Наш дом стоял на холме, так что хищные птицы — ястребы, орлы, парившие в потоках воздуха над бушем, зарослями кустарника, — часто оказывались практически ниже уровня глаз. Когда птица накренялась при вираже, сверху было видно, как отсвечивают в лучах солнца ее покачивающиеся черно-коричневые крылья размахом до шести футов. А внизу, на поле, можно было лечь неподвижно в борозду, желательно там, где плуг при повороте глубоко врезался в землю, так, чтобы сверху тебя прикрывали листья и трава. Даже очень загорелые ноги, казавшиеся бледными на фоне красно-коричневой почвы, надо было присыпать землей или зарыть в нее. На высоте не менее сотни футов кружили десятки птиц, все они внимательно приглядывались к полю, стараясь заметить малейшее движение мышки, птицы или крота. И если какая-то из птиц окажется прямо над тобой, тебе на миг покажется, что вы с ней обменялись взглядами: холодный пристальный взгляд птицы встречает холодный любопытный взгляд человека. Из узкого, пулеобразного ее тела между большими покачивающимися крыльями торчат всегда готовые вцепиться когти. Через полминуты или минут через двадцать птица резко спикирует прямо на выбранную ею мелкую тварь; потом взмоет вверх и улетит, равномерно взмахивая широко раскинутыми крыльями, подняв за собой столб красной пыли и оставив в воздухе горячее зловоние. Небо всегда было огромным, синим, безмолвным пространством, в котором там и сям кружили стаи птиц. Но в пространство над холмом ястреб мог запросто стремительно влететь откуда-то сбоку, из воздушного потока, в котором парил, поджидая добычу — какого-нибудь нашего цыпленка. Или мог оказаться над нашим холмом, пролетев вверх вдоль одной из дорог, проложенных через буш, осторожно покачивая широко раскинутыми крыльями, чтобы не зацепиться за низко нависающие ветви; хотя этим птицам не свойственны были такие полеты по просеке между деревьями, они больше привыкли камнем падать на землю сверху.

Наши цыплята были неиссякаемым запасом мяса, по крайней мере для своих врагов — ястребов, сов и диких котов — на мили вокруг. С восхода до заката домашние птицы копошились на оголенной вершине холма, скреблись в земле и расхаживали с важным видом, привлекая мародеров своим блестящим черным, коричневым, белым оперением и неустанным кудахтаньем и кукареканьем.

В Африке на фермах принято срезать крышки с канистр бензина и керосина и устанавливать эти блестящие металлические квадратики так, чтобы они сверкали на солнце. Считается, что их блеск отпугивает птиц. Но я сама видела, как ястреб слетел с дерева и схватил жирную дремлющую наседку, сидевшую на яйцах, притом что рядом были собаки, кошки и люди — черные и белые. А однажды возле дома человек десять, сидя за накрытым к чаю столом, увидели, как налетевший ястреб выхватил из-под куста пристроившегося в тени взрослого котенка.

В тишине долгого жаркого полудня внезапное кудахтанье, кукареканье или разлетающиеся перья могли означать что угодно: или ястреб схватил птицу, или петух топчет курицу. Однако цыплят было множество. А ястребов столько, что не было смысла их отстреливать. Всегда, как ни посмотришь в небо с холма, неизбежно увидишь хищника, кружащего не далее чем в полумиле. А под ним, двумя сотнями футов ниже, бесшумно плывет по деревьям, по земле крошечный лоскуток его тени. Сидя неподвижно под деревом, я наблюдала, как домашняя птица замирала или мчалась в укрытие, когда предостерегающая тень огромных крыльев, летящих высоко в небе, чуть касалась их или на миг заслоняла от солнечного света траву, листья. Хищники всегда кружили стаями, по двое, по трое, а вот по одному — никогда. Спросите почему? Да это же понятно! Все они пользовались одним спиральным потоком воздуха, только на разных уровнях. Немного подальше парит другая группа. Присмотришься внимательно — все небо усеяно черными точками, которые в лучах солнца сверкают, как пылинки в падающем из окна столбе света. Сколько же ястребов во всем этом пространстве воздушной синевы? Сотни? И каждый из них способен за минуты долететь до нашего выводка домашней птицы.

Так что ястребов не отстреливали. Разве что в приступе гнева. Помню, однажды, когда с неба раздалось мяуканье котенка, которого уносил в когтях ястреб, моя мать выстрелила из ружья вдогонку хищнику. Конечно, толку никакого.

Дневные часы принадлежали ястребам, зато рассвет и сумерки — совам. С заходом солнца цыплят загоняли в курятники, но совы в свой час рассаживались по деревьям; и припозднившаяся сонная сова могла схватить птицу при самых первых лучах солнца, когда открывали курятники.

Время ястребов — солнечный свет. Время сов — полумрак, но уж ночь-то — это время котов, лесных диких котов.

И тут ружье оказывалось кстати. Птицы могли свободно перемещаться по необъятному пространству неба. У котов имелась своя нора; они жили парами, у них рождались котята. Когда один такой кот решил поселиться на нашем холме, мы его уничтожили. Коты приходили ночью к курятникам, им было достаточно невероятно маленьких отверстий в стенах или в проволочном заграждении. Дикие коты спаривались с нашими кошками, соблазняли мирных домашних кисок опасной жизнью в буше, к которой те, как мы были уверены, не приспособлены. Дикие коты подвергали сомнению статус наших уютных, домашних кошек.

Однажды негр, работавший у нас на кухне, рассказал, что заметил дикого кота на дереве, посреди склона холма.

Брата дома не было, так что я сама вооружилась ружьем 22-го калибра и пошла искать этого кота. На дворе стоял полдень: отнюдь не время диких котов. Кот разлегся на ветке небольшого деревца и фыркал. Его зеленые глаза горели. Дикие коты вовсе не красавцы. У них безобразная желто-коричневая шерсть, на ощупь жесткая. И еще они воняют. Этот кот недавно утащил цыпленка. Земля под деревом была вся усеяна белыми перьями и уже смердящими огрызками мяса. Мы ненавидели диких котов, которые шипели и плевались, и царапались, и ненавидели нас. Этот кот был бесспорно диким. Я его застрелила. Он рухнул с ветки к моим ногам, немного подергался среди разлетающихся белых перьев и замер. Обычно я брала убитое животное за облезлый вонючий хвост и бросала его в ближайший заброшенный колодец. Но в этом существе меня что-то смутило. Я наклонилась и стала его рассматривать. Форма головы была нетипичной для дикого кота: и шерсть, хоть и грубая, казалась слишком мягкой по сравнению с шерстью диких котов. Пришлось признать: кот не дикий, а один из наших. Мы узнали этот безобразный труп, им оказалась Минни, очаровательная любимица, которая исчезла два года назад — мы думали, что ее утащили ястреб или сова. Минни, наполовину персидская кошка, была мягким и ласковым существом. Она и оказалась этой пожирательницей цыплят. И недалеко от того дерева, где я ее застрелила, мы обнаружили целый выводок котят, маленьких, но уже совершенно диких, и люди для них были врагами, доказательством чего послужили наши искусанные и исцарапанные ноги и руки. Так что мы их уничтожили. Точнее говоря, моя мать проследила, чтобы котята были уничтожены, потому что, по какому-то семейному правилу, над которым я стала задумываться долгое время спустя, разрешение неприятных дел такого рода считалось ее обязанностью.

Вот только представьте: дом всегда был полон кошек. А ветеринар — только в Солсбери, за семьдесят миль. Не могу припомнить никакого «врачевания» котов, да и кошек, конечно. Раз были коты — значит, котята появлялись часто и во множестве. Кому-то надо было уничтожать нежелательных котят. Может, это делали африканцы, нанятые для работы в доме и на кухне? Помню, как часто звучала фраза: «Булала йена!» (Убей этого!) Если в доме или на ферме появились раненые и слабые животные и птицы: булала йена!

Однако у нас имелись дробовик и револьвер, и ими пользовалась моя мать.

Например, со змеями всегда разбиралась она. Змеи водились у нас постоянно. Громко сказано, но это святая истина: они составляли часть нашей жизни. Но не змеи превращали мою жизнь в пытку, намного больше я боялась бесчисленных пауков — огромных, самых разных. Из змей же у нас водились кобры, черные мамбы, африканские свиномордые гадюки и жабьи гадюки. И еще была одна, особо опасная змея под названием бумсланг. Она имела привычку обмотаться вокруг ветки, столбика веранды, чего угодно торчащего из земли, и плевала в лицо тому, кто ее побеспокоил. Часто это делалось на уровне глаз, так что человек мог ослепнуть. Но за двадцать лет сосуществования со змеями такое несчастье произошло лишь однажды — бумсланг плюнул в глаза моему брату. Зрение брату спас африканец, знакомый с медициной буша.

В доме постоянно раздавались тревожные предупреждения: осторожнее, змея в кухне; или — змея на веранде; или — в столовой; казалось, они были всюду. Однажды я чуть не подобрала с полу жабью гадюку, приняв ее по ошибке за моток шерсти для штопки. Но гадюка испугалась раньше меня, и ее шипение спасло нас обеих: я убежала, а она уползла. Однажды змея заползла в письменный стол, в выдвижные ящички которого было свалено много бумаг. Моя мать и слуги потратили несколько часов, заставляя змею выползти, чтобы мать могла ее застрелить. В другой раз мамба залезла в кладовую, где хранилось зерно. Матери пришлось лечь на бок и застрелить змею с расстояния в один фут.

Если змея забиралась в поленницу, немедленно звучал сигнал тревоги; и однажды я оказалась причиной гибели любимого кота, когда сказала, что видела, как змея пробирается между двумя поленьями. Но на самом деле это оказался хвост кота. Моя мать выстрелила во что-то серое, движущееся; и кот заорал, на боку у бедняги зияла сплошная кровавая рана. Он метался и вопил среди поленьев и щепок, и было видно, как за хрупкими разбитыми ребрами бьется его маленькое, истекающее кровью сердечко. Кот умер на руках моей матери, которая плакала и гладила его. А кобра тем временем обмоталась вокруг высокой колоды в двух метрах от нас.

Помню поднявшуюся однажды невероятную суматоху, предупреждающие крики: это на каменистой тропе между кустами китайской розы и терновника кот дрался с гибкой темной змеей. Змея забралась в колючую изгородь шириной в метр и раскачивалась там, сверкая глазами на кота, которому было ее не достать. Кот проторчал возле изгороди полдня, прохаживался возле терновника, в котором пряталась змея, плевал в ее сторону, шипел, мяукал. Но с наступлением темноты змея благополучно ускользнула.

В памяти всплывают какие-то обрывочные события, рассказы без начала и конца. Что сталось с котом, лежавшим на маминой постели и мяукавшим от боли, потому что от плевка змеи у него распухли глаза? Или с кошкой, которая прибежала в дом, волоча по земле живот и плача от боли в сосках из-за избытка молока? Мы пошли посмотреть, где ее котята, но в старом ящике, стоявшем в сарае для инструментов, их не оказалось; и слуга, обследовав следы в пыли возле ящика, сказал: «Ньека». Змея.

В восприятии ребенка люди, животные, события появляются и исчезают, не вызывая у него вопросов и не давая никаких объяснений.

Но теперь, вспоминая котов, которые были всегда рядом, сотни инцидентов с участием котов, годы и годы общения с котами, я поражаюсь — ведь они, должно быть, требовали много внимания и усилий. Сейчас, в Лондоне, у меня живут двое котов; и я довольно часто говорю: какое сумасбродство, взять на себя столько забот и хлопот ради двух небольших животных.

Все эти усилия, должно быть, прилагала моя мать. Мужское дело — работа на ферме; домашнее хозяйство — женское дело, даже если здесь работа по дому гораздо тяжелее, чем в городской квартире. Ведь жизнь среди природы вообще требует приложения больших усилий. Моя мать была женщиной гуманной, здравомыслящей, практичной. Главное — практичной во всех отношениях. И более того: она была из тех, кто понимает порядок вещей и действует в соответствии с ним. А эта роль требует определенной жесткости.

Мой отец все прекрасно понимал: он был сельским жителем. Но в нем силен был дух противоречия; когда что-то требовалось сделать, предпринять какие-то шаги, высказать окончательную точку зрения — все это делала моя мать. «Ну, ничего не поделаешь! Пожалуй, что и так!» — говорил он с притворным гневом, в котором одновременно звучало и восхищение. И капитулировал: «Да, природа прекрасна, когда знает свое место».

Но моя мать, близкая к природе и считавшая своим долгом и обязанностью участвовать во всех ее проявлениях, не тратила времени на сентиментальное философствование. «Значит, природа прекрасна, так?» — говорила она с юмором, даже если ее что-то удручало. Однако в голосе ее звучало и возмущение: еще бы, ведь это не мой отец топил котят, стрелял в змей, убивал заболевшую птицу или жег серу в гнезде термитов (мой отец любил термитов и с удовольствием наблюдал за ними).

Так что трудно понять, почему в тот ужасный день мы остались вдвоем с отцом и сорока котами.

Единственным объяснением может послужить запомнившаяся мне фраза: «Она стала слишком мягкосердечной и не сумеет утопить котенка».

Это говорила я: нетерпеливо, раздраженно, холодно, жестко и гневно. В то время я постоянно воевала с матерью не на жизнь, а на смерть; видимо, для этого была какая-то причина. А теперь удивляюсь и ужасаюсь: что могло заставить маму проявить слабость? Возможно, она сделала это в знак протеста? Какие ее душевные муки выразились внешне в тот раз? Что она тогда говорила, в тот год, когда не топила котят, не уничтожала котов, хотя это и настоятельно требовалось? И наконец, почему она все же уехала и оставила нас с отцом вдвоем, зная прекрасно, что должно было произойти?

— Мама просто не могла этого не знать, потому что мы часто и вслух грозились это сделать.

Чем же закончился тот год, когда моя мать отказалась выполнять свои обязанности управителя, повелителя, арбитра между требованиями разума и безрассудным инстинктом размножения, обусловленным природой? А вот чем: коты и кошки наводнили дом, сараи вокруг дома, буш в окрестностях фермы; коты и кошки всех возрастов, полностью одомашненные и на разных стадиях прирученности, шелудивые и с больными глазами, увечные и покалеченные. И хуже того, с полдесятка кошек были беременны. В результате наша ферма за несколько недель превратилась в район боевых действий, мы воевали с сотней котов.

Надо было что-то делать. Так сказал отец. Так сказала и я. И слуги согласились. Моя мать поджала губы и, не сказав ни слова, просто уехала. Перед отъездом она попрощалась со своей любимицей, старой пятнисто-полосатой кошкой, прародительницей всего семейства.

Она ласково гладила ее и плакала. Это свое ощущение я помню — ощущение бесполезности ее слез, потому что я не могла понять, что это слезы бессилия.

Как только мама уехала, отец повторил несколько раз: «Ну, это надо сделать, правда ведь?» Да, надо; и он позвонил в город ветеринару. Телефонная линия была одна на двадцать фермеров, так что требовалось подождать, пока будут обсуждены все сплетни и пересказаны новости с ферм; потом позвонить на станцию, попросить дать связь с городом. Наконец линия освободилась. Потребовался час, может, два. От этого было еще хуже: от необходимости ждать, глядя на котов, желая, чтобы это жуткое дело скорее закончилось. Мы сидели бок о бок на столе в столовой, ожидая своей очереди сделать свой персональный звонок. И вот наконец дозвонились до ветеринара, который объяснил, что наименее жестокий способ уничтожить взрослых котов — подвергнуть их действию хлороформа. Но ближайший магазин химикатов находился в Синойе, в двадцати милях. Мы поехали туда, но в магазине был выходной. Из Синойи мы позвонили в Солсбери и попросили ветеринара на следующий день отправить нам с поездом большую бутыль хлороформа. Он сказал, что попытается. Тот вечер мы провели возле дома, под звездами, как делали всегда, если не было дождя. Мы оба чувствовали себя жалкими, виноватыми. И рано отправились спать. На следующий день была суббота. Мы поехали на железнодорожную станцию, но хлороформа нам не привезли. В воскресенье кошка родила шестерых котят — все ущербные, у каждого какой-то свой дефект. Это результат родственного скрещивания, объяснил отец. Если это так, то поразительно: менее чем за год от нескольких здоровых зверьков появилась целая армия косматых больных уродов. Слуга уничтожил новорожденных; прошел еще один ужасный день. В понедельник мы поехали на станцию, встретили поезд и вернулись домой с хлороформом. Моя мать должна была вернуться вечером того же дня. Мы взяли большую герметичную банку из-под печенья, засунули в нее старого, печального, больного кота вместе с тампоном, пропитанным хлороформом. Я никому не посоветую этот способ. Ветеринар говорил, что результат будет мгновенным; ничего подобного!

В итоге мы окружили котов и загнали их в комнату. Отец вошел в помещение, вооружившись револьвером, оставшимся у него еще с Первой мировой, — он сказал, что револьвер надежнее, чем дробовик. Звучали выстрел за выстрелом, и снова, и снова. Еще не отловленные коты, почуяв, что их ждет, бесновались и орали на весь буш, люди гонялись за ними. В какой-то миг отец вышел из комнаты совершенно белый, губы сжаты, в глазах слезы. Его стошнило. Он долго ругался, а потом вернулся в комнату и продолжил стрельбу. Наконец он вышел. Слуги отнесли трупы в заброшенный колодец.

Некоторые коты скрылись — трое так и не вернулись в наш кровожадный дом и, видимо, со временем одичали. Когда мама вернулась из поездки и сосед, который ее подвез, уехал, она безмолвно и тихо прошла по дому, в котором теперь осталась одна кошка, ее старая любимица, спавшая на ее кровати. Моя мать не просила оставить эту кошку — кошка была старой и не очень здоровой. Но она ее искала, после чего долго просидела, гладя свою любимицу и разговаривая с ней. Потом вышла на веранду. Там сидели мы с отцом; оба мы ощущали себя убийцами. Мать тоже села рядом. Отец дрожащими руками скручивал себе папиросу. Он поднял на жену глаза и сказал: «Этого больше не должно быть никогда».

И я полагаю, что этого больше не было.

Мы жили в большой неуютной квартире на Эрлс-Корт. И решили: нам требуется крутой, незакомплексованный нетребовательный кот, способный постоять за себя в той жестокой битве за власть, которая шла на задних дворах и на стенах между садовыми участками и которую мы наблюдали каждый раз, выглядывая из окна во двор. Он должен уметь ловить мышей и крыс или же пусть ест все, что ему дадут. И еще наш кот не должен быть породистым, то есть слабосильным.

Такой набор качеств, конечно, вовсе не подходит лондонским котам, скорее, он характерен для котов из Африки. Например, на ферме мы наливали котам в миску парное молоко, которое приносили ведрами сразу после дойки; любимцам перепадали огрызки с хозяйского стола; но никогда они не получали мяса — этим они сами себя обеспечивали. Если заболевшие не выздоравливали через несколько дней, их уничтожали. И на ферме можно содержать десяток котов, не думая об ящике для нечистот. А уж в их баталиях за сохранение статуса все шло в ход: подушки, стулья, ящик в углу сарая, дерево, клочок тени. Каждый претендовал на свой участок территории и защищал его: от домашних котов, от диких котов, от фермерских псов. Территория фермы доступна любому пришельцу, так что здесь среди животных, бывает, идет больше сражений, чем в городе, где домом или квартирой владеет один кот, в крайнем случае пара котов, и они защищают свои владения от чужих или агрессора. Что происходит между этими двумя котами в пределах пограничной линии — совсем другое дело. Но есть линия обороны от чужаков — это черный ход. Одна моя подруга здесь, в Лондоне, была вынуждена неделями держать в доме туалет для кота, потому что не менее десятка других, рассевшихся по стенкам и деревьям ее сада, поджидали его, чтобы убить. Потом у них изменилась направленность военных действий, и ее кот сумел снова заявить права на свой сад.

Мой выбор пал на молоденькую кошечку, черно-белую, неопределенного происхождения, но гарантированно послушную и чистоплотную. Зверек был довольно приятный, но я ее не полюбила; никогда не шла ни на какие уступки ей; короче, защищала себя. Я считала, что кошка нам попалась какая-то слабонервная: слишком беспокойная и суетливая; но я была несправедлива: ведь жизнь городских котов вообще неестественна, они не знают, что такое независимость, какой обладают кошки на ферме. Меня раздражало, что она, как собака, ждала нас с работы; норовила торчать в одной комнате с нами и постоянно требовала к себе внимания — как собака; да и когда рожала котят, не желала обходиться без нашей помощи. А уж если говорить об ее вкусовых пристрастиях, то кошка выиграла это сражение в первую же неделю. Ни разу, никогда она не съела ничего, кроме недожаренной телячьей печенки и чуть отваренного мерланга. Откуда у нее такие вкусы? Я спрашивала ее прежнего владельца, но он, конечно, не знал. Я предлагала кошке баночные консервы, объедки со стола; но она проявляла интерес, только когда мы ели печенку. Для нее — печенка, и ничего больше. Причем печенка должна быть поджарена исключительно на масле. Однажды я заставила ее поголодать, чтобы добиться подчинения. Ну, сами знаете: «Смешно выполнять кулинарные прихоти кошки, и т. д., и т. п., когда на других континентах люди голодают, и т. д.». Пять дней я предлагала ей кошачий корм, подавала объедки со стола. Пять дней она отходила в сторону, критически оглядев свою мисочку.

Каждый вечер я выбрасывала зачерствевшую еду, открывала новую банку, вновь наливала в миску молоко. Кошка похаживала рядом, осматривала то, что ей предложено, выпивала немного молока и удалялась. Она исхудала. Наверное, очень голодала. Но в конце концов сломалась не она — я.

Позади нашего большого дома деревянная лестница вела с площадки второго этажа прямо на задний двор. Там кошка и сидела, и оттуда ей было видно пространство в полдесятка ярдов — улица, сарай. Когда она впервые появилась у нас, собрались коты со всех окрестностей — знакомиться с новенькой. Наша кошечка примостилась на верхней ступеньке, готовая удрать в дом, если они подойдут слишком близко. Она была в два раза меньше любого из больших котов, сидевших в ожидании. И слишком молода, думала я, чтобы забеременеть; но она забеременела еще до того, как достаточно подросла, и ей рождение котят не принесло ничего хорошего, потому что мать сама еще не вышла из статуса котенка.

И теперь я снова обращаюсь к нашему старому другу — природе. Которая, как предполагается, все знает лучше нас. В природных условиях должна ли кошка беременеть до того, как достаточно повзрослеет? Будет ли она приносить потомство четыре-пять раз в год, по шесть котят в один присест? Конечно, кошка не только потребитель мышей и птиц; она сама представляет собой пищу для ястребов: те, распластавшись в потоках воздуха, парят над деревьями, под которыми она прячется со своими котятами. Маленький котенок, впервые выползший из убежища, подгоняемый любопытством, может легко исчезнуть в когтях ястреба. Возможно, кошка, занятая поиском пищи для себя и своих детенышей, сумеет защитить только одного котенка, максимум двух. Замечено, что, если у домашней кошки пять-шесть котят и двоих из них спрячешь, она вряд ли будет сильно переживать потерю: пожалуется, какое-то время поищет их, но вскоре забудет. Но если у нее двое котят и один исчезнет до того, как придет его время, шесть недель, тогда мать охватывает безумное беспокойство, и она будет искать его по всему дому. Вероятно, если выводок из шести котят находится в теплой корзине в городском доме, его можно считать кормом для ястреба или орла, просто этот корм оказался не на своем месте. Но тогда, значит, природа слишком жестока и неумолима: ведь кошки так давно, веками дружат с человеком, почему бы ей не приспособиться хоть немного, не изменить эту обязательную цифру: пять-шесть котят за окот, четыре раза в год.

О первом окоте наша кошка объявила непрерывными жалобами. Она чувствовала, что приближается какое-то событие, и решила на этот момент обеспечить рядом присутствие кого-нибудь из людей. На ферме кошки исчезали, чтобы родить котят в каком-нибудь хорошо укрытом и темном месте, и появлялись снова спустя месяц со своим выводком, чтобы приставить детенышей к плошкам с молоком. Не помню, чтобы нам приходилось устраивать специальное место для окота какой-нибудь из наших кошек. Этой черно-белой кошке были предложены корзины, ящики, дно платяных шкафов. Ей, похоже, не понравилось ни одно из этих мест, но она ходила за нами по пятам уже за два дня до окота, терлась о наши ноги и мяукала. Процесс начался в кухне на полу, всего лишь потому, что люди в это время оказались в кухне. Вообразите себе: холодный синий линолеум, а на нем жирная кошка мяукает, чтобы привлечь к себе внимание, беспокойно мурлыкает и бдительно наблюдает за своими помощниками — как бы они не оставили ее одну. Мы принесли корзину, положили кошку внутрь и отправились по своим делам. Но она пошла за нами. И стало понятно: надо оставаться рядом с ней. Схватки продолжались час за часом. Наконец вышел первый котенок, но не так, как положено. Один из нас держал кошку, другой тянул котенка за скользкие задние лапки. Тельце котенка вышло, но застряла головка. Кошка кусалась, царапалась и орала. Котенок освободился при очередных схватках, и тут же полуобезумевшая мать извернулась и укусила детеныша в затылок, и он умер. Следующие четыре котенка родились благополучно, и стало ясно, что мертвый был самым крупным и сильным. У этой кошки было шесть окотов, всякий раз по пять котят, и каждый раз она убивала первенца, потому что его роды причиняли ей самой сильную боль. Если не считать этого обстоятельства, она оказалась хорошей матерью.

Отцом был огромный черный кот, с которым в период течки наша кошечка кружила по двору. В остальное время оба они сидели на разных ступеньках деревянной лестницы и вылизывали свою шерсть. Кошка не хотела, чтобы кот входил в жилые помещения, — отгоняла его. Когда котята выросли настолько, что сами смогли найти дорогу во двор, они рассаживались на ступеньках — первый, второй, третий, четвертый, окрашенные во всевозможные сочетания черного и белого, — и в страхе глядели на большого недоверчивого котяру. Наконец мать спускалась первой, задрав хвост вертикально вверх, игнорируя черного кота. За ней мимо отца прыгали котята. Во дворе, под его взглядом, мать прививала им гигиенические навыки. Потом она первой поднималась по ступенькам, а дети за ней — первый, второй, третий, четвертый.

Ели котята лишь слегка обжаренную печенку и слегка отваренного мерланга; это обстоятельство я тщательно скрывала от их новых хозяев.

Кошку и всех ее котят интересовало в жизни только одно — мыши.

В этой квартире имелось такое устройство, какого я не встречала ни в одной из лондонских квартир. Кто-то из предыдущих владельцев вынул десяток кирпичей из стены кухни, снаружи установил металлическую решетку, а изнутри — дверцу; так что в стене образовалось подобие сейфа для хранения еды; вы скажете — антисанитария, но сейф этот выполнял роль устаревшей, столь необходимой кладовки. Там было достаточно холода для хранения хлеба и сыра, которые в холодильнике пересушивались. Однако в эту миниатюрную кладовку забегали мыши. Они к нам привыкли и вовсе не боялись людей, разве что чисто теоретически. Если я внезапно входила в кухню и обнаруживала там мышь, та смотрела на меня блестящими глазками и ждала, пока я уйду. Если я оставалась и вела себя спокойно, она меня игнорировала и продолжала поиски пищи. Если я издавала громкий звук или бросала в нее чем-нибудь, грызун без всякой паники исчезал в стене.

Я была просто не в силах поставить стальную мышеловку на этих доверчивых существ; однако я надеялась, что уж кошка-то, так сказать, поведет себя честно. Но кошка не воспринимала мышей в качестве еды. Однажды я вошла в кухню и увидела, она, лежа на кухонном столе, наблюдает за двумя мышками, резвящимися на полу.

Может, с появлением котят в ней пробудятся положенные инстинкты? Вскоре она окотилась, и когда котята достаточно подросли, чтобы спуститься вниз, я отнесла их всех в кухню — и кошку, и четырех котят, убрала еду и заперла там все семейство на ночь. На заре я спустилась за стаканом воды, включила свет и увидела, что кошка разлеглась на полу, кормит котят, одного, второго, третьего, четвертого; а в двух шагах от нее встала столбиком мышь, которой помешал свет, но вовсе не присутствие кошки. Мышь даже не убежала, просто ждала, пока я уйду.

Словом, кошка наслаждалась компанией мышей или терпела их. Мало того, она обезоружила довольно глупого пса с первого этажа, который собрался было погнаться за ней, но капитулировал, потому что наша кошечка, видимо не зная, что собаки — враги, мурлыча, терлась о его лапы. Пес стал ее другом и другом всех ее котят. Но был все же один случай, когда кошка проявила страх, хотя если коты — существа ночные, то в условиях темноты ей как раз следовало бы сохранять спокойствие.

Однажды днем на Лондон опустилась тьма. Я стояла у кухонного окна, мы с гостьей после ланча пили кофе, и вдруг воздух потемнел, стало пасмурно, зажглись уличные фонари. Переход от яркого дневного света к полной гнетущей тьме занял всего минут десять. Мы испугались.

Может, мы потеряли ощущение времени? Или где-то неожиданно взорвалась бомба и накрыла нашу Землю грязным облаком? Или какая-то из фабрик смерти, которыми усеян наш прекрасный остров, случайно выпустила облако смертоносного газа? Короче говоря, не настали ли последние минуты нашей жизни? Информации не было никакой, так что мы стояли у окна и ждали. Небо было тяжелым, неподвижным, зеленовато-желтым; все окутала желто-черная мгла, и воздух вызывал жжение в горле, как бывает в шахте рудника после взрыва.

Стало невероятно тихо. В момент кризиса в Лондоне такая напряженная тишина — первый признак, который настораживает больше всего.

Кошка в это время сидела на столе и дрожала. Время от времени она издавала — нет, не мяуканье, скорее стон, вопрошающий и жалобный. Когда ее подняли со стола и стали гладить, она вырвалась, спрыгнула на пол и не побежала — поползла вверх по лестнице. В спальне забилась под кровать и отчаянно дрожала. В сущности, вела себя как собака.

Через полчаса темнота ушла с неба. Просто ветры противоположного направления подхватили грязные выхлопы городского воздуха, которые обычно рассеиваются при движении снизу вверх, и задержали их наверху, под плотным слоем неподвижного воздуха. Потом ветер подул в другом направлении, сместил эти массы, и город снова смог дышать.

Весь тот день кошка оставалась под кроватью. Когда наконец ее оттуда выманили на чистый, свежий вечерний свет, она уселась на подоконнике и следила за наступлением темноты — настоящей темноты. Потом вылизала, привела в порядок свою шерстку — взъерошенную от страха, выпила немного молока и вновь стала самой собой.

Перед переездом из той квартиры мне пришлось уехать на выходные, и за кошкой присматривала подруга. Когда я вернулась, пришлось вызывать ветеринара: у нее был сломан таз. В том доме под широким окном имелась плоская крыша, на которой наша кошечка имела привычку сидеть. Греясь на солнышке, она по какой-то причине упала с крыши трехэтажного дома прямо на край ямы. Наверное, чего-то сильно испугалась. В общем, ее пришлось усыпить, и я решила, что держать кошек в Лондоне — не стоит.

Следующий мой дом был совершенно непригоден для кошек: шесть крошечных квартирок располагались одна над другой и выходили на холодную каменную лестницу. При доме не было ни двора, ни сада; ближайший доступный участок земли — не ближе полумили, — вероятно, в Риджент-парке. Вы, может, решите, что наша страна вообще не очень подходит для кошек. Однако на подоконнике у бакалейщика на углу восседал огромный желто-пестрый котище; владелец рассказал, что кот спал там один по ночам; и когда хозяин уезжал на выходные, он выпускал кота на улицу искать себе пропитание. Увещевать бакалейщика не было смысла, он на все отвечал: «Да поглядите вы на этого кота — разве он не кажется здоровым и счастливым?» Да, именно таким он и кажется. А ведь он жил в этом режиме уже пять лет.

В течение нескольких месяцев большой черный кот, явно ничей, жил на нашей лестнице. Он хотел принадлежать кому-нибудь из нас. Он поджидал, пока откроется дверь, впуская или выпуская кого-то, и мяукал, но лишь в порядке эксперимента, видно, привык к постоянным отказам. Он пил молоко, ел какие-нибудь объедки, терся о наши ноги, прося разрешения остаться. Но не настойчиво, не питая особой надежды. Никто не просил его остаться. Как всегда, вопрос упирался в уборку кошачьих нечистот. Никому не хотелось бегать вверх-вниз по этой лестнице, таская вонючую коробку в мусорный бак и назад. И, кроме того, владелец дома стал бы возражать. Мы пытались успокоить себя: кот наверняка живет в каком-нибудь магазине, а к нам просто ходит в гости.

Целые дни напролет он сидел на тротуаре и наблюдал за движением транспорта или бродил по магазинам: это был старый городской кот, ласковый и без претензий.

На углу находился участок с тремя фруктовыми деревьями и овощными грядками; владельцами его были три старика: два брата, толстый и тонкий, и жена толстого, тоже толстуха. Все они были невысокого роста, не выше полутора метров, всегда шутили, и неизменно — на тему погоды. Когда кот навещал их, он садился на грядку и доедал остатки их бутербродов. Маленькая кругленькая дамочка, краснощекая до черноты, жена низенького круглого брата, говорила, что взяла бы кота домой, но боится, что ее Тибби будет не доволен. Маленький худощавый брат, живший с ними, старый холостяк, шутил, что он готов взять кота для компании, он защитит его от Тибби; холостяк, мол, нуждается в коте. Я думаю, он так бы и поступил, если бы вдруг не умер от теплового удара. В любую погоду эти трое вечно кутались в самые разные шарфы, куртки, джемпера, пальто. Худощавый брат неизменно облачался в пальто поверх полного комплекта одежды. И при этом вечно жаловался на погоду: он, мол, страшно чувствителен к теплу. Я как-то рискнула заметить, что ему было бы не так жарко, если бы он не кутался в такую массу одежек. Но иное отношение к одежде было явно чуждо этому человеку: оно его смущало. Однажды в Лондоне долгое время стояла прекрасная погода. Каждый день я спускалась на улицу, где было весело, тепло, вокруг доброжелательные люди в летних одеждах. Но маленькие старички так и не сняли с голов и шей своих неизменных шарфов, они не желали расставаться с пуловерами. Щеки старой дамы становились все краснее. Они все время шутили насчет жары. Кот растянулся в тени у их ног под грядкой, среди осыпавшихся слив и обрывков увядшего салата. К концу второй недели жаркой погоды холостой брат умер от удара, и на этом пришел конец шансам кота обрести дом.

Несколько недель коту везло. Люси, проститутка из квартиры на первом этаже, по вечерам ходила в кабак. Она брала кота с собой и сидела на табурете в углу бара, а кот восседал на соседнем табурете. Люси была приветливая дама, ее очень любили в кабаке, а потому приветствовали любого, кого она выбирала и приводила с собой. Когда я заходила купить сигарет или бутылку, там неизменно сидели Люси и кот. Ее поклонники — многие, со всех концов света, старые посетители и новые, всех возрастов'— покупали для Люси напитки и уговаривали бармена и его жену угостить кота молоком и картофельными чипсами. Но вскоре кот в кабаке, видимо, поднадоел: Люси уже работала в баре без него.

Когда пришли холода и стало рано темнеть, кот всегда оказывался на верхних пролетах лестницы задолго до того, как запирались входные двери. Он спал в самом теплом углу, какой мог отыскать на этих бесчувственно холодных, не покрытых ковром каменных ступенях. Когда становилось очень холодно, кто-нибудь из нас приглашал кота к себе на ночь; по утрам он благодарил гостеприимных хозяев: мурлыча, терся о ноги. А потом кота не стало. Управляющий домом оправдывался, что отнес его к ветеринару, чтобы усыпить. Потому что однажды коту пришлось слишком долго ждать, пока откроют выходную дверь, и он наделал на площадке. Управляющий заявил, что не намерен терпеть такое. Хватит и того, что он должен убирать за всеми нами, он не собирается убирать еще и за котом.

Новый дом, в который я переехала, находился в кошачьей стране. Дома тут были старые, с узкими садиками, отделенными стенками от соседских. Из окон нашего дома, выходивших в сад за домом, по обе стороны виднелись десятки стен, всех размеров и разной высоты. В садиках росли деревья, трава, кусты. Рядом с моим домом находился также и небольшой театр, крыши которого были расположены на разных уровнях. Котам здесь раздолье. Коты всегда тут как тут — расселись по стенам, по крышам, по садикам, у них своя сложная личная жизнь, совсем как жизнь соседских детей, что строится по невообразимым, тайным законам, о которых взрослые никогда не догадаются.

Я понимала, что в этом доме должен быть кот. Все знают: если дом слишком велик, в нем появятся и поселятся люди, вот так же в некоторых домах просто должен быть кот. Но какое-то время я отвергала разных котов, которые приходили, принюхивались, проверяли, что у нас за дом.

И всю ту ужасную зиму 1962 года в наш сад и на крышу выходившей в сад веранды наведывался старый черно-белый кот. Он сидел на крыше в раскисшем снегу; он крался по промерзшей земле; когда заднюю дверь на миг открывали, он уже оказывался рядом с ней и заглядывал снаружи в теплое помещение. Кот этот был невероятно некрасив, с белой заплаткой на одном глазу, с разорванным ухом, а челюсть была всегда приоткрыта и из пасти текли слюни. Но он не был бездомным. У него имелся хороший дом на нашей улице, и почему он не оставался там, никто не мог объяснить.

Та зима была для меня еще одним опытом постижения необычайного добровольного долготерпения англичан.

Дома в этом районе в основном принадлежат лондонскому Совету округа, и в первую же неделю наступивших холодов водопроводные трубы лопнули и замерзли, так что население осталось без воды. Система водоснабжения оказалась замороженной. Власти открыли на перекрестке магистральный водопровод, и неделями жительницы этой улицы в шлепанцах совершали путешествия за водой с кувшинами и банками — по тротуарам, на фут покрытым ледяной слякотью. Шлепанцы были надеты для тепла. Никто не счищал с тротуаров слякоть и лед. Женщины наливали воду из крана, который несколько раз ломался, и жаловались, что горячую воду не подают, так что приходится кипятить воду на электроплитке, и так тянулось одну неделю, потом две, потом три, четыре, пять недель. Конечно, горячей воды для ванн тоже не было. На вопрос, почему люди не жалуются, ведь они платят за квартиру, значит, и за воду, холодную и горячую, жители неизменно отвечали: лондонский Совет округа все знает о трубах, но ничего не делает. Совет же объяснил им, что произошли заморозки, и жители согласились с этим диагнозом. Их голоса звучали скорбно, но с чувством глубокого удовлетворения: вот такой бывает эта нация, когда приходится терпеть стихийные бедствия, которые, кстати, вполне реально предотвратить.

В ту зиму в магазине на углу обитали старик, женщина средних лет и маленький ребенок. Этот магазин промерз даже больше, чем положено, согласно законам природы при температуре ниже нуля, поскольку там имелись холодильные установки; дверь магазина была всегда открыта и выходила на обледеневшие сугробы. Отопления не было вообще. Старик заболел плевритом и на два месяца попал в больницу. Постоянно ослабленный, в ту весну он был вынужден продать магазин. Ребенок сидел на цементном полу и постоянно плакал от холода, и мать шлепала его, стоя за прилавком в легком шерстяном платье, мужских носках и тонком джемпере, повторяя, как все это ужасно, причем у нее текло из глаз и носа и пальцы распухли — у бедняги было обморожение рук первой степени. Старик из соседнего дома, работавший на рынке носильщиком, поскользнулся на льду возле своей входной двери, ушиб спину и неделями жил на пособие по безработице. Для обогрева другого дома, в котором жило девять-десять человек, в том числе двое детей, имелся всего один-единственный обогреватель. Трое обитателей его попали в больницу, один с пневмонией.

А трубы так и оставались лопнувшими, герметически заросли неровными сталагмитами льда; тротуары были скользкими от льда; власти же не делали ничего. На улицах, где жили представители среднего класса, конечно, снег счищали по мере его выпадения, и власти реагировали на обращения рассерженных граждан, требовавших соблюдения своих прав и угрожавших судебным преследованием. В нашем же районе народ страдал до наступления весны.

На фоне человеческих существ, зимоустойчивых, как пещерные жители десять тысяч лет назад, уже не производят особого впечатления странности в поведении старого кота, предпочитавшего проводить ночи на обледеневшей крыше.

В середине той зимы моим друзьям предложили маленького котенка, девочку. У их знакомых имелась сиамская кошка, принесшая потомство от уличного кота. Гибридных котят раздавали. У моих друзей была крошечная квартирка, и оба они работали с утра до ночи, но когда увидели кошечку, то просто не смогли от нее отказаться. В первый же день — это был выходной — ее накормили супом из консервированных омаров и куриным муссом. Ночью киска мешала супругам, потому что желала спать под подбородком или хотя бы под боком у Г., мужа. С., жена, рассказала нам по телефону, что любовь мужа к ней остывает, переносится на кошку, совсем как в известной сказке. В понедельник они ушли на работу и оставили кошечку одну, а когда вернулись, бедняжка плакала в отчаянии, проведя целый день в одиночестве. Они объявили, что несут ее нам. И вскоре явились вместе с котенком.

Кошечке было шесть недель. Она была очаровательна: сказочно изящное существо, ее сиамские гены проявились в форме мордочки, ушей, хвоста и в утонченных обводах тела. Спинка у нее была пятнисто-полосатой: если смотреть на нее сверху или сзади, видишь хорошенькую полосатую кошечку в серых и кремовых тонах. Но спереди и с животика это была дымчато-золотистая сиамка, кремовая с черными крапинками на шейке. Мордочка была нарисована черным: тонкие темные круги вокруг глаз, тонкие темные штрихи на щеках, крошечный кремового цвета носик с розовым кончиком, обведенным черным. Когда она сидела, выпрямив тонкие лапки, стоило взглянуть спереди и нельзя было не признать: ну просто экзотически прекрасное животное. И вот она уселась, эта крошка, в середине желтого ковра, в окружении пяти поклонников, и вовсе нас не боится. Потом она неторопливо обошла весь второй этаж, обследуя каждый сантиметр площади, вскарабкалась на мою кровать, заползла под складку простыни и почувствовала себя дома.

С. ушла вместе с Г., говоря: «Как вовремя я успела, а то потеряла бы мужа».

А он уходил и ворчал: «Какая утонченность — просыпаться от нежного прикосновения розового язычка к твоему лицу».

Котенок слез вниз по ступеням, каждая из которых была вдвое больше его роста: сначала спустил передние лапы, потом спрыгнул задними; опять передние лапы, опять прыжок задними. Кошечка обследовала первый этаж, отказалась от еды из банки, которую я ей предложила, замяукала, требуя, чтобы ей предоставили туалет. Она отказалась от опилок, но согласилась на рваную газету, так, во всяком случае, мы поняли ее брезгливую позу: ну ладно, раз уж нет ничего другого. Ничего другого и впрямь не было: земля возле дома промерзла и затвердела.

Она не стала есть кошачью еду из банок. Не стала, и все. А я не собиралась кормить ее супом из омаров и цыплятами. Мы нашли компромисс: говяжий фарш.

Наша кошечка всегда была привередлива в еде, как холостяк-гурман. С возрастом становилась все капризнее. Совсем еще котенком она умела проявлять свое настроение (раздражена ли она, или довольна, или намерена надуться) манерой есть: могла не доесть или совсем отказаться от еды. Этот язык был весьма красноречив.

Но я подозреваю, что нашу кошечку слишком рано отняли от матери. Жаль, что я не могу почтительно предложить свою точку зрения специалистам по котам: но думается, они неправы, когда утверждают, что котенка можно отнять от матери в тот день, когда ему исполнится шесть недель. Этой кошке было на тот момент именно шесть недель, ни дня больше. Причина ее привередливости в еде похожа на невротическую враждебность и подозрительность к еде у проблемного ребенка. Она предполагала, что есть надо, вот она и ела, но, похоже, никогда не получала удовольствия от самого процесса еды. И она по своему характеру была похожа на тех, кто вырос при дефиците материнского внимания. Даже сейчас она инстинктивно прячется в складки газеты, в коробку или корзину — в любое укрытие. Мало того, наша кошечка всегда и во всем видит для себя обиду: вечно готова надуться. И еще она ужасная трусиха.

Котята, которых отнимают от матери в семь-восемь месяцев, едят без опаски, они заметно уверены в себе. Но с ними, конечно, не так интересно.

Еще будучи совсем котенком, эта кошка никогда не спала поверх одеяла. Она ждала, пока я улягусь под одеяло, потом шагала по мне, прикидывая возможности. Могла залезть прямо в постель возле моих ног, или устроиться у меня на плече, или прокрадывалась под подушку. Если я очень уж шевелилась, она обиженно меняла место, давая понять, что раздражена.

Когда я застилала постель, кошка была довольна, если удавалось нырнуть под одеяло; внешне похожая на небольшой бугорок, она с большим удовольствием оставалась там, между одеялами, иногда часами. Если вы гладили бугорок, она мурлыкала и мяукала. Но не вылезала, пока ее не вынуждали обстоятельства.

Бугорок мог перемещаться по кровати и остановиться в раздумье у края. Если киска падала на пол, раздавалось безумное «мяу». Падение оскорбляло ее достоинство, и она торопливо зализывала ушибленное место, сверкая желтыми глазами на зрителей, которые совершали ошибку, если смеялись. Тогда, каждой шерстинкой осознавая свое достоинство, кошка проходила на какое-нибудь место, где становилась центром всеобщего внимания.

На все отводилось свое время: для трапезы (она была очень разборчива и привередлива в еде); для посещения коробки с землей (и это было действо изящно-утонченное). Было время для приведения в порядок кремовой шерстки. И время играть, причем играла наша кошка не ради самой игры, а только когда за ней наблюдали.

Она высокомерно держалась, прекрасно зная себе цену, как хорошенькая девочка, которой не требуется других достоинств, кроме своей красоты: тело и мордочка нашей киски всегда позировали в соответствии с какой-то внутренней программой — и поза ее была театральной: да, вот я какая; грудь агрессивно выпячена, хмурые, недобрые глаза всегда насторожены в ожидании восхищения.

Эта кошка, хоть и достигла возраста, в котором, будь она человеком, наряды и прически уже стали бы ее оружием, была все же уверена, что в любой момент, как только пожелает, может снова вернуться в детский возраст, дающий право на шалости, потому что выбранная ею роль стала слишком обременительной, и вот она принимает театральные позы, и изображает из себя принцессу, и прихорашивается на всех углах, а потом, утомившись, немного капризничает, прячется в складках газеты или за подушкой и из этого безопасного места наблюдает за окружающим миром.

Самый милый ее трюк, исполняемый, как правило, при гостях, заключался в следующем: она, улегшись под диваном на спинку, вытаскивала себя оттуда, подтягиваясь на лапах быстрыми, резкими рывками, иногда останавливаясь и вертя во все стороны своей элегантной головкой, прищурив желтые глаза, в ожидании аплодисментов. «Ах какой прекрасный котенок! Восхитительное животное! Ну до чего же хорошенькая кошечка!» И переходила к следующему этапу представления.

Или, выбрав должный фон — желтый ковер, синюю подушку, — наша киска ложилась на спинку и медленно каталась с боку на бок, подняв лапки кверху, откинув головку, демонстрируя свои кремовый животик и грудь с едва заметными черными пятнышками, как у леопарда, как будто она была утонченной разновидностью этого хищника. «Какой красивый котенок, ну просто прелесть». И она была готова раскачиваться так бесконечно, пока не иссякнут комплименты.

Или она садилась на веранде позади дома, но не на стол, на котором не было ничего декоративного, а на подставку для цветов, уставленную глиняными горшками с нарциссами и гиацинтами. Кошка принимала театральную позу среди соцветий синих и белых цветов и сидела так, пока ее не заметят и не выразят своего восхищения. Конечно, не только мы, но и старый ревматик кот, который, как зловещее напоминание о более тяжелой жизни, рыскал по саду, где земля была еще промерзшей. Он видел за стеклом хорошенькую кошечку-подростка. Она тоже видела его. Она поднимала головку так и эдак; откусывала кусочек гиацинта, роняла его; небрежно вылизывала шерстку, а потом, надменно бросив взгляд назад, спрыгивала и уходила в дом, скрывшись с его глаз. Или, путешествуя вверх по лестнице на руках или плече хозяина, наша кошка бросала взгляд за окно и видела бедного старика, такого неподвижного, что иногда мы боялись, не замерз ли он там насмерть. Когда в полдень чуть пригревало солнце и мы видели, что кот вылизывает себя, мы вздыхали с облегчением. Иногда наша киска наблюдала за ним из окна, такая жизнь не привлекала ее: гораздо лучше, когда тебя носят на руках, так приятно весь день пребывать на кровати, в подушках и в объятиях человеческих существ.

Потом пришла весна. Мы открыли дверь, ведущую в сад, и, слава богу, наконец можно было обходиться без коробки для нечистот. Теперь территорией обитания нашей кошечки стал сад позади дома. Ей было шесть месяцев — с точки зрения природы, достаточно взрослая кошка.

Тогда она была очень хорошенькой, просто совершенством; даже красивее той, прежней моей любимицы, с которой, как я считала очень много лет назад, никто никогда не сравнится. Так и было, конечно, потому что та кошка была существом необыкновенным — ну просто воплощенные тактичность, учтивость, сердечность и милосердие, — вот поэтому, как говорят сказки и старухи, ей и довелось умереть молодой.

Наша кошка-принцесса и сейчас невероятно красива, но, будем называть вещи своими именами, она — животное эгоистичное.

Коты выстраивались вдоль стен сада. Во-первых, старый, хмурый зимний кот, король всех садов. Потом красивый черно-белый из соседнего дома, судя по внешности — его сын. Следом — пятнисто-полосатый, весь в боевых шрамах. Серо-белый кот, настолько неуверенный в успехе, что никогда не спускался со стены. И потрясающий, тигровой окраски, молодой кот, которым наша красотка она явно восхищалась. Но все было бесполезно, старый король не собирался сдавать позиций. Когда наша кошка прогуливалась по саду, задрав хвост, явно игнорируя всех кавалеров, но изредка все же посматривая на красивого кота тигровой окраски, тот прыгал со стены в ее сторону. Однако зимнему коту достаточно было шевельнуться на своем месте на стене, и молодой мигом запрыгивал назад, на стену, подальше от опасности. И так продолжалось неделями.

Как-то раз Г. и С. пришли навестить свою любимицу. С. посетовала, как ужасно и несправедливо, что принцесса не может сама сделать выбор. А Г. заявил, что все как раз идет так, как должно: принцесса должна получить короля, даже если он стар и безобразен. У этого кота потрясающее чувство собственного достоинства, сказал Г. А какая осанка! И еще он заслужил эту молодую красотку своей благородной стойкостью в течение долгой зимы.

К тому времени мы прозвали безобразного кота Мефистофелем (дома его звали Билли, как нам потом стало известно). Нашу кошку называли по-разному, но ни одно имя к ней не пристало. Мелисса и Франни, Мэрилин и Сафо, Цирцея, и Эйеша, и Сюзет. Но когда с ней разговаривали или ее ласкали, она мяукала и мурлыкала и хрипло пела в ответ на слова с протяжными гласными — краса-вица, вос-хити-тельная кис-ка.

В один очень жаркий выходной, единственный на моей памяти в то жуткое лето, у нее наступил любовный экстаз.

В воскресенье на ланч пришли Г. и С. Мы сидели на веранде, выходящей в сад, и наблюдали, как осуществляет свой выбор природа. Не мы. И даже не наша кошка.

Две ночи шли боевые действия, ужасные драки, коты вовсю выли и вопили в саду. Тем временем серая кошечка сидела на кровати у меня в ногах, глядя в темноту; настороженные ушки двигались, а кончик хвоста чуть подрагивал в такт ее мыслям.

В то воскресенье в нашем поле зрения был только Мефистофель. Серая кошка каталась в экстазе по всему саду. Она пришла к нам и каталась вокруг наших ног, покусывая их. Затем принялась носиться вверх и вниз по дереву. Каталась и орала, звала, приглашала.

— Никогда не видела такого бесстыдного проявления похоти, — заметила С., наблюдая за Г., который был влюблен в нашу кошку.

— Бедная киска, — сказал Г., — на месте Мефистофеля я бы не отнесся к тебе так плохо.

— Ах, Г., — отреагировала С., — ты такой гадкий! Если кому сказать, что ты тут говоришь, никто не поверит. Но я всегда говорила, что ты гадкий.

— Да, ты всегда так говорила! — Г. ласкал кошку, бившуюся в экстазе.

День был очень жарким, к ланчу подали много вина, и любовные игры шли весь день.

Наконец Мефистофель спрыгнул со стены туда, где извивалась и каталась серая кошка, — но, увы, он промахнулся.

— Боже мой! — Г. искренне переживал. — Такой промах просто непростителен.

С., страдая, следила за мучениями нашей кошки и часто трагически и громко выражала свои сомнения, в одном ли сексе тут дело?

— Да вы только посмотрите, — говорила она, — это ведь мы. Мы именно такие.

— Да вовсе мы не такие, — возражал Г. — Во всем виноват Мефистофель. Его бы надо застрелить.

Причем немедленно, решили мы все; или хотя бы запереть, чтобы дать шанс молодому красавцу из соседнего дома.

Но красивого молодого кота тигровой окраски не было видно.

Мы всё сидели за вином, солнце вовсю сияло; наша принцесса танцевала, каталась, кидалась по дереву вверх и вниз, и при каждом удобном случае старый кот прихватывал ее снова и снова.

— Беда в том, — заметил Г., — что он слишком стар для нее.

— Боже мой, — не выдержала С., — пора уводить тебя домой. Потому что, если не уведу, клянусь, ты сам трахнешь эту кошку.

— Да я бы не возражал, — ответил Г., — такое совершенство, такое очаровательное создание. И такая сказочная принцесса растрачивает себя на старого кота, не могу этого видеть.

На следующий день вернулась зима: сад стал холодным и мокрым. И наша серая кошка тоже вернулась к своему образу жизни — капризам и надменности. А старый кот лежал на садовой стене под медленным английским дождем, по-прежнему победитель среди всех остальных соискателей, и выжидал.

Серая кошка легко переносила беременность. Она рысью мчалась в сад, снова и снова носилась вверх-вниз по дереву, а затем, припав к дереву, поворачивала головку с полузакрытыми глазами, готовая выслушать аплодисменты. Она перепрыгивала сразу три-четыре ступеньки. Она залезала, подтягиваясь на лапах, под диван. И поскольку уже поняла, что любой при первом взгляде на нее готов впасть в экстаз: «Ах, какая прекрасная кошка!» — к приходу гостей всегда оказывалась возле входной двери и сидела в соответствующей позе.

Но в какой-то момент, стараясь проскользнуть между столбиками перил, чтобы спрыгнуть на нижний лестничный пролет, киска вдруг почувствовала, что у нее не получается. Она снова попробовала — и снова не смогла. Униженная этим, она притворилась, что вовсе и не собиралась ничего такого делать, что она предпочитает пройтись по длинному пути, исследуя все повороты лестницы.

Ее скачки вверх и вниз по дереву стали медленнее, а потом и вовсе прекратились.

А когда котята зашевелились в ее животе, кошка удивилась и рассердилась.

Обычно за две недели до окота кошка обходит все углы и шкафы, обнюхивает все, выбирает подходящее место, а это не так-то просто. Эта кошка не делала ничего подобного. Я вытащила все туфли из шкафа в спальне, показала ей хорошее место — темное, удобное, защищенное. Она заглянула в шкаф и тут же вышла обратно. Я предлагала ей другие места. Они не то чтобы не понравились кошке; казалось, она просто не понимает, о чем речь.

За день до окота она все же покаталась на стуле по каким-то старым газетам, но как-то автоматически, без всякой цели. Какая-то железа, вырабатывающая гормоны, или что у них там есть, действовала, подсказывала ей, что необходимо двигаться; кошка подчинилась, но в основе ее действий не лежал личный жизненный опыт, по крайней мере, так казалось, потому что больше она не пробовала.

В день окота только через три часа схваток бедняга поняла, что происходит, и удивленно замяукала, сидя на кухонном полу, а когда я приказала ей идти наверх, в шкаф, она повиновалась. Но не осталась там. Она бесцельно бродила по всему дому, принюхиваясь на этой последней стадии к разным углам, но, не проявив интереса ни к одному, снова спустилась в кухню. Боль или болезненные ощущения ослабли, и она моментально о них забыла и была готова и дальше вести привычную жизнь — избалованного, обожаемого котенка. Вообще-то она, по сути дела, и была еще котенком.

Я отнесла киску наверх и заставила остаться в шкафу. Она не хотела. Она не проявляла ни одной из полагающихся природой реакций. В сущности, она была трогательна, несуразна — и смешна, и смотреть на нее было забавно. Когда схватки стали сильнее, кошечка рассердилась. Когда под конец боль стала сильной, она замяукала, но только желая выразить свой протест, свое неудовольствие. Мы ее раздражали тем, что одобряли этот навязанный ей процесс.

Завораживает зрелище рождения первого котенка, тот момент, когда крошечное корчащееся создание появляется в своей оболочке, сделанной как будто из белого целлофана, созерцание того, как кошка слизывает эту оболочку, перекусывает нить, съедает послед, все так чистенько, так умело, хотя лично она все эти действия совершает впервые. Всегда бывает минутная пауза, когда котенок вылез, лежит у ног кошки. Кошка смотрит на это новое существо, как-то прикрепленное к ней; в первую минуту ее охватывает рефлективное желание убежать, потом снова смотрит, не понимая, что это такое; затем срабатывает инстинкт, и, подчинившись ему, она становится матерью, мурлычет, она счастлива.

Я не припомню, чтобы какая-то кошка так долго рассматривала новорожденного котенка, как эта. Она смотрела на него, на меня, затем пошевелилась, проверяя — не отделится ли прикрепленный к ней предмет, — и тут сработал инстинкт. Она вылизала котенка, сделала все, что от нее требовалось, мурлыкнула, а потом встала и пошла вниз, где уселась на дальней веранде, глядя в сад. Казалось, она думала: ну наконец-то это кончилось. Потом у нее снова сжались бока, она обернулась и посмотрела на меня — раздраженно, гневно. Ее мордочка, поза безошибочно говорили: что за ужасная досада!

— Иди наверх! — приказала я. — Наверх!

Кошка пошла, надувшись. Она кралась по этой лестнице, прижав уши назад — почти как собака, когда ее ругают или стыдят, но в ней не было никакой пристыженности, свойственной псам. Наоборот, ее раздражали и я, и весь процесс. Снова увидев первого котенка, она его узнала, снова сработал инстинкт, и она его вылизала. Родив в общей сложности четырех котят, бедняга улеглась спать. Зрелище было очаровательным: изящная кошка свернулась клубочком, вокруг четыре крохотных котенка сосут мать. Котята были очень милы. Первый, девочка — точная копия матери, даже с такими же черными кругами вокруг глаз, как бы нарисованными карандашом, черными штрихами на груди и лапках, кремовым в бледных пятнышках животиком. Потом шла еще одна девочка, серовато-голубая; позже при определенном освещении котенок казался темно-пурпурным. И черный котенок, мальчик, выросший в совершенно черного кота, с желтыми глазами, сплошное воплощение элегантности и силы. А еще был папин сын, точная копия отца: довольно грузный, непривлекательный котенок, черно-белого окраса. Первые трое были изящными и легкими, что объяснялось сиамскими генами.

Проснувшись, кошка взглянула на котят, еще спящих, встала, встряхнулась и побрела вниз. Она выпила немного молока, съела немного сырого мяса, вылизала себя с головы до ног. Она не вернулась к потомству.

С. и Г., пришедшие восхищаться котятами, нашли маму-кошку позирующей в профиль у подножия лестницы. Потом она выскользнула из дома и снова пробежалась вверх-вниз по дереву — несколько раз. Затем взобралась на самый верх лестницы и изящными прыжками проследовала вниз. После чего, мурлыкая, принялась тереться о ноги Г.

— Ты же как будто стала матерью! — С. была потрясена. — Почему ты не возле своих котят?

Судя по всему, о котятах наша красавица просто забыла. Ход ее мыслей был таким: по необъяснимым причинам ей пришлось выполнить неприятную работу; она ее выполнила; все уже закончено; вот и все. Кошка шалила и резвилась по всему дому, пока поздно ночью я не приказала ей идти наверх. Она не хотела. Я подхватила ее на руки и отнесла к котятам. Она, похоже, и не собиралась их кормить. Я ее заставила силой. Но стоило мне отвернуться, как мать убежала от детенышей. Пришлось сидеть рядом, пока она не накормит котят.

Я ушла готовиться ко сну. Когда вернулась в спальню, кошка уже уснула под моим одеялом. Я вернула мать к котятам. Она смотрела на них, недовольно прижав уши, и снова просто сбежала бы от них, если бы я не стояла рядом, указывая на котят, воплощая собой безжалостную власть. Кошка подошла к ним, рухнула, как бы говоря: ну уж раз ты настаиваешь. Как только котята пристроились к ее соскам, сработал, хоть и слабый, материнский инстинкт, и некоторое время она даже помурлыкала.

Всю ту ночь кошка потихоньку прокрадывалась в спальню и забиралась на свое привычное место в моей постели. Каждый раз я заставляла ее вернуться к котятам. Как только я уснула, она вернулась ко мне, а котята жалобно плакали.

К утру кошка поняла, что ответственна за этих котят. Но, будь она предоставлена самой себе, невзирая на требования этой великой матери, Природы, она бы спокойно дала им умереть с голоду.

На следующий день, когда мы сидели за ланчем, серая кошка вбежала в комнату, в зубах у нее болтался котенок. Она положила его на пол в середине комнаты и пошла за остальными. Она снесла вниз всех четырех, одного за другим, потом растянулась на кухонном полу рядом с ними. Похоже, мать решила не оставаться с ними наедине, вдали от общества людей; и весь тот месяц, пока котята были беспомощны, мы постоянно натыкались во всех уголках дома на серую кошку, которая повсюду таскала за собой, зажав в зубах, своих котят. Нас поражало, как небрежно она с ними обращается. Ночью, когда бы я ни проснулась, неизменно обнаруживалось, что серая кошка уже тихонько пристроилась под моим боком, — она молчала в надежде, что я ее не замечу. А когда понимала, что хозяйка все-таки заметила, то мурлыкала, надеясь меня смягчить, лизала мне лицо и покусывала за нос. Все было бесполезно: я приказывала ей вернуться к котятам, и она, надувшись, уходила.

Короче, мать она была отвратительная. Мы объясняли это ее молодостью. Когда котятам исполнился один день, она пыталась играть с ними, как нормальная кошка играет с котятами в возрасте четырех или пяти недель. В любую минуту она могла оттолкнуть своими большими задними лапами этот беспомощный комочек или в игре укусить, пусть и ласково, хотя он всего лишь хотел добраться до материнских сосков. Печальное зрелище, признаю, и мы все на нее сердились, а потом смеялись. Но это было еще хуже, потому что единственное, чего наша киска не терпела, — это когда над ней смеялись.

Несмотря на плохое обращение со стороны матери, те котята выросли очаровательными, лучших никогда не появлялось в этом доме, каждый из них был по-своему замечательным. Даже тот, который был копией старого Мефистофеля.

Однажды я поднялась наверх и обнаружила у себя в спальне старого кота-отца. Он смотрел на свое потомство. Серой кошки, конечно, не было. Мефистофель стоял в нескольких футах от котят, вытянув вперед голову, из отвисшей челюсти, как всегда, капала слюна. Но он не хотел причинить им вреда, просто ему было интересно.

Котята, такие привлекательные, сразу обрели хозяев. Но судьба их сложилась печально. Не прошло и полутора лет, как старшая кошечка, копия матери, однажды исчезла из своего дома, и ее так и не нашли. То же самое произошло с черным котом. Папина сыночка, похожего как две капли воды на Мефистофеля, взяли за его силу и смелость служить на складе, но он умер от кошачьей болезни — воспаления тонких кишок. Пурпурная кошка, принеся самое замечательное потомство, таких котят я никогда не видела (трех совершенно сиамских, кремовой расцветки, с розовыми глазками, и трех лондонских мусорных маленьких растреп), лишилась своего дома. Но, как мы узнали, обрела новый дом на соседней улице.

И мы решили, что серая кошка не должна больше рожать. Она просто не годилась для материнства. Но было поздно: она уже вновь была беременна, и на этот раз не от Мефистофеля.

Наш район был известен тем, кто занимается «кошачьим бизнесом», как страна кошек. Я предполагаю, что они колесят по улицам и подбирают всех животных, какие им понравятся, если только те не находятся в безопасности в доме. Это происходит ночью. И неприятно думать, каким образом воры заставляют котов молчать, чтобы не проснулись их владельцы. Обитатели улицы подозревают больницы, окружающие наш район. Опять эти вивисекторы, говорят жители; и они, вероятно, правы. Во всяком случае, как-то ночью пропало шесть котов, среди них Мефистофель. И теперь серой кошке стал доступен ее любимый тигровый молодой кот с белой шелковой грудкой.

И снова роды наступили для нее внезапно, но теперь ей не потребовалось так долго приходить в себя. После разрешения от бремени она встала и отправилась вниз и не возвращалась, пока ей не было приказано; однако, как мне кажется, ей понравился второй выводок. Котята в этот раз были вполне обычными: довольно симпатичные, серо-черные и белые в полосочку, но ничего особенного, необычного, и для них труднее было найти хозяев.

Осень, тропинки густо усыпаны коричневыми листьями большого платана. Кошка учит своих четырех котят охотиться, выслеживать и прыгать, пока листья падают с дерева. Листья исполняли роль мышей и птиц — а потом их притаскивали в дом. Один котенок старательно разодрал свой лист на кусочки. Видимо, он унаследовал самую странную черту серой кошки: она могла по полчаса методично разрывать газету зубами, кусок за куском. Возможно, это свойство присуще всем сиамкам. У моей подруги жили две сиамские кошки. Когда у нее в доме появлялись розы, кошки зубами доставали цветы из вазы, раскладывали и отрывали один лепесток за другим, как бы выполняя необходимую работу. Возможно, в природных условиях лист, газета, роза могли бы послужить материалом для построения гнезда.

Серая кошка с большим удовольствием учила своих котят искусству охоты. Будь они деревенскими кошками, они стали бы весьма учеными в этом отношении. А еще она успешно прививала им гигиенические навыки: ни один из ее котят ни разу не напачкал в углу. Но сама она была взыскательна в еде, и ей было не интересно обучать детей застольным манерам. Этому они учились сами.

Один котенок из этого выводка оставался в нашем доме намного дольше других. Так что в ту зиму у нас было двое котов, серая кошка и ее сын, роскошного коричнево-оранжевого цвета, с грудкой как у отца.

Серая кошка опять превратилась в котенка, и эти двое играли целыми днями и спали вместе, свернувшись клубком. Молодой кот был намного крупнее матери; но она его запугивала и даже била, когда была им недовольна. Они часами могли лежать, вылизывая мордочки друг другу, и мурлыкать.

Сыночек был потрясающий обжора, сметал все подряд. Мы надеялись, что его пример научит и мать быть проще в еде, но увы. Она всегда, как принято у котов, позволяла ему, своему ребенку, есть и пить первому, сама же, свернувшись, ждала. Когда он заканчивал трапезу, подходила, фыркала на кошачью еду или объедки, потом направлялась ко мне и очень деликатно покусывала мою ногу, напоминая, что она ест кролика, сырое мясо или сырую рыбу, поданные небольшими порциями, как положено, на чистом блюдце.

Над своим блюдцем — принадлежавшим ей по праву — кошка агрессивно наклонялась, гневно поглядывая на сына, и неспешно съедала ровно столько, сколько ей требовалось. Она редко доедала до конца то, что ей было предложено; почти всегда оставляла немного — мещанские хорошие манеры? Когда я наблюдала их в этом контексте, на примере серой кошки, меня вдруг осенило: а ведь в основе этих манер, вероятно, лежит злобная агрессия. Их надо понимать так: «Я не собираюсь доедать эту еду — я не голоден, ты приготовила слишком много, и твоя вина, если еда пропадет». «У меня столько своей еды, мне нет никакой необходимости съедать все это». «Я изящное суперсущество, я на самом деле выше такого грубого предмета, как еда». Последняя фраза отражает настрой серой кошки.

Молодой кот доедал за ней все, не замечая, что ее пища намного приятнее, чем то, что подавалось ему; и потом они опрометью убегали гоняться друг за другом по дому и саду. Или садились в ногах моей постели, глядя в окно, время от времени облизывая друг друга и мурлыча.

Это время было апогеем для серой кошки, пиком ее счастья и очарования. Она не была одинока; ее компаньон ей не угрожал, потому что она доминировала над ним. И она была так прекрасна — действительно очень прекрасна.

Лучше всего она смотрелась, когда сидела на кровати и глядела в окно. Обе ее кремовые в светлых полосках передние лапки выпрямлены, она опирается на две серебристые задние. Ее ушки, опушенные белым с серебряным отливом, поднимались и двигались взад-вперед, слушая и улавливая все. Наша киска шустро поворачивала мордочку, не упуская ни одного нового впечатления. Ее хвостик вертелся во всех направлениях, как будто его кончиком она ловила сообщения, недоступные другим органам восприятия. Когда она принимала позу, вся такая воздушно-легкая, приглядывалась, прислушивалась, принюхивалась, дышала, то казалось, что все в ней — мех, усики, ушки — тонко вибрирует. Если рыба — физическое воплощение движения воды, то кошка — это ожившее графическое изображение и образ неуловимых токов воздуха.

Ах, кошка! — все, что я могла ей сказать. Прекра-а-асная кошка! Восхитительная кошка! Шелковистая кошка! Такая мяконькая; с лапками словно бабочки; бриллиантовая кошка, чудесная кошка! Кошка, кошка, кошка, кошка.

Вначале она игнорирует меня; потом с вызывающим выражением поворачивает шелковистую головку и прищуривает глаза от каждой похвалы, от каждой в отдельности. А когда я заканчивала свои дифирамбы, она нарочито зевала, щегольски демонстрируя розовую, как мороженое, пасть и свернутый розовый язычок.

Или она могла нарочно свернуться клубком и обольщать меня своими глазами. Я смотрела в эти миндалевидные глаза, обведенные, как карандашом, тонкой темной полоской, а за ней второй, кремовой линией. И под каждым — темное пятнышко, как удар кистью. Зеленые-зеленые глаза; но в их глубине темное дымное золото — такая вот кошка с темными глазами. А на свету глаза эти зеленые, как ясный холодный изумруд. За прозрачным шариком глазного яблока — диск пронизанного жилками, сияющего крылышка бабочки. Крылышки как драгоценность — такова их суть.

Насекомое, живущее на листике — листовертка не должна отличаться от листа, — при поверхностном взгляде. Но вглядитесь: эта копия листика — свернутого, испещренного прожилками, изящного — как будто создана ювелиром, но ювелиром лукавым, так что насекомое чуть ли не пародирует лист, на котором живет. Посмотри, говорит насекомое, ну разве может какой-то листик быть таким изящным, как я? Да я же само совершенство всегда, даже если воспроизвожу несовершенства своего листика. Захочется ли смотреть на настоящий простой листик тому, кто увидел меня, прекрасную копию?

В глубине глаз серой кошки сверкает зеленый янтарный блеск бабочкиного крыла, как будто художник сказал: что может быть грациознее, изящнее, чем кошка? Какому существу больше подходит быть воплощением воздуха? Какое порождение воздуха сродни кошке? Бабочка, конечно бабочка! И там, глубоко в глазах кошки, таится намек на это, полунасмешливый намек, и прячутся за бахромой ресниц, за тонкой коричневой внутренней заслонкой уловки кошачьего кокетства.

Серая кошка, совершенство, утонченность, королева; серая кошка с ее намеками на леопарда и змею; намеками на бабочку и сову; это миниатюрный лев, со стальными когтями для убийства, серая кошка полна тайн, обаяния, секретов — серая кошка в возрасте восемнадцати месяцев, молодая дама в расцвете своей красоты, принесла третий выводок котят, на этот раз от серо-белого кота, который в период царствования короля был так пуглив, что не рисковал спускаться со стены. Она родила четырех котят, и ее старший сын сидел рядом во все время окота и наблюдал, вылизывая мать в промежутках между схватками, а также вылизывая котят. Он пытался забраться в гнездо вместе с ними, но получил по ушам: нечего впадать в инфантильность.

Снова пришла весна, мы открыли дверь в сад, и серая кошка, ее взрослый сын и четверо котят с наслаждением торчали в саду. Но серая кошка предпочитала котятам общество старшего сына; и опять С. просто возмутилась, потому что, как только окот подошел к концу, серая кошка встала, отошла от котят и попала прямо в лапы своего взрослого сына, и они стали кататься и мурлыкать.

Старший сын играл роль отца для этого выводка: он участвовал в их воспитании не меньше, чем мать.

А тем временем уже замаячила, едва намеченная и неясная, как всегда вначале, перспектива потери серой кошкой своего статуса королевы и единственной богини в доме.

Там, вверху, в мире людей, происходили страшные бури, волнения и драмы; и с приходом лета в доме появилась прекрасная молодая грустная блондинка вместе с аккуратной, элегантной черной кошечкой, по сути дела подростком, и эту чужую поселили в подвальном помещении, конечно, только на время, пока у нее не было дома.

У маленькой черной кошки имелись красный ошейник и красный поводок, и на этом этапе жизни она была только собственностью и декоративным атрибутом прекрасной девушки. Кошечку держали подальше от царившей наверху королевы: им не давали возможности встретиться.

Потом вдруг сразу для серой кошки наступила полоса неудач. Прежде всего, наконец забрали ее сына: новые хозяева увезли его жить в Кензингтон. Четыре котенка тоже обрели новые дома. И мы решили, что хватит, ей не стоит больше рожать.

Я тогда не очень представляла себе, в чем заключается кастрация кошки. Я знала людей, которые «врачевали» котов и кошек. Когда я обратилась за советом в Королевское общество защиты животных от жестокости, они настойчиво советовали кастрацию. И их можно понять: им каждую неделю надо было уничтожать сотни нежелательных кошек, — каждая из которых, я полагаю, была для кого-то «Ах, какой милый котенок», пока не вырастет.

Причем в голосах дам из Королевского общества защиты животных от жестокости звучала та же нотка, что и в голосе продавщицы бакалейной лавки на углу, которая всегда говорила мне, когда я ходила по соседям, пытаясь пристроить котят: «Вы до сих пор еще не сделали это? Бедное животное! По-моему, жестоко заставлять ее проходить через такие пытки». — «Но ведь для кошки естественно иметь котят», — настаивала я, хотя по отношению к серой кошке была неискренней: уж в нее-то материнский инстинкт приходилось буквально вколачивать.

Мои контакты с жительницами нашей улицы в основном ограничивались кошками — потерянными или приходящими в гости, или котятами, которых дети хотят посмотреть, или котятами, которых они готовы взять к себе. И представьте, не было ни одной соседки, которая бы не настаивала, что заставлять кошку рожать — жестоко; они заявляли это страстно, истерично или, как минимум, хмуро и враждебно.

Старый холостяк, владелец овощного магазина на углу — который теперь закрыли (во-первых, из-за конкуренции с супермаркетом, а во-вторых, потому, что хозяин, не имея семьи, объявлял свой бизнес семейным), — тучный старик со щеками, красными до черноты, так отозвался об этих женщинах: «Сами-то они рожают все время, но о своих детях не заботятся, верно?» У зеленщика не было своих детей, и он был уверен, что прекрасно разбирается в чужих проблемах.

Правда, у него была престарелая мать, лет восьмидесяти, полный инвалид, и он взял на себя все заботы о ней. У его брата и трех сестер имелись свои семьи и дети, и они решили, что в обязанности неженатого брата как раз и входит заботиться о старой матери, а им хватает хлопот со своими детьми.

Он стоял в своем крошечном магазинчике, где на полках лежали брюква, турнепс, картофель, лук, морковь, капуста — остальные овощи, как всегда бывает в таких кварталах, появлялись только в замороженном виде, — и, наблюдая за детьми, бегавшими по улицам, недоброжелательно отзывался об их матерях.

Зеленщик тоже был за то, чтобы «сделать это» серой кошке. В мире слишком много людей, слишком много животных, слишком мало еды, никто сейчас ничего не покупает, куда катится мир?

Я позвонила трем ветеринарам и спросила, необходимо ли удалять у кошки матку и трубы, — нельзя ли только перевязать ей трубы? Мне не хотелось превращать беднягу в бесполое существо. Все трое с чувством настаивали, что лучше будет убрать все. «Все это хозяйство» — так выразился один из них; кстати, именно эту фразу как-то сказал моей подруге гинеколог: «Я бы избавился на вашем месте от всего этого хозяйства».

Очень интересно.

Г. и С., португальцы по происхождению, рассказали, что в Португалии среди представительниц буржуазии принято обсуждать на чаепитиях медицинские операции и свои женские проблемы. Причем описывают они эти органы весьма оригинально, словно речь идет о домашней птице — словом «потроха». Так и говорят: «Мои потроха, твои потроха, наши потроха».

Действительно, очень интересно.

Я посадила серую кошку в перевозку и отнесла ее к ветеринару. До сих пор ее никогда не запирали, и бедняга стала жаловаться: оскорблено было ее достоинство и попрано чувство самоуважения. Я оставила кошку у ветеринара и вернулась за ней в тот же день, попозже.

Она лежала в перевозке; от нее пахло эфиром, она была вялая, сонная, ее тошнило. На одном боку было выбрито большое пятно, и обнаженную светло-серую кожу пересекал красный шрам длиной в пять сантиметров, аккуратно зашитый кетгутом. Бедняжка смотрела на меня огромными темными возмущенными глазами. Ее предали, и она это понимала. Ее предал друг, тот, кто ее кормил, защищал, с кем она разделяла постель. С ней сделали что-то ужасное. Я не могла вынести ее взгляда. Я отвезла кошку домой на такси, и она стонала всю дорогу — издавала безнадежный, беспомощный, испуганный звук. Дома я посадила ее в корзину и убрала подальше перевозку, чтобы не напоминать ей о ветеринаре и боли. Я укрыла киску одеялом, поставила корзину возле радиатора и села рядом. Нельзя было ее считать очень уж больной, да и осложнений после таких операций почти не бывает. Просто бедняжка перенесла сильное потрясение. И безболезненно оправиться от такого жизненного опыта не может, по-моему, ни одно живое существо.

Два дня киска неподвижно пролежала в корзине. Потом с трудом воспользовалась кошачьей коробкой. Выпила немного молока и ползком вернулась, снова улеглась.

В конце недели на безобразном пятне, изуродованном швом, выросла щетина. Вскоре мне надо было снова нести ее к ветеринару, чтобы снять шов. Это путешествие далось мне труднее, чем первое, потому что теперь бедная кошка знала, что поездка в машине означает боль и страх.

Она кричала и бушевала в перевозке. Таксист, всегда готовый помочь, на некоторое время остановил машину, дал мне возможность попытаться успокоить кошку, но потом мы решили, что уж лучше покончить с этим сразу. Я ждала, пока снимали швы. Затем с трудом затолкала кошку обратно в перевозку и снова отнесла ее в то же такси. От страха она обмочилась и жалобно плакала.

Таксист оказался любителем кошек. Он удивлялся: почему бы этим врачам не изобрести противозачаточные таблетки для кошек? Неправильно, сказал он, что мы лишаем кошек их истинной природы ради собственного удобства.

Когда я вошла в дом и открыла перевозку, серая кошка, ожив наконец, выскочила из дома и взлетела на стену сада, проходящую под деревом. Глаза у нее снова были большими и испуганными. Ночью она пришла поесть. И спала не на моей кровати, а на диване. Она не разрешала до себя дотрагиваться еще много дней.

В течение месяца после операции ее очертания изменились. Не постепенно, но вдруг, сразу, она лишилась своего изящества, природной грации; и вообще все в ней стало грубее. Кожа вокруг глаз едва уловимо обвисла, сморщилась; изменилась форма мордочки — она стала шире. И сразу она стала пухлой кошкой, хоть и по-прежнему симпатичной.

Если же говорить об изменениях характера, ну, их можно отчасти объяснить, вероятно, другими ударами судьбы, обрушившимися на бедняжку в то же время: она лишилась своего друга — молодого кота, потеряла котят, и вдобавок в доме появилась черная кошка.

Так или иначе, но характер нашей кошки, несомненно, изменился. Ее самоуверенности был нанесен серьезный удар. В доме больше не было красотки-деспота. Ушло все: безусловное обаяние, душераздирающие приемы кокетства — изящные движения головкой и глазками. Она, конечно, вернулась к прежним трюкам: каталась на спине взад-вперед, чтобы ею восхищались, затаскивала себя, сгибая лапы, под диван, — но долгое время все это делалось с оглядкой. Кошка не была уверена, что ее трюки понравятся. Она долгое время вообще ни в чем не была уверена. Так что она стала настойчивой. В ее характере появилась жесткая нотка. Она вспыльчиво защищала свои права. Наша киска стала злой. Ее требовалось развлекать. Ее раздражали прежние поклонники, коты на стене. Короче говоря, она превратилась в типичную старую деву. Просто ужас, что мы делаем с нашими кошками. Но, очевидно, у нас нет выхода. Маленькая черная кошечка по ряду печальных причин не обрела своего дома и стала членом нашей семьи. Для гармоничного сочетания лучше бы она была котом. Но в существующих обстоятельствах две кошки встретились врагами; они часами, припав к земле, следили друг за другом.

Половина бока серой кошки еще была щетинистой после обработки бритвой, она отказывалась спать на моей постели, ела только после долгих уговоров, была несчастной и неуверенной в себе, за исключением одного твердого убеждения: черная кошка не должна занять ее место.

Черная же кошка, со своей стороны, знала, что будет жить в этом доме. И была уверена, что ее не прогонят. Она не сражалась: серая кошка была крупнее и сильнее. Черная залезала в уголок кресла, где спина была защищена стенкой, и не спускала глаз с серой кошки.

Когда ее враг уходил спать, черная кошка ела и пила. Потом тщательно обследовала сад, с которым уже была знакома, насколько это возможно при прогулках в ошейнике и на коротком поводке. Затем кошка осматривала дом, этаж за этажом. Она решила, что моя постель ей подойдет. Увидев это, серая кошка вскочила, зашипела и выгнала черную кошку, заняв свое место на моей постели. Тогда черная кошка расположилась на диване.

Характер у черной кошки был совсем не такой, как у серой. Это был спокойный, упрямый, скромный зверек. Черная кошка не знала, что такое кокетство, пока не увидела серую: она не принимала картинных поз, не флиртовала, не каталась на спинке, не носилась галопом, не демонстрировала себя.

Черная киска знала, что не она в доме главная кошка, прима тут — серая. Но и у второй тоже есть свои права, и она настаивала на них. Фактически эти кошки ни разу не подрались. Их великие дуэли проходили в форме обмена взглядами. Вот они садятся по разные стороны кухни; зеленые глаза не мигая уставились в желтые. Если черная кошка творила что-то выходящее, по мнению серой, за пределы допустимого, та негромко рычала и делала неуловимые угрожающие движения, напрягая мышцы. Тогда черная кошка отступала. Серая спала на моей постели, черной это было не дозволено. Серая могла сидеть на столе, но не черная. Когда приходили гости, серая первой оказывалась у дверей. И серая кошка ела только отдельно от черной, исключительно из свежевымытого блюдца, свеженарезанную еду и в другом месте кухни. Черной же для приема пищи годился и прежний угол.

Черная кошка со всем этим соглашалась и с обитателями дома была в меру ласкова, терлась о наши ноги, мурлыкала, разговаривала — она тоже была наполовину сиамка; но все делала с оглядкой на серую.

Такое поведение не сочеталось с ее внешностью. Внешний вид серой кошки и характер всегда были согласованны: ее манеры диктовались ее внешностью.

Но черная кошка была не так уж проста и иной раз ставила нас в тупик. Взять, например, ее размеры: с виду это мелкая, хрупкая кошечка. Когда она вынашивала котят, трудно было поверить, что в ней нашлось место для них всех. Но возьмите ее на руки: она крепенькая, тяжелая; это сильное маленькое животное плотного телосложения. С виду она вовсе не была скромной, домашней, готовой к материнству, хотя и оказалась такой впоследствии.

Черная кошка элегантна. У нее благородный несимметричный профиль, как у изображения кота на мавзолее. Когда она сидит, выпрямившись, поставив лапки параллельно, глядя вперед немигающими глазами, или сворачивается, полуприкрыв глаза, тогда она спокойна, отрешена от окружающего, словно ушла куда-то глубоко в себя. В такие минуты она мрачна, вызывает благоговение. И еще она черна, черна до невозможности. У нее блестящие черные бакенбарды, черные ресницы, ни одного белого волоска. Если серую кошку создавал мастер утонченности, любитель нюансов, то творец черной решил: пусть будет кошка черная-черная, ну просто квинтэссенция черноты, кошка из Подземного мира.

Этим противникам потребовались две недели, чтобы выработать правила сосуществования. Они никогда не прикасались одна к другой, не играли, не вылизывали друг друга; они отработали расстановку сил, в основе которой лежала настороженная враждебность. И грустно было это видеть, особенно когда вспомнишь, как серая кошка играла со своим подросшим ребенком и как они умывали друг друга и свивались в один клубок. Мы надеялись, что и эти двое со временем научатся ладить.

Но потом черная кошка тяжело заболела, и бедняжка серая совсем утратила свой, с таким трудом завоеванный, приоритет.

Сначала я думала, что черная простудилась. У нее был не в порядке кишечник: она часто бегала в сад. Несколько раз ее стошнило.

Если бы я отнесла ее к врачу тогда, болезнь не оказалась бы настолько запущенной. У бедняжки был энтерит — воспаление тонкой кишки; но я не знала, насколько серьезна эта болезнь и как мало кошек ее переносит, особенно если они еще не взрослые. На вторую ночь ее болезни я проснулась и увидела, что киска скорчилась в углу, — кашляет, решила я поначалу. Но она хотела, чтобы ее вытошнило, — хотя было нечем. Челюсти и морда бедняжки оказались покрыты белой липкой пеной, которую было не так просто стереть. Я смыла ее. Кошка вернулась в угол и скорчилась, глядя прямо перед собой. Ее поза была зловещей: она была неподвижна, терпелива, но не спала. Она ждала.

Утром я отнесла кошку в ветеринарную лечебницу за углом, уже горько упрекая себя, что не сделала этого раньше. Врач заявил, что она очень больна, причем сказал это таким тоном, что я поняла: не выживет. У нее было сильное обезвоживание организма и температура все повышалась. Кошке вкололи жаропонижающее и сказали, что ее надо заставить пить, если получится. Она не станет пить, ответила я. Нет, утешили меня, кошки должны пить при этой болезни. Отказ от воды типичен лишь в определенных случаях: когда кошка решает умереть. Тогда она украдкой пробирается куда-нибудь в прохладное место, поскольку чувствует жар в крови, и, скорчившись, ждет смерти.

Когда я вернулась с черной кошкой домой, она, изможденная, прокралась в сад. Было начало осени, холодно. Бедняжка припала к холодной стене сада, скорчилась на ледяной земле и терпеливо ожидала, как предыдущей ночью.

Я внесла ее в дом, положила на одеяло, подальше от радиатора. Но она вернулась в сад и уселась там в той же позе, в той же убийственно терпеливой позе ожидания.

Я снова втащила черную кошку обратно и заперла в доме. Она пробралась к двери и уселась рядом, носом к двери, ожидая смерти.

Я искушала ее простой водой, водой с глюкозой, с мясным соком. Она не то чтобы отказывалась: бедняжка просто уже была выше этого; еда для нее относилась к прошлой, отринутой жизни. Она не хотела возвращаться и не вернется.

На следующий день в лечебнице мне сказали, что температура у нее по-прежнему очень высока — ничуть не снизилась. И кошка должна пить.

Я принесла ее домой и все тщательно продумала. Ясно было: чтобы выходить кошку, ею надо заниматься непрерывно. А я была очень занята. И, как мне напоминали остальные обитатели дома, это всего лишь просто кошка.

Но я, по разным причинам, просто не могла дать умереть живому существу.

Я смешала омерзительную, но полезную смесь из глюкозы, мясного сока и воды и стала сражаться с черной кошкой.

Она не разжимала челюстей, не желая принимать полезную смесь. Это маленькое существо, охваченное лихорадкой, легкое как тень, потеряло свою здоровую телесную плотность, она села или, скорее, упала мне на колени и сжала зубы, не впуская ложку внутрь. Так проявлялась сила ее слабости: нет, ни за что.

С трудом я все-таки заставила кошку разжать зубы, воспользовавшись ее клыками как рычагами. Жидкость попала ей в горло, но она не глотала. Я раздвинула ее челюсти, подняла их кверху, и жидкость вылилась обратно. Но какая-то часть, видимо, проникла внутрь, потому что после третьей, четвертой, пятой ложки кошка сделала слабое глотательное движение.

Вот так и шло дальше: каждые полчаса я доставала бедняжку из укромного уголка и силой заставляла ее принимать жидкость. Я боялась сломать ей челюсть, потому что сильно давила на выступающие зубы. Наверное, кошке было очень больно.

В ту ночь я положила черную кошку к себе в постель, будила ее каждый час. Хотя она по сути дела и не спала. Бедняжка скорчилась, всем телом испуская волны лихорадочного жара, глаза ее были полуприкрыты, она терпеливо ждала конца.

На следующий день лихорадка еще не пошла на убыль, это произошло только через сутки; и теперь в больнице ей стали делать уколы глюкозы. После каждого укола на ее жестком заду оставалась большая мягкая шишка. Но бедной кошке было все равно; ее вообще уже ничего не беспокоило.

Теперь, когда температура упала, кошка стала сильно мерзнуть. Я заворачивала ее в старое полотенце, укладывала возле радиатора. Каждые полчаса между нами шла война. Я сражалась с намерением черной кошки умереть, хотела любой ценой не дать ей этого сделать.

Ночью она сворачивалась возле меня на постели, прикрытая полотенцем, ее сотрясала слабая внутренняя дрожь — свидетельство невероятной слабости. Куда я ее клала, там она и оставалась; у бедняжки не было сил двигаться. Но она упорно не разжимала челюстей, чтобы принять жидкость. Просто не разжимала, и точка. Все оставшиеся у нее силы уходили на то, чтобы выразить свое нет.

Прошло десять дней. Каждый день я носила ее в лечебницу. Это была учебная больница, где практиковались молодые ветеринары. Каждое утро, с девяти до двенадцати, народ из окрестных улиц носил туда своих кошек и собак. Хозяева садились на скамейки в большом пустом зале ожидания, а несчастные больные животные метались, скулили, лаяли. Самые разные виды дружбы завязывались в этой лечебнице.

И самые разные печальные инциденты, маленькие трагедии застряли в моей памяти. Например, там была женщина средних лет, крашеная блондинка, с изможденным лицом. Ей принадлежал невероятно красивый большой пес, весь лоснящийся от сытости и ухоженности. Вряд ли он чем-то серьезно болел: пес этот всегда был оживлен и звонко лаял, гордый собой. А вот его хозяйка всегда приходила в светлом костюме, неизменно одном и том же, без пальто. В лечебнице было довольно прохладно, и мы — все остальные — сидели в легких платьях или свитерах. А женщина вечно дрожала от холода: вся она была такая худенькая, ну просто прозрачная. Понятно, что она жила впроголодь; все ее время и деньги уходили на собаку. Чтобы прокормить пса такого размера, придется тратить уйму денег. Кошка обходится, полагаю, в десять шиллингов в неделю, если это не такое избалованное животное, как наши две красавицы. Жизнь этой женщины была в ее псе. Я думаю, это чувствовали все. В нашем районе обитает в основном бедный люд; остальные смотрели на нее, дрожавшую там со своим ухоженным зверем, а потом предлагали пройти без очереди или сходить в здание погреться, пока не открыли клинику. Словом, все ее понимали и жалели бедняжку.

Или вот другая крайность — как мне показалось. Жирного бульдога — невероятно жирного, все его тело было покрыто валиками жира — привел толстый парнишка лет двенадцати. Врачи осмотрели собаку и объяснили парню, что пес должен есть столько-то и столько-то, причем лишь один раз в день. В общем-то, у бульдога ничего страшного, просто его перекормили. И не стоит давать собаке кусочки пирожных и хлеба, и сладостей, и… Толстый парень повторял снова и снова, что он вернется и скажет маме, все скажет маме; но она-то вот что хотела бы узнать — почему у бульдога одышка и сердцебиение, в конце-то концов, ему всего два года, а он не бегает, не играет, не лает, как другие собаки. Все правильно, терпеливо втолковывали парнишке врачи, собаку так же легко перекормить, как и недокормить. Если вы перекормили собаку, то, видите ли…

Ветеринары были необычайно терпеливы и очень добры. И тактичны. Если то, что надо было сделать с животным, могло огорчить владельца, это делалось за закрытыми дверями. Бедную черную кошку отняли у меня и унесли на уколы, а затем вернули спустя двадцать минут или полчаса, и ее жесткая грязная шерстка свалялась от грунтовой воды.

Черная кошечка уже давно не вылизывала себя, не умывалась. Она не могла двигаться. И бедняжке не становилось лучше. Если все мои заботы, если все умение ветеринаров не приводили к переменам, ну, возможно, тогда, в конце концов, ей надо было позволить умереть, раз уж она этого хотела. Она так и просиживала день за днем под радиатором. Шерстка ее уже стала как у мертвого кота, пыльной и полной пуха; глаза отекли, шерсть вокруг пасти сделалась жесткой из-за глюкозы, которую я пыталась в нее вливать.

Я думала о том, каково это — лежать больной в постели, чувствовать раздражение и отвращение, ненависть к себе, которая настолько укореняется, что уже воспринимаешь ее как болезнь. Вот взять человека. Волосы грязные, сальные; ощущаешь вызванный болезнью кислый запах своего дыхания, собственной кожи. Тебе кажется, что ты заключен в кокон из болезни, из ее вредных испарений. Потом придет сиделка, вымоет лицо больному, причешет, сменит пропахшие кислым простыни.

Понятно, кошки — не люди, а люди — не кошки, но все равно я не могла поверить, что такой брезгливый зверек, как черная кошка, не страдает, осознавая, какая она стала грязная и вонючая.

Но кошку не вымоешь. Сначала я взяла тонкое полотенце, намочила в горячей воде, отжала и осторожно протерла ее этим полотенцем всю с головы до лап, чтобы избавиться от грязи, пуха и липкости. На это ушло много времени. Кошечка была пассивна по-прежнему, вероятно, страдала, потому что к этому времени ее кожу уже столько раз истыкали иголкой при уколах. Потом, когда она согрелась — мех, глаза, ушки, я высушила ее нагретым полотенцем.

А потом — и думаю, что именно в этом причина перемены, — я нагрела руки в горячей воде и очень медленно растерла кошечку, все ее тельце. Я старалась втереть немного жизни в ее холодное тельце. Я растирала ее довольно долго, около получаса.

Закончив эту процедуру, я накрыла киску чистым теплым полотенцем. А потом, очень неуклюже и медленно, она встала на лапы и прошлась через кухню. Вскоре кошечка скорчилась снова, когда иссяк импульс двигаться. Но все-таки она двигалась по собственной инициативе.

На следующий день я спросила у врачей, может ли растирание кошки привести к каким-то переменам. Они сказали — вряд ли. Ветеринары считали, что перемены вызваны уколами. Хотя лично я не сомневаюсь: кошка увидела перспективу возвращения к жизни именно в тот миг, когда ее почистили и растерли. Следующие десять дней больной давали глюкозу в лечебнице. А я заставляла ее съесть жуткую смесь из мясного сока, воды и глюкозы, а также растирала и вычесывала дважды в день.

И все это время бедная серая кошка была отставлена в сторону. Есть такое понятие — приоритет. Черной кошке требовалось слишком много внимания, на серую его уже попросту не оставалось. Но серая кошка не собиралась довольствоваться объедками, быть второй — это не для нее. Она просто самоустранилась, физически и эмоционально, и наблюдала. Иногда осторожно подходила к черной кошке, без каких-либо намерений и целей, нюхала ее и удалялась на задний план. Иногда у нее шерсть вставала дыбом, когда она нюхала черную кошку. Пару раз, еще в тот период, когда черная кошка уползала в холодный сад, чтобы умереть, серая тоже шла туда, садилась в нескольких шагах и наблюдала за черной. Но враждебности в ней как будто не было; она не пыталась причинить вред черной кошке.

Все это время серая кошка ни разу не играла, не проделывала своих трюков, не предъявляла особых требований к еде. Ее не гладили, и она спала в углу спальни на подстилке, не каталась по полу, свернувшись пышным шаром, она лишь сидела, скорчившись, и следила за кроватью, на которой нянчили черную кошку.

Потом черная кошка начала выздоравливать, и наступил худший период — с точки зрения людей. И, возможно, для черной кошки тоже, потому что бедняжку заставили вернуться к жизни против ее воли. Она была похожа на котенка, который впервые познает окружающий мир, или на очень старого человека. Она не могла сдерживать своих естественных отправлений — как будто забыла, зачем существует туалет. Она ела мучительно, неловко и, пока ела — все вокруг пачкала. И в любой момент, находясь где угодно, она могла вдруг расслабиться и усесться, скорчиться и глядеть перед собой. Это зрелище очень удручало: больной равнодушный зверек все время сидит, неуклюже скорчившись, не сворачивается клубком, не вытягивается, лишь смотрит не мигая, — она была похожа на кошку-смерть, когда вот так пялилась в пространство отрешенными глазами. Некоторое время я подозревала, что черная кошка слегка повредилась в уме.

Но она явно выздоравливала. Она перестала пачкать пол. Она стала есть. А однажды, вместо того чтобы принять привычную позу — скорчиться в ожидании, она вдруг вспомнила, что можно лежать свернувшись клубком. Хотя и не сразу, но это у нее получилось. Черная кошка сделала две-три попытки, как будто ее мышцы не могли вспомнить, как это делается. Потом она свернулась клубком, носом к хвосту, и уснула. Она снова стала кошкой.

Но она все еще не вылизывала себя. Я старалась напомнить ей, как это делается: брала в руки ее переднюю лапу и терла ей щеку этой лапкой, но бедняжка роняла лапку. Время для этого еще не наступило.

А потом мне пришлось уехать на полтора месяца, и присматривать за кошками я попросила подругу.

Когда я вернулась и вошла в кухню, я увидела серую кошку на столе, она снова была главная. А на полу лоснилась и мурлыкала сверкающая чистотой черная кошка.

Восстановилось равновесие сил. И черная кошка забыла, что была больна. Но не совсем. Ее мышцы так и не восстановились до конца. Она утратила точность прыжков, хотя и прыгала довольно неплохо. На спине у нее, сразу над хвостом, осталось пятно, где шерстка была не такая густая. И где-то в мозгу сохранилось воспоминание о том периоде. Спустя год я отнесла ее в больницу — у нее была какая-то незначительная инфекция уха. Черная кошка спокойно сидела в корзине. Она не возражала против зала ожидания. Но когда ее внесли в смотровую, она стала дрожать и пускать слюну. Затем кошку унесли во внутренние помещения, где ей раньше сделали столько уколов, — на этот раз требовалось всего лишь прочистить ушки, и бедняжка вернулась ко мне оцепеневшей от страха, из пасти у нее текла слюна, и потом она долго не могла унять дрожь. Но в принципе черная кошка вновь стала нормальным животным, с нормальными инстинктами.

Может быть, от того, что черная кошка была так близка к смерти, аппетит у нее стал неутолимым: эта кошка стала для нас примером того, как восстанавливается равновесие.

Теперь она ела в три-четыре раза больше, чем серая, особенно в периоды течки. Если серая кошка в свое время бывала невероятно влюбчива, то черная кошка стала просто одержимой. В течение четырех-пяти дней можно было с трепетом наблюдать за этой целеустремленной силой природы. Черная кошка объявляла о приступе потребности в самце, безумно мурлыча, катаясь по земле и требуя ласки. Она была готова совокупляться с вашей ногой, с ковром, с рукой. Черная кошка орала на весь сад. Черная кошка жаловалась во весь голос, что ей мало, мало, — а потом, когда секс ее больше не интересовал, она становилась матерью, полноценной и стопроцентной, без единой мысли о чем-то другом.

Отцом первого выводка черной кошки был новый соседский кот, молодой и пятнисто-полосатый. В то лето появилась новая популяция котов. Вивисекционисты, а может, добыватели кошачьего меха еще раз совершили набег на наш квартал, и за ночь исчезли шестеро котов.

Так что в наличии остались: красивый пятнисто-полосатый, длинношерстный черно-белый и белый в серых пятнах коты. Черная кошечка выбрала полосатого и получила его. С приложением. К концу второго дня ее течки я наблюдала следующую сцену.

Черная кошка просидела под пятнисто-полосатым уже несколько часов. Она вбежала в дом, желая, чтобы ее преследовали. Там в ожидании стала перекатываться по полу на спине. Пятнисто-полосатый вошел следом, посмотрел на нее, лизнул, потом, поскольку она все каталась и упрашивала, пришпилил ее лапой к полу. Как бы желая сказать, мол, успокойся на минутку. Снисходительно, ласково, он присел, прижав неуемную черную кошку. Под его лапой она извивалась и просила. Успокойся, сказал он. Потом она вывернулась из-под его лапы и помчалась в сад, оглядываясь — преследует ли он ее. Он на самом деле преследовал, но не спеша. В саду ждал черно-белый кот. Наша кошка каталась и соблазняла пятнисто-полосатого, а тот сидел, с виду равнодушный, вылизывая шерстку. Но он за ней следил. Она начала кататься перед черно-белым котом. Пятнисто-полосатый подошел поближе и присел возле этой парочки, наблюдая. Так и сидел, наблюдая, пока черная кошечка спаривалась с черно-белым. Но недолго. Когда черная кошка освободилась от своего нового ухажера, принятого исключительно из соображений кокетства, пятнисто-полосатый наказал ее за неверность, влепив затрещину в ухо. После чего сам залез на нее сверху. Удивительно, но он никак не отреагировал на соперника и ни разу не наказал черно-белого кота, который время от времени за эти три-четыре дня по очереди с пятнисто-полосатым обрабатывал черную кошку.

У кошек, как и у зайчих, имеется двойная матка. Черная кошка принесла шестерых котят. Один был с проседью, два черных и три черно-белых; похоже, второй партнер оказал большее влияние на потомство, чем любимый пятнисто-полосатый.

Черная кошка, как и до нее серая, вовсе не соблюдала закона природы, согласно которому котят следует рожать в темном укрытом месте. Она предпочитала окотиться в таком месте, где всегда есть люди. В то время самую верхнюю комнату занимала девушка, которая готовилась к экзаменам и поэтому в основном проводила время дома. Черная кошка облюбовала кожаное кресло этой девушки и родила под неусыпным вниманием серой кошки. Один-два раза серая кошка взбиралась на ручку кресла и протягивала лапку, трогая котят. Но в сфере материнства черная кошка была уверена в себе. Поэтому она прогнала серую, и той пришлось убраться.

Котята родились по всем правилам: чистенькие и быстро. Как всегда, мы пережили трудный период, с появлением каждого котенка надеясь, что вот это уже и последний, что на сей раз родится всего двое, ну трое, а они все появлялись и появлялись — первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой. Как обычно, мы решили, что трех вполне хватит, а остальных мы уничтожим. Однако потом, когда они, уже чистенькие, стояли, передними лапками опираясь о грудь мамы, энергично сосали ее, а мамаша мурлыкала, гордая собой, мы поняли, что вряд ли сможем их убить.

В противоположность серой кошке, эта не могла перенести, что иногда котят приходится оставлять одних; и больше всего была довольна, когда вокруг кресла толпились люди и восхищались ее потомством. Серая кошка, как правило, зевала, принимая знаки почтения, была высокомерна и апатична. Черная кошка, находясь в окружении котят и выслушивая, как она умна и прекрасна, зевала счастливо, ничуть не смущаясь, демонстрируя очень розовую пасть и розовый язычок на фоне черной-черной шерстки.

Черная кошка как мать была бесстрашна. Когда в доме были котята и приходили другие коты, черная кошка слетала с лестницы и кидалась вслед за ними с хриплыми воплями; они тут же уносили ноги, спешно прыгая через стены сада.

Серая же кошка, если в доме появлялся нежелательный кот, предупреждающе рычала и угрожала, поджидая, пока не придет кто-то из людей. И только тогда, получив поддержку, она кидалась за чужаком, — но не раньше. Если никто не приходил, она ждала черную кошку. Сначала нападала та, а уж затем и серая. Черная кошка шагает назад к дому целеустремленно, она занята, ее работа выполнена; серая же, трусиха, ленивой походкой возвращается в дом, останавливается, чтобы вылизать шерстку, потом вызывающе мяукает, спрятавшись за ногами человека или за дверью.

Пока черная кошка была занята котятами, серая почти, хоть и не до конца, вернула себе свой статус. Она прохаживается ночью вокруг кровати, выбирая себе уютное местечко, но теперь не под одеялом и не на моем плече, а в уголке под коленками, в изгибе ног. Серая кошка осторожно лижет мне лицо, быстро выглядывает из окна ночью, узнаёт дерево, луну, звезды, ветры или любовные игры других кошек, от которых она теперь бесконечно далека, потом укладывается. Утром, желая разбудить хозяйку, она сворачивается у меня на груди и лапой шлепает меня по лицу. А если я сплю на боку, она сворачивается клубком и заглядывает мне в лицо. Мягко-мягко прикасается лапкой. Я открываю глаза, говорю, что не хочу вставать. И снова закрываю глаза. Кошка осторожно хлопает меня по векам. Лижет меня в нос. Начинает мурлыкать в пяти сантиметрах от лица. Потом кошка, если я притворяюсь спящей, осторожно покусывает меня за нос. Я смеюсь и сажусь. Тогда она спрыгивает с кровати и мчится вниз по лестнице — чтобы ей открыли дверь в сад, если стоит зима, или чтобы ее покормили, если на календаре лето.

Черная кошка спускается из верхней комнаты дома, если считает, что пора вставать, и садится на пол, глядя на меня. Иногда я ощущаю настойчивый взгляд ее желтых глаз. Она забирается на постель. Серая кошка не слишком довольна. Но черная кошка, имея за собой поддержку — гнездо своих котят, знает свои права и не боится. Она пересекает кровать в районе моих ног и, игнорируя серую, садится у стены и ждет. Обе кошки обмениваются долгими взглядами зеленых и желтых глаз. Потом, если я не встаю, черная кошка ловко перепрыгивает через меня, приземляется на пол и отсюда смотрит, разбудил ли меня ее прыжок. Если не разбудил, она повторяет маневр снова и снова. Серая же кошка, теперь презирающая черную за отсутствие тонкости, демонстрирует ей, как это делается: она сворачивается в клубок и трогает меня лапой за лицо. Однако черная не в состоянии освоить утонченность серой: у нее не хватает терпения. Она не умеет дотрагиваться до лица, вызывая смех хозяйки, или укусить осторожно, в шутку. Она знает, что, если будет перепрыгивать через меня достаточно часто, я в конце концов проснусь и накормлю ее, а потом она сможет вернуться к своим котятам.

Я наблюдала, как она пыталась копировать серую кошку. Когда та лежала раскинувшись, чтобы вызвать восхищение, и мы говорили: «Красивая киска, краси-и-ивая киска», — черная кошка шлепалась на пол рядом с ней и принимала такую же позу. Серая кошка зевает, и черная туда же. Потом серая заползает под диван на спине, и туг черная кошка побеждена: она такого не умеет. Так что она уходит к своим котятам, прекрасно зная, что мы вскоре тоже придем туда и будем восхищаться малышами и ею.

Серая кошка заделалась охотницей. Но не с целью поиска еды. Это скорее было самовыражением, способом заявить о своих переживаниях.

Как-то в выходные я забыла купить свежего кролика, который к тому времени стал единственной ее едой. В доме были только банки с кошачьим кормом. Серая кошка, когда проголодается, садится не в том углу, где кормят черную, а по другую сторону кухни, на своем месте. Она никогда не опускается до просительного мяуканья. Просто садится возле воображаемого блюдца и смотрит на меня.

Если я не замечаю выразительных взглядов, она подходит, начинает тереться о мои ноги. Если я по-прежнему никак не реагирую, она подпрыгивает, лапами хватая меня за юбку. Потом осторожно покусывает за икры. И последнее, что ей остается, — она идет к блюдцу черной кошки, поворачивается к нему спиной и наскребает на него воображаемую грязь, желая этим сказать, что, по ее разумению, в этом блюдце только нечистоты.

Но в холодильнике в тот день кролика не было. Я открыла холодильник, когда серая кошка сидела рядом в ожидании, потом закрыла его, объяснив, что там нет ничего для нее интересного и, если она на самом деле голодна, ей придется есть еду из банки. Кошка не поняла и уселась возле воображаемого блюдца. Я снова открыла холодильник, закрыла его, показала банки с едой и занялась своими делами.

Тогда серая кошка вышла из кухни, а через несколько минут вернулась, неся две отваренные сосиски, которые положила у моих ног.

— Ах ты, плохая кошка! Кошка-воровка! Аморальная кошка! Кошка-ворующая-сосиски!

При каждом эпитете она закрывала глаза, соглашаясь с этой хулой, потом развернулась, наскребла на сосиски воображаемую грязь и в ярости покинула кухню.

Я поднялась в спальню, окно которой выходило на двор за домом и сады, разделенные стенами. Серая кошка вышла из дома и длинными шагами охотничьей собаки направилась через сад к задней стене. Она вспрыгнула на нее, пробежала вперед и исчезла. Куда она пошла, было не видно.

Я вернулась в кухню. Кошка появилась с еще одной вареной сосиской и положила ее рядом с прежними двумя. Потом, наскребя на них грязь, она покинула кухню и пошла спать на мою кровать.

На следующий день на кухонном полу я нашла целую гирлянду сырых сосисок, а рядом с ними серую кошку, она сидела и ждала, чтобы я расшифровала скрытый смысл ее заявления.

Я подумала, что, видимо, бедняги актеры из находящегося по соседству театрика лишились своего ланча. Но ошиблась. Я проследила из окна спальни, как серая кошка прошествовала по стене, потом подпрыгнула и исчезла в соседнем доме. Я заметила, что из стены этого дома вынута пара кирпичей — скорее всего, для вентиляции кухни. Кошке не так просто забраться в это небольшое отверстие, особенно после прыжка на три фута вверх с узкой стены, но именно это она и проделывала и продолжает делать до сих пор, когда желает сообщить мне, что я кормлю ее недостаточно.

Бедная женщина, которая в кухне готовит мужу к завтраку пару сосисок, поворачивается и видит, что они исчезли. Не иначе как привидение! А может, она шлепает абсолютно невиновную собаку или ребенка. Или новую порцию сырых сосисок кладет на тарелку. На миг отвернулась — те опять таинственным образом исчезли. Серая кошка бежит по нашему саду, волоча за собой связку сосисок, чтобы уложить их на полу кухни. Возможно, этот ритуал восходит к ее предкам-охотникам, которых люди натаскивали отыскивать и приносить им пищу; и генетическая память об этом сохранилась у нее в подсознании, чтобы теперь превратиться в такой весьма своеобразный, чуть ли не человеческий язык.

У обеих кошек с перевозкой были связаны болезненные и страшные воспоминания, и я решила, что им не понравится путешествовать в ней. Поэтому запустила их свободно бегать по заднему сиденью автомобиля. Серая кошка тут же прыгнула вперед, ко мне на колени. Она была опечалена. Всю дорогу, пока мы ехали из Лондона, она просидела, дрожа и мяукая; от этого непрерывного пронзительного жалобного вопля у нас просто голова шла крутом. Черная же кошка сетовала тихо и скорбно, ее больше волновали собственные переживания, чем то, что происходит вокруг. Серая кошка взвизгивала каждый раз, когда видела в окне очередной автомобиль или грузовик. Так что я опустила ее вниз, к себе на ноги, откуда киске не был виден проезжающий мимо транспорт. Ее это не устроило. Она хотела видеть, откуда исходят столь пугающие ее звуки. В то же время серая кошка созерцала проезжающий мимо транспорт с отвращением. Она сидела, скорчившись, у меня на колене, поднимала голову, когда звук становился громче, видела черную вибрирующую массу механизмов, пролетающую мимо или улетающую назад, — и мяукала. Испытание кошки транспортом — весьма поучительный пример: ведь именно от этого мы отгораживаемся каждый раз, забираясь в автомобиль. Мы не слышим ужасного грохота, не замечаем тряски, рева, скрежета. Если бы мы ко всему этому прислушивались, то наша психика подверглась бы тяжелому испытанию, как у серой кошки.

Мы не могли больше выносить ее страданий, так что остановили машину и попытались запихнуть бедняжку в корзинку. Но она буквально озверела, впала в истерику от страха. Мы снова ее выпустили и попробовали засунуть туда черную кошку. Та была счастлива, оказавшись в корзинке с закрытой сверху крышкой. И остаток поездки черная кошка провела, свернувшись в корзинке, только черный носик торчал наружу из отверстия в стенке корзинки. Мы гладили этот носик и спрашивали, как она там; и кошка отвечала тихим печальным мяуканьем, но особенно удрученной не казалась. Возможно, это спокойствие отчасти объяснялось ее беременностью.

Серая же кошка жаловалась беспрестанно. Она без перерыва мяукала всю дорогу, а ехать до Девоншира — шесть часов. Наконец она забилась под переднее сиденье; бессмысленное мяуканье продолжалось, не помогали никакие разговоры, успокаивания и поглаживания. Вскоре мы привыкли и перестали ее слышать, как не слышим шума транспорта.

Ту ночь мы провели в деревне, в доме подруги. Обеих кошек поместили в большую комнату, куда им поставили еду и коробку для нечистот. Их нельзя было сразу выпустить на волю, потому что в доме этом жили другие коты. Серая кошка забыла про свой страх, ей было необходимо перещеголять черную кошку. Она первой воспользовалась коробкой для нечистот, первой поела и забралась на единственную кровать. Там и уселась, с вызовом ожидая, не попытается ли ее соперница забраться тоже. Черная кошка поела, сходила в туалет и уселась на полу, глядя вверх на серую. Когда та соскочила с кровати, чтобы поесть, черная кошка запрыгнула туда, но тут же была изгнана.

Так они провели ночь. По крайней мере, когда я проснулась, черная кошка сидела на полу, взирая вверх на серую, а та настороженно восседала в ногах кровати, сверкающими глазами глядя вниз.

Мы переехали в коттедж на болоте. Этот старый дом какое-то время простоял пустым. Мебели там было очень мало. Зато имелся большой камин. Наши кошки никогда не видели открытого пламени. Когда дрова занялись, серая кошка заорала от страха, взлетела наверх по лестнице и забилась под кровать, надолго там затаившись.

Черная кошка обнюхала все углы комнаты на первом этаже, обнаружила единственное кресло и присвоила его. Ее огонь заинтересовал; она пламени не боялась, потому что не подходила очень близко.

Но ее путало все за пределами коттеджа — поля, трава, деревья, не огороженные, как в городе, прямоугольником каменных стенок, а растущие повсюду на больших пространствах, кое-где прерываемых низкими каменными оградами.

Из гигиенических соображений первые несколько дней обеих кошек приходилось выгонять из дома. Потом они сообразили и стали сами выбегать — правда, ненадолго; вначале совсем близко, на клумбы под окнами. Затем чуть подальше, до каменной стенки, сплошь обросшей сорняками. Потом на участок земли, ограниченный стенками. И из первой же своей вылазки туда серая кошка вернулась не сразу. Там росли высокая крапива, осот, наперстянка; в изобилии водились птицы и мыши. Серая кошка припала к земле на краю этого небольшого заповедника, у нее заработали ушки, усы, хвост — она слушала и воспринимала. Но она еще не была готова проявлять свою природную сущность. Достаточно было одной птичке внезапно приземлиться на ветку, как кошка стремглав кинулась назад в дом и забилась под кровать. И провела там несколько дней. Но когда приезжали на машинах гости или привозили дрова, хлеб, молоко, дом казался ей западней. Она убегала в поля, где чувствовала себя в большей безопасности. Короче, серая кошка была дезориентирована; нигде не чувствовала себя в своей тарелке, ее инстинкты не срабатывали. А еще она ничего не ела; кошка невероятно долго может ограничиваться лишь глотком молока или воды, если ей предлагают еду, которую она с презрением отвергает, или когда она испугана или заболевает.

Мы боялись, что серая кошка убежит, — возможно, сделает попытку вернуться в Лондон.

Помню, когда мне было лет шесть-семь, однажды у нас на ферме появился какой-то мужчина. Он сидел в освещенной лампой комнате под тростниковой крышей и гладил кошку. Я помню, как он поглаживал животное, разговаривал с ним; я и сейчас вижу как наяву эту картину: мужчину и кошку в пятне света, отбрасываемого лампой. Я снова переживаю свои тогдашние сильные ощущения: тревогу, беспокойство. Я стояла рядом с отцом и знала, что он чувствует то же самое. Но что происходило? Я напрягаю память, пытаюсь застать ее врасплох, подтолкнуть ее воспоминанием о теплом свете лампы, освещающем мягкую серую шерстку, снова слышу его слишком душевный голос. Но вспоминается только мое беспокойство, желание, чтобы гость скорее ушел. Что-то было не так. В общем, он хотел забрать эту кошку. Человек был дровосеком; он рубил лес возле гор в двадцати милях от нас. На выходные он возвращался в Солсбери к жене и детям. Теперь возникает естественный вопрос: зачем нужна кошка в лагере лесорубов? Зачем нужна взрослая кошка, а не котенок, который поймет, что он принадлежит этому человеку или хотя бы лагерю? Зачем тому человеку понадобилась именно эта кошка? Почему мы были готовы расстаться со взрослой кошкой, что всегда рискованно, и отдать ее человеку, который только на время поселился в лагере, ведь с наступлением сезона дождей он вернется в город? Почему? Очевидно, ответ лежит в создавшейся в тот вечер напряженной атмосфере в комнате.

Мы поехали в лагерь вместе с кошкой.

Мы оказались высоко, у подножия цепи гор, в районе, похожем на парк, среди больших неподвижных деревьев. Внизу, под деревьями, в прогалине группой разместились белые палатки. Пели цикады. Был конец сентября или октябрь, потому что чувствовалась близость сезона дождей. Было очень сухо, очень жарко. Издали, из-за деревьев, доносился постоянный, как стрекот сверчков, монотонный визг пилы. И когда он прекратился, наступила невероятная, неестественная тишина. Треск от падения очередного дерева и сильный запах нагретых листьев и травы, испускаемый ломающимися ветвями.

Мы провели там ночь, в этом жарком тихом месте. Кошку оставили лесорубам. В лагере не было телефона, но этот человек прибежал в ближайший выходной и рассказал, что кошка исчезла. Он был огорчен; он смазывал ей лапы маслом, как советовала моя мать, но кошку негде было запереть — ведь в палатке нет замков. И она убежала.

Спустя две недели, ранним душным утром, кошка прокралась в наш дом из буша. Раньше это была откормленная серая киска. Теперь она стала тощей, шерстка ее загрубела, глаза одичали и были испуганными. Она подбежала к моей матери и напряженно застыла, глядя на нее, желая убедиться, что в путающем окружающем мире хотя бы эта персона сохранилась неизменной. Потом она залезла к матери на руки и замурлыкала, заплакала от счастья, что снова оказалась дома.

Конечно, до лагеря было всего двадцать миль, а по прямой даже пятнадцать, но кошке пришлось преодолеть большее расстояние. Когда кошка ускользнула из лагеря, нос подсказал ей направление, в котором, согласно инстинкту, ей следовало идти. Но прямого пути не было: между нашей фермой и лагерем вился серпантин перепутанных дорог, и все это — грязные проселки, а за четыре-пять миль до лагеря колесная колея шла по сухой траве. Вряд ли беглянка могла проследить обратный путь нашей машины. Должно быть, топала по прямой через все это пространство, по глухой, безлюдной саванне, где было множество мышей, крыс и птиц для пропитания, но хватало и кошачьих врагов — леопардов, змей, хищных птиц. Вероятно, она путешествовала по ночам. Кошке надо было пересечь две реки — небольшие, да еще как раз заканчивался сезон засухи. Кое-где через речки были проложены камни; или она могла обследовать берега и найти такое место, где над речкой пересекались ветви растущих на разных берегах деревьев, и перебраться на другой берег по ветвям. Могла и переплыть. Я слышала, что кошки умеют плавать, хотя лично никогда этого не видела.

В последние две недели начался сезон дождей. Обе реки внезапно переполнились, причем неожиданно. Прошла буря выше по течению, в десяти, пятнадцати, двадцати милях от нас. Уровень воды поднялся, и вниз по течению пошла волна высотой от двух до пятнадцати футов. Кошка вполне могла посидеть на берегу, поджидая возможности пересечь реку, когда схлынут первые воды сезона. Но ей повезло в обоих случаях. Она промокла, шкурка ее намокала и высыхала. Когда она благополучно преодолела вторую речку, перед ней лежали десять миль необитаемой саванны. Похоже, кошка наша путешествовала вслепую, неудержимо, отчаянно, голодная, зная только одно: она должна идти и идет в нужном направлении.

Наша серая кошка не убежала, даже если и подумывала об этом; когда в доме появлялись чужие люди, она пряталась в полях. Черная же кошка в кресле чувствовала себя как дома и не вылезала из него.

Для нас наступил сезон тяжелой работы: мы красили стены, чистили полы, выпалывали буйные заросли крапивы и сорняков. Мы ели что придется, потому что стряпать было некогда. Черная кошка питалась с нами и была счастлива: серая кошка, гонимая страхом, скрылась и больше не была ей соперницей. И теперь именно черная кошка терлась о наши ноги, когда мы возвращались в дом, это она мурлыкала, это ее мы гладили. Она сидела в кресле и наблюдала, как мы тяжелыми шагами, в своих больших сапогах, ходим из дома в сад и обратно; она смотрела на огонь, на красные язычки пламени, что вечно в движении, и вскоре — но не сразу, ей потребовалось время — сообразила то, что мы считали само собой разумеющимся: кошка и камин вполне гармонично сочетаются.

Вскоре она осмелела настолько, что стала подходить ближе к огню и садиться рядом. Черная кошка взбегала по поленнице дров, сложенных в углу, и прыгала с них на старую печь для выпекания хлеба, которая, как она решила, будет более удобным местом для окота, чем кресло. Но однажды кто-то о ней забыл и запер дверцу печи. А потом в середине ветреной ночи послышался скорбный вопль, в котором звучала безнадежность перед лицом судьбы. Ни одну жалобу черной кошки нельзя было игнорировать: эта серьезная кошка, в противоположность серой, никогда не жаловалась без веской причины. Мы помчались вниз. Печальное мяуканье доносилось из стены. Черная кошка оказалась запертой в печи для выпекания хлеба. Опасности не было никакой; но она испугалась и навсегда вернулась на уровень пола и кресла, где жизнь была надежна и безопасна.

Когда серая кошка наконец решила спуститься из своего убежища, вылезти из-под кровати, черная уже стала королевой коттеджа.

Серая кошка попыталась смутить черную немигающим взглядом; пробовала испугать ее и согнать с кресла, отогнать от огня, угрожающе выгибая спину и делая неожиданные сердитые жесты. Черная кошка не обращала на нее внимания. Серая кошка попыталась начать борьбу за первенство во время приема пищи. Но ей не повезло, мы были слишком заняты и не могли играть с ней.

Черная кошка теперь сидела счастливая перед огнем камина, серая же была выдворена на приличное расстояние от него.

Серая кошка сидела на окне и вызывающе мяукала в сторону движущегося пламени. Она подошла поближе — огонь ее не тронул. И кроме того, черная кошка сидела на расстоянии от огня не большем, чем длина ее усов. Серая подошла поближе, села на коврик у камина и следила за пламенем, прижав ушки, хвост ее подергивался. Постепенно она тоже поняла, что огонь за решеткой — это благо. Она улеглась и стала кататься перед камином, подставляя свой кремовый животик приятному теплу, как делала это под лучами солнца в лондонской квартире. Она примирилась с огнем. Но не примирилась с тем, что черная кошка захватила первенство.

На несколько дней я осталась в коттедже одна. Вдруг смотрю — нет черной кошки. Серая сидела в кресле как ни в чем не бывало. Я обыскала весь дом — черной не было нигде. Серая кошка мурлыкала и лизала меня, и покусывала: серая все говорила, как, мол, приятно быть одной, как хорошо без черной кошки.

Я пошла искать черную кошку и обнаружила, что она спряталась в поле. Бедняжка печально мяукала, и я принесла ее назад в дом, и тут она в страхе убежала при виде серой кошки. Я шлепнула обидчицу.

Потом, когда я уезжала в магазин или отправлялась прогуляться, я замечала, что черная кошка идет за мной к машине, мяукая. Она вовсе не хотела ехать со мной; просто она не хотела, чтобы я уходила вообще. Я заметила, что, когда я отъезжала, она залезала на стену или на дерево, садилась и прижималась спиной — для пущей безопасности — и не спускалась оттуда до моего возвращения. В мое отсутствие серая кошка ее била. Черная была к тому времени на последних сроках беременности, и ее второе потомство должно было появиться очень скоро после первого. Серая кошка была намного сильнее ее. На этот раз я отшлепала серую кошку довольно сильно и сказала ей все, что о ней думаю. Она все прекрасно понимала. Когда я уезжала на следующий раз, я запустила черную кошку в коттедж и заперла его, а серую оставила на улице. Серая надулась. Черная кошка успокоилась; при нашей поддержке снова завладела креслом, а серую и близко не подпускала.

Поэтому серая кошка ушла в сад, который теперь представлял собой пол-акра выкошенной земли. Она ловила каких-то мышей и приносила их в дом, бросая на пол в середине комнаты. Нам это не нравилось, мы их выкидывали. Серая кошка удалилась из коттеджа и проводила все дни на открытом воздухе.

Если пройти по узенькой тропинке между каменными стенками, выйдешь на небольшую полянку, в глубине которой, когда мы скосили высоченную траву, обнаружился симпатичный прудик. Над прудиком нависало огромное дерево, под ним росла трава, а дальше виднелись кустарник и заросли.

На краю маленького пруда на камне сидела серая кошка и смотрела на воду. Не опасно ли это? Пространство воды было для нее таким же новым, как и огонь. От ветра по поверхности пруда пошла рябь, вода заколыхалась, набежала на край камня и намочила киске лапы. Та жалобно взвыла и потрусила назад, к дому. Кошка уселась возле входной двери, поводя ушами и глядя назад, на тропинку, ведущую к пруду. Медленно поднялась и снова направилась туда — но не сразу: серая кошка никогда сразу не признавала, что может в чем-то оказаться неправой. Вначале она приняла картинную позу, вылизала себя, прихорошилась, изображая равнодушие. Потом пошла к пруду окольным путем, по верхнему участку сада и вниз по каменистому валу. Камень по-прежнему лежал там же, у воды. И вода, чуть колыхаясь, заливала его край. А низко над водой нависали ветви дерева. Кошка раздраженно прошла по мокрой траве, выбирая, куда ставить лапки, как старая дама. Уселась на камень и уставилась на воду. Ветви над ней колыхались и дрожали на ветру; и снова вода плеснула ей на лапы. Кошка убрала лапки и выпрямилась, подобравшись всем телом. Она подняла голову, взглянула на дерево, которое трепетало от ветра, — но это явление было ей знакомо. Она рассматривала движущуюся воду. Потом она сделала то, что проделывают все кошки, если им предлагают незнакомую пищу: протягивают лапку и дотрагиваются до нее. Кошки, за которыми мне довелось наблюдать, обычно подталкивали еду, похлопывали ее, подносили лапку к носу и сначала нюхали и лишь потом пробовали на язык новое вещество. И теперь серая кошка протянула лапку к воде, крайне осторожно. И отдернула ее. И тут она чуть не убежала: все ее мышцы напряглись, но все же она решила остаться. Опустила мордочку и лизнула воду. Но вода ей не понравилась. Она не была похожа на ту, которую серая кошка ночью пила из моего стакана у кровати; не была похожа на капли, падающие из крана, которые она ловила, приблизив к нему мордочку. Кошка засунула лапку прямо в воду, подержала ее там, вытащила, облизала. Да, это оказалась действительно вода. Известная ей субстанция, некая ее разновидность.

Серая кошка присела на камне, вытянула мордочку над водой и рассматривала свое отражение. В этом не было ничего странного: с зеркалами она была знакома. Но из-за ряби на поверхности воды ее изображение было расплывчатым. Она протянула лапку, и, в противоположность зеркалу, лапа прошла внутрь изображения, во влажную среду. Киска выпрямилась, явно недовольная. Решив, что с нее хватит, она потрусила к дому по мокрой траве. Там, бросив на черную кошку выразительный взгляд, из которого ясно было, как она ее ненавидит, серая уселась перед огнем, спиной к сопернице, настороженно наблюдавшей за ней с кресла.

Серая кошка вернулась к пруду, к своему камню. Сидя на камне, она заметила, что это дерево — любимое место птиц, которые, как только она ушла с полянки, слетелись к воде, пили, играли в пруду, летали через него взад и вперед. Теперь серая кошка посещала пруд ради птиц. Но она никогда не поймала там ни одной птички и даже, по-моему, вообще не поймала ни одной за все время пребывания в коттедже. Может, потому что котов там было множество и птицы их остерегались?

Когда ночью едешь по проселочным дорогам, в луче света от фар всегда оказываются коты: коты на живых изгородях; коты, охотящиеся за мышами; коты, выбегающие трусцой из-под колес; коты на воротах; коты на оградах.

В первую неделю нашего проживания в коттедже, который, по сути дела, представлял собой уединенное убежище, отлично спрятанное за деревьями и оградами от дороги и других домов, несколько котов заходили посмотреть, что за люди тут поселились и нет ли у них котов.

В середине ночи я увидела, как в открытом окне исчезает чей-то рыжеватый хвост. Кот, решила я и снова уснула. На следующий день, однако, в магазине мне сообщили, что из Дартмура приходят лисы, охотятся за котами. Рассказывали самые жуткие истории о лисах и кошках. Но в сельской местности котов дома не удержишь; там столько котов, что кажется, им нечего бояться ни лис, ни кого-то другого.

Рыжий хвост, как оказалось, принадлежал красивому рыже-коричневому коту. Его выгнала из нашего коттеджа серая кошка, которая к тому времени решила, что коттедж — ее собственность. Вскоре она уже отгоняла посетителей от ворот, стоявших в ста ярдах от самого дома. Коттедж и поля вокруг него теперь стали территорией серой кошки; и мы могли наткнуться на нее, когда она грелась на солнышке в высокой траве на небольшом поле повыше дома или лежала, свернувшись клубком, на длинном поле пониже дома, где имелись заболоченные участки и куда птицы слетались на водопой.

А потом произошло настоящее нашествие. Упали заборы с одной стороны участка, и когда однажды утром я собралась разжигать огонь в камине, то обнаружила обеих наших кошек на подоконнике, в состоянии временного перемирия, потому что за окном с грохотом и треском неуклюже двигались и мычали большие вонючие животные, каких они до сих пор никогда не видели. Черная кошка издала печальный глухой стон: «Кто это? Они такие большие! Мне не справиться, прошу помощи!» А серая кошка вызывающе орала, сидя в безопасности на подоконнике. А все объяснялось просто: это стадо рогатого скота с ближайших полей прорвалось через заборы и растеклось от дома до пруда и дальше, на длинное поле, на котором, как они наверняка были в курсе, уже созрел для них подножный корм. Никто не мог помочь мне выгнать скот, это произошло гораздо позже, к концу дня. Куда же подевался фермер? Животных было штук пятьдесят, и они чувствовали себя как дома; а кошки наши просто обезумели. Короткими сердитыми перебежками они метались между подоконниками, выбегали из дома и горько жаловались, пока не пришла помощь. Страшных огромных животных выдворили назад, на поля. Опасность миновала. Кошки явно сообразили, что животные такого рода не представляют для них угрозы. Потому что позже, через пару дней, ворота остались открытыми и с болот к нам забрели пони, но кошки не стали жаловаться, даже не испугались. Восемь маленьких пони паслись в старом саду, а серая кошка пробралась к ним в сад, уселась на каменную стенку и с интересом наблюдала. Со стенки она бы вряд ли слезла, но ей было интересно, и она там торчала, пока пони не решили убраться.

Кошки могут часами наблюдать за другими существами, за их незнакомым им поведением. Застилаешь ли ты постель, подметаешь пол, собираешь или разбираешь чемодан, шьешь, вяжешь — за всем этим они внимательно наблюдают. Но что они видят в этом? Недели две назад черная кошка и двое ее котят сидели на полу в середине кухни и следили, как я раскраиваю ткань. Они наблюдали, как движутся ножницы, как движутся мои руки, как ткань раскладывается по разным кучам. Они все утро были поглощены наблюдением. Но я не уверена, что они увидели то, что видим мы. Что, например, видит серая кошка, когда полчаса не отрываясь наблюдает за движением пылинок в столбе солнечного света? Или когда смотрит, как шевелятся листья на дереве за окном? Или когда обращает свой взгляд на луну, поднявшуюся над колпаками дымовых труб?

Черная киска, как педантичный учитель своих котят, никогда не упустит возможности дать им урок или преподать мораль. Зачем она потратила целое утро, наблюдая в окружении котят с двух сторон, как блестит металл ножниц в темной ткани, зачем она обнюхивает ножницы, обнюхивает ткань, обходит поле действия и потом передает какие-то свои наблюдения детишкам, так, чтобы они делали то же, что и мать, — вперемежку с разного рода прыжками и играми, ведь они все же еще очень маленькие? Но они тоже принюхиваются и к ножницам, и к ткани, проделывают то же, что только что проделала их мамаша. Потом сидят и наблюдают. Несомненно, кошка что-то познает и чему-то обучает котят.

Перед вторым окотом черная кошка прихворнула. На спине у нее образовалась большая залысина, она похудела. И еще она очень уж нервничала: за неделю до родов нипочем не хотела оставаться одна. В коттедже было полно народу, и людям нетрудно было составить ей компанию. В те выходные в доме оказались три женщины. Погода испортилась, и мы собирались поехать на побережье посмотреть на холодное штормовое море. Но черная кошка нас не отпустила. Обстановка была напряженной, потому что мы решили оставить ей только двух котят: больше двух ей было бы не прокормить. Это означало, что еще нескольких нам придется уничтожить.

Окот начался в воскресенье, часов в десять утра, и тянулся утомительно медленно. Первый котенок появился в четыре часа дня, и мать устала. Прошло долгое время после его появления, когда наконец сработал рефлекс: кошка обернулась к новорожденному и вылизала его. Котенок был прекрасный. Но мы договорились не присматриваться к котятам, не восторгаться этими энергичными живыми комочками. И вот наконец родился второй котенок. Теперь кошка очень устала и издала свой скорбный плач, означавший «прошу мне помочь». Ну и прекрасно, решили мы: пусть останутся эти двое, а от остальных мы избавимся. Мы достали бутылку шотландского виски и выпили больше половины. Потом появился третий: ну, может, хватит? Затем стали выходить четвертый, пятый, шестой. Бедная черная кошка с таким трудом родила шестерых котят, потом их вылизала, почистила и сама почистилась — вся эта активная деятельность протекала в глубине кресла. Наконец она стала опрятной как всегда, и чистенькие котята принялись сосать мамашу. Она лежала, растянувшись, и мурлыкала в своем величии.

Храбрая кошка, умная кошка, прекрасная кошка… но все без толку, мы должны избавиться от четырех котят.

Так мы и поступили, хотя это было ужасно. Потом двое из нас вышли в темноту на длинное поле, держа в руках фонарики, выкопали яму под немилосердно льющим дождем, и мы похоронили четверых мертвых котят, вовсю ругая природу, друг друга и жизнь; а потом вернулись в просторную комнату, где в камине горел огонь и черная кошка лежала на чистом одеяле, хорошенькая гордая кошка с двумя котятами — снова восторжествовала цивилизация. И мы, не веря своим глазам, смотрели на этих котят, уже таких сильных. Невозможно представить себе их мертвыми, но выбор пал на них случайно. Все делалось наугад, и если бы моя рука нащупала их час назад — рука судьбы, — тогда эти двое теперь лежали бы под тяжелой влажной землей на политом дождем поле. Ночь была ужасной. Мы выпили очень много и твердо решили, что черную кошку надо прооперировать, потому что и впрямь хватит уже с нас этого.

Когда серая кошка взобралась на ручку кресла и присела там согнувшись, протянула лапку — дотронуться до котенка, а черная кошка молниеносно хлестнула ее своей лапкой, то серая скрылась из дома, убежала под дождь.

На следующий день нам всем было намного легче, и мы поехали посмотреть на море, которое было спокойным и синим: за ночь погода переменилась.

Мурлыканье гордой черной кошки разносилось по всей большой комнате.

А серая кошка принесла несколько мышей, которых положила на каменный пол. Я к тому времени поняла, что мыши были отчасти доказательством ее вечного превосходства, это был дар, но дар бесполезный: привлекательность мертвых мышей сомнительна. Едва она внесла свою добычу, я ее тут же выбросила, и киска смотрела на меня с обидой, прижав уши, сверкая глазами.

По утрам, когда я просыпалась, серая кошка сидела в ногах у меня на постели, а на полу лежала свежепойманная убитая мышка.

— Ах, какая старательная кошка! Умная кошка! Большое тебе спасибо, кисонька! Но я выброшу твоих мышек. А черная кошка пойдет за ними и их съест.

Как-то раз я сидела на каменной стенке сада, и мне повезло увидеть, как охотится серая кошка.

В тот день по небу быстро бежали редкие облака, так что по полям, коттеджу, деревьям и саду время от времени проплывали их тени, перемежающиеся солнечным светом, и серая кошка казалась тенью среди теней под кустом сирени. Она сидела очень неподвижно; пристально вглядываясь, можно было едва заметить шевеление ее усиков и ушей; так что она в своей неподвижности была вполне естественна, когда под легким ветерком едва трепетали листья и трава. Только глаза кошки двигались, устремленные на стерню в нескольких футах от нее. Я увидела, как она переместилась вперед, сохраняя свою низкую стойку, совсем так, как движется тень качнувшейся ветки. Три маленькие мышки копошились в горстке сохнущей травы. Они ее не видели. Они останавливались, что-то грызли, снова ползали, садились на задние лапки и оглядывались по сторонам. Тогда почему кошка не напала на них сразу? Она ведь была совсем близко от них. Я не шевелилась; кошка не шевелилась; мыши жили своей жизнью. Прошло полчаса. Кончик кошачьего хвоста шевельнулся, но без нетерпения; как зримое выражение ее мысли: мол, времени достаточно. Блистающее облако закрыло полуденное солнце, и из него пролилось десятка два крупных капель, каждая сверкала золотом. Капля упала на кошачью морду. Кошка, казалось, была недовольна, но не шевельнулась. Золотые капли брызнули на мышей. Они замерли, потом выпрямились и осмотрелись. Я видела, как заморгали их крошечные черные глазки. Пара капель упала на голову кошки. Она их стряхнула. Мыши замерли, и кошка прыгнула, словно метнулась серая молния. Раздался жалобный тихий писк. Кошка уселась, зажав в зубах мышку. Мышка отчаянно дергалась. Кошка бросила мышку; та проползла недалеко, но кошка была бдительна. Вылетела вперед лапа: расправив свои злобные когти, кошка загребающим движением подтянула к себе несчастную мышку. Та пискнула. Кошка вонзила в нее зубы. Писк прекратился. И кошка стала изящно облизываться. Потом кошка подобрала мышку и потопала ко мне, подбросила ее вверх и поймала зубами на лету, как проделывала подобные трюки со своими котятами. И положила ее к моим ногам. Она все это время видела меня, но не давала мне этого понять.

Потом все разъехались из коттеджа, я осталась одна. У меня появилось больше времени, чтобы заниматься кошками, разговаривать с ними.

Однажды я резала на кухне еду для них, раскладывая ее по блюдцам, и вдруг серая кошка вспрыгнула на стол и начала есть из одного блюдца. Черная кошка ждала на полу. Но когда я поставила на пол два блюдца, серая кошка ушла: не хватало еще есть с пола.

То же самое повторилось назавтра. Серая кошка старалась заставить меня кормить ее на столе, на самом главном месте, а черная пусть остается внизу и ест на полу. Я не собиралась ей потакать, и она в течение трех дней ничего не ела дома. Вероятно, кормилась мышами. Однако только тогда, когда ее никто не видел. На четвертый день серая кошка вспрыгнула на стол как обычно, и я подумала: ну что ж, интересно, посмотрим, что будет. Она с удовольствием съела все, что лежало на блюдце, и все это время посматривала вниз, на черную кошку, спокойно обедавшую на полу: смотри, мол, какая мне привилегия.

Через несколько дней черная кошка тоже вспрыгнула на стол, желая получить такую же привилегию. Тогда серая кошка, прижав уши назад, запрыгнула на подоконник, находящийся выше стола, и ждала, чтобы я переставила ее блюдце туда. Она решила: если черная кошка получит разрешение есть на столе, тогда она сама вправе требовать чего-то получше.

Но тут у меня лопнуло терпение, и я объяснила этой парочке, что они меня достали. Все, хватит, обе будут есть на полу, или не стану их кормить вообще.

Тогда серая кошка ушла из дома и ничего не ела и не пила несколько суток. Сначала она пропадала только днем, потом перестала приходить ночевать, и наконец она стала отсутствовать по два-три дня кряду. В Африке в такой ситуации мы бы решили, что серая кошка одичала. И мы предприняли бы какие-то меры: забеспокоились бы, стали бы ее запирать, напомнили бы ей о том, что она домашняя кошка. Но, вероятно, в густонаселенной Англии кошке одичать не так-то просто. Даже в Дартмуре всегда где-нибудь невдалеке обнаружится дом с освещенными окнами.

Когда серая кошка в очередной раз вернулась, я уступила: накормила ее на столе и похвалила; а черную кошку осадила, только осторожно: в конце концов, она мать, у нее котята. И серая кошка вернулась домой, ночами сидела в моих ногах на кровати. А когда она приносила мне в подарок мышей, я неизменно произносила всякий раз короткую хвалебную речь.

Мертвых мышей съедала черная кошка. Серая не ела их никогда. Интересно, что черная кошка никогда не начинала есть добычу, пока я ее не увижу: только когда принесенная мышка принята мной, в адрес серой прозвучала положенная похвала, только тогда черная слезала с кресла и съедала мышку, аккуратно, не торопясь. А серая кошка наблюдала за всем этим, но не делала попыток остановить черную. Хотя все-таки иногда пробовала положить свою добычу на стол, на подоконник, видимо надеясь, что уж там-то черная ее не увидит. Но черная видела мышей всегда: она неизменно забиралась куда требовалось и съедала их.

И вот однажды утром произошло нечто необычное.

Я уехала за покупками в Оукхэмптон. Возвращаюсь и вижу на полу в середине кухни небольшую пирамидку, или кучку, зелени. Рядом сидит серая кошка, наблюдает за мной. Черная с котятами ждет в своем кресле. Обе явно ждут, когда я увижу эту кучку зелени.

Я подошла посмотреть. Под зелеными листьями лежала мертвая мышь. Серая кошка поймала мышь, положила ее на пол в качестве подарка. Но меня не было дольше, чем она рассчитывала; и у нее нашлось время украсить подарок, — может, это было предупреждением для черной кошки: мол, не тронь мышь.

Наверное, серой кошке пришлось совершить три путешествия к живой изгороди, которая была только-только подстрижена, потому что она принесла три побега дикой герани и заботливо прикрыла ими мышь.

Пока я ее хвалила, она не спускала глаз с черной кошки — взгляд триумфатора, высокомерный, угрожающий.

Потом мне рассказали, что львы иногда закрывают ветками свежеубитуто добычу. Зачем, интересно? Чтобы обратить на нее внимание? Чтобы защитить ее от шакалов и гиен? Прикрыть от солнца?

Может, серая кошка спустя тысячелетия вспомнила о своем родстве со львами?

Но я пребываю в сомнении: а что, если бы в нашем доме не появилась черная кошка? Допустим, серая кошка осталась бы единственной владелицей нас и тех мест, где мы обитали, стала бы она, уже в зрелом возрасте, прилагать усилия, чтобы понравиться и польстить хозяевам? Стала бы она разрабатывать столь сложный язык самоутверждения и тщеславия? Поймала ли бы она хоть раз мышку или птичку? По моему мнению, скорее всего, нет.

Пришло время возвращаться в Лондон. Серой кошке было разрешено разместиться на заднем сиденье автомобиля, и она опять монотонно жаловалась все шесть часов поездки, ненадолго притихнув, только когда задремала. Потом раздалось особенно громкое мяуканье — это она проснулась и поняла, что ее страдания еще не кончились.

И что примечательно: в пути ей недостаточно было ощущать шум, движение, неудобства; ей хотелось видеть устрашающие объекты — другие транспортные средства, которые маячили за окнами машины и уносились прочь. Могу поклясться чем угодно, теперь в мяуканье серой кошки звучало какое-то удовлетворение. Как все неврастеники, она получала удовольствие от созерцания этих объектов.

Черная кошка тихо сидела в корзинке со своими двумя котятами. Кормила их, мурлыкала, когда я просовывала палец через прутья и гладила ее по носу; и не жаловалась, пока голос серой кошки не начинал звучать особенно громко, тогда черная несколько минут мяукала в унисон с ней. Казалось, она решила: раз уж эта мяукает, наверное, так надо. Но надолго ее терпения не хватало.

Когда мы приехали, я тотчас же выпустила обеих, и они сразу почувствовали себя дома. Черная кошка потащила обоих котят в ванную: там она будет растить их недели две, пока дети не станут готовы к обучению. Серая кошка тут же отправилась наверх и завладела кроватью.

Наступила осень. Двери в сад закрыты, потому что в доме включено отопление; коробки для нечистот внесены на веранду; кошек выпускаем на улицу, как только они попросятся. Но не часто: когда наступают холода, их вполне устраивает существование в стенах дома.

В Девоне у черной кошки началась сильная течка, как обычно, через десять дней после окота. Серая кошка в это время охотилась в саду. Черная кошка оставила котят в кресле перед камином и пошла искать самца. Но почему-то рядом никого не оказалось: вероятно, серая очень далеко их отогнала. Так что никто не прибежал на призыв черной кошки, как это бывало в Лондоне, где они мчались через сады и стены в ответ на ее зов. Ей пришлось зайти подальше, в поля. Черная кошка отнесла котят наверх, поскольку считала, что там они будут в безопасности, и пошла к воротам, где и уселась, призывно воя. Временами ненадолго возвращалась в дом, потому что для черной кошки материнские чувства преобладали над всеми прочими инстинктами; покормив их, выходила к воротам снова. Она почти не ела, все выла и докричалась до того, что стала костлявой и изможденной. Просыпаясь ночью, я слышала ее вопли, доносившиеся от ворот. Но бедняжка так и не нашла себе самца; снова растолстела и стала лоснящейся.

Весна. Двери дома открыты. От земли тянет свежестью. Серая и черная кошки гоняются друг за другом, стремглав носятся по всему саду и прыгают на стены, отделяющие наш сад от соседских. Они катаются на спине в бледном солнечном свете — но на приличном расстоянии друг от друга. Повалявшись, встают, осторожно тянутся носами друг к другу, обнюхивают носы — с одной стороны, с другой. Черная кошка возвращается в дом выполнять свои материнские обязанности; серая остается в саду, охотится.

Серая кошка привезла с собой из Девона новые привычки. Ее броски теперь более быстрые, беспощадные, точные. Она часами расслабленно лежит на стене, неподвижно наблюдая за деревом. Потом, когда птица слетает вниз, она хватает ее когтями. А иногда — вот поразительно! — не хватает. Птицы любят прилетать на плоскую крышу театра, которая выходит на соседский садовый участок. Серая кошка лежит на крыше, она не приседает, а вытягивается, опершись подбородком о лапу, хвост ее неподвижен. Она не спит. Ее глаза напряженно уставились на скворцов, дроздов, воробьев. Она наблюдает. Потом встает, медленно выгибает спину дугой, вытягивает задние лапы, потом передние. Птицы замирают, увидев ее рядом. Но кошка зевает. Игнорируя их, аккуратно пробирается вдоль стены и скрывается в доме. Или сидит у меня в ногах на постели и следит за ними через окно. Только хвостик у нее чуть подергивается, и все. Серая кошка может так просидеть полчаса, как незаинтересованный наблюдатель, или притворяясь таким. Потом вдруг, неизвестно почему, в ней моментально пробуждается охотничий инстинкт. Она принюхивается, усы ее подергиваются; и вот она уже не на постели, она слетела с лестницы и оказалась в саду. И тут это беспощадное животное подкрадывается к подножию стены и спокойно подпрыгивает — но не забирается на стену, ничего подобного: серая кошка, совсем как кот в мультфильме, цепляется передними лапами за край стены, кладет на нее подбородок, опираясь для поддержки на задние лапы, и смотрит, как обстоят дела в соседнем саду.

Она очень смешная. Невозможно не засмеяться. Но что тут особенного? Просто вы застали очень редкий момент, когда серая кошка не позирует, не смотрит на себя со стороны, не пытается вызвать восхищение и лестные замечания окружающих. Наверное, забавный эффект создает контраст между ее бесконечным напряжением, концентрацией внимания и бесполезностью цели: убить мелкое существо, которое она даже не собирается есть.

Вы все смеетесь, а серая кошка уже перескочила через стену, поймала птичку и вместе с ней вернулась обратно. Она бежит назад, несет птичку в дом, — но эти непостижимые человеческие существа ринулись вниз по лестнице и закрыли дверь в дом из сада. Так что кошка играет с птичкой в саду, пока ей не надоест.

Однажды птица спикировала мимо крыши, слишком поздно заметила выступ стены, рухнула на него и упала на землю, оглушенная или мертвая. Я в это время была в саду вместе с серой кошкой. Мы вместе подошли к птице. Серая кошка не очень заинтересовалась, — казалось, у нее в голове возникла мысль: подумаешь, мертвая птица. Я вспомнила, как оживляла черную кошку теплом своих рук, и подняла птицу, обхватила ее ладонью. Я сидела на краю клумбы, а серая кошка — рядом, наблюдала. Я держала птицу так, что она оказалась между нами. Птица затрепетала, задрожала, подняла головку, глазки ее прояснились. Я смотрела на кошку: та не шелохнулась. Птица вцепилась мне в ладонь своими холодными коготками и оттолкнулась, как ребенок ножками, когда пробует свою силу. Я дала птице посидеть на одной ладони, прикрыв ее другой. Она как будто совершенно ожила. Все это время серая кошка не реагировала. Потом я подняла повыше ту ладонь, на которой птица уже сидела. Кошка все еще не реагировала. И тут птица расправила крылья и взвилась в воздух. В этот последний миг ожили охотничьи инстинкты кошки, ее мышцы напряглись, она вся собралась для прыжка. Но к тому времени птица уже улетела, так что кошка расслабилась и уселась вылизываться. Надо же, сегодня она вела себя практически так же, как перед своим первым окотом, — когда инстинкт подсказывал ей (можно сказать, намекал), что пора готовить гнездо для котят. Какие-то телодвижения серая кошка совершала, но чисто автоматически; она просто не знала, в чем тут дело; она не участвовала в этом процессе осознанно, всей душой.

Вероятно, охотник в кошке пробуждается в ответ на некое движение птицы, и, пока это движение не сделано, кошку добыча не интересует, она птицу никак не воспринимает. Может быть, нужно не движение, а какой-то звук. Я уверена, что желание мучить и терзать пойманную птицу возникает в ответ на ее отчаянное щебетанье, а желание терзать мышь провоцирует ее писк. Ведь даже в человеке сильные чувства — паника, страх, неодобрение — пробуждаются в ответ на испуг жертвы; тут затронуты пружины, приводящие в действие нравственные законы. Вам хочется спасти жертву, побить кота — или же отключиться от всей этой мерзости, не видеть ее и не слышать, не знать о ней. Но вот ничтожно малый поворот винта — и вы вонзаете челюсти, втыкаете когти в мягкую плоть.

Но поворот какого винта? Вот в чем вопрос.

Возможно, для кота стимулом является не звук, а что-то другое.

Известный южноафриканский натуралист Юджин Маре описывает в своем замечательном сочинении «Душа белого муравья», как он пытался выяснить способы общения между собой жуков определенного вида. Он изучал жука под названием «токтокки». У этого жука нет органа слуха, но любой, кто вырос в южноафриканской саванне, знает, что он издает негромкие постукивания. Ученый описал, как проводил недели напролет рядом с этими жуками; наблюдал за ними, думал о них, ставил эксперименты. А потом вдруг наступил тот чудесный миг озарения, когда он сделал вывод: жуки общаются при помощи вибрации, причем вибрация настолько тонкая, что выходит за пределы нашего диапазона восприятия. И симфония прищелкиваний, скрипов, стрекотания, жужжания, всего того, что мы слышим, например, в жаркую ночь, для них представляет собой сигналы особого рода, наша же система восприятия слишком груба, чтобы их уловить. Ну да, конечно: это же очевидно. Все кажется простым, как только поймешь.

Прямо перед нашим носом существуют все эти усложненные языки, которые мы не умеем интерпретировать.

Можно наблюдать какое-то явление десятки раз и думать: как это очаровательно, или: до чего же это странно, а потом вдруг (причем подобное всегда бывает неожиданно) до тебя дойдет его смысл.

Приведу пример. Когда котята черной кошки уже начинают ходить, серая кошка рано или поздно — но всегда в отсутствие черной кошки — обязательно проберется к ним украдкой; и ее реакция очень странная: такое чувство, как будто она никогда не видела котят, как будто сама никогда не рожала. Она подкрадывается к котятам сзади или сбоку. Она нюхает малышей или кладет на них лапу, и все это она делает нерешительно, как бы экспериментируя; даже может их иногда быстро лизнуть один-два раза. Но только не спереди. Ни разу я не видела, чтобы серая кошка подошла к ним спереди. Если котята обернутся и посмотрят на нее, скорее всего с дружеским любопытством и вовсе не враждебно, серая кошка начинает плеваться; она пятится, шерсть на ней встает дыбом — судя по всему, срабатывает какой-то механизм предупреждения.

Раньше я думала, что это проблема только серой кошки, которую лишили материнских и сексуальных инстинктов, и она вообще жуткая трусиха. Но недели две назад пятинедельный котенок рискнул совершить свою первую прогулку по саду: все обнюхивал, осматривал. Его отец — белесый кот, точно так же как серая кошка, подошел сзади крадучись и стал осторожно обнюхивать котенка. Котенок повернулся мордой к этому новому для себя существу, и тут же большой кот-самец отпрыгнул, испуганно зашипел, он почувствовал угрозу в этом крошечном создании, которое мог бы легко уничтожить.

Можно ли считать, что природа защищает крошечные создания от взрослых того же вида, пока они не смогут сами постоять за себя, собственными силами?

Теперь одной моей кошке четыре года, другой — два.

Серая кошка еще не дошла до половины своей жизни и проживет долго — если повезет.

Недавно вечером ее не было дома, когда мы ложились спать. Она не приходила домой всю ночь. Не появилась она и на следующий день. В ту ночь, за отсутствием серой кошки, ее престижное место заняла черная.

Спустя еще день я включила все механизмы психологической защиты: не буду переживать, это всего лишь кошка и тому подобное. И сделала то, что делаю всегда: стала опрашивать соседей, не видел ли кто серую кошку, сиамку с кремовым пузиком, в черных пятнышках? Никто не видел.

Ну и ладно, когда черная кошка снова родит котят, одного оставим себе; по крайней мере, в доме будут двое котов-друзей, им скучать не придется.

Серая кошка вернулась спустя четыре дня, прибежала по стене. Возможно, ее украли, и она сбежала от похитителей, а возможно, была с визитом в какой-то семье, где ею восхищались.

Черная кошка не обрадовалась возвращению соперницы.

Время от времени обитатели нашего дома читают кошкам лекции, когда думают, что их никто не слышит. Тезисы следующие: дурочки, глупые киски, ну почему бы вам не подружиться? Только подумайте, какой радости вы себя лишаете, как вам было бы хорошо вместе!

На прошлой неделе я нечаянно наступила на хвост серой кошке, она громко пожаловалась, и у черной кошки сработал мгновенный рефлекс: она прыгнула, чтобы расправиться с соперницей. Ход ее мысли был, видимо, таков: серая потеряла наше расположение и защиту и наконец пришел ее миг триумфа.

Я извинилась перед серой кошкой, погладила обеих. Они принимали эти знаки внимания, ни на миг не спуская глаз друг с друга, и отправились каждая по своему персональному маршруту к своему персональному блюдцу, на свое персональное спальное место. Серая кошка катается по кровати, зевает, прихорашивается, мурлычет: она любимая кошка, главная кошка, кошка-королева по праву силы и красоты.

Черная кошка стремится устроиться — в данный момент при ней нет котят — в углу вестибюля, спиной к стене, чтобы можно было видеть, кто вторгается из сада, и следить за перемещениями серой кошки по лестнице вверх-вниз.

Когда черная кошка дремлет, полузакрыв глаза, она проявляет свою истинную сущность, не обремененную материнством и вызванным им суетливым ревностным служением другим. Она по сути своей есть маленький здоровый, холеный зверек. Вот она сидит — черная-черная кошка с благородным и надменным профилем.

— Да ты у нас — просто призрак сумерек! Киска с Плутона! Кошка алхимика! Полуночная кошка!

Но сегодня черную кошку не интересуют комплименты, она не хочет, чтобы ее беспокоили. Я глажу ей спинку; спинка слегка выгибается. Киска едва мурлычет, из вежливости к хозяйке, а потом внимательно вглядывается в будущее, в мир, который способны видеть только ее желтые глаза.

События, которые произошли много месяцев назад, могут отбрасывать тень на всю последующую жизнь. Всю ту весну и лето, когда бы я ни проходила по тротуару, неожиданно из-под автомобиля или из палисадника возникал потрепанный рыжий кот; он стоял, настойчиво глядя на меня, и не заметить его было невозможно. Ему явно что-то было нужно от меня, но что? Котов встречаешь повсюду: на тротуаре, на стенах, которыми огорожены сады. Они выходят навстречу тебе из дверных проемов. Потягиваются, машут хвостом в знак приветствия, могут пройтись рядом с тобой несколько шагов. Им нужно общение, или, если бессердечные владельцы заперли от них двери дома на весь день, а то и на всю ночь, как чаще всего бывает, они просят о помощи, издавая громкое, настойчивое, требовательное мяуканье, и это значит, что они голодны, или хотят пить, или замерзли.

Не исключено, что кот, который нарезает круги вокруг ваших ног на углу улицы, хочет выяснить, не может ли он сменить свой бедный дом на более богатый. Но этот кот не мяукал, он только задумчиво смотрел жестким взглядом своих желто-серых глаз. Потом начал ходить за мной следом по тротуару, как-то неуверенно глядя вверх, на меня. Он представал передо мной, когда я входила в дом и когда выходила, и он тревожил мою совесть. Может, он голоден? Я вынесла коту поесть, положила еду под машину, он немного поел, а часть оставил. И все же он бедствовал, был в отчаянном положении, это я понимала. Был ли у него дом на нашей улице? Может, у него злые хозяева? Чаще всего я замечала его через несколько домов от нас и однажды видела, что, когда в тот дом входила старуха-хозяйка, кот последовал за ней. Значит, он не был бездомным. Все же он завел привычку сопровождать меня до наших ворот, и однажды, когда по тротуару пронеслась ватага орущих школьников, он от страха влетел в наш маленький палисадник и внимательно следил за мной, пока я шла к двери дома.

Коту этому хотелось не столько есть, сколько пить. Или он буквально умирал от жажды, так что голод отступил на второй план. Стояло лето 1984 года, с долгими жаркими днями. Кошки, которых хозяева на целый день выгоняли на улицу, запирая дома, страдали от жажды. Однажды вечером я выставила на свой порог миску с водой, и к утру она опустела. Потом, поскольку жара продолжалась, я выставила еще одну миску — на выходящий в сад балкон, куда можно было попасть, взобравшись на куст сирени и сделав большой прыжок с соседской крыши. И эта миска тоже оказывалась пустой каждое утро. Однажды, жарким пыльным днем, на этом балконе появился необычайно рыжий, ну просто оранжевый кот; он согнулся над миской и пил, пил… Он вылакал всю воду и попросил еще. Я снова налила воды в миску, и он снова согнулся над ней и выпил все до дна. Наверное, у бедняги почки не в порядке. Теперь у меня появилась возможность его рассмотреть. Кот был неухоженным, грязная шерсть топорщилась на бугристых костях. Но цвет шерсти был изумителен — цвета огня, как у лисицы. Он, как говорится, был полноценным котом, под хвостом у него виднелись два аккуратных мохнатых шарика. Уши разорваны, все сплошь в рубцах от драк. Теперь, выходя и входя в дом, я больше не заставала его на улице, он сменил полную риска жизнь на проезжей части, у фасадов домов, где мчатся автомобили и бегают крикливые дети, на спокойное существование в густых, запущенных садах, где было много птиц и котов. Он проводил время на нашем небольшом балконе, уставленном горшками с растениями и огороженном низким парапетом. Через парапет тянулись ветки сирени, на которых всегда сидели птицы. Кот лежал в полоске тени под парапетом, и миска для воды всегда оказывалась пустой, а при виде меня он демонстративно вставал рядом с миской и ждал, пока ему принесут еще попить.

Мне и другим обитателям дома надо было в связи с этим что-то решать. Нужен ли нам еще один кот? У нас уже было два прекрасных больших ленивых кастрированных кота, которые всегда все принимали как должное: в полной уверенности, что еда, забота, тепло, безопасность — это то, что окружающие просто обязаны им предоставить; этой парочке никогда не приходилось ни за что бороться. Нет, нам не был нужен еще один кот, тем более больной. Но теперь мы выносили этому старому бесхозному животному еду, а не только воду, ставили миску на балкон, чтобы кот понимал: ему просто оказана любезность, ему никто ничего не должен, он не принадлежит нам и не имеет права входить в дом. Мы шутили, что он — наш придворный кот.

Жара продолжалась.

Вообще-то его следовало отнести к врачу. Но это означало бы, что у нас появился еще один кот, и первые двое могли обидеться, оскорбиться и преисполниться подозрений из-за этого пришельца, который, казалось, уже получил какие-то права на нас, пусть даже ограниченные. И потом: что скажет старуха, которую он иногда посещал? Мы следили, как рыжий кот неуклюже ковыляет по дорожке, поворачивает направо, проползает под забором, пересекает один сад, другой, сверкая своей яркой оранжевой шерстью на фоне потускневшей к концу лета травы, а потом исчезает, скорее всего, в выходящей в сад двери того дома, где его радушно принимают.

Жара закончилась, зарядили дожди. Оранжевый кот стоял под дождем на балконе, шкурка его потемнела от воды, и смотрел на меня. Я открыла дверь кухни, он вошел. Я сказала коту, что он может забраться на этот стул, но только на этот; пусть это будет его стул, и ему не следует требовать большего. Кот послушно взобрался на стул и улегся, не сводя с меня глаз. На морде его застыло красноречивое выражение — надо пользоваться по максимуму тем, что предлагает судьба, пока не отняли.

В сухую погоду дверь на балкон была распахнута, оставляя свободный выход в сад, к деревьям. Нас раздражала необходимость отгораживаться от всего этого стеклом и занавесками. И кот еще мог спускаться по стволу сирени в сад и совершать свой туалет. Весь первый день он пролежал на стуле в кухне, иногда неуклюже слезал, чтобы вылакать очередную миску воды. Он стал много есть. Он не мог просто так пройти мимо миски с едой или водой, не проглотив или не отпив хоть немного, потому что знал: в любую минуту все может измениться.

У этого кота в прошлом явно был дом, которого он лишился. Он знал, что такое быть домашним котом, любимцем. Он хотел, чтобы его гладили. Его история была довольно типичной. Когда-то был дом, были люди — друзья, которые его любили или считали, что любят, но хозяева часто уезжали и оставляли кота, так что он был вынужден сам искать себе пропитание и убежище, или же хозяева заботились о нем, пока это их устраивало, а потом уехали в другое место и бросили его. Какое-то время кот кормился в доме старухи, но, видимо, не наедался, или ему там не давали пить. Теперь, поселившись у нас, кот стал выглядеть получше. Но он не умывался. Конечно, у него были негибкие суставы, но главное — бедняга опустился, потерял надежду. Может, решил, что у него теперь никогда уже не будет дома? Через несколько дней рыжий кот понял, что его не выгонят из кухни. Теперь он начинал мурлыкать, как только мы туда входили. Мы в жизни не слышали такого громкого мурлыканья. Он лежал на стуле, бока у него поднимались и опадали, и его мурлыканье разносилось на весь дом. Кот хотел, чтобы мы поняли — это он нас благодарит. В общем, это было рассчитанное мурлыканье, мурлыканье напоказ.

Мы расчесали рыжего кота. Мы за него почистили ему всю шерстку. Мы дали ему имя. Мы отнесли его к ветеринару, признав тем самым, что у нас теперь появился третий кот. С почками у него была совсем беда. На одном ухе язва. Часть зубов выпала. Проблема с суставами — артрит или ревматизм. Сердце у бедняги тоже было не в лучшем состоянии. Но он был вовсе не старый кот, вероятно лет восьми-девяти, и сейчас был бы в самом расцвете сил, если бы за ним хорошо ухаживали, но он, видимо, уже долгое время жил как придется. Коты и кошки, которые в больших городах вынуждены питаться отбросами и попрошайничать, спать в плохую погоду на улице, долго не живут. Он бы вскоре умер, если бы мы его не спасли. Мы давали рыжему коту антибиотики и витамины, и через некоторое время после первого визита к ветеринару он с трудом начал себя вылизывать. Но до каких-то частей тела ему было не достать — суставы не гнулись; но он очень старался и преодолевал себя, чтобы стать котом чистым и цивилизованным.

Все это происходило в кухне, и в основном на стуле, с которого он боялся слезать. Это было его место. Его маленькое место. Единственная в его жизни опора, куда можно поставить лапу. А когда рыжий кот выходил на балкон, он на всякий случай следил за всеми нами: а вдруг кто-нибудь закроет дверь, потому что больше всего он боялся, что его оставят на улице. А если мы делали подозрительные движения и бедняге казалось, что сейчас дверь захлопнется, он, с трудом двигаясь, вползал в дом и забирался на свой стул.

Руфус, так мы называли рыжего кота, любил сидеть у меня на коленях и в такие минуты шевелился, мурлыкал, смотрел вверх мне в лицо своими умными серо-желтыми глазами: видишь, хозяйка, я тебе благодарен и хочу, чтобы ты об этом знала.

Однажды, когда вершители его судьбы в кухне пили чай, Руфус спрыгнул со своего стула и медленно подошел к двери, ведущей внутрь дома. У двери остановился, обернулся и посмотрел на нас в высшей степени осторожно. Яснее нельзя было спросить: можно ли мне пойти дальше, в дом? Можно ли мне считаться настоящим домашним котом? К этому времени мы были бы рады разрешить Руфусу войти в дом, но другие наши два кота, казалось, готовы были терпеть его, лишь пока и поскольку он оставался на своем месте, то есть на кухне. Мы указали ему на стул. Руфус терпеливо взобрался назад и разочарованно молчал какое-то время, а потом его бока заходили, и раздалось мурлыканье.

Нечего и объяснять, что мы от всего этого чувствовали себя ужасно.

Спустя несколько дней Руфус осторожно слез со стула и пошел к той же двери, остановился там и посмотрел на нас, ожидая указаний. На этот раз мы не приказали ему возвращаться назад на стул, так что он вошел в дом, но прошел недалеко. Руфус отыскал себе укрытие под ванной, да там и остался. Другие коты пришли проверить, где же он, и спрашивали нас, что мы об этом думаем, но мы считали, что эти два молодых принца могли бы и поделиться с несчастным больным своим везеньем. На улице стояла осень. Скоро начнутся холода, и пора было уже закрывать кухонную дверь. Но как тогда решать проблемы туалета для этого нового кота? До сих пор он ждал у кухонной двери, когда ему требовалось выйти, но, оказавшись на улице, не хотел спрыгивать вниз на маленькую крышу или карабкаться вниз по стволу сирени, потому что был слишком негибким. Он пользовался горшками, из которых пытались вырасти растения, так что там я поставила большую коробку с торфом, Руфус понял и стал пользоваться ею. Какое это неудобство — выносить коробку с торфом! На первом этаже дома имелась специальная дверца для выхода котов в сад, и наши оба молодые кота никогда, ни разу не напачкали в доме. В любой дождь или снег, при самом сильном ветре они выходили на улицу, даже с наступлением зимы. По вечерам обитатели дома и двое постоянных, так сказать, законных котов находились в гостиной, а Руфус сидел под ванной. Помню, как-то вечером он возник в дверях гостиной, и зрелище было эффектным: этот бездомный, обиженный, травмированный кот застыл живым укором нашим котам — холеным, раскормленным, привилегированным. Он искоса поглядывал на котов — своих соперников, но в основном его умные глаза были устремлены на нас. Что мы сейчас скажем? Мы сказали — ну и хорошо, пусть ложится там, возле радиатора, на старую кожаную подушку, набитую сухими бобами; тепло будет полезно для его больных костей. Мы сделали ямку в подушке, Руфус забрался в эту ямку, осторожно свернулся и замурлыкал. Он все мурлыкал и мурлыкал, так громко и долго, что нам пришлось попросить его замолчать, потому что мы буквально не слышали друг друга. Пришлось включить телевизор. Но кот понимал, как ему повезло, и хотел дать нам знать, что он умеет ценить свое везение. Даже на верхнем этаже дома, двумя этажами выше гостиной, мне было слышно его ритмическое урчание. Это означало, что Руфус проснулся и благодарит нас. Или мурлычет во сне, потому что, уж раз он начал, ему было не остановиться; кот все лежал свернувшись клубком, закрыв глаза, но бока его ходили ходуном. В мурлыканье Руфуса было что-то чрезмерное и неприличное, потому что это делалось напоказ. И когда мы наблюдали за этим котом, преждевременно состарившимся и оставшимся в живых только благодаря своему уму, его мурлыканье напоминало нам о перенесенных им приключениях, опасностях, лишениях.

Но два других наших кота были недовольны. Одного из них звали Чарлз (полное имя — Принц Чарли), в честь отнюдь не нынешнего обладателя этого титула, а прежних романтических принцев, потому что этот пятнисто-полосатый кот — энергичный и красивый — умеет себя подать. О его характере лучше помолчать, — но этот рассказ вовсе не о Чарлзе. Другой кот, его старший брат, и характер имел тоже соответствующий. Он получил полное официальное имя, когда, едва только выйдя из возраста котенка, проявил свой характер. Мы назвали его Генерал Розовый Нос Третий, воздавая ему должное и, возможно, желая напомнить себе, что самый ухоженный и окруженный заботой кот неизбежно покинет хозяев. У наших предыдущих, не столь представительных котов мы замечали такой же розоватый, как клубничное мороженое, оттенок кончика носа при менее благородном его изгибе. Как и некоторые люди, со временем этот кот обретал новые имена, в ответ на очередное проявление характера, и недавно он удостоился временной клички Епископ за свою силу духа и умение безмолвно высказывать свое мнение о каком-то событии. Будучи крепким физически, он также получил кличку Силач. Короче, эти два кота, заняв свои обычные места, лежали, уткнувшись носами в лапы, и следили за Руфусом: Чарлз, как всегда, из-под батареи, а Силач предпочитал забраться на высокую корзину, откуда видно все вокруг. Силач — кот, конечно, просто роскошный. Долгое дружеское общение притупляет остроту восприятия: я знала, что он красив, но однажды, вернувшись из какой-то поездки, была поражена видом этого грандиозного котищи, лихо испещренного пятнами сияющего черного и безупречно белого цвета, его желтыми глазами, белоснежными усами, и подумала: надо же, какого красавца можно вырастить из самого обычного садового кота, если хорошо его кормить и как следует ухаживать. Если бы Силача не кастрировали, он был бы вынужден шастать по улице в любую погоду и сражаться с соперниками за самку, и тогда этот кот не достиг бы таких габаритов, был бы, наверное, тощим, поджарым, усеянным боевыми шрамами. Так что в определенном смысле операция пошла ему на пользу, хотя вообще-то я далеко не в восторге от необходимости кастрировать котов.

Но это рассказ не о Силаче, которому больше всего подошло бы имя Вельможа.

Чарлз, рассчитывая, что мы об этом не узнаем, пытался загнать Руфуса в угол и угрожать ему. Но Чарлзу никогда не приходилось драться с конкурентами, а рыжий кот занимался этим всю жизнь. Руфус от болезни был таким неустойчивым, что ничего не стоило одним целенаправленным ударом лапы повалить его на пол. Но он удобно уселся и защищал себя привычно — враждебными, настороженными взглядами, терпением, упорством. Было ясно, что станет с Чарлзом, если он окажется в пределах нанесения удара. А Силач (он же Вельможа) пока что не хотел опускаться до выяснения отношений.

Все первые недели, набираясь сил, Руфус ни разу не вышел из дома, выползал только на балкон, на коробку с торфом, где делал свое дело, даже и тогда не спуская с нас взгляда. Если ему казалось, что дверь может закрыться и он останется на улице, кот с тихим паническим воплем ковылял назад, в дом. Он и теперь еще не хотел рисковать, ибо очень боялся потерять это убежище, которое обрел после долгого бездомного существования, претерпев сильные муки жажды. Он боялся даже лапу выставить наружу.

Зима медленно шла к концу. Руфус лежал на своей подушке и мурлыкал каждый раз, когда ему хотелось выразить благодарность, наблюдал за нами и за двумя другими котами, а те следили за ним. Потом Руфус предпринял новый шаг. Мы уже знали, что он ничего не делает без основательной причины, что вначале этот кот тщательно обдумывает каждый свой шаг, а потом поступает, как задумал. Хозяином в доме был черно-белый Силач. Он родился в этом доме и был старшим из шести котят. Он растил младших братьев и сестер, помогая матери: неплохая была кошка, только замученная. Никогда не вставало вопроса, кто главный котенок из этого выводка. А теперь вдруг Руфус решил занять его место. Он не мог претендовать на роль самого сильного, ибо был слабым, но надумал спекулировать своим положением больного кота, которому требуется много заботы и внимания. Каждый вечер наш Генерал, Вельможа, Епископ, Силач приходил ко мне на диван — полежать немного рядом с хозяйкой, закрепив законные права, прежде чем удалиться на свое любимое место — залезть на высокую корзинку. Место рядом со мной было лучшим, потому что таковым его считал Силач: Чарлзу, например, не дозволялось его занимать. И вот Руфус, так же осмотрительно, как когда-то, подошел к кухонной двери и оглянулся, чтобы выяснить, разрешается ли ему входить во внутренние помещения дома. Я вспомнила, как еще совсем недавно он стоял в дверях гостиной, чтобы выяснить, разрешается ли ему войти, примут ли его в семью. Вот и теперь Руфус осторожно слез на пол со своей подушки, подошел к тому месту, где я сидела, поставил на край дивана сначала передние лапы, потом с трудом подтянул задние и уселся рядом со мной. Он посмотрел на Силача. Потом — на членов семьи. Наконец бросил небрежный взгляд на Чарлза. Я не прогнала его — просто не могла. Силач только взглянул на рыжего кота и медленно (и как великолепно!) зевнул. Я чувствовала, что только он может вернуть Руфуса обратно на кожаную подушку. Но он ничего не сделал, только наблюдал. Ждал от меня какого-то поступка? Руфус улегся, двигаясь осторожно из-за боли в суставах. И замурлыкал. У всех, кто живет вместе с животными, бывают минуты острого желания понять их язык. И такая минута наступила. Что случилось с Руфусом, каким образом он научился планировать и рассчитывать свои действия, как он стал таким мыслящим котом? Ну ладно. Допустим, он умен от рождения, но такими же были и Силач, и Чарлз. (А ведь бывают коты очень глупые.) Ладно, он родился таким, это было дано ему от природы. Но я никогда не знала кота, который был бы настолько способен логически мыслить, планировать свой следующий шаг, как Руфус.

Лежа рядом со мной, достигнув лучшего места в гостиной всего через несколько недель после бездомной жизни, он мурлыкал. «Ш-ш-ш, Руфус. Мы не слышим собственных мыслей». Но мы не владели его языком, мы не могли объяснить коту, что не прогоним его, даже если он перестанет мурлыкать в знак благодарности.

Когда мы заставляли Руфуса глотать какие-то пилюли, он ворчал в знак протеста, но не сильно: вероятно, считал их ценой за обретение убежища. Иногда, когда мы протирали коту ухо тампоном и ему было больно, он ругался, но не в наш адрес: это было ругательство вообще, у этого существа было достаточно поводов ругаться. Потом лизал нам руки, давая понять, что ругань относится не к нам, и снова принимался мурлыкать. Мы гладили Руфуса, и он издавал в знак признательности свое урчание, заржавевшее от долгого неупотребления.

Тем временем Силач (Вельможа) следил за рыжим котом и думал свою думу. Его характер во многом повлиял на судьбу Руфуса. Вельможа слишком горд, чтобы состязаться с кем-то. Если он ведет интимный разговор со мной в верхней комнате дома и в этот момент входит Чарлз, Вельможа просто спрыгивает с кровати или с кресла и уходит вниз по лестнице. Мало того что он просто не переносит конкуренции, считая ее недостойной его, этот кот терпеть не может, если не он оказывается в центре мыслей человека. Когда я держу его на руках и поглаживаю, я должна думать только о нем. Ни в коем случае, считает Силач, нельзя гладить его и в то же время читать книгу. Как только я начинаю думать о чем-то другом, Силач это мигом чувствует, спрыгивает на пол и убегает. Но он не умеет никого обижать. Если Чарлз ведет себя плохо, раздражает его, Силач может его шлепнуть, но тут же лизнет, как бы извиняясь, а как же — положение обязывает.

Ясно, что кот, обладающий таким характером, не унизится до драки с другим котом за первое место.

Однажды я стояла посреди комнаты и говорила что-то Силачу, который свернулся на корзине, а Руфус спустился с дивана, подошел и застыл возле моих ног, глядя на конкурента, как бы говоря ему: хозяйка предпочитает меня. Он сделал это медленно и непринужденно, ничуть не волнуясь и не спеша, не импульсивно: всех этих качеств было более чем достаточно у Чарлза. Руфус спланировал каждое свое движение, был спокоен и вдумчив. Он решился сделать последнюю заявку на место главного кота, моего фаворита, оттеснив Силача на второй план. Но я не собиралась с этим мириться. Я указала Руфусу на диван, он поднял глаза и взглядом сказал мне, как если бы был человеком: ну и ладно, попытка не пытка. И вернулся на диван.

Силач заметил, что я решительно настроена в его пользу, и отреагировал только тем, что спрыгнул со своего места, подошел, потерся о мои ноги, а потом вернулся обратно.

Руфус сделал заявку на первое место и проиграл.

Месяцами Руфус не делал ни шага с лестницы, а тут я вдруг увидела, что он неуклюже пытается запрыгнуть на крышу, постоянно оглядываясь, все еще боясь, что я могу не впустить его назад. Потом в поле его зрения попал куст сирени, и кот стал обдумывать, как бы спуститься по нему на землю. Значит, пришла весна. Куст сирени покрылся свежей зеленью, и цветы, все еще в бутонах, висели беловато-зелеными гроздьями. Руфус решил, что сирень не годится, и с трудом спрыгнул назад, на балкон. Я подхватила его на руки, отнесла вниз и показала ему дверцу для котов. Он испугался, решив, что это ловушка. Я осторожно пропихнула его через дверцу, а он сопротивлялся, ругаясь. Я вышла вслед за ним, взяла его на руки и протолкнула назад, в дом. Кот тут же вскарабкался вверх по лестнице, предполагая, что я хочу вообще выбросить его на улицу. Эти процедуры пришлось повторять несколько дней, и Руфусу они очень не нравились. В перерывах между экспериментами я вовсю гладила и нахваливала кота, чтобы он знал, что я вовсе не намерена избавляться от него.

Руфус обдумал ситуацию. Я увидела, как он встал со своего места на диване и медленно спустился по лестнице. Он подошел к кошачьей дверце. Там постоял, нерешительно подрагивая хвостом, обследуя дверцу. Бедняга боялся: страх гнал его назад, наверх. Он заставил себя остановиться, вернулся… он проделывал это несколько раз, потом подошел к самой откидной доске, попытался заставить себя проскочить через нее, но инстинкты взыграли и отогнали его прочь. Это повторялось не один раз. И наконец Руфус все-таки заставил себя это сделать. Как человек, решившийся на риск, он лихо просунул сначала голову, потом тело и оказался в саду, где бушевали весенние запахи и звуки: ликование птиц, переживших еще одну суровую зиму, и крики детей, осматривающих игровые площадки. Старый бродяга постоял там, принюхиваясь к воздуху, который, казалось, вливал в него новые жизненные силы, подняв одну лапу, повернув голову, чтобы уловить источники запаха (которые кто-то из семьи назвал запахограммами): они наверняка напомнили ему о прежних друзьях, кошках и людях, пробудили память. Сейчас нетрудно было увидеть, каким Руфус был в прошлом, — молодым котом, красавцем, полным жизненных сил. Он прошел своей небрежной походкой, чуть прихрамывая, до конца сада. Под старыми фруктовыми деревьями посмотрел налево, потом направо. Воспоминания звали его и туда, и сюда. Он нырнул под забор и вылез справа, направившись к дому старухи — как решили мы. Там постоял около часа, а потом я увидела, как Руфус протискивается под забором назад, в наш сад. Он вернулся по тропинке и встал у кухонной двери, возле кошачьей дверцы, посмотрел наверх, на меня: мол, открой, пожалуйста, мне хватит на сегодня. Я уступила и открыла дверь. Но на следующий день Руфус вновь заставил себя выйти через кошачью дверцу, вернулся через нее, и с тех пор отпала необходимость в коробке с торфом, даже когда шел дождь или снег или в саду было шумно и ветрено. Конечно, если только наш кот не был болен или слишком ослаблен.

Чаще всего Руфус, покинув наш сад, отправлялся направо, но иногда ходил и в противоположную сторону; это путешествие было более долгим, и я следила за ним в бинокль, пока не потеряла из виду: он исчез в кустах. Возвращаясь из любого путешествия, Руфус всегда или сразу подходил, чтобы его погладили, или включал свой механизм мурлыканья… и теперь мы заметили, что его мурлыканье изменилось: это был уже не тот невероятно громкий, настойчивый, долгий шум, как в первое время после его появления в доме. Теперь Руфус мурлыкал вполне нормально — умеренно, как положено коту, который хочет убедить хозяев, что ценит их и свой дом, пусть даже он тут и не главный кот и никогда им не будет. Долгое время Руфус боялся, что мы вдруг передумаем и выгоним его или запрем от него дверь, теперь же он почувствовал себя более уверенно. Но на этом этапе он, прежде чем уйти в гости, непременно подходил к кому-нибудь из нас: помурлыкает, посидит у ног или потычется лбом о ноги, что означало просьбу потереть ему ушки, особенно больное, которое так полностью и не зажило.

Та весна и лето оказались светлой полосой в жизни Руфуса. Он был здоров, насколько это было возможно в его положении. Он был уверен в хозяевах, несмотря на то что однажды я неосторожно подняла за ручку лежавшую на крыльце старую швабру и увидела, как бедняга спрыгнул вниз на крышу, упал, перевернулся, в дикой панике одним махом слетел по дереву и оказался в противоположном конце сада. Кто-то в прошлом, видимо, бросал в кота палки, бил его. Я сбежала в сад, нашла Руфуса — испуганный, он спрятался в кустах. Я подхватила кота на руки, принесла домой, показала ему ручку швабры и объяснила, что она совершенно безвредна, извинялась, гладила его. Он понял, что ошибся.

Руфус заставил меня задуматься о разновидностях кошачьего ума. До тех пор я признавала, что у котов бывают разные темпераменты. Ум Руфуса направлен на выживание. У Чарлза, например, ум исследователя, у него вызывает любопытство все: ему интересны поступки людей, интересно, кто пришел в дом, но особенно его привлекают разные механизмы. Чарлза буквально завораживают магнитофон, граммофон, телевизор, радио. Можно часто наблюдать, как он удивляется, что человеческий голос, в отсутствие тела, выходит из коробки. Когда Чарлз был еще котенком, у него была привычка останавливать лапой вращающуюся пластинку… отпускать… снова останавливать… он смотрел на нас, вопросительно мяукал. Потом перестал. Он подходил к приемнику сзади и высматривал, нет ли там того, чей голос он слышит; заходил за телевизор, лапой переворачивал магнитофон, нюхал его, мяукал: «Что это?» Чарлз — кот разговорчивый. Он уговорит вас спуститься с лестницы и выйти из дома, уговорит вернуться в дом и подняться по лестнице, он комментирует все, что происходит. Когда этот кот входит из сада в дом, его слышно с верхнего этажа. Он кричит: «Вот и я наконец, любимчик Чарлз! Ах, как вам, наверное, меня не хватало! Вы только представьте себе, что со мной случилось, вы просто не поверите…» В комнату к вам он заходит и останавливается в дверях, чуть склонив головку набок, в ожидании восхищения. «Разве я не самый красивый кот в этом доме? Ну же, скажите!» — требует он, трепеща всем телом. Чарлзу очень подходит эпитет «обаятельный».

У Генерала ум интуитивный: этот кот знает, что ты задумал и что собираешься сделать через минуту. Его не интересует ни наука, ни как что устроено; он не старается произвести впечатление своим внешним видом. Этот кот говорит, если ему есть что сказать, и только тогда, когда вы с ним наедине. «Ах, — заявляет он, убедившись, что другие коты отсутствуют, — наконец-то мы вдвоем». И позволяет себе дуэт взаимного восхищения. Когда я возвращаюсь домой из поездки, он мчится из дальнего конца сада с криком: «Вот и ты, я так скучал! Как ты могла уехать и оставить меня так надолго?» Он прыгает мне на руки, лижет мне лицо и, неспособный сдержать радость, мечется по дому, как котенок. Потом вновь обретает серьезность и достоинство.

Наступила осень. Руфус вот уже несколько месяцев вел себя как сильный, здоровый кот: посещал друзей, иногда отсутствовал день-два. Но потом он перестал выходить, вновь почувствовал себя плохо и лежал в теплом месте; кот был печален, у него появились болячки на лапах, он тряс головой — беспокоила язва в ухе — и все пил, пил… Снова к врачу. Заключение ветеринара: состояние достаточно серьезное, в сущности, такие болячки — очень плохой признак. Необходимы антибиотики, давать больше витаминов, и нельзя выходить на улицу, когда холодно и сыро. Месяцами Руфус даже не пытался выйти из дома. Лежал возле батареи, порыжевшая шерсть лезла большими клочками. Где бы он ни прилег, хоть на несколько минут, после него оставался клок оранжевых волосинок, и кожа бедного кота просвечивала через поредевшую шерстку. Он выздоравливал, но очень медленно.

Так неудачно сложилось, что одновременно с Руфусом пришлось лечить другого кота, не нашего: он попал под машину, перенес серьезную операцию и теперь выздоравливал в нашем доме, прежде чем обрести новых хозяев. Таким образом, в нашем доме оказалось сразу два кота, требующих особой заботы, и нашим двум другим котам это не нравилось, так что они вынуждены были отправляться в сад, подальше от удручающего зрелища. А потом и Силач заболел. Когда я приходила в сад или в гостиную, он вытягивал шею и, как кот дворянского происхождения, кашлял осторожно, но уныло, явно страдая. Я отнесла его к врачу, но ветеринар заявил, что у него все в порядке. Просто загадка какая-то! Силач продолжал кашлять. Стоило мне, выйдя в сад, взяться за совок или выдернуть сорняк, как за спиной слышался его хриплый и глухой кашель. Неужели ветеринар ошибся? Однажды, когда я погладила бедного Силача, спросила, как он себя чувствует, а потом махнула рукой и ушла в дом, у меня вдруг возникло неприятное подозрение. Я прошла в верхнюю комнату и решила последить за ним через бинокль. Никакого намека на кашель, кот растянулся на первом весеннем солнышке и наслаждался теплом. Как только я спустилась вниз, в сад, Силач увидел меня и тут же скорчился, горло его напряглось, вновь начались кашель и страдания. Я вернулась на балкон, вооружилась подзорной трубой: вот, пожалуйста, Силач себе лежит, зевая, его прекрасная черно-белая шкурка блестит на солнце. К счастью, постепенно все наладилось: второй больной кот оклемался и отправился к новым хозяевам; теперь у нас опять была семья из трех котов. Кашель Силача таинственно исчез, и он приобрел новое имя: некоторое время мы именовали его не иначе как Сэр Лоуренс Оливье Силач.

Теперь каждый из котов наслаждался садом по-своему: они вели в нем три параллельных существования, а если их тропы пересекались, то вежливо игнорировали друг друга.

Однажды солнечным утром на свежей траве лужайки у соседнего дома я увидела двух оранжевых котов. Одним из них был Руфус. Его шерстка снова отросла, но была не такой густой, как раньше. Он сидел прямо, как столб, вызывающе глядя на очень молодого кота, пушистого, ярко-оранжевого, словно абрикос на солнце. А тот делал в сторону нашего кота осторожные выпады лапами: сначала одной, потом другой, при этом не прикасаясь к телу Руфуса, словно бы (а может, так казалось со стороны) целясь в некоего воображаемого или невидимого кота, находившегося прямо перед Руфусом. Этот милый молодой кот словно бы танцевал на месте: тело его колыхалось, и он наклонялся из стороны в сторону, хлопал лапами по воздуху и как будто протыкал его лапой, и на фоне фосфоресцирующего сияния его шерстки наш бедный, старый Руфус выглядел поблекшим. Оба кота были очень похожи: несомненно, то был сын Руфуса, и по его виду я поняла, каким был бедный, старый растрепа Руфус, пока злые люди не доконали его. Описанное зрелище тянулось долго, почти полчаса. Как это часто бывает у самцов, два кота организовали турнир, или дуэль своего рода, без всякого намерения причинить настоящий вред друг другу. Молодой кот угрожающе мяукнул один-два раза, но Руфус молчал, плотно сидя на заду. Молодой кот продолжал делать ложные выпады своими бахромчатыми рыжими лапами, потом остановился и быстро облизал себе бок, как бы потеряв интерес к этому делу; однако затем вспомнил благодаря бесстрастному присутствию Руфуса, что обязан его победить, и снова выпрямился, весь такой стильный, принял позу геральдического кота — кота с гербового щита — и возобновил свой танец. Руфус сидел по-прежнему неподвижно, не вступая в драку и не уклоняясь от нее. Молодому коту это наскучило, и он ушел в глубь сада, прыгая за каждой движущейся тенью, кувыркаясь и катаясь по траве, охотясь за насекомыми. Руфус выждал, пока соперник уйдет, а потом спокойно, как всегда, продолжил свой путь — в эту весну он не наносил визитов старухе, а ходил в другую сторону, причем отсутствовал часами и даже мог не прийти ночевать. Потому что он опять выздоровел и пришла весна, время спаривания. Домой Руфус возвращался голодный, жадно пил, и это означало, что друзьями, которых он навещал, были не люди. К концу весны он стал оставаться в гостях дольше, бывало, на два-три дня. Я совершенно уверена, что Руфус подружился с кошкой.

Когда-то жившая у нас вспыльчивая и раздражительная серая кошка была не слишком расположена к представителям противоположного пола. Еще до того, как ей удалили яичники, она не любила самцов и относилась враждебно даже к тем котам, с которыми долго прожила в одном доме. Она дружила не с котами, а только с людьми. Когда она впервые завела друга-кота, ей было уже тринадцать лет — немолода, по кошачьим меркам. Я тогда снимала небольшую квартирку в мансарде, в двери парадной не было дверцы для котов, вверх вела только одна лестница. Кошка любила гулять в палисаднике возле дома. Она могла толчком лапы открыть дверь, входя в парадную, но из дома ее надо было выпускать. Через некоторое время наша кошка начала приводить с собой в дом старого серого кота. Он поднимался по лестнице вслед за ней, потом останавливался у двери нашей квартиры, ожидая, позволит ли она ему идти дальше. Войдя в квартиру, он ждал приглашения в мою комнату: не моего, ее приглашения. Кошка явно ему симпатизировала. Впервые серая кошка симпатизировала чужому коту, не бывшему в прошлом ее ребенком. Серый кот осторожно входил в мою комнату, — ее комнату, как он это понимал, — и потом подходил к подруге. Сначала серая кошка сидела мордой к нему, опираясь спиной о большое старое кресло, защищая спину: она никому не собирается доверять, уж она-то все знает! Кот останавливался недалеко от нее и тихонько мяукал. Когда серая кошка в ответ неохотно издавала торопливое мяуканье — потому что она, не отдавая себе в этом отчета, стала походить на старую женщину, вечно всем недовольную и пребывавшую в плохом настроении, — кот свертывался клубком примерно в футе от нее и смотрел на подругу, не отрываясь. Она тоже сворачивалась клубком. Они могли оставаться в таком положении долго — час, два. Постепенно серая кошка утратила свою настороженность, и они сворачивались рядом, сидели бок о бок. Рядом, но не соприкасаясь. Они не беседовали, разве что иногда издавали короткие тихие приветственные звуки. Они нравились друг другу, хотели быть рядом. Кто такой был этот серый кот? Где жил? Так я ничего о нем и не узнала. Это был старый кот, проживший нелегкую жизнь, потому что он тенью выскальзывал из человеческих рук, и его шерстка была лишена всякого блеска. Но это был полноценный кот. Кот-джентльмен, серый с белыми усами, вежливый, любезный, он не ждал особого внимания к себе и вообще не ждал ничего особого от жизни. Он съедал немного еды нашей кошки, пил немного молока, если ему предлагали, но голодным он не выглядел. Часто, когда я возвращалась откуда-то, серый кот ждал у наружной двери и тихонько мяукал, очень тихо, глядя на меня снизу вверх, потом вслед за мной шел по лестнице до двери квартиры, снова мяукал и поднимался по последнему лестничному пролету к двери, а оттуда устремлялся прямо к серой кошке, которая при виде его издавала сердитое короткое мяу, но потом милостиво разрешала гостю выражать восторг от встречи с ней. Они проводили вместе долгие вечера. Наша кошка изменилась: стала менее вспыльчивой и не такой обидчивой. Я завела привычку наблюдать, как они сидели рядышком, словно двое стариков, которым не нужны разговоры. Никогда в жизни не было у меня такого острого желания понимать язык животных. «Почему ты выбрала именно этого кота? — хотела я спросить серую кошку. — Почему его, а не другого? Что ты увидела в этом старом вежливом коте такого, что заставило тебя в него влюбиться? Потому что, полагаю, в этом ты можешь признаться? Наши прекрасные домашние коты провели всю жизнь рядом с тобой, и тебе никогда не понравился ни один из них, и вот, пожалуйста…»

Как-то вечером кот не пришел. Не пришел он и назавтра. Серая кошка очень его ждала. Весь вечер просидела, глядя на дверь. Потом ждала внизу, у входной двери. Обыскала весь сад. Но он больше так и не пришел, никогда. И она больше никогда не дружила ни с одним котом. Другой кот, самец, посещавший кошку из нижней квартиры, тяжело заболев, обрел пристанище у нас и несколько недель до своей смерти провел в моей комнате — ее комнате; но серая кошка даже не заметила его присутствия. Она держалась так, будто в комнате только мы с ней.

Я думаю, что у Руфуса завязалась с кем-то такая же дружба, именно туда он ходил в гости.

Как-то поздним летним вечером он уселся на диван рядом со мной и до следующего утра так и просидел, не меняя позы. Наконец, спустившись с дивана, он с трудом пошел по комнате, неловко приподняв вяло болтающуюся заднюю лапу. Врач сказал, что Руфуса переехала машина. Это можно было понять по виду его когтей: коты инстинктивно вытягивают когти вперед, чтобы схватиться за наезжающее на них колесо. Когти у бедняги были переломаны и растрескались.

Мы наложили Руфусу гипс от щиколотки до самого верха бедра и поместили его в тихую комнату, где имелись еда, питье и коробка для нечистот. Там он с удовольствием провел ночь, но потом захотел выйти. Мы открыли дверь. И наблюдали, как Руфус неуклюже спустился по лестнице, пролет за пролетом, на нижний этаж, а там, ругаясь вовсю на своем языке, принялся маневрировать, протаскивая несгибающуюся лапу через кошачью дверцу.

Потом, прыгая на трех лапах, он заковылял по дорожке и, еще больше ругаясь, с трудом пролез под забором. А оттуда сразу направился налево, к другу. Руфус отсутствовал полчаса: он должен был сообщить кому-то, кошке или человеку, о постигшем его несчастье. Вернувшись, он снова оказался в своем убежище. Кот был потрясен, возмущен, по глазам было видно, что ему больно. Его шерстка, выздоровевшая за лето благодаря хорошему питанию, стала жесткой, он снова превратился в несчастного старика, которому было не так легко умываться. Бедный старый бродяга! Бедный отчаянный кот! Он, как и Силач, получал разные клички, но все они были грустными. Но этот кот был неукротим. Он поставил перед собой задачу — сбросить гипс, и преуспел в этом. И его снова отнесли к врачу, где наложили новый гипс, который ему было не сбросить. Но Руфус старался вовсю. И каждый день он совершал свою прогулку вниз по лестнице, к кошачьей дверце, где раздумывал, отставив назад загипсованную лапу, а потом с ругательствами пролезал, и мы следили, как он ковыляет по саду, по лужам, по осенним опавшим листьям. Руфусу приходилось приникать к земле, чтобы пролезть под забором. Но каждый день он неизменно ходил на встречу, возвращался в изнеможении и тут же засыпал. Проснувшись, опять работал над непосильной задачей — как избавиться от гипса. Там, где он посидел, все становилось белым от гипсовых крошек.

Через месяц гипс сняли. Лапа стала негнущейся, но все-таки действовала. И Руфус опять стал самим собой — доблестным котом-авантюристом, для которого наш дом был базой. Но потом он снова заболел. Года два затем его жизнь состояла из чередующихся циклов. То он выздоравливал и убегал, то снова заболевал и возвращался домой. Но со временем его болезни протекали все тяжелее. Язва в ухе не заживала. Он возвращался из очередных странствий и просил помощи. Руфус осторожно подносил лапу к гноящемуся уху, аккуратно сплевывал, учуяв запах на лапе, и беспомощно смотрел на хозяев. Он немножко ворчал в знак протеста, когда мы промывали ему ухо, но в принципе не возражал и послушно принимал все лекарства, потом ложился и ждал, пока выздоровеет. Мы на ощупь чувствовали, какое у него жесткое, мускулистое тело, тело старого кота, несмотря на все болезни, еще достаточно сильное. Только к концу своей жизни, своей слишком короткой жизни, когда Руфус совершенно заболел и едва мог ходить, он стал оставаться дома и совсем не пытался выходить на улицу. Бедняга лежал на диване, и, если не спал, казалось, что он задумался или задремал. Однажды, когда кот спал, я погладила его и разбудила, чтобы заставить съесть лекарство, и он при пробуждении приветствовал меня тем доверчивым, ласковым вибрирующим звуком, какого коты удостаивают тех, кого любят, людей или своих сородичей. Но когда Руфус увидел, что это я, он мигом превратился, как всегда, в нормального, вежливого и благодарного кота. И я поняла, что мне удалось застать тот единственный раз, когда он издал этот особый звук, — при том, что в нашем доме этот звук раздается с утра до ночи. Этим звуком мама-кошка приветствует своих котят, а котята — свою маму. Может, Руфусу снилось, что он котенок? Или приснился бывший хозяин, который вырастил его, а потом уехал или по каким-то другим причинам его бросил. Этот случайно подслушанный звук меня огорчил и даже ранил. Потому что Руфус не издал его ни разу, даже когда мурлыкал непрерывно, как автомат, проявляя свою благодарность новым хозяевам. Все то время, что он нас знал, за эти почти четыре года, когда мы несколько раз буквально вытаскивали его с того света, вылечивали или частично вылечивали, Руфус никогда по-настоящему нам не верил — опасался, что может потерять этот дом и что ему снова придется о себе заботиться, боялся опять стать брошенным котом, обезумевшим от жажды и больным от холода. Его вера в кого-то, его любовь к какому-то человеку в прошлом были так жестоко и безжалостно преданы, что Руфус просто не мог позволить себе даже полюбить снова.

Когда как следует узнаешь котов, познакомишься с их жизнью, в душе остается осадок — это печаль, совсем не похожая на боль за людей; к этой печали примешивается боль от ощущения беспомощности котов, чувство нашей общей вины перед ними.

За неделю до того, как у этого кота отняли переднюю лапу, точнее сказать, всю конечность вместе с предплечьем, он скакал вниз по семи лестничным пролетам, потом — бац! — пролетал сквозь кошачью дверцу и по дорожке мчался к забору в конце сада, чтобы выгнать чужого серого кота, который приходил в наш сад, поскольку там имелся водоем. Он издавал при этом такой яростный вопль, что, когда, уже успокоившись, этот победоносный кот возвращался ко мне в комнату, на самый верх дома, и садился возле моей кровати, удовлетворенно оглядывая свою территорию, очищенную от наглых чужаков, а потом осматривал через забор широкое зеленое поле, которое и представляет собой водоем (у викторианцев принято загонять воду под землю), я ему говорила, как всегда, потрясенная этим его воплем: «Боже мой, Силач! Ну разве можно издавать такие звуки?»

Силач? Не Вельможа? Это имя появилось так. Семнадцать весен назад кошка по имени Сьюзи окотилась на чердаке, рядом с моей комнатой. Это была мирная, вполне цивилизованная кошка. Она, видимо, выросла в хорошем доме, но потом лишилась его и жила на улице, без удобств. Дамы из закусочной иногда подкармливали кошку, но не регулярно. Она дважды на моей памяти рожала котят, и бедняжке не всегда удавалось найти укромный уголок — однажды она пристроилась прямо под грузовиком, — и до того, как она поселилась у нас, ни один из ее котят не выжил. Кошка была не старой, но уставшей и запуганной. Кошки-матери, которые рожали много раз, которых их добрые владельцы не избавили от этой необходимости, подвергнув операции, безошибочно, с привычной усталостью воспринимают появление у себя огромного живота, не удивляются энергичным движениям внутри, не причитают: «Ой не надо, неужели мне снова терпеть все это?» Мы кормили Сьюзи, подыскали ей безопасное место для родов, под крышей, куда никакой другой кот не мог даже приблизиться, но она была хоть и преданной матерью, однако не по своему желанию.

Когда котята впервые открывают свои маленькие мутные голубоватые глазки и видят, что над ними нависает человеческое существо, они всегда шипят и протестуют, лишь позже они превратятся в приветливых кошек и котов. Но один из детенышей Сьюзи, черно-белый комочек, открыл глазки, увидел меня и неуверенными шажками выкарабкался из-под старого одеяла, брошенного на пол… потом подобрался к моей ноге… полез по ней вверх… забрался на руку… на плечо… цепляясь своими крошечными колючками-коготками, добрался до моего подбородка и, мурлыча, прижался там. Это была любовь на всю жизнь. Он оказался самым крупным из котят, главным котенком, и уже с первых дней командовал остальными братьями и сестрами, даже умывал их и наказывал, пока его крупная мамаша наблюдала, растянувшись рядом. Он был как отец для этих котят, или даже как мать. Сьюзи, казалось, заботилась о старшем сыне не больше, чем о других, и не возражала против его главенства.

В рождении этих котят была какая-то тайна. Их было семеро. Одного, белого — больно себе представить, каким он мог стать прекрасным котом, — Сьюзи вытолкнула из гнезда, и через пару дней беднягу обнаружили мертвым.

Конечно, он мог родиться совсем слабеньким, но это сомнительно, судя по тому, какими резвыми были остальные. Сьюзи также вытолкнула еще одного, маленького пятнисто-полосатого. Я оставила котят на полдня на холоде и без еды, считая, что хватит уже сентиментальничать, нечего горевать, это выбор природы: мать сама выбрасывает детенышей, следовательно, я тут ни при чем, но я не могла спокойно слушать жалобное слабое мяуканье и положила пятнисто-полосатого котенка к остальным, назад, среди прочих, и теперь быстро подрастающих кисок у нас стало шестеро. У Сьюзи, похоже, было двойственное отношение к котятам. Она явно считала, что семеро детенышей — это слишком много, да и шестеро — тоже. Она не была готова выкормить более пяти котят, и я ее поняла, когда все шестеро чуть подросли и стали буйствовать в моей комнате.

Я уверена, что эта кошка умела считать, по крайней мере она осознавала разницу между числами «пять» и «семь». Думаю, большинство ученых не согласятся со мной. Тут, кстати, представители науки входят в противоречие с владельцами котов. Интересно послушать одного моего ученого друга, когда он рассказывает о способностях своего кота, которые он как лицо официальное отрицает. Его кот всегда поджидает возвращения хозяина домой, сидя на окне, в определенные часы, рассказывает он о своем любимце, но в другой своей ипостаси мой приятель доказывает, что животные начисто лишены ощущения времени. Самое интересное, что если он заранее предупредил домашних, что сегодня не придет, то кот не сядет на окно. И как, спрашивается, бедняге-ученому объяснить этот факт с научной точки зрения? Абсолютно ясно, что любой наблюдательный котовладелец знает о котах гораздо больше, чем те, кто изучает их, подкрепившись авторитетом науки. Кстати, очень интересные сведения об образе жизни котов и других животных часто приводятся в популярных журналах под названием «Пушистые новости» или «Друзья кошек», однако ни одному ученому и в голову не придет в них заглянуть. Вот, например, что я вычитала в таком журнале. У одного фермера была кошка. Когда она родила котят, у нее сразу отняли их всех, кроме одного. Кошка немало удивила своих владельцев, родив в следующий раз только одного котенка. «Как тактично с ее стороны», — подумали они. Однако на самом деле мать просто перетащила остальных четырех новорожденных котят в мансарду, одного за другим, и ходила туда тайком их кормить, а все время проводила для видимости с одним, официально разрешенным хозяевами котенком. Фермер и его жена услышали над головой какой-то подозрительный шум и обнаружили хитроумный обман своей кошки; хотелось бы думать, что они пристроили котят в хорошие руки и кастрировали бедную кошку.

Казалось, Сьюзи была довольна, что у нее появился добровольный помощник в лице любящего командовать старшего котенка, но у него было одно слабое место — малыш часто кашлял, как будто что-то в горле ему мешало. Тогда мать подходила к нему, садилась и брала зубами за шею. Если бы Сьюзи сжала свои большие челюсти, она бы его убила, но этого не произошло; она держала котенка в зубах всего тридцать секунд, максимум минуту, и мне было интересно — не пережаты ли там у него какой-нибудь нерв или артерия, раз мать знает, как ему помочь. Ведь действительно кашель и хрипы прекратились, хоть и не сразу. Впоследствии, когда кот вырос, стоило ему закашлять, как я делала то же, что и Сьюзи: зажимала пальцами его шею в том месте, которое она держала в челюстях. И через какое-то время кашель прекращался.

Этот котенок был крупнее остальных, и мы в шутку назвали его Силач, потому что было смешно видеть, как эта кроха, этот пушистый комочек стал настоящим командиром в кошачьей детской. Мы хотели дать ему другое имя — заменить это банальное, невыразительное, которым называют половину котов в стране, да и собак тоже. Однако имя приклеилось намертво, правда, пока он был котенком, его звали Пуськой, Пусиком, Пусей, Пушком, — во всех вариантах имелись звуки пс-с или пш-ш; они, как мне кажется, выражают кошачью сущность. Этот кот получал впоследствии и другие почетные, заслуженные им имена и прозвища, к примеру Вельможа. В особо торжественных случаях, например, когда кота представляли гостям, в ответ на вопрос «Как его зовут?», мы отвечали: «Генерал Розовый Нос Третий» (это имя звучало добродушно-насмешливо для знающего себе цену кота с крошечным розовым носиком, который принимал картинные величавые позы). Какой прекрасный кот! — гость смущен, представляя себе, как мы зовем этого кота его полным именем где-нибудь в саду или хотя бы обращаемся к нему попросту: «Генерал! Ты где там?» Есть такие имена, которые отражают не качества данного конкретного кота, а историю взаимоотношений его владельца с котами. Но больше всего нашему Силачу все-таки подходит имя «Вельможа», поскольку он и вправду величественный кот.

В молодости это был гибкий и красивый черно-белый котик, и вместе с братом, пятнисто-полосатым, как тигр, они представляли собой прекрасную юную пару. Но Вельможе предстояло достигнуть полноты славы, он стал представительным черно-белым котярой, и при взгляде на него с благоговением вспоминаешь, что это создание, такое величественное, выращено из самого простого, обычного кошачьего сырья города Лондона, это продукт сотен лет случайных спариваний — не сказавшихся на породе — между самыми заурядными кошками и какими попало котами: черными и черно-белыми, и полосатыми, и желто-оранжевыми, как апельсин, и пестрыми. А результатом стал самый обычный черно-белый кот — казалось бы, что может быть тривиальнее? И все же в лучшие годы нашего Вельможи, когда гости входили в комнату, где он возлежал, раскинувшись, огромный черно-белый зверь, царственный и пушистый, они неизменно останавливались и восклицали: «Ах, какой прекрасный кот!» А потом, не в состоянии поверить, что это потомство простой дворовой кошки, интересовались: «Но какой он породы?» — «Да так, самый обычный кот».