все заняты делом, жизнь кипит. Но странное впечатление — в детских играх совсем нет радости и беззаботности. Как будто люди механически, активно, даже с шумом и показным энтузиазмом играют, бегают, прыгают. Вся картина рождает ощущение коллективного безумия, даже не безумия, а пустоты и никчемности происходящего. Они все страшно одиноки и занимаются бессмысленным делом. Одинокие люди в толпе таких же одиноких людей — вот одна из вечных бед нашего мира.

Так же знаменитый «Эльк» («Всякий») — несколько человек-двойников роются в куче сваленных друг на друга наверняка нужных и полезных вещей. Каждый сосредоточенно, не замечая соседа, ищет что-то очень-очень важное и не может найти. Внизу надпись: «Каждый ищет повсюду свою выгоду. Каждый ищет себя во всем, что он делает. Каждый везде ищет только собственную пользу. Один тянет, другой тянет — каждый жаден».

И над всеми этими людьми, которые что-то ищут, тащат, дерутся, пытаясь найти себя в вещах, рабами которых становятся, висит странный портрет, изображающий шута по имени Немо («Никто»), который стоит на куче сломанных вещей и разглядывает себя в осколке зеркала. Человек-Никто единственный пытается увидеть свое лицо, понять, кто он.

Интересно, что у Брейгеля во многих картинах среди пустоты, слепцов и глупцов есть незаметный образ наблюдателя-мудреца.

И сколько таких людей-Немо на его картинах — безликих, часто с опущенными или отвернутыми лицами, прикрытых капюшонами или с пустыми, бессмысленными глазами, уродливыми, тупыми лицами.

Питер Брейгель протестует против человеческого эгоизма, тупой зависимости от вещей, жадности, слепоты. Против одиночества и изолированности друг от друга, от мира. Как часто он рисует слепца, идущего неизвестно куда, не видящего других людей, света, смысла происходящего… И кульминацией становятся знаменитые «Слепые» — страшная картина, одна из последних, изображающая процессию слепых, один за другим падающих в яму. И на заднем плане — сидящий в горестном раздумье человек.

В отличие от художников итальянского Ренессанса, Брейгель как представитель северного Возрождения не восхваляет человека, личность, героя. На его картинах — просто люди. Такие, какие они есть. И он иногда осуждает их слепоту, жадность и эгоизм, но все равно любит, понимая, что невозможно по щелчку пальцев превратить их в героев. Но и с тупым, животным и эгоистическим существованием человека он не может согласиться.

Я пишу круговращение мира!

Может ли быть зрелище великолепнее, чем созерцание нашего мира?.. Бог способен явить любые чудеса — в нарушение законов природы, но ежедневно творит чудеса намного большие, чем исцеление прокаженного или бесноватого; эти чудеса в естественном ходе вещей, то есть в самих законах природы, которые нам привычны, и потому мы не замечаем их чудесности.

Эразм Роттердамский

В XVI веке Европу потрясают известия об открытиях Колумба и путешествиях Америго Веспуччи. Появляются новые космографии, глобусы, географические атласы, географ Абрахам Ортелий, друг Брейгеля, делает попытку создать правдивое описание земного шара в его целостности.

В Италии развиваются идеи (они распространятся немного позже, благодаря Джордано Бруно) о бесконечности Вселенной и миров. Нидерландская интеллигенция вслед за Италией считает, что природа есть основа всего, что первостепенная задача человека — исследовать законы и явления Вселенной. И само собой разумеется, важно понять место человека в мироздании. Кто он? Какова его роль?

В своем позднем цикле «Месяцы» Питер, похоже, приходит к ответу на мучившие его вопросы о человеке с его мелочностью и эгоизмом и местом в мире.

Он пишет Землю! Во всей ее красоте, силе жизни, со всеми вечными и непреложными законами, Землю далекую, широкую и вечную, становящуюся источником всего живого. Он пишет мир сверху. Его охотники, вернувшиеся домой, вдруг видят с обрыва всю панораму мира, мир во всеохватности, видят, как красив и величественен он и как мал человек. Это и бесконечные миры — попробуйте увеличить небольшой фрагмент картины, и вы увидите вполне самостоятельную картину, мир. Люди малы, они растворяются в грандиозности Вселенной, но в то же время каждый делает положенное ему дело и занимает свое место. Эти взгляды художника близки к идеям стоиков. Человек становится слепым и ничтожным, когда противопоставляет себя миру и его законам. Но может стать деятелем, если стремится выполнять свое предназначение. Может быть, потому Питер и любил писать простых людей, что они одни, по его разумению, могли в своей ежедневной деятельности быть в гармонии с природой и жить по ее законам?

Великан живописи и талантливый дипломат. Ученый антиквар и коллекционер. Прагматик и мечтатель. В его жизни поразительно сочетались взлеты таланта с весьма приземленными заботами купца. Питер Пауль Рубенс. Он стоял у истоков целой эпохи в искусстве — эпохи барокко.

Рубеж столетий, 1600 год. Юному Рубенсу 23. Он красив и хорошо воспитан. Говорит на английском, испанском, французском, итальянском. Знает латынь. Но Судьба, зная о его могучих талантах, ждет от него большего, и из родной Фландрии с дипломом свободного художника Гильдии святого Луки он отправляется в Италию. Искать свой путь и удачу.

Герцог Мантуанский Винченцо Гонзага быстро оценил дар художника и полюбил его за превосходные манеры и образованность.

В коллекции герцога Рубенс открыл для себя сокровища. Он усердно копирует Тициана, Корреджо, Веронезе. Гонзага доволен его работами и вскоре посылает юного художника в Рим для выполнения копий с картин великих мастеров. Но уже через год новое неожиданное поручение итальянского герцога станет знаком тому, что Рубенс будет не только держать в руках кисти. Его новая миссия — отправиться в Испанию с подарками для короля Филиппа III.

^{Автопортрет. Ок. 1629–1630}

В пути молодого посла ожидают неудачи: ливни портят картины, не хватает денег на дорогу. В письме своему покровителю из окружения герцога он с горечью замечает: «Если мне не доверяют, то дали мне слишком много денег, а если доверяют, то слишком мало». Но Рубенс с честью выполнит поручение. Первое в длинной череде дипломатических миссий, которые ожидают его в жизни.

Да, с ними он будет делить свою главную страсть — к живописи. Однажды в Лондоне кто-то из придворных, увидев, что посол Фландрии стоит за мольбертом, удивленно спросил: «Господин посол занимается живописью?» На что получил ответ: «Нет, милорд, живописец иногда занимается дипломатией».

Копыта гремят по подъемному мосту. Старые башни, черные стены тесно окружили всадников, и они, спешившись, входят под низкий свод. Долгий путь окончен. Позади остались дороги и поля.

Придворный, разодетый и чопорный, проводил Рубенса до тяжелых дверей покоев и, церемонно поклонившись, исчез. Художник остался один на один с двумя стражами. Скрестив алебарды, они застыли перед дверями и хранят молчание.

«Мы рады Вас видеть, Рубенс», — раздался тихий голос. Художник вздрогнул. Перед ним стояла королева Мария Медичи.

Через час Рубенс спускался по маленькой винтовой лестнице. «О, знаменитая лестница, — думал он, — сколько ты видела тайных гостей! Твои стертые ступени ведут либо к славе, либо в небытие. Куда ведешь ты меня?»

Знакомясь с биографией Рубенса, невольно вспоминаешь романы Александра Дюма: те же события, те же имена. Мария Медичи, Анна Австрийская, Людовик XIII, кардинал Ришелье. Франция, Англия, Испания. Зловещие заговоры, жгучие дворцовые тайны, государственные секреты в маленьких надушенных конвертах. Да, это история. И это Рубенс.

Добрую половину своего времени он тратил на исполнение весьма рискованных секретных поручений своей владычицы инфанты Изабеллы. Они следуют одно за другим. Рубенс ведет обширную, часто тайную, переписку, содействует ведению мирных переговоров между Англией и Испанией, проводит секретные совещания с Карлом I и одновременно рисует его портрет.

Сложно было человеку его взглядов и убеждений вращаться в мире политики. В одном из писем он признался: «Для себя я хотел бы, чтобы на земле царил мир и мы могли бы жить в веке золотом, а не железном». А век его был поистине железным. В роскошных покоях властвует страх! Смертелен яд измены. Грозен гнев владык. Интриги, старые счеты вельмож, казнокрадство. Как все это далеко от жизни, бурлящей за стенами дворца! Как бесконечно чуждо жизни доброго народа Фландрии!.. «Я очутился в настоящем лабиринте, днем и ночью осажденный множеством забот», — пишет Рубенс. Не всякий выдержал бы нервное напряжение, которое выпало ему на долю.

Несмотря на все титулы и почести, он откажется от тяжкой миссии тайного дипломатического агента: «Судьба и я, мы испытали друг друга… Я мог бы доставить историку точные и правдивые сведения, весьма отличные от тех, которым придают веру вообще… Вот тогда-то я и решился рассечь золотой узел… и вернуть себе свободу».

Современники вспоминали: «Он был высокого роста и обладал величественной осанкой. Всегда казался жизнерадостным, мягким и вежливым. Говорил размеренно очень приятным голосом. Все это придавало его словам естественную красноречивость и убедительность.

^{Автопортрет с женой Изабеллой Брант в зарослях жимолости. 1609–1610}

^{Святой Иероним. Ок. 1609–1610}

Самым большим удовольствием для него было проехаться на каком-нибудь испанском коне, углубиться в чтение или заняться разглядыванием своих агатов, сердоликов и других резных камней, прекрасным собранием которых он располагал». Тонкий ум, такт и редкий дар очаровывать людей отмечали все, кто общался с живописцем.

Загадочный Рубенс смотрит на нас с автопортрета, который, видимо, из-за частых разъездов он все никак не мог закончить. Импозантный, зрелых лет мужчина. Элегантно заломлена широкая шляпа. Закрученные усы. Борода. Но главное не эти детали. Главное — глаза. Пристальные, остро-внимательные, может, даже недоверчивые: слишком много предательств видел он. Испытующе вглядывается в нас Рубенс. Не раз смотрел он в глаза королей, герцогов, кардиналов и научился скрывать свои мысли. Мы вмиг представляем себе Рубенса послом, исполняющим особо секретную миссию или весьма деликатное поручение светлейшей инфанты Изабеллы.

Когда молодой художник только появился в Брюсселе по возвращении из Италии, то сразу пришелся ко двору. Церковь и светская власть были полны желания утвердить свое величие. И здесь Рубенс был незаменим. Его завалили заказами, он не отказывался ни от одного. И золото потекло к нему рекой.

Он вставал в четыре утра и приступал к работе. Короткий перерыв на обед и опять труд. С полной отдачей. В его мастерской работали десятки учеников, но еще больше просили его принять их. Этой чести они готовы были ждать годами.

«Мы посетили знаменитого художника, которого как раз застали за работой, причем он заставлял себе в то же время читать вслух из Тацита и одновременно диктовал письмо. Мы молчали и не хотели ему мешать разговорами, он сам начал с нами говорить и при этом продолжал, не прерывая, свою работу, заставлял дальше читать, не переставал диктовать письмо и отвечал на наши вопросы», — вспоминает один из современников Рубенса.

^{Поклонение волхвов. 1624}

^{Портрет камеристки инфанты Изабеллы. 1625}

«Я глубоко преклоняюсь перед величием античного искусства, по следам которого я пытался следовать», — напишет в одном из своих писем художник. В философии ему были близки стоики — бюст Сенеки стоял при входе в мастерскую рядом с бюстами Платона, Сократа и Марка Аврелия.

Десятки картин каждый год выходят из-под кисти Рубенса. «Мой талант таков, что, как бы непомерна ни была работа по количеству и разнообразию сюжетов, она еще ни разу не превысила моего мужества», — говорил он не без гордости. Иногда свершались и настоящие чудеса, как это было с картиной «Поклонение волхвов». Полотно высотой в четыре с половиной метра Рубенс написал за шесть дней.

Его картины потрясали воображение современников. В них отражались то страшные минуты Голгофы, то величественные сцены античных мифов, то грандиозные битвы охотников со львами, то полные правды жизни портреты царственных особ или скромной камеристки.

Камеристка инфанты Изабеллы. Этот прекрасный портрет находится среди других шедевров Рубенса в Эрмитаже. Из мерцающего полумрака глядит на нас из далекого XVII века молодая женщина. Нас разделяют 350 лет, но мы, словно наяву, ощущаем ее время. Длинные и гулкие анфилады дворца, пыльные скрипучие витые лестницы. Приторно-горький аромат старинных духов. Шорох поспешных шагов, звон шпаг и стоны тайно убитых. Скрипят ржавые петли тяжелых дверей. Отсчитывают минуты старые куранты. Горланит песню пьяная ватага наемников… Портрет камеристки инфанты Изабеллы — крохотное зеркало, отражающее целый мир. Вспоминаются слова Крамского: «Говоря по правде, мы лепечем. Вот старые мастера говорили».

^{Четыре философа. Ок. 1611. На картине изображены (слева направо) сам художник, его брат Филипп, фламандский гуманист Юстус Липсиус н его ученик Ян ван дер Воувер}

Он мечтал достичь высот Микеланджело… О многом мечтал, но многое не успел. А может, он успел все, что должен был совершить? Ведь сотни его картин остались как бесценный дар людям.

Эжен Делакруа сказал о нем: «Слава этому Гомеру живописи — где он затмевает всех не столько совершенством, сколько тайной силой и жизнью души, которую он вносит во все». А кто-то из поэтов с благодарностью воскликнет: «Жив ты! В красках твоих жизнь пламенеет сама!»

Для современного любителя искусства имя Пиранези настолько многомерно, что обладатель его превращается в некий мифологический образ.

Однако и для современников гениального итальянского художника и архитектора Джованни Баттиста Пиранези (1720–1778) оно было окружено легендами. Поражали его необычайная фантазия и колоссальная продуктивность, сочетавшиеся с высоким качеством исполнения офортов, которые до сих пор остаются никем не превзойденными. На протяжении двух столетий его творчество привлекает пристальное внимание графиков, архитекторов, музыкантов, кинематографистов, мастеров прикладного искусства, литераторов.

Чаще всего обращались к Пиранези писатели романтического направления, для которых он был воплощением романтического идеала: гениальный художник и яркая, необыкновенная личность, устремленная в среды, недоступные обычным людям.

В повести английского писателя Томаса де Квинси «Исповедь англичанина…», впервые изданной в России в 1834 году, есть место, навеянное сюитой Пиранези «Темницы»: «Все предметы, приходившие мне на мысль, тотчас превращались в видение. Чувство пространства и времени чрезвычайно увеличилось. Здания имели для меня такую высоту, которой взор не мог объять. Долина расстилалась и терялась в бесконечном пространстве. Один раз сон мой длился несколько тысяч лет. Я видел города и дворцы, вершины которых терялись всегда в облаках… Меня зарывали живого в каменные погреба на несколько тысяч лет или в мрачное и печальное убежище, в глубину вечных пирамид».

^{Воображаемые тюрьмы. Фрагмент «Дымящий огонь»}

В очерке, напечатанном анонимным автором в 1831 году в лондонской газете «Библиотека изящных искусств» и озаглавленном «Жизнь кавалера Пиранези», есть любопытный отрывок, принадлежащий якобы самому Пиранези. Он заслуживает того, чтобы привести его полностью: «Я сидел, прикованный цепями, во мраке. Не знаю, как долго это продолжалось. Потом за мной пришли и повели куда-то. Они сказали, что покажут мне кое-что. Я знал, что они стремятся устранить меня.

Факел позволил разглядеть на громадной плите позеленевшую от времени надпись: „Темница Джованни Баттиста Пиранези“. Как? Да ведь это я — Пиранези! Я вообразил себе эти страшные казематы, а они выстроили их! Подняв голову, я увидел, что продолжаю сидеть в цепях на плите. А меня тем временем повлекли в неведомое странствие.

Мы были посреди висячего моста, когда его начали разводить с шумом и ржавым скрипом. Но я уже поднимался по бесконечной винтовой лестнице, которая гигантской спиралью вилась вокруг столба. Я увидел чудовищных размеров какие-то приспособления, цепи, кольца, ввинченные в камень. Я еще не понимал их назначения.

Вот на мгновение сквозь пролеты арок мелькнули облака, а под балюстрадой — каменные рельефы. Я успел разглядеть их. Это были сцены пыток. Теперь лестницы из винтовых превратились в прямые, почти отвесные. На подножии одной из них я различил какие-то две скорченные фигуры в рыцарских доспехах. Стены здесь были сложены из необъятных, грубо отесанных плит. Высоко надо мною тянулись лестницы, лестницы, лестницы…

Вдруг арки начали расширяться, образуя необозримые глазом пролеты. На каменной плите, обрывающейся прямо над пропастью, извивались прикованные к столбам гиганты.

Так вот для чего выстроили эти чудовищные лабиринты! Для гигантов, прикованных к плитам цепями, которые с трудом сдерживали их яростный напор. Их сторожили страшные каменные львы, напряженно выгибавшие спины и готовые в любую минуту сойти с рельефов. Гиганты с ненавистью взирали на уродливые фигурки, которые полновластно распоряжались здесь и совершали странные, но носящие какой-то смысл движения-сигналы. Их четко повторяли такие же существа где-то там, на головокружительной высоте, передавая их все дальше и дальше.

Страшные, чудовищные, неповторимые темницы!»

В этом отрывке великолепно выражена идея «внутреннего путешествия», совершенного Пиранези. Здесь выделен момент активного проникновения самого автора в создание собственного воображения, что очень созвучно романтической эстетике.

Искусство и личность Пиранези привлекли внимание русских романтиков XIX века. Так, уже в 1832 году новелла В. Ф. Одоевского «Труды кавалера Джанбатиста Пиранези» появилась в альманахе «Северные цветы».

Герой новеллы Одоевского, русский путешественник, находит в антикварной книжной лавке в Неаполе несколько огромных фолиантов с офортами Пиранези.

«Более всего поразил меня один том, почти с начала до конца наполненный изображениями темниц разного рода: бесконечные своды, бездонные пещеры, замки, цепи, поросшие травою стены — и, для украшения, всевозможные казни и пытки, которые когда-либо изобретало преступное воображение человека… Холод пробежал по моим жилам, и я невольно закрыл книгу».

^{Храм Весты. Гравюра}

В этой же лавке рассказчик замечает «старого чудака, который всегда в одинаковом костюме с важностью прохаживался по Неаполю и при каждой встрече, особенно с дамами, с улыбкою приподнимал свою изношенную шляпу корабликом. Давно уже видал я этого оригинала и весьма рад был случаю свести с ним знакомство».

Из дальнейшего выясняется, что этот оригинал не кто иной, как Пиранези, который сообщает следующее: «Чувствуя приближение старости и помышляя о том, если бы кто захотел поручить мне какую-либо постройку, то не достало бы жизни моей на ее окончание, я решился напечатать мои проекты, на стыд моим современникам и чтобы показать потомству, какого человека они не умели ценить. С усердием принялся я за эту работу, гравировал день и ночь, и проекты мои расходились по свету, возбуждая то смех, то удивление. Но сталось совсем другое. Я узнал, что в каждом произведении, выходящем из головы художника, зарождается дух-мучитель; каждое здание, каждая картина служит жилищем такому духу… Духи, мной порожденные, преследуют меня: там огромный свод обхватывает меня в свои объятия, здесь башни гонятся за мною, шагая верстами; здесь окно дребезжит передо мною своими огромными рамами».

В своем персонаже В. Ф. Одоевский хотел выразить определенное творческое состояние, о чем в письме А. А. Краевскому сказано: «Невозможно приказать себе писать то или другое, так или иначе; мысль мне является нежданно, самопроизвольно и, наконец, начинает мучить меня, разрастаясь беспрестанно в материальную форму, — этот момент психологического процесса я хотел выразить в Пиранези». Для замечательного русского романтика главной ценностью и предметом изучения была самобытная и независимая личность, которая наиболее полно выражает себя в искусстве: «Наука поэта не книги, не люди, но самобытная душа его; книги, люди могут лишь ему представить предметы для сравнения с тем, что находится в нем самом; кто в душе своей не отыщет отголоски какой-либо добродетели, какой-либо страсти, тот никогда не будет поэтом, другими словами — никогда не достигнет до глубины души своей».

Спустя столетие после новеллы Одоевского романтическая фигура Пиранези появилась на страницах «Образов Италии». Небольшой по объему очерк П. П. Муратова, написанный в лучших традициях русской романтической прозы, раскрывает особенности гения Пиранези, который «появился как раз в ту минуту, когда на земле Рима прекратилось многовековое сотрудничество искусства и природы, а XVIII век только что внес последние архитектурные и живописные черты в картину Рима. Пиранези оставалось увековечить ее в своих гравюрах, и самые эти руины, словно застигнутые им в последние часы их дикого, естественного и нетронутого великолепия, накануне вторжения в их глубокий покой… охранительных забот классической моды». Вдохновляясь образами офортов Пиранези, Муратов создает шедевры поэтической прозы: «Он жил в каком-то странном мире опрокинутых и заросших кустарников, стен, разбитых плит, громоздящихся друг на друга барельефов, изъеденных временем алтарей. Длиннобородые дикие козлы пасутся среди них, отыскивая траву, или там бродят тревожно жестикулирующие романтические фигуры людей, представляющих нечто среднее между разбойниками, нищими и энтузиастами древности. Сам Пиранези был похож на одного из них, когда пробирался сквозь заросли, окружавшие тогда виллу Адриана. Смерть застала его в то время, как он работал над изображением ее развалин. Он еще успел попутно высказать гениальные догадки и об ее плане, и расположении, которые подтвердились впоследствии исследованиями археологов».

^{Одна из гравюр Пиранези}

Несколько ярких страниц своего известного романа «Эгерия» (1922) Муратов также посвящает Пиранези. Живой, обаятельный образ великого мастера — один из наиболее запоминающихся в романе. Пиранези предстает здесь как неутомимый энтузиаст, любитель древностей, неистовый мечтатель: «Мы работали в то лето на вилле Адриана… Он был охвачен страстным желанием проникнуть в смысл руин, таящихся среди непроходимых зарослей… Пробираясь сквозь колючки терновника и чащи мирт, мы следовали за ним с отвесами, мерительными шнурами. Неутомимый искатель карабкался по камням развалин, рука его повелительно указывала нам путь, и голос, хриплый от нетерпения, бранил нас за медлительность. Со стороны мы представляли, должно быть, странное зрелище группы людей, то появляющихся, то исчезающих среди старых камней и вечнозеленой листвы, непрестанно перекликающихся между собой или издалека жестикулирующих друг другу».

Перед нами будто оживший офорт Пиранези — с его резкими контрастами света и тьмы, могучих живописных руин и крошечных человеческих фигурок, исполненных неистового движения.

Иногда, особенно в солнечный нежаркий день после долгого ненастья, так и тянет поскорее из четырех стен — на волю, окунуться в волны свежего, пахнущего сиренью, зеленеющей листвой, пронизанного ярким, теплым светом воздуха… И идти по улице — куда ведут ноги, и смотреть на проходящих мимо, ища среди них тех, в чьих глазах тоже светится солнце, кто тоже поддались очарованию солнечного дня и потому счастливы, без особенных причин, просто потому, что жизнь — прекрасна…

Картины Ренуара словно такой же дарящий радость день в живописи.

Ему доставалось от строгих критиков: в его портретах не находили психологической глубины, постоянно сомневались в его вкусе, говорили об узости интересов и то и дело недоумевали, почему у него нет ни капли той горечи, без которой, увы, немыслима жизнь (его жизнь в том числе). Однако все эти речи не могли сбить Ренуара. Он долго искал свою манеру письма (в его творчестве, выросшем из импрессионизма, видят влияние Фрагонара, Ватто, Рафаэля, Энгра), но сразу и на всю жизнь он определился с главным: «Я считаю, что картина должна быть приятной, радостной и красивой, да, красивой. В жизни и так достаточно противных вещей, чтобы мы увеличивали их число». А под конец жизни подтвердил еще раз: «Страдания проходят… Но красота остается».

^{Семья художника}

^{Мулен де Галетт}

И каким бы кратким, мимолетным ни было движение жизни, Ренуар умел подметить и запечатлеть его неповторимое очарование и красоту. Но красоту особую… Скучающий, погруженный в себя взгляд, бесцельно переходящий с одного предмета на другой, с одного лица на другое, третье, четвертое, а то и скользящий мимо предметов, лиц, вещей, — ничего не увидит, все краски для него сольются в одну или вовсе исчезнут… Но стоит на минутку пробудиться ото сна с открытыми глазами, вновь почувствовать искренний, неподдельный интерес ко всему вокруг, и из «общего фона» проступят, обретут очертания, свою индивидуальность, естество простые и чудесные образы Ренуара. И вот уже трудно отвести взгляд от задумчивых глаз девушки в черном. Она тоже на одну лишь минутку отвлеклась от той своей жизни и замечталась… Похоже, ей уже пора идти, и еще через мгновение вместе с подругой она выйдет из небольшого парижского кафе и поспешит к очередной заказчице, ведь она всего лишь скромная модистка. Но сейчас, вот в этот остановившийся миг, сколько в ней поэзии, искренности, естественности и обаяния, сколько глубины, словно невзрачная на вид раковина вдруг раскрылась — и заиграла в солнечных лучах прятавшаяся в ней жемчужина! И точно по волшебству преобразила будничную сцену.

Разве может поверхностный взгляд отыскать драгоценность в самом простом и неприглядном?..

Влюбленный в полноту жизни, в цветение юности, в игру цвета и света, Ренуар всю жизнь писал свою поэму из красок. Он не шел на поводу у действительности, а черпал из нее лишь то, что находило созвучие в его сердце, — и такой привычный, обычный повседневный мир на его картинах преобразился и заиграл всеми своими живыми, солнечными красками.

Родоначальник английского дизайна интерьеров, художник-прерафаэлит, переводчик «Одиссеи» на английский язык и основатель Общества защиты старинных зданий — Уильям Моррис был британским подданным, но его многообразная деятельность перешагнула рамки и географические, и временные.

Он родился 24 марта 1834 года в обеспеченной английской семье, жившей в живописном местечке Уолтемстоу, ныне лондонском пригороде.

Уильям с самого детства проявлял неутомимый интерес ко всему, что создано руками человека, и очень любил что-нибудь мастерить. Он рано научился читать, глотая книгу за книгой, и так открылся еще один его интерес — к истории. Мальчика особенно привлекало Средневековье, и сцены из рыцарских романов, которые он любил читать, Уильям разыгрывал и став взрослым. Как он сам вспоминал, детские впечатления многое определили в его жизни.

Когда мальчик подрос, его, естественно, отправили в школу, где к счастью для свободолюбивой натуры Уильяма, не было строгой дисциплины. Школа находилась в красивом месте и имела хорошую библиотеку, а что до учебы, то она почти ничего не дала, так как Уильям не особенно желал учиться, а учителя учить.

^{Джордж Федерик Уоттс. Портрет Уильяма Морриса. 1870 г.}

После школы был Оксфорд. Поступая туда, Уильям Моррис собирался стать священником — он видел в церкви хранительницу близких его сердцу средневековых, готических ценностей. Имевшиеся у него деньги юноша собирался потратить на устройство монастыря, ведь в Средние века монастыри были центрами культуры, где переписывали книги, создавали шедевры скульптуры и живописи.

Но жизнь распорядилась по-другому. В Оксфорде Моррис познакомился с книгами Джона Рескина, выдающегося британского искусствоведа, который в своих трудах описывал достижения европейской культуры прошлого и критически оценивал современность, поскольку видел, как изгонялось из сферы искусства и высокого, и декоративного подлинно человеческое, а на смену ему приходило шаблонное и механическое. Под влиянием Рескина, как, впрочем, и ориентируясь на свои соображения, Уильям решил заняться архитектурой и поступил в ученики к известному мастеру Б. Стриту.

Через некоторое время он приехал в Лондон и познакомился с Данте Габриэлем Россетти, одним из основателей братства Прерафаэлитов — группы английских художников, которые в середине XIX века бросили вызов царившему в живописи псевдоакадемизму и провозгласили возврат к честному и серьезному искусству, которое предшествовало Возрождению, возврат ко времени до Рафаэля. Общение с Россетти еще раз изменило выбор Морриса, и вместе с несколькими друзьями он посвятил себя искусству. В это же время он сочинил свои первые стихи. Его друг и соратник Э. Берн-Джонс писал, что, похвалив Морриса за первые стихотворные опыты, услышал в ответ: «Что же, если это стихи, то их писать очень легко». После этого Уильям Моррис не прекращал писать стихи всю жизнь.

^{Красный дом по проекту Уильяма Морриса}

А в это время в Англии многое происходило. После промышленной революции в конце XVIII века, изобретения паровой машины и многих других механизмов Англия стала «мастерской мира». В 1851 году была устроена выставка достижений промышленности в специально для этого возведенном огромном дворце из стекла и чугуна. Выставка должна была показать всему миру мощь страны, но показала кое-что еще — обратную сторону промышленного роста. По всей Англии разорялись, не выдерживая конкуренции, ремесленники, воздух наполняли дымом тысячи труб, богатые богатели, бедные беднели, а большинство экспонатов самой выставки было уродливо и перегружено украшениями. К тому же повсеместно внедрялся принцип разделения труда, когда любое изделие проходило через множество рук. При этом повышалась производительность, но исчезала рука мастера. Моррис, которого очень вдохновлял принцип работы средневековых гильдий, согласиться с этим никак не мог. Позднее он говорил, что вместе с любовью к прекрасному в нем всегда жила неприязнь к современной машинной цивилизации. Он и его товарищи начали искать средства противодействия.

Первым их совместным делом стала постройка Красного дома. Это был, по сути, обычный сельский дом, построенный по проекту Филиппа Уэбба для семьи Морриса вскоре после его женитьбы на Джейн Берден. Однако он выделялся среди окружающих домов, как картошка среди помидоров. Дело в том, что для того времени неоштукатуренные стены из красного кирпича (отсюда и название), а также общий средневековый вид были настоящим вызовом викторианскому стилю. Но друзья знали, что делали. Дом, по их мысли, должен был сочетать простоту и гармонию, свойственные домам эпохи Тюдоров. Внутренняя планировка была такова, что с жилыми помещениями соседствовали мастерские. Мебель и другие предметы интерьера друзья сделали и украсили своими руками, а их супруги вышили занавеси. Одним словом, это был пример целостного подхода, достойный пример, не зря Красный дом упоминается во многих учебниках архитектуры как поворотный момент в истории европейского декоративно-прикладного искусства.

Однако постройкой одного дома ситуации не изменить, и Моррис сотоварищи начали искать способ прямого влияния на викторианское общество. Так к ним пришла идея создать фирму, которая производила бы предметы декоративно-прикладного искусства, с помощью которых люди могли бы делать свои жилища более гармоничными, и подталкивала бы их самих к творчеству.

И вот в 1861 году под руководством Морриса как самого большого энтузиаста идеи была основана фирма, в которой, кстати, сотрудничали не только товарищи по замыслу, но и их жены. Они брались за многое, но первые несколько лет в основном выполняли заказы на витражи для английских соборов, работали на свое имя. Самое трудное было не бросить это занятие, но тут опять сказалась чрезвычайная энергия Морриса и его уверенность в важности дела, и друзья продолжали действовать. Так они показали судьбе серьезность своих намерений, и через некоторое время имя стало работать на них. Фирма получила престижные заказы, например на оформление столовой в Южно-Кенсингтонском дворце, и в последующие годы, не страдая от недостатка работы, сформировала определенную моду. Вот список изделий, которые изготавливала фирма: цветное витражное стекло, гобелены, ковры, вышивка, керамическая расписная плитка, мебель, элементы для внутренней и внешней отделки дома, разные виды обоев.

^{Гобелены «Morris&Co»}

^{Неудача сэра Гавейна. 1895}

В основе работы фирмы лежала простая идея: человек должен получать радость от своего труда. Но любая механизация разрывает связь между мастером и материалом, и поэтому приоритет друзья отдавали ручному труду. Использовали только качественные материалы, ведь, если человеку дорого его изделие, он не будет экономить на качестве. Сотрудников отбирали не по способностям, а по желанию работать, поскольку предполагали, что творческие способности есть у каждого. Мастера могли не следовать слепо чертежу, а вносить в проект улучшающие его изменения. В сущности, ничего экстраординарного, но это был новый подход.

Моррис был все время в гуще событий, и, если нужно было освоить то или иное ремесло, — он брал и осваивал его. Например, в какой-то момент он решил использовать для окраски тканей натуральные красители. И ему пришлось по всей Англии разыскивать старых мастеров и проводить многочисленные опыты. А чтобы научиться ткать ковры, он поставил стан прямо у себя в спальне и упражнялся до тех пор, пока не научился этому древнему умению. В конце концов Моррис овладел 20 ремеслами и, наверное, подобно Робинзону Крузо, смог бы не только прожить на необитаемом острове, но и украсить его. Кстати, он очень уважал роман Даниэля Дефо за его описание труда как смысла жизни, ибо это совпадало с его мироощущением — в конце романа, когда Робинзон возвращается на родину и становится богачом, именно праздность удручает его больше всего.

Моррису праздность не грозила. Свободное от работы время он посвящал стихам, в поэзии, как и во всем другом, тоже предпочитая Средние века. Его любимым поэтом был Джеффри Чосер, автор «Кентерберийских рассказов», создатель английского литературного языка. И вот однажды к Моррису пришла идея издать Чосера по-новому, а точнее, по-старому, то есть оформить издание как средневековый манускрипт. Поняв, что условий для этого в Англии нет, и Моррис решил их создать. Он основал собственное издательство «Келмскотт-пресс» и за несколько лет издал не только произведения Чосера, но и свои. Большая часть книг сразу стала раритетом и разошлась по коллекциям, но главное — Моррису вновь удалось задать очень высокую планку и сформировать потребность в «прекрасных книгах».

И все же самым главным из искусств он считал архитектуру. И хотя серьезно ею никогда не занимался, внес свой неоценимый вклад в эту сферу культуры, основав Общество защиты старинных зданий. Он выступал в прессе и лично, писал в разные инстанции, чтобы спасти памятники архитектуры от сноса или, что иногда было хуже, неумелой реставрации. Благодаря обществу сохранились многие памятники — например, Солсберийский собор в Англии и собор Святого Марка в Италии.

Когда же Моррис понял, что одних художественных средств мало, чтобы изменить мир, он обратился к общественной работе и начал читать лекции перед самыми разными аудиториями. Вот некоторые названия лекций: «Искусство под игом плутократии», «Монополия или ограбление труда», «Возрождение художественного ремесла». Разделяя взгляды социалистов о необходимом для нормального развития страны равенстве возможностей и улучшении условий труда рабочих, Моррис вступил в Социалистическую лигу. Нельзя сказать, что он добился здесь значимых результатов, но действовал искренне и со всей своей энергией, отстаивая принципы, в которые верил. Кстати, эта сторона его деятельности послужила тому, что сборник его лекций был издан в СССР и, стало быть, доступен читателям на русском языке.

Он ушел из этого мира в 1896 году, на пороге нового века, который не стал лучше, но посеянные Моррисом семена проросли. Объединения и гильдии, вдохновленные примером «Моррис и Ко», возникали по обе стороны Атлантики и изменили отношение к ценности ручного труда и важности декоративно-прикладных искусств. Этот процесс получил название «Движение искусств и ремесел». В России такие попытки предпринимали М. К. Тенишева в Талашкине и С. И. Мамонтов в Абрамцеве. «Келмскоттпресс» подало пример создания «прекрасной книги», в которой все детали заботливо согласованы, и это также имело отклики по всему миру, среди которых, например, работа издательства «Мира искусства» и оформленная И. Билибиным серия русских сказок.

Многие деятели культуры упоминали о том, какое сильное действие оказала на них встреча с работами Морриса. Одним из них был Д. Р. Р. Толкин.

Задуманное осуществилось. Уильяму Моррису удалось хоть немного, но улучшить этот мир — и самому, и через тех, кого он задел своей неуспокоенностью. В Англии существует древний танец, который танцуют весной, чтобы помочь природе пробудиться от зимнего сна. Он называется «Моррис». Не правда ли, хорошее совпадение!

«Истинные боги, истинные богини!» — восклицал французский философ и историк Эрнест Ренан, любуясь греческими скульптурами. Для жителей прекрасной Эллады они были действительно воплощениями божеств, да и сейчас их уцелевшие копии, хранящиеся в наших музеях, не оставляют равнодушными посетителей.

Счастливые греки! Ведь, как говорил Плотин, «всякая душа является и становится тем, что она созерцает». Душа греков, созерцая красоту храмов и скульптур, получала возможность вспомнить свою божественную, небесную родину…

Любое древнегреческое произведение — это попытка призвать божественное в конкретную форму. Даже работая над скульптурой победителя в Олимпийских играх, ваятель меньше всего заботился о портретном сходстве — он создавал идеальный образ человека. А работа над статуей божества была особой мистерией. Скульптуру отвозили в Дельфы для торжественной церемонии освящения, но перед этим жрецы обращались к божеству с вопросом, угодна ли ему эта статуя, согласно ли оно влить в нее свою божественную силу? И если знаки говорили о божественном согласии, статую ставили в храм.

^{Афина Варварикон, лучшая из сохранившихся копий Афины Парфенос. Национальный археологический музей Афин}

Самые знаменитые греческие храмовые скульптуры не сохранились. Мы можем судить об их красоте и величии лишь по копиям и по описаниям. Например, существует около двухсот копий (если не считать изображения на монетах) Афины Парфенос — главной статуи в Афинском акрополе. Правда, ни одна из них не может передать все то, что испытывал созерцавший ее человек. Да к тому же не всякий удостаивался такой чести.

Если верить Плинию Старшему, на каждой детали скульптуры, начиная от постамента, на котором стояла Афина, и заканчивая ее шлемом, были изображены мифологические сцены: на постаменте — рождение Пандоры, на щите с обеих сторон — битва с амазонками и борьба богов с гигантами, на сандалиях — сражение с кентаврами.

Значительная часть казны полиса ушла на создание этой скульптуры. Ее деревянный остов высотой в 13 метров покрывала тонна золота, а лицо и руки были сделаны из отборной слоновой кости. Двухметровая статуя богини победы Ники, которую Афина держала в руке, казалась крошечной. Афина Парфенос поистине была величественной! Трудно представить, что такое мог создать человек!

Фидий, лучший скульптор того времени, девять лет работал над скульптурой. Только ему смогли доверить граждане создание образа их небесной покровительницы. Это были девять лет молитвы, девять лет полного погружения в работу. Каждый день Фидий молился и спрашивал, что угодно Богине-Деве, чтобы вселить часть своего могущества в скульптуру, что еще сделать, чтобы Афина охраняла город и его жителей. Ведь для каждого афинянина очень важно было знать, что рядом с ними живут боги. Что нужно всего лишь обратить свой взор на Акрополь и его храмы, чтобы почувствовать их покровительство.

Каждый год в честь Афины жители устраивали празднества — Малые Панафинеи, а каждые пять лет — Большие Панафинеи, когда самые достойные девушки полиса несли жертвенные дары и пеплос — специально сотканные за эти пять лет одежды для богини. Это была красивая церемониальная процессия.

Сегодня от скульптуры Афины Парфенос остались лишь описания. Всего через 140 лет с нее сняли и заменили на бронзу все золото, чтобы оплатить им войско тирана Лакара, а примерно в V веке статуя погибла в огне очередного пожара. Судьба Фидия до конца не известна.

Печальна история этой скульптуры… Но, может быть, осталось где-то такое место, высокая гора, где по-прежнему живут Боги в своих храмах. И никакие тираны и пожары не могут их уничтожить. Может, когда-нибудь, вслед за древними греками, мы научимся ощущать их присутствие. Ведь Акрополь с его храмами и богами — это не только физическое место.

В 1863 году археолог Шарль Шампуазо, вернувшись из Греции, привез в Париж больше двухсот фрагментов мраморной скульптуры. Из них, благодаря усилиям реставраторов, в 1884 году возродилась крылатая богиня Ника, Победа. Даже лишенная головы и рук, с правым крылом из гипса (точной копией левого), она покорила ценителей искусства своей красотой и с тех пор считается одной их жемчужин Лувра.

Ее установили на верхней площадке мраморной лестницы Дару. «Лестница эта… была чудесна сама по себе, но главным ее чудом было то, что вся она, во всей стройности и строгости своего подъема, во всем праздничном, ярком чередовании света и тени на полированных плоскостях ее ступеней служила лишь пьедесталом стоявшей на верхней площадке фигуры, — Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой, описала в своих воспоминаниях впечатление от встречи с Никой. — То была статуя Самофракийской победы… Победа эта была столь огромна, что легко было, осознав лишь ее подножие — из каменных блоков слаженный нос корабля-триремы, — обогнуть его, так и не взглянув вверх.

^{Ника Самофракийская}

^{Лестница, ведущая к Нике}

Обезглавленная и безрукая, грубо изувеченная христианским варварством, оббитая и выщербленная прошедшими по ней тысячелетиями, ликующая богиня остановилась на бегу, чтобы протрубить победу, и триста лет до нашей эры отбушевавший ветер облепил ее юное, торжествующее тело складками одежды, влажной и отяжелевшей от брызг прибоя, затрепетал в ее широко и сильно раскинутых крыльях, ероша их мраморные перья…»

Самофракийской статую назвали по имени острова, где ее нашел Шампуазо. Самотраки (Самофраки), расположенный в северной части Эгейского моря, разделил судьбу многих греческих островов: его история переплелась с легендами. По одной из них, «Колебатель земли», бог морей Посейдон выбрал Самотраки своей обителью. На горе Фенгари, самой высокой в Эгейском море (1611 м), бог восседал, наблюдая за сражением под стенами Трои, рассказывает Гомер.

Просто так никого не пускает Посейдон на свой остров — непредсказуемый северный ветер и морские течения могут внезапно перевернуть и увлечь на дно корабли, и плавание на Самотраки не назовешь безопасным. Может быть, поэтому его жители всегда искали защиты у высших сил. С древних времен здесь поклонялись Кабирам — таинственным Великим богам, не входившим в греческий пантеон. Известно, что посвященному в Самофракийские мистерии они даровали защиту, особенно на море, и открывали таинства смерти и возрождения.

Самофракийское святилище особенно процветало в эллинистическую эпоху — тогда на религиозные празднества собирались почти все города Греции, привозя с собой богатые дары, и не счесть было тех, кто стремился приобщиться к таинствам Кабиров. Ника Самофракийская, изваянная скульптором Пифокритом, как предполагают, в 190–180 годах до н. э., тоже была принесена в дар Кабирам — жители острова Родос благодарили их за победу в морском сражении.

Неистовый ветер, яростная пляска волн, захватившая горизонт, — стихия моря грозит гибелью тем, кто испытывает перед ней страх. И только тот, кто устремляется наперекор ветрам и волнам, кто посреди бушующей воды находит опору и твердую землю в себе самом, — в самый трудный момент удостоится счастья услышать над волнами победный звук горна и шум могучих крыльев, а за пеленой соленых брызг разглядеть Самофракийскую Победу, опускающуюся на нос корабля. Ника рядом, пока длится сражение, пока напряжением внутренних сил в нас рождаются способности, необходимые, чтобы победить. Но улетает оттуда, где остаются лишь только лавры прошлых достижений. Крылатую Победу не удержишь, но тем желаннее ее появление! Именно такой, в миг его желанного появления, изобразил богиню зодчий Пифокрит. Больше ста лет Ника Самофракийская стоит в Лувре. Как шедевр античного искусства, драгоценность в музейной коллекции. Противостоя разрушающему ходу времени, быть может, в надежде, что кто-то посмотрит на нее иначе и, как прежде, обратит к ней просьбу даровать победу.

Она прошла через все испытания нашей истории. Видела основание нового русского государства — сначала Владимиро-Суздальского, потом Московского. Видела нашествие Тамерлана и других завоевателей. Видела пожары, войны и революции, смены правительств. А в начале XX века ее смогли увидеть и мы.

Субботнее утро 14 декабря выдалось морозным. Заканчивался бурный 1918 год. С утра в газетах появилось постановление СРКО «О проводимых ВЧК арестах ответственных служащих и специалистов». В Москве шел первый Всероссийский съезд анархистов-коммунистов. По распоряжению Моссовета во всех храмах деловито взвешивали и описывали серебряные ризы, оклады, кресты — для последующего изъятия. А в Успенском соборе Кремля в присутствии обширной комиссии бережно вынимали из драгоценного оклада общерусскую святыню — Владимирскую икону. Это работала Комиссия по раскрытию памятников древнерусской живописи под руководством Игоря Грабаря.

К реставраторам икона попала закованной в золотой сканный оклад — видны были только лики и руки. Впрочем, правильнее сказать не «видны», а «можно различить», настолько темным было изображение. Первый осмотр — и приговор: «Общее состояние иконы возбуждает чрезвычайные опасения за ее дальнейшую судьбу и заставляет принять немедленные меры к укреплению ее живописи, к удалению грязной олифы, разъедающего живопись лака и раздирающего левкас верхнего слоя позднейших записей». Даже сквозь сухой тон официальных строк пробивается тревога.

^{Владимирская икона Божьей матери.}

^{Владимирская икона, византийская по своему происхождению, представляет определенный иконографический тип. На подобных иконах Богоматерь держит на коленях младенца Иисуса, а тот прижимается щечкой к щеке матери, обнимает ее… И не нуждается в дополнительной расшифровке название этого типа икон — «Умиление».}

^{В. Васнецов. Князь Андрей Боголюбский. 1885–1896}

^{Сретенский монастырь}

^{Церковь Николы в Толмачах}

Владимирская икона оставила в Москве много следов. В том месте, где ее торжественно встречали, возник Сретенский монастырь и улица Сретенка.

До революции 1917 года икона хранилась в Успенском соборе Московского Кремля, а затем — в Третьяковской галерее. В 2000 году было найдено компромиссное решение вечного спора музея и церкви: икона была передана церкви Николы в Толмачах, входящей в состав комплекса Государственной Третьяковской галереи.

«Позднейшие записи» — это следы восьми веков жизни. И эти следы предстояло убрать. И впервые за много столетий увидеть подлинное изображение, созданное в XII веке неизвестным константинопольским мастером. Увидеть икону такой, какой однажды увидел ее наследник киевского великокняжеского престола Андрей, прозванный Боголюбским.

Это произошло в соборном храме «девича монастыря» в Вышгороде — туда поместил ее великий князь Юрий Долгорукий, получив в дар из Константинополя. Что привлекло Андрея в ней, что отличило от других икон, коими был украшен великокняжеский храм? Предание ли о том, что писана она самим евангелистом Лукой еще при жизни Богоматери? Рассказы ли о чудесах, совершаемых иконой, — мол, видели, как она поднималась в воздух, а потом занимала то место в алтаре, которое сама определила? Наверное, но все же только увидев ее, княжич почувствовал, что именно эта помощь и это благословение нужны ему для дела, которое он замыслил.

А дело было непростое: шутка ли сказать — тайком от отца, великого князя киевского, уйти в Ростовские земли, править там по собственному разумению. Очень уж тяжело было в Киеве посреди родственных распрей и кровавой борьбы вокруг престола. А там, в родных Залесских землях, никто не будет указывать, завидовать, подсиживать.

В ту же ночь со своими чадами и домочадцами, со своей свитой — и с чудотворной иконой наследник престола покинул Киев. Путь его лежал в Ростов Великий, столицу Залесских земель, но под городком Владимиром, у переправы через Клязьму, лошади вдруг стали. Запрягли новых, но и эти не пошли. Икону поместили на сани, но и сани не сдвинулись с места. Делать нечего — пришлось остановиться на ночлег. А ночью князю во сне-видении явилась сама Богоматерь и наказала образ ее никуда не везти, а возвести для него храм и оставить во Владимире.

Андрей, прозванный Боголюбским, ослушаться не мог. На месте памятной переправы через Клязьму поставили храм Рождества Богородицы и основали княжескую резиденцию-замок, а через десять лет неподалеку, у слияния Клязьмы и Нерли, возникла знаменитая церковь Покрова Богородицы. Венчал же всю плеяду владимирских богородичных храмов Успенский собор, вставший в центре Владимира на высоком берегу. Там и поместили икону, которая с тех пор стала Владимирской. Впрочем, так ее назвали потом, когда она, продолжив свое путешествие, покинула Владимир, но об этом позже…

Слой за слоем реставратор снимал потемневшую и загрязненную олифу, следы поздних подрисовок… Тяжела судьба старых икон: дым от свечей и кадил оставляет следы копоти, «омывание» ради освященной целебной воды смывает краску, выносы во время крестных ходов и других особых случаев делают древние образа беззащитными перед ветром, дождем и снегом… Когда образ совсем теряется, икону заменяют на новую, а в случае столь древних и важных икон их подрисовывают — уже как могут, ведь безымянным творцом Владимирской или Андреем Рублевым рождается не каждый.

27 января реставратор добрался до слоя, где обозначились следы какого-то пожара: левкас вздулся мелкими пузырьками. Был ли это первый пожар еще первоначального, одноглавого Успенского собора, поставленного Андреем Боголюбским? Или катастрофа Батыева нашествия? Икона молчала. А следы рукояти, некогда прикрепленной к доске иконы, рассказывали свою историю…

…В августе 1395 года от Рождества Христова страшно было на Москве: уже доподлинно стало известно, что некоторый царь, именем Темир-Аксак, уже одержавший многие победы и многие города разоривший, движется на Москву. А ведь только-только пережили и Мамаево нашествие, и Тохтамышево разорение, только-только отстроились, залечили раны, только начали жить… Где искать спасения?

Великий князь Василий Дмитриевич повелел послать во Владимир за чудотворной иконой. 26 августа она была торжественно принята в Москве. Навстречу вышли духовенство, князья, бояре, мужи и жены, юноши и девы, дети и младенцы, нищие и убогие — «все многа множства безсчислена народа людей». В тот же день безо всякой видимой причины Тамерлан оставил пределы России.

И это не первый и не последний раз, когда Владимирская спасала Россию. Благополучное избавление Москвы от татарских войск Ахмата, покинувших в 1480 году берега Угры, недаром прозванной «поясом Богоматери», уход в 1521 году войск Махмет-Гирея — все приписывается чудесному заступничеству иконы. В начале XVII века войска народного ополчения, освобождая Москву от поляков, борются за Московский Кремль и за Владимирскую икону как за величайшую народную драгоценность и за национальное знамя: «яко уне есть нам умрети, нежели предати на поругание пречистыя Богородицы образ Владимирския».

Кусочки растрескавшегося левкаса загнулись краями вверх; как не задеть его, а вылущить только поздние слои? Уж на что опытен реставратор Григорий Чириков, но и его виртуозное мастерство и исключительная выдержка едва могли справиться с такой задачей.

У него с иконой свои, личные отношения — еще его отец Осип Чириков вместе с Михаилом Дикаревым производил предыдущую реставрацию: московский градоначальник великий князь Сергей Александрович накануне коронации своего племянника Николая II повелел привести в порядок общерусскую святыню, а поскольку дело это тонкое, деликатное, сделали его скрытно. И вот сейчас Григорий Осипович среди других слоев и наслоений нашел и следы отцовской работы…

В начале апреля 1919 года реставрация была закончена.

…Нет, конечно, не удалось раскрыть всю византийскую живопись начала XII века — слишком большой урон нанесло время, потери оказались невосполнимы. Но свершилось подлинное чудо: из кусочков красок, лака, олифы на доске, испещренной трещинами и царапинами, проступили подлинные лики Богоматери и ее Младенца. Люди начала «бунташного» XX века увидели образ, написанный давным-давно, в других землях и странах, но такой близкий и родной…

Хрупкая женщина с глубочайшей печалью в глазах держит на руках младенца. Тот нежно прижимается к ней, обнимает мать… Как еще можно выразить хрупкость, нежность, беззащитность?.. Как еще можно выразить силу — такую силу, которая уже девять веков помогает создавать и защищать целые государства, вершить историю? Такую силу, которая способна помочь каждому, каждому, кто к ней прибегнет.

Чтобы обрести эту помощь, нужно всего лишь посмотреть в ее глаза… Это глаза матери, которая безмерно любит своего ребенка. Это глаза Богородицы, которая любит все человечество. И в глазах этих — боль и сострадание всему человечеству. Что она может сделать для него? Что может отдать, чтобы хоть как-то помочь людям, утешить их, утолить печали этого мира? У нее ничего нет, у нее есть только ее дитя.

Об этом сложно говорить, но один взгляд на икону скажет и об этом, и о многом другом. Недаром, когда Владимирская стояла еще в Третьяковской галерее, зал икон был больше похож на храм. Люди входили туда — и замолкали, стояли в полной тишине, иногда даже не замечая других прекрасных икон рядом… Была только она, ее глаза, ее скорбь, ее любовь, ее сострадание, ее отчаяние, ее вечная жизнь и вечная жертва.

Это странное ощущение — ты смотришь на нее, но кажется, будто это она смотрит на тебя. Смотрит сквозь века. Нет, она ни о чем не спрашивает, не вопрошает, что мы сделали с тем шансом, который был дан нам, человечеству, благодаря жертве ее сына. Стали ли мы добрее, милосерднее, честнее, отважнее? Она не спрашивает. Спрашиваешь сам себя, когда смотришь в ее глаза.

Она прошла через все испытания русской истории. Перед ее ликом прошли великие и малые мира сего, возникали и рушились целые государства. А она смотрела на все это — как-то по-особому. И сам начинаешь как-то по-особому смотреть и на свою жизнь, и на историю: что во всем, что с нами происходит, может сопоставиться, сравниться с тем, что отражается в ее глазах? Немногое. Но зато ты начинаешь ценить немногие священные мгновения твоей жизни, немногие моменты жертвенности, любви. Такой любви, которая выше человеческих сил. Такой любви, которая рождает великую силу.

Литература

Анисимов А. И. Владимирская икона Божьей Матери. Прага, 1928.

Богоматерь Владимирская. К 600-летию Сретения иконы… Сборник материалов. М., 1995.

В музее Средневековья аббатства Клюни в Париже хранится серия гобеленов, или шпалер, изображающих даму и единорога. Пять из них, как считается, представляют аллегории пяти чувств, по которым они и получили свои названия. Шестой принято называть «a mon seule desir» («Мое единственное желание») — по вытканному на нем девизу.

Кто и когда создал эти шпалеры, которые известны сегодня всему миру? В 1841 году их в подвалах замка Буссак в Крез нашла известная писательница Жорж Санд. Нижняя часть шпалер была испорчена от сырости, позже недостающие части дополнили — такими их можно увидеть сегодня в музее Клюни, куда они были привезены в 1882 году.

Однако Жорж Санд утверждала, что гобеленов было не шесть, а восемь. По ее словам, на седьмом гобелене дама была изображена сидящей на богато украшенном троне, а на восьмом — ласкающей двух белых единорогов.

Что же символизируют изображения на гобеленах? Какой смысл имеют эти диковинные звери, цветы, птицы, о чем рассказывает образ загадочной дамы?

Между львом и единорогом

И на Востоке, и на Западе единорог всегда указывал на духовный смысл вещей, на путь к трансцендентному, возвышенному, был символом совершенной чистоты. Лев в геральдике представлял материю или силу, материальную силу, а дама в символической иконографии всегда олицетворяла душу — как одного человека, так и anima mundi, то есть мировую душу.

Дама, душа, находится между львом-материей и единорогом-духом, и, рассматривая гобелены, выставленные в музее Клюни, мы можем узнать интересные подробности о том пути, который должна пройти душа, прежде чем она научится властвовать над материей, львом, с помощью духа, единорога.

Путь души

В каком порядке располагались гобелены? На этот счет существуют разные предположения, лично я разместил бы их так: «Осязание», «Вкус», «Зрение», «Обоняние» и «Слух». Затем гобелен с девизом «Мое единственное желание», гобелен с дамой на троне и, наконец, гобелен с дамой и двумя единорогами. (Замечу, что другие исследователи предлагают иной порядок — «Обоняние», «Вкус», «Зрение», «Осязание» и «Слух».)

Такое расположение гобеленов не произвольное. Оно соответствует тем шагам, которые должна сделать душа, чтобы возвыситься, подняться от материального к духовному: от самых материальных чувств — осязания и вкуса к зрению, способному видеть и материальное, и духовное, и далее к самым тонким чувствам — обонянию и слуху. Три последние шпалеры рассказывают о победе души над материей.

Дама на гобеленах никогда не изображается в одном и том же наряде — меняются и ее одежда, и прическа, и атрибуты. Как олицетворение души, она является осью, центром всей этой иконографии. Она главная героиня конфликта между материей и духом. Поэтому ее различные прически и головные уборы, а также разные платья и атрибуты имеют явное символическое значение, которое нелегко раскрыть, но можно связать с разными состояниями души, с этапами алхимического делания. Дамадуша — это еще и двойственность нашего разума: практического, конкретного разума и чистого разума. Первый склоняется, по Канту, к гипотетическим императивам материального мира, а второй, наоборот, к категорическим императивам мира духовного.

Аллегории пяти чувств как введение к трем последним сюжетам могут указывать на то, что душа должна научиться контролировать чувства, которые связаны с материей, и преобразовать их в атаноре сознания, чтобы через их тонкую противоположную сторону она получила возможность достичь освобождения и одержать победу над материей.

«Осязание»: решиться на борьбу

На этом гобелене дама смотрит вправо и держит в правой руке четырехугольное знамя льва, а левой рукой сжимает рог единорога. Некоторые исследователи видят в нем фаллический символ, однако здесь рог единорога указывает на силу, которая устремляет душу к высшему. Взгляд дамы суров и тверд, она полна решимости. Может быть, она решилась обрести власть над материей, несмотря на то что лев, у которого она вырвала знамя, силен, и несмотря на тяжелые цепи, которые сковывают ее талию и символизируют путы материи. В такие же цепи закованы животные, изображенные на этом гобелене. Все, кроме птиц.

Здесь есть явный намек на сражение, поскольку лев и единорог несут щиты, а в небе сокол пытается поймать цаплю. Среди животных мы видим обезьянку. Она появится и на гобелене «Обоняние» — когда вновь даме нужно будет принять важное решение, когда нужно будет выбрать.

«Вкус»: от хаоса к разуму

На льве и единороге церемониальные плащи, они оба несут знамена. Причем лев несет треугольный флаг единорога, а единорог — четырехугольный флаг льва. Возможно, это намек на путаницу и хаос, которые правят в материи. Дама приручила сокола, которого мы видели на предыдущем гобелене, и удерживает его сокольничьей перчаткой из кожи. Сокол (или попугай, как полагают некоторые комментаторы) представляет конкретный разум, которому свойственно наслаждаться вкусом вещей. Гобелен говорит о вкусе, но дама отказалась от него: она смотрит на сокола и из чаши Грааля, которую держит ее служанка, достает желуди и отдает их птице.

Вероятно, это говорит о том, что дама пробует приучить сокола, птицу разума, наслаждаться более изысканными плодами, чем те, которыми он питался до сих пор.

«Зрение»: созерцать высшее

Лев встречает даму, держа свое четырехугольное знамя, но смотрит в другую сторону. Дама тоже не смотрит на льва, ее взгляд устремлен на единорога; тот отражается в зеркале, которое она держит в правой руке. Она отказалась смотреть на земное, светское, и смотрит только на единорога или его отражение.

Зеркало можно сравнить с нашим разумом, который на предыдущем гобелене символизировала вода в чаше, приведенная в движение, оттого что дама доставала оттуда желуди для сокола. Теперь, когда волнение воды успокоилось, она стала подобной зеркалу и в ней отражаются те высоты, которые до этого увидеть было нельзя. Сокол, машущий крыльями, может олицетворять разум в движении, а ровная поверхность зеркала — это разум в состоянии покоя, который тогда отражает единорога, духовное. Левой рукой дама обнимает единорога за шею.

По этому гобелену можно изучать чакры (энергетические центры человека в восточной традиции) — так полагают некоторые комментаторы. Они отмечают, что рукой дама активизирует жизненную точку позвоночного столба единорога; элемент ее головного убора очень напоминает язык пламени и представляет верхнюю чакру; пояс в форме глаз, который украшает ее талию и подчеркивает, в отличие от других гобеленов, ее большой живот, указывает на солнечное сплетение.

Гобелен «Зрение» представляет отдыхающего единорога; показывает душу, созерцающую духовное, — так можно объяснить любящий взгляд единорога и смотрящей на него дамы.

«Обоняние»: отречься от материального

Рядом с дамой снова появляется служанка, которая может олицетворять сознание. Дама плетет венок из цветов, но не наслаждается их ароматом — их нюхает обезьянка, сидящая в корзине слева от дамы. Обезьянка наводит нас на мысль о Ханумане, персонаже индийского эпоса «Рамаяна». Царь обезьян Хануман помог Раме освободить Ситу (также символ души) из рук Раваны, который представляет материю. Кроме того, обезьянка была изображена на знамени Кришны в «Бхагавадгите». Она появляется каждый раз, когда надо принять великое решение — сражаться или отказаться от борьбы. Обезьянка может символизировать интуицию, последний мост, по которому нам остается пройти, чтобы достичь духа.

Талию дамы охватывает монашеская веревка — она указывает на ее решение отречься ото всего материального. Венок она плетет не для себя: мы ни разу не увидим ее в нем. Вероятно, это венец отречения и приношение Богу. Лев и единорог снова со щитами, и они снова держат не свои знамена. Снова борьба, и обезьянка вновь появляется в час выбора.

«Слух»: гармония духа

Лица дамы и ее служанки — души и ее сознания — умиротворены. В них отражается мир духа, как заметили некоторые комментаторы. Этот гобелен еще называют «Музыка сфер». Снова прическа дамы напоминает язык пламени, а все животные освобождены и мирно отдыхают. Лев и единорог без щитов и без церемониальных плащей, держат собственные знамена. Они тоже отдыхают и словно улыбаются. Все вещи находятся на своих местах — решение принято, и душа, дама, возвышается к духовному, слушая музыку.

«A mon seule desir»

Все желания материи преодолены, у души остается единственное желание — достичь мудрости и соединиться с духом. Девиз «Мое единственное желание» написан на верхней части шатра, куда дама сможет войти сразу, как только окончательно отречется от материи и сложит свои драгоценности в сундучок, который держит ее служанка. Там, в шатре — а это символ все преобразующей алхимической печи, атанора, — осуществится ее окончательное преображение. Лев и единорог вновь встают лицом к лицу, их знамена опять поменялись местами, но они обнажены и у них уже нет щитов — они не сражаются и даже оба, по обоюдному договору, открывают полог шатра, чтобы дама смогла войти в покои превращения. Весь шатер украшен многочисленными изображениями золотых язычков пламени. Остроконечное украшение на головном уборе дамы указывает на ее пробуждение и внутренний свет, который освещает ее спокойное лицо. На служанке похожий убор, а сбоку ото льва сидит на подушке собачка, может быть олицетворяя подчиненные разуму инстинкты.

^{«Осязание»}

^«Вкус»

^{«Обоняние»}

^«Слух»

^{«Зрение»}

^{«Мое единственное желание» (a mon seule desir)}

Утраченные шпалеры

Два гобелена, которые были утеряны и которые описала Жорж Санд, должно быть, рассказывают о продолжении процесса восхождения души. Ни на одном из них лев уже не появляется: уже свершилась окончательная победа духа над материей, света над тьмой. А дама, душа, в атаноре шатра преобразилась теперь в Софию, саму мудрость. В даме, которая изображена на восьмом гобелене сидящей и гладящей двух единорогов, что стоят по обе стороны от нее, мы могли бы увидеть символ преодоления двойственности и объединения души с Высшим «Я» — цель длинного пути души к ее небесным истокам.

Срединный остров

Действие происходит на небольшом круглом острове. Остров этот утопает в цветах и буйной растительности; на нем живут разные домашние и дикие животные, которые на первых коврах недоверчивы или враждуют друг с другом, а на последних, когда дама-душа овладевает своими чувствами, сосуществуют в мире и гармонии. Церемония преображения происходит в особом огороженном месте — чтобы развиваться, душе необходимо ограничить область своей работы.

Кроме того, этот срединный остров символизирует преодоление противоположных начал, достигающих равновесия в гермафродите. Здесь не только лев и единорог представляют две полярности: на острове живут домашние и дикие животные, которые на последних коврах уже не страшатся друг друга. Двойственность мы находим и в растительности: апельсиновое дерево и колючий падуб женские растения, а каменный дуб и сосна — мужские. Двойственность поддерживается и в ссылках на эстетические восточные и западные модели, и это заставляет нас обратиться к одной из версий о происхождении гобеленов, связанной с оттоманским принцем Джемом. Именно он мечтал о свадьбе Востока и Запада.

Свадьба Востока и Запада

Принято считать, что шпалеры в качестве свадебного подарка получила Клод Ле Вист, дама из знаменитой лионской семьи; потом они оказались в замке Буссак, где их и увидела Жорж Санд. Скорее всего, их около 1500 года соткали фландрские мастера, но, возможно, по более ранним образцам.

В изображениях заметно сильное восточное влияние. И потому считается, что восемь работ, ставших образцами для французских шпалер, были сотканы между 1482 и 1488 годами по заказу принца Джема (в Европе его называли Зизимом), сына Мохаммеда II. Принц очень интересовался тайными науками и мечтал о союзе Креста и Полумесяца, или, как говорил он сам, о свадьбе Востока и Запада. Весьма вероятно, что эскиз гобеленов-образцов был оставлен в замке Бурганеф в Крез, где принца Джема держал в заточении Пьер д’Обюссон, Великий магистр рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского. Не все согласны с этой версией, однако Пьер д’Обюссон, знавший глубокое символическое значение изображений, вполне мог поручить фландрским мастерам выполнить гобелены по эскизу принца Джема, и он же мог потом перевезти шпалеры в замок Буссак.

Серия гобеленов «Дама с единорогом» рассказывает нам о свадьбе души с духом, о небесной иерогамии и наводит на мысль о том, что такое объединение возможно и между людьми, возможно в обществе, и, может быть, сбудется старый александрийский сон об общности мысли между Востоком и Западом.

* * *

Проходят века, но дама и единорог на старинных гобеленах продолжают хранить свою тайну. Тайну замысла, тайну происхождения, тайну символического послания.

В древнем храме; в средневековой рукописной книге; в картинной галерее среди шедевров Возрождения; среди старинных гобеленов, которыми когда-то украшали замки, можно увидеть особенную сцену: «Радуйся, благодатная! Господь с тобою» — архангел Гавриил, подняв руку в благословляющем жесте («Аве, Мария!»), приносит Деве весть, что она станет матерью Христа.

Что испытала Дева Мария в тот миг, когда перед ней появился ангел? Как приняла Весть? Что стоит за немногими ее словами, записанными Евангелистом Лукой: «Как будет это, когда я мужа не знаю?» и «Се, раба Господня; да будет мне по слову твоему»?

В одной картине или иконе средства живописи не дают «развернуть» весь сюжет, и каждый мастер выбирает только одно мгновение. Тем интереснее рассматривать разные «Благовещения» — тогда поза, взгляд, жесты Марии начинают говорить, отражая то, что происходит в ее душе; яснее становится значение деталей. И если бы однажды какой-нибудь ценитель собрал в одной галерее все или хотя бы самые известные «Благовещения» — может быть, мы смогли бы прикоснуться к тайне того мига, когда в жизнь человека входит Сокровенное. Ведь принять в свое сердце Бога, его свет не означает ли принять в сердце мечту, узнать предназначение и решиться исполнить его?

А пока такой галереи нет, попробуем представить ее в своем воображении.

Вот Богородица стоит у колодца. Она наклонилась, чтобы зачерпнуть воды, вдруг услышала голос: «Радуйся, благодатная!» — и оглянулась. Но никого не увидела: архангел Гавриил только летит с небес, он еще не воплотился и незрим для Марии. Это Благовещение у колодца (источника), или Предблаговещение. Литературной основой его стали апокрифы, они рассказывают еще, что Мария, испугавшись и размышляя над смыслом услышанного, вернулась домой. И уже тогда увидела ангела.

Поразительна фигура Богоматери на некоторых иконах и полотнах, изображающих первый миг их встречи. Мария смущена и может закрывать лицо, она полна сомнений, испугана, а иногда и вовсе сидит отвернувшись от ангела, даже подавшись чуть вперед, словно защищаясь от Вести. Словно предвидя, сколько тревог и слез ждет впереди. И разве хватит в ее сердце любви, чтобы стать Богоматерью? Разве хватит ей, такой хрупкой, сил, чтобы защитить Младенца, оградить ото всех опасностей, вырастить? В этом смятении запечатлена Мадонна Сандро Боттичелли: тело — почти дуга, руками она пытается отстраниться от Гавриила: «Я не смогу». А он напряженно, все зная и понимая, смотрит на деву…

Как отличается от этой картины «Благовещение» Фра Анджелико! Его Мария отложила книгу — только что она читала пророчество Исайи о деве, что родит Спасителя, о себе (так свидетельствуют апокрифы; а тип изображения получил название Благовещение с книгой). Она скрестила на груди руки. Она спокойна и тиха, ее сердце освободилось от страха и сомнений, и безграничное доверие Богу и Судьбе наполнило его: «Да будет так…» Она сосредоточилась и вся обратилась в слух, приготовившись к Таинству. В луче уже летит к ней белый голубь, на которого указывает архангел.

Мадонна сидит на залитой светом террасе, за фигурой Гавриила видна ее кровать, закрытая красным пологом. Все эти детали значимы. Символически это сама Богоматерь: в свой внутренний, сокровенный покой, храм своего сердца (сидящей перед храмом изображают Деву Марию русские иконописцы) она готовится принять Бога. И храм этот прекрасен и чист. Ведь только чистое сердце может вместить Сокровенное. Только чистый сердцем человек способен среди множества голосов услышать зов своей Судьбы и, поборов страхи и сомнения, пойти по предназначенному пути. У чудесного сада, который отделен от «дикой» природы оградой и появляется не только у Фра Анджелико, близкая символика: это райский сад, сад души, Мария. Поэтому он тщательно ухожен. И заперт, защищен от всякого хаоса, могущего разрушить и погубить его.

Византийские и русские мастера любили Благовещение с веретеном (некоторые апокрифы рассказывают, что архангел застал Марию за прядением пряжи для завесы в Иерусалимский храм). Оно помогает увидеть не только внутреннее состояние Девы Марии, но и ту роль, для которой она родилась.

Прядение с давних времен считалось священным и приравнивалось к творению. И в сцене Благовещения оно становится символом будущего сотворения тела Иисуса, облечения Духа в материю (у европейских художников об этом же говорит красная кровать Марии). И не могут не вспомниться великие, загадочные богини древности, которые тоже рождали мир, плели нить его жизни, нить судьбы. Нить вечности, соединяющую прошлое с настоящим и будущим. И может быть, Богоматерь, взяв в свои руки веретено, приняла от древних таинственных Великих Матерей заботу обо всех существах на земле… Это было так важно, что на некоторых иконах рядом с Девой Марией появляется служанка, сидящая за ткацким станом.

^{С. Боттичелли. Благовещение. 1489–1490}

^{Благовещение у колодца. Мстера. XIX век}

^{Благовещение. Москва. XV век}

^{Ф. Б. Анджелико. Благовещение. 1430}

^{Р. ван дер Вейден. Благовещение. 1399–1464}

Европейское искусство знало еще одно Благовещение — Благовещение с единорогом. Прекрасный зверь — символ самого сокровенного — доверчиво склоняет голову на колени девы Марии. Архангел Гавриил, охотник, пытается поймать его с помощью четырех собак (это добродетели: милосердие, справедливость, мир, истина). Единорог здесь не только символ чистоты и целомудрия Мадонны, он представляет Иисуса, а значит, как в других, более древних традициях, связывается с Учителями. Помните — мистическую связь с этим необычным существом чувствовал Конфуций… Мы, кажется, открыли новую тропинку в загадочный мир человеческой души, ищущей своего предназначения. И если вы захотите отправиться по этой тропинке в путь, загляните в Музей изобразительных искусств, что на Волхонке, в зал мастеров Северного Возрождения. Там, среди других сокровищ, вы найдете «Благовещение с единорогом». А мне позвольте расстаться с вами, ведь статье давно пора закончиться.

Есть в итальянском городе Падуе крошечная церковь, похожая на шкатулку. Даже не церковь — часовня. Капелла дель Арена — под таким названием вошла она в историю мирового искусства.

Капеллу в Падуе часто называют по имени заказчика — капеллой Скровеньи. Она была заложена в 1303 году на месте римского амфитеатра — «арены», а освящена в 1305 году. Вероятно, к этому времени относятся и фрески. Честолюбивый Энрико решил превратить семейную капеллу в городской храм и расписать все стены фресками, и при этом не меньше как самого знаменитого в те времена итальянского художника. А самым знаменитым тогда был Джотто. Впрочем, не только тогда… Павел Муратов в «Образах Италии» пишет совершенно определенно: «Каждый, кто едет в Италию и, следовательно, любит искусство (кто не любит искусства, тому нечего делать в Италии), обязан видеть эти фрески, особенно фрески Джотто». И добавляет: «Итальянская живопись родилась от Джотто».

Сохранилось немало его произведений, но беда в том, что немногие можно с достоверностью приписать ему. Какие-то из них так «отреставрированы», что первозданный свой облик утеряли, наверное, навсегда. И только капелла на Арене хранит в неприкосновенности целый фресковый ансамбль.

…Мы познакомились с этой чудесной «шкатулкой» чудесным образом: заехав в Падую буквально на одну ночь, мы вышли вечером, часов в восемь, прогуляться и, конечно, не могли не подойти к знаменитой капелле дель Арена — гостиницу выбирали по принципу близости именно к ней. Но не надеялись (время позднее) ни на что. Вдруг увидели открытые ворота, за ними — освещенный домик, оказавшийся кассой музея. На наш безнадежный вопрос: «Когда можно будет посетить церковь?» (из Интернета мы знали, что только по записи заранее) — получили ответ: «Вам придется минут двадцать подождать». И вот после климатической «передержки» в стеклянном предбаннике с просмотром фильма об истории памятника — мы внутри…

Сюжетно роспись посвящена истории Марии и Христа. Сцены расположены последовательно в виде длинных повествовательных циклов, трижды опоясывающих стены и читающихся по часовой стрелке и сверху вниз.

Казалось бы, эта «клеточная» структура росписи должна дать ощущение мелькания, однообразия. Но каждый сюжет создает такое пространство, что при сосредоточенном рассматривании ты видишь только его.

Иногда в литературе можно встретить попытки «оправдания Джотто»: дескать, конечно, на наш вкус это немножко примитивно, но для своего времени это был огромный шаг вперед…

^{Рождение Иисуса.}

^{Что создает это ощущение тихого счастья — нежный изгиб тела Богоматери, усталая поза Иосифа, удивленные спины пастухов, молитва ангелов?.. Или даже бесхитростная доверчивость овечек?}

^{Оплакивание Христа.}

^{Скорбь, боль, растерянность — не только в лицах и позах людей. Скорбят и плачут ангелы, и почему-то их отчаяние трогает особенно.}

^{Фрагмент фрески «Последний суд».}

^{По мысли заказчика Энрико Скровеньи, капелла должна была быть не только усыпальницей, но и искупительным даром, которым сын пытался замолить грехи своего отца, Реджинальдо Скровеньи. Тот был ростовщиком, а ростовщичество в Средние века считалось смертным грехом. Данте помещает Реджинальдо в седьмом кругу ада. Джотто не считал богатство предосудительным. На одной из фресок капеллы он изобразил Энрико Скровеньи с моделью капеллы в руках. Трое святых благосклонно принимают этот дар.}

У Джотто впервые в европейском искусстве появились глубина, объем, пространство, движение. В его образах нет средневековой условности и отвлеченности, но нет и позднеренессансного и — того пуще — современного «разнообразия». На его фресках — только один человек, плотный, коренастый, плоть от плоти тех крестьян и ремесленников, среди которых жил художник. Но в то же время это сам Человек с его горестями и радостями, с гневом и надеждой, отчаянием и мольбой… Как будто единая человеческая душа со всеми своими проявлениями нашла свое воплощение в разных, но столь похожих телах. Джотто не сбивает нас суетой подробностей, случайными «реалистичными» деталями. Его волнует не врЕменное и не вневременнОе, он отображает глубокое душевное состояние своих героев — эту вдумчивую остановку на пути из прошлого в будущее. Как он делает это при такой скудости выразительных средств — цвет, композиция, поза, поворот головы, светотени?.. Как он это делает?! «Живопись Джотто похожа на богослужение», — пишет Муратов.

Велика художественная заслуга этого мастера. Но все же, пожалуй, важнее то, что он вернул нам человека и его «здесь и сейчас».

Эзотерическое толкование одного из самых известных в мире произведений искусства не будет казаться лишь плодом фантазии, если рассматривать его в том ключе, который использовал сам художник (мы знаем его под именем Сандро Боттичелли), в столь прекрасной форме изобразив путь души на Земле.

Здесь я хотел бы предпослать дальнейшему рассказу небольшое предисловие и посвятить его необыкновенному гуманистическому движению, смысл которого, к сожалению, до сих пор очень сложно понять ученым с европейским складом ума. Это предисловие поможет нам увидеть те новые подходы к толкованию истории, которые возникают на рубеже XXI века.

Давайте будем исходить из того, что наши представления о событиях прошлого, событиях, которые мы знаем достаточно хорошо и считаем «историческими», хотя и основаны на реальных фактах, но все же опираются на исследования и более или менее общепринятые подходы ученых, ставящих перед собой, прежде всего, образовательные цели. Ведь, согласно современным критериям, то, что не преподают в школах или институтах, историей называть нельзя.

До середины XX века была принята следующая хронология недавнего прошлого западной цивилизации:

а) Античный период — с VI века до н. э. по V век н. э. Эпоха завершилась крушением Римской империи.

б) Эпоха Средневековья — с V–VI веков н. э. по XV век. Одни считают, что ее конец совпал с захватом Османской империей Константинополя, другие — что ее последним событием было открытие Америки Христофором Колумбом.

в) Новое время — с конца Средневековья до XVIII века, ознаменованного Французской революцией.

г) Новейшее время — с XVIII века по сегодняшний день.

Очевидно, что такое деление не исключает существования других более или менее обоснованных теорий, но каждую из них также вполне возможно оспорить.

Сейчас появляются новые подходы, согласно которым Средневековье ограничивается так называемым «Ранним Средневековьем», конец которого приходится на эпоху Крестовых походов — примерно XII век н. э. Эта точка зрения помогла бы нам лучше понять «Новое» время и извлекла бы из тьмы средних веков столь важные события, как, например, появление готического стиля в искусстве — стыка прикладной науки и наследия античного мира.

Это подход гораздо более гибкий и разносторонний, чем предыдущий, ведь Европа — прародительница сегодняшней формы культуры — не всегда руководствовалась одними и теми же принципами. Например, жители Иберийского полуострова не знали Раннего Средневековья, поскольку мавры, завоевавшие полуостров в VIII веке, поддерживали сравнительно высокий уровень жизни и культуры. А Византийская империя, оказывавшая влияние на итальянский полуостров и граничившая с Грецией, сохраняла особую форму, характерную для «античного периода», вплоть до XIV–XV веков.

Именно в этой стране начинается эпоха Возрождения, которая ярче всего проявилась на севере современной Италии благодаря поддержке некоторых византийских музеев и библиотек, благодаря связям с более развитой арабской культурой, чудесным образом сохранившей фрагменты рукописей Александрийской библиотеки в копиях и переводах.

В эпоху Возрождения на почве культуры Флоренции и Венеции вновь родилась Платоновская академия, влияние которой распространялось до самого Рима. Ее задача, точно так же как и работа предшественников Академии — тамплиеров, катаров и других исследовательских направлений, — состояла в том, чтобы, вновь обратившись к мудрости Платона и Пифагора, к Гомеру и Вергилию, способствовать возвращению к миру, устремленному вверх, к духовному, и новому расцвету эзотеризма. По современным гипотезам, тот, чье имя могло бы звучать как Cristo-Phoros-Columba (что в переводе означает «Тот, кто ведет к Христу и Свету Святого Духа»), известный нам как Христофор Колумб, вел свою карраку[1] и каравеллы под парусами с крестами тамплиеров по картам времен Птолемеев и римлян морскими путями, уже давно известными всем Посвященным подобных Братств. Копию такой карты XV века нашли в музее Топкапи современного Стамбула, и мы знаем ее как «Карту Пири Рейса[2]» — на ней изображена не только Америка, но даже… Антарктида!

Именно в эту удивительную историческую пору во Флоренции в 1444 году рождается Алессандро Боттичелли, чья настоящая фамилия — Филипепи. О его детстве почти ничего не известно, но похоже, что имя, завоевавшее славу, Алессандро взял от одного ювелира, у которого, по обычаю того времени, сначала работал как подмастерье.

В культурной жизни той эпохи шла борьба между могущественными аристотелистами — «Схоластика» Аристотеля, смешанная с идеями христианства, довлела в немногочисленных школах, сумевших выжить в Средние века, — и «академистами», которые вдохновлялись античными авторами, особенно Платоном, но которым удалось получить полное собрание его сочинений только в 1477 г. стараниями Марсилио Фичино и благодаря меценатской помощи Козимо Медичи. Как писал Ауэрбах, уже одно это событие «помогло придать миру новый облик». Действительно, с XIII века мир начал меняться таким образом, что, согласуясь с законом циклов, его устройство становилось похожим на античное. Подобного западный человек не видел с тех пор, как был отдан приказ закрыть Академию Платона, с тех пор, как сгорела Александрийская библиотека и святой Кирилл велел казнить неоплатоника Ипатию из Александрии (перед тем как сжечь «язычницу», толпа буквально растерзала ее морскими ракушками). В ту страшную эпоху накануне Средневековья 18 упряжек волов рушили одну за одной колонны Серапеума, а в это время внутри здания гибли врачи и жрецы Бога-целителя…

И все же, поскольку мы вынуждены в рамках одной статьи описать духовные и психологические корни Боттичелли, вернемся к главной теме.

«Весна» — это картина размером 203×314 см, написанная маслом и темперой. Оригинал ее хранится в галерее Уффици города Флоренция, Италия; она висит рядом с картиной того же автора «Рождение Венеры» — историки называют ее вершиной живописного творения неоплатонизма Ренессанса.

«Весна» была написана, по разным данным, в 1477 или в начале 1478 года, и ее приобрел Лоренцо ди Пьеро Франческо Медичи, первый сын Лоренцо Великолепного. Дальнейшая история картины теряется. Ее автор умер в 1515 году, уже в старости, после множества трудностей, выпавших на его долю и вынудивших поддерживать дружественные отношения с папой Сикстом IV и с Савонаролой.

Но в описях Медичи изображение появляется лишь в 1638 году. В то время о нем говорится как о некой «детали убранства» (обрамлении? части деревянной резной стены?).

Мы не знаем, почему Боттичелли написал «Весну» на дереве, а «Венеру» — на холсте. Речь зашла о «Рождении Венеры», потому что она является в некотором роде продолжением картины, которую мы обсуждаем в этой статье; даже хронологически «Венера» была написана на год позже. Оба произведения прошли целыми и невредимыми буквально через огонь и воду и с 1815 г. по сей день хранятся в Уффици. Интересно также, что о них не было ни одного упоминания вплоть до XIX века. Но с тех самых пор картины, особенно «Весна», привлекли к себе немалый интерес со стороны исследователей, ведь в изученных документах, которые удалось найти после 1945 г., «Весну» называют синтезом всего неоплатонического движения, всколыхнувшего итальянское Возрождение. Некоторые исследователи говорят, что Фичино в письме призывает своего преданного ученика Боттичелли отразить в картине свой гороскоп, где присутствует астрологическое соединение Венеры и Меркурия. Даже говорится о том, что в произведении сокрыт смысл инициатических «Мистерий», вновь найденный платонистами, вероятно, имевшими доступ к тем книгам и традиционным источникам, которые в условиях острой религиозной борьбы и постоянной охоты на ведьм пытались уничтожить Реформация и Контрреформация.

Овидий описывает в одном тексте, как холодный ветер Зефир похитил нимфу Хлорис; сбежав от него, нимфа превратилась в богиню цветов и назвала себя Флора, или Венера-Гармония. В этом фрагменте мы встречаем почти все — от Эроса и магического превращения при помощи Граций до remeatio, или возвращения к предвечному духовному состоянию, которому покровительствует Меркурий орфиков, сопровождая души после смерти и приводя их к Экстазу в Трансцендентном Божественном мире. И сюжет самой картины очень близок к тексту античного поэта.

Наконец, на основе итальянских источников, вполне заслуживающих доверия, мы приходим к следующему эзотерическому толкованию картины.

Полотно можно разделить на две части, а в центре его царит Венера-Мать, Богиня Любви. С правого края мы видим голубого оттенка образ ветра Зефира, который пытается схватить нимфу Хлорис. Ее преследует и пленяет сила Любви — и, оживленная Любовью, она рождает цветы; под влиянием этой новой силы Хлорис превращается во Флору — Красоту, Великолепие. Зефир в данном случае может соответствовать Карме, которая непреклонно подталкивает Душу к воплощению в проявленном мире, изображенному в виде персикового сада. Имя Хлорис происходит от белого цвета и символизирует чистую Душу… но также и холод зимы. Семя будет томиться в замерзшей земле, подобно Душе, заключенной в физическом теле и утратившей свою божественную сущность.

Весна — это Флора. Это та же душа (единый сюжет картины развивается справа налево), но она уже расцвела и в своем великом изобилии дарит цветы, которыми полны ее руки. Это Душа человека, пробудившаяся к Духовному Свету. Не будем забывать, что, согласно алхимикам, весна — самое благоприятное время года для начала Великого Делания — превращения Свинца в Духовное Золото.

На другой стороне полотна мы видим трех Граций, которых благословляет Венера. Богиня Любви находится в центре, возвышаясь над прошлым, настоящим и будущим; она является центральной осью всего произведения. Это Платоническая Любовь, которая царит над всем проявленным и обретает разные формы в зависимости от потребности и уровня сознания человека. В этом «Раю» Венера занимает то же место, где, согласно Библии, находится древо познания добра и зла.

Что касается трех Граций, то справа стоит Пульчритудо, или Красота, Великолепие, в центре — Каститас, или Чистота, Целомудрие, а слева — Волюпта, или Наслаждение, Блаженство. Блаженство и Целомудрие соединяются в Красоте, но каждая своим особым образом являет собой Красоту, которая в платоновском понимании представляется одной из форм Блаженства, другая форма которого — Этика. На картине Волюпта смотрит исключительно на Пульчритудо, ведь все красивое дарует своего рода наслаждение, и это одна из возможностей, которые Венера предлагает Душе-весне.

Каститас, Целомудрие, красива, как и другие Грации, но с небес в центре картины в нее метит своей огненной стрелой Эрос с завязанными глазами. Эрос находится там, ибо по словам Гесиода, он является самым древним из всех богов. Это Великая Сила, которая привела в движение все в мире (не надо забывать, что в Мистериях все, что происходит во Вселенной, Макрокосме, можно перенести на Человека, Микрокосм).

^{С. Боттичелли. Весна}

Каститас, воспламененная этой Силой Любви, поворачивается спиной к миру (или к тому, кто смотрит на картину) и обращает свой взгляд к богу Гермесу-Меркурию, Учителю Мудрости — сведущему в Сокровенных Таинствах — тому, кто разгоняет темные тучи невежества магическим кадуцеем, состоящим из центрального жезла Могущества Магов и двух змей (в данном случае в облике алхимических драконов) — двух взаимодополняющих сил, которые приводят мир в движение и представляют собой белое и черное, женское и мужское начало.

Разумеется, что Цветущая Душа, или Весна, отвергнет наслаждение и изберет путь целомудрия, и это приведет ее к смерти того, что проявлено, к Великой Мудрости. К тому, что на Востоке называется Нирвана.

Таков этот Цикл Души, представленный в инициатическом ключе и отраженный в этом чудесном живописном произведении, где все наполнено красотой, чистотой, светом и любовью. То же можно сказать и о «Рождении Венеры», где Магическая Раковина — это ее корабль без весел и штурвала, корабль, на котором веками отправлялись в свой путь пилигримы Компостелы к тем же морским берегам. Ветер развевает ее длинные ангельские кудри, а она застенчиво собирает их, надеясь, что они укроют ее покрывалом проявленного.

* * *

Автор статьи благодарит за плодотворное сотрудничество представителей «Нового Акрополя» Италии профессора Этторе Реалини и Эльбу Техеда.

Было бы очень полезно, если бы во всем мире работали сообща те, кто способен осмысливать культурное наследие, которым мы обладаем, и передавать новым поколениям культуру, очищенную от ненависти и сепаратизма, культуру, которая поможет создать новый и лучший мир.

Утонувшая в сугробах фламандская деревушка. Зимняя графика деревьев — ярких и ажурных на фоне неба. На льду замерзшей реки беззаботные человечки катаются на коньках, прогуливаются, играют во что-то, оживленно беседуют. За домами открываются заснеженные просторы, то тут, то там торчат из снега невысокие деревца, и далеко-далеко на горизонте едва видны высокие крыши города… Умиротворением и беззаботностью веет ото всей картины — словно это какое-нибудь фламандское «воскресенье», долгожданный отдых от трудов.

Брейгель Старший, как никто другой из фламандских художников, сочетал в себе талант пейзажиста и талант миниатюриста. Страсть к пейзажу пробудила в нем Италия, путешествуя по которой он влюблялся в ее пронизанную светом природу и постигал идеи и эстетику Высокого Возрождения; страсть к детали воспитала родная Фландрия, и каждый квадратный сантиметр каждой его работы живет как самостоятельная, выписанная с невероятной тщательностью миниатюра. Ландшафтное величие мироздания — и пестрая мозаика человеческих фигур…

Но Брейгеля интересно не только рассматривать, а еще и читать: не оставивший ни одного трактата, ни одного письма, даже завещания, своим философским посланием художник сделал картины. Неслучайно каждую из них называют назиданием, нравоучением, притчей.

«Пейзаж с конькобежцами и ловушкой для птиц» — так называется эта маленькая, выдержанная в изысканной жемчужной гамме картина, написанная им незадолго до смерти, в 1565 году. Она пользовалась особенной популярностью, и сегодня известно 127 ее копий, 45 из которых принадлежат кисти Брейгеля Младшего, сына художника.

Пейзаж с ловушкой для птиц… Где же ловушка? Признаться, не сразу узнаешь ее в этой тяжелой двери, чуть поднятой над землей, — под ней щедро рассыпано зерно, а вокруг суетятся такие же, как люди, беззаботные птицы. А где же птицелов? Вряд ли среди этих человечков в ярких одеждах: почти все они отвернулись от нас, каждый увлечен чем-то своим, погружен в свое… Где же тогда птицелов? В безмятежную музыку зимнего дня вливается нотка тревоги. А может быть, он ждет своего момента за этими деревьями на переднем плане? Там, где находимся мы, зрители, наблюдатели? А если теперь перевести взгляд с птиц вновь на реку? Не за этими ли человечками мы на самом деле наблюдаем? Ведь Питер Шутник (так прозвали Брейгеля современники) запечатлел пейзаж с высокой точки зрения, зачем-то поднял нас над происходящим, и мы не можем «войти» в картину, шагнуть на лед, словно знаем, заметили что-то такое, чего не хотят видеть конькобежцы…

Брейгель не раз писал реку, по которой люди — кто скользит, кто идет, кто падает и встает, а кто и остановился. Не раз писал реку человеческой жизни. Однако в каждой картине этот символ обретает новый смысл. Здесь река — западня, ловушка: в любой миг лед может треснуть, и легкомысленные фигурки не успеют спастись… Жизнь человека хрупка и эфемерна. Как и жизнь птиц, не подозревающих о ловушке. Еще одно подтверждение этой мысли находят в изображении птиц и людей на первом плане: они почти не отличаются своими размерами.

На некоторых копиях «Ловушки для птиц» у одного из домиков можно разглядеть Иосифа, запрягающего ослика. Никто не замечает его. К священной истории, творящейся здесь и сейчас, обыватели остаются равнодушны…

«Во всех работах нашего Брейгеля таится больше, чем изображено», — говорил Абрахам Ортелий, нидерландский географ и друг художника. Брейгель противоречив — средневековый скептицизм и ренессансная вера в человека, фантастика и реалистическая подробность, нравоучение и любовь к жизни тесно сплелись в его творчестве, но кажется, что где-то там, за первыми понятными смысловыми пластами, все противоположности сходятся…

О жизни критянина Доменико Теотокопули, художника, покорившего испанский Толедо под именем Эль Греко, то есть Грек, почти не осталось свидетельств. «Сумасбродства» его характера и странная живописная манера поражали многих и заставляли браться за перо — но сохранилось лишь несколько писем. В одном из них есть такие строки: «…погода была прекрасной, нежно светило весеннее солнце. Оно всему дарило радость, и город выглядел празднично. Каково же было мое удивление, когда я вошел в мастерскую Эль Греко и увидел, что ставни на окнах закрыты, и поэтому было трудно разглядеть, что находилось вокруг. Сам Эль Греко сидел на табуретке, ничем не занимаясь, но бодрствуя. Он не захотел выйти со мной, поскольку, по его словам, солнечный свет мешал его внутреннему свету…» О Доменико-человеке почти не осталось свидетельств, только отголоски: что жил на широкую ногу, держал богатейшую библиотеку, читал многих философов и еще судился с заказчиками (его любили, а чаще не понимали), умер почти в нищете, — словно тонкие лучи дневного света пробиваются сквозь щели в «закрытых ставнях» его жизни. Но не отвлекают от главного — от внутреннего света, которым наполнены картины художника Эль Греко. Особенно портреты.

^{Эль Греко. Портрет кавалера с рукой на груди}

В них нет пейзажей, открывающихся за спиной портретируемого, нет обилия деталей, которые притягивают любопытный глаз. Даже имя героя часто остается «за скобками». Потому что все это помешало бы увидеть лицо. И глаза, глубокие, темные, смотрящие прямо на тебя. От них трудно оторваться, а если и заставишь себя, то чтобы увидеть жест — и снова остановиться в раздумье.

Таков «Портрет кавалера с рукой на груди» (1577–1579), написанный мастером вскоре после его переезда в Толедо. Этот портрет признают одним из лучших в испанской живописи XVI века. Чужестранец Эль Греко создал «яркие изображения испанской жизни и истории», в которых запечатлены «подлинные живые существа, соединяющие в себе все, чем надлежит восхищаться в нашем народе, все героическое и неукротимое, с теми противоположными свойствами, которые не могут не быть отражены, не разрушив саму его сущность» (А. Сеговия). Аристократы из древних фамилий Толедо стали подлинными героями Эль Греко, он увидел их внутренний свет — их благородство и достоинство, верность долгу, ум, изысканность манер, мужество, внешнюю сдержанность и внутренний порыв, силу сердца, которое знает, ради чего живет и умирает…

День за днем останавливаются напротив неизвестного идальго посетители галереи Прадо, удивленные, со словами: «Как живой…» Кто он, этот рыцарь? Почему с такой искренностью открывает свое сердце? Почему так притягивают его глаза? И этот жест клятвы? И рукоять шпаги?.. Может быть, из этих вопросов родилась легенда, что изображенный на портрете — другой великий испанец: Мигель де Сервантес. Воин и писатель, поведавший миру историю рыцаря печального образа, которому был дан тот же божественный дар, что Эль Греко, — видеть людей такими, какими они должны быть, видеть их внутренний свет…

Как-то в своей речи софист Продик из Кеоса, друг Сократа и Платона, рассказал такую аллегорическую историю: когда совсем еще юный Геракл (Геркулес) сидел на распутье и размышлял, какую дорогу выбрать, к нему подошли две женщины — Изнеженность и Добродетель. Изнеженность рисовала ему картины полной удовольствий жизни, Добродетель указывала на тяжелый путь служения людям и испытаний, ведущий к бессмертию и славе. Юный герой сознательно отверг легкий путь. С тех пор в языке появилось крылатое выражение «Геркулес на распутье» — так говорят о человеке, оказавшемся перед трудным нравственным выбором, от которого зависит вся его дальнейшая судьба. А в живописи появился сюжет, к которому не раз обращались художники Возрождения да и более поздних эпох.

Так, две его трактовки появились почти одновременно — около 1505 года, и конечно же в Италии. «Сон рыцаря» — такое название дал своей маленькой картине, выполненной для Сципиона Боргезе, 22-летний Рафаэль; «Геркулеса на распутье» написал один из мастеров сиенской школы.

Главной фигурой у Рафаэля стал, правда, не Геркулес, а полководец Сципион Африканский. Возможно, дело здесь не только в сходстве имен заказчика и римского героя — Рафаэлю (как и его современникам), скорее всего, был известен «Сон Сципиона», часть шестой книги Цицерона «О государстве»: юный Сципион созерцает во сне девять сфер космоса, находящихся в гармоничной пропорции по отношению друг к другу, и слышит музыку сфер, а также видит, как бессмертные души людей покидают тела и потом вновь воплощаются. Сиенский мастер возвращается к образу Геркулеса, однако оставляет его, по примеру Рафаэля, погруженным в сон (необычное для этого сюжета решение). Оба юноши грезят, и во сне им приходится делать непростой выбор.

По обе стороны от героев симметрично друг другу изображены две женские фигуры. У Рафаэля это богини Афина и Афродита. На картине сиенского мастера в мифологическую тему вплелись мотивы из христианской иконографии и светских произведений конца Средневековья, и потому Геркулесу являются Добродетель и Грех. Добродетель узнается по головному убору монахини, она стоит по правую руку от юноши (как и Афина Рафаэля — символика правой стороны) и указывает на каменистую тропу, тянущуюся меж мрачных скал и сухих, искореженных деревьев. Однако этот путь ведет в цветущий сад, где бьет фонтан — источник жизни, а дамы и кавалеры ведут беседы или предаются философским размышлениям. Дорога Греха соблазняет своей легкостью и кажущейся красотой: она утопает в цветах и зелени и ведет в тенистый сад, где по дорожкам ходят ручные олени и где тоже бьет фонтан — любви и чувственных наслаждений. Влюбленные пьют воду из него, но она не утоляет, а только разжигает их страсть…

У Рафаэля Афина и Афродита тоже зовут Сципиона на два разных пути — путь мудрости и внутренних сражений (меч и книга в руках Афины) ведет круто вверх, и по нему уже устремились вперед всадники; путь спокойствия и любви (цветок Афродиты) ведет в долину, залитую безмятежным светом… Оба героя спят, однако на выбор, который они делают, отчасти указывает их поза: оба склоняются в сторону Афины-Добродетели.

^{Рафаэль. Сон рыцаря. Ок. 1505}

^{Умбрийско-сиенский мастер. Геркулес на распутье между Добродетелью и Грехом. Ок. 1505}

В 1570-х годах Паоло Веронезе на своей картине обозначил выбор Геркулеса много яснее: тот пытается в объятиях Добродетели найти защиту от преследований Порока.

Спустя два века к этому сюжету обратился другой итальянец, Помпео Батони. Его герой погружен в глубокое раздумье, он никак не решится сделать выбор между наслаждением и долгом и даже склоняется к первому: художник объединяет Геркулеса и Афродиту, заключая их фигуры в классический треугольник; шаловливый Амурчик, не теряя времени, уже тащит куда-то палицу героя, однако стоящая напротив Афина напоминает Геркулесу о его миссии, указывая на гору.

А известная немецкая художница Ангелика Кауфманн, одна из образованнейших дам своего времени, у которой заказывали портреты даже Павел I и Екатерина II, которой сам Гете посвящал стихи, перенесла этот сюжет «на себя». В 1775 году она написала «Автопортрет на распутье между Живописью и Музыкой»: юная девушка не отрываясь смотрит на Музыку, путь певицы влечет ее, ведь у Ангелики не только дар художницы, но и прекрасный слух и голос, но… В те времена путь певицы считался греховным, отец девушки видел ее художницей, и Ангелика делает свой выбор: Живопись поведет ее к Храму искусств, виднеющемуся на вершине.

^{П. Веронезе. Геркулес на распутье. Ок. 1570}

^{П. Батони. Геркулес на распутье. 1765}

^{А. Кауфманн. Автопортрет на распутье между Музыкой и Живописью. 1775}

Меняются эпохи, меняется жизнь, но во все времена вопрос судьбоносного выбора неизменно встает перед каждым человеком. И Геркулес вновь останавливается на распутье… Один из Арканов Таро, символов, пришедших к нам из Древнего Египта, представляет жреца — он стоит у начала двух дорог, и две женские фигуры зовут его каждая на свой путь — он должен выбрать путь духа или путь материи, путь высшего, эзотерического или путь низшего, экзотерического. Жрец находится на распутье и, в ожидании помощи, сопротивляется искушению… Нет ли связи между этим Арканом и сюжетом «Геркулес на распутье»?..

^{Аркан Таро}

Осенью 1593 года голландец Каролус Клузиус, ботаник Лейденского университета, закопал в землю университетского сада несколько луковиц, которые ему подарил австрийский посол в Турции. На следующий год Клузиус любовался необыкновенными яркими цветами. Это были тюльпаны. Они так очаровали голландцев, что через некоторое время их маленькая страна превратилась в цветущий сад — страсть к садоводству охватила всех от мала до велика. Это в самом деле была страсть: за одну только луковицу тюльпана новой редкой окраски самый расчетливый бюргер мог заложить свой дом!

Желая запечатлеть диковинные цветы, привезенные из Нового Света, или прекрасные образцы, выведенные в своих садах, голландцы обращались к художникам. И нередко богатый вельможа хвастался перед гостями не только коллекцией картин, скульптур, старинных монет и разных диковин, но и коллекцией цветов из своего сада, нарисованных в особом альбоме.

Первыми среди обожателей цветов были художники. Разве могло быть иначе с людьми, чьи сердца живут красотой и чьи руки, с помощью кисти и красок, умеют передать эту красоту на холсте? Именно в это время, в 1600-е годы, родился цветочный натюрморт (не только цветочный, голландцы стали рисовать весь предметный мир, окружающий человека; но об этом в другой раз). Пышные букеты в редких и драгоценных или простых вазах, с бабочками и стрекозками, спрятавшимися среди лепестков… Нежные цветки, изображенные на холсте, будто только что сорваны и еще не утратили своей свежести, ярких красок и даже, кажется, своего аромата!

Венок Яна Брейгеля Бархатного (1568–1625) очаровывает зрителя уже 390 лет. С какой любовью и с каким тщанием выписан каждый лепесток и каждый завиток! Правда, такой венок нельзя было сплести: цветы, из которых он составлен, цветут в разное время — одни в начале лета, другие в конце, третьи весной. Но важнее правдоподобия для голландского живописца XVII века была красота, и художники много часов проводили, рисуя с натуры отдельные цветы в разных ракурсах и при разном освещении, а когда получали заказ, пользуясь этими рисунками, составляли свои букеты. Амстердамский живописец Ян ван Хейсум (1682–1749), например, каждое лето проводил в Харлеме, тогдашнем центре цветоводства, и не раз дожидался смены сезонов, чтобы написать желаемый цветок. А однажды, рисуя натюрморт с желтой розой, ждал, пока она зацветет, почти целый год!

^{Я. ван Хейсум. Ваза с цветами}

^{Я. Брейгель. Натюрморт с венком из цветов. 1618}

И конечно же голландцы обращались к цветочной символике. Их картины можно читать, как книгу. Свои цветы Ян Брейгель нарисовал вместе с золотой чашей, драгоценными украшениями и золотыми монетами. Кто-то найдет в этой картине отражение любви голландцев ко всему, что наполняет жизнь радостью, дарит удовольствия. Кто-то увидит параллель «драгоценное — к драгоценному». Кто-то вспомнит, что белые цветы — символ чистоты и непорочности, красные, особенно роза, — мученичества, голубые и синие — неба, а скромные маленькие цветочки — главной добродетели верующего, смирения. А кто-то будет просто любоваться такой красотой, ведь натюрморт предполагает самые разные толкования и даже их отсутствие. Сам Брейгель, исполнив для кардинала Федерико Борромео этот натюрморт, писал так: «…теперь Вашей чести судить, превосходят ли цветы золото и драгоценности или нет». Что решил кардинал, угадать нетрудно, ведь он был страстным любителем цветов и именно он ввел новый иконографический образ Мадонны, окруженной гирляндой из цветов.

Цветы — улыбка Бога, щедрый дар и свидетельство его любви. Поэтому, наверное, они привлекают к себе самых разных художников, а у цветов в раме всегда останавливаются посетители картинных галерей.

Представьте на минуточку, дорогой читатель, что вы в уютной венской кофейне, в 1745 году, сидите у дальнего окошка и пьете чудесный шоколад.

Мимо столиков ходит очаровательная девушка. Ее зовут Анна Бальтауф. Отец Анны — обедневший дворянин, и поэтому ей приходится продавать здесь шоколад. Она разносит посетителям необыкновенно вкусный напиток, о котором в Вене столько разговоров, и кажется, будто не замечает ничего вокруг, кроме своего подноса. Так она скромна.

На Анне серебристо-серая юбка, золотистый корсаж, сияющий белизной фартук (еще не распрямились его складки, ведь он только что вынут из бельевого ящика), тонкая белая косынка, а шелковый чепчик, будь вы восторженный поэт, наверняка сравнили бы с лепестком розы… Девушка сама как роза — нежна, свежа, грациозна. Да к тому же все в ней исполнено благородства и достоинства.

Но вот дверь открылась, и в кофейню вошел молодой человек. Это князь Дитрихштайн, с недавнего времени он каждый день приходит сюда, чтобы отведать горячего шоколада. И каждый день юная шоколадница ставит перед ним на стол маленький поднос: фарфоровую чашку с ароматным напитком и стакан воды… И вы, конечно, догадываетесь, что тут должна быть какая-то романтическая история!

Князь и вправду влюблен: он заглянул сюда однажды попробовать новое лакомство — и был покорен. Не шоколадом, а шоколадницей. И теперь не проходит дня, чтобы он не зашел в кофейню к Анне.

Несмотря на протесты семьи и всего двора Дитрихштайн возьмет Анну в жены и в качестве свадебного подарка закажет у известного швейцарского художника Жана Этьена Лиотара ее портрет. Тот запечатлеет девушку в костюме официантки XVIII века и в нежных, светлых, сияющих красках пастели передаст трогательную историю любви с первого взгляда…

Но это, скорее всего, легенда, родившаяся после того, как «Шоколадница» нашла свое место в Дрезденской картинной галерее. И возможно, на самом деле все было чуточку иначе. Свою шоколадницу Лиотар увидел на аудиенции у австрийской императрицы Марии Терезии, которая заказала ему свой портрет. К ней, сидящей у столика, подошла девушка с маленьким изящным подносом, на котором стояли стакан воды и чашка драгоценного майсенского фарфора. Девушка была так хороша, что художнику очень захотелось ее нарисовать.

И после того как были написаны портреты Марии Терезии, ее супруга и детей, портреты придворных, в его мастерской появилась юная красавица, доверенная камеристка Марии Терезии.

^{Ж. Э. Лиотар. Шоколадница. Ок. 1743–1745}

Лиотар создал не портрет, а скорее жанровую сценку. Он изобразил девушку такой, какой увидел ее в первый раз, — сосредоточенно прошедшей мимо него со своим подносом, в расцвете юной и чистой красоты. Лучшие, светозарные краски нашел он, чтобы передать прелесть ее лица с чуть вздернутым носиком, мягкой линией подбородка и глазами, прикрытыми тенью густых ресниц. Все сияет, переливается неисчислимыми оттенками золотистых, серо-голубоватых и нежно-розовых тонов, лучится радостью жизни…

Позднее девушка стала женой Иосифа Венцеля Лихтенштейна, владельца маленького княжества, что устроилось между Швейцарией и Австрией. А Лиотар, создав 400 пастелей и масляных картин, множество рисунков, миниатюр, для большинства ценителей и любителей искусства навсегда остался прежде всего создателем «Шоколадницы».

Не раз в истории искусства скульпторы и художники обращались к теме времен года, создавая их аллегории. Четыре человеческие фигуры, по отдельности и вместе, изображаются с атрибутами, которые помогают угадать, кто это — Весна, Лето, Осень, а может быть, Зима? И уловить их характер — такой, каким увидел его и захотел передать художник.

Воплощением зимы чаще всего становится старик с длинной белой бородой, укутанный во что-то теплое, часто греющий руки над костром или очагом. А как же еще рассказать о морозной зиме, когда холод пробирает до костей, а метель хочет сбить с ног и швыряет в лицо колючие снежинки и когда единственным спасением становится огонь, у которого можно согреться? Образ старика тоже неслучаен. Зима, когда близится конец годового цикла и природа погружается в долгий сон, соотносится с закатом жизни, ее угасанием, когда пора подводить итоги пройденному пути… А белая борода, знак опыта и мудрости, почему-то так напоминает новогоднего старика — Деда Мороза или Санту!.. Среди других, тоже часто появляющихся аллегорий зимы — мальчик, греющий руки у костра, или ангелочек-путти, пытающийся спастись от холода.

^{М. Э. Фальконе. Зима}

У Мориса Этьена Фальконе совершенно другая Зима. Скульптор изваял из белого мрамора прекрасную девушку. Она не дрожит от холода, не кутается в теплую шубку. Грациозная и изящная, босоногая, своим обликом она больше похожа на вечно юных греческих богинь, античные скульптуры которых так восхищали мастера. И только расколовшаяся чаша у ее ног (замерзшей воде стало в ней тесно) и сосульки вокруг подножия, на котором начертаны зимние знаки Зодиака, напоминают, что перед нами Зима… Краем своей длинной накидки она укрывает цветы, и кажется, что сейчас, в этот самый миг, во всем мире есть только заботливая богиня зимы, с улыбкой глядящая на цветы, и эти нежные питомцы теплых дней, в знак благодарности целующие ее платье… И уже не ежишься, потому что сейчас холодно, и неуютно, и короткие дни, и не вернуть того, что было. А благодаришь Зимнюю Деву за то, что так трепетно и с такой любовью бережет она в своем волшебном саду до весны все живое. И в холодных сугробах видишь край ее белой накидки, спасающей от стужи…

«Это, может быть, самая лучшая вещь, какую я мог сделать, и я смею думать, что она хороша», — писал скульптор, завершив работу, которую начал еще во Франции (аллегорическая скульптура зимы делалась по заказу мадам Помпадур для Ботанического сада Малого Трианона в Версале). Был 1771 год, Фальконе жил и творил уже в России, куда уехал по приглашению Екатерины II.

«Зиму» установили в царскосельском Гроте, и тот, словно ожидая именно этого мгновения, превратился в ее музей. В 1796 году, после смерти Екатерины, полюбившуюся ему «зимнюю деву» Павел I увез в Гатчину, где она украсила Белый зал. Незадолго до Великой Отечественной войны «Зиму» передали в Эрмитаж. Там, среди тысяч других шедевров, ее, быть может, непросто заметить… Но сейчас ее время, и она столько может нам рассказать о зиме.

21 января 1818 года немецкий художник-романтик Каспар Давид Фридрих удивил всех. Уже немолодой и одинокий, чувствовавший себя самим собой только наедине с природой, обычно замкнутый, даже резкий и только в обществе самых близких друзей становившийся заразительно веселым и сердечным, он неожиданно женился на Каролине Боммер.

«Как много изменилось в моей жизни, когда я перешел от „Я“ к „Мы“! — восклицал Фридрих в одном из писем. — Мой старый, простой дом стал совершенно неузнаваемым, чистым и уютным, и я не могу нарадоваться этому». Изменился не только дом. Всегда веселая Каролина, которую никто никогда не видел в плохом настроении, удивительно умела успокоить вспыльчивого и импульсивного художника.

Счастье в любви принесло счастье и в творчестве: 1818 год стал одним из самых плодотворных в жизни Фридриха. Он создал 28 новых картин, среди них хранящаяся в Эрмитаже работа «На паруснике».

Легкий корабль плывет по морю. На его носу устроились мужчина и женщина, они держатся за руки, и взгляды их устремлены к горизонту, где уже показались шпили и дома города… Эта картина была написана сразу после свадебного путешествия супругов Фридрих на остров Рюген в Балтийском море, который так любил художник. И потому ее рассматривают как редчайший в его творчестве случай отражения конкретного события, а в фигурах видят романтизированные портреты Фридриха и Каролины.

^{К. Д. Фридрих. На паруснике}

Отчасти это так, но только отчасти. Ведь Фридрих никогда не «мучил» (его собственные слова) зрителя точным копированием природы: тот, кто на это осмеливается, «берет на себя роль Творца, а на самом деле является лишь глупцом». Он всегда рисовал то, что открывалось его внутреннему взору, стремился передать глубокие и сильные чувства, которые рождались в его сердце, ощущавшем во всем присутствие Бога. «Постарайся закрыть свое телесное зрение, — писал он одному из учеников, — чтобы прежде всего увидеть будущую картину духовным взором, а затем освети ее внутренним светом, который поможет тебе видеть в темноте и отделить суть предмета от его внешних проявлений», — и сам свято придерживался этого правила.

Фридрих любил горные вершины и ели, снежные вихри и бури, но особенно — море и корабли… И все эти образы, увиденные духовным взором художника, ожившие на холсте благодаря его натуралистической манере и говорящие о взаимоотношениях души и Бога, не постичь до конца одними лишь физическими глазами.

Композиция картины «На паруснике» неожиданна для начала XIX века: нижний край холста разрезает палубу, и мы словно оказываемся на паруснике и даже ощущаем его движение — благодаря легкому крену мачты.

Почти всех своих персонажей Фридрих рисует со спины — и предлагает зрителю занять их место. Созерцатели на его картинах — это всегда наши двойники, это всегда мы сами. Но тыльная постановка фигур знакова не только поэтому: будь персонаж повернут к нам, мы бы взялись рассматривать его — красив, не красив, во что одет, чем занят… Но не внешнее в человеке интересует Фридриха, а его духовные возможности, его устремленность к тому, что больше него самого. Женщина и мужчина не смотрят друг на друга, — соединенные любовью (помните Экзюпери?), они смотрят в одном направлении. Очертания города только-только обозначились в рассветном тумане. Он тоже неслучаен: «Местность, окутанная туманом, — написал однажды Фридрих, — кажется шире, возвышеннее, она обостряет фантазию, мы с нетерпением чего-то ждем…» Мыслями, надеждами и мечтами влюбленные уже в том городе — в той жизни, которая их ожидает и которая только начинается. А вместе с ними и мы устремляем свой взгляд к прекрасному городу на горизонте и с нетерпением ждем начала нового этапа в своей судьбе…

Если вы будете в Санкт-Петербурге и соберетесь в Эрмитаж, попробуйте после экскурсии просто побродить по залам этого огромного хранилища мировых шедевров. Интересно, где вы окажетесь через некоторое время, какое место вас притянет?.. Оглянитесь вокруг — скорее всего, именно в этом зале находится то произведение искусства, которое запомнилось вам среди тысяч других.

Вот уже несколько раз, попадая в Эрмитаж, я прохожу один и тот же путь: египетский зал, зал античности, поднимаюсь на второй этаж и останавливаюсь у скульптур Антонио Кановы. «Амур и Психея», «Три Грации», «Орфей», «Геба»… Кажется, дух античности продолжает жить в работах этого мастера, творившего в XVIII веке. Он словно учился у лучших греческих скульпторов! И, как настоящий ученик, не просто копировал античные произведения, а находил в них идеал красоты, гармонии, утонченности и переносил его в свои творения. Канова говорил, что он «изобретает античное», всегда следуя этому идеалу.

Уже с пяти лет, оставшись без отца, Антонио целыми днями проводил в мастерской своего деда, резчика по камню. Еще тогда в мальчике заметили талант местные скульпторы, а с 11 лет Антонио переехал в Венецию и поступил в услужение к местному сенатору Фалиеро, который дал ему возможность учиться ваянию.

^{А. Канова. Геба}

Каждое произведение Кановы — целый мифологический сюжет, целая жизнь. Смотришь на его скульптуры, и трудно поверить, что утонченные, отполированные, воздушные фигуры античных героев были когда-то куском мрамора. «Такая лепка не растворяет поверхность, а как бы создает пластическую форму изнутри, как если бы изнутри, а не извне шел свет», — пишет о работах Кановы Дж. Арган.

…И время перестает существовать каждый раз, когда я оказываюсь рядом с юной девушкой, легко скользящей по облакам, с золотым сосудом в руке. Это скульптура Гебы. В памяти всплывают образы древнегреческих мифов: Геба, вечная юность, дочь Зевса и Геры, Олимп… Спокойное, с чуть заметной улыбкой лицо… Почему именно к Гебе я прихожу снова и снова и не могу уйти, не попрощавшись с ней? Какую тайну знал мастер о юной богине?..

Мифы рассказывают, что от брака Геры и Зевса родились три божества: Арес, бог войны и яростного начала, Гефест, бог-кузнец, созидатель, и Геба, богиня вечной юности. Позже Геба стала женой Геракла, который, пройдя множество испытаний, получил в награду вечную жизнь на Олимпе.

Скульптор изобразил Гебу несущей нектар, который помогает богам оставаться вечно молодыми. А у людей, живущих далеко от Олимпа, есть ли что-то, что помогает сохранить юность?.. С этим вопросом я стала медленно ходить по Эрмитажу, вглядываясь теперь уже не в окружавшие меня шедевры, а в лица людей. Мимо спешили за экскурсоводом туристы, проходили молодые пары, крепко держась за руки, бабушки рассказывали внукам об искусстве. Люди, попадая в этот мир красоты и гармонии, в окружении скульптур греческих божеств невольно выпрямлялись, переставали торопиться и — улыбались.

В этот раз я ушла из Эрмитажа, не попрощавшись с любимой скульптурой. Но теперь это было не нужно, потому что Геба была в глазах каждого…

Осень 1347 года. Уже десять лет идет война между Францией и Англией, которую потом назовут Столетней. Британцы уже захватили большую часть французских земель, а теперь взяли в осаду портовый город Кале…

Долгие месяцы длилась осада. Люди отважно защищали свой город, но силы иссякали, таяли запасы еды. И страшнее голода терзала мука безнадежности, всем было ясно: еще немного, и город, оставшийся без помощи, падет.

Пусть за стены Кале выйдут и станут перед победителем шестеро наиболее именитых граждан города — в одних только сорочках, босые, с непокрытыми головами, с веревками на шее и с ключами от города в руках, пусть примут смерть, и тогда, обещал король англичан Эдуард III, всем остальным будет дарована жизнь.

Собравшиеся на торговой площади люди обреченно слушали слова бургомистра: разве кто-то из знатных согласится умереть за них? Над всегда шумной площадью повисла тишина…

Но вот вперед выступил Эсташ де Сен-Пьер — старейший и знатнейший житель Кале. Следом вышли еще пятеро: Жан д’Эр, братья Жан и Пьер де Виссан, потом Андрьед Андр и Жан ди Фиенн. Выполняя унизительные требования Эдуарда, они сняли одежду и обувь, оставшись в длинных сорочках, повязали на шею веревку, знак рабства и позора, и медленно двинулись к городским воротам… Эдуард сдержал свое обещание — шесть именитых граждан спасли город.

Пять столетий спустя, в 1884 году, мало кому известный скульптор Огюст Роден получил от властей Кале заказ на памятник Эсташу де Сен-Пьеру. Но, восхищенный подвигом людей, решившихся пожертвовать собой ради спасения родного города, Роден не мог не рассказать об оставшихся пяти. Через четыре года он представил заказчикам своих «Граждан Кале». Скульптура была настолько реалистична и глубоко правдива, что сначала от нее отказались… Только через семь лет памятник все-таки отлили в бронзе.

Шесть человеческих фигур навечно застыли в своем первом шаге к смерти ради жизни других. Но это и не люди вовсе, а силы, вырастающие и борющиеся в человеке, когда он этот шаг совершает.

Позади всех — Андрьед Андр и Жан ди Фиенн. Им так хочется жить! Их так страшит смерть, что они закрывают лица руками — лишь бы не видеть ее. Само отчаяние приняло здесь человеческий облик.

Рядом еще двое — братья де Виссан. Пьер резко повернулся и, подняв руку, зовет идти. Они больше не боятся и готовы достойно встретить смерть. Но и им причиняет нестерпимую боль мысль о гибели.

Слева от Пьера Эсташ де Сен-Пьер. Он уже сделал первый роковой шаг — он старик и ему не страшно умирать. Но страдания и скорбь давят на его когда-то сильные плечи, покорность судьбе заставила склонить когда-то гордо поднятую голову.

И только Жан д’Эр, не отводя взгляда, смотрит прямо вперед. В его руках — ключ от родного города. Глубокие морщины пересекли его лоб, губы плотно сжаты, но страх уже не властен над ним. Он защитил свой город. И победил.

…Когда их привели к Эдуарду, тот немедленно позвал палачей. Но молодая королева, уроженка Фландрии, бросилась перед супругом на колени и молила пощадить ее соотечественников. Король не мог ей отказать, ведь она ждала его ребенка. Но ярче этого чуда — пример мужества и готовности отдать свою жизнь ради спасения других.

Почти в человеческий рост выполнены фигуры памятника. Роден не делал постамента, он хотел, чтобы герои Кале не возвышались над людьми, но всегда были среди них, на той самой площади, с которой когда-то ушли.

Среди многочисленных изображений Грааля есть одно необычное — картина «Чудо Грааля». Ее по заказу Людвига Баварского создал Вильгельм Хаусчайлд для центрального Зала певцов в сказочном замке Нойшванштайн. Необычна и редка она тем, что на ней изображено не только видение Грааля Лоэнгрину, но и голубь, опускающий загадочное Нечто в Чашу, являя тем самым чудо Грааля.

Что же это за чудо?

О природе Святого Грааля нет единого мнения. Чаще всего говорят о Чаше, которая использовалась во время Тайной вечери и в которую после гибели Христа Иосиф Аримафейский собрал последние капли крови Учителя. По другой версии, Грааль — это некий священный камень, таинственным образом попавший к людям и совершающий чудеса. Есть и другие версии… И все эти внешне разные представления сходятся в том, что Грааль обладает волшебной природой и может даровать людям бессмертие, может накормить и исцелить и является не просто реликвией, а высочайшей ценностью и предметом поиска стремящихся к духовной жизни — он дарует Спасение. И возможно, Грааль не материальный предмет, а особое состояние души человека, воссоединяющее его с Богом.

Явившись мистическим центром и средоточием духовных исканий средневекового рыцарства, Грааль стал своего рода главным героем многих литературных произведений и живописных полотен. Однако, если мы начнем искать в них описание загадочного события, запечатленного на картине «Чудо Грааля», мы не найдем много. Всего лишь несколько строчек в «Парцифале» немецкого поэта-миннезингера Вольфрама фон Эшенбаха могут указать направление поиска:

В ночь на пятницу страстную Грааль, о коем повествую, Из-под заоблачных высот Белоснежного голубя на землю ждет. По заведенному порядку На камень дивную облатку Небесный голубь сей кладет. Так повторяется из году в год… Облаткою Грааль насыщается, И сила его не истощается.

Оказывается, чудодейственная сила Грааля не данность, не то, что проявляется всегда и ни от чего не зависит. Она нуждается в ежегодном возобновлении, которое происходит, когда спускается с небес голубь и опускает в Чашу облатку. Облатка в католичестве — евхаристический хлеб (в православии ее аналогом является просфора). Евхаристия (по-гречески «благодарение»), святое причастие, — главнейшее, признаваемое всеми христианскими вероисповеданиями таинство восстановления связи с Богом, причащения к Нему. Оно — основа и кульминация главного христианского богослужения, литургии, во время которой, как считается, богослужение происходит одновременно на Небе и на земле, стирается граница между двумя мирами. «Если существует некоторое слияние противоположностей всего мира, дольнего и горнего, — оно здесь», — писал о литургии Иоанн Геометр. Получая от священника облатку (просфору), верующий подтверждает и возобновляет связь с Божественным.

Грааль не статичен, он живой, возобновление его силы, по легенде, происходит раз в году — «на пятницу страстную», в канун праздника Пасхи. Интересно, что Пасха всегда была связана с весенним равноденствием, когда Солнце символически рождается заново и начинает с новой силой новый цикл. Именно поэтому столь важным считалось встретить этот восход Солнца и увидеть его первый победный луч — луч возобновления.

У Вильгельма Хаусчайлда Лоэнгрин становится свидетелем настоящего чуда: чуда возрождения, возобновления сакральной связи. На примере величайшей святыни художник пытается донести до нас важный принцип: все живое нуждается в возобновлении, никто в этом мире не покинут и не лишен такой возможности. Только если в природе оно происходит естественно, то от человека уже требуется личное сознательное усилие. Но особое. Дионисий Ареопагит, поясняя литургическое священнодействие, говорит о необходимости анамнезиса — воспоминания. Будучи неоплатоником, он знал о «великой амнезии», в которую впадает воплощенная человеческая душа, забывая на время жизни свое божественное происхождение. Рано или поздно, но эта амнезия должна быть прервана воспоминанием человека о Боге, которое равносильно осознанию им собственной божественной природы.

Это осознание и называется обретением Грааля, ибо открывает в человеке поистине неиссякаемый источник силы, любви, творчества. И это действительно таинство, потому что человеку не дано знать, когда именно произойдет чудо Грааля. Но зато ему дана вера, чтобы победить амнезию, любовь, чтобы укрепить связь с Небом, и надежда… чтобы дождаться голубя!

В 1850-х годах в Европе все еще продолжалось противостояние сторонников старого академического искусства, считавших этот проверенный путь единственно возможным, и тех, кто не просто мечтал о новом искусстве, но не боялся творить по-новому. Среди таких «мечтателей» были молодые художники-символисты, назвавшие себя «Братством прерафаэлитов». Несмотря на критику, которую обрушивали на них «академики», непонимание и обвинения, прерафаэлиты продолжали выставлять картины, наполненные глубокой символикой, которая прежде всего была обращена к душе человека. Вот что писал о них историк искусства Рихард Мутер: «Прерафаэлиты были первыми в Европе, кто восстал против традиций, проник в природу формы и цвета, проявил свой личный взгляд на природу. Они — первые поборники свободы в современном искусстве».

В 1856 году на Выставке британского искусства в США художник-прерафаэлит Уильям Холман Хант представил свою картину «Светоч мира». Картина не соответствовала общепринятым стандартам, ее цвета были чересчур яркими, сюжет неканоническим — однако она сразу произвела впечатление и стала одной из самых любимых у зрителей. Правда, мало кто осмелился тогда признаться в этом…

^{У. Х. Хант. Светоч мира}

Сюжет картины довольно прост. Глубокой ночью, когда все спят, Иисус со светильником в руке идет по миру и стучится в двери домов. Яркий свет светильника подчеркивает мрак и темноту окружающей ночи. «Се стою у двери и стучу. Если кто услышит Мой голос и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерить с ним, и он со Мною» — Хант специально пишет на раме эти слова из Откровения Иоанна Богослова, чтобы каждый сумел «услышать» смысл его работы.

Позже художнику пришлось сделать увеличенную копию картины для собора Святого Петра в Лондоне (оригинал находится в Кебл-колледже в Оксфорде), а еще позже изображение Христа со светильником в руке, напечатанное на открытках и постерах, появилось повсюду…

Особое значение Хант вложил в светильник в руках Иисуса. Художник очень долго искал нужную форму, размеры, делал несколько макетов, экспериментировал на открытом воздухе при разном освещении и в конце концов нашел то, что нужно. Если приглядеться, то отверстия светильника разные, и каждое из них символически представляет одну из мировых религий. Отверстия разные — но их объединяет один Свет. Точно так же как множество религий и молитв, произносимых на разных языках, объединяет одно чувство Веры, одна связь — с Небом. Неслучайно именно с этим Светом Иисус приходит к людям.

В письме к своему другу Уильяму Беллу Скотту Хант писал: «Я был побужден к созданию этой картины некой божественной волей».

Наверное, не стоит задаваться вопросом, почему эту работу полюбили тысячи людей разного возраста, разных взглядов на жизнь. Некоторые восприняли ее просто как хорошо и грамотно написанное полотно с правильным расположением света и тени. Но для большинства она стала своим светочем в ночи, символом надежды на то, что, когда наступают темные времена, всегда есть те, кто продолжают нести свет веры и не устают стучать в двери спящих.

В феврале 1888 года по совету Тулуз-Лотрека Ван Гог переезжает в Арль. Позади два года парижской жизни, более двух тысяч работ, из которых ни одна так и не нашла своего покупателя. От полного отчаяния спасает только поддержка брата Тео, близкого друга, советчика и главного адресата его писем. Но здесь, на юге Франции, вдали от столичной суеты все меняется: измученная душа Винсента хотя бы на короткий срок вновь обретает покой и гармонию. Арль представляется художнику райским уголком, местом грез, страной «Утопией»: цветущие сады и старинные парки города, незабываемые поездки к морю, залитые солнцем окрестные поля и конечно же — пленительные южные ночи.

«Я часто думаю, что ночь более оживлена и более богата красками, чем день», — пишет Винсент брату. Во время долгих ночных прогулок все то, что казалось ушедшим, разрушенным, навсегда забытым, растаявшим вместе с юношескими мечтами, вновь оживает с прежней силой. Казалось, что уже никогда не вернуть годы, отданные служению Богу, когда будущий художник читал Библию рабочим, делился с ними последними одеждой и деньгами; никогда не воскресить и того страстного, почти религиозного пыла, с которым он, порвав с семьей, без оглядки отдался занятиям живописью. Казалось, что все ушло… Но звездное небо над Арлем напомнило Винсенту о чем-то важном, и вдруг стало ясно, что мистическое отношение к искусству никогда не покидало его сердца, оно лишь до времени укрылось от ударов судьбы в самых сокровенных уголках души, чтобы вновь прорваться наружу. «Временами я испытываю страшную потребность — как бы это сказать — в религии, — пишет он брату. — Тогда я выхожу ночью писать звезды».

Но как писать в темноте? Винсент непреклонен и верен себе: он не собирается, подобно товарищам по цеху, творить по памяти или создавая картину в воображении. Ему нужна натура, настоящие звезды и настоящее небо. И тогда он прикрепляет к своей соломенной шляпе свечу, собирает кисти, краски и выходит на берега Роны писать ночные пейзажи…

«Мне хотелось бы писать мужчин и женщин, вкладывая в них что-то от вечности…» А что может быть лучше для отражения вечности, чем ночь и звездное небо? Маленькие фигурки мужчины и женщины в углу картины незаметны и теряются в расплывающейся перспективе ночного города. Над ними — семь звезд Большой Медведицы, семь маленьких солнышек, оттеняющих своим сиянием глубину небесного свода. Звезды такие далекие, но такие доступные; они часть Вечности, поскольку были здесь всегда, в отличие от городских фонарей, льющих свой искусственный свет в темные воды Роны. Течение реки медленно, но верно растворяет в себе земные огни и уносит их прочь. Две лодки у причала приглашают отправиться следом, но люди не замечают земных знаков, их лица обращены вверх, к звездному небу.

^{Звездная ночь над Роной. 1888}

«Всякий раз, когда я вижу звезды, я начинаю мечтать так же непроизвольно, как я мечтаю, глядя на черные точки, которыми на карте обозначены города и деревни. Почему, спрашиваю я себя, светлые точки на небосклоне должны быть менее доступны для нас, чем черные точки на карте Франции? Подобно тому как нас везет поезд, когда мы едем в Руан или Тараскон, смерть уносит нас к звездам». Пророчеству скоро суждено было сбыться: до трагической смерти художника оставалось меньше двух лет…

Современник Ван Гога французский астроном Камиль-Фламарион, размышляя о посмертной судьбе Галилея, Будды, Сократа, Конфуция и других великих людей, пришел к выводу, что «их звезды все еще сияют, они существуют где-то в других сферах и в этих иных мирах продолжают свою работу, прерванную на земле». Может быть, кто-то и сегодня, глядя на звездное небо, вдруг узнает в маленькой светящейся точке скромную звезду художника Винсента Ван Гога. Узнает и вспомнит о вечности…

Во французском языке есть интересное выражение — «скрипка Энгра». Своим появлением оно обязано известному художнику Жану Огюсту Доминику Энгру и его страстному увлечению музыкой. Но людей, занимающихся каким-нибудь любимым делом параллельно со своей основной профессией, оказалось так много, что это выражение зазвучало и на других языках, обозначая другое призвание, или вторую натуру, человека. Герман Гессе не стал исключением. Правда, его любовь к рисованию назвать второй натурой в прямом смысле слова нельзя. Натур было гораздо больше — можно только удивляться многогранности его таланта. В молодости Гессе, подобно Энгру, не мыслил себя без игры на скрипке, год учился на часового мастера, неплохо разбирался в антиквариате. Но живопись заняла в его жизни такое место, что привычное слово «увлечение» не достаточно хорошо передает глубину происходивших в его душе процессов.

«Поверьте, меня давно уже не было бы в живых, — признался однажды писатель, — если бы в самое сложное время моей жизни первые опыты в рисовании не поддержали бы меня и не спасли». Впору вслед французскому выражению «скрипка Энгра» ввести в обиход новое понятие — «акварели Гессе». И употреблять его в тех случаях, когда это занятие помогает «в сложном деле — выстоять в жизни». Так говоря о рисовании, Гессе нисколько не преувеличивал.

«Маленькая палитра, полная чистых, несмешанных красок светящейся яркости, — она была его утешением, его башней, его арсеналом, его молитвенником, его пушкой, из которой он стрелял в злобную смерть. Пурпур был отрицанием смерти, киноварь была насмешкой над тленьем. Хороший был у него арсенал, блестяще держался его маленький храбрый отряд, сияя, громыхали быстрые выстрелы его пушек». Это — строки из повести «Последнее лето Клингзора». Гессе писал их в 1919 году, в труднейшую пору своей жизни, пытаясь понять и выразить на бумаге изменения, происходившие в его внутреннем мире. Повесть во многом получилась автобиографической (впрочем, как и другие книги Гессе). Главный герой, художник по имени Клингзор, чувствует себя словно бы летящим над пропастью, его ни на секунду не оставляет ощущение близкой смерти: «Мы обречены на гибель, мы все, мы должны умереть, мы должны родиться заново, для нас пришло время великого поворота». Мысли и чувства Клингзора пусть и не прямо, но отражают переживания самого Германа Гессе в то время.

Смерть отца, душевная болезнь жены, мировая война, которая для Гессе была «кровавой бессмыслицей», привели писателя к глубочайшему внутреннему кризису. Его бескомпромиссные выступления против шовинизма, варварства, войны вызвали в ответ непонимание и ненависть. Гессе обвиняли в отсутствии патриотизма, называли предателем. Привычный, понятный мир рухнул в одночасье: «Я хотел быть писателем и одновременно бюргером. Это продолжалось довольно долго, пока я не понял, что не могу быть и тем и другим».

Ученик К. Г. Юнга Йозеф Ланг, проводивший с писателем сеансы психотерапии, посоветовал ему в лечебных целях начать рисовать, отображая на бумаге содержание собственных снов. «Я начал заниматься живописью и впервые за сорок лет взял в руки уголь и краски. Я ни с кем не конкурировал, ведь я рисовал свои мечты», — писал Гессе в рождественские дни 1916 года.

Однажды с головой окунувшись в рисование, он до конца своих дней не расставался с красками и кистью. Сохранилось около трех тысяч его акварельных работ. Гессе собирал их в альбомы и дарил друзьям, выставлял их на выставках, иллюстрировал ими собственные книги, делал зарисовки на полях писем и дневников. С огромным упорством и даже одержимостью он отрабатывал технику композиции, учился приемам передачи перспективы, экспериментировал с сочетаемостью красок. Он словно бы очутился в новом, неведомом ранее мире.

«В один прекрасный день я открыл для себя совсем новую радость. Уже в сорокалетнем возрасте я начал рисовать. Не то чтобы я вдруг счел себя художником или захотел таковым стать. Но рисовать — это чудо, это доставляет много радости и делает тебя более терпимым. И пальцы у тебя потом не черные, как после писания, а красные и синие».

Гессе не раз отмечал, что без занятий живописью его литературный язык был бы намного беднее. Умение передавать оттенки чувства, полутона настроения, способность подмечать скрытые от глаз детали, нюансы поведения — все это результат упражнений в рисовании. Но главное, что давала живопись, — иное взаимоотношение с миром, в котором ты уже не зритель, наблюдающий за жизнью других людей, а художник, то есть тот, кто хранит в своем сердце мерцание берлинской лазури на глади озера, отсветы неаполитанской желтой краски на соломенных крышах крестьянских домов и все оттенки синего, видимые на небесном своде. Мир становился для Гессе ближе, роднее с каждым новым штрихом карандаша, с каждой новой краской на очередной акварели.

Рассуждать о живописи — неблагодарное занятие. Ее надо смотреть. Тем более что картины Гессе довольно непредсказуемы. Честно говоря, не ждешь подобных теплых, светлых, идеалистических образов и красок от писателя, в чьих книгах общество и человек зачастую даны холодно, без прикрас, такими, какие они есть на самом деле. Исследователь художественного наследия Германа Гессе Фолькер Михельс сравнивает его картины с генераторами солнечного света, «которые в наших холодных, угрюмых индустриальных городах дают ощущение лета, надежды, радости жизни». А современник писателя Ромен Роллан признался Гессе в одном из своих писем: «Я в восторге от Вашего альбома акварелей. Они сочны, как фрукты, и утонченно грациозны, как цветы. Сердце радуется, когда смотришь на Ваши картины».

Рядом с мнениями мэтров просится еще один отклик, выловленный в бескрайних просторах сети Интернет: «Когда смотришь на картины Германа Гессе, рука сама так и тянется к бумаге и краскам, и хочется начать рисовать». Что ж, с этим высказыванием спорить не стану. Когда людей, которых Гессе не только научил задумываться о себе и своей жизни, но и заразил любовью к рисованию, станет много, тогда и выражение «акварели Гессе» наверняка займет в языке подобающее место.

Однажды тихим воскресным вечером 1866 года в Барселоне встретились два человека — молодой священник Маньяне и каталонский книготорговец Жузеп Мария Бокабелья Вердагер, оба члены религиозного Общества почитателей святого Иосифа. Они обсуждали идею постройки храма во славу Святого Семейства. Главным условием будущего строительства было то, что храм должен возводиться на пожертвования горожан как свидетельство их любви и благодарности Богу.

Так начинается история самого знаменитого символа Барселоны — собора Святого Семейства, Саграда Фамилия.

Дело всей жизни

19 марта 1882 года, в день святого Иосифа, с приличествующей случаю торжественностью в основание будущего собора заложили первый камень. Но планы скоро расстроились: из-за внезапно возникших разногласий архитектор Франсиско де Паоло де Вильяр, избранный руководить строительством новой святыни, отказался продолжать работу. И тогда для воплощения своих идей Бокабелья нашел талантливого 30-летнего архитектора Антонио Гауди. Молодой, общительный, обаятельный человек, аристократ и денди, страстный патриот родной Каталонии, новатор в архитектуре, Гауди принял это предложение, даже не предполагая, что Саграда Фамилия окажется делом всей его жизни.

^{А. Гауди}

Антонио сходу отказывается от проекта своего предшественника и предлагает новый. Он задумывает возвести храм-«книгу», грандиозные каменные «страницы» которой расскажут о земной жизни Христа от Рождества до смерти и Воскресения.

По замыслу архитектора, собор Саграда Фамилия должен иметь три фасада, на каждом — огромный трехчастный готический портал, увенчанный четырьмя стометровыми башнями-колокольнями. Все вместе они символизируют 12 апостолов, ближайших учеников Христа. Роль звонаря в этих фантастических строениях архитектор отвел ветру, который будет раскачивать колокола, проникая в колокольни через специально спроектированные отверстия. Как кульминацию, в центре ансамбля в окружении четырех башен (четырех евангелистов) Гауди располагает самую высокую башню с крестом на вершине — символ самого Божьего Сына. По высоте центральная башня всего лишь метр уступает Монтжуике — горе, возвышающейся над Барселоной. Гауди полагает, что творение рук человеческих не должно быть выше Божьего творения. Согласно проекту, в ночные часы центральную башню станут освещать расположенные на колокольнях прожекторы, а луч, вырывающийся из вершины главной башни, озарит светом весь город (символ человечества), делая зримыми слова Христа: «Я есмь Свет Миру».

Величественную картину должно дополнить и внутреннее убранство: Гауди планирует разместить под сводами собора пять органов, а на церковных хорах, помимо полутора тысяч взрослых певчих, еще и семьсот детей.

Фасадам собора архитектор дает имена: восточный — Фасад Рождества, северный — Фасад славы, западный — Фасад страстей. На каждом из них Христос предстанет поочередно то Сыном Человеческим, то Искупителем грехов, то Судьей на Страшном суде. Ориентация фасадов также неслучайна: каждое утро восходящее солнце будет освещать таинство рождения Иисуса, а история страстей развернется на западной стороне собора — там, где солнце заходит.

…Гауди при жизни успел воплотить только фасад Рождества. Эта часть храма обращена в сторону, противоположную от центра города, и жители Барселоны просили архитектора изменить порядок строительства, но он был непреклонен: ему особенно важно было запечатлеть христианские добродетели. Центральный вход, Портал любви, он украсил сюжетами Благовещения и Рождества, а рядом с ними поместил изображение пеликана, символа любви, сострадания и жертвы. Правую дверь, Портал веры, обрамляют сцены избиения младенцев и бегства в Египет; а левую, Портал надежды, — избранные сцены из библейской истории.

Остальные фасады существовали только в эскизах, моделях, а иные лишь в воображении мастера.

Готика без костылей

Гауди взял за основу свой любимый готический стиль. Но он не собирался слепо копировать форму средневековых соборов, а мечтал вернуть их забытое содержание — динамику, устремленность вверх, тягу к небесному. Для этого ему предстояло решить сложнейшую техническую задачу: построить собор без неизменных атрибутов готики — контрфорсов и аркбутанов, необходимых для распределения веса конструкций, этих «костылей», как презрительно называл он их. «Традиционная готическая система — мертвая система. Ее можно сравнить с человеческим существом, скелет которого, вместо того чтобы гармонично удерживать различные части тела, был раздавлен плотью, которую он поддерживал, и нуждался в подпорках любого рода», — писал Гауди. Почти 12 лет понадобилось ему, чтобы решить проблемы, возникшие при возведении 45-метровых стен нефов. Он много экспериментировал, строил гипсовые макеты, плел удивительные веревочные конструкции, и все это для того, чтобы преодолеть притяжение материи, сделать камень зрительно невесомым.

В результате привычные готические стрельчатые арки в творении Гауди стали параболическими, контрфорсы сменились внутренними уступами, выполняющими ту же функцию, но более изящными, а наклонные колонны ветвились, как крона дерева, — так лучше распределяется нагрузка.

Чтобы еще больше подчеркнуть легкость и вертикальную устремленность храма, внутренним колоннам Гауди придал спиральную форму, заставив их «стремиться все выше, испытывать желание жить собственной жизнью». «Это будет подобно лесу. Мягкий свет будет литься через оконные проемы, находящиеся на различной высоте, и вам покажется, что это светят звезды», — писал архитектор.

Гауди отдал собору оставшиеся 43 года жизни, причем последние несколько лет он жил на строительной площадке. Его домом стала крипта — небольшая часовенка в подземной части собора. С 1910 года мастер работал только над Саграда Фамилия, отказывая своим многочисленным заказчикам. От облика молодого щеголя не осталось и следа. Он не брал денег за свою работу и жил скромно, лишь на храмовые пожертвования. Завидев его, богатые друзья переходили на другую сторону улицы, чтобы избежать с ним встречи: поношенная одежда, задумчивый, погруженный в себя взгляд отпугивали прежних знакомых; да еще, не дай Бог, денег попросит!

«Святой Иосиф сам его достроит»

7 июня 1926 года в больницу для бедных доставили бродягу-старика, попавшего под колеса трамвая. Его собирались похоронить в общей могиле, но какая-то женщина, видевшая Гауди на стройке, случайно узнала в погибшем бедняке знаменитого архитектора. Его похоронили в крипте собора Святого Семейства, вернув мастера его любимому детищу.

После смерти Гауди его дело, повторяя опыт мастеров Средневековья, продолжили ученики и дальше — ученики учеников. Техническая документация собора, больше похожая на импрессионистические эскизы, чем на точные чертежи, затрудняла их работу. Плюс к этому во время гражданской войны обезумевшая толпа уничтожила большую часть архива архитектора.

В настоящее время под руководством архитектора Жозепа Субиракса закончено строительство Фасада страстей. Работы продолжаются. Сегодня каждый турист, заплатив 9 евро за посещение храма, может тем самым внести посильную лепту в завершение собора. Подсчитано, что при нынешнем темпе поступления денег строительство будет окончено в 2022 году. Если планы осуществятся, то с момента закладки первого камня до окончания всех работ пройдет 140 лет. Небывалые сроки для нашего времени! «Мой заказчик никуда не торопится», — имея в виду Бога, повторял в таких случаях Антонио Гауди.

Открытие памятника Петру I в день столетия его вступления на престол, 7 августа 1782 года, стало одним из величайших событий в истории Петербурга. Под звуки оркестра и пушечную пальбу рухнули фанерные щиты, явив взорам собравшихся гениальное творение Фальконе. Но сам создатель Медного всадника при этом не присутствовал — не был приглашен. Императорский двор сделал вид, что его не существует.

Решение увековечить память о великом Петре, основателе Петербурга, императрица Екатерина II приняла вскоре после своего восшествия на российский престол. Для осуществления идеи был выбран французский скульптор Этьен-Морис Фальконе. Скульптору уже 50 лет, он знаменит своими работами в жанре малой и станковой пластики; но как художник он не удовлетворен собой, мечтает о монументальной скульптуре и как дар судьбы воспринимает предложение русского посланника, князя Д. А. Голицына, осуществить памятник Петру Великому в виде «конной статуи колоссального размера». Фальконе полон решимости, он согласен на все условия, разве что требует… снизить размер назначенного ему вознаграждения — не корысти ради берется он за работу.

Большой друг Дени Дидро, один из образованнейших людей эпохи Просвещения, энциклопедист, теоретик искусства, 15 октября 1766 года Фальконе приезжает в Петербург. В мучительных поисках образа Петра перерывает архивы. Переводчикам от дотошного француза попадает за малейшую неточность. Фальконе разыскивает людей, лично знавших императора, ему важно услышать все из первых уст. Среди тех, с кем встречается художник, — соратник Петра, уже пожилой Иван Иванович Неплюев. Он рассказывает, как болел государь за судьбу России, как трудился день и ночь, как собственным примером воспитывал людей.

С необыкновенной энергией принимается Фальконе за работу. Образ уже живет в воображении художника. Нужно только найти для него наиболее выразительную форму. Снова поиск, бесконечные наброски. Во дворе мастерской Фальконе велит соорудить помост с точно таким наклоном, который будет иметь скала — пьедестал будущего монумента. Перед скульптором ежедневно гарцуют всадники на лучших скакунах императорской конюшни. Сотни раз он заставляет наездника вскакивать на вершину помоста, поднимая коня на дыбы, а сам лихорадочно зарисовывает положение ног коня, посадку и положение головы всадника.

Есть легенда о том, что Фальконе провел ночь в спальне царя в его дворце в Летнем саду и сам Петр, представ перед ним, экзаменовал его. Царя удовлетворили ответы художника, а Фальконе обещал служить царю и Отечеству верой и правдой и исполнить свой долг — сотворить памятник, достойный великого государя.

Что видит в Петре Фальконе? «Мой царь не держит в руке жезла, — объясняет идею монумента художник, — он простирает свою благодетельную десницу над объезжаемой им страной. Он поднимается на верх скалы, служащей ему пьедесталом, — эмблема побежденных им трудностей. Силой и настойчивостью своего гения он преодолел их».

Петр Великий жил мечтой о новой России и ценой невероятных усилий, шаг за шагом создавал ее. Фальконе считает себя учеником Петра, его должником, он так же упорно идет к своей цели. А преград на пути художника встречается немало. С самого начала сооружением памятника ведает Контора строений, возглавляемая президентом Академии художеств генералом И. И. Бецким. Отношения между ним и Фальконе не складываются. У Бецкого свое представление о том, каким должен быть памятник Петру Великому. Он предлагает взять за образец статую Марка Аврелия, считавшуюся классическим эталоном конной скульптуры правителя. Художник же не желает слепо подражать классике, считая, что конь римского императора лишен естественности и красоты и что в такой позе он не сможет сделать ни одного шага, «а конь Петра будет колоссален, но легок, мощен, но грациозен, а голова его полна ума и жизни».

Все двенадцать лет, что Фальконе проводит в России, он прилагает колоссальные усилия, чтобы отстоять свои идеи. Разногласия с Бецким переходят в конфликт. Положение усугубляется взрывным характером француза. Он очень эмоционален, горяч, язвителен, совершенно не переносит критики. Вновь и вновь Фальконе жалуется императрице, прося у нее защиты от несправедливых преследований, и получает неизменный ответ: «Не обращайте внимания, идите своим путем». Поначалу Екатерина благоволила к Фальконе. Но со временем та серьезность и требовательность, с которой он относился к работе, его непримиримость наскучили императрице, и она охладела к художнику.

Фальконе не идет проторенными путями, для него не существует авторитетов. Он независим и упрям, никто не может его ни в чем переубедить. Есть образ — и он ему следует. А то, что до него так никто не поступал, его мало волнует. Каким воображением и смелостью надо было обладать, чтобы посадить императора Петра на взбесившегося жеребца, на котором вместо седла была звериная шкура! Медный всадник — новация. Образ, созданный художником, отличается такой лаконичностью формы и емкостью содержания, какие не известны были ранее. Никогда прежде фигура коня не играла столь важной роли в выражении общего замысла монумента. В едином порыве конь и всадник взлетают на скалу, они уже неразделимы: это не всадник и конь, а кентавр. Царь удерживает коня на краю скалы, а жестом десницы утверждает: «Новой России — быть!»

Никак не давалась скульптору голова Петра, мучительные поиски ни к чему не приводили. Помогла Мари-Анн Колло, юная ученица Фальконе, — именно ей удалось найти верный образ Петра, сочетающий волю, ум, властность, порыв и устремленность в будущее.

Во что одеть царя? В рыцарские доспехи или русский кафтан?.. Ни то, ни другое не годится. Фальконе перебирает одежду чуть ли не всех времен и народов — и находит обобщенную, вневременную трактовку. Костюм его героя состоит из простой рубахи и греческой туники. Одежда подчинена пластическому движению фигуры, при этом не бросается в глаза, не отвлекает от главного.

Намерение Фальконе уменьшить, обтесать Гром-камень, скалу весом в 100 000 пудов, что должна стать пьедесталом для монумента, встречено в штыки. Фальконе непреклонен: «Не делают статуи для постамента, а делают постамент для статуи». Он добивается своего, но этого ему не прощают. В чем только не обвиняют теперь художника! И в присвоении государственных денег, и в недобросовестности, и в намеренной порче работы.

Наступает самый ответственный этап в создании монумента — отливка. Статуя уникальна, конь опирается только на две ноги. Дополнительная опора — змея, брошенная под копыта. История скульптуры не знала еще подобной композиции, не было опыта таких сложных литейных работ. Нужно так распределить бронзу, чтобы центр тяжести скульптуры пришелся на точки опоры, иначе всадник может опрокинуться. Поиски литейщиков, которым можно было бы доверить отливку, не дают результатов. Приглашают знаменитого мастера Эрсмана, но вскоре между ним и Фальконе начинаются разногласия, и литейщика увольняют.

Фальконе берется за отливку сам! Долгие месяцы обучается искусству литья, овладевает им в совершенстве и, наконец, в августе 1775 года, после сложнейших подготовительных работ, отливает статую. При отливке произошло непредвиденное: одна из труб, по которой в форму поступала раскаленная бронза, лопнула, и металл стал выливаться. Сразу же загорелся деревянный пол мастерской. Не растерялся мастер Емельян Хайлов, помогавший Фальконе. Он быстро затушил огонь, затем обмазал глиной свой армяк и обернул им лопнувшую трубу. Хайлов получил сильные ожоги и частично потерял зрение, но статуя была спасена. Отливка в целом вышла превосходной, за исключением головы всадника и коня, и через два года, в июле 1777-го, Фальконе доотливает верх статуи. Результат превосходит ожидания, художник может по праву гордиться своей работой.

В это время в Петербурге распространяются нелепые слухи о том, что Фальконе якобы испортил отливку статуи. Скульптор взбешен. Эта чудовищная ложь стала последней каплей, переполнившей чашу терпения. Фальконе уезжает, не дождавшись установки памятника на постамент.

Говорят, что в городе Петра возрастает дарование художников. В случае скульптора Фальконе, создавшего лучшую в мире конную статую, это, несомненно, так. Ему удалось гениально воплотить идею петровских преобразований. Медный всадник не просто памятник Петру Великому, а символ новой, возрождающейся России.

Есть что-то притягательное в русских портретах восемнадцатого столетия. Из глубины темного фона, словно из сумрака канувших в лету времен, от которых в памяти нашей не осталось и следа, появляются лица. Незнакомые, но такие живые, что трудно оторвать взгляд! Как, например, от портретов сестер Воронцовых кисти Дмитрия Григорьевича Левицкого, одного из самых ярких мастеров русской портретной школы того времени.

Из четырех одинаковых овалов смотрят четыре девочки. Одинаковые позы, одинаковые по фасону платья, похожие прически; они и сами очень похожи друг на друга.

Но до чего же они разные!

Вот старшая — темноглазая Машенька. Тоненькая фигурка точно струна, умные, проницательные глаза смотрят серьезно и смело. Сколько в ней благородства, сколько чувства собственного достоинства и — уже! — независимости… В этом юном существе живет мудрая душа, которая ценит разговор на равных, — и пусть Маше около тринадцати, а вам, например, тридцать. Но заговорите с ней непременно о чем-то важном, значительном, ведь Мария Арсеньевна давно забросила своих кукол: в куклы пусть играют младшие сестры, а у нее есть дела поважнее — книги, а может (ну вдруг?) серьезные науки. И как очаровывают доброжелательный взгляд, милая полуулыбка, чудный румянец, играющий на щеках, грива темных волос!

Полная противоположность ей Катенька, третья сестра. В ней, кажется, столько же нежности и мягкости, сколько в старшей решительности. Она романтична и женственна и этим очень похожа на свою мать, Прасковью Федоровну, чей портрет висит рядом, в том же зале Русского музея. Катя чуть смущена, но смущение не может погасить блеска черных глаз, которые на все смотрят с живым интересом. И потому находят много поводов для радости, как, наверное, и для грусти…

А вот будто свежий ветерок влетел в залу и закружился по ней, принеся с собой запахи раннего весеннего утра. Четвертая девочка, Прасковья, совсем еще кроха, — вся порыв, движение. Живая, любопытная, она только что, еще минуту назад, занималась множеством важных детских дел и вдруг услышала свое имя… Остановилась и испытующе ждет, что ей здесь покажут, готовая сорваться с места и убежать, ведь вокруг столько всего и ей везде нужно успеть!

И если возможно, чтобы все эти черты объединились в одном существе, то это — Анюта Воронцова. Она не менее энергична, серьезна и независима, чем старшая сестра, и любой позавидует твердости ее характера. Глубокая и тонкая натура, она всерьез увлечется искусством и литературой. А ее непосредственность, живость, простота будут очаровывать многих современников. Окажется среди них и подросток Саша Пушкин, но это уже другая история…

^{Портрет графини Екатерины Арсеньевны Воронцовой в детстве. 1790-е}

^{Портрет графини Марии Арсеньевны Воронцовой в детстве. 1790-е}

^{Портрет графини Анны Арсеньевны Воронцовой в детстве. 1790-е}

^{Портрет графини Прасковьи Арсеньевны Воронцовой в детстве. 1790-е}

^{Портрет графини Прасковьи Федоровны Воронцовой. 1790-е}

Портреты маленьких графинь Воронцовых считают едва ли не лучшими детскими портретами в творчестве Левицкого. Очень деликатно и точно рисует художник не характеры, нет, — мир четырех прекрасных душ, видя в этом единственную и настоящую задачу портретного искусства. Наверное, этим и притягивают написанные им полотна — с них смотрят на нас живые люди. И мы находим в них то, чего так не хватает сегодня: богатый внутренний мир и неустанную работу души…

В 1808–1810 годах на месте бывшего павильона Катальной горки в Екатерининском парке Царского села по распоряжению Александра I соорудили Гранитную террасу, а внизу у Большого пруда — Большую гранитную пристань. По зеленому склону проложили новые дорожки, связавшие террасу и пруд. А устье бокового канальчика, куда еще в 1770-х годах были выведены воды местного источника, скрытого под насыпью, оформили фонтаном. И еще через шесть лет, летом 1816 года, здесь появилась бронзовая фигурка, которой суждено было стать символом Царского села…

На гранитной скале сидит девушка. Подперев одной ладонью щеку и держа в другой черепок, она горестно смотрит на разбитый кувшин, из которого течет вода. Вернее, вытекает молоко, ведь эта девушка — молочница Перетта, героиня басни Лафонтена «Молочница».

Держа на голове кувшин с молоком, Перетта бежала в город на базар, а ее мечты бежали далеко впереди нее: конечно же, за кувшин чудесного молока она выручит столько денег, что сможет купить сто яиц; вырастить из них и выкормить сто цыплят не составит никаких трудов; сто курочек легко обменять на поросенка, и «расходов будет грош»; а за крупного и хорошего поросенка она выберет в городе коровку или бычка и будет радостно смотреть, как он прыгает на лугу среди стада… Тут счастливая обладательница упитанного рогатого хозяйства от радости подпрыгнула — и уронила кувшин.

Бедная Перетта! С отчаяньем глядит она на черепки, на разлитое молоко, на разбитый кувшин — на разбитые мечты о курочках, поросенке и бычке… Такой запечатлел молочницу мастер декоративной скульптуры русского классицизма П. П. Соколов. Вернее, не совсем. Следуя традициям искусства начала XIX столетия, он изобразил не простую французскую крестьянку, а самую настоящую античную нимфу, изысканную, печальную, трогательную и необъяснимо притягательную… Вот и Александр Сергеевич, вспомнив ее осенью 1830 года в Болдине, посвятил ей «античные» строки:

словно «вечная струя», течет пушкинский стих. И нет уже мечтательницы Перетты, забыто назидание Лафонтена, даже прозаический кувшин не избежал чудесной метаморфозы! Ведь урна, круглая невысокая античная ваза с широким горлом, не простой сосуд. Лежащая на боку, с выливающейся из нее водой, она в искусстве и Древней Эллады, и эпохи Возрождения, и более позднего времени указывала на божество, обитающее в реке.

Быть может, не традициям своего времени следовал скульптор, когда изображал героиню басни в облике античной девушки, а хотел запечатлеть божество, обитающее в Царскосельском парке. Вот уже два столетия оно хранит это место, вдохновляет поэтов и всех, чья душа открыта гармонии… И потому хочется вновь и вновь приходить к прекрасной печальной деве, смотрящей на воду, слушающей тихий говор незримого гения, живущего в источнике, — а вдруг и тебе он нашепчет что-то чудесное.

Хотите быстро и наглядно изучить русскую историю? Нет ничего проще: приезжайте в Великий Новгород, разыщите в самом центре древнего Детинца памятник «Тысячелетие России» и внимательно его рассмотрите.

Созданный по проекту молодого талантливого скульптора Микешина монумент повествует о многовековой, полной драматизма истории строительства русского государства. Несмотря на цензуру со стороны правящего дома Романовых и недоверие общества, 129 скульптурных фигур памятника довольно точно передают все перипетии истории России, ее взлеты и падения, представляют ее героев и недругов.

Микешин сделал все возможное, чтобы запечатлеть в своем творении самых достойных сограждан, а дух исторических событий передать с наибольшей достоверностью: «Я прибег за помощью и советом ко всем известнейшим нашим историкам и писателям, которые и не отказали мне в просимом содействии. Я просил к себе вечером, по четвергам, и тут-то, в этой закопченной мастерской, перебывало у меня много интересных и почтенных личностей, заводились жаркие споры о достоинствах того или иного исторического лица».

Рядом с сюжетами, иллюстрирующими мощь и славу российской державы, он честно изобразил эпизоды сложные, противоречивые, а порой и трагические. Именно о таких событиях будет наш рассказ.

Одна из тематических групп среднего яруса монумента называется «Начало династии Романовых». Она повествует о событиях первой четверти XVII века, периоде безвластия, за которым в истории России прочно закрепилось название «Смутное время». Особый интерес скульптурная группа представляет еще и потому, что с 2005 года этот исторический сюжет стал поводом для нового национального праздника — Дня народного единства. Что же мы празднуем 4 ноября?

После гибели царевича Дмитрия, последнего законного наследника престола, Россия погрузилась в многолетний хаос гражданской войны. Нарушение присяги, цареубийство, предательство становятся обыденным делом. «Верность считается преступлением, измена и воровство заслугою, разрываются все связи общественные и даже семейные». Брат шел на брата, а сын на отца. Шайки грабителей осаждали города. «Наступили времена ужаса, безначалия и буйства народного». Самозванцы угрожали Москве нападением, в Кремле хозяйничали поляки. Страна дошла до края бездны. «Люди уступили свои жилища зверям; медведи и волки, оставив леса, витали в пустых городах и весях. Граждане и земледельцы жили в дебрях, в лесах и пещерах неведомых или в болотах, только ночью выходя из них обсушиться. И леса не спасали: люди ходили туда с чуткими псами на ловлю людей». Казалось, спасти страну было по силам лишь титанам… Спасли же ее обыкновенные люди. Три бронзовые фигуры изображают реальных исторических персонажей, двух из них легко узнать, так как их имена с детства знакомы каждому.

Первый — Козьма Минин, нижегородский мещанин, торговец, земской староста, «муж родом не славен, но смыслом мудр, смышлен и язычен», как характеризует его летописец. Когда грянула беда, Минин отдал на нужды ополчения не только «всю свою казну», но и драгоценные оклады икон, украшения жены, подав пример землякам. Его патриотизм, организаторские способности, а еще больше чуткое, внимательное отношение к людям, вставшим под знамена ополчения, принесли ему любовь и уважение сограждан. В руках простого нижегородского гражданина оказалась судьба России, неслучайно на памятнике он изображен коленопреклоненным, с государственными регалиями — скипетром и шапкой Мономаха.

Рядом с ним вторая фигура: человек в воинственной позе, обороняющий мечом родную землю. Это князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Несмотря на незалеченные раны, воевода возглавил народное войско в освободительном походе на Москву. Проявив чудеса дальновидности и политической мудрости, он сумел придать войне национальный характер. Сосредоточив в своих руках военную и государственную власть и одержав долгожданную победу, он на пике своего триумфа ушел в тень и продолжил служить России на весьма скромных должностях.

Оба героя, без сомнения, достойны памятника. Каждый принес на алтарь Отечества все, что имел: один — деньги и гражданскую твердость, другой — силу духа, бескорыстие, верность долгу.

А что же третий герой? На памятнике мы видим статичную фигуру, чуточку отодвинутую в глубь композиции; молодое невыразительное лицо, невысокий рост, в руках символ царской власти — держава (непомерно большая и тяжелая для столь юного существа). Перед нами Михаил Федорович Романов, первый из новой династии русских царей… Говорили, что Микешин изобразил его только для того, чтобы угодить Александру II, фактическому заказчику монумента, и что, несмотря на все старания скульптора, на фоне подлинных героев того времени юный царь смотрится бледно. Историки не видели в этом государе ничего выдающегося, дежурно отмечали, что он лишь «отбывал номер», а правили за него другие, более мудрые и сильные. Но так ли случайна и необязательна фигура Михаила в этом сюжете?

После освобождения Москвы осенью 1612 года главной задачей ополчения стало преодоление «великой разрухи». Нужен был новый царь, способный собрать и успокоить мятежную страну. По призыву Пожарского из русских городов съехались в столицу выборные люди и на соборе, вместе с боярами и духовенством, вынесли решение: быть государем Михаилу Федоровичу Романову.

В Кострому, где в то время с матерью проживал будущий правитель, отправили внушительное посольство. Но послов ждало горькое разочарование: 16-летний Михаил, страшась новой для себя роли, «с великим гневом и плачем» отверг предложение. Его поддержала и мама, инокиня Марфа, заявив, что «сын ея не в совершенных летах, да и Московского государства всяких чинов люди измалодушествовались: дав свои души прежним государям, не прямо служили». Не помогали ни огромное стечение народа, ни авторитет видных посланников, таких как архиепископ Феодорит и Авраамий Палицын.

Долго им пришлось уговаривать сына и мать не противиться Божьей воле, а прийти на помощь страждущему Отечеству. Что творилось в душе юного избранника, трудно представить, но легко понять: горькую и незавидную долю предлагали ему. В стране воцарился хаос и разруха, в головах и сердцах людей поселилась смута, а московский престол уже давно стал местом смертельно опасным. Царевич Дмитрий, семья Годуновых, Василий Шуйский — сколько людей погибло, приближаясь к заветному трону, сколько было исковеркано жизней и изломано судеб! А тут еще и родной отец, митрополит Филарет, в польском плену: как бы не сделать ему хуже своим поспешным выбором… Но если не он, то кто? Поиски нового правителя займут годы, а значит, смута будет длиться и длиться…

Когда согласие было все же дано, а слезы горя сменились на слезы радости, все вдруг увидели, какую великую жертву принес на алтарь своего Отечества юный Михаил Романов. Он отдал ему не много и не мало, а все: свою юность, беспечное будущее, вольную жизнь. И, увы, дальнейшие события лишь подтвердили опасения: Михаил Федорович заплатил очень высокую цену за успокоение страны. Его первую невесту Марью Хлопову, которой Михаил особенно благоволил, «испортили» завистники — приписали ей несуществующую неизлечимую болезнь. Марью с родней выслали в Тобольск; когда же заговор раскрылся, единственное, что смог сделать царь для своей избранницы, — это выхлопотать ей достойную жизнь в почетном изгнании. Вторая царская невеста, княжна Долгорукова, в дни свадебных торжеств неожиданно занемогла и вскоре скончалась, став новой жертвой придворной борьбы. Третью невесту, Евдокию Стрешневу, Михаил специально избрал из незначительного и малоизвестного рода, чтобы никому больше не давать повода для зависти и интриг.

Государственными делами Михаил почти не занимался, за него правили более волевые и энергичные родители. Вынужденная бездеятельность и малоподвижный образ жизни скоро сказались на его здоровье: он так «скорбел ножками», что не мог передвигаться самостоятельно, его возили на специальной повозке. «От „многого сидения“, — пишет историк Пресняков, — организм слабел. Под конец жизни врачи отмечали в нем „меланхолию, сиречь кручину“».

^{Великий Новгород. Памятник «Тысячелетие России». 1862}

^{Дмитрий Пожарский, Михаил Романов и Козьма Минин}

Но при всем тусклом, безрадостном существовании он сохранял мягкий, добрый характер и удивительную человечность. Предания донесли до нас его огромную любовь к цветам: «Царь Михаил много тратил казны на выписку из-за границы редких растений для своего сада; для него впервые ввезены в Россию садовые розы, красота и аромат которых не были до него у нас известны».

В 49 лет, уходя из этого мира, он оставил о своем царствовании противоречивую, невнятную память, но при этом тихую, успокоенную Россию.

«История ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков», — предостерегал Василий Осипович Ключевский. Сегодня 4 ноября для многих лишний повод подискутировать о патриотизме, национальном самосознании и единстве народа. Но никогда еще подобные вопросы не решались разговорами и политическими шествиями. История 400-летней давности недвусмысленно дает понять: подлинное единство рождается жертвой, большой или маленькой, которую каждый член общества готов принести на алтарь Отечества.

В 1880 году в доме Ивана Шишкина на Пятой линии Васильевского острова наконец-то поселилось счастье. Оно пришло вместе с Ольгой Лагодой, теперь Шишкиной, одной из первых тридцати женщин, принятых на обучение в Академию художеств. Ольга, как и Иван Иванович, очень любила природу и умела уловить и передать в рисунке прелесть и очарование самого обычного лопуха или невзрачного вьюнка. «Пейзажи цветов и трав» — так называл Шишкин лирические работы жены и радовался ее успехам больше, чем своим. Два художника, два любящих человека, они удивительно понимали и чувствовали друг друга.

Но через год все вдруг оборвалось. Ольга умерла. Несправедливой и жестокой казалась Ивану Ивановичу ее смерть, ведь Ольга была так молода, так талантлива, так счастлива… «Я как ни борюсь и мужаюсь, но тоска и обида гнетет и давит меня», — жаловался он в письме старинному другу. День тянулся за днем, месяц за месяцем, а боль не утихала. И через год его сердце сжималось и плакало, вспоминая Ольгу, как в первые дни…

Но в нем жила могучая творческая сила и, словно родниковая вода, питала душу, не дала сломаться. Иван Иванович снова начал надолго уходить в свои любимые леса и поля, снова начал рисовать и каждый раз возвращался домой с кипой этюдов.

^{Портрет кисти И. Н. Крамского. И. И. Шишкин. 1880}

В один из дней он шел по долине, раскинувшейся от края и до края. Справа петляла, сверкая серебром, быстрая речка. Парило. От зноя поникли травы. Горизонт уже начинал синеть, слышались глухие раскаты грома: приближалась гроза. Собиравшиеся в тучи облака прочертили по земле резкие тени. А прямо перед художником, ярко освещенный солнцем, возвышался дуб-исполин. Казалось, в полнеба раскинул он свои сильные ветви и стоял неподвижно, не шевелил листвой, замер в ожидании грозы.

Среди долины ровныя, На гладкой высоте, Цветет, растет высокий дуб В могучей красоте —

Вдруг вспомнились Ивану Ивановичу слова старинной песни. Сколько веков рос здесь этот исполин, сколько гроз видел, сколько ясных, тихих дней. И все один… один…

…Взойдет ли красно солнышко — Кого под тень принять? Ударит ли погодушка — Кто будет защищать? —

Слова песни, казалось, звучали в нем сами собой —

…Где ж сердцем отдохнуть могу, Когда гроза взойдет? Друг нежный спит в сырой земле, На помощь не придет!..

Песня, природа и душа человека словно слились в одно.

В могучем дереве художник узнал собрата по судьбе, увидел самого себя. Ведь и ему Бог определил одиночество, не только на личном пути. Среди художников Иван Иванович был такой же одинокий дуб — все признавали его творческую мощь, а любви к русскому пейзажу, верности живописной традиции не понимал никто…

Но как спокоен и благороден был его дуб-брат. Колючие метели, ветры, дожди, засуха не сломили его, а только сделали устойчивее, упорнее; беды и невзгоды искривили ветви-руки, но и наполнили их силой. А солнце — солнце пропитало светом, одарило красотой. Дорога, сбегая с пригорка, вела прямо в его объятья, и дуб оберегал каждого, кто к нему приходил, от палящих лучей, дарил тень и прохладу. И даже гроза не страшна была человеку, нашедшему защиту под кроной этого богатыря! Не так же ли и русская душа? Она выдержит все и все преодолеет. И одарит тем, что есть у нее, каждого…

Родная природа приняла художника, утешила и вернула к жизни — в 1883 году, на 11-й выставке передвижников, Иван Шишкин представил свою новую картину «Среди долины ровныя…», одновременно и пейзаж, и автопортрет. С нее начался расцвет в его уже зрелом творчестве — в нем во всей своей красоте и глубине предстала русская природа и русская душа.

А эту песню, говорят, возрожденную из забвения Шишкиным, очень любила его великая соотечественница и современница Елена Петровна Блаватская.

Есть картины, которые скрывают в себе неизмеримо больше, чем кажется посетителю музея, бросающему на них беглый взгляд. Оценив яркость красок, верность глаза и руки художника и в легком недоумении насчет смысла изображенного, он отходит от нее к следующей. И через несколько минут уже не помнит ни имени художника, ни названия, ни смысла…

Речь пойдет об одной из таких картин в Русском музее в Санкт-Петербурге. «Вопрос и ответ» художника Стефана Бакаловича. Созданная по мотивам романа Генриха Сенкевича «Камо грядеши», она напоминает о событиях великих, забытых, ставших почти мифом. Но не стоит воспринимать ее просто как иллюстрацию к эпизоду из романа, в ней отражена вся его суть.

Кто эти люди, стоящие перед нами? Когда было это? Вчера или две тысячи лет тому назад? Какая разница, если их вопросы и ответы звучат так, как будто задаем их мы сами и сами ищем ответ? Весь мир знает Тристана и Изольду, Ромео и Джульетту… Послушаем же удивительную историю Марка и Лигии, и если мы вновь не задумаемся о своей любви и о своей жизни, то Бог нам судья.

Так что за вопрос и что за ответ? Не нужно быть большим психологом и знатоком душ человеческих, чтобы понять, о чем может спрашивать этот мужественный юноша, похожий на языческого полубога, пытаясь заглянуть в глаза прекрасной девушки, на закате в римском садике у фонтана… Но ответ, какой ответ дает она ему? Мы, зрители, всматриваемся в ее лицо, мы силимся разгадать, что за странную фигуру вычерчивает она на песке тростинкой… Рыба? И так же, как Марк Виниций, мы размышляем и никак не можем взять в толк, при чем здесь эта рыба. Но Лигия смотрит на нее, а не на Марка, стало быть, знак важен, и боюсь, ее ответ не сулит скорого успеха нашему герою. И все же, почему рыба? Кто знаком с самим романом, помнит, что речь в нем идет о первых годах христианства. Еще жив апостол Петр, возвещающий Риму новую веру, нового человека и новый мир. Это его слова, обращенные к Спасителю: «Куда идешь, Господи?..» — стали названием романа. Рыба, символ Христа, была знаком узнавания между первыми христианами в то время, когда за эту новую веру можно было поплатиться головой, когда вера переворачивала душу и сердце, переворачивала весь мир и воистину преображала человека ветхого, обыденного и жестокого, для которого боги были лишь риторическими фигурами, в человека нового, любящего.

^{C. Бакалович. Вопрос и ответ. 1894}

«Вздумай он следовать этому учению, размышлял он, ему пришлось бы отречься от своих мыслей, привычек, характера, от всего, что составляет его натуру, сжечь все это дотла, после чего заполнить себя какой-то совершенно иной жизнью и новою душой. Учение, приказывавшее ему любить парфян, сирийцев, греков, египтян, галлов и бриттов, прощать врагам, платить им добром за зло и любить их, казалось ему безумным, но одновременно он смутно чувствовал, что в самом этом безумии есть что-то более могучее, чем во всех прежних философских учениях» — так описывает Генрих Сенкевич мучения Марка, стоящего перед выбором.

А любовь? Ведь мы и тогда, и сейчас ее ищем, влюбляемся и любим, страдаем, иногда обретая счастье и вдруг теряя его. Но спросим себя, а что делает возможным саму любовь? Взаимная страсть, общая выгода, обоюдная привычка? Есть ли нечто иное? Наверное. Мы могли бы порассуждать на эту тему, но она слишком глубока и величественна, чтобы рассуждать. Поэтому замолчим и всмотримся в таинственный знак, рисуемый девой на песке.

Увидев в детстве ЕЕ портрет, я подумала: «Когда я вырасту, то стану такою же красавицею, как ОНА». Кто ОНА и кто писал ее портрет — было неважно. Важно было впечатление, переживание, оставшееся на всю жизнь. Совершенно особое ощущение чуда, пронизывающее, словно поток света. Света ли, который излучали ЕЕ глаза, смотрящие спокойно и прямо, или света самой живописи — светлой, изысканной и благородной, которая сама по себе вселяет в душу праздник. Это чудо, не измеряемое ничем другим, а только лишь сердцем.

Позже я узнала, что ОНА — Зинаида Николаевна Юсупова, одна из самых обворожительных русских женщин рубежа XIX и XX веков, а художник, написавший ее портрет, — Валентин Серов.

Зинаида Николаевна Юсупова была единственной наследницей огромного состояния древнего аристократического рода Юсуповых и одной из самых богатых невест в России. Когда ей было шестнадцать лет, ее просватали за болгарского князя Баттенберга. Нареченные знали друг друга только по портретам, но переписывались и ничего против свадьбы не имели. Наконец жених прибыл в Петербург. По этикету полагалось, чтобы кто-то из русских офицеров представил его Зинаиде Николаевне. Оказать незначительную светскую услугу попросили Феликса Сумарокова-Эльстона. Увидев статного красавца, Зиночка сразу позабыла о болгарском искателе ее руки и сердца. Пришлось Баттенбергу возвращаться домой ни с чем… А Феликс тем же вечером записал в своем дневнике: «Кажется, ко мне неравнодушны…» Со свадьбой было решено не тянуть, и вскоре они поженились. Перед венчанием графу Эльстону-Сумарокову царским указом было предписано к собственному титулу добавить еще и «князь Юсупов», чтобы возродить древний род, который к концу XIX века стал угасать, и с тем условием, что титул будет переходить только к старшему сыну. Один за другим появлялись в семье Юсуповых дети, сын следовал за сыном. Ожидая четвертого ребенка, супруги мечтали о дочке. Но в 1887 году снова родился мальчик. Его назвали Феликс, что в переводе с латинского значит «Счастливый».

Зинаида Николаевна, необыкновенная красавица, без усилий отказалась ради семьи от светской жизни, всегда сопровождала мужа туда, куда требовала его служба, терпела ради него неинтересных ей знакомых и была снисходительна к мужниным чудачествам, резкости и солдатской прямоте.

Пластичная, высокая, изящная, княгиня Юсупова являлась украшением любого придворного приема. Но она была довольно равнодушна к пышности и роскоши. И уютнее чувствовала себя на выставках, в концерте, играла в благотворительных спектаклях и была не лишена комедийного дара. Станиславский, однажды увидевший такое представление, уговаривал ее идти на сцену.

А княгиня занималась домом, вела все дела многочисленных родовых имений, к которым муж был равнодушен, воспитывала сыновей, с которыми она была излишне терпелива и мягка. Сыновья считали ее своим другом и почитали лучшей из всех женщин на свете. «Моя мать была очаровательна, — писал Феликс Юсупов-младший. — Со стройной талией, тонкая, грациозная, с очень темными волосами, смуглым цветом лица и голубыми глазами, блестящими, как звезды. Она была не только умна, образованна, артистична, но исполнена самой обаятельной, сердечной доброты. Ничто не могло сопротивляться ее очарованию».

Одна из дам испанского двора оставила такой отзыв о Юсуповой: «Княгиня была очень красивой женщиной, она обладала такой замечательной красотой, которая остается символом эпохи».

Но чаша страданий не минула Зинаиду Николаевну. Подростками умерли двое из сыновей. Старший сын Николай, так похожий на нее, за полгода до своего 26-летия погиб на дуэли: отказавшись стрелять, был убит выстрелом в упор начальником дворцовой охраны Юсуповых графом Мантейфелем, приревновавшим к нему свою молодую жену. С тех пор Феликс навсегда стал самым близким для нее человеком. У них было удивительное родство душ. Когда перед революцией 1917 года Феликс организовал убийство Распутина, именно мать первой оправдала его: «Ты убил чудовище, терзавшее твою страну. Ты прав. Я горжусь тобой».

После смерти старшего сына Зинаида Николаевна почти полностью посвятила себя благотворительности. Только в Петербурге под ее покровительством находилось несколько десятков приютов, больниц, гимназий. Она делала крупные пожертвования в церковь и на культурные начинания, во время войны содержала на свои средства санитарные поезда и лазареты, в своих дворцах и имениях организовывала санатории и больницы для раненых. Была попечительницей приюта для солдатских вдов. Оказывала материальную помощь Елизаветинскому и Круповскому приютам, Ялтинской женской гимназии, школам в имениях, церквям, столовым для голодающих, выделяла пожертвования для семей черногорцев. За свою патриотическую деятельность Зинаида Николаевна была награждена дипломами и благодарственными письмами многих обществ и учреждений: «Общества ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III», Российского общества Красного Креста, Елизаветинского благотворительного общества.

^{Портрет З. Н. Юсуповой. 1900–1902}

Вместе с мужем Зинаида Николаевна владела уникальными художественными коллекциями. В 1900 году целиком на средства их семьи был создан греко-римский зал нового Музея изящных искусств в Москве (ныне ГМИИ им. Пушкина), который долгое время носил ее имя. Здесь нашли свое место уникальные художественные произведения из собственного собрания Юсуповых, которые несколько столетий занимались коллекционированием художественных шедевров со всего мира. Зинаида Николаевна и ее муж еще задолго до революции, в 1900 году, составили завещание весьма неординарное для своего времени, в котором говорилось: «В случае внезапного прекращения рода нашего все наше движимое и недвижимое имущество, состоящее в коллекциях предметов изящных искусств, редкостей и драгоценностей, собранных нашими предками и нами… завещаем в собственность государства в видах сохранения сих коллекций в пределах империи для удовлетворения эстетических и научных потребностей Отечества».

Портрет Зинаиды Юсуповой написал художник Валентин Серов. Мало кто в истории русского искусства получил такое категорическое признание с первой своей выставки. Он — первый в портретной живописи России конца XIX — начала XX веков. Как никто до него из русских художников, Серов знал мир своих современников. Говорили: «У Серова писаться опасно» — его портреты с небывалой остротой раскрывали души портретируемых, как бы искусно они ни прикрывали свое «я».

В 1900 году Юсуповы приглашают Валентина Серова в свое подмосковное имение Архангельское. Серов прекрасно чувствует себя у Юсуповых, хоть и в чуждой, но не давящей и не стесняющей обстановке, во многом определяющейся гостеприимством и тактом хозяйки. Серову не мешают, с его мнениями соглашаются, его работу хвалят. «Архангельское со статуями и выстриженными деревьями и с отличным видом на другую сторону реки Москвы — все же очень и очень великолепно. Прием весьма любезен. Княгиня славная, ее все хвалят очень, да и правда, в ней есть что-то тонкое, хорошее, кажется, она вообще понимающая», — пишет Серов.

Зинаида Николаевна подружилась с художником. Он не очень-то жаловал аристократию, но для княгини сделал исключение.

Находясь в Архангельском, Серов создает еще три портрета, два из которых считает своими удачами: Ф. Ф. Юсупов-старший на лошади и Ф. Ф. Юсупов-младший с бульдогом. «Меньшого написал или, вернее, взял хорошо. Вчера начал князя по его желанию на коне — отличный араб, бывший султана. Князь скромен, хочет, чтобы портрет был скорее лошади, чем его самого… Вполне понимаю. Тоже неплохо, кажется». Оба портрета были исполнены быстро, с подъемом, меньше чем за месяц. Портрет Н. Ф. Юсупова шел труднее: «А вот старший сын не дался… Оказывается, я совсем не могу писать казенных портретов — скучно. Впрочем, сам виноват, надо было пообождать и приосмотреться».

Октябрьский переворот застал Юсуповых в Крыму. Окажись они в Петрограде — разделили бы участь большинства Романовых… Юсуповы покинули Россию на крейсере «Мальборо», присланном английской королевой, чтобы спасти свою российскую родню. В 1920 году семья обосновалась в Париже. На чужбине княгине Зинаиде Николаевне Юсуповой, прекрасной даме с портрета Серова, выпало прожить двадцать лет.

^{Портрет Ф. Ф. Сумарокова-Эльстон, князя Юсупова. 1903}

^{Портрет Н. Ф. Юсупова. 1903}

^{Портрет Ф. Ф. Юсупова. 1903}

Она похоронила мужа, жила ради сына, невестки и внучки. По-прежнему с сыном Феликсом у нее были добрые, близкие отношения. В своих мемуарах он писал: «Матушка никогда не румянилась и не пудрилась, в ее семьдесят пять лет цвет лица у нее был как у барышни».

В 1939 году Зинаида Николаевна была похоронена на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем, где нашла приют почти вся старая Россия.

Сейчас портреты Юсуповых, исполненные в 1900–1903 годах в Архангельском, выставлены в зале В. А. Серова в Русском музее. Особый блеск и незамученность живописи, ее особый тонус, в котором трудно обмануться, передают то приподнятое состояние художника, когда выходит то, что хочешь, и так, как хочешь, когда работа удалась. Эти портреты своей светлой изысканностью вырываются из всего, что их окружает. Прямое обращение к сердцу, секретом которого обладает портрет Зинаиды Николаевны, — особенно. Немного в портретной живописи работ, изысканность которых дарила бы такое эстетическое наслаждение.

Вновь и вновь я возвращаюсь к нему, чтобы пережить пронизывающее, совершенно особое ощущение чуда, которое осталось на всю жизнь. Все так же завораживают меня «глаза, блестящие, как звезды», все так же притягивают свет и тишина, которых так не хватает мне, современной женщине… И по-прежнему хочется быть такою же красавицей, как ОНА.

Эту картину художник Михаил Васильевич Нестеров считал вершиной своего творчества, говоря: «В начале жизни — „Отрок Варфоломей“, к концу — „Душа народа“». И верно, она замыкает цикл размышлений, начатый «житием» Сергия Радонежского еще в 1889 году. Закончена картина была в 1916 году, но замысел ее, драгоценный, лелеемый и потому почти никому не открываемый, возник десятью годами раньше. Как развитие идеи, воплощенной в картине «Святая Русь», а затем в росписи Марфо-Мариинской обители в Москве, названной «Путь ко Христу».

Для такого художника-философа, как Нестеров, картина — это размышление, осмысление событий им переживаемых, вопросов его волнующих. Вопросов, которые перед ним — и перед нами — ставит судьба. Жесты, позы, образы, композиция в целом исполнены глубокого смысла. Благодаря большим размерам и геометрии персонажей — они расположены по диагонали, так, что правый угол толпы выходит к зрителю, — мы, если подойдем к полотну справа, где неслучайно стоят наши (тогдашние) современники, словно сольемся с этой толпой, ощутим свою причастность к происходящему.

Для нас же рассматривать картину — это значит говорить с художником, улавливать вопросы и пытаться услышать ответы. И то, о чем вопрошал Михаил Васильевич Нестеров, создавая эту картину, мучает нас полтора столетия. Куда идешь ты, Русь? За кем? Чего ищешь?

Ранняя осень. Высокий берег Волги. Огромная пестрая толпа. Духовенство, «Христовы невесты» — монашенки, схимник, царь, воевода, крестьяне, философы и писатели — современники Нестерова, юродивый… Все они движутся будто бы вслед за мальчиком, который не замечает никого за своей спиной. Да и они не смотрят на него. Кто-то отвернулся, кто-то косится на соседа, кто-то опустил глаза и глядит лишь себе под ноги, кто-то слишком погружен в себя… И на первый взгляд расстояние между этой толпой и мальчиком так велико, что кажется: они идут сами по себе. И тем не менее рождается странное ощущение, что все эти люди, сами того не замечая и не понимая, очень тесно связаны со щуплой фигуркой, спокойно ступающей перед ними, и, повинуясь лишь какому-то неведомому наитию, не позволяющему им совсем потеряться и растеряться, бредут по следам мальчика. А он идет вперед, будто что-то значительное видит там, за обрезом картины.

^{М. В. Нестеров. Святая Русь. 1902}

^{М. В. Нестеров. Душа народа. 1916}

^{М. В. Нестеров. Путь ко Христу. Фрагмент. 1912}

И только один человек действительно идет за ним. Это слепой солдат. Выживший в мясорубке войны и вернувшийся в не менее жестокое и еще более смутное время исторического перепутья. Он слеп, но уверенно и сильно шагает за мальчиком почти впереди всех. Его поддерживает сестра милосердия, но такое ощущение, что не она, а он ее ведет. Ведет так, как будто видит, куда идти. Но не глазами, а чем-то иным… Эти две фигуры кажутся ключевыми. Слепой солдат как символ искупления через боль и страдания и сестра милосердия как символ сострадания, чистого и искреннего отклика души на чужую боль. Эти два образа были и в росписи «Путь ко Христу», но здесь они обрели гораздо более глубокий смысл. Смысл пути. Пути искупления. Может быть, кровь и грязь войны, показав истинную ценность того, чем мы обычно живем, помогла им стать чище?

На первых эскизах впереди всех шел Христос. Позже Нестеров отказался от попытки его изобразить. Но Он все же присутствует на картине. В центре толпы икона Спаса Нерукотворного. Ее несут два крестьянина с опущенными головами, будто язвит их раскаяние и боль. Лик Христа потемнел. Возможно, этот образ давно знаком был Нестерову по увиденному им страшному сну, описанному потом в акварели. Темный лик говорит сам за себя, предвещая великие потрясения… Но присутствие Бога чувствуется не только благодаря иконе. Может быть, именно его видят где-то впереди глаза мальчика, его предощущают слепой солдат и сестра милосердия, подтверждая тем самым древний завет: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

Мальчик, которого Нестеров написал со своего сына Алеши, очень похож на отрока Варфоломея с одного из ранних и самых любимых полотен художника. Он выражение народной души. Надпись на картине, нанесенная в 1924 году (сейчас ее почему-то нет) с согласия Нестерова его другом, объясняет значение этого образа: «Если не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное». Может быть, поэтому искать Бога — значит через искупление страданием искать в себе ребенка…

Иногда мне кажется, что это самое сокровенное место на русской земле. Здесь никогда не бывает многолюдно и несказанно прекрасна природа. И кажется, в истории небольшого обветшавшего храма, затерявшегося среди смоленских лесов, как в зеркале, отразилась судьба России.

То было особенное время — уже надвигалась трагедия войны и революции и неразрешенные противоречия вели страну к тяжелым испытаниям, но рубеж XIX–XX веков был отмечен и духовными поисками, откровениями, спорами о судьбах русских людей.

Одной из тех, кто пытался воплотить чаяния русской интеллигенции о новой жизни, новом искусстве, новом человеке, была княгиня Мария Клавдиевна Тенишева. С заботой о воспитании крестьянства, с верой в пробуждение его лучших качеств, раскрытием богатейших талантов его души связывала она будущее России. В своем имении Талашкино, на хуторе Фленово Смоленской губернии, Мария Клавдиевна открыла школу для крестьянских детей. Великосветская образованная дама, прекрасная певица, талантливая художница, она обучала своих воспитанников правильно вести хозяйство и любить землю, стала для них матерью и наставницей. Школа, детский театр и оркестр, музей русских древностей, мастерские прикладного искусства, где вместе с детьми работали известные художники того времени: Репин, Врубель, Коровин, Малютин, — Талашкино собрало многих талантливых, неравнодушных людей. Не случайно современники назвали его «русской Флоренцией».

^{М. К. Тенишева}

В 1903 году в эти места впервые приезжает Николай Константинович Рерих. Он видит в деяниях княгини «начало храма новой жизни». И это удивительно совпадает с мечтами самой Марии Клавдиевны: «Моя школа во Фленове взяла столько моих сил, симпатий и преданности, что я уже смотрела на нее как на нечто стойкое, прочное, вполне установившееся, и мне захотелось увенчать свое создание храмом Божиим… чтобы десница Господня с вершины этой горы из века в век благословляла создание любви — народную школу». Мечта о храме на долгие годы соединила устремления обоих.

В поисках облика храма Тенишева обращается сначала к профессору Прахову, затем к архитектору Суслову, виднейшим специалистам того времени. Но ни один из предложенных проектов не удовлетворил ее: «В это время я тяжело страдала мучительной нервной болезнью и едва находила силы утром встать с постели, добрести до моей мастерской, чтобы там, в каком-то духовном самозабвении, умиротворенная, в смирении, целыми днями неустанно работать, живя единственным желанием выразить тот образ, который смутно жил в моей душе».

Тенишева отходит от канонов современной церковной архитектуры. Она пытается соединить образы русской старины, впечатления, вынесенные из своих путешествий по Русскому Северу, с силуэтами местной природы.

«Даже далекие пути. Даже храмы Айанты и Лхасы» угадываются здесь, напишет потом Рерих. «На высокой красивой горе, покрытой соснами, елями и липами, с необозримым кругозором», был воздвигнут храм, напоминающий одновременно древнюю пирамиду, русский шатер и буддийскую пагоду.

Революционные волнения 1905 года на Смоленщине все восприняли как гром среди ясного неба. Мария Клавдиевна искренне любила своих учеников и долго не хотела верить, что это они устраивали поджоги в имении, распространяли красные прокламации…

Осенью закрывается школа во Фленове, а тяжелобольная Тенишева уезжает из России.

В Талашкино она возвращается только через два с половиной года: «Затрещало, распалось созданное; жестокая, слепая сила уничтожила всю любовную деятельность… Натешилась, утихла буря, но замолкло все, кругом все умерло, не слыхать смеха и пения, оживления и стука. Там, где была школа, — тишина. А над ней, высоко на горе, стоит одиноко на вершине дело любви — храм. Во время заката уныло смотрю я с балкона на пламенеющий крест, горюю, страдаю и по-прежнему люблю».

В поездке из Москвы в Талашкино Марию Клавдиевну сопровождает Рерих, пытается отвлечь ее от горьких дум. В долгих разговорах они возвращаются к храму, и в душе Тенишевой с новой силой, как феникс, возрождается мечта о храме, о завершении отделочных работ. И самое главное — рождается высшая идея, которая будет осенять его.

«Я только забросила слово, а он откликнулся. Это слово — храм… Только с ним, если Господь приведет, доделаю его. Он человек, живущий духом, Господней искры избранник, через него скажется Божья правда. Храм достроится во имя Духа Святого — сила Божественной духовной радости, тайною мощью связующая и всеобъемлющая бытие…»

В своих духовных и творческих исканиях Рерих и Тенишева оказались очень близки. Николай Константинович обращается к теме, которая давно его волнует, — к Древней Индии, праматери великих культур и цивилизаций. О Тенишевой он скажет: «В последнее время ее жизни в Талашкине увлекла ее мысль о синтезе всех иконографических представлений. Та совместная работа, которая связывала нас и раньше, еще более кристаллизовалась на общих помыслах об особом музее изображений, который мы решили назвать „Храмом Духа“».

Увидев на выставке в 1910 году эскизы Рериха к росписям храма, поэт Волошин записал: «Из всех вещей Рериха наиболее заинтересовал меня эскиз запрестольной стенописи для Талашкинской церкви под именем „Царица Небесная на берегу Реки Жизни“. Пламенные, золотисто-алые, багряные, рдяные сонмы сил небесных, стены зданий, развертывающихся над облаками, посреди них Царица Небесная в белом платье, а внизу неяркий облачный день и студеные воды будничной реки жизни. Что странно поражает и, быть может, привлекает в этой композиции, это то, что, хотя все элементы в ней, по-видимому, византийские, она носит чисто буддийский, тибетский характер».

Руки Царицы Небесной сложены в традиционном индийском жесте, а ее одежду украшают те же фигуры и символы, что вырезаны на белом камне Дмитровского собора во Владимире. Образ Царицы Небесной, олицетворяющей Любовь-Милосердие-Мудрость, занимал важное место и в более позднем творчестве Рериха.

В 1910 году легли первые росписи на стены храма. Через год помочь отцу во Фленово приехали Юрий и Святослав. Сама Тенишева сделала для церкви эмалевый напрестольный крест, над которым долго трудилась в своей мастерской.

А над главным входом, «как осколок вечности», словно чудесное полотно, развернулась огромная мозаика «Спас Нерукотворный», выполненная по картонам Рериха лучшей частной мозаичной мастерской В. А. Фролова. Кажется, огромные глаза Спаса занимают все пространство, заставляя застыть перед входом в храм. А на закате мозаичный Спас ярко сияет в лучах заходящего солнца, и за несколько километров виднеется горящая свеча храма.

^{Храм Духа в Талашкино}

^{Картон Н. К. Рериха, по которому была выполнена мозаика «Спас Нерукотворный»}

Постепенно в Талашкино вернулась жизнь, дух созидания и творчества. Тенишева все свое время отдает просвещению: педагогические курсы, музей «Русская старина», подаренный городу, поиск и поддержка молодых талантов… В 1914 году весть о начале войны застала Николая Константиновича в стенах храма. Работы пришлось остановить. Ни Тенишева, ни Рерих тогда не могли предположить, что это последнее лето, которое они провели в Талашкине. Впереди были тяготы войны, революция, эмиграция…

Для Рериха храм Духа стал последней крупной работой в России, венцом и одновременно новым началом в духовном и творческом пути. Многие образы, мотивы и символы, родившиеся в период углубленной работы над храмом, встречаются в более поздних работах художника.

Мария Клавдиевна навсегда покинула Россию в 1918 году, отплыв из Крыма в эмиграцию на одном из последних пароходов. До конца ее не покидала надежда вернуться в Смоленск, в свое имение, чтобы продолжить строительство храма «в ознаменование Святого Духа».

«Этот завершительный завет Марии Клавдиевны в Талашкине еще раз показал, что верною осталась она своему изначальному устремлению строить и верить в будущее и новое», — написал потом Николай Константинович.

У каждого человека, пытающегося жить осознанно, есть своя сокровенная география. В моей сокровенной географии храм Духа занимает особое место. Все в нем: и история создания, и то, что он никогда не был достроен, — для меня символично. Рождавшийся в радости и страдании на переломе двух эпох храм Духа является не только символом России прошлого, но прежде всего символом надежды и мечты о России будущей, мечты о возрождении России

У Николая Константиновича Рериха есть одна необычная серия картин. Она называется «Санкта», то есть «Святые», и посвящена духовным ценностям русского монашества, но написана специально для… американцев.

В 1922 году по приглашению директора Института искусств Николай Рерих приехал в Чикаго. Его глазам открылась новая, развивавшаяся невиданными темпами Америка: электрификация, начало массового производства, появление машин, радио, кино… Все это поражало. Однако Рерих не только был поражен, но и почувствовал таившуюся в подобном прорыве опасность: новые открывшиеся возможности привели к развитию прежде всего материальной стороны жизни. Первым, что бросалось в глаза и отличало Америку бурных 20-х, был суровый прагматизм, заставлявший даже к искусству относиться с деловой хваткой. Зинаида Лихтман, помощница Рериха, писала ему: «…в Америке к искусству относятся как к бизнесу и ищут во всем выгоду, а молодежь почти не интересуется ни живописью, ни классической музыкой».

Отсутствие прочной духовной основы, могущее сделать недолговечным любое начинание, более всего взволновало Рериха-философа. Видя потенциал стремительно обновлявшегося государства и масштаб открывавшихся перед ним перспектив, Николай Константинович понимал, как важно при этом сохранить основные точки опоры, фундамент, на котором будет расти это новое общество. Да, конечно, новые дали должны быть открыты, но ведь пути к ним начались не сегодня. Это лишь новые пути утверждения старых, как мир, ценностей. История показала, как важно сохранять традиции, — Рим сохранил греческих богов и тем самым только обогатился, а Советская Россия, отвергшая духовный опыт России дореволюционной, так и не смогла создать собственный надежный фундамент.

И поэтому Рерих-художник решает привлечь внимание американцев к универсальным духовным ценностям. Пользуясь уважением и известностью среди интеллигенции, Николай Константинович говорит с ними на языке искусства. Он создает серию картин, отражающую основные элементы учения Сергия Радонежского — духовного наставника и вдохновителя русского монашества. Рисуя сцены из жизни святых людей, Рерих открывает красоту внутреннего мира человека и, по словам латышского поэта Рихарда Рудзитиса, хочет донести «представление о горизонтах духовного подвижничества».

Все картины написаны примерно в одно и то же время, поэтому сложно говорить о какой-либо смысловой последовательности полотен. Они звучат совместно, но каждое при этом вносит в общее звучание свою, индивидуальную ноту.

На картине «И мы открываем врата» стена отделяет «внешний» мир от внутреннего мира монастыря. И мотив открытия врат может на первый взгляд говорить о преодолении свойственной монашеской жизни изоляции, об активном участии ведущего сугубо духовную жизнь человека в жизни всего общества, мира в целом. Но думается, Рерих-философ разворачивает эту тему более широко. Здесь не только намек на преодоление изоляционизма, свойственного тогдашней Америке. Речь идет о преодолении любых границ, способных отделить человека от мира. И границ этих много: наши стереотипы, всевозможные догмы, эгоцентризм — они выстраивают стену вокруг внутреннего мира человека и постепенно… закрывают от него мир окружающий. Именно поэтому призывает Рерих открывать врата.

На залитом золотистым светом полотне «И мы трудимся» видны фигуры трех монахов, спускающихся к реке за водой. Их труд прост, монотонен и, кажется, безрадостен. Но они несут воду, необходимую для жизни монастыря. На самом деле их труд глубоко символичен: они трудятся физически и дают тем самым возможность развитию жизни духовной. И метафора Рериха понятна: подлинная ценность труда заключена в нравственном и духовном совершенствовании человека, а отнюдь не только в достижении материального благосостояния (именно такое понимание труда он встретил в Америке). Почувствовать существенную разницу между работать и трудиться и открыть красоту любого труда помогает Рерих-философ.

Эта тема по-особому развивается в сюжете картины «И мы продолжаем лов». Несколько монахов в хрупких лодках заняты ловом рыбы. И ни бушующие волны, ни приближающийся закат не пугают и не останавливают их. Ловцы рыбы… Приходит на ум параллель между ними и «ловцами человеков» из известной евангельской притчи. В спасении душ, потерявшихся среди бушующего моря жизни, видят они смысл жизни собственной. Но возможно, это не единственная параллель, ведь они трудятся совместно, а не каждый по отдельности. И именно осознанная вовлеченность в общее дело помогает монахам преодолевать жизненные штормы и непогоду.

Но для Рериха «общее дело» не ограничивается монастырскими стенами. На картине «И мы несем свет» видна вереница монахов, покидающих пределы родного монастыря и бережно несущих зажженные свечи. Они идут в мир, которому так нужны свет и тепло этих огней. Они покидают дающие защиту стены, потому что такова их миссия: открыв свет, делиться им с теми, кто его пока не имеет. В таком простом действии объединились жертвенное служение и простая человеческая щедрость, потребность поделиться с другими. Индивидуализм в американском обществе еще только зарождался, еще было далеко до сегодняшнего мифа о спасающем мир супергерое-одиночке, но уже тогда Рерих видел опасность разъединения и пытался противопоставить ему традиции общинной жизни.

Ведь если ты отделен от мира, от природы, ты остаешься один. Мир, от которого ты отделился, над которым возвысился, уже не дружественен тебе, это уже не твой мир. И ты начинаешься бояться его: в нем не только зверь, но и человек может оказаться врагом. Можно зайти очень далеко, навязывая природе свои законы, — вместо того чтобы сотрудничать с ней. Но есть другой путь — не строить границ, не считать себя лучше, а осознать себя частицей мироздания, любимой Богом и любящей его наравне с другими живыми существами. И тогда противостояние сменится сотрудничеством, и не будет страха, потому что любовь не впускает страх. Впрочем, все эти идеи гораздо более емко выражены в напряженных линиях полотна «И мы не боимся».

^{И мы открываем врата}

^{И мы трудимся}

^{И мы продолжаем лов}

^{И мы несем свет}

^{И мы не боимся}

^{И мы видим}

Как удивительно преображает все любовь! В самом банальном и заурядном любящий человек может увидеть отражение Творца. Мы постоянно живем в Его присутствии, но так редко это замечаем… На картине «И мы видим» изображен монах — он остановился, увидев над городом ангелов, развернувших плат с ликом Спасителя. Город под защитой, но никто из жителей не знает этого. Все продолжают повседневную работу, и лишь прозревший монах стоит пораженный величием происходящего. Он увидел то, во что верил и что знал много лет. И он знает, как важно верить и знать о Его постоянном присутствии тем, кто пока не видит.

Названия всех шести картин начинаются со слов «И мы…» — это тоже, пожалуй, неслучайно. Рерих не просто делится своим пониманием основ учения Сергия Радонежского, а пытается расширить границы, помочь и нам ощутить свою причастность, свою связь и с Русью времен Сергия, и с Америкой, ради которой создавались произведения, и с самим Рерихом. И эта причастность кажется особенно важной именно сегодня, когда в нашей стране происходит по сути своей то же, что происходило в 20-е годы в Америке: так же стремительно несется вперед Россия и так же остро чувствуется потребность во внутренних точках опоры. Ведь мы так много можем построить! Не забыть бы только зачем.

Не каждый смотрящий на звезды увидит такую картину. Темно-синие мерцающие небеса и освещенная неярким, но уверенным светом земля. Межзвездное пространство — глубокое, таинственное, неисчерпаемое. Его заполняют почти призрачные и все же видимые кристаллы. Им нет числа. Космос состоит из геометрических фигур. Он гармоничен, упорядочен, организован…

«Космическая геометрия» Бориса Смирнова-Русецкого… Осторожно, с замиранием сердца художник словно приоткрывает покровы, проникая за прозрачные границы невидимого, сокровенного.

Сколько существует человек, столько его притягивает звездное небо. Луций Анней Сенека, римский мудрец, родившийся на пороге новой эры, говорил, что, если бы на земле было только одно место, откуда можно наблюдать звезды, к нему непрерывно со всех концов стекались бы люди.

Смирнов-Русецкий смотрел на природу особыми глазами. Он писал: «Я стремился увидеть и выразить красоту природы, не внешние формы этой красоты, но глубокое содержание, то великое единство, которое полнит мироздание и соединяет цветок и звезду, камень и облако, ручеек и океан…»

Он с детства любил наблюдать за природой. Часами бродил среди дюн и сосновых рощ на берегу Балтийского моря, куда приезжал вместе с семьей из Санкт-Петербурга, где они жили, на дачу. «Я торопился бежать к морю, мне хотелось пробежаться по песку, коснуться воды, увидеть старые знакомые камни».

Уже тогда он делал свои первые пейзажные зарисовки.

В 21 год он встречается с Николаем Рерихом. Своим будущим учителем и другом. Его судьба уже принимает конкретные очертания. Он выбирает научную стезю. Подробно исследует микроструктуру металлов. Окончив институт и аспирантуру, преподает в разных вузах Москвы. Но все свободное время — рисует. Эта его любовь — на всю жизнь.

Еще он любит музыку — Вагнера, Скрябина. Среди поэтов Бальмонта, Волошина. И конечно же Блока, не раз возвращаясь в своей жизни к его словам: «Художник — это тот, для которого мир прозрачен, кто роковым образом, независимо от себя, по самой природе своей, видит не один только первый план мира, но и то, что скрыто за ним, тот, кто слушает мировой оркестр и вторит ему, не фальшивя!»

И свой геометрический космос Смирнов-Русецкий не выдумал. Он разглядел его глазами души. Вслед за древними, которые тоже любили смотреть на звезды.

О геометрической гармонии космоса говорили еще Пифагор и Платон. Согласно их учению, первоосновой Вселенной, «кирпичиками» мироздания являются пять правильных многогранников: гексаэдр, икосаэдр, октаэдр, тетраэдр и додекаэдр. Античные философы считали, что каждый из них соответствует атому одной из пяти стихий.

^{Б. Смирнов-Русецкий. Храм среди Космоса}

^{Б. Смирнов-Русецкий. Обители света}

Все вместе — Земля, Вода, Воздух, Огонь и Эфир — они и создают гармонию видимого и невидимого миров.

«Книга природы раскрыта перед нами, — говорил в эпоху Возрождения Галилео Галилей. — Но она написана не теми буквами, из которых состоит наш алфавит; ее буквы — это треугольники, четырехугольники, круги, шары…»

Все глубже в тайны геометрической симметрии проникает современная наука. Она открывает ее повсюду: в кристаллах, снежинках, в молекулах ДНК. А в галактическом и межгалактическом пространстве видит четко выраженную структуру ячеек, в разрезе представляющих правильные шестиугольники, иначе — шестигранные кристаллы, уходящие в бесконечность.

Подтверждения научным воззрениям на окружающий нас мир Смирнов-Русецкий всегда искал в философии. Он изучал Ницше и Шопенгауэра, был хорошо знаком с теософией, интересовался древней мудростью Востока. Оттуда его вера в перевоплощение души, в эволюцию человека и его разума во Вселенной. «Я быстро окунулся в этот мир, — писал он в своих дневниках. — Это придало моему мировоззрению стройность, и ничто не вызывало сомнения. Перевоплощение, тонкий мир стали фактом».

Сейчас непросто сказать, в чем было истинное призвание Смирнова-Русецкого. В науке? В искусстве? В философии?

Быть может, ответ на этот вопрос кроется в названии группы художников-космистов, к которой он с юных лет принадлежал? «Амаравелла» — «несущие свет». Таков один из вариантов перевода этого слова с санскрита.

Смирнов-Русецкий оставил нам 2000 картин, 2000 холстов — посланников света. О нем потом поэт Андрей Вознесенский скажет: «Я за породу творцов, ценою жизни — а другой цены не бывает — воплощающих свою идею».

Звездное небо Смирнова-Русецкого чисто и прозрачно. Сверкающие космические тела дарят нам свой огонь. Художнику хотелось, чтобы тьма навсегда исчезла из нашей жизни. И полоса света на картине — это наша надежда.

В конце долгого творческого пути художник напишет: «Борьба мрака со светом идет неустанно. Силы света как созвездия огней, рассеянные в ночи. Но рассвет начался, скоро все они сольются в единую волну Света. Борьба ведется все с большей уверенностью, ибо за нами — Силы Света».

Неземная женщина в космическом пространстве. Лицо ее одухотворенно и нежно, веки прикрыты, на голове корона из множества золотистых лучей — они словно антенны, улавливающие таинственные звуки космоса.

В ее руках светящийся шар. Лучезарный свет его торжествует, озаряя космическую темноту. Но какая же это темнота? Космос полон ярких точек и лучиков. Они складываются в неоформленные человеческие лица, и множество сияющих глаз смотрит на нас с любовью и надеждой на дружбу…

Этой картине, нарисованной пастелью на бумаге, художник и музыкант Микалоюс Чюрленис дал название «Дружба» и подарил ее Бронеславе Вольман. Она была искренней поклонницей его таланта и добрым другом, в трудную минуту не раз приходила на помощь художнику и спасла от гибели многие его картины. Не одно свое музыкальное произведение (среди них симфония «Море») Чюрленис посвятил Бронеславе и ее младшей дочери Галине.

Космическая симфония света — а почему-то очень хочется именно так назвать эту картину — притягивает своей красотой: прекрасен женский лик, прекрасен хрупкий светящийся шар в ее руках, прекрасно космическое пространство, полное света и гармонии. Но есть еще иная красота, и она так же влечет к себе. «В картине должно быть то, чего в ней нет», — писал художник-космист Петр Фатеев. «Сумей увидеть великое небо», — говорил Николай Рерих. Словно следуя этим советам, Чюрленис открывает нам красоту, стоящую за воплощенными на картине образами, — красоту Тайны: Тайны мироздания и Тайны человека.

^{М. Чюрленис. Дружба. 1905–1906}

Неземная женщина словно хочет сказать: «Самое дорогое, что есть у меня, я дарю вам». Самое дорогое, что есть у нее, — это Свет. Но ведь он живет в душе каждого человека. Ведь все выходит из Света, и все возвращается в Свет. Разве это не наше призвание в мире — быть светоносными?

Первозданная тишина разливается по всему полотну, и, кажется, нет в мире ничего, кроме этого таинственного пространства. И Света. И душа вырывается из суеты повседневной жизни и начинает вспоминать.

Она вспоминает, что Дружба, как и Любовь, — это спокойное величие неземных сил. И они предлагают нам быть вместе. И вслед за словами Чюрлениса: «Я полечу в очень далекие миры, в края вечной красоты, солнца, сказки, в зачарованную страну… Я путешествую по далеким горизонтам взращенного в себе мира», — душа вспоминает о сказочной стране мечты, где живут лишь прекрасные люди с открытой душой и добрым сердцем. Таким же, как у самого художника, о котором говорили: «Он излучает вокруг себя свет».

«Дружба» — это размышление о стремлении людей к счастью, к братству, к красоте — тихой, таинственной, сказочной. Она необходима нам. Как солнце, как воздух, как радость. Ею мы объединяемся, молимся, побеждаем. Она делает нас чище, светлее, добрее: «От красивых образов мы идем к красивым мыслям, от красивых мыслей — к красивой жизни» — так говорил Платон. И тогда свет отделяется от тьмы и появляется надежда, что мы удержим свой «космический домик» на плаву в океане Вселенной.

Если долго смотреть на эту картину, взгляд обязательно, скользнув мимо «виновницы», перейдет на линии стен, окна, деревьев и домов, в него заглядывающих. Что с ними случилось? Почему они вдруг отклонились от своих горизонталей и вертикалей, пришли в движение и устремились куда-то вверх, влево? Так что крестьянская изба качнулась, словно колыбель, и поплыла, влившись в чей-то неведомый танец, такой странный для привыкшего к неподвижному, статичному фону глаза…

Что это — причуда художника со смешным именем Кузьма и нелепой фамилией Петров-Водкин, ясно намекающей привыкшему к «ясности» уму, что глубины здесь не найдешь?

А потом взгляд притягивает, приковывает своей синевой прямоугольник окна… Окно на картине всегда «играло роль» — то манило за горизонт, то пугало огромностью мира и звало остаться под защитой дома, но неизменно противопоставляло, наделяло противоположными характеристиками два пространства, человеческое и планетарное. У Петрова-Водкина окно — соединяет, объединяет. Он еще мальчиком сделал удивительное «космическое открытие» — лежа как-то на спине на холме, высившемся над Волгой, увидел землю как планету. «Очертя глазами весь горизонт, воспринимая его целиком, я оказался на отрезке шара, причем шара полого, с обратной вогнутостью, — я очутился как бы в чаше, накрытой трехчетвертьшарием небесного свода. Неожиданная, совершенно новая сферичность обняла меня на этом затоновском холме. Самое головокружительное по захвату было то, что земля оказалась не горизонтальной и Волга держалась на отвесных округлостях ее массива, и я сам не лежал, а как бы висел на земной стене». Спустя годы это открытие преобразовалось в его теорию сферической перспективы.

Так вот почему линии картины устремляются вверх и влево — в самом деле, словно в чаше, словно в бережных ладонях дома и планеты оказываются мать и дитя!

Но Земля — помните? — странница. Она ни на секунду не останавливается, каждое мгновение совершая головокружительное (если начать о нем думать) движение — вокруг своей оси, вокруг Солнца, вокруг центра Галактики вместе с Солнечной системой, вместе с Галактикой вокруг еще какого-то неведомого центра… А вместе с планетой и человек, ее маленький обитатель, совершает то же головокружительное движение, участвует в общей жизни планет и звезд, жизни, где все взаимообусловлено, где ото всего ко всему протянуты невидимые связующие нити… Только человек об этом давно забыл. Ограничил свое жизненное пространство — и ограничил самого себя. Разделил целое на кусочки, присвоив себе один из них, — и утратил собственную целостность. А художнику, это ощущавшему, подобно многим на рубеже двух веков — двух эпох, важнее всего было утраченную целостность восстановить. «Быть собирателями человека на земле» — в этом Петров-Водкин видел роль, задачу людей искусства…

Вот почему простая крестьянская изба, качнувшись, точно колыбель, вовлекает ее обитателей и зрителя в свое движение, общее движение всей многообразной жизни! Чтобы вернуть человека планете, а человеку — планету…

Но хватит ли этого, чтобы «объединить воедино всю разбитую по народностям и странам красоту миропонимания», чтобы вернуть человеку целостность?

Для этого ему нужна опора, своя собственная ось, вокруг которой он смог бы выстроить жизнь, — нужно все то, что останется для него важным и ценным, какие бы ни пришли времена…

Смысловым центром картины является фигура матери. В ней вроде бы нет ничего примечательного — молодая миловидная крестьянка, бережно обнимая, кормит свое дитя… Но что-то в ней неуловимо напоминает Мадонн итальянского Ренессанса и русских Богородиц — положение фигуры, поза, взгляд не «дословно повторяют», не «цитируют», а обращают к тому вечному образу, который вдохновлял и художников Возрождения, и наших иконописцев, — к образу Материнства. А значит, заботы, защиты, Любви, которая обнимает, согревает, дарит и оберегает жизнь не одного только ребенка, а всего, что ее окружает, к чему она прикасается, — Любви, которая оберегает Жизнь. Мать — это еще и Дом, родина земная и Родина небесная, истоки человека на земле и Истоки на Небе…

^{К. Петров-Водкин. Колыбель дома}

Фигура женщины на картине единственная вертикаль, единственная ось. Она словно собирает вокруг себя все то, без чего человеку трудно осуществиться, найти опору, трудно быть. Сможет ли он, не помня своих Истоков, укрыться от одиночества и страха? Противостоять разрушающим ветрам отчаяния и неверия? Сможет ли любить и сострадать по-настоящему, отзываться на чужую боль, рваться другому на помощь? Научится ли созидать? Поймет ли, ради чего пришел на Землю?..

* * *

1912 год. Петров-Водкин неслучайно обратился к теме материнства. Шесть лет он и Мара, его жена, были вместе, но Бог не давал им детей. И тогда художник одну за другой начал рисовать своих «Мадонн», призывая душу ребенка… 1 октября 1922 года, через десять лет, Мара родила Ленушку. Говорят, незадолго до этого Петров-Водкин увидел свою дочь во сне…