Ни для кого не секрет, что история Украины в течение последних лет стала камнем преткновения не только для историков, археологов и краеведов нашей страны, но и для политиков, и даже для людей, не имеющих никакого отношения к исторической науке. Многие страницы прошлого Украины поддаются самому тщательному изучению и освещаются под весьма разнообразными углами зрения. От ультраправых, принадлежащих украинским националистам, до крайне левых, космополитических, которые принадлежат к лагерю тех, кто позиционирует Украину не как суверенное государство, а как неотъемлемую часть Российской империи. Но, несмотря на политические баталии и страсти, которые разгораются над событиями минувших веков, история остается наукой и создана для того, чтобы донести до будущих поколений деяния их далеких предков, осмыслить механизмы, которые на протяжении веков строили государства на современной карте мира и формировали культуру разных народов.

Украине, которая лишь недавно отпраздновала совершеннолетие своей независимости, очень трудно среди всех этих событий проводить собственную культурную самоидентификацию. Повсеместно возникают спорные моменты во взглядах на общую историю с державами, частью каковых раньше были земли, которые сейчас являются территорией нашей родины. Особенно остро выстраиваются отношения во взглядах на прошлое с Российской Федерацией. Очевидно каждому, что многие вопросы нашей общей с этой страной истории вызывают крайне болезненную реакцию как с одной, так и с другой стороны. И если во взглядах на эпоху Киевской Руси все более или менее спокойно, то пора казачества, которая охватила в Украине период ХУ-ХУШ веков, нуждается в более взвешенном осмыслении. За годы казачества очень многие события оставили след в народной памяти. Это и Переяславская Рада, на которой была утверждена протекция Московского царства над Украиной, и раскол Украины, Руина, произошедшие после Рады. Это упразднение Гетманщины в 1764 году и разрушение Запорожской Сечи в 1775 году.

Но были и более ранние события, в оценках которых в настоящее время нет общей точки зрения. Цель этой книги — описание одного из таких фрагментов, похода гетмана Петра Конашевича Сагайдачного и двадцатитысячного корпуса украинского казачества, осуществленный совместно с армией польского королевича Владислава Вазы в пределы Московского царства в 1618 году.

Этот поход в современной прессе и литературе трактуется по-разному: от пышущих негодованием — «кровавый след Сагайдачного» до восторженных: «принуждение к миру Московщины». Нужно сказать, что события, которые развернулись на подступах к Москве в августе-ноябре 1618 года, длительное время замалчивались историками сначала Российской империи, затем СССР. Не вписывались в идиллическую картину «братьев навек» возглавляемые Сагайдачным запорожцы, которые грабили и беспощадно убивали подданных московского царя, жгли их города и села. Что же случилось в августе 1618 года в Украине и России? Что заставило православных украинцев и русских поднять оружие в кровавой борьбе друг с другом? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны отправится в прошлое, на несколько десятилетий до Московского похода Петра Сагайдачного.

Март 1622 года лишь немного успел прогнать зиму, все еще оставляя возвышающийся над Днепром Киев в плену холодной погоды, когда из-за стен Киевского Богоявленского братства пришла в Украину горькая весть. Умер от ран, полученных в битве под Хотином, гетман Запорожского войска Петр Конашевич Сагайдачный. Закончилась жизнь борца за православную веру и права казачества. Ратоборца, который всю свою жизнь потратил на то, чтобы поднять упавшее под ноги польскому панству знамя православия, стоял насмерть против экспансии Османской империи в Европу, был наделен огромным авторитетом буйной Запорожской вольницы. Его смерть мгновенно швырнула Украину в лихолетье и все новые бои за саму возможность сохранить свою самобытность, культуру и религию. Ту культуру и религию, которую со времени Брестской унии 1596 года всячески уничтожали польские феодалы под руководством папского престола и католической церкви. Кем же был этот человек, которого помним мы, пронеся имя гетмана через четыреста лет совсем непростой истории нашей родины? Чьим именем назван фрегат, флагман ВМС Украины? Про кого Яков Собеский, его современник и предок будущего короля Речи Посполитой, писал: «Был это человек большого духа, что сам искал опасности, легкомысленно рисковал жизнью, в битве был проворный, деятельный, в лагере осторожный, мало спал и не пьянствовал. на совещаниях был осторожен и во всяких беседах неразговорчивый»? Кого мы прославляем в гордых казацких песнях? Давайте попытаемся понять, что двигало этим человеком и в конце концов привело к необходимости возглавить военный поход к Москве.

Нет никакого сомнения в том, что Сагайдачный является одной из наиболее знаковых фигур среди блестящей плеяды исторических личностей, наделенных в свое время булавой гетмана Украины и Запорожского войска. Бесспорно, среди лидеров эпохи казачества были и другие выдающиеся люди. Были Косинский и Наливайко, Павлюк и Остряница, наконец, Богдан Хмельницкий. Каждый из этих людей заслуживает описания в отдельной книге. Но именно Сагайдачный притягивает к себе взгляды историков снова и снова.

Родился Петр Конашевич Сагайдачный в 1570 году, в имении своих родителей, мелких украинских шляхтичей герба Побог, в Галичине. Малой родиной гетмана является село Кульчицы Перемышльской земли Русского воеводства Речи Посполитой (ныне населенный пункт Самборского района Львовской области). Род свой предки Сагайдачного вели от шляхетной фамилии Попелей-Конашевичей.

В юности, как и подобает сыну шляхтича, Петр Сагайдачный получил очень хорошее для своего времени образование. Он учился в Острожской школе на Волыни. Однокашниками будущего казачьего гетмана были многие знаменитые позже люди. Одним из них, безусловно, был Мелетий Смотрицкий, автор знаменитой «Грамматики». Эта книга, ни много ни мало, стала основой церковнославянской грамматической науки на следующие два века, выдержала множество переизданий, переработок и переводов.

Для молодого Сагайдачного было крайне важно то, что Острожская школа, была первой и лучшей в Украине грекославянской православной школой высшего уровня. Курс учебы состоял из знаменитых «семи свободных наук» эпохи Ренессанса — грамматики, риторики, диалектики, арифметики, геометрии, музыки и астрономии. Учителя, которые прививали будущему гетману основы взглядов на мироздание, были лучшими среди тех, кто в то время занимался образованием подрастающего поколения.

Но осталась позади школа, за ней иезуитский коллегиум. Впереди у Сагайдачного была единственно приемлемая для шляхтича ХУІ-ХУІІ веков карьера, то есть военная служба. Мы не будем подробно останавливаться на годах жизни Сагайдачного, которые он провел на службе у польских магнатов. Этот период занял несколько лет, но, судя по всему, никак не отразился на человеке, который видел себя лидером, а не пахоликом какого-нибудь шляхетного товарища.[1] Далее из сочинений знаменитого автора «Истории Запорожских казаков» Дмитрия Ивановича Яворницкого узнаем, что «десь около 1601 года, из каких-то семейных недоразумений, он направился на Сич». Там и сложились будущие приоритеты в жизни и политике Петра Конашевича. Уже в ранние времена своего пребывания на Сечи Сагайдачный обнаружил большую, присущую настоящему полководцу дальновидность. Казаки довольно быстро избрали его обозным, поручив ведать всей артиллерией Сечи. В 1605 году Сагайдачный становится во главе Сечи, получая от запорожского братства пернач кошевого атамана. Примечательно то, что этот пернач Петр Конашевич Сагайдачный впоследствии держал в руке несколько раз. И хотя в истории Запорожской Сечи известно множество имен, которым выпадала такая высокая честь, большинство из этих людей жили гораздо позже Сагайдачного. В начале же семнадцатого века подобных случаев было не так уж много. Буйная запорожская вольница не прощала даже мелких просчетов своим старшинам. И у кошевого атамана было гораздо больше шансов очутится в водах Днепра за недальновидность, чем быть избранным на кошевье повторно. Впрочем, пернач кошевого не стал вершиной жизни Петра Конашевича. Впереди его ждала булава гетмана.

Нам неизвестна более или менее достоверная дата, когда Петр Конашевич Сагайдачный впервые был наделен гетманской властью. Есть только одно упоминание о том, когда это произошло. Это строки из «Истории русов» архиепископа Белорусского Георгия Конисского: «полки Малоросийки согласясь съ Казаками Запорожскими, въ 1598 году выбрали себъ гетманом Обозного Генерального, Петра Конашевича Сагайдачного, и онъ первьий началъ писаться Гетманом Запорожскимъ, а по немъ и всъ бывшие Гетманы въ титулах своихъ прибавлять войско Запорожское начали». Других упоминаний о начале гетманства Сагайдачного в современной исторической науке не сохранилось. Но «История русов», как нам известно, является слабым аргументом, особенно, что касается точных дат тех или иных событий. Поэтому согласимся с тем, что гетманом Сагайдачный стал в начале семнадцатого века.

Ранний период его деятельности на этом посту тоже остался малоизученным. Можем предположить, что это была защита приграничных земель Речи Посполитой и Запорожской Сечи от ногайских, крымских и белгородских татар, которые еще с конца ХІУ века терзали приграничные земли польско-литовской державы своими набегами.

Большее количество данных дошло до нас о так называемом периоде морских походов гетмана Сагайдачного. Под его командованием запорожские казаки неоднократно совершали морские походы на Крым и юго-восточное побережье Черного моря, выступая из Запорожья довольно многочисленными флотилиями. В такие казачьи флотилии входили десятки, а иной раз и сотни челнов, прозванных чайками. Эти быстроходные кораблики, каждый из которых нес 50-70 человек, был хорошо вооружен, и даже имел артиллерию небольших калибров, во времена Сагайдачного стали довольно весомой силой на Черном море. Империя Османов, которая к тому времени привыкла доминировать в этих водах, должна была не только считаться с казаками, но и жестоко страдала от их набегов.

Первостепенным направлением казацких морских операций было побережье Турции, а также оккупированные османами Балканы. В 1606 году казаки Сагайдачного захватили турецкую крепость Варну, которая до того считалась неприступной. В ходе операции под Варной, помимо других трофеев, казаками было захвачено несколько турецких галер с продовольствием, товарами и экипажами. Во время этого похода Петр Сагайдачный заставил говорить о себе как во дворце императора Высокой Порты, так и при дворах многих европейских правителей. Разъяренный наглостью запорожских казаков султан, который считал себя властелином половины мира, приказал после нападения на Варну провести целый ряд мероприятий, направленных на обеспечение безопасности империи от нападений гетмана Сагайдачного. В число этих мероприятий входило строительство целого ряда крепостей, предназначенных сдерживать запорожских казаков. Дошло даже до того, что турки перегородили Днепр около острова Тавани (немного выше входа в Днепровско-Бугский лиман) железными цепями, блокируя казакам выход в море. Однако даже такие препятствия не могли остановить лихих «гуляний морем», которые учащались с каждым годом. Уже в 1607 году запорожцы с Сагайдачным провели большой поход на Крымское ханство, захватили и дотла сожгли города Перекоп и Очаков. В следующем 1608-м и в начале 1609 года Сагайдачный опять осуществил морской поход, имея под своим командованием несколько десятков чаек. Казаки вошли в устье Дуная и атаковали Килию, Белгород и Измаил. Временем героических походов назвали историки и очень успешные для запорожцев морские походы 1612-1614 годов. Под овеянным славой штандартом Сагайдачного казацкий флот нанес немало ощутимых ударов могучей армаде турецкого капудан-паши.[2] Иногда из Сечи выходило свыше трехсот чаек, в которых размещалось до 20 тысяч казаков — колоссальное для того времени количество. В 1614 году казаки взяли штурмом Синоп, а также могучую, с мощными укреплениями, турецкую крепость Кафу (ныне Феодосия), в которой находился один из крупнейших центров работорговли того времени. Четырнадцатитысячный гарнизон Кафы пал почти в полном составе. Слава Сагайдачного, как талантливого и весьма удачливого полководца, гремела далеко за пределами Запорожской Сечи.

Наиболее ярким эпизодом жизни великого гетмана по праву считается Хотинская битва. Осенью 1621 года юный султан Осман II, одержимый идеей взять под протекторат Речь Посполитую, присоединив ее к своим и без того безграничным владениям, двинул через Балканы и Валахию к Днестру огромную по тем временам армию. По разным оценкам, ее численность составляла от двухсот тысяч воинов до полумиллиона. Варшава, только год назад потерпевшая сильнейшее поражение от тех же турков в Молдавии под Цецорой, не смогла организовать достойный отпор Осману. После долгих дебатов в сейме, лихорадочного поиска денег на армию и оглашения королем Сигизмундом III посполитого рушения (шляхетного народного ополчения), неоспоримым фактом стало то, что силы сторон явно не равны. И слабой стороной выступала именно Речь Посполитая.

Тут полякам и помог Сагайдачный. И хотя в то время гетманом Запорожского войска был не он, а некий Ясько Неродич-Бородавка, после переговоров с польской стороной (а переговоры возглавлял именно Сагайдачный) казацкая армия численностью в сорок две тысячи человек выступила на соединение с поляками к Днестру. Там, под стенами древней крепости Хотин, и состоялась полуторамесячная битва, в которой казаки с честью победили превосходящую их по численности армаду Османа II. Сагайдачному, который по нелепой случайности в самом начале битвы был ранен отравленной стрелой (по другим данным, ружейной или пистолетной пулей), оставалось жить всего несколько месяцев. Его организм не смог справится с последствиями ранения и 20 марта 1622 года гетмана не стало.

Конечно, были в жизни гетмана Сагайдачного и неудачи, были поступки, которые трудно объяснить. Была борьба за власть и физическое устранение политических конкурентов. Как и любой другой человек, живущий на нашей планете, он имел свои светлые и темные стороны. Если говорить об этом, то, безусловно, трудно объяснить бесконечные заигрывания Сагайдачного с польской властью. Когда он, заведомо зная, что король не выполнит данных казакам обещаний по восстановлению в Украине православной иерархии и возвращению казачеству дарованных еще Стефаном Баторием привилегий, шел на союз, заручившись лишь устными заверениями поляков. Трудно понять и силы, которые двигали Сагайдачным, когда он плел интриги, которые, в конце концов, привели к казни гетмана Неродича-Бородавки и смены командования войска накануне решительной битвы с турками в Хотине.

Но вправе ли мы его за это осуждать? Вправе ли сказать, что те или иные поступки гетмана противоречили общепринятым догмам морали или общественной этики? Наверное, все же нет. Но мы можем попытаться понять. И сделаем это на примере такого эпизода в жизни гетмана Сагайдачного и украинского народа, который даже сейчас, как уже было сказано, трактуется неоднозначно. Перейдем же к более детальному рассмотрению военной кампании 1618 года, а также причин, которые привели королевича Владислава Вазу под стены Москвы в соискании короны Московского царства, а украинское казачество и его гетмана к рейду московскими землями. Но, конечно, начнем с предистории.

Как часто случается, что гений и безумец есть две стремящиеся друг к другу величины, так же часто происходит, что власть имущий совмещает в себе такие, казалось бы, несоединимые свойства, как способность быть величайшим благом для своего народа и не менее грандиозным злом для него. Именно таким образом можно коротко охарактеризовать Ивана IV Рюриковича, которого мы все знаем под прозвищем Иван Грозный.

Иван Грозный был сыном великого князя Московского Василия III и Елены Глинской. По отцовской линии он происходил из династии Ивана Калиты, по материнской — от татарского темника Мамая, считавшегося родоначальником династии литовских князей Глинских.

Бабка Ивана Грозного, по некоторым данным, Софья Палеолог, происходила из рода византийских императоров. Сам Иван IV возводил свои корни к римскому императору Августу, бывшему якобы предком Рюрика, согласно придуманной к тому времени родословной легенде. Естественно, теория происхождения князя от Августа, а с ней и сама варяжская теория происхождения Руси имеют столько слабых сторон, что едва ли могут считаться правдоподобными. Как и существование самого Рюрика в том виде, в каком его создали придворные биографы Ивана Грозного. Но у нас нет цели пускаться в полемику о происхождении московского князя. Так или иначе, он оставил значительный след в истории своей страны и многих других стран.

Родился Иван Грозный в деревне Коломенское, под Москвой. Случилось это 25 августа 1530 года. На трон Московского княжества юный Иван сел в довольно раннем возрасте, фактически будучи ребенком. Поначалу правление Ивана IV в Московском княжестве было чисто формальным, так как фактически государством управляли его опекуны — наиболее влиятельные бояре княжества. Однако уже к пятнадцати годам молодой царь показал, что не собирается мириться с таким положением вещей. Он довольно быстро избавился от опекунов и стал править единолично. И править так, что заставил мир уважать свою державу. Это во времена правления Ивана Грозного Московское княжество стало носить название Московского царства, это при нем были завоеваны Астраханское и Казанское ханства. Именно во время царствования Ивана IV были сделаны первые шаги по освоению Сибири, а территория самого государства, чьим преемником стала нынешняя Россия, по площади стала превышать территорию всех европейских стран вместе взятых. Кроме того, в 1558-1583 годах Иваном IV была проведена Ливонская война, во время которой Москва боролась за выход к Балтийскому морю, а в 1572 году, в результате упорной многолетней борьбы, был положен конец нашествиям со стороны Крымского ханства. Безусловно, внешняя политика царя Ивана Грозного вызывает уважение и достойна самого кропотливого исследования, и даже попыток ее воспроизвести, что, по мнению автора, неоднократно делали многие правители России, не исключая и современных. Но, к сожалению, все эти последователи московского царя не могли избежать и его ошибок во внутренней политике. А именно — чудовищной тирании по отношению к собственному народу, беспрецедентного деспотизма и концентрации власти в одних руках. К чему же привела такая внутренняя политика Москвы после смерти Ивана Грозного?

Как только что говорилось, во времена Ивана Грозного в Московском царстве было установлено самодержавие в его наиболее жестком проявлении. Это выражалось в крайней централизации власти, которая душила наименьшие проявления автономии на местах, и даже минимальное проявление личной свободы людей. Как пишет известный историк Н. Эйдельман, именно Иваном IV Грозным была создана такая модель правления, при которой возможно было управлять огромной державой не только не поддерживая, а наоборот, всячески уничтожая ростки демократии. Естественно, такой власти нужны были инструменты по поддержанию порядка.

Механизмом по обслуживанию власти Ивана Грозного стало явление, известное под названием опричнина. На этом хотелось бы остановиться немного подробнее. Если коротко, то опричнина — это государственный террор и система чрезвычайных мер, направленных на подавление оппозиции. «Не с самими боярами боролся царь с помощью опричников», встречаем все у того же Эйдельмана, «а с теми боярами, дворянством, духовенством и даже простолюдинами, которые тем или иным образом отстаивали древние права, старорусские, или, даже можно сказать, европейские ценности». С корнем вырывал Иван Грозный крамолу, которая состояла главным образом в том, что кто-то мог усомниться в божественной сущности царя. А именно: царь стоит выше законов. Он может при желании убить, покарать или помиловать. Принять или отменить любой закон. И все это делается исключительно по божьей воле. Ярко характеризует такую установку поговорка, которая навечно закрепилась в этике россиянина: «Божьих и великого князя слов не моги изменять, а токмо исполняй неукоснительно».

Репрессии, которые проводились Иваном Грозным с помощью опричников, поражают жестокостью. Опричники, одетые с ног до головы в черное платье, верхом на вороных лошадях с черной сбруей ездили по городам и весям, заставляя люд содрогаться, предчувствуя их приближение. К седлу у каждого опричника были приторочены песья голова и метла, которые символизировали готовность вымести предательство и загрызть, как собака, врагов владыки. Черный же цвет одеяний был не чем иным, как символом монашеской отрешенности и преданности царю, как Богу. «Люди в черном» были безжалостны. Во время опричнины были уничтожены около десяти тысяч людей, которых Иван Грозный, следуя обычаям своего времени, сразу же заносил в свой поминальный список, как бы снимая с себя вину перед Богом за их смерть. Еще большее количество подданных московского царя оставили на себе память про опричнину в качестве жестоких увечий, лишились нажитого имущества и крова над головой.

Исходя из событий времен опричнины, вряд ли стоит удивляться, что сразу же после смерти тирана Московское царство потрясли сильнейшие политические катаклизмы. Борис Годунов, путем интриг унаследовавший корону после смерти Ивана Грозного в 1584 году, был несколько более мягким монархом в сравнении со своим предшественником. Однако он не смог удержать от бунта скрытую оппозицию, которая раньше не могла не то что бы заявить о себе, а даже подать слабый голос. В Московском царстве возникла такая ситуация, которая под умелым руководством потенциального «доброжелателя» из числа ближних и далеких властителей могла стать концом существования державы в том виде, в каком ее оставил ИванГрозный.

Таким «доброжелателем» для Москвы стала Речь Посполитая — в то время наиболее влиятельный ее конкурент на Западе. Именно в Варшаве с трибуны сейма впервые прозвучала мысль о том, что корона, принадлежавшая ранее Ивану Грозному, может стать неплохим дополнением к владениям короля Речи Посполитой. Были озвучены и возможные шаги, которые могли привести ставленника Речи Посполитой на московский трон. Рассмотрим как это происходило.

Как пишет известный советский и украинский историк, профессор Владимир Голобуцкий: «В 1601 году в Украине появилась загадочная особа. Через два года эта особа, на то время прислуга при персоне князя Адама Вишневецкого, зятя сандомирского воеводы Юрия Мнишека, на исповеди утверждала, что является не кем иным, как царевичем Дмитрием, который спасся от убийц, посланных Борисом Годуновым в 1591 году в Углич (где на самом деле погиб настоящий царевич Дмитрий). На этом магнаты Адам и его брат Константин Вишневецкие с помощью Юрия Мнишека стали строить большие политические планы». Что же за планы строили известные в Польше и Литве люди, власть которых не намного уступала власти короля? А ларчик просто открывался: используя царевича Дмитрия, а на самом деле слугу князя Вишневецкого Григория Отрепьева, которого позже наименуют Лжедмитрием I, они предлагали начать войну с Московским царством, свергнуть Бориса Годунова и отдать московский престол Дмитрию. Дмитрий же, получив права на корону царя Московского государства, обязался передать Варшаве земли Смоленщины и Сиверщины, принять польский протекторат, а в дальнейшем содействовать принятию Москвой унии с Речью Посполитой. Этот грандиозный проект имел своей целью создание колоссальной федерации славянских держав под эгидой Варшавы. И поляки уже имели подобный опыт ранее. Опыт довольно успешный — после подписания Люблинской унии 1569 года к Польше присоединились Литовское княжество и принадлежащая ему Украина, значительно усилив влияние Польши на мировой арене. Облегчало поставленную задачу то, что, начиная войну с Москвой, поляки справедливо рассчитывали на содействие довольно больших сил внутри самого Московского царства. Ведь, как было сказано, ни для кого не было секретом, что многие бывшие бояре и служивые дворяне Ивана Грозного с откровенной завистью смотрели на вольности польской шляхты и мечтали о подобном устройстве в Московии.

Все же, несмотря на видимую простоту, на пути реализации плана по возведению на престол Лжедмитрия, у Вишневецких и Мнишека возникли некоторые затруднения. Так, например, канцлер и коронный гетман Речи Посполитой Ян Замойский высказался не в поддержку начала войны и мотивировал это тем, что для такого шага нужно заручиться содействием сейма. Будучи человеком умным и прагматичным, Замойский не мог не понимать, что Речь Посполитая, ослабленная противостоянием с Османской империей, не вполне готова к войне с Москвой. Однако тут в ход событий вмешался польский король Сигизмунд III Ваза. Он желал, чтобы замысел по возведению Отрепьева на престол в Москве был осуществлен. У короля были свои интересы в противостоянии с Москвой. И эти интересы трактовались по большей части католической экспансией на восток, которую проводил Рим с помощью ордена иезуитов, тайным членом которого был король Сигизмунд.

После монаршего вмешательства решение было найдено довольно быстро: походу царевича Дмитрия на Москву был дан статус частного предприятия. Король принял Отрепьева весной 1604 года, признал его наследником царского трона и пообещал ему сорок тысяч злотых в год с правом набора для своих целей шляхетского войска. В том же 1604 году, 17 апреля, Григорий Отрепьев принял католичество, после чего начался поход Лжедмитрия I на Москву. Его поход положил начало четырнадцатилетней гражданской войне в Московском царстве. Той, которая получила название Смута и была закончена лишь в 1618 году после похода польского королевича и украинского гетмана Сагайдачного, о котором речь пойдет чуть позже.

В 1604 году войско Григория Отрепьева пересекло границу Московського царства, положив начало продолжительной и кровавой гражданской войне в нем. Практически с первых дней вторжения захватчики начали одерживать множество побед. Большое количество городов, таких как Моравск, Чернигов, Путивль и некоторые другие, сдались Лжедмитрию без более или менее значительного сопротивления. Высланное навстречу интервентам Борисом Годуновым войско под началом московского воеводы Ф. П. Мстиславского, было разбито у Новгород-Сиверского, что позволило организаторам похода рассчитывать на довольно быстрый успех. Довершила катастрофу смерть Годунова. Царь скончался 13 апреля 1605 года, после чего армия практически сразу изменила его преемнику, 16-летнему Федору Борисовичу, который был свергнут 1 июня этого же года и 10 июня убит вместе с матерью. 20 июня 1605 года под всеобщее народное ликование Лжедмитрий I триумфально вступил в Москву. Московские бояре во главе с Богданом Бельским публично признали его законным наследником трона. 24 июня рязанский архиепископ Игнатий, еще в Туле подтверждавший права Дмитрия на царство, был возведен в патриархи. Таким образом, Григорий Отрепьев получил официальную поддержку православного духовенства, что было не менее важным, чем поддержка Боярской думы. Уже 18 июля в столицу была доставлена, признавшая в самозванце своего сына, царица Марфа, а вскоре, 30 июля, состоялось венчание «царевича Дмитрия» на царство.

Царствование Лжедмитрия I было ознаменовано ориентацией московской политики в сторону Польши, а также некоторыми попытками реформирования внутриполитического уклада державы. Однако молниеносные победы Лжедмитрия I окончились так же быстро, как и начали свой бег. Недовольство царем большой части боярства привело к тому, что сразу по прибытии его в Москву, князь Василий Шуйский, используя посредников, начал распространять слухи о самозванстве царя. Преданный Лжедмитрию I воевода Петр Басманов раскрыл этот заговор, и 23 июня 1605 года Шуйского схватили, после чего осудили на смерть, помиловав лишь непосредственно у плахи. Но Шуйский был далек от раскаяния. Практически сразу после нежданного освобождения от смертельной опасности он продолжил собирать под своими знаменами оппозицию новому царю.

На свою сторону Шуйский привлек князей В. В. Голицына и И. С. Куракина. Заручившись поддержкой ратников стоявшего под Москвой новгородско-псковского отряда, который готовился к походу на Крым, заговорщики организовали государственный переворот. В ночь с 16 на 17 мая 1606 года боярская оппозиция, воспользовавшись озлоблением москвичей против явившихся в Москву на свадьбу Лжедмитрия I польских шляхтичей, которые и не думали скрывать своего статуса новых хозяев Москвы, подняла восстание, в ходе которого самозванец был убит.

Первый этап гражданской войны был окончен, что вовсе не значило, что порядок в державе, которая привыкла жить под сильной рукой и теперь изнемогала от анархии, будет быстро восстановлен. Сквозь ставшие прозрачными границы Московского царства ринулись целые полчища искателей приключений, авантюристов и солдат удачи всех мастей. Самое активное участие в той войне приняли и украинские казаки. Они воевали то на стороне польских феодалов, жадных до земли московских бояр, то на стороне своих атаманов, целью которых был, по большей части, «хлеб казацкий», то есть военные трофеи. Ни для кого не секрет, что сама организация казацкого войска вообще, и Запорожской Сечи в частности, подразумевала постоянное участие казачества в войнах и обогащение за счет тех самых трофеев. И в этом плане запорожцы мало чем отличались от наемных ландскнехтов, которые искали своего военного счастья нанимаясь на службу к монархам и феодалам Европы. Конечно, сказанное мною не совсем вяжется с тем понятием «Запорожская Сечь», каким мы привыкли трактовать этот феномен казацкой республики. Но хочу заметить: речь не идет о Сечи и ее роли в построении украинской государственности. Речь идет лишь об отдельных, так сказать «инициативных группах» казаков. Как пишет Яворницкий в своей «Истории запорожских казаков», «... важно лишь то, что с появлением Лжедмитрия в России наступило смутное время, а это время всегда желательно было для всего казацкого сословия, искавшего везде добычи и военной славы...» Что ж, хлеб казацкий на то и хлеб казацкий, чтобы добывать его в бою. Здесь хотелось бы остановиться подробней на хронологии участия украинского казачества в московской Смуте, ибо и это поможет нам понять причины появления двадцатитысячного казацкого корпуса Сагайдачного под стенами Кремля.

У того же Д. И. Яворницкого встречаем интересную информацию: «В то время как запорожские казаки возвратились из шведского похода на Низ (все тот же хлеб казацкий — Ю. С.), у них объявился человек, который потом потряс основы всего русского государства и едва не сделался причиною подчинения России польской короне,[3] — это Лжедмитрий I, или названный Дмитрий царевич...»

Что из этого следует? А следует то, что, готовясь к вторжению в Московию, Григорий Отрепьев старался заручиться не только поддержкой польской короны и магнатов, но и поддержкой казачества, рассматривая его как весомый силовой аргумент в предстоящей войне. И дальнейшие события показали, что его расчет оказался верным — украинское казачество показало себя в последующих боях гораздо лучше, чем заносчивая польская шляхта.

Первоначально армия Лжедмитрия I состояла из нескольких тысяч поляков, трех тысяч перешедших на его сторону подданных Годунова и двух тысяч донских казаков. Но уже в городе Севске к Лжедмитрию присоединились двенадцать тысяч украинских городовых и запорожских казаков. Армия более чем внушительная, особенно если принять во внимание, что восемь тысяч из присоединившихся казаков были конницей, а четырехтысячный пехотный отряд имел при себе двенадцать пушек. Как указывают некоторые источники, Лжедмитрий наиболее обрадовался запорожским казакам, будучи наслышанным об их мужестве и войсковом умении. Но даже при таком положении вещей первый блин, как говорится, был для Отрепьева комом. В битве, которая состоялась в январе 1605 года при деревне Добрыничах, неподалеку от Севска, войско Лжедмитрия I, в котором насчитывалось двадцать тысяч бойцов, потерпело поражение от шестидесятитысячной армии ратников царя Бориса Годунова, под начальством князей Федора Мстиславского и Василия Шуйского.

Начал сражение сам Лжедмитрий I. Он с кавалерией атаковал один из флангов царского войска, смял и опрокинул его, после чего устремил свои усилия на центр построений Шуйского и Мстиславского, стремясь сокрушить стрельцов, которые там находились, силами украинских и донских казаков. Однако стрельцы мужественно выдержали удар кавалерии. Прикрываясь подвижными укреплениями, которые были построены из саней обоза, они встретили казаков мощными мушкетными залпами, после которых те начали спешное отступление, неся довольно ощутимые потери. Вслед за конницей, начала отступать и пехота Лжедмитрия I, что могло бы привести к неминуемой катастрофе, если бы в бой не вступила запорожская артиллерия. Казацкие пушкари открыли огонь картечью по стрельцам, которые бросились преследовать бегущих врагов. Этим они спасли положение армии Отрепьева. Правда, ценой собственных жизней — почти всех их уничтожили разъяренные собственными потерями стрельцы. Поверженный Лжедмитрий I вынужден был спасаться бегством в город Путивль, откуда позже и начал свое победоносное шествие на Московский престол. К власти и бесславной смерти от рук мятежников Василия Шуйского.

После свержения Лжедмитрия I, как свидетельствуют исторические исследования, на территории Московского царства оставалось много украинских казаков. В 1607 году они были под знаменами самозванца Петра, донского казака из Мурома, который назвался сыном царя Федора Ивановича, рожденным от его жены Ирины. Петр, признававший своим родственником покойного Лжедмитрия I, после его гибели решил попробовать собственного счастья в соискании Московской короны. Для этого, соединившись с войсками князя Григория Шаховского, он выступил против Василия Шуйского, который в то время был формальным царем. В распоряжении Петра были, кроме украинских, донские, волжские и терские казаки. Соединить силы с Шаховским Петр планировал в Путивле, куда и двинулся со всей армией, захватив и ограбив по пути город Цареборисов, названный в честь Г одунова. Соединившись в Путивле с Шаховским, армия очередного претендента на престол двинулась к Туле, где была усилена за счет отрядов еще одного мятежника — Ивана Болотникова. Однако дальше Тулы Петру продвинуться не удалось. Спустя несколько дней после прибытия туда, он был захвачен верными Шуйскому людьми, в кандалах отправлен в Москву, где вскоре и повешен в компании своих неудачливых сторонников.

Украинские казаки, оставшиеся не у дел после заката звезды Петра, решили отправиться к Лжедмитрию II, который к тому времени стоял лагерем в Орле, имея под своей рукой несколько тысяч московских людей и четыре тысячи поляков во главе с князем Романом Ружинским. В отряде украинских казаков на тот момент, по данным Д. И. Яворницкого, насчитывалось около трех тысяч запорожских и городовых казаков. Далее, как можем догадываться, украинские казаки перешли под начало Ружинского. Князь, следуя приказу Лжедмитрия II, двинулся на Москву. Выдержав под селом Каменкой, что находится между Орлом и Волховом, бой с царской ратью, Лжедмитрий II продолжил поход.

Бой под Каменкой нам интересен тем фактом, что в нем упоминается об участии запорожских казаков. Именно запорожцам князь Ружинский приказал изрубить двести немецких ландскнехтов, бывших на московской службе во главе с командиром Ламсдорфом. Причиной такого жестокого поступка стали тайные переговоры Ламсдорфа и Ружинского накануне битвы. Во время переговоров командир ландскнехтов пообещал перейти во время боя на сторону поляков, но по какой-то причине не смог осуществить задуманного и до последнего защищал отход разбитых войск Дмитрия Шуйского и Василия Голицина.

По мере приближения Лжедмитрия II, прозванного Тушинским Вором, к Москве, число его сторонников непрерывно возрастало. Возрастала и численность украинского отряда. По некоторым данным, во время вступления самозванца в Тушино при нем находилось уже тринадцать тысяч «запорожских черкас», как называли москвичи украинских казаков.

С началом 1608 года запорожцы участвовали в нескольких битвах против воевод Андрея Ртищева и Фомы Подщипаева, и в начале января этого года в бою при деревне Батневке украинские казаки нанесли тяжелейшее поражение воеводам. По записям московских очевидцев, около пяти сотен ратных людей Ртищева и Подщипаева были «иссечены подобно траве». Перепуганные воеводы с остатками разбитого войска вынуждены были спешно отступать в Устюжну, где, укрывшись за городскими укреплениями, пережили жесточайшую осаду, которая окончилась лишь 10 февраля. Интересен тот факт, что после того как запорожцы, в силу свого характера не любившие долгих осад, ушли из-под Устюжны, среди горожан закрепился обычай 10 февраля каждого года воспевать благодарственный гимн Господу за избавление от ляхов. Обычай в силе до настоящего времени. Думается, много неприятных моментов довелось пережить мещанам Устюжны, рассматривая чубатых запорожцев с высоты городских стен.

Не все запорожцы, из тех которые участвовали в гражданской войне, приняли сторону Лжедмитрия II. Так, известен, например, факт, что параллельно с казаками, действовавшими под началом Ружинского, во Владимирских землях бесчинствовал довольно большой отряд во главе с неким атаманом Наливайко. Вполне возможно, родственником того самого Северина Наливайко, которого несколькими годами ранее польская власть казнила за бунт в Украине. Казаки Наливайко свирепствовали без всякой меры. Они камня на камне не оставляли от поселений, которым суждено было встретится на пути казацкой ватаги, жестоко казнили каждого, кто осмеливался сопротивляться, невзирая на чин и родство. Десятки и даже сотни дворян, боярских детей и представителей духовенства были казнены самым жестоким образом. Их сажали на кол, вешали на крюк за ребро, сдирали с живых кожу и просто убивали, демонстрируя лютый нрав и дикие традиции, которые царили на войне того времени. Жестокость Наливайко так всколыхнула Московское царство, что даже Тушинский Вор, Лжедмитрий II был без меры разгневан деяниями казаков. Он приказал схватить и казнить казацкого атамана. В результате Наливайко избежал своей участи лишь благодаря заступничеству литовского канцлера Льва Сапеги, идти против воли которого Лжедмитрий II не мог. Он ограничился лишь упреками Сапеге в пособничестве разбойникам, после чего казаки Наливайко еще долгое время продолжали бесчинствовать, наводя животный ужас на люд Московского царства.

Осенью 1609 года украинские казаки под командованием некоего атамана Олевченко вели боевые действия уже на Смоленской земле, выполняя задачи, поставленные перед ними польской властью. Можно предположить, что в отряде Олевченко действовали в большей мере украинские городовые казаки, чем запорожцы, так как известно, что шел этот отряд к московским границам не из Запорожья, а из Украины. Остановившись несколькими лагерями возле Черкасс, Переяслава и Канева, казаки Олевченко прислали гонцов к королю Сигизмунду III, предлагая свои услуги для наступления на Смоленск. Король с радостью принял предложение прибавить к своей армии десять тысяч практически бесплатных солдат, хотя в дальнейшем и раскаялся в своем решении. К этому подталкивало то, что казаки, как выяснилось, совсем не собирались подчиняться приказам польского командования, демонстрируя полнейшую обособленность. Они попросту игнорировали приказы командиров Сигизмунда III и Сапеги, гораздо больше прикладывая усилий для опустошения окрестностей и грабежа дворянских поместий, чем к осаде Смоленска.

К 1610 году война, которая ранее все сильнее и сильнее затягивала Московское царство в омут разрушения и безвластия, угрожая существованию державы как таковой, постепенно изменила свой ход. Некоторое облегчение Москва получила после того, как Шуйский заключил со Швецией Выборгский договор, согласно которому король Швеции Карл IX обязался предоставить Москве военную помощь в обмен на Корельский уезд, на который давно претендовала Швеция. Выполняя обязательства, Карл IX предоставил в распоряжение воевод Шуйского пятитысячный отряд наемников, а также десятитысячный корпус «всякого разноплеменного сброда» под командованием Я. Делагарди. Эти люди немедленно усилили армию Московского царства и вступили в боевые действия с войском Лжедмитрия II. К концу весны от самозванца отреклось большинство северо-западных городов Московии. К лету численность войск, верных Шуйскому, достигла 20 тысяч человек, а 17 июня, в тяжелом сражении у Торжка, московско-шведские силы принудили польско-литовское войско князя Зборовского, который к тому времени возглавил армию, к отступлению. Меньше чем через месяц, 11-13 июля, ратники и наемники под командованием Шуйского и Делагарди, разбили поляков под Тверью. В дальнейших действиях Шуйского шведские войска участия не принимали. Исключением может быть лишь небольшой отряд Христиера Зомме, численностью в 1 тысячу человек.

В июле московские войска переправились на правый берег Волги и вступили в Макарьев Троицкий монастырь в городе Калязине. В августе поляки и украинские казаки под командованием Яна Сапеги были разбиты Шуйским у Калязина. Уже в сентябре московские войска вместе с отрядом Христиера Зомме заняли Переславль, а 9 октября воевода Головин вступил в Александровскую слободу. Спустя всего несколько дней, 16 октября, отряд царских ратников прорвался в осажденный поляками Троице-Сергиев монастырь, а 28 октября Шуйский разбил гетмана Сапегу под Александровской слободой. Так вкратце выглядит окончание очередного этапа Смутного времени. Этапа, который показал Варшаве, что в Москве еще могут сопротивляться и не отдадут просто так державу, которую потом и кровью своего народа собирал покойный Иван Грозный. И хотя к концу 1610 года группа бояр во главе с князем Милославским, названная позже Семибоярщиной, все же низложила и насильно постригла в монахи Василия Шуйского, отдав престол пятнадцатилетнему сыну Сигизмунда III, настоящим царем Московской державы королевичу Владиславу так и не суждено было стать. Три года после коронования он числился формальным царем, однако из-за отказа принять православие, не был признан боярами, и в конце концов корона была отдана другому претенденту.

В 1611 году действия украинских казаков, находившихся в составе польской армии, продолжились на территории Московского царства. В этот раз под началом полководца Александра Гонсевского. По приказу последнего казаки должны были отправиться в Рязанскую землю. Там им предстояло вступить в противостояние с боярином Прокопием Ляпуновым, который в это время снаряжал полки ратников для выступления на помощь Москве. Несколько тысяч казачьей пехоты и кавалерии форсированным маршем выступили к городу Пронску, где в то время находился Прокопий Ляпунов. Спустя неделю Пронск был прочно осажден украинскими казаками и ратниками их союзника — московского воеводы Исаака Сумбулова, который ранее перешел на сторону королевича Владислава.

Достигнуть успеха в осаде Пронска казакам не удалось. Городские укрепления были довольно прочными, а гарнизон Пронска и горожане выказали готовность защищать свои дома до последней капли крови. Однако даже в их героизме, как выяснилось, не было нужды. Спустя всего несколько дней после начала осады к Пронску подошел во главе мощной армии князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Силы сторон были в такой степени неравными, что казацкие атаманы единогласно приняли решение снять осаду и отступить от города. Спустя некоторое время казаки сделали попытку отомстить Пожарскому за свое поспешное отступление. Они выбрали время, когда князь находился в городе Зарайске, имея при себе относительно небольшое войско, и атаковали город, намереваясь захватить его и расправиться с ненавистным князем. Однако и здесь казаков ожидала неудача. Пожарский, демонстрируя недюжинный талант полководца, встретил казаков перед городом и дал им решительный бой. Украинские казаки потерпели в этом бою тяжелое поражение. Настолько тяжелое, что российский историк девятнадцатого столетия Сергей Михайлович Соловьев писал потом, что «черкасы покинули город и бросились бежать на Украйну».

Однако, как бы этого не хотелось Соловьеву, который известен нам как историк, придерживающийся традиционной великодержавной линии русской историографии, летописи подсказывают нам, что украинские казаки все-таки не добежали до Украины. Уже в 1612 году запорожцы в большом количестве появились в верхневолжских и заволжских землях. От их набегов страдали краснохолмский Антониевский монастырь, Пошехонье, Углич и Тверь. Там велись активные боевые действия на протяжении первой половины лета. А в конце августа украинские казаки в составе польско-литовских войск объявились уже в Кремле и Китайгороде Москвы! Осажденные ополчением Минина и Пожарского, они на протяжении целого месяца, став плечом к плечу с польскими и литовскими жолнерами гетмана Яна Карла Ходкевича, отбивали атаки московских ратников. Только в конце сентября украинские казаки, отделившись от обложенной в Кремле армии Ходкевича, бросились к Вологде, где одержали решительную победу. Гарнизон Вологды никак не ожидал появления под городскими стенами большого вражеского отряда, потому не смог организовать достойного сопротивления. В первую же ночь город был взят приступом, разграблен и сожжен. Среди сотен других горожан были убиты воевода князь Долгоруков и думный дьяк Карташов, а архиепископ вологодский Сильвестр смог на собственной шкуре оценить все прелести казацкого плена.

Освободить московский Кремль от польского гарнизона ополченцам Минина и Пожарского удалось только к концу ноября, когда у поляков закончилось продовольствие и наступил такой жестокий голод, что, по свидетельствам очевидцев, среди жолнеров стали нередкими даже случаи каннибализма. Как пишет Соловьев во все той же «Истории России», «... тогда отцы ели своих детей, один гайдук съел сына, другой мать, один товарищ съел слугу своего, ротмистр, посаженный судить виновных, убежал с судилища, боясь, чтобы обвиненные не съели судью.». Ясно, что в таких условиях Ходкевич просто физически не мог продолжать оборону крепости и вынужден был начать переговоры о ее сдаче. В это время, как следует из московских летописей, в числе осажденных в Кремле, все еще находились помимо поляков литовцев и немцев украинские и запорожские казаки.

Следующий 1613 год принес Москве надежду на прекращение Смуты, от которой страдал народ, лились реки крови и шаталось устройство государства. Было, наконец, найдено компромиссное решение в борьбе за царский трон. По согласию большинства бояр, новым царем Московской державы должен был стать двоюродный племянник последнего московского царя из династии Рюриковичей — Федора Иоанновича, он же первый монарх из династии Романовых, Михаил Федорович Романов. В марте, тринадцатого дня 1613 года, послы от Земского собора во главе с архиепископом рязанским Феодоритом, келарем Троице-Сергиевого монастыря Авраамием Палицыным и боярином Федором Ивановичем Шереметевым, прибыли в Кострому. Они были приняты 14

марта в Ипатьевском монастыре, где и было объявлено решение Земского собора об избрании Михаила Федоровича на московский престол.

С приходом к власти первого Романова, Московское царство, в конце концов, вздохнуло с облегчением. Города и веси медленно, но неуклонно начали освобождаться от авантюристов, солдат удачи и соискателей короны всех мастей. В числе прочих покидали Московию, возвращаясь в Украину и на Запорожье, казаки. Казалось бы, Смутное время остается позади. Но именно в этом году, как пишет Д. И. Яворницкий, на просторах Московского царства впервые появляется Петр Сагайдачный. Протягивая руку помощи королевичу Владиславу, с которым Сагайдачный поддерживал почти дружеские отношения, гетман провел своих казаков из Киева на Путивль, Волхов, Белев, Козельск, Мещовск, Серпейск, Лихвин, Перемышль, Калугу и «много по пути зла сделал, пролив кровь христианскую». Четко организованные действия Сагайдачного уже не были схожи с теми походами, что совершали черкасы ранее, и молодому царю Михаилу Федоровичу довелось немало поволноваться, когда гонцы донесли до него тревожное письмо от калужского воеводы Артемия Измайлова. В письме сообщалось, что казаки имеют намерение идти к Калуге, а потом и к Можайску. В спешном порядке против Сагайдачного выступили князья Дмитрий Черкасский и Михаил Бутурлин с несколькими полками царского войска. Однако, Сагайдачный, судя по всему, в этот раз не имел своей целью вступать в серьезные боевые действия с царскими ратниками. Сразу после выступления княжеских полков к Калуге, он отодвинулся ближе к Вязьме, а потом форсированными маршами отправился на Белую. После нескольких небольших стычек, как сообщает Яворницкий, Сагайдачный повернул свою армию и вернулся в Киев. Первый его эксперимент попытать военного счастья на Московской земле, больше похожий на разведку боем, подошел к концу.

Что касается этого похода украинского гетмана, надо сразу оговориться, что кроме указаний Д. И. Яворницкого, нет прямых сведений, что во главе казачьей армии стоял именно Сагайдачный. Согласно исследованию С. М. Соловьева, который довольно подробно описывает эти события, украинские казаки действительно прошли в июле 1613 года от Путивля до Калуги, заставив поволноваться Михаила Федоровича. Также Соловьев подробно описывает расположение сил царского войска и переписку воевод с Михаилом Федоровичем, в которой воеводы сообщали о значительных силах казаков и их возможных планах отправиться на Можайск. Однако имя Петра Сагайдачного в описании событий Соловьевым мы не встречаем, так что с уверенностью утверждать, что все происходило так, как это записано у Яворницкого, нельзя. Но даже если предположить, что в работу Д. И. Яворницкого закралась ошибка, одно можно утверждать с уверенностью — украинские казаки действовали на территории Московского царства и после воцарения Михаила Федоровича Романова.

Таким образом, как мы можем видеть из вышеизложенного материала, поход Сагайдачного 1618 года, о котором речь будет идти в дальнейшем, имел множество причин. И даже независимо от политических симпатий самого Петра Сагайдачного, казаки действовали здесь до его появления, выказывая готовность воевать ради войны. Предпосылки кампании были запрятаны в самом укладе жизни казаков, людей рожденных битвами и для битв. И если с первого взгляда выглядит довольно странной такая ожесточенность казаков по отношению к своим единоверцам, ее можно понять, изучив детально украинское казачество как явление. Разница в жизненном укладе украинских казаков и подданных московского царя в то время была довольно высокой. Здесь, пожалуй, можно в очередной раз согласиться с Яворницким, который писал: «...Различие в исторической судьбе, различие в культуре, языке, костюме, общественном строе, отчасти в обрядностях веры сделали южноруссов, в особенности запорожских казаков, во многом несхожими с великороссами. И по внешним и по внутренним воззрениям южноруссы скорее имели сходство с поляками, чем с великороссами. Этим-то и можно объяснить ту вражду, которую украинские и запорожские казаки выказали в отношении великороссов в смутное время московского государства.». Именно поэтому, на мой взгляд, у Сагайдачного, когда он задумал воевать под знаменами Владислава, не было недостатка в желающих попытать боевого счастья.

Добившись от сейма в 1616 году новых ассигнований на ведение войны в Московском царстве, король Польши Сигизмунд III в 1617 году предпринял последнюю попытку завоевать Москву. Надо сказать, что в Речи Посполитой поиск денег на очередную военную кампанию никогда не был легким занятием. Коронная армия была наемной, а поэтому обходилась довольно дорого. Для содержания этой армии использовалась четверть доходов со всех королевских имений, однако перед большими операциями этих денег катастрофически не хватало. Начинались лихорадочные разговоры в сейме по поводу поиска свободных средств, повышение налогов на население и тому подобные меры. Но даже такие меры зачастую не давали нужного результата. Очень ярко такое положение дел могут охарактеризовать события, которые развернулись всего через несколько лет после Похода королевича Владислава и гетмана Сагайдачного на Москву. Тогда, а именно в 1621 году, турецкий султан Осман II привел к границам Речи Посполитой огромную армию. Несмотря на угрозу потерять независимость, Польша не смогла найти денег на снаряжение армии, в результате чего нескольким сотням тысяч турецких солдат должны были противостоять около тридцати пяти тысяч жолнеров Речи Посполитой. Положение дел тогда в прямом смысле слова спасла сорокатысячная казацкая армия, которую возглавлял гетман Сагайдачный.

Вообще, в Речи Посполитой отношение к казачеству во все времена было достойно, по меньшей мере, удивления. В мирное время магнаты с высокой трибуны сейма заявляли, что казачество «подобно волосам и ногтям на теле человека. Если в малом количестве от них есть польза, то когда они разрастаются, их непременно нужно состригать». На вальном сейме 1613 года, в одном из решений речь шла про то, что «эти люди не уважают нашу власть и, уходя из-под юрисдикции своих господ, проявляют непослушание властям. Ставят над собой старших и судей и не хотят признавать иного суда и власти над собой, чем суд и власть тех атаманов». Даже на том самом сейме 1616 года, когда было принято решение продолжить войну с Московским царством, кто-то из делегатов заявлял: «ни магистратов в городах, ни старост, ни гетманов (польских. — Ю. С.) слушать не хотят. Сами себе права заводят и будто бы устанавливают среди великой Речи Посполитой свою собственную республику». Лишним будет говорить, что целью таких речей было лишь одно — ужесточение контроля над казачеством и ограничение их прав. Но совсем не так звучали речи ясных вельмож во времена, когда над границами Польши нависала угроза. Пли когда польская корона, демонстрируя недюжинные амбиции, сама собиралась угрожать своим соседям. Так вышло и в этот раз. Но обо всем по порядку.

Итак, в апреле 1617 года, после долгих сборов, двадцатидвухлетний королевич Владислав во главе войска выступил из Варшавы, взяв направление на Москву. Под своим командованием Владислав имел всего одиннадцать тысяч жолнеров, по большей части кавалерии. Непосредственное руководство полками Владислава должен был осуществлять большой коронный гетман Речи Посполитой Станислав Жолкевский. Однако в последний момент пан Станислав отказался возглавить армию Владислава. Причинами этого, по мнению исследователей, стала угроза нападения на южные границы турок. В Стамбуле неоднократно намекали на такую возможность, будучи раздраженными набегами запорожских казаков на свои владения. Место Жолкевского занял литовский гетман Ян Карл Ходкевич, который, как мы помним, уже принимал участие в московских походах и возглавлял в 1612 году осажденных в Кремле Мининым и Пожарским поляков. Кроме Ходкевича и Владислава Вазы командование армией интервентов осуществляли восемь назначенных сеймом комиссаров. Это епископ Луцкий Андрей Липский, каштелян Бельцкий Станислав Жоравинский, каштелян Сохачевский Константин Плихта, канцлер Литовский Лев Сапега, староста Шремский Петр Опалинский, староста Мозырский Балтазар Стравинский, сын Люблинского воеводы Яков Собеский (дед будущего короля Польши) и Андрей Менцинский. Роль комиссаров в войске сводилась большей частью к контролю за самим Владиславом. Решением сейма ему предписывалось вести войну так, чтобы как можно меньше настраивать против польской короны подданных московского царя. А в случае успешного для поляков завершения кампании, эти же комиссары должны были проследить за выполнением положенных на Владислава обязательств. Обязательств таких было не мало. Согласно списку, составленному С. М. Соловьевым, это:

1) соединить Московское государство с Польшей неразрывным союзом;

2) установить между ними свободную торговлю;

3) возвратить Польше и Литве страны, от них отторгнутые, преимущественно княжество Смоленское, а из Северского — города Брянск, Стародуб, Чернигов, Почеп, Новгород-Северский, Путивль, Рыльск и Курск, также Невель, Себеж и Велиж;

4) отказаться от прав на Ливонию и Эстонию.

Как видим, Сигизмунд III не очень доверял собственному сыну, отправляя с ним к Москве такое количество строгих ревизоров. Сложно сказать, было ли это проявлением его личного недоверия или продиктовано требованиями сейма. Однако очевидно то, что единства среди поляков не было. В дальнейшем это сказалось на результатах кампании, так как добиться от сейма достаточного финансирования Владиславу так и не удалось.

Перед самым выходом Владислав отослал в Москву грамоту, в которой объяснял свои претензии на царство. Ради психологического давления было заявлено, что патриарх Игнатий, смещенный после убийства Лжедмитрия I, отправился также в Москву, чтобы занять патриаршую кафедру. Замалчивалось, что во время пребывания в Польше Игнатий принял греко-католическую веру, что было категорически неприемлемым для московского боярства и духовенства. Однако Владислав не обратил внимания на такую «мелочь». Он, судя по всему, не ожидал сильного сопротивления со стороны войска Московского царства.

Тем не менее, молодой королевич кое-что упустил из виду. А именно то, что Москва, предчувствуя развитие событий на западных границах, готовилась к отражению польской интервенции и для этого пошла на некоторые жертвы, стремясь развязать себе руки на севере. Именно поэтому 23 февраля 1617 года в деревне Столбово (вблизи Тихвина) был заключен мирный договор Московского царства со Швецией. Шведы возвратили царю захваченный ими ранее Новгород, но московское правительство принуждено было согласиться с передачей Швеции некоторых городов Московского царства, таких как Ивангород, Ям, Копорье и Орешек. Также Михаил Федорович Романов по-прежнему был лишен Корелы и Корельского уезда. Таким образом, по Столбовскому договору к Швеции переходила территория, имевшая важное политическое и экономическое значение. Московское государство лишалось выхода к Балтийскому морю. Территория Карелии и карельский народ оказались разорванными на две части,

причем центр Карелии — город Корела, отошел к Швеции. Столбовский договор никак нельзя назвать выгодным Москве, а Густав Адольф даже именовал его настоящей победой шведской дипломатии. Однако Москва, не задумываясь, пошла на него. Несмотря на все потери, Михаил Федорович Романов теперь был готов встретить Владислава и дать ему решительный отпор.

Войска поляков неспешно подступали к границам Московского царства и скоро были в землях, которые не успели еще забыть топот копыт лошадей польского воинства и залечить раны, нанесенные им во время прежних нашествий. Поначалу Владиславу ничто не предвещало каких-либо трудностей. Первым к его ногам упал Дорогобуж. Дорогобужский воевода Иванис Ададуров сдал свою крепость Владиславу, признавая его царем московским. Королевич торжественно вошел в город, не забыв щедро вознаградить как своих военачальников, так и людей Ададурова, которые так хорошо его приняли. Не возникало особых затруднений и во время передвижения польской армии на протяжении еще нескольких недель.

Однако чем дальше польский корпус углублялся в московские земли, тем сильнее становилось сопротивление царского войска и многочисленного народного ополчения. Наконец Владиславом было принято решение на время прекратить дальнейшее продвижение и остановиться лагерем у города Вязьма. Здесь он намеревался ждать из Варшавы подкреплений и денег для дальнейшего осуществления своих планов. Однако лагерь у Вязьмы, которая многократно переходила из рук в руки во время Смуты и к тому времени насчитывала всего сто двадцать шесть уцелевших дворов, стал точкой отсчета неудач, которые начали преследовать полного честолюбивых планов королевича. Время шло, но ни денег, ни солдат в помощь сыну Сигизмунд III присылать не спешил. Польская армия, которая по большей части состояла из немецких и венгерских наемников, а также добровольцев из польской и литовской шляхты, быстро теряла интерес к войне и страдала от низкого уровня дисциплины. Шляхтичи предпочитали выполнению приказов своих командиров буйные пиршества и разгульную жизнь. А что касается немцев и венгров, поднять их боевой дух и уровень дисциплины можно было лишь с помощью одного средства — звонкой монеты. Но как раз в этом универсальном средстве Владислав испытывал острый недостаток. Боевые действия свелись к набегам на окрестные районы, и без того разоренные войной, отрядов легкой кавалерии Александра Лисовского, так называемых «лисовчиков». Эти кавалеристы, которых в Речи Посполитой именовали казаками, имели довольно скандальную славу. В отличие от других подразделений польской конницы, «лисовчики» формально не получали жалованья от польской короны. Они кормились только за счет трофеев и награбленной добычи, чем во многом были похожи на украинских и запорожских казаков. Во время боевых действий они рассчитывали на свою мобильность и в сражениях не сооружали лагерей.

«Лисовчики» получили печальную известность благодаря многочисленным грабежам, насилиям и убийствам, жертвами которых становилось мирное население. Не брезговали они грабить и земли своей родины (это было одной из причин, почему король Сигизмунд III желал удалить их из Речи Посполитой настолько надолго, насколько это было возможным). Неудивительно, что, оказавшись на чужой территории, «лисовчики» показали свои «таланты» в полной мере.

Что же касается немецких наемников и охочекомонной[4] польской шляхты, о которых говорилось выше, они такой неприхотливостью как лисовчики не отличались. Поэтому очень скоро королевич Владислав был поставлен перед тем фактом, что количество солдат в его лагере под Вязьмой тает просто на глазах. Ландскнехты и отряды шляхетного рыцарства попросту разъезжались во все стороны, оставляя Владислава на произвол судьбы. Нужно было немедленно что-то предпринять. Тут-то в очередной раз и вспомнили о тех «волосах и ногтях», которые надлежало беспощадно подстригать, когда они разрастались в большом количестве. И похоже на то, что Владислав, находясь в лагере под Вязьмой, совсем не склонен был к такому «подстриганию». Сейчас он отчаянно нуждался в помощи казаков. И радость его была бы прямо пропорциональна количеству сабель, которое имелось возможным собрать в Украине. В Киев к Сагайдачному полетели депеши с призывом о помощи.

Но казацкий гетман откликнулся на просьбы о помощи не сразу. Прежде чем дать свое согласие на поход, он начал переговоры с поляками. Несмотря на то, что, как уже говорилось, Сагайдачный и молодой королевич находились в дружеских отношениях, да и лояльность гетмана Сагайдачного к польской власти известна всем, кто интересуется его биографией. Лояльность лояльностью, но у Сагайдачного были свои цели, которых он стремился достичь, согласившись, подать руку помощи полякам. Чтобы понять, в чем состояли эти цели, вернемся немного назад.

Дело в том, что еще с 1596 года, то есть со времени провозглашения в Речи Посполитой Брестской унии Православной и Католической церквей, православная иерархия в Украине была уничтожена. На смену ей пришла Греко-католическая церковь, в главенстве которой был заинтересован папа римский и его польские сторонники. С помощью унии огромные денежные средства и влияние, которые раньше принадлежали в Украине православной церкви, теперь переходили непосредственно к самому папе. Такое положение дел совсем не устраивало представителей украинского казачества, которые испокон веков были ревностными поборниками православия. Гетман Сагайдачный, в числе других представителей казацкой старшины, многие годы посвятил борьбе с последствиями Брестской унии и неоднократно добивался успехов в этом непростом для Украины вопросе. Поэтому плачевное положение Владислава под Вязьмой он тут же использовал в своих целях.

Основными из выдвинутых казацким гетманом требований стали придание законного статуса Киевскому Богоявленскому Братству, основанному в 1616 году без разрешения короля, а также возобновление в Украине православной иерархии. И хотя до освящения иерусалимским патриархом Феофаном III для Украины православных митрополитов и епископов оставалось еще три года, надо думать, что фундамент для такой победы над проримской политикой Польши был заложен Сагайдачным именно во время этих переговоров. К требованиям дать свободу православной вере Сагайдачный присоединил пожелания расширить принадлежащую казакам территорию и признание со стороны Польши судебной и административной автономии Украины. Гетман давал Варшаве ясно понять, что заключенный недавно Ольшанский договор между Запорожским войском и Речью Посполитой, согласно которому казачий реестр урезался до смешной цифры в одну тысячу казаков, его никоим образом не устраивает.

Крыть Сигизмунду было нечем, и пришлось идти на уступки — как король, так и сейм согласились со всеми этими требованиями Сагайдачного и прислали в его войско клейноды, то есть булаву, бунчук, войсковую печать и флаг. Это было знаком того, что все требования казаков приняты. Теперь начать подготовку к масштабному походу на Москву ничего не мешало. Из Киева к полковым и сотенным городам поскакали десятки гонцов, спеша донести до полковников гетманский универсал с требованием собирать казаков для похода. Уже к середине лета 1618 года войско было подготовлено и в августе выдвинулось через Сиверскую Украину в пределы Московского государства.

Перед тем как приступить к описанию хронологии похода казачьего корпуса гетмана Сагайдачного к Москве, хотелось бы коротко остановиться на структуре и организации этой армии. На наш взгляд, такой подход поможет более четко представить, с какими силами гетман Сагайдачный проводил последующие бои, одерживал победы и терпел поражения. Итак, ознакомимся поближе с людьми, которые преодолевали долгие километры дорог, стояли в шеренгах во время битв в поле или взбирались штурмовыми лестницами на укрепления захватываемых городов, попытаемся понять, как все происходило. Представим себе жестокие битвы далекого XVII столетия, рассмотрев армию Сагайдачного, как явление уникальное для своего времени.

Что же представляло собой войско Сагайдачного? Рассмотрим его на примере Запорожского Низового войска. Такой подход будет наиболее правильным, ибо весь уклад украинской казачьей армии был практически точной копией организации Запорожской Сечи. Исключая разве что масштабы, территорию и некоторые названия структурных подразделений.

Центром основной казачьей организации, по подтвержденным данным расположенной на днепровском Низу приблизительно с середины XVI века, была Запорожская Сечь. Благодаря своему расположению вне пределов досягаемости польских властей и войск магнатов, к рассматриваемому нами времени, то есть к концу первой четверти XVII века, Запорожская Сечь развилась в уникальную казачью республику и стала довольно влиятельным игроком на карте юго-восточных окраин Речи Посполитой. Запорожские казаки, организовав свое войско по примеру более ранних рыцарских орденов на западе, брали на себя решение многих военно-политических вопросов в своем регионе. Это была охрана границ Украины от набегов татар из Крыма, ногайских и белгородских степей, а также противостояние турецкой экспансии. В числе других задач, выполняемых Запорожским войском, была борьба за православную веру и даже попытки построения в Украине некоторого прообраза демократической республики в противовес феодальному строю Речи Посполитой. Однако, оставляя такие глобальные вопросы, как создание украинской государственности, на рассмотрение тех, кто будет описывать эту тему, хотелось бы более внимательно проанализировать уклад жизни Запорожской Сечи и, соответственно, всего Запорожского войска.

Сечевая крепость, как уже говорилось, была центром и столицей Запорожья. Она представляла собой довольно мощную цитадель, построенную по всем правилам фортификационных сооружений того времени. Крепость была достаточно укреплена и вооружена, чтобы противостоять штурмам большой армии и длительным осадам. Надо сказать, что с течением времени Запорожская Сечь не была расположена на одном и том же месте. Она постоянно находилась «в движении», так как, по тем или иным причинам, казаки переносили свою столицу то на тот, то на другой днепровский остров. За период с середины XVI века до 1775 года, когда, собственно, Запорожское Войско и было упразднено российскими властями, насчитывалось, как минимум, десять Запорожских сечей. Согласно исследованиям Александра Ригельмана, известного историка XVIII столетия, это были: Седневская, Каневская, Переволочанская, Хортицкая, Томаковская, Микитинская, Чертомлыцкая, Алешковская, Каменская и Подпильненская сечи. Хотя, согласно результатам более поздних исследований, даже такое количество мест расположения Сечи нельзя считать окончательным. Так, например, в списке Ригельмана не указана Базавлуцкая Сечь (1593-1638), а именно она упоминается во времена Сагайдачного.

В рамках системы укреплений в стенах крепости были возведены башни с бойницами для пушек, мушкетов и ружей. Так как калибры казачьей артиллерии были не очень велики, то основной упор делался на хорошее стрелковое вооружение. Основной защитой такого сооружения являлись земляные валы и деревянный частокол, а по периметру перед валом был вырыт глубокий ров. Он постоянно наполнялся водой из Днепра либо его притоков. Сечь была центром управления казачьими силами, разбросанными на территории Запорожских вольностей и разделенными на так называемые паланки, которых до середины XVII века насчитывалось пять.

Посередине сечевой крепости находилась большая площадь, а в ее центре — церковь Святой Покровы и дома, в которых проживала войсковая старшина. Также в стенах крепости размещалось 38 куреней — строений, в которых и проживали запорожцы. Название курень, наряду с постройкой, носило и основное подразделение казачьего войска. Каждый курень имел свое название. В основном курени носили названия местностей, из которых были родом входящие в их состав казаки, либо именовались в честь их основателей. Около гавани Запорожской Сечи, расположенной вне крепостных укреплений, находилось торговое предместье и так называемый «греческий дом», в котором жили заграничные послы и купцы. Много маленьких островов на Днепре образовывали запутанные лабиринты, в глубине которых располагалось место, которое казаки называли Войсковой Скарбницей. В ней стояли казацкие суда (чайки), были спрятаны пушки, оружие и денежные средства. Месторасположение сокровищницы знали только наиболее посвященные из числа сечевого братства.

Что касается численности Запорожского войска, то она в разные времена менялась. Более или менее определенные данные насчет его численности, приведенные Д. И. Яворницким, выглядят так:

1534 год — не более 2000 человек,

1535 год — около 3000,

1594 год — около 6000,

1675 год — 20 000,

1732 год — 10 000,

1736 год — около 6000,

1774 год — около 40 000 человек.

Колебалась численность запорожцев и в зависимости от времени года. Если, например, в летнее время, перед началом какого-либо военного мероприятия, количество казаков достигало максимальных значений, то в зимнее время гарнизон Сечи насчитывал всего несколько сотен бойцов. Это объяснялось самим способом ведения войны в то время — как правило, все походы и боевые действия зимой прекращались и войска ожидали следующей весенне-летней кампании на зимних квартирах. Для запорожцев такими зимними квартирами являлись паланки. Кроме того, многие казаки расходились на зиму по разным местам волости, где у них оставались семьи или родня.

Рассмотрим теперь устройство казацких войск. Командование Запорожским Низовым войском осуществлялось кошевой старшиной во главе с кошевым атаманом. Кошевому подчинялись войсковые писарь, есаул, судья, пушкарь, довбуш, толмач, кантаржей и канцеляристы. Войско делилось, как я уже отмечал, на 38 куреней. Куренем командовал куренной атаман. Каждый курень имел свое знамя (хоругвь) и старшину, устроенную по образу старшины войсковой.

Украинские, или, как еще их называют, городовые казаки имели организацию сходную с запорожской. Отличием может быть, например, деление не на курени, а на полки, а также название старшины, которая именовалась не войсковой, а генеральной старшиной. Главнокомандующим казачьим городовым войском был гетман. В его армию, в качестве структурной единицы, схожей с полком, входило и рассмотренное нами выше Запорожское Низовое войско. В начале XVII века гетманская армия официально насчитывала четыре полка, в каждом из которых к 1618 году состояло по 250 казаков — столько реестровых осталось на службе польского правительства после Ольшанского соглашения. Однако в действительности полков было значительно больше, и казаков в них бывало неодинаковое число — иногда несколько тысяч. Историческая справка: «в Хотинской войне 1621 года казачье войско насчитывало 14 полков, и в некоторых полках число казаков доходило до 4 тысяч.». При гетмане существовала так называемая генеральная канцелярия, которой заведовал генеральный писарь. Бумаги от имени войска скреплялись войсковой печатью. В своих письмах войско обычно называет себя «войском Запорожским», но часто употребляет также такие обозначения, как «рыцарство Запорожское», или «рыцарство войска Запорожского». В полномочиях, которые были даны, к примеру, казацким послам для переговоров с австрийским императором Рудольфом, войско называет себя «вольным войском Запорожским». Такую путаницу в названиях, когда «Запорожским» называло себя как непосредственно Запорожское, так и гетманское украинское войско, объясняет Георгий Конисский в своей «Истории русов». Он пишет, что Петр Сагайдачный, который, как известно, был гетманом реестрового казачества, получил булаву именно на Запорожье, после чего и стал именоваться гетманом войска Запорожского. Чтобы зафиксировать свое отличие от Запорожского городового войска, сечевые казаки стали именоваться «войском Запорожским Низовым».

Сами себя казаки называли «товарищами», а все войско «товариществом», переняв это название от польской шляхетской армии. С польской стороны казаков называли вежливо «молойцами» (молодцами), «панами молойцами». Основой казацкого самоуправления было право избирать гетмана и старшину, и казаки очень дорожили этим правом. Правда, начиная с первой реформы 1570 года, польское правительство назначало от себя разных начальников над казацким войском. Но, надо отметить, что казаки смотрели на них лишь как на сеймовых комиссаров, назначенных правительством для общей координации действий. К управлению войсковыми делами таких комиссаров практически никогда не допускали.

Не менее важно, чем организацию Запорожского войска, рассмотреть качества самих казаков. Нужно сказать, что казаки были прирожденными воинами, со всеми вытекающими отсюда последствиями. А это и хорошая физическая форма, боевая подготовка и искусное владение всеми доступными видами оружия. С этой стороны запорожский казак XVII века в чем-то схож с современным солдатом войск специального назначения, который так ценится в военных конфликтах нашего времени. К таким качествам можем добавить культ презрения к смерти, который бытовал среди запорожской вольницы, что в свою очередь еще сильнее повышало боевые качества казака. И такой культ был не пустой бравадой. Как любили повторять сами запорожцы: трусливый человек на войне беззащитен. Рука его слаба, а глаз неточен. Такого воина смерть первым поджидает на поле боя. Многочисленные походы и бои с татарами закаляли казаков, а постоянная необходимость смотреть в глаза смерти ожесточала их характеры, делая иногда безжалостными машинами для убийства.

Именно с такой армией Сагайдачный выступил на помощь королевичу Владиславу. Справедливости ради надо заметить, что кроме низовых и городовых казаков в походе приняли участие несколько тысяч охочекомонных. Оставленные вне реестра казаки, как и в 1606 и в 1612 году, не собирались упускать возможности погулять московскими землями и присоединяли свои сабли к силам гетманской армии, в надежде быть допущенными к дележу военных трофеев. Но, принимая во внимание то, что вооружение этих людей, а также тактика ведения боя и военная организация ничем не отличались от остальных подразделений, рассматривать их более подробно нет никакой необходимости.

Как уже было сказано, собрав двадцать тысяч казаков, Петр Конашевич Сагайдачный в начале августа 1618 года выступил в помощь королевичу Владиславу, который застрял со своими полками под Вязьмой. Поскольку, согласно донесениям разведки армии гетмана, большинство войск, верных Михаилу Федоровичу Романову, были сконцентрированы на смоленском направлении, Сагайдачный без раздумий отбросил ранее предложенный Ходкевичем и Владиславом план. Этот план предусматривал движение казаков от Смоленска к Вязьме, то есть прямо к лагерю королевича, у которого вследствие бунтов оставалось все меньше жолнеров. Вместо этого Петр Конашевич избрал путь от Путивля прямо на Москву, куда и повел свой корпус, продвигаясь с боями.

Само собой разумеется, что и здесь Сагайдачный ожидал появления царских воевод с ратью, которые неизбежно должны были по приказу Михаила Федоровича сделать попытку остановить вторжение. Именно ради сохранения скрытности гетман не сообщил польской стороне о направлении своего движения. Кроме того, по указанию Сагайдачного была проведена операция по отвлечению внимания московских воевод от южной границы. В рамках этой операции с мая 1618 года в районе Калуги действовал четырехтысячный казацкий отряд под командованием полковника Михаила Дорошенко. Целью полковника было привлечь в этот район как можно больше царских войск. Надо сказать, что он выполнил возложенную на него задачу в полной мере, но мы рассмотрим вкратце действия отряда Дорошенко немного ниже.

Первым городом, который оказался на пути гетмана Сагайдачного, был Путивль. Этот древний город, первое упоминание о котором относится еще к 1146 году, уже не в первый раз со времен начала Смуты оказался в центре военных событий. Построенный на реке Сейм во времена Киевской Руси, Путивль находился близ перекрестка нескольких торговых трактов и просто не мог не привлекать к себе внимание полководцев, которые участвовали в боевых действиях гражданской войны в Московском государстве, в чье ведение Путивль перешел по договору от княжества Литовского в 1500 году. Не стал исключением и Сагайдачный. Он остановился лагерем в виду городских стен и стал готовиться к штурму крепости.

Сразу стоит оговориться, что задача, которую ставил перед собой украинский гетман уже на самом начальном этапе кампании, вовсе не была простой. Путивль ранее неоднократно показывал осаждавшим его войскам, что с ним нельзя справиться без больших затрат времени и сил. Кроме таких затрат, штурм Путивля сулил и большие человеческие потери. Но просто пройти мимо города Сагайдачный не мог. Путивль был ключевым пунктом обороны Черниговской земли и единственным сиверским городом, располагавшим каменной крепостью. Лишь овладев ним, гетман мог добиться подчинения сиверской земли. Сагайдачный хорошо понимал это, и в его тактические планы не входило оставлять у себя за спиной такую крепость, не попытавшись овладеть ею.

Каменная цитадель в Путивле была построена в самом конце XVI века (не позже 1602 года) на месте древнерусского деревянного острога. Сам острог неоднократно упоминается в летописях XII века. Называлась цитадель кремлем (как и во многих других городах Московского царства) и была шестиугольной в плане, с круглыми краеугольными башнями и четырехгранной башней над воротами. Невысокие стены имели значительную толщину и три яруса бойниц. Неприступность укреплений вызывала удивление современников. Это со стен Путивля грозил кулаком царским воеводам в 1605 году разбитый под Севском Лжедмитрий I. Тогда, несмотря на немалые усилия, приложенные Шуйским и Милославским, Путивль взять им так и не удалось. Даже при условии того, что после битвы под Севском армия Гришки Отрепьева находилась далеко не в лучшем виде.

То, что не смогли сделать в 1605 году Шуйский и Милославский, с успехом проделал в 1618 году Сагайдачный. Несмотря на то, что сильной стороной украинских казаков никогда не была осада и штурм крепостей. По приказу Сагайдачного казаки плотным кольцом обложили город и бросились на штурм передовых укреплений. После ожесточенного боя они смогли захватить их, разграбили и сожгли предместье, после чего вплотную приступили к битве за крепость. После нескольких напряженных штурмов, во время которых как казаки, так и гарнизон города показали чудеса героизма, Путивль пал. На руку Сагайдачному при этом сыграл и тот факт, что количество ратников в Путивле едва насчитывало половину от их обычного количества, а казаки смогли в полной мере реализовать свое численное превосходство.

Причиной неполной комплектности гарнизона Путивля стали те самые лисовчики, которые, не находя для себя возможным сидеть в лагере Владислава под Вязьмой, стали истинным бичом для окрестных земель. Чтобы хоть как-то обуздать их, Михаил Федорович приказал части гарнизона Путивля отправиться на борьбу с лисовчиками. Этот фактор в числе других и сыграл с городом плохую шутку.

Немного дольше остальных городских укреплений Путивля держался Молчанский (ныне Софронивский) монастырь. Стены монастыря были еще лучше укреплены, чем сам город, и казакам, чтобы захватить их, пришлось понести ощутимые потери. Участи защитников монастыря после этого нельзя было позавидовать. Запорожцы, лютые на них за ожесточенное сопротивление, устроили в монастыре резню. Не избежала своей участи в этом побоище и монастырская братия. Как свидетельствовали многие очевидцы, «казаки всех монахов перебили, а храмы разграбили и осквернили».

После Путивля был Рыльск. И хотя взятию Рыльска Сагайдачным исследователи истории придают меньше значимости, чем осадам таких городов, как, например, Михайлов, нужно сказать, что Рыльск вовсе не был второразрядной крепостью. В плане система обороны Рыльска напоминала подкову. Во многом она походила на систему укреплений знаменитого своей неприступностью Курска, однако отличалась от последнего заметно большей сложностью. Внутренняя линия, помимо самого «града», имела 6 городищ. Их близкое расположение друг от друга явно диктовалось стремлением максимально обезопасить Рыльск на близких подступах. Внешняя линия состояла из 4 городищ, расстояние между которыми составляло 15-20 километров. Она охватывала внутреннюю линию почти правильной дугой на расстоянии в среднем около 15 километров.

Тесно стоящие городища внутренней линии Рыльского укрепленного района с востока были хорошо защищены и естественной преградой в виде Сейма, который ниже Рыльска становился заметно полноводнее, а, кроме того, имел в основном высокий и крутой правый берег. Исключение составляет участок севернее Рыльска, где наблюдается заметное понижение высотных отметок. Однако и здесь к левой стороне Сейма примыкают многочисленные, нередко заболоченные рукава реки.

Несмотря на все ухищрения строителей укрепрайона, гарнизон Рыльска не смог долго противостоять натиску запорожцев. Город был взят в считанные дни. С расположенным в Рыльске Свято-Николаевским монастырем, который принимал активное участие в обороне, казаки Сагайдачного проделали то же, что и с Софрониевским в Путивле. Эти два фрагмента Московского похода интересны тем, что показывают казаков и их гетмана, которые слыли ревностными защитниками православия, не совсем с хорошей стороны. Ведь Софрониевский и Свято-Николаевский монастыри принадлежали не кому иному, как православной церкви Московского патриархата. Что толкнуло Сагайдачного на такой непопулярный шаг, как разграбление православных святынь, да и была ли вина Сагайдачного в этом происшествии, мы, наверное, уже никогда не узнаем. Историческая наука донесла до нас совсем мало материала по осаде Путивля и Рыльска Сагайдачным, а те свидетельства, которые имеются, весьма противоречивы. Они принадлежат большей частью российским историкам, которые и сегодня считают поход Сагайдачного почти что геноцидом русского населения захваченных гетманом городов.

Но оставим суждения о морали моралистам. В рамках данной книги нам более интересно то, как развивались события в 1618 году. После захвата приграничного Рыльска путь Сагайдачного, как уже было сказано, лежал не к Вязьме, а прямиком на Москву. Основным препятствием на этом пути была линия укреплений, названная Засечная черта. Остановимся немного подробнее на описании этих укреплений.

Засечной чертой называлась система оборонительных сооружений, применявшаяся с XIII века и получившая особое развитие в XVI-XVII веках на южных границах Московского государства. Первоначально Засечная черта была создана для защиты от нашествий орд монголо-татарских и крымских кочевников, а также как опорная база при наступлении на неприятеля. Наиболее мощной фортификационной линией являлась Большая Засечная черта, которая входила в общую систему обороны Московской державы и состояла из укрепленных городов-крепостей. К 1630 году таких цитаделей насчитывалось свыше сорока, хотя, надо думать, к моменту появления там армии Сагайдачного, таких крепостей было несколько меньше. Эти города, собственно, и являли собой Засечную черту. В полосе между Мещерскими и Брянскими лесами, а также по тыловой линии в течении реки Оки они были постоянным местом сторожевой казачьей службы.

Первые сведения о засеках в этих местах встречаются еще во времена Киевской Руси. В Новгородской (1137-1139) и Троицкой (1216) летописях сообщается, что новгородцы, псковичи, ярославцы и другие устраивали засеки на путях движения врага. В XIII веке на южных границах Руси стали применять для обороны засечные линии, которые представляли собой уже довольно сложную оборонительную систему на путях движения кочевников из татарских степей. Засечные линии состояли из засек в лесах и труднопроходимых местах, а также из земляных валов на открытых участках. Земляные валы были также усилены цепью небольших цитаделей. Эти линии оборонялись особыми отрядами земского ополчения. Первые упоминания о таких отрядах относятся к XIV веку. Тогда они носили название засечной стражи.

Строительство Большой Засечной черты Московского государства было закончено в 1566 году. В том же году Иван Грозный, который придавал этой линии укреплений чрезвычайно большое значение, побывал с проверкой ее готовности в районе Козельска, Белева, Волхова и в нескольких других городах. К концу XVI века Засечная черта состояла из отдельных участков — засек. Оборонительные сооружения, как и раньше, состояли из лесных завалов-засек, чередовавшихся с частоколами, надолбами, земляными валами и рвами на открытых участках, которые были лишены лесных зарослей. В наиболее укрепленных местах Засечной черты глубина обороны составляла до тридцати километров. Часто для укреплений использовались естественные препятствия, такие как реки и озера, болота и овраги. Даже на лесных дорогах ставились башни, которые были вооружены пушками. Непосредственно среди укреплений селились и ратные люди, часто со своими семьями, основывая, таким образом, города на некогда диких и незаселенных местностях. В других местах оборона засек возлагалась на пограничную засечную стражу, состоявшую из жителей окрестных селений и городов, собираемых по 1 человеку на 20 дворов.

Засечная стража, или ополчение, насчитывала во второй половине XVI века до 35 тысяч ратных людей, подчиненных московскому царю. Командование засеками и крепостями осуществляли засечные приказчики, воеводы, головы, которым подчинялись поместные и приписные сторожа. Всей Засечной чертой управлял пушкарский стол Рейтарского приказа. Для покрытия расходов по укреплению Засечной черты с населения собирались специальные подати — засечные деньги.

Лесистые участки засек представляли собой не менее удобные для обороны местности и надежные убежища для их обитателей при нашествии противника. Названия свои засеки получали по месту своего расположения, например Тульская, Каширская, Шацкая и другие. Как и подобает военным и оборонительным сооружениям, засеки жили по своим, военным законам. В лесах, где проходила Засечная черта, запрещалась вырубка леса и прокладывание новых дорог и даже троп. За порчу засечных сооружений и порубку леса взимался штраф. Местное население проходило через укрепления Засечной черты только в определенных местах — засечных воротах, а тех, кто нарушал такой режим, ждало суровое наказание.

Нужно добавить, что Засечная черта служила не только для пассивной, но и для активной обороны. Она являлась рубежом, к которому стягивались войска из укрепленных городков и тыла Московского царства. В районах, которыми пролегала Засечная черта, располагалась и регулярная подвижная армия. Квартировала она в Переяславле-Рязанском, Михайлове, Пронске, Веневе, Туле, Дедилове, Крапивне, Одоеве, Новосиле и Мценске. Основной линией обороны подвижной армии были Рязань, Тула, Одоев. Командование этого войска находилось в Туле, а передовой полк — в Мценске. Согласно реестру в 1616 году в подвижной армии насчитывалось 6279 ратников.

Система укреплений Большой Засечной черты свидетельствует об оригинальном и высоком уровне военно-инженерного искусства Московского государства XVI и первой половины XVII веков. И именно с этими оборонительными сооружениями предстояло столкнуться Сагайдачному после того, как его корпус покинул разграбленные околицы Рыльска и выступил по направлению к Ливнам.

Первым городом Засечной черты, который стоял на пути армии Сагайдачного после Рыльска, были Ливны. Являясь ныне одним из самых больших городов Орловской области, Ливны ведут свою историю с VII века. Построен город был на землях, на которых в то время проживало племя вятичей. Расположился он по водоразделу рек Оки и Сосны. До царствования Ивана Грозного, город Ливны не был более или менее значимым населенным пунктом Московского княжества. В описаниях окрестностей города современниками можно видеть картины полного запустения, которое царило в этих землях. Например, дьякон Игнатий Смолянин, находившийся в свите митрополита Пимена, во время путешествия последнего из Москвы в Константинополь в 1389 году, так описывает ливенские земли: «Нельзя вообразить ничего унылее сего путешествия. Везде голые, необозримые пустыни. Нет ни селения, ни людей, одни дикие звери — козы, лоси, медведи, волки, выдры, бобры. Они смотрят с берега на странников, как на редкое явление в сей стране; лебеди, орлы, гуси и журавли непрестанно парили над нами. Там существовали некогда города знаменитые, ныне едва приметные следы».

Однако в середине XVI века, в рамках строительства укреплений Большой Засечной черты, Ливны значительно расширились и стали довольно крупным для своего времени городом. Ливенский кремль представлял собой небольшой острог, огражденный тыном, в котором размещались дома воевод, разрядная изба (суд), кабацкий двор, четыре деревянные церкви, служилые и жилые дома. Кремль занимал высокий скалистый мыс при впадении в Сосну речушки Ливенки и имел семь башен, в том числе три проезжие. Из острога к берегам двух рек вел подземный ход. В 1586 году, когда царь Федор Иоаннович издал указ о трансформации существующих сторож в города-крепости, первыми стали отстраиваться Ливны и Воронеж. Работу по сооружению большого Ливенского острога возглавили воевода князь Владимир Васильевич Кольцов-Мосальский и боярин Лукьян Хрущев. Гарнизон крепости на тот момент составлял 7 тысяч стрельцов — достаточно внушительная сила. В большом остроге разместились четыре слободы — Стрелецкая, Пушкарская, Ямская и Казацкая. Были построены гарнизонные казармы, помещение для казны и других госучреждений, лавки, кузницы, дворы воевод и «детей боярских».

События Смутного времени самым непосредственным образом затронули Ливны и ливенцев, ставших их деятельными участниками. В 1604 году ливенцы взбунтовались, выступили в поддержку Лжедмитрия I и убили отказавшегося присягнуть самозванцу воеводу Алексея Плещеева. Через два года город примкнул к восстанию Болотникова, и очередной ливенский воевода, будущий герой обороны Смоленска, Михаил Борисович Шейн едва «утек» из Ливен «душою и телом, а животы (имущество) его дворянские пограбили». Симпатии ливенцев к различного рода авантюристам отразились в поговорке: «Орел да Ливны всем ворам дивны». И впоследствии, ближе к описываемым событиям, воеводы жаловались царю на ливенцев, что они «огурливы и непослушны».

Однако, несмотря на такую свою репутацию, Сагайдачного Ливны встретили во всеоружии и горожане не собирались уступать казакам без боя ни пяди родной земли. Очевидно, тут сыграла свою роль деятельность запорожских и украинских казаков на просторах Московского царства в прошлом. «Запорогов» московские летописцы называли «змии лютый и волцы хищницы». В этих летописях казаки показаны людьми еще более жестокими, чем татары, от набегов которых земли Московии страдали в то время не меньше чем Украина. Вот как отображено в летописи взятие казаками города Ливны: «А пришол он, пан Саадачной, с черкасы... и Ливны приступом взял, и многую кровь християнскую пролил, много православных крестьян и з женами и з детьми посек неповинно, и много православных христиан поруганья учинил и храмы Божия осквернил и разорил и домы все християнские пограбил и многих жен и детей в плен поймал».

Как бы там ни было, Ливны, подобно Путивлю, очень быстро пали к ногам гетмана. И точно так же, как в Путивле, Сагайдачный не был милостив к побежденным. Он без раздумий и мук совести отдал город на разграбление казакам, после чего в Ливнах началась резня, которую мало кому из горожан было суждено пережить. В плен к Сагайдачному попал ливенский воевода Никита Иванович Егупов-Черкасский. Второй воевода, Петр Данилов, был убит во время штурма крепости. Потери среди гарнизона крепости были очень большими, как и захваченные казаками трофеи.

Примерно в это же время к гетману, который располагался в лагере под Ливнами, прибыл посланник от полковника Михаила Дорошенко. Он сообщил, что полковник добросовестно выполнил возложенную на него задачу по отвлечению внимания московских воевод от наступления гетмана. Казаки Дорошенко в течение всего нескольких недель успешно прошли несколько сотен километров землями Московского царства, захватив города Лебедин, Данков, Скопин и Ряский. Население этих городов понесло потери не меньшие, чем жители Ливен и Путивля. После разорения Ряского Дорошенко форсированным маршем двинулся в Рязанскую область, предал огню и мечу множество дворянских посадов и даже приступил, было, к Переяславу-Рязанскому, хотя не имел в битвах под этим городом больших успехов. Выслушав посла, Сагайдачный отдал приказ Дорошенко идти на соединение с ним, а сам выступил к Ельцу. На месте Ливен после казацких гуляний осталось лишь пепелище.

Следующей крупной цитаделью на пути следования казацкой армии, стал Елец, расположенный немного северо-восточнее Ливен. В летописи Елец впервые упоминается под 1146 годом как пограничный город Рязанского княжества, защищавший Русь от степняков-половцев. Древняя крепость Елец была сооружена на Аргамачьей горе, на скалистом речном берегу. Естественными укреплениями были реки Сосна и Елец, последняя и дала название городу. Плодородные земли, богатые дичью и зверем леса давали жителям все необходимое. Удобный водный путь способствовал развитию торговли. Стратегическое значение Ельца было велико, ведь он находился между Москвой и Рязанью. Московские князья постоянно старались усилить здесь свое влияние. В 1483 году в договорной грамоте Ивана III с рязанским князем было записано: «А тебе Ивану Рязанскому не вступать в нашу отчину, в Елец и во все елецкие места». Наряду с Ливнами, Елец входил в систему обороны южной границы Московского государства. По реке Сосне и до Дона в его подчинении находилось девять сторожевых застав. Елецкая крепость была задумана как мощное по тем временам оборонительное сооружение. Из письменных источников известно, что высота крепостных стен достигала трех саженей, а высота башен — шести. В плане стена крепости представляла собой последовательную цепь так называемых «Тарасов» — срубов из дубовых бревен, засыпанных внутри землей, а также острога или тына. Стены примыкали к боевым башням. Над башнями высились шатровые тесовые кровли. Стены, толщина которых была не менее полутора сажен, также покрывались тесом.

Большое стратегическое значение имел Елец и для Сагайдачного. Оставлять у себя в тылу такую крепость он попросту не мог, поэтому битва за город была начата как только казачьи полки подошли под стены. Остановившись лагерем у крепости, казачий гетман во главе своей свиты объехал городские укрепления, оценивая все их сильные и слабые места. Осмотр крепости не принес утешительных результатов — с первого взгляда было понятно, что с Ельцом не получится расправиться так же быстро, как с Путивлем и Ливнами. Осада потребовала бы значительных затрат как сил, так и времени. И если сил у Сагайдачного было достаточно, то время играло против него — встревоженный долгим отсутствием казачьего гетмана, Владислав слал все новых гонцов с требованиями присоединиться к его армии.

На выручку гетману Сагайдачному пришла хитрость. Чтобы убедить защитников Ельца, что им нечего опасаться подвоха, Петр Конашевич повел войска, как говорится, «в лоб» на трехсаженные стены города. Казаки, неся ощутимые потери, лезли по штурмовым лестницам на палисады города, но раз за разом откатывались под ударами ельчан. Мощный гарнизон, который насчитывал без малого две тысячи человек, не давал им шанса водрузить свое знамя на стенах крепости. После нескольких неудачных штурмов Сагайдачный отвел казаков от цитадели и сделал вид, что отступает. Видя такое неразумное поведение захватчиков, воевода Андрей Богданович Полев, совсем осмелел и решил сделать наличными силами вылазку, чтобы в открытом бою раз и навсегда прогнать казаков от вверенного ему города. В этом-то и таилась главная опасность для защитников Ельца, которую не очень искушенный в военных делах Андрей Полев не смог просчитать. По его команде увлеченные преследованием противника ратники отдалились от города. А в это время отряд казаков, оставленный гетманом Сагайдачным в засаде, ворвался в беззащитный Елец, круша все на своем пути. Город был разорен и сожжен, многие его защитники, в том числе и сам воевода Полев, погибли.

Среди трофеев, захваченных Сагайдачным в Ельце, кроме значительных запасов продовольствия, оружия и боеприпасов, можно назвать посольство Михаила Федоровича Романова к крымскому хану, которое везло при себе 30 тысяч рублей царской казны. Послы Степан Хрущев и Семен Бредихин, а также жена погибшего воеводы Полева пополнили собой число именитых пленников гетмана Сагайдачного. Не избежали участи пленников и пятьдесят подчиненных крымского хана, высланные в Москву для сопровождения посольства.

После падения Ельца, молниеносный поход украинского гетмана стал приобретать для Москвы зловещий оттенок. Засечная черта, на которую так рассчитывали в Кремле, показала свою полную неспособность противостоять казачьему наступлению, а сами казаки, не в пример жолнерам Владислава, все ближе продвигались к Москве, и их не могли остановить даже самые мощные крепости. Однако скоро продвижение казачьего корпуса несколько замедлилось. Впереди Сагайдачного ожидал город Михайлов.

Оставив позади разоренный Елец, Сагайдачный продолжил свое продвижение к Москве. Сейчас его путь лежал через городки Шацкий и Данков. Несколько ранее здесь уже побывал полк Михаила Дорошенко, так что особых поводов задерживаться в этих землях у Сагайдачного не было. Чтобы продолжать движение к Москве, предстояло овладеть крепостью Михайлов.

Сейчас Михайлов является административным центром Михайловского района Рязанской области. Он расположен в семидесяти километрах западнее Рязани, у восточного подножия Среднерусской возвышенности, на берегу реки Проня (приток Оки). Время возникновения Михайлова точно не известно. Данные по этому вопросу крайне противоречивы. По одной легенде, город этот был основан в 1137 году князем Рюриком Ростиславичем по дороге из Новгорода в Смоленск на урочище Лучина, где родился его сын Михаил. В честь княжеского сына город и был назван. Но согласно более поздним исследованиям, Рюрик проезжал эту местность не в 1137-м, а в 1173 году, и на карте того времени Михайлов не обозначен. В соответствии с другой версией, название города произошло от храма Архангела Михаила — непобедимого предводителя небесного воинства. Место для постройки крепости было выбрано очень удачно — на солнечном левом берегу реки Прони. Такое месторасположение цитадели было во многом схожим с расположением московского Кремля, древними центрами Владимира, Костромы, Калуги и многих других городов Московского царства.

Город имел хорошую естественную защиту от нападения врагов. С высокого холма, где находилась крепость, на большое расстояние просматривались окрестности. С юга город от неприятеля заслоняла полноводная река, с востока — река и Черная гора, с запада — глубокий овраг и Голубая гора. Кроме того, Михайлов, согласно всем правилам фортификации, был окопан глубоким рвом. Ров опоясывался дубовым частоколом в виде высоких и массивных колод, врытых в землю. В стенах крепости находилось семь глухих (без ворот) башен. Одна из этих башен выполняла функции сторожевой, остальные решали задачи оборонного значения. Население Михайлова в значительной степени состояло из стрельцов, пушкарей, плотников, казаков, кузнецов, воротников, ямщиков для провода послов, гонцов и должностных лиц. Все они, так или иначе, занимались охраной южных рубежей государства, несли караульную службу, поддерживали в надлежащем порядке укрепления крепости.

Во время Смуты Михайлов уже несколько раз оказывался в центре событий. Например, в 1612 году городом завладел один из атаманов казачьего войска Заруцкий, который сблизился с Мариной Мнишек и хотел посадить на Московский престол ее сына. Опустошив Михайлов, Заруцкий тогда ушел из города, оставив здесь своего воеводу. Но вскоре горожане свергли незваного правителя и посадили его в тюрьму, где воевода Заруцкого и закончил свою карьеру И вот теперь, с приближением армии Сагайдачного, судьба готовила Михайлову и его жителям новое испытание.

Известно, что еще из Данкова Сагайдачный послал к Михайлову авангард в составе тысячи человек. Командование авангардом осуществлял полковник Милостивый. Спустя два дня отряд Милостивого был у стен Михайлова — казачий полковник немного замешкался в пути, так как продвижение его отряда задержали сильные грозовые дожди. Все же 12 августа запорожцы подошли к городу. Согласно приказу Сагайдачного, Милостивый намеревался атаковать город ночью. Однако, по неудачному для казаков стечению обстоятельств, перед самым приходом полковника Милостивого в Михайлов прибыли из соседнего Сапожкова ратные люди. Они-то и не дали полковнику Сагайдачного подойти незаметно. В завязавшемся бою Милостивый, имевший в своем распоряжении довольно скромные силы, вынужден был отступить, понеся потери. Скоро к Михайлову прибыл и Сагайдачный с основными силами. По разным данным, это произошло 16 или 17 августа. Неудача полковника Милостивого разгневала гетмана. Сразу после прибытия Петр Сагайдачный, верхом на коне, в сопровождении своих полковников и свиты подъехал к самым стенам Михайлова и потребовал сдать его, мотивируя это тем, что сам он и его казаки выполняют приказы Владислава, законного царя Московской державы. Но ратники и жители Михайлова отвергли предложение запорожских парламентеров. Со стен крепости, глядя на пышную гетманскую свиту, они отвечали, что в Москве избран законный царь и ему «крест целовали, но ни польских королевичей и каких-либо других правителей нам не надо». На следующий день двадцатитысячное украинское войско приступило к штурму крепости.

С самого начала штурма артиллерия Сагайдачного обрушила на город всю свою мощь — чугунные ядра и пороховые бомбы роем летели внутрь укреплений Михайлова. Ими казацкие пушкари намеревались поджечь деревянные строения, что им удалось сделать довольно быстро. Но защитники города потушили пожары, не дав развиться панике, которая могла привести к падению крепости. После этого казаки Сагайдачного возвели так называемый «примет» — завалили землей и хворостом ров, к месту завала подтащили бревна, соорудив своеобразный помост, по которому можно было взойти до уровня крепостных стен. Чтобы немного рассеять силы осажденных, Сагайдачный дал команду вести штурм с нескольких сторон крепости. Так, известно, что во время активных атак на Сторожевую башню, отряд казаков пытался поджечь Архангельские ворота города. Два дня длился штурм, который, несмотря на значительные жертвы с обеих сторон, закончился безрезультатно. Ратники и жители Михайлова отразили его. Когда же сила казачьих атак ослабла, ратные люди открыли Северные ворота и произвели столь решительную контратаку, что заставили запорожцев отойти далеко от стен крепости. Сагайдачный, не привыкший терпеть поражения, решил повторить штурм на следующий день. Судя по всему, гетман был разозлен не на шутку. Вечером, с помощью парламентеров, он объявил жителям Михайлова: «Не надо смеяться о вашей силе и моем отступлении. Утром град ваш возьму рукою, как птицу!» После этого, говорил Сагайдачный, я предам Михайлов огню, превратив его в пустыню, а всем жителям, от мала до велика, прикажу отсечь руку и ногу и бросить псам.

Утром следующего дня казаки снова стали готовиться к штурму. А защитники города, приготовившись к решительному сопротивлению, на виду запорожского войска совершили крестный ход по стенам крепости. Кавалькада священнослужителей, одетых в праздничные наряды, с иконами, хоругвями и пением молитв, прошла, поднимая упавший дух защитников цитадели. Увидев их, Сагайдачный понял, что о сдаче не может быть и речи и жители не собираются открывать ворота. Приступ, еще более кровавый и напряженный чем предшествующий, начался. В разгар боя михайловцы открыли тайный ход и повторно совершили вылазку в тыл штурмующих казаков, чем нанесли им чувствительный урон. Со стен крепости, в свою очередь, запорожцев поражали не только мужчины, но и женщины и даже подростки. Зловещее обещание Сагайдачного принуждало жителей города отчаянно сопротивляться.

Мощный отпор произвел на казаков впечатление. Они отхлынули от стен города, так и не сумев закрепиться на его укреплениях. После этого на несколько дней воцарилось затишье. Наконец, 27 августа, после третьего неудачного штурма, потеряв около тысячи казаков, гетман снял осаду и двинулся на соединение с королевичем Владиславом. Напоследок казаки разграбили и сожгли Михайловский посад. Как написал летописец, в Михайлове, который медленно выходил из состояния шока от сознания неминуемой гибели, «всепагубный враг Сагайдачный с остальными Запороги отиде от града со страхом и скорбию». О чьем именно страхе и чьей скорби идет речь, в летописи не сообщается.

Далее направление движения гетмана Сагайдачного лежало к Москве, где его с нетерпением ожидал Владислав. Судя по всему, ввязываться далее в осады и мелкие стычки не входило в планы гетмана.

Оставив за спиной непокоренный Михайлов, стратегическое значение которого было довольно сомнительным, чтобы приносить значительные жертвы в стремлении сломить упорство защитников города, Сагайдачный направился на север. Теперь единственной преградой, которая находилась на его пути к столице Московского царства, была река Ока, переправа через которую должна была затруднить продвижение казачьей армии. Однако трудности переправы казаков через Оку были очевидны не только их гетману. В Москве тоже понимали важность Оки как стратегического рубежа, на котором возможно остановить победоносный рейд Сагайдачного московскими землями.

Поэтому, как только царю Михаилу Федоровичу стало известно о неудаче Сагайдачного у Михайлова и приближении гетмана к Оке, он выслал против казаков князя Пожарского. В то время Пожарский, имея при себе несколько тысяч государевой рати, находился в Боровске. Получив приказ царя, князь, не мешкая, выступил по дороге к Серпухову. Он стремился по возможности быстрее подтянуть свои полки поближе к армии Сагайдачного. Тем не менее, в планы князя вмешались непредвиденные обстоятельства. Как пишет Сергей Соловьев, «он сильно занемог». Что за болезнь свалила воеводу, сейчас установить крайне тяжело. Возможно, разболелись старые раны, а возможно, разыгралось нежелание князя вступать в боевой контакт с армией Сагайдачного. Ведь Пожарскому, войско которого состояло из плохо подготовленных ратников и большого числа холопов, было известно, что победить казаков, скорее всего, не удастся. Прослышав о болезни князя Пожарского, царские полки остановились лагерем на полпути к Оке. Мотивировали это тем, что не хотели идти против неприятеля с больным воеводою во главе. Такой задержкой противника не преминул воспользоваться Сагайдачный. Он вплотную подошел к Оке и начал готовиться к переправе.

В Московском Кремле болезнь Пожарского многих привела в уныние. Однако решение все же было найдено довольно быстро. Своим приказом Михаил Федорович велел больному Пожарскому ехать в Москву. Командование войском было поручено второму воеводе, князю Григорию Волконскому. Задача, возложенная царем на Волконского, была, мягко говоря, не простой. Как уже было сказано, войско, которое досталось ему в наследство от Пожарского, было подготовлено не наилучшим образом. Кроме того, оно проигрывало армии Сагайдачного в численности. У Волконского имелось всего семь тысяч ратников. Это все, что смог себе позволить снять с главного, польского фронта, царь. С этим отрядом Волконский должен был совершить невозможное: на участке Оки длиной в 150 километров определить место, где Сагайдачный будет переправляться, и помешать ему. Надо сказать, что Волконскому кое-что все же удалось сделать. По крайней мере, он вычислил место, где украинский гетман собрался форсировать реку. На этом везение Волконского закончилось. Но обо всем по порядку.

Сагайдачный проявил недюжинную смекалку полководца и попытался обмануть Волконского. Он избрал пунктом переправы место впадения в Оку реки Осетр. Этот участок был далеко не самым благоприятным для переправы по нескольким причинам. Во-первых, не подходила для перевоза ширина и полноводность реки в этом месте. Во-вторых, в каких-то тридцати верстах от выбранного места находилась довольно мощная крепость Зарайск. Согласно первоначальному плану, Сагайдачный собирался оставить Зарайск в тылу. После неудачной осады Михайлова, штурмовать эту крепость было бы ошибкой, как с точки зрения потери времени, так и с позиции поддержания боевого духа в казачьих полках. Каменные стены Зарайского кремля прекрасно сохранились до сих пор. И до сих пор они поражают своей неприступностью. Кроме того, гарнизон крепости Зарайск в 1618 году был одним из наиболее многочисленных гарнизонов твердынь Засечной черты. Однако, учитывая наступление к Оке армии Волконского, план пришлось слегка откорректировать.

Тактический замысел гетмана Сагайдачного состоял в том, что Волконский в последнюю очередь мог бы ожидать переправы казаков в том месте, где армии воеводы, стань она на пути казаков, сможет оказать помощь гарнизон Зарайска. Но, как показало дальнейшее развитие событий, ввести Волконского в заблуждение не удалось. Разведка князя не подвела, а сам он сумел обеспечить передвижение своего корпуса к месту переправы довольно быстрыми темпами. Сражение между казаками и ратниками Григория Волконского началось, как только князь подошел к Оке, и продолжалось около двух дней. Несмотря на преимущество в живой силе, Сагайдачный не смог сходу отбросить Волконского со своего пути. На руку царскому воеводе сыграла водная преграда, которая не давала казакам со всей мощью обрушиться на его людей. Казаки, постепенно переправляясь через реку, вяло атаковали, но всякий раз были отброшены назад. Складывалась такая ситуация, при которой Волконский мог бы сдерживать казаков довольно долгое время. А между тем времени у Сагайдачного не было. Нужно было с наибольшей эффективностью использовать психологический момент, когда в Москве, после молниеносного рейда самого гетмана, а также активизации действий Владислава и Ходкевича под Можайском, буквально не знали что предпринять.

Выход из сложившейся ситуации гетман Сагайдачный нашел довольно быстро. Разделив свои силы на две части, он направил одну из них для переправы немного выше по течению, у крепости Ростислав-Рязанский. Гарнизон этой небольшой крепости не предпринял никаких мер, чтобы остановить казаков, и вскоре кавалерия Сагайдачного подступила вплотную к лагерю Волконского. По неподтвержденной информации некоторых источников, именно после переправы казаков через Оку произошел поединок между Сагайдачным и царским воеводой Бутурлиным. В поединке победил украинский гетман, сбивший Бутурлина с коня ударом булавы. Так это было или нет, доподлинно неизвестно, но то, что армия Волконского проиграла битву, — исторический факт. Удара с двух направлений воевода выдержать не мог, поэтому, потерпев сокрушительное поражение в открытом бою, он отступил к Коломне. Волконский справедливо полагал, что Сагайдачный не станет осаждать Коломну — крепость не менее мощную, чем Зарайск. Так впоследствии и случилось. Сагайдачный, с пути которого исчезло последнее препятствие, направился к Москве, на соединение с поляками.

Все-таки вернемся на время к событиям на театре боевых действий королевича Владислава. К тому этапу войны, когда армия Сагайдачного приблизилась к Оке, Владислав покинул, наконец, лагерь под Вязьмой. Он остановился в Юркаеве, небольшом городке на полпути между Можайском и Калугой. На прошедшем здесь военном совете Ян Карл Ходкевич предлагал передвинуть войско к Калуге. Аргументировал свое решение тем, что район Калуги менее опустошен войной, что позволит найти там провиант и фураж, необходимый армии. Кроме того, такой шаг вынудит московского воеводу князя Пожарского перейти на сторону Владислава, к чему Пожарский, по мнению гетмана, был готов. Наконец, под Калугою легче было соединиться с отрядом, высланным коронным гетманом Речи Посполитой Станиславом Жолкевским, который шел через Украину на помощь королевичу. Но воплотить свой план в жизнь Ходкевичу не удалось. Назначенные сеймом комиссары требовали от Владислава идти прямо к Москве. Это, как они считали, заставит ее жителей перейти на сторону королевича. Такое уже бывало во времена Шуйского, заявляли комиссары. В противном случае, доказывали они, удаление к Калуге даст московским воеводам возможность овладеть Вязьмой и отрезать польскую армию от Смоленска.

После долгих дебатов решено было поступить так, как советовали комиссары. Тем не менее, перед тем как идти к Москве, необходимо было овладеть Можайском, за стенами которого находился большой отряд царского войска во главе с князем Лыковым. Оставлять Лыкова в тылу Владислав не хотел, но взять Можайск приступом не было почти никакой надежды — армия Владислава не имела необходимых осадных орудий. Поэтому поляки приняли решение идти к Борисову Городищу, взять его силою, и этим принудить Лыкова выйти из Можайска и сразиться в чистом поле. В полевом бою поляки надеялись на успех. Однако Борисов оказался довольно крепким орешком. Два раза польское войско ходило на штурм города, и два раза терпело поражение. В конце июня Лыков писал царю Михаилу Федоровичу, что королевич стоит под Борисовым Городищем, но далее продвинуться не имеет возможности. В ответ на это царь велел князю Дмитрию Черкасскому перейти из Волока, где тот находился с несколькими полками, в Рузу. Из Рузы Черкасский должен был связаться с Лыковым с помощью гонцов и по требованию последнего выступить в Можайск. Одновременно князь Пожарский получил приказ выйти из Калуги в Боровск и помогать оттуда ратникам Лыкова. Из Москвы к Боровску двинулся также Курмаш-мурза-Урусов с несколькими тысячами татар и астраханских стрельцов. Позже, 30 июня, Лыков опять писал в Москву, что накануне королевич Владислав и гетман Ходкевич приходили из-под Борисова Городища к Можайску. Но так же, как и прежде, добиться успеха Владиславу не удалось. В бою перед крепостью царские ратники отбили их атаки и вынудили отступить.

Следующие три недели Владислав не предпринимал никаких попыток улучшить свое положение. Черкасский, который к тому времени уже прибыл в Можайск, слал в Москву вести, что поляки все еще находятся близ Борисова Городища, но активных действий не предпринимают.

Позже, в конце июля, тот же Лыков докладывал царю, что стычки с поляками происходят практически каждый день. Обстрелы городских укреплений мушкетным и пушечным огнем приносили защитникам Можайска значительный урон. 27 июля даже был ранен воевода, князь Дмитрий Черкасский. Кроме того, в донесениях Лыкова значилось, что жолнеры Владислава начали строительство шанцев в районе Якиманского монастыря, который входил в систему укреплений Можайска. Сооружались шанцы также за рекою Можаею, которая была естественной преградой для штурма Можайска. За несколько недель таких боевых действий потери царских ратников, защищавших Можайск, составили около тысячи человек. Цифра довольно значительная, если принять во внимание, что московские воеводы и без того ощущали острый недостаток в живой силе. Испытывали осажденные в Можайске проблемы и иного рода, а именно: среди защитников крепости начались разногласия. Как указывает С. М. Соловьев, «ратные люди, подстрекаемые ярославцем Богданом Тургеневым, смолянином Тухачевским и нижегородцем Жедринским, приходили на воевод с большим шумом и указывали, чего сами не знали, едва дело обошлось без крови». В сложившейся ситуации Михаил Федорович приказал Волынскому остаться в Можайске комендантом, а воеводам Черкасскому и Лыкову со своими полками отходить к Москве. Пожарский, который к тому времени стоял в Боровске, получил царский приказ идти к Можайску. Он должен был снестись с комендантом и занять то место, которое ему укажет Волынский, после чего всячески помогать ему.

Прибыв к Можайску, Пожарский приказал полкам, расположенным в Борисовом Городище, идти к нему на соединение со всеми запасами. Князь должен был возвратиться в Боровск лишь тогда, когда воеводы Черкасский и Лыков отойдут к Москве. В первых числах августа, выбравши темную дождливую ночь, Черкасский и Лыков вышли из Можайска и шестого числа достигли Боровска, откуда двинулись к Москве. Отход воевод был проделан так скрытно, что Владислав Ваза и Ян Карл Ходкевич поначалу этого даже не заметили. Когда же до них дошло известие, что Борисово Городище оставлено московскими войсками, королевичем был отдан приказ немедленно занять покинутый и сожженный ратниками город. Примерно в это же время в ставку королевича прибыл Лев Сапега, который ездил в Варшаву за деньгами для уплаты жолнерам. Вместо денег он привез одни лишь обещания. Сейм обязывался выделить средства в ближайшее время. После такой неутешительной новости в польских полках началось брожение, которое очень быстро переросло в открытый бунт. Жолнеры толпами начали покидать стан королевича, возмущенно крича, что «двенадцать дней не видели куска хлеба». Лишь с немалыми усилиями сеймовые комиссары смогли успокоить солдат, дав обещание выплатить жалованье 28 октября. Все же, несмотря на старания комиссаров, четыре хоругви кавалерии оставили стан королевича.

В таких условиях повторно был созван военный совет, на котором гетман Ходкевич опять-таки предложил расположить войско на плацдарме между Боровском и Калугой. Нельзя сказать, что в его словах не было здравого смысла. После долгого пребывания под Можайском армия нуждалась в отдыхе. Оставлять ее на месте было бы неверным решением, ввиду того, что местность у Можайска была сильно разорена. Несколько преждевременным было и выступление к Москве. Однако, как и в прошлый раз, Ходкевич не был услышан. Назначенные сеймом комиссары во что бы то ни стало стремились закончить войну до истечения годичного срока, который был для этого назначен сеймом. Между тем до истечения этого самого срока оставалось менее пяти месяцев. Было принято решение выступать на Москву.

Армия Владислава, которая находилась на территории Московского царства уже больше года, наконец двинулась, чтобы поставить точку в противостоянии с Романовым. Уже будучи на марше, Владислав отправил в Москву послание. В нем королевич пытался убедить бояр, что целью его похода не есть ущемление православной веры, а лишь восстановление справедливости. Также королевич доказывал в послании, что имеет законные права на трон в Москве, а Михаил Романов не кто иной, как очередной самозванец. «Видите ли, — писал Владислав, — какое разорение и стеснение делается Московскому государству, не от нас, а от советников Михайловых, от их упрямства, жадности и корыстолюбия, о чем мы сердечно жалеем: от нас, государя вашего, ничего вам не будет, кроме милости, жалованья и признания».

В ответ на наступление польской армии и послание Владислава Романов собрал 9 сентября в Кремле Земский собор, на котором объявил, что он, «прося у Бога милости, за православную веру против недруга своего Владислава, обещался стоять, на Москве в осаде сидеть, с королевичем и с польскими и литовскими людьми биться, сколько милосердый Бог помочи подаст, и они бы, митрополиты, бояре и всяких чинов люди, за православную веру, за него, государя, и за себя с ним, государем, в осаде сидели, а на королевичеву и ни на какую прелесть не покушались».

Москва готовилась к осаде и очередному этапу противостояния, которое длилось уже полтора десятка лет.

Как уже говорилось, после того как Волконский со своими поредевшими полками укрылся в Коломне, путь на Москву для Сагайдачного был открыт, чем он и поспешил воспользоваться. Что касается маршрута передвижения казацкого корпуса, четкой позиции историков по этому поводу нет. Сообщается, что гетман после форсирования Оки наступал на Москву Каширской дорогой. Но наряду с этим сохранились упоминания о том, что казаки 17 сентября останавливались лагерем, осадили и сожгли местечко Бронницы, а оно как раз расположено не на Каширском, а на Коломенском тракте. Исходя из этого, можно предположить, что армия Сагайдачного не передвигалась единым целым, а разделилась как минимум на две походные колоны. Возможно, сам Сагайдачный шел Коломенским трактом, имея для прикрытия своего правого фланга Москву-реку. В то же время левый фланг сил Сагайдачного прикрывал полковник Дорошенко, который во главе нескольких полков передвигался Каширской дорогой. Кроме разорения Бронниц, о каких либо активных боевых действиях в этот период не сообщается. Но, зная тактику казаков, можем предположить, что небольшие стычки все же происходили. Скорее всего, они случались у небольших дворянских поместий и посадов, настолько мелких, что историческая наука не сочла необходимым описывать их захват. Хотя, есть в описании вышеизложенных событий и интересные казусы. Один из них касается истории Каширы, небольшого местечка, расположенного в ста двадцати километрах южнее Москвы. Краткий исторический справочник сообщает, что Кашира была разрушена ордами Крымского хана Девлет-Гирея в 1571 году и больше не была восстановлена на прежнем месте. Новое место для города было выбрано на противоположном берегу Оки в промежуток между 1613 и 1621 годами. Но между 1571 и 1621 годами прошел немалый промежуток времени, целых пятьдесят лет. Почему же отцы города так долго определялись с местом для новой застройки? Ответ на этот вопрос имеется. На самом деле город, переживший набеги татар и чуму в начале XVII века, не смог пережить экспедиции гетмана Сагайдачного. По данным каширских краеведов, в 1618 году город был сожжен украинскими казаками дотла, а жители его уничтожены. Что ж, как и в начале похода, так и на подступах к Москве, Сагайдачному было чуждо милосердие и он поступал по законам военного времени.

Соединение корпуса гетмана Сагайдачного с полками Владислава Вазы и Яна Карла Ходкевича состоялось всего через три дня после захвата казаками Бронниц, 20 сентября. Еще под Звенигородом в ставке Владислава появились посланцы казацкого гетмана с докладом о том, что казаки готовы присоединиться к армии королевича. Как пишет польский летописец, «в чрезвычайно тяжелых обстоятельствах, в которых очутилось войско, эта нежданная, будто ниспосланная небом помощь, наполнила душу каждого радостью непомерной».

От Звенигорода Владислав выступил в Тушино, дав приказ Сагайдачному следовать туда же. О великой радости королевича по поводу прибытия казаков свидетельствуют и подарки, врученные Владиславом казачьему гетману. Ими стали драгоценная гетманская булава, хоругвь и литавры. В то время вручение клейнод считалось знаком особого отношения особы королевских кровей, каким был Владислав, к гетману Запорожского войска.

Сагайдачный подошел к Донскому монастырю в Тушино и начал пропускать свои обозы для соединения с королевичем. Московские воеводы осуществили слабую попытку воспрепятствовать соединению вражеских армий. С несколькими тысячами ратников они вышли было из Москвы, с намерением дать бой врагу. Но тут на московских людей, по словам летописца, напал ужас великий, и они без боя пропустили гетмана Сагайдачного мимо Москвы в лагерь к Владиславу. Возможно, свое действие в этом имела, кроме всего, и комета, которая появилась в те дни, по свидетельствам современников, в небе над Москвой. Сочтя появление кометы дурным знаком, Михаил Федорович прекратил всяческие попытки победить врага в поле, закрылся в Москве и приготовился к длительной осаде. «Царь и все люди, смотря на звезду, думали, что быть Москве взятой от королевича», — пишет в своем труде С. М. Соловьев.

Одновременно с демонстрацией военной силы, Владислав не прекращал переговоров с царем. Надо сказать, что эти переговоры не принесли каких-либо ощутимых изменений в положении поляков. В то время как Владислав требовал подданства, называя себя царем московским, бояре, в ответ на такие требования, замазывали в грамотах королевича этот титул дегтем. Они не заявляли решительного протеста против притязаний Владислава и умышленно затягивали переговоры. Принимая во внимание то, что на дворе стояла средина осени и не за горами было начало зимы, особенно холодной в этих местах, такую тактику царя и его воевод трудно недооценивать. Как во время польской интервенции, так и много раз после нее, Москва поджидала своих надежных союзников — голод и холод, которые должны были поразить армию противника с не меньшей эффективностью, чем пушки Земляного вала Московской крепости.

Отдельно хотелось бы описать цитадель, которую вознамерился осаждать Владислав. Столица Московского царства в XVII веке представляла собой целый комплекс оборонительных сооружений. Город-крепость состоял из нескольких линий укреплений, традиционно расположенных одна внутри другой. Наружной цепью башен и бастионов был так называемый Земляной вал. Он опоясывал всю Москву и располагался на том месте, где в наше время проходит Садовое кольцо. За укреплениями Земляного вала находился Земляной город. До конца XVI века территория Земляного города не входила в городскую черту Москвы. Здесь располагались многочисленные села и монастырские земли. Позже в Земляном городе нашли себе место ремесленные слободы: дворцовые, черные и владельческие. Возможно, весь Земляной город или его западная часть в те времена носил название Арбат. Это название ведет свои корни от арабского слова: «рабат», что значит предместье, пригород. В наше время название этого района Москвы сохранилось только за улицами Старый и Новый Арбат. В состав Москвы Арбат и Земляной город вошли в 1593 году, накануне Смуты.

Второй линией обороны Москвы служили стены Белого города. Территория Белого города была защищена крепостной стеной в царствование Федора Иоанновича. Как известно, она была построена в 1585-1591 годах известным русским зодчим Федором Савельевичем Конем на месте деревянных укреплений на земляном валу, сгоревших в 1571 году во время набега крымского хана Девлет-Гирея.

Система укреплений Белого города по своей неприступности была не менее надежной, чем Земляной вал, но даже она не была последней преградой на пути того, кто поставил бы перед собой цель сломить оборону Москвы. Третья и последняя полоса защитных сооружений располагалась внутри стен Белого города. Это были Кремль и Китай-город. Здесь, в святая-святых столицы Московской державы, находились апартаменты Михаила Романова, боярская Дума и административные постройки. И именно здесь долгое время держали осаду поляки в 1612 году, покинув крепость лишь после того, как у них закончилось продовольствие.

Осада Москвы, как мы видим, хорошо подготовленной и довольно мощной крепости, началась первого октября, накануне православного праздника Покровы, когда Ходкевичем был объявлен приказ о начале первого, ночного штурма. Казаки Сагайдачного, которые должны были действовать вместе с жолнерами Ходкевича, заняли позиции напротив Арбатских ворот Земляного вала.

Уже в первые часы сражения войска осаждавших начали нести ощутимые потери от пушечного и ружейного огня с московских стен и бастионов. Несмотря на то, что штурм был начат ночью, желаемой тайности мероприятия Владиславу достигнуть не удалось. Осажденные в крепости ратники были предупреждены перебежчиками из неприятельского стана и подготовились к сопротивлению.

Начал атаку небольшой отряд польских жолнеров под командованием Адама Новодворского, при поддержке запорожских казаков. Бойцы Новодворского с помощью пороховой мины сделали пролом в стене первой линии городских укреплений у Острожских ворот. В образовавшуюся брешь хлынули нападавшие жолнеры и казаки. Без особых препятствий они дошли до самых Арбатских ворот. Но там удача изменила воинам Новодворского. Эти ворота, а также участок стены от них до Никитских ворот оборонял окольничий Никита Годунов с сильным отрядом ратников, в котором насчитывалось более четырехсот пятидесяти бойцов. Кроме того, комендантом крепости к Арбатским воротам были спешно отправлены отряды под командованием Данилы Леонтьева, Ивана Урусова и некоего дьяка Антонова. Принимая во внимание наличие вблизи Арбатских ворот такого количества стражи, жолнеры и казаки вынуждены были остановиться. Далее, во время закладки под ворота мины, Новодворский был ранен в руку из мушкета. Вслед за этим, не давая полякам и казакам опомниться, царские ратники произвели вылазку, в ходе которой произошла схватка с противником, уже сильно пострадавшем от обстрела со всех сторон.

Надо сказать, что жолнеры Новодворского, кавалера Мальтийского ордена, не посрамили честь своего командира. Несмотря на вылазку защитников крепости и обстрел, отряд держался до рассвета, не желая отдавать так удачно захваченных укреплений. Утром, по непонятным причинам не получив подкреплений от Владислава и Сагайдачного, бойцам Новодворского все же пришлось отступить. Приступ к Тверским воротам, охраняемым князьями Данилой Мезецким и Григорием Волконским с шестью сотнями ратников, который был проведен другим отрядом польской пехоты, был еще менее удачен. Выяснилось, что лестницы, принесенные поляками к стенам крепости, были слишком короткими. Из-за этого, после нескольких безуспешных попыток взобраться на стены штурмующие вынуждены были отойти, понеся большие потери.

В результате первого неудачного штурма поляки потеряли только у Арбатских ворот тридцать человек убитыми и более сотни ранеными. Такое положение дел весьма раздосадовало Владислава. После анализа боя, сделанного в ставке королевича, в неудаче обвинили Яна Карла Ходкевича. В вину литовскому гетману вменялось то, что он не смог удержать в тайне время начала приступа. Кроме того, Ходкевич был обвинен в том, что без проверки поверил лазутчикам, давшим неверные показания о высоте стен. Не избежал Ходкевич и укоров за то, что не оказал помощи Новодворскому. Владислава особенно разозлило утреннее отступление жолнеров мальтийского кавалера от ворот, которые королевич уже считал взятыми.

Следующие несколько недель, прошедшие с начала осады, не принесли королевичу Владиславу более или менее значительных успехов. Его жолнеры и казаки Сагайдачного несколько раз пытались штурмовать укрепления Москвы, однако государевы ратники успешно отбивали их атаки. Количество жертв росло как с одной, так и с другой стороны. Падали со стен защитники, убитые картечью, ядрами и ружейными пулями, корчились под бастионами атакующие, которым укорачивали жизнь с помощью камней, кипятка и расплавленной смолы. Владислав, понимая, что переломить ход событий ему не по силам, негодовал. Он вновь и вновь посылал штурмовые колоны на приступ, требуя попытать счастья еще раз. Владиславу никак не хотелось расставаться со своей мечтой о троне Московского царства. С мечтой об этой неисчерпаемо богатой стране, начать жизнь в которой очень хотелось королевичу. Ему было двадцать три года, и давно пришла пора сбросить с себя оковы отцовской опеки. Владислав, который любил веселые пиры, знатные приемы и женское общество, во многом отличался от своего отца, Сигизмунда III, тайного приверженца ордена иезуитов, который превратил королевский дворец в Варшаве в некое подобие монастыря. Именно поэтому с такой настойчивостью Владислав добивался короны Московского царства. Но теперь, после целого года боев и рейда через половину Московии, перед ним все яснее вырисовывалась необходимость снимать осаду и начинать переговоры с царскими боярами. Среди осенних дождей, распутицы и холодов его армия не могла сломить оборону Москвы, а совсем скоро должны были начаться морозы.

Нужно сказать, что если Сагайдачный и разделял решение Владислава, то он этого никак не демонстрировал. Казаки, привыкшие к трудностям войны, могли продолжать осаду хоть до весны. При этом их положение было более выгодным, чем положение осажденных, так как полное доминирование казацко-польской армии на театре боевых действий позволяло без особого труда обеспечивать полки провиантом, фуражом и снаряжением. Но был ли заинтересован Сагайдачный в дальнейшей осаде Москвы и поражении Михаила Романова, которое значительно бы усилило Речь Посполитую? Скорее казацкий гетман желал бы обратного. Что касается первого неудачного штурма перед праздником Покрова, существует выдвинутая в XIX веке историком Михаилом Максимовичем версия, что Сагайдачный еще во время боев у Арбатских ворот дал приказ казакам отступить. Причиной такого решения будто бы послужил праздничный звон колоколов в московских церквях. Согласно этой легенде, Сагайдачный, как глубоко верующий человек, увидел в этом некий знак и остановил запорожцев, которые готовились к битве с единоверцами. Однако необходимо признать, что не в пользу этой версии говорят все действия гетмана как до начала осады Москвы, так и после ее окончания, во время возвращения в Украину. Скорее всего, к прекращению войны с Михаилом Романовым Сагайдачного подталкивали более объективные причины. Для того чтобы понять их, вернемся немного назад.

За год до описываемых событий, в октябре 1617 года в урочище Сухая Олыианка под Белой Церковью, между казацкой старшиной во главе с Сагайдачным и комиссарами коронного гетмана Речи Посполитой Станислава Жолкевского была подписанна, как уже говорилось ранее, декларация, позже названная Ольшанской. Согласно этому трактату, казацкий реестр устанавливался всего в одну тысячу человек. Все остальные казаки, которые не вошли в реестр, должны были вернуться, под угрозой смертной казни, под власть польских старост и поветов. Реестровые казаки имели право жить лишь на Запорожье. Им сурово запрещалось осуществлять походы на Крым и Турцию. Реестровым казакам позволялось избирать гетмана (старшего), которого утверждал польский король. За службу правительство обещало выплачивать реестровым плату. Однако Олыианское соглашение, гарантировавшее до некоторой степени права казачьих старшин и реестровых казаков, вызывало большое неудовольствие рядового казачества, которое должно было вернуться под власть феодалов. Кроме того, даже та горстка счастливчиков, которая была оставлена в реестре, обещанной платы от короля так и не дождалась. Поэтому Сагайдачный, стремясь извлечь выгоду для казачества из Польско-Московской войны, не мог не понимать, что ослабление Московской державы приведет казачью Украину к еще большей зависимости от Варшавы. В противном случае король и сейм просто физически не смогут требовать соблюдения Ольшанского договора. Те двадцать тысяч казаков, которых гетман собрал накануне Московского похода, получат шанс сохранить за собой казачьи привилегии, а сам Сагайдачный будет иметь весьма сильную армию.

Когда наступление казаков и польских жолнеров было остановлено у стен Москвы, Сагайдачный понял, что он выполнил все обязательства, взятые на себя перед началом похода, а дальнейшая помощь Владиславу лишь ослабит его позиции. Таким образом, неприступные стены Москвы были совсем не тем, чего жаждал гетман. Что касается самого королевича, у него, как уже говорилось, тоже были объективные причины отказаться от дальнейших попыток штурма. И основная из них — отсутствие денег на продолжение кампании. Время, отпущенное сеймом на ведение войны, истекало, казна командующего была пуста, и он рисковал совсем скоро оказаться за тысячи километров от дома, среди трескучих морозов суровой московской зимы. Без армии и средств к существованию. Надо было начинать переговоры с Михаилом Федоровичем Романовым. И эти переговоры действительно очень скоро начались.

Окончательно постановив, что продолжение войны бессмысленно и с помощью переговоров можно добиться от Михаила Федоровича значительно больших «дивидендов», Владислав выслал к царю посольство. Эту непростую миссию было поручено выполнять князю Адаму Новодворскому, тому самому герою первого штурма столицы, бискупу каменецкому Константину Плихте, Льву Сапеге и Якову Собескому. Предложение мирных переговоров было встречено в Кремле с большим облегчением. Хотя Москва и была готова к долгой осаде, уверенности в том, что они смогут победить, у царя и бояр не было. Уже на следующий день после прибытия в Кремль послов королевича переговоры начались. Со стороны Москвы в них участвовали бояре Федор Иванович Шереметев, Данила Мезецкий, окольничий Артемий Измайлов и дьяки Болотников и Сомов. Надо сказать, что, несмотря на осадное положение, в котором находился Михаил Романов, он не собирался занимать слабую позицию в будущих переговорах с поляками. Бояре, перед тем как отправится на реку Пресню, на которой было назначено рандеву, получили от царя несколько указаний. Им предписывалось «Против королевского имени шапки снимать только в том случае, когда польские послы станут снимать шапки к государеву имени. Говорить польским послам: сами вы писали, что доброго дела и покою христианского хотите. А теперь вы такое несходительство к доброму делу объявили, великого государя нашего имени в речах своих не именуете: и тут какому доброму делу быть и чьи мы на обе стороны послы? Вы нашего государя имени в речах своих не именуете, а мы вашего короля именовать не станем!». Кроме того, боярам ни под каким видом не разрешалось обещать в качестве отступных земли и города Московского царства. Если же подобные предложения поступят от польских переговорщиков, то «отвечать: какие убытки учинились от государя вашего и от польских и литовских людей в Московском государстве, того и в смету нельзя положить. Что объявилось по записке, и что Федька Андронов сказал, что отослано к королю всяких узорочей и что по королевским грамотам дано на рыцарство, депутатам и немцам, полковникам и ротмистрам и Сапегина войска депутатам. И по договору гетмана депутатам же и Сапеге, и послам литовским и польским на приказные расходы, и к Александру Гонсевскому на двор, и полковникам, и ротмистрам. По Александровым картам, и московским людям и пушкарям и стрельцам московским, которые были у вас, золотом и серебром и всякою рухлядью по меньшей цене на 912 113 рублей и 27 алтын, а золотыми польскими 340 379 золотых 13 грошей». Именно так описывает С. М. Соловьев в «Истории России» позицию, которую заняли представители Михаила Романова в начале переговоров. Однако дальнейшее развитие событий показало, что пойти на уступки все же придется.

Уполномоченные для переговоров съехались, как и было условлено, на реке Пресне. Не сходя с лошадей и находясь друг перед другом в тесном строю, подобно двум воюющим армиям, переговорщики гнули каждый свою линию. Первым взял слово Лев Сапега. Он начал говорить о правах Владислава на московский престол и перечислял выгоды для Москвы от его принятия. Таких выгод, если верить Сапеге, было очень много. Однако московские парламентеры не соглашались с такой точкой зрения. Они заявляли, что уже имеют царя, которого выбрали всем миром. Говорили, что они Михаилу Федоровичу крест целовали и венчан он на царствие царским венцом, а посему теперь от него никак нельзя отступить. Со своей стороны московские переговорщики заверяли, что они не хотят войны и готовы заключить мир между Московским царством и Речью Посполитой сроком на двадцать лет. Однако условием такого договора в Кремле считают согласие поляков уступить им приграничные города Смоленск, Рославль, Дорогобуж, Вязьму, Козельск и Белую. Польские послы открыто смеялись над таким предложением и продолжали настаивать на том, что единственным условием прекращения осады является признание Владислава царем Московского государства. Переговоры зашли в тупик. Но довольно скоро парламентеры должны были пойти на некоторые уступки. Поляки, которые не имели денег на продолжение кампании, были поставлены перед тем фактом, что в случае если они не прекратят требовать царской короны для Владислава, переговоры будут немедленно прекращены. Московские посланцы, в свою очередь, должны были кое в чем поступиться перед объективной угрозой дальнейшего разорения страны. Лев Сапега и Яков Собеский открыто им заявили, что в случае, если стороны не договорятся, Владислав поведет армию на северо-восток и продолжит грабеж городов и сел Московского царства.

Так или иначе, компромисс был найден и переговоры продолжены. Следующие их этапы, которые были назначены на 23 и 25 октября, прошли в спорах о городах, которые Москва должна уступить Речи Посполитой, а также о сроке перемирия. Теперь государевых людей не устраивало, что поляки требовали слишком большие территории и назначили слишком краткий срок перемирия.

К концу октября морозы, которых так опасались поляки и ожидали московиты, наконец наступили. Владислав выступил из осадного лагеря и двинулся из Тушино по Переяславской дороге. Вследствие этого переговоры, очередной этап которых был назначен на 27 октября, прошли не на Пресне, а за Сретенскими воротами столицы по Троицкой дороге. Парламентеры разговаривали несколько часов, но соглашения так и не было достигнуто. Вместо этого было решено на время прекратить переговоры, так как польские послы настаивали, что не могут оставаться под Москвой, в то время как Владислав с армией уходит от города. Стремясь найти выход из патовой ситуации королевич Владислав отправил от себя в Москву особо уполномоченную делегацию. В ее состав вошли князь Христофор Сапега, а также шляхтичи Карсиньский и Гридич. Спустя несколько дней Сапега, Карсиньский и Гридич заключили в Кремле предварительный договор с условием, что окончательно утвердят его на съезде с великими послами.

В это время среди защитников Москвы началось брожение, которое грозило сыграть на руку полякам. Чернь и казаки, которые были на службе у Романова, взбунтовались против своих воевод и требовали отпустить их из города. Не получив царского дозволения, отряд казаков численностью около трех тысяч человек, проломив брешь в стене расположенного за Яузой острога, ушел из города. В Кремле начался настоящий переполох. Было очевидно, что поляки, которые не сильно удалились от Москвы, в свете последних событий могут вернуться и продолжить осаду. За бежавшими казаками в спешном порядке отправились царские послы. Ими были князья Дмитрий Трубецкой и Данила Мезецкий. Князья довольно быстро нагнали бунтовщиков и стали уговаривать их вернуться. Спустя некоторое время, после щедрых обещаний, на которые не скупились бояре, беглецы дали свое согласие вернуться. Они подошли к острогу, который покинули накануне, но сразу не вошли в город, так как боялись царского наказания за неповиновение. Михаилу Романову пришлось посылать других бояр уговаривать мятежников, а также пойти на еще большие посулы царской щедрости. Наконец казаки дали свое согласие возвратиться к выполнению своих обязанностей, и инцидент был исчерпан.

Что касается Владислава, то он никак не отреагировал на брожение среди московского гарнизона. Покинув Тушино, он направился к Троицкому монастырю (в настоящее время Троице-Сергиева лавра, расположенная в городе Сергиев Посад Московской области). Здесь королевич дал приказ своим жолнерам начать осаду монастыря, а сам направил к архимандриту Дионисию письмо, в котором велел ему сдаться. Однако сдавать монастырь Владиславу никто не спешил. Напротив, архимандрит Дионисий и келарь Авраамий Палицын, возглавившие оборону монастыря, приказали братии и служилым людям из тех, что находились при монастыре, «бить по полякам из всех нарядов». После нескольких стычек Владислав, пыл которого в значительной степени охладила неудачная осада Москвы, велел войску отступать от монастырских стен и стал лагерем в двенадцати километрах от Сергиева посада, в деревне Рогачев.

Конец походу гетмана Сагайдачного и Владислава Вазы, как и притязаниям последнего на Московский трон, положило подписанное 1 декабря 1618 года в деревне Деулино (ныне Сергиево Посадский район Московской области)

соглашение. Заключению перемирия предшествовали такие события.

19 ноября князья Шереметев и Мезецкий получили приказ царя продолжить начатые на Пресне, а потом на Троицкой дороге переговоры. Не медля, бояре отправились в Троицкий монастырь. Оттуда они связались с польскими комиссарами и окончательно утвердили место для проведения переговоров. С датой их начала бояре старались не затягивать, так как по приезду в Троицкий монастырь им стало известно, что королевич распустил своих людей в галицкие, костромские, ярославские, пошехонские и белозерские места для грабежа и пополнения войсковых припасов. Тем временем польские парламентеры — Адам Новодворский, Лев Сапега и Александр Гонсевский — расположились в деревне Сватково, что в десяти километрах от Троицкого монастыря. По приезду в монастырь, Шереметев послал в Сватково своего доверенного, дворянина Протасьева. Ему было поручено договориться о времени и месте заключения окончательного трактата, а также уладить рабочие вопросы. Прием, оказанный посланнику Шереметева, нельзя назвать очень теплым. Сапега и Новодворский не сразу дали согласие на встречу с ним, а когда все же согласились на аудиенцию, принялись через посла корить князя за то, что на польских парламентеров, по уговору оставленных в Москве, осуществляется давление со стороны царя и бояр. Кроме всего прочего, настаивал Сапега, посланцев королевича помимо их воли заставили подписать бумаги, согласно которым Московскому царству оставался Брянск и Велижская волость. В ответ на такие обвинения Протасьев отвечал, что за Брянск царь отдал Речи Посполитой три других города, и так далее. Начинался банальный торг.

Окончательно все было согласовано лишь 23 ноября. Еще через неделю стороны подписали перемирие. Нужно сказать, что условия мира были крайне тяжелыми для Московского царства. И хотя, несмотря на все старания Владислава, корона осталась за Михаилом Романовым, до сих пор некоторые российские историки рассматривают соглашение, подписанное в Деулине, кабальным для Москвы. Одной из причин этого считается тот факт, что ко времени подписания соглашения царь и воеводы не были «у руля» переговоров и они происходили уже полностью под надзором «монастырских». Надо думать, что под «монастырскими» в данном случае подразумеваются архимандрит Троицкого монастыря Дионисий и келарь Авраамий Палицын. Согласно этой версии, снять осаду с Троицкого монастыря считалось более важным, чем вынудить поляков, используя военно-тактическое давление и обстоятельства снабжения в зимнее время, отступить от Москвы несколько месяцев спустя. В таком случае Владислав отступил бы окончательно, считают приверженцы данной версии. После этого, усиливая военный нажим, можно было заставить поляков пойти на прочный и выгодный для Москвы мир. Такая тактика, однако, заставила бы монахов в Троицкой лавре, быть может, полгода выдержать польскую блокаду и немного «попоститься». Именно это не устраивало церковников, приобретших за время Смуты значительное влияние на политические и вообще дворцовые дела. Таким образом, церковь, как организация, оказалась не только виновной в невыгодном для России Деулинском перемирии. Она, стремясь скрыть свои корыстные мотивы при заключении мирного договора, распространяла с тех пор миф о том, что якобы мир, достигнутый с поляками, был возможен только с помощью церкви и только ввиду особого «заступничества на небесах» со стороны святого Сергия Радонежского. Однако под соглашением со стороны Московского царства стоят подписи князей Ф. И. Шереметева, Д. И. Мезецкого, окольничего А. В. Измайлова, думного дьяка И. И. Болотникова и секретаря посольства дьяка М. Сумина. В нем никоим образом не упоминаются имена Дионисия и А. Палицына.

Рассмотрим же результаты, к которым стороны пришли в результате Деулинского перемирия. Наиболее значимым из них, безусловно, стало прекращение войны. Для Речи Посполитой приобретениями этой кампании были 29 городов и обширные земли, принадлежавшие ранее Московскому царству. Согласно условиям договора, Речь Посполитая оставляла за собой Смоленск, Белый, Рославль, Трубчевск, Дорогобуж, Серпейск, Новгород-Северский с округами по обе стороны Десны, а также Чернигов с областью. Кроме того, во владения польского короля вошли Перемышль, Почеп, Невель, Стародуб, Себеж, Красный, Торопец, Велиж с их округами и уездами. Со всем находящимся на их территории недвижимым имуществом, со всеми жителями, кроме купцов, которым было предоставлено право свободного перемещения.

Некоторых уступок добились и московские дипломаты. Речь Посполитая возвращала Москве захваченные в ходе боевых действий города Козельск, Мещовск, Можайск и Вязьму. Граница между Московской державой и Речью Посполитой на Смоленском направлении учреждалась по линии примерно на равном расстоянии между городами Вязьма и Дорогобуж.

Кроме территориальных вопросов, были рассмотрены и спорные моменты иного характера. Время перемирия, которое должно было продлиться между враждующими сторонами, устанавливалось сроком в четырнадцать с половиной лет. Царь Михаил Федорович отказывался от титула «князя Ливонского, Смоленского и Черниговского». Король Сигизмунд III взамен отрекался от титула «великого князя Московского». Поляки обязывались вернуть икону св. Николая Можайского, похищенную ими и вывезенную в Польшу еще в 1611 году. Стороны также обязались произвести обмен пленными. Для москвичей это были, в первую очередь, московское посольство во главе с тушинским патриархом Филаретом, который был, как известно, отцом царя Михаила Федоровича, и боярин Голицын. Замолвили московские парламентеры слово и за именитых пленников Сагайдачного. Длительная кампания королевича Владислава по захвату короны Московского царства подошла к концу.

После того, как королевич Владислав отказался от дальнейшей осады Москвы, его пути разошлись с путями украинского гетмана. Вероятно, Петр Сагайдачный не одобрил решение Владислава заключить перемирие, поэтому продолжил поход уже силами одних только казаков. У того же С. М. Соловьева читаем: «.и черкасы, Сагайдачный с товарищами, присылали к королевичу козака Путивльца, чтоб им из Московской земли вон не ходить.». Причины такого поступка Сагайдачного не совсем ясны, но сейчас хотелось бы более детально рассмотреть не их, а действия армии украинского гетмана после ее отхода от Москвы.

В то время как королевич, отправив в Москву послов для начала переговоров, сам шел к Троицкому монастырю, корпус Петра Сагайдачного двинулся на юг нынешней Московской области и продолжил боевые действия, захватывая и разоряя города. Не смогли избежать своей участи Серпухов и Калуга. Казаки, которые, как и прежде, были лишены финансирования польской властью, должны были сами находить для войска провиант и фураж, что, в свою очередь, вело к довольно жестоким действиям по отношению к местному населению. Хотя трудно согласиться с тем, что, как утверждают некоторые современные российские источники, «кровавый след» гетмана Сагайдачного, оставленный в московских землях, сравним с действиями солдат Меньшикова в Батурине во времена гетмана Мазепы, урон населению был нанесен ощутимый. Множество населенных пунктов, не выполнивших приказ Сагайдачного о выделении для его армии необходимых припасов, попросту перестали существовать. Казалось бы, гетман мстил Москве за проигранную в целом кампанию. Но если присмотреться к произошедшим событиям без лишних сантиментов, становится понятным, что подобным образом в начале XVII века действовали все полководцы и армии как в Европе, так и за ее пределами. Война всегда была делом кровавым, а в начале XVII века способы ее ведения и вовсе перешли на более глобальный уровень. Ведь это именно в 1618 году в Европе началась знаменитая Тридцатилетняя война, после окончания которой население многих европейских стран уменьшилось на порядок. Скорее всего, действия Сагайдачного после снятия осады Москвы находились в обычных рамках военной экспедиции того времени.

Об этом свидетельствует тот факт, что после осады Москвы не все военачальники Сагайдачного изъявили желание возвращаться в Украину. Одним из них был полковник Ждан Коншин. Он с тремя сотнями казаков пожелал перейти на службу к московскому царю, и был с радостью принят Михаилом Романовым. Несмотря на все свои злодеяния, учиненные по пути к столице. И можно утверждать, что поступок Коншина не был ни спонтанным решением, ни нарушением воли Сагайдачного. Такому решению казаков Коншина предшествовала как длительная подготовка самих казаков, так и переговоры с представителями московского царя. Попросту говоря, отряд казаков поступил на службу к Романову в качестве наемников. Как видим, никаких эмоций, один лишь прагматизм. Да и посольство Петра Сагайдачного к Михаилу Федоровичу, высланное гетманом в 1620 году, говорит о том же. Но о посольстве позже.

Итак, армия Сагайдачного, закончив осаду столицы, подошла к Серпухову. После недолгих раздумий, гетман решил штурмовать город. Как и в случае ранее взятых крепостей, штурм обещал стать нелегкой, хотя и вполне выполнимой задачей.

Серпуховской кремль, не имеющий прямых аналогов в практике строительства каменных укреплений на протяжении всего XVI века, до сих пор остается любопытным памятником крепостного зодчества. Прежде всего, уникален сам строительный материал: кремль был целиком выстроен из белого камня. В других твердынях Московского царства того времени белый камень играл лишь вспомогательную роль. Этот материал еще во второй половине XV века почти всюду заменялся кирпичом или деревом. Но в Серпухове, где белый камень находится буквально под рукой, строительство из него оказалось предпочтительным. Были в Серпухове и собственные кадры профессиональных каменщиков.

Мощные стены, которые невозможно было поджечь, опоясали территорию Серпуховского кремля, следуя очертаниям холма, на котором он был сооружен, а не линиям плана архитектора, как это было характерно для многих крепостей времени Ивана Грозного. План кремля представлял собой неправильный треугольник с периметром в 930 метров. В его строительстве нашло отражение начавшееся широкое применение артиллерии, и в первую очередь это касалось конструкции стен. Серпуховской кремль скорее соответствовал принципам фортификации, в которых использовалась бастионная система. При значительной толщине (3,5 метра) стены были не очень высоки (6,5-8,5 метра). Широкая боевая галерея, венчавшая стену, была рассчитана на удобное размещение пушек и пищалей. Башни располагались в местах наиболее значительных изгибов стены, что исключало возможность существования мертвых зон. Еще одна интересная особенность Серпуховского кремля — три полубашни. Они представляли собой П-образные в плане выступы стен и были выше обычных прясел. Полу-башни сооружались вблизи основных башен, на изломах стены, в тех случаях, когда промежуточное прясло получалось сравнительно коротким.

Штурм начался на следующий день после прибытия к посаду основных сил казачьего войска. Без особых трудностей укрепления посада и острог были взяты казаками, но далее продвинуться они не смогли. Гарнизон кремля оказал такое ожесточенное сопротивление, что об атаке его без значительных потерь не могло быть и речи. Лишь только казачьи сотни подкатывались под стены крепости, им на голову летели бревна и камни, лился кипяток и расплавленная смола. Крепостная артиллерия вновь и вновь посылала навстречу нападающим заряды картечи.

После нескольких неудачных атак Сагайдачный взял Серпуховской кремль под прицел своих пушек и приказал начать обстрел его стен. Однако скоро он убедился, что и пушечным ядрам не под силу сломить сопротивление. Надежность стен цитадели позволяла защитникам спокойно отсиживаться в казематах, пока пушкари Сагайдачного зря тратили порох и ядра. После нескольких часов грохота пушек гетман приказал прекратить огонь. Продолжать попытки штурма цитадели он тоже не стал. В конце концов Серпуховской кремль и его немногочисленный гарнизон, даже оставшись в тылу, никакой опасности отступающему в Украину казачьему корпусу не представлял. Пополнив припасы всем, что было доступно в захваченном Серпуховском посаде, гетман дал приказ казакам следовать к Калуге.

К тому времени, когда армия гетмана Петра Сагайдачного вступила на калужские земли, они были сильно разорены. Их жестоко опустошили летучие отряды Чаплинского и Опалинского, те самые «лисовчики», от нападений которых страдали обширные территории московской державы в течение всей интервенции королевича Владислава. По некоторым данным, отряд «лисовчиков», державший в страхе окрестности Калуги на протяжении длительного времени, насчитывал около двух тысяч всадников. Исходя из этого, можем сделать вывод, что в то время как двадцатитысячная армия Сагайдачного появилась в виду укреплений калужской крепости, у горожан не было никакой возможности ей противостоять. Город, расположенный на берегах Оки, вблизи реки Яченки и почти в двухстах километрах к юго-западу от Москвы, не мог похвастать такими укреплениями, с которыми казаки столкнулись в Серпухове. Кремль здесь был деревянным, да и укрепления посада не могли долго противостоять значительным силам неприятеля. Тем не менее, сдаваться на милость победителя жители Калуги не намеревались, и Сагайдачному предстояло немало потрудиться для взятия крепости. Но помог случай.

Как указывается в летописи калужской, после того как казаки подошли к городу, один из горожан, некий Меркушка Соколовский, помог им проникнуть в крепость. Личность этого человека не совсем ясна. В летописи указывается: «В то же время в Калуге сидел в тюрьме казак Меркушка Соколовский, и из тюрьмы убежал и прибежал в таборы к Саадашному, и повел их к Калуге ночью, и вел их подле Оки реки к Глухой башне, и вошли в острог, никто их не видел. И острог взяли, и людей перебили много, и острог выжгли, едва в городе отсиделись.

Саадашный тут под Калугой стоял, покамест мирное постановление не состоялось». Кем был таинственный Соколовский — предателем или заключенным калужскими ратниками запорожцем, мы, наверное, никогда не узнаем. Одно ясно из летописи: как и в Серпухове, так и в Калуге гетман решил не осаждать кремль и удовлетворился захватом передовых укреплений крепости, а также острога. Возможно, Сагайдачный и имел виды на Калужский кремль, но известие о Деулинском перемирии, заставшее гетмана под Калугой, вынудило его оставить этот город и уходить в Украину.

Был на пути Сагайдачного еще Курск. Но этому форпосту московского царства повезло гораздо больше, чем Ливнам, Ельцу, Серпухову, Калуге и многим другим населенным пунктам, мимо которых двигалась казацкая армия. Как известно, когда войско подошло к Курску, гетман отправил к местным воеводам посольство. Он велел передать воеводам: «аки он града Курска, уезду и в нем живущим воинству своему заповеда ни единого зла сотворяти».

С выходом армии Сагайдачного за пределы Московского царства гражданская война, длившаяся на протяжении пятнадцати лет, наконец прекратилась. Впереди у Московии были долгие годы войн за влияние и выход к морю, экономическое и культурное развитие, преобразовавшие ее в могущественную Российскую империю. Сагайдачный, которому суждено было прожить после Московского похода всего три с небольшим года, вернулся в Киев, где и продолжил борьбу за права украинского казачества. А борьба предстояла тяжелая. Польская корона готовила казачеству новые испытания.

После завершения кампании в Московском царстве, Сагайдачный отказался, как предписывалось ему польскими комиссарами, направить полки в Запорожье. Он во главе всей армии направился южнее Киева и остановился лагерем в районе Белой Церкви. Какое-то время Сигизмунд III никак не реагировал на такое положение дел. А между тем действия Сагайдачного шли вразрез с Ольшанским соглашением, которое Речь Посполитая подписала с казаками в октябре 1617 года. В нем, как мы помним, говорилось, что число реестровых казаков ограничивалось всего одной тысячей, а пребывать они могли только на Запорожье, всецело подчиняясь распоряжениям польского правительства. Однако молчаливое согласие Варшавы с присутствием в Киеве двадцатитысячной казацкой армии (которое, впрочем, длилось не очень долго) можно объяснить вот чем. Обеспечив спокойствие на восточной границе Речи Посполитой Деулинским соглашением, король и сейм обратили свой взор к южным рубежам государства. А между тем там было далеко не все спокойно. Пришедший в 1618 году к власти в Стамбуле молодой император Осман II вынашивал планы нападения на Речь Посполитую с тем, чтобы присоединить ее к Османской империи в полном составе. Конечно же, про эти планы было известно в Варшаве. На сейме, проходившем в конце 1617-го и начале 1618 годов, коронный гетман Речи Посполитой Станислав Жолкевский обращал внимание магнатов и короля на эту опасность. Он настоятельным образом рекомендовал довести численность армии до 100 тысяч жолнеров и, используя казаков Сагайдачного, захватить Подунавье — Тегиню, Белгород и Килию. Наряду с этим Жолкевский планировал вернуть в вассальную зависимость и Молдову. Сейм, хотя и выразил согласие с Жолкевским, идти на кардинальные меры не спешил. Комиссары лишь в общих чертах утвердили ассигнования денег на усиление армии. Что же касается казаков, Жолкевскому просто сказали, что их количество нужно урезать, дабы успокоить волнения в Украине. Таким образом, хоть и не сразу, после окончания Московского похода, стало понятно, что большая часть из 20 тысяч казаков, бывших при Сагайдачном, короне не нужны.

Усилились антиказачьи настроения в польском обществе к середине 1619 года, когда Киевское и Волынское воеводства вспыхнули в огне крестьянских восстаний. И конечно же в этих выступлениях не последнюю роль выполняли именно казаки Сагайдачного. Повод для комиссий по отношению к казачьей армии был найден, и Станислав Жолкевский получил приказ сейма выступить в Украину и положить конец своеволию, что он и поспешил сделать в начале осени. Однако вступать в открытое противостояние с казаками Жолкевский все же не хотел. Поэтому на речке Роставице, вблизи местечка Паволочи (теперь село Попильнянского района на Житомирщине), где расположилось польское войско, между правительственными комиссарами и казаками, возглавляемыми Сагайдачным, 17 октября 1619 года было подписано новое соглашение, по условиям подобное Ольшанскому. Роставицкое соглашение, как принято его именовать, вызвало целую бурю негодования среди казаков, которые еще совсем недавно вынуждены были защищать интересы польского королевича. Согласно ему:

1) казацкое войско, которое насчитывало до этого двадцать тысяч человек, уменьшалось до трех тысяч;

2) все казаки, которые вступили в войсковой реестр в течение последних пяти лет, исключались из войска и должны были вернуться под власть господ и шляхты;

3) реестровые казаки должны были выселиться из имений шляхты и духовенства, иначе они становились крепостными. Им позволялось жить только в королевских (государственных) имениях и на Запорожье;

4) реестровые казаки должны были удерживать гарнизон на Запорожье. Им устанавливали плату в сорок тысяч золотых;

5) казацкая старшина обязывалась уничтожить лодки, наказать казаков,

принимавших участие в последних морских походах на Крым и Турцию, и согласиться на кандидатуру гетмана, которого назначит польский король.

Последствия Роставицкого соглашения были не утешительными и для самого Сагайдачного. И хотя он до последнего боролся с польскими комиссарами, доказывая, что численность казаков в реестре необходимо оставить хотя бы на уровне десяти с половиной тысяч, шишки посыпались и на его голову. После того как трактат был подписан, значительная часть выписанных их реестра казаков оставила лагерь под Белой Церковью и ушла в Запорожье. Скоро на майдане Сечевой крепости был избран, взамен Сагайдачного, новый гетман. Им стал Ясько Неродич-Бородавка. Бородавка был известен именно симпатиями казачьей черни, и он очень ловко сыграл на настроениях этой самой черни. Сагайдачный получил должность Киевского полковника и на время отошел от войсковых дел.

Однако на избрании Бородавки гетманом карьера Петра Сагайдачного не окончилась. Уже в следующем, 1620 году, он инициировал посольство от реестрового казачьего войска к московскому царю Михаилу Федоровичу. К тому, кого всего полтора года назад стремился сбросить с трона, чьи земли беспощадно разорял. И что же Романов? Проклял «разорителя и убийцу младенцев ссущих»? Никоим образом. Послы гетмана были приняты в Москве. Летом 1620 года их принял князь Дмитрий Пожарский и думные дьяки Иван Граматин и Савва Романчуков. И хотя, боясь нарушить перемирие с Речью Посполитой, противником которой выступал в данный момент Сагайдачный, его послы не были удостоены аудиенции у Михаила Федоровича, сам факт того, что они были приняты в Москве, говорит о многом. Вместо разрешения на прием у царя послам было объявлено от имени Романова, что царь гетмана и все Запорожское войско «похваляет» и в своем «царском милостивом жалованье. имети хочет». «Не оскорбляйтесь, говорили запорожцам Граматин и Романчуков, что не видели есте очей его царского величества: вы есте пришли к Москве перед постом, а в пост у великого государя нашего никакие послы иноземные не бывают. А ныне царское величество едет молиться к святым местам, и велел вас отпустить». Как видим, никаких обид, только рациональный подход.

Постепенный процесс поглощения Украины Российской империей начался позже — с 1654 года. Он, конечно же, не мог не коснуться полномочий гетманской власти. Уже с конца XVII века и далее, в течение XVIII, власть гетмана постепенно ослаблялась в пользу сначала Москвы, а позже Санкт-Петербурга. Мало-помалу у канцелярии гетмана не осталось возможности управлять процессами, происходящими в державе. Сначала появился запрет на ведение независимой внешней политики, после чего наступление повелось на внутреннюю жизнь Украины. Прогресс утраты независимости Гетманщиной особенно четко стал выделяться во время правления Петра I. К тому времени в прошлом остались попытки прикрыть колониальную политику России в отношении украинских земель. Теперь для царя Украина и ее народ уже не были независимой державой, а лишь частью его империи. Продолжила линию своего предшественника и Екатерина II. Указом царицы в 1764 году институт украинского гетманства был уничтожен окончательно.

История отношений Украины и России не всегда была простой. Как непростыми являются отношения многих стран-соседей. Имеется в ней и множество белых пятен, моментов, которые замалчивались ранее по тем или иным соображениям. Но хочется сказать, что стремление к оценке прошлого, никогда не помешает отношениям наших стран. Как говорили римляне: кто не знает истории, навсегда останется недорослем. Эта книга — лишь попытка показать с более или менее независимой точки зрения то, что произошло в Московском царстве осенью 1618 года, и вокруг чего до сих пор ломают копья сотни и сотни ученных и публицистов по обе стороны границы.

В войске Речи Посполитой шляхетные воины (рыцари) именовались товарищами. Пахоликами называли слуг (часто тоже шляхетского звания), которые составляли свиту товарищей и задние ряды построения кавалерийской фаланги.

Капудан-паша — командующий султанским флотом Османской империи.

Название Россия появилось значительно позже, в XVIII веке, поэтому к Московской державе начала XVII века его применять не совсем верно. Однако Д. И. Яворницкий писал именно так, очевидно, из практических соображений — будучи и без того признанным «крамольником», он не хотел вступать в любые конфликты с царской цензурой. (Примеч. авт.)

Охочекомонный — конный доброволец.