В 1253 году, направляясь по торговым делам в Константинополь, отплыли из Венеции два брата. У братьев, надо думать, не было и предчувствия, что плавание это принесет им славу и что им обоим, а также сыну одного из них суждено обогатить географические познания европейцев в такой мере, в какой до тех пор не удавалось никому. Им, конечно, не могло бы прийти и в голову, что и их приключения и приключения юного Марко будут увековечены в одной из самых знаменитых книг земного шара, ни малейшего понятия они не имели и о том, как далеко от родины занесет их судьба.

Это были купцы Маффео и Никколо Поло, сыновья некоего Марко Поло, потомка старого далматинского рода, вышедшего из Шибеника и поселившегося в Венеции в XI веке. Купцы эти скорее всего были не из богатых, ибо они сами пускались в путешествие, сами покупали и продавали, вместо того чтобы держать своих агентов в тех многочисленных городах Леванта, где впоследствии возникли венецианские фактории и колонии. Возможно, что в тот момент в Константинополе находился их старший брат Марко: в его завещании, составленном в 1280 году, говорится, что он жил одно время в Константинополе, в квартале святого Севера.

Жен братья оставили дома, так как путешествия и по морю и по суше были опасны, порядки в Византийской империи были не слишком устойчивы и предугадать, как долго затянется плавание, никоим образом было нельзя. Никколо особенно беспокоился за свою жену и неохотно уезжал от нее — жена была беременна, и он боялся, что не успеет вернуться к тому времени, когда наступят роды.

Поскольку состоятельные венецианки не имели обыкновения покидать дом и разгуливать по улицам или плавать по каналам, братья Поло попрощались со своими семьями прямо у домашнего порога, где волны захлестывали ступеньки и покрывали их зеленым илом и водорослями. Вот уже дан приказ, гондолу оттолкнули от берега, и она быстро плывет по лабиринту узеньких и широких каналов, проскакивает под арками частых мостов, время от времени попадая в тень, отбрасываемую высокими дворцами, — немало этих дворцов стоит и поныне, ибо с тех романтических дней XIII века Венеция по существу не так уж сильно изменилась. Наконец гондола в центре города, в Риальто, там, где высится старый деревянный мост — место свиданий всех венецианцев. Оказавшись в толпе, которая в этом оживленнейшем месте Венеции особенно густа, братья пожали руки своим друзьям и знакомым, вновь сели в гондолу и поплыли дальше, к длинной набережной, где стоял на причале их корабль.

Узкая, с вытянутым корпусом, построенная в расчете и на быстрый ход и на боеспособность, с рядами длинных весел по обоим бортам, с латинским парусом на мачте, которым пользовались при первом признаке попутного ветра, галера братьев Поло была до отказа нагружена древесиной, чугуном и железом, шерстяными тканями, солониной — в греческой столице на все это был большой спрос. Согласно венецианскому закону судно плыло с конвоем. Чтобы отражать нападения пиратов, которыми кишело море, на галере находились арбалетчики и пращники, стояли катапульты и баллисты[2]. Пути торговых судов были столь опасны, налеты вражеских кораблей так часты, что галеры обыкновенно заходили в гавань кормой вперед и управлять ими здесь приходилось лишь при помощи больших бортовых весел — все это делалось для того, чтобы вооруженная команда могла с кормы на высокой палубе стать лицом к нападающему противнику. Этим маневром облегчалась также возможность дать обратный ход и быстро покинуть гавань — такая нужда возникала нередко. Бывало, что, защищая свои корабли и товары, за оружие брались и сами купцы: и на воде и на суше грабители могли напасть в любую минуту.

Команды судов набирались из свободных людей, среди них было очень много славян с Далматинского побережья, вследствие чего длинная набережная у собора святого Марка была известна (как известна и теперь) под именем Славянской набережной («Рива дельи Скьявони»). Моряки были не моложе восемнадцати лет; каждый носил положенное ему оружие, каждый давал присягу на верность законам Венеции. Команды нанимали лишь на тот сезон, когда корабли ходили в плавание — с 1 марта до 30 ноября; морякам каждый раз выплачивали жалование за три месяца вперед. Моряки были так вороваты, что пассажирам на время плавания обычно предлагалось сдавать свои ценности на хранение капитану.

На кораблях имелись трубы, барабаны, литавры, ими подавали обычный сигнал на вахту, отмечали время, а в случае сражения воспламеняли и поддерживали боевой дух моряков. Каждому пассажиру и матросу разрешалось взять на корабль постель, сундучок, достаточное количество воды, вина, сухарей, посуду и топливо для приготовления пищи. Пища на море была проста — солонина, овощи, сыр, лук, чеснок, уксус. Во избежание пожаров жарить рыбу на корабле было запрещено уставом. Рейс до Палестины обычно занимал от тридцати до сорока суток; с пассажиров, в зависимости от представляемых им удобств, брали от 45 до 125 долларов. Путь до Константинополя, вероятно, занимал столько же времени, такой же была и плата.

Надежно разместив свои вещи, братья облокотились на борт и стали смотреть, как снимается с якоря их галера, как она медленно плывет мимо кораблей, только что пришедших из Египта и Палестины, из Черного моря и с Крита. У причала стояли на якоре и нагружались суда, которым предстояло плыть в Испанию и Францию, в Голландию и Англию. Наконец, миновав песчаные банки, миновав Лидо[3] и выбравшись в открытое море, капитан галеры приказал поднять паруса, и путешествие, ставшее столь знаменательным как для самих братьев Поло, так и для всего мира, началось.

Рассказывая об этой торговой экспедиции братьев Поло, мы должны обозреть средневековую историю Венеции.

В середине XIII века Венеция, Невеста Адриатики, была в зените своего могущества. У нее было многовековое, богатое событиями прошлое. Первоначально дачное место для вилл римских патрициев, пристанище рыбаков, мореходов, добытчиков соли, затем убежище всех, кто спасался здесь от вторгавшихся с севера варваров, Венеция стремительно возвысилась как могучий торговый город. Ее правительственная система по своей устойчивости и прочности не знала себе равных во всей Европе. Целые века она удерживала господство в водах Восточного Средиземноморья, подвластные ей земли были обширнее земель любой державы тех времен с момента падения Рима.

Первые крестовые походы, эти набегающие друг за другом волны буйной энергии и рвения, не возбудили у венецианцев желания примкнуть к воинству, стремящемуся вырвать гроб господень из рук неверных. Однако Венеция не могла остаться не затронутой этим необыкновенным движением, которому было суждено оказать столь сильное воздействие на все социальные, политические и экономические представления Запада и в конечном счете преобразовать их.

Сообразительные, всегда готовые поживиться, правители Венеции поняли, что если они не будут постоянно настороже, то их главные соперники — Генуя и Пиза — могут захватить торговлю с крестоносцами, а в дальнейшем подорвать все экономические и политические позиции Венеции на Ближнем Востоке. В 1204 году на помощь латинскому королю Иерусалима Балдуину из венецианских лагун под знаменем святого Марка вышел целый флот — более ста галер. За эту помощь Венеция получила, или скорее вырвала, важные торговые привилегии. В следующие годы она захватила многие острова в Эгейском море, а также несколько городов на побережье Малой Азии. Из чисто торгового центра Венеция постепенно превратилась в мощную державу — тем легче было контролировать и защищать все то, что ее сыны завоевали в боях, выманили хитростью или выторговали. Торговля с гарантированными результатами, торговля, направляемая по расчету, — а именно этого добивались венецианские купцы — неизбежно вела к возникновению колониальной империи. Венеция стремилась захватить в свои руки контроль над всеми восточными берегами Средиземного моря, а это по необходимости вело к постепенному разрыву с Константинополем, с Византийской империей, номинальным вассалом которой Венеция была в течение столетий. Эта вассальная зависимость все более превращалась в пустую формальность, а столкновения и раздоры становились все ожесточеннее.

Возможность разорвать последние связи вскоре представилась сама собой. Венецианцы ухватились за эту возможность и извлекли из нее все, что только было в их силах, — одно время они даже вершили судьбами самой Византии. На рубеже XIII века во Франции под влиянием проповеди Фулька из Нейи на Марне начался четвертый крестовый поход против сарацин, возглавляемых Саладином[4] папа Иннокентий III благословил этот поход и оказывал ему всяческую поддержку. Для Венеции это означало, что наступил долгожданный момент, когда можно окончательно разорвать с Византийской империей и неплохо на этом обогатиться. Спокойно и, как всегда, расчетливо принялась она за дело, не упуская ни малейшего обстоятельства, которое можно было использовать к своей выгоде.

Рассказ о взятии Константинополя крестоносцами и их союзниками венецианцами, дошедший до нас от очевидца этого события Жоффруа Виллардуэна, — едва ли не самый страшный рассказ из всей истории средневековья; такие позорные примеры насилия над мирным и беззащитным населением не часто встречаются и во всей истории человечества. Как только Фульк и его последователи сумели убедить цвет французского и фландрского рыцарства принять крест и поднять меч на неверных, они отправили в Венецию шестерых послов (в числе их Виллардуэна), чтобы договориться о перевозке крестоносцев через море в Святую Землю. Дожем[5] Венеции был Энрико Дандоло, один из самых замечательных исторических деятелей своего времени, да, пожалуй, и всех времен. Богатырь умом и телом, он был купцом и дипломатом, воином и мужем совета; хитрый и проницательный, осторожный и бесконечно изобретательный, он воплощал собою тип венецианца той эпохи. В 1201 году, когда французские послы прибыли в Венецию, Дандоло было восемьдесят девять лет; почти совсем слепой, он держался еще бодро, был красив и, как прежде, неукротим. Это был Улисс[6] своего века, он вполне заслужил характеристику, которую дает ему Виллардуэн: «весьма мудрый и весьма доблестный».

После нелегких переговоров, занявших восемь дней, венецианцы в конце концов приняли условия соглашения, по которым они обязались предоставить для крестоносцев морские суда и продовольствие. Но французские послы недооценили затруднений, с которыми они затем столкнулись у себя на родине; не учли они и того, что рвение и пыл их земляков рыцарей может остынуть. Условленную по договору сумму Венеция в срок не получила. Между тем большое войско крестоносцев томилось в безделье на острове Лидо, лагерь их выглядел как «притон картежников, проституток и авантюристов». И вот, когда венецианцы увидели, что им выплатили лишь часть условленной суммы, они предложили обескураженным крестоносцам коварный план: они прощают недовыплаченный долг, если только крестоносцы окажут им помощь в покорении некоторых отпавших их владений в Далмации. Французы охотно приняли этот план, и экспедиция началась. Несмотря на свой возраст и недуги, Дандоло сам повел войска — так на короткое время дож и граждане Венеции стали крестоносцами.

Было заключено дополнительное соглашение, по которому венецианцы после усмирения Далмации должны были вместе с рыцарями принять участие и в дальнейших завоеваниях за морями — добычу при этом предполагалось делить на равных началах. Так с первых же шагов крестовый поход из экспедиции против неверных превратился в экспедицию против единоверцев-христиан. Скоро крестоносцы стали проявлять гораздо больше интереса к военным трофеям и авантюрам, чем к уничтожению сарацин: религиозно-этические цели и соображения были забыты.

После того как был захвачен мятежный далматинский город Зара (Задар), нашелся тривиальный предлог для того, чтобы направить разгоряченных крестоносцев не на освобождение Святой Земли, как это первоначально мыслилось, а совсем по другому пути. Сын свергнутого с престола и насильственно ослепленного византийского императора Исаака Комнина обратился к крестоносцам и Венеции, прося помочь вернуть отцу трон. Эта просьба была подкреплена заманчивыми обещаниями денег и военной добычи; устоять перед подобным искушением, тем паче торговым «королям» Венеции, было немыслимо. Венецианцы живо сообразили, что, заполучив в качестве союзника императора Византии, они могут чрезвычайно усилить свои позиции в Леванте. Комнину было решено помочь, и весной 1203 года флот взял курс на Константинополь.

Мы в состоянии судить, что представляла собой столица Восточной империи. Рабби Вениамин из Туделы (Наварра), путешествовавший по странам Средиземноморья и Леванта тринадцать лет (1160–1173), оставил нам живописный рассказ о Константинополе, каким он был в 1161 году, прежде чем пасть добычей алчных «латинян» и венецианцев:

Робер де Клари, французский рыцарь, принимавший активное участие в осаде и разграблении города, описывая раздел добычи, дает понять, сколь пышен был Константинополь.

Затем Робер де Клари увлекательно и подробно описывает нам Большой дворец, величественные церкви с их многочисленными реликвиями, Ипподром, городские ворота и статуи:

Этот пышный город, столица Византийской империи, хранилище богатств и культуры древнего и средневекового мира, был обречен стать легкой добычей алчных, бесчестных и бессовестных мародеров с Запада. Виллардуэн рассказал обо всех героических подвигах, обо всех мошеннических уловках и хитростях, сопровождавших это подлое нападение. Оно представляло собой чистейший пиратский разбой, разбой под благочестивым предлогом свержения узурпатора. Предводителем был Дандоло; как бывший венецианский посол в Византии, он прекрасно знал ее. Победа была одержана быстро, и перед захватчиками открылись ворота города. Красочные страницы старинных французских хроник рисуют картину, которой никогда не померкнуть: после весьма недолгой борьбы гордая столица с миллионным населением, некогда занимавшая положение владычицы Западного мира, взята, и слепого императора ведут из темницы на трон его предков.

Дандоло и его латинские союзники незамедлительно потребовали, чтобы Комнин исполнил свои обещания и выплатил все, что сулил. Часть им заплатили, но выплату остального уклончивые греки все откладывали и откладывали, и тут не могли помочь ни мольбы, ни угрозы. Нетерпеливые союзники, прождав несколько месяцев и заподозрив недоброе, потребовали заплатить немедленно. В результате последовал дворцовый переворот; французы и венецианцы, насчитывающие вместе не более сорока тысяч человек, пошли в наступление. После отчаянной, почти двухлетней борьбы союзники под командованием Дандоло овладели стенами и хлынули на улицы обессиленного города.

Население было беззащитно. Константинополь подвергся ужаснейшему разграблению, каких немного насчитывается в истории всего мира. «Следя за рассказом об этих злодеяниях, — пишет Романин, еврейский историк осады, — содрогается разум и человечество краснеет от стыда». Пощады не было никому. Опустошали дворцы и дома, разоряли храмы и гробницы. Бесценные сокровищницы Софийского собора растащили, пьяные воины-крестоносцы, развлекаясь, заставляли танцевать на главном престоле голых уличных женщин. Следом за грабежами шло бессмысленное разрушение. Гибло неисчислимое количество предметов искусства, горели целые библиотеки, в огне навсегда исчезали книги, которым не было цены. В бивачные костры охапками бросали множество прекрасных манускриптов. Потревожены были даже могилы христианских императоров, в том числе саркофаг самого Константина: с императорских останков срывали пышные одежды и драгоценности. Игрушкой в руках победителя оказались все женщины города, невзирая на их сан и положение. Христиане-крестоносцы опустошили древнюю столицу христианского мира так, как ее на протяжении веков не опустошали и неверные. Виллардуэн хвастливо заявляет, что грабеж этот не знал ничего равного с сотворения мира. Именно в эти дни как часть добычи, пришедшейся на долю венецианцев, были вывезены из Константинополя четыре бронзовых коня (приписываемых Лисиппу)[7]; с тех пор они украшают собор святого Марка.

Греческое правительство было устранено без всяких усилий. Поскольку истинными руководителями захвата Константинополя являлись венецианцы, союзники предложили корону Дандоло. Он мудро отказался, императором был избран Балдуин Фландрский. При разделе некогда горделивой империи цезарей на долю венецианцев пришлась добрая половина добычи — множество греческих островов, несколько крупнейших городов империи по побережью Геллеспонта, Мраморного и Черного морей Престарелый дож получил новый пышный титул — «Владыка и господин четверти и восьмой всей Римской империи». Но наслаждаться триумфом ему оставалось недолго. Утомленный военными походами и лишениями, сокрушенный болезнью и старостью, Дандоло умер в Константинополе в июне 1205 года; он был похоронен в часовне собора святой Софии; здесь до сих пор можно видеть остатки его памятника, который почти начисто уничтожили в 1453 году захватившие город турки.

Венецианцы отправились в поход, желая утвердить свое торговое могущество, а оказались участниками раздела павшей империи. Они предусмотрительно отвергли опасный титул, дающий ненадежную политическую власть, но зато целиком посвятили свою энергию развитию и расширению торговли. Контролируемые ими на восточных берегах Средиземного моря и в Леванте рынки, фактории и торговые предприятия вместе с доставшимися им после завоевания Константинополя территориями составили величайшую в истории человечества торговую империю. Несмотря на бессилие латинских императоров и их абсолютное неумение управлять новообретенным государством, венецианцы исподволь все вернее добивались своего, расширяли в Константинополе свое подворье, тщательно налаживали торговлю на суше и на море и всемерно старались как можно меньше зависеть от новых правителей Константинополя, от их политических успехов и неуспехов. Так благодаря силе оружия, предательству и хитрым торговым махинациям Венецианская республика превратилась в величайшую и наиболее могущественную морскую державу Европы; так, между прочим, Маффео и Никколо Поло была обеспечена возможность отплыть по торговым делам в 1253 году в Константинополь.

Много долгих дней братья Поло и их спутники плыли к цели своего путешествия, направляя курс корабля с помощью недавно завезенной в Венецию магнитной «иглы» и небесных светил. Они плыли на юго-восток по залитой солнцем Адриатике; минуя Корфу, обогнули южную оконечность Пелопоннеса; затем прокладывали свой путь среди зеленых островов Греции, прошли Тенедос и Лемнос, неизменно держа курс на северо-восток. Оказавшись в Геллеспонте, по левую руку они видели низкие песчаные берега Херсонеса Фракийского, а направо от них тянулась прославленная равнина Трои и высились вершины Иды. Узкогрудый корабль не спеша бороздил воды пролива, через который в далекие дни греко-персидских войн, отправляясь в поход, перекинул свой составленный из судов мост персидский царь Ксеркс. Вот братья Поло уже достигли мест, где погибли легендарные Геро и Леандр, затем открылось и Мраморное море, о котором со времен седой старины было сложено столько легенд и сказаний. Боги и герои, полководцы и государственные мужи, основатели империй и завоеватели мира — все они в свое время плавали по голубым волнам этого моря. Вот перед глазами путешественников появилась круглая гора Либисса, у ее поросшей кипарисами вершины спит вечным сном Ганнибал, и в смерти своей изгнанный из Карфагена, который он так любил и которому так верно служил. С каждым часом путешественники приближались к столице цезарей, наследнице самой могущественной империи Средиземноморья.

Наконец истекли недели, казавшиеся бесконечными, — недели мучений от тесноты, морской болезни, жары, дурной пищи, прокисшего вина и затхлой воды. Перед путешественниками лежал Константинополь, они уже видели арки и портики Большого дворца, массивный овал Ипподрома, над Золотым Рогом в лучах солнца сверкали высокие своды Софийского собора.

Константинополь в 1253 году уже не был той горделивой столицей, которую описывали Вениамин Тудельский, Виллардуэн и Робер де Клари. Когда крестоносцы и венецианцы овладели стенами города, они, желая выгнать население из домов и тем предотвратить уличные бои, поджигали дома; при этом великом пожаре погибло две трети города. Множество зданий, как общественных, так и частных, с 1204 года еще не было отстроено. Дома, из тех, что уцелели, стояли изуродованные — медные крыши сорваны, бронзовые и свинцовые украшения и изразцы отбиты. Повсюду виднелись обрушенные стены, развалившиеся церкви и палаты. Даже императорские дворцы были в таком запустении и так обезображены, что совсем не годились под человеческое жилье. Канализация и прочие необходимейшие приспособления оказались в полном небрежении; много жителей города бежало, оставались главным образом самые бедные слои. В черте города образовались тоскливые пустыри. Арабский географ Абуль-Фида[8], побывавший в Константинополе в XIV веке, свидетельствует, что даже и тогда «внутри города были засеянные поля, огороды и множество разрушенных домов».

И тем не менее, несмотря на разграбление и разруху, на руины и запустение, Константинополь все еще оставался важнейшим торговым центром Западного мира. К этому городу шли торговые пути из самых далеких уголков земного шара. Здесь сходились великие караванные дороги Азии, к шумной гавани Константинополя тяготела вся торговля на водах Восточного Средиземноморья и Черного моря. Константинопольская монета была в ходу повсеместно от Индии до далекой Англии.

Уцелевшие от огня и разрухи и заново отстроенные кварталы Константинополя шли вперемежку, лачуги и обычные жилые дома стояли бок о бок с дворцами, храмами и рынками. Улицы были узкие, над ними тут и там нависали балконы, ибо любопытные греки имели привычку заглядывать в окна соседей. В караван-сараях, на базарах и площадях Константинополя встречались Европа и Азия. Тут бранились и торговались, покупали и продавали, тут звучала сотня разных языков. Константинопольские склады были переполнены шелками и пряностями, черным деревом и слоновой костью. На улицах ходили рабы и свободные, негры и татары, смуглые египтяне и бледнолицые англичане, мелькали евреи и мусульмане, турки и армяне. Повсюду были храмы для всякой веры — церкви, мечети, синагоги. Город наводняли все новые и новые толпы беженцев, спасавшихся от турок; губя и сметая все на своем пути, турки теснее и теснее сжимали кольцо вокруг тех земель, которые еще оставались от Византийской империи. Но Константинополь по-прежнему был достоин своего высокого прозвания — «Город».

Прибыльная торговля отовсюду привлекала много иностранцев, как полагают, в середине XIII столетия на берегах Босфора торговало более шестидесяти тысяч западноевропейских купцов. Иностранцы жили в особых подворьях, каждый народ в своем; самое обширное подворье занимали венецианцы. Из восьми районов города им принадлежало три; это было своего рода государство в государстве, управляемое венецианскими чиновниками. Территория венецианцев была обнесена стенами — необходимая предосторожность на случай смут и мятежей, обычных в Константинополе. У венецианцев были собственные пристани и рынки, им предоставлялись специальные торговые привилегии. Для венецианских купцов Константинополь стал почти второй родиной, самым оживленным центром всяческих сделок на весь бассейн Черного моря. Такова была столица средневекового греческого мира, когда, начав свое знаменательное путешествие, сюда прибыли братья Поло.

Никколо и Маффео Поло провели в Константинополе целых шесть лет. Об их пребывании в греческой столице Марко Поло не пишет ни слова. С головой уйдя в торговые операции и помышляя только о наживе, они, по-видимому, за все это время ни разу не съездили на родину.

Между тем в Константинополе стремительно надвигались серьезные события. Латинские узурпаторы никогда не умели снискать расположения греков, последние отвергали любой их примирительный жест. К 1228 году, когда на трон вступил Балдуин II (де Куртэнэ), империя, совсем обнищав, быстро шла к полному упадку. Балдуин II почти постоянно находился за границей, выклянчивая финансовые субсидии то у западноевропейских королей, то у римского папы. Для прокормления своей семьи ему пришлось даже ободрать все металлические предметы и украшения со стен константинопольских храмов, дворцов и тюрем, а пустующие здания разобрать на дрова. На жестоких условиях он добился небольших займов у итальянских купцов, а однажды впал в такую нужду, что в качестве гарантии выплаты долга отправил заложником в Венецию своего сына и наследника Филиппа.

В конце концов Балдуин оказался в столь затруднительном положении, что его византийские вассалы отправили венецианским ростовщикам в залог уплаты долга бесценную реликвию — терновый венец Иисуса, взяв его из императорской часовни. Когда наступил срок уплаты долга и возвращения реликвии, Балдуин, понимая, что ему никогда не удастся ни собрать нужной для выкупа суммы, ни вообще удержать Иисусов венец, через посланных во Францию агентов начал переговоры о продаже реликвии королю Людовику IX Святому. Король дал согласие и направил в Венецию двух монахов-доминиканцев, с тем чтобы они выплатили там долг Балдуина и с подобающими церемониями привезли священную драгоценность в Париж. Навстречу процессии, везущей Иисусов венец, в Труа выехал сам Людовик Святой, он «собственноручно пронес венец по Парижу, идя босым и в одной рубашке, и по своей доброй воле послал Балдуину в возмещение его утраты десять тысяч серебряных марок». Для хранения реликвии христианнейший король построил в своем дворце Святую часовню — великолепнейшую из всех сокровищниц, когда-либо созданных руками человека. Теперь она пуста, все ее драгоценности и святыни исчезли, но венец Иисуса, расколотый на три части и лишившийся многих терниев, которые были распроданы поштучно, поныне хранится в Соборе Парижской Богоматери. Ободренный успехом такой сделки, Балдуин на сходных условиях «предложил» Людовику Святому еще много реликвий, в том числе «пеленки Сына Божия, копье, губку и цепь Страстей Господних, Моисееву свирель и обломок черепа Иоанна Крестителя». Все это французский король охотно купил и за «подношение» драгоценных религиозных реликвий отдарил Балдуина двадцатью тысячами марок.

Эти случайные подачки не могли ни предотвратить ни даже надолго отсрочить неизбежный крах константинопольской Латинской империи. Венеция и Генуя беспрестанно ссорились друг с другом, борясь за господство над морями и торговлей на Востоке. Рассчитывая получить наследственную корону, в союз с генуэзцами вступил потомок свергнутого крестоносцами греческого императора Михаил Палеолог. В 1260 году наступил срок решительной схватки между латинянами, с одной стороны, и греками, которых поддерживали итальянские союзники, — с другой.

Никколо и Маффео Поло все это знали. Купцы и путешественники привозили в Константинополь тревожные вести и слухи отовсюду. Долго и горячо обсуждали братья создавшееся положение. В конце концов было решено поскорей получить остававшиеся долги, обратить большую часть своих денег в драгоценности, закупить на остальное такие товары, которые легко переправить, и затем, пока не поздно, уехать из Константинополя, где жить стало уже опасно. Времени терять было нельзя: на улицах, базарах и набережных города между генуэзцами, венецианцами, греками и латинянами то и дело уже завязывались стычки и потасовки.

Братья надумали обосноваться теперь в Солдайе [нынешний Судак. — Ред.], в Крыму. Здесь у Поло, по всей очевидности, имелось фамильное торговое отделение, ибо один из братьев, Никколо, писал в завещании (в 1280 году), что он оставляет сыновьям и дочери в пожизненное владение свой дом в Солдайе, который затем должен перейти местным монахам-францисканцам.

Какое-то время братья жили в Солдайе. Торговля тут была, по-видимому, не очень прибыльна и не оправдала ожиданий братьев Поло — в одной рукописи говорится, что они «по прошествии многих дней убедились в бесполезности своего пребывания в этой стране и решили двинуться дальше». Возвращаться домой в Венецию в тот момент было немыслимо; рыскающие повсюду, на суше и на море, шайки разбойников и пиратов оставляли один возможный путь — на восток. Там, вдалеке от избитых торговых дорог, у монголов и иных народов братья Поло рассчитывали вести куда более выгодную коммерцию. Они знали, что там можно было с успехом торговать лесом, смолой, кожами, солью, мехами, зерном и главное — рабами.

Торговля людьми в XIII и XIV веках процветала во всем Восточном Средиземноморье, на всех берегах Черного моря и в устьях впадающих в него рек. Постоянными покупателями рабов были египетские мамелюки[9] — из рабов мамелюки формировали свою армию. Огромное количество рабынь и евнухов поглощали их гаремы. Египетских агентов-скупщиков можно было встретить в любом порту, где только продавались невольники. Невольничьи рынки посещали и европейцы — работорговля процветала и приносила неимоверные барыши.

Наиболее оживленным районом работорговли являлись берега Черного моря и тяготеющие к нему области. Работорговлю одобрил и узаконил сам византийский император Палеолог. Пленников, захваченных среди племен и народов, не желавших подчиниться монгольскому игу, продавали в рабство без всякой пощады. Венгров, русских, татар и представителей кавказских народов увозили во все страны мусульманского мира. Среди отсталых народов Южной России нередко случалось, что родители сами продавали своих детей, в особенности дочерей, работорговцам, отправлявшим невольников на Запад.

Работорговля находилась главным образом в руках итальянцев, и, как известно, итальянцы (официально) принимали меры, чтобы ограничить работорговлю, продавая в неволю лишь тех несчастных, которые не были христианами. Работорговля соблазняла многих, ибо она приносила колоссальные барыши — как правило, не меньше тысячи процентов, — и мошенники работорговцы, чтобы обойти закон, нередко принуждали попавших к ним беззащитных греческих христиан отказываться от своей веры. В одной только Александрии ежегодно продавалось до двух тысяч женщин-невольниц. Самые высокие цены платили за черкешенок, самые низкие — за сербиянок.

Выгодна была торговля и рабами-мусульманами, и их, в том числе рабов татарского происхождения, во множестве привозили в Италию. В результате крестовых походов и роста торговли в Леванте оказалось немало купцов и других европейцев, к их услугам здесь были невольники, которых они увозили на родину, заменяя ими в своих домах платных слуг. Флорентийский закон 1364 года без обиняков разрешал ввоз рабов и рабынь не христиан, разрешалось также перепродавать и дарить их. С 1366 по 1397 год в одной только Флоренции зафиксировано триста восемьдесят девять сделок по продаже рабынь; двести пятьдесят девять из этих рабынь были татарки. Флорентийские работорговцы вели крупные дела в Анконе и Лукке.

В Геную и Венецию рабов каждый год завозили тысячами. В 1368 году в Венеции скопилось так много невольников, привезенных с Ближнего Востока, что на какое-то время это грозило спокойствию республики. Рабов, иногда целыми семьями, развозили из итальянских портов морем по всему полуострову, многих перепродавали в Испанию и Германию — в Германии работорговлю разрешил особым указом император Фридрих III. Если на невольничьих рынках Египта охотно покупались мужчины, которыми пополняли армию, то на Западе не менее охотно покупали молодых девушек: у хозяев-христиан девушки оказывались или в положении домашних слуг, или — что было чаще — в положении наложниц. В документах той эпохи среди владельцев восточных рабов встречаются самые славные имена Италии. За красивых рабынь платили по четыре тысячи долларов! Хотя торговля восточными невольниками, принявшая такой огромный размах, вследствие падения Константинополя в 1453 году внезапно прекратилась, этот приток рабов навсегда наложил свою печать не только на население Италии, но и на население всех стран, куда рабы попадали. В кровь любого народа Европы, от Северного моря до Средиземного, влилась обильная струя русской, татарской, черкесской, турецкой и африканской крови, не говоря уже о народностях Малой Азии и бесчисленных мелких племенах, живших по берегам Черного и Каспийского морей.

Испанец Перо Тафур в своей знаменитой книге «Andangas у viajes» («Происшествия и путешествия»), относящейся к середине XV века, описывает невольничий рынок в Каффе [нынешняя Феодосия. — Ред.], которая была во времена Поло центром работорговли.

Касаясь Венеции, какой она была в его время, Тафур пишет: «говорят, что там 70 000 жителей, но иностранцев и слуг, главным образом рабов, там очень много». Мы увидим, что Марко Поло в своем завещании отпустил на волю раба «Петра Татарина», оставив ему сумму, равную 500 долларам; впоследствии республика даровала Петру все права венецианского гражданина.

Вот в такие времена Никколо и Маффео целыми днями ехали верхом по неведомым, далеким странам, где жили самые разные народы и племена, звучали самые различные языки и наречия — русский, татарский, готский, греческий, генуэзский. Нередко им приходилось заглядывать в торговые поселения своих земляков-венецианцев и подолгу жить там — венецианских поселений здесь было много. И всюду здесь шел торг солью, мехами, лесом и рабами.

Но вот братья попали в степи и наткнулись на кочевников монголов, живших в круглых шатрах или юртах. Эти войлочные жилища достигали иногда двадцати и больше футов в диаметре и были установлены на повозках; в повозки впрягали волов. Братья стали заучивать монгольские слова и выражения и уже могли обходиться в пути без проводников. Они привыкли пить кумыс, любимый напиток монголов, приготовляемый из перебродившего кобыльего молока. У этих диких наездников был странный обычай — угощая гостя кумысом, они с силой тянули его за уши, чтобы, как разъяснил венецианцам переводчик, у гостя шире открывалось горло и ему легче было пить. Братьям Поло уже нравилось безвкусное сушеное мясо, которое кочевники ели с солью и водой, они уже привыкли спать под открытым небом. С одним лишь они не могли свыкнуться: монголы ни за что не хотели ни мыться, ни стирать своей одежды. Не надо думать, что венецианцы XIII века были в этом отношении чересчур привередливы, но равнять их с немытыми ордами монголов никак нельзя.

Наконец близ слияния Камы и Волги путешественники достигли Болгара, главного города хана Берке, внука великого Чингиса. Хан Берке со своими племенами обычно кочевал, а на зиму останавливался в каком-нибудь городе. Берке столь приветливо принял братьев Поло, что они — как знать, добровольно или по принуждению — преподнесли ему все свои драгоценности, привезенные из Константинополя, и нам известно, что хан отдарил их товарами, превосходившими стоимость драгоценностей более чем вдвое. Братья, разумеется, товары приняли и начали с выгодой торговать ими. За год, проведенный у Берке, братья Поло повидали много нового: видели разные степные племена, наблюдали смену времен года, так мало напоминавшую солнечную Венецию, диковинные языческие обычаи, незнакомую пищу и необычайные — будто на другой планете — порядки К особому укладу восточной жизни, когда женщины держатся отдельно от мужчин и в мечети и в церкви, когда они, как правило, ходят с закрытым лицом, — ко всему этому Никколо и Маффео смолоду привыкли в Константинополе. Но здесь, у монголов, все было по-иному.

Дела шли превосходно, и через год братья Поло, обогатившись, решили возвращаться в Солдайю, а оттуда на родину. Стояла весна 1262 года. Братья не были в Венеции восемь долгих лет, им хотелось поскорей оказаться дома. Они почти уже тронулись в путь, как вспыхнула междоусобная война между их хозяином, Берке, и его двоюродным братом Хулагу[10], родным братом Хубилая. Война длилась восемь месяцев, в течение которых обычные дороги на Константинополь и Венецию для Поло были закрыты. Хотя в мирное время монголы поддерживали на караванных путях относительное спокойствие и безопасность, надзор за ними во время частых войн поневоле ослабевал. Этим пользовались грабители и разбойники, купцы и караваны оказывались в их власти. Разбойничьи шайки русских, татар, венгров рыскали всюду. Днем они уходили в укрытия, а по ночам, пользуясь своим излюбленным оружием — луком и стрелами, — устраивали нападения, убивали, грабили и, прихватив добычу, вновь исчезали Впереди себя они гоняли табуны лошадей, запасные лошади и конина у них были всегда, поэтому они имели возможность уходить от погони и держаться вдали от городов. Они являлись бичом степей, и у Никколо и Маффео были все основания их опасаться.

К тому времени братья уже умели бегло говорить по-монгольски и усвоили немало местных обычаев. Более того, среди туземных купцов, с которыми они торговали, у них появилось много друзей. И вот братья решились ехать «на восход солнца», надеясь отыскать дорогу, которая в конце концов приведет их в Венецию.

Свои товары — торговые дела братья Поло никогда не забывали ни на минуту — они погрузили на арбы; такой вид повозки существует в тех местах и поныне. У арбы два очень высоких колеса — для езды по воде и грязи — и верх из рогожи или войлока — для защиты от солнца или от дождя. В безводной местности в нее вместо лошади или осла впрягали верблюда.

Прошло несколько недель тяжелого пути, и венецианцы вступили в настоящую пустыню. Семнадцать дней ехали они по пустыне и ни разу не видели ни города, ни даже маленького селенья. Но им встречалось множество татар. Татары жили в шатрах и кочевали со своими стадами в поисках подножного корма с одного места на другое.

На семнадцатый день путешественники добрались до Бухары. Чингис-хан разграбил Бухару, но Угедей[11] отстроил ее. Теперь здесь правил Борак-хан[12]. После долгого однообразного пути от Болгара Бухара показалась прекрасной. Город окружали валы, над ними вздымались сиявшие на солнце голубые купола и изразцовые стены мечетей. Раскинувшаяся на берегу реки Зеравшан, с крепостью, высившейся на холме посреди города, Бухара была одним из самых оживленных торговых центров Монгольской империи. Лавки Бухары ломились от восточных товаров — шелка, фарфора, слоновой кости, пряностей, мастерски изготовленных металлических изделий. Улицы, базары, караван-сараи города были наполнены шумными толпами, стекавшимися изо всех стран Азии — от Желтого моря до Черного. Китайцы и представители других народов Восточной Азии здесь встречались всюду — всех их завела сюда погоня за барышами. Никколо и Маффео и тут занялись торговлей, не теряя, однако, надежды возвратиться на родину, с которой они были разлучены так долго. Но когда братья предприняли попытку выехать из Бухары, им пришлось столкнуться с еще большими затруднениями, чем раньше. К своему огорчению, они обнаружили, что отрезана дорога и на восток, к Китаю, и та дорога, по которой они сюда прибыли, — оба пути преграждали воинственные племена. С тем философическим спокойствием, которое приходит после многих странствий по Азии и знакомства с ее народами, они подчинились необходимости и остались в Бухаре в ожидании лучших времен.

Когда истекал третий год их жизни в этом городе, судьба венецианцев изменилась самым непредвиденным образом. В Бухару прибыл посланник, ехавший с миссией от хана Хулагу к его брату — великому хану, властителю всех монголов, «жившему на краю земли, между восходом солнца и греческим (северо-восточным) ветром, по имени Хубилай-хан». Услышав, что в городе находятся два человека с дальнего Запада, посланник навестил их и весьма дивился странной наружности и манерам чужестранцев, а также их успехам в монгольском языке. Со своей стороны венецианцы сразу поняли, что если этим знакомством умело воспользоваться, то они, вероятно, смогут не только вырваться из Бухары и в конце концов добраться до Венеции, но и совершить по дороге кое-какие очень выгодные сделки. Торговать, всюду торговать — вот что прежде всего занимало умы братьев Поло.

Они стали добиваться расположения ханского посланника усерднейшим образом — тут и пиры, и подарки, и прямая лесть, — и вот уже последовало сердечное, даже настойчивое приглашение ехать вместе с посольством в столицу великого Хубилая. Им и их «слугам-христианам, которых они взяли с собою из Венеции», была обещана защита и безопасность в пути.

Любопытно, что, по утверждению Марко, посланник говорил им, будто бы «великий царь всех татар никогда не видел латинян, а видеть он очень желает». У нас есть достаточно свидетельств, которые гласят, что во время монгольского владычества в Китае из Европы ко двору великого хана шел поток путешественников и что приезд братьев Поло был отнюдь не необычным фактом. Монах Джованни Плано Карпини в 1245 году ездил в Каракорум и оставил нам описание своего двухгодичного путешествия. В 1253 году посланник французского короля Людовика IX Гильом Рубрук, тоже монах, посетил в Каракоруме хана Мункэ. Рубрук рассказывает, как он встретил в Каракоруме греческого рыцаря, а немного ниже пишет следующее:

В следующей главе монах Гильом описывает огромное серебряное дерево с серебряными львами, изрыгающими струю кобыльего молока, — дерево это смастерил для великого хана Бюшье. У дерева были ветви, листья, плоды — все из серебра, — а наверху ангел с трубой и четыре позолоченных змея, обвивающих дерево: из их пастей в чаши лилось четыре сорта крепких напитков.

Эти и множество других свидетельств говорят, что в середине XIII века европейцы в монгольской столице были совсем не диковиной. Нельзя поэтому согласиться с утверждением Марко о том, что хан Хубилай никогда не видал «латинян». Марко, возможно, считал, что так и было, и это делает его рассказ интереснее.

Братьям Поло не терпелось как можно скорей выехать из Бухары, где они жили по необходимости. Хорошо зная, что западный путь на родину все еще отрезан, они собрали все свое мужество и, «положившись на волю божию», пустились в далекое путешествие на Восток. Дорога их шла через неведомые степи и реки, пустыни и горы — к столице великого хана Хубилая, чей дед Чингис сделал слово «монгол» символом смерти и разрушения для всего Запада. Им предстояло оказаться лицом к лицу с тем властелином Азии, перед хмурым взглядом которого трепетали все, имя которого, произносимое шепотом, наводило страх на всю Европу — от папы и императора на троне до бедного хлебопашца на ниве.

В предисловии к книге Иеремии Кэртина «Монголы» Теодор Рузвельт удачно сказал, что удивительнейшим и важнейшим событием XIII века было возвышение Чингис-хана и расширение монгольской державы от Желтого моря до Адриатики и Персидского залива: «Этого никто не предвидел и не предчувствовал — это было для всего мира столь же неожиданно, как и возвышение арабской державы за шесть столетий до монголов».

Впервые в истории монголы появились как неведомый народ, живущий к югу и востоку от озера Байкал. Это были кочевники, вместе со своими стадами они бродили в поисках подножного корма, охотились и воевали, хладнокровно и ловко крали скот и женщин. Зная лишь один закон — закон сильного — и признавая лишь власть своих племенных вождей, монголы без устали носились по равнинам Северной и Центральной Азии и стране Гоби.

Жизнь Темучина, известного всему миру под именем Чингис-хана, была темой многих книг, и здесь нет нужды писать об этом вновь. Достаточно будет дать краткий очерк его походов и рассказать о том влиянии, которое они оказали на трансазиатскую торговлю. Темучин родился приблизительно в 1162 году. Его отец Есугэй умер, когда будущий завоеватель был еще мальчиком. Власть над родом Есугэя перешла к другой, враждебной ему группе. Туда сразу же устремилось много бывших сторонников Есугэя. Оэлун, вдова Есугэя, погналась за ними и силой возвратила их; благодаря своей железной воле она не дала роду распасться и обессилеть, пока сын ее не вырос.

Юный Темучин, отважный и жестокий не по летам, завоевал уважение и восхищение своего народа, выступая бесстрашным предводителем в налетах на соседей. Много монгольских племен присоединилось к нему, и подвластный ему союз племен становился все могущественнее. Темучин напал на самых сильных своих соседей, найманов, не устоявших перед непобедимым полководцем. Вследствие этой победы поспешили ему подчиниться и стать под его знамя и другие племена. В 1206 году на съезде вождей племен он был единодушно провозглашен Чингисханом, «Властителем Вселенной»[13]. Новоизбранный монарх незамедлительно прекратил выплату дани, которую монголы веками платили сначала правительству Ляо[14], а потом правительству Цзинь[15]. Цзиньский император направил к нему посла с требованием выплатить дань без задержки. Властитель монголов ответил презрительным плевком в сторону юга, где жили Цзини. Это означало войну.

Чингис-хан выступил в поход и победил. В 1215 году большинство цзиньских городов было в руках хана. Описывая захват городов, летописец того времени вновь и вновь коротко замечает: «Монгол убивал всех». Это значит, что уничтожался и гарнизон и по меньшей мере три четверти населения. Зажатые между Сунами[16] с юга и победоносными монголами с севера, Цзини были разгромлены наголову. Заканчивать поход на Дальнем Востоке Чингис-хан предоставил помощникам, а сам в 1223 году обратился к Западу.

Причина похода на Запад коренится скорее в желании мести, чем в жажде завоеваний, хотя незамедлительно последовали и завоевания. Для заключения торгового договора император направил мирную миссию к Мухаммеду, властителю Хорезма, в Персии. Отношения между двумя монархами с виду были дружественными. Но вот несколько сот монгольских купцов, приехавших по торговым делам в Отрар, были по приказу Мухаммеда заключены в тюрьму и перебиты. Хан поклялся отомстить страшной местью и лично повел свое войско, горя желанием наказать султана. Столкновение диких монголов с полуцивилизованными мусульманами было ужасно. Приступом брали город за городом, опустошали и сжигали их, а жителей, мужчин, женщин и детей, резали, как овец. Когда был взят Термез, то кто-то сказал, что некоторые жители, желая спасти свои драгоценности, проглотили их. Чтобы взять драгоценности и проучить термезцев в назидание другим, хан распорядился вспарывать животы всем жителям подряд, одному за другим. Разграбление и уничтожение Герата длилось целую неделю, и когда монгольские орды пронеслись по своему пути дальше, за ними в развалинах города осталось гнить полтора миллиона человеческих трупов.

К тому времени в ставку Чингиса приехал знаменитейший в Китае даосский монах Чан-чунь[17]. Во время похода в Северный Китай завоеватель был наслышан о прославленном мудреце и послал ему приглашение: он хотел видеть монаха у себя и воспринять кое-что от его мудрости. Вместе с приглашением хан послал золотую дощечку[18] в форме головы тигра — эта дощечка гарантировала Чан-чуню свободу проезда и повсеместную помощь. Переписка между китайским монахом и Чингисом, так же как и история путешествия Чан-чуня, по счастью, дошли до нас.

Монаху было уже семьдесят два года, но все же он в феврале 1220 года двинулся в путь, надеясь застать монарха в Каракоруме. Прибыв вместе со овитой даосских монахов и провожатыми-монголами в Янь (Пекин), Чан-чунь узнал, что Чингис отправился в поход на Запад. Чан-чунь был весьма встревожен и другим обстоятельством: оказалось, что к его каравану в Яне присоединяют несколько девушек, предназначенных для ханского гарема. Боясь, что его возраст не является ему достаточной защитой или опасаясь за поведение своих братьев монахов, старик направил императору возмущенное письмо. «Я всего лишь дикий горец, но как ты мог рассчитывать, чтобы я путешествовал в обществе гаремных девушек?» Результат этого письма нам неизвестен; может быть, монаху и уступили.

Караван шел своей дорогой, и китайский летописец, описавший это путешествие, говорит о людях, жилищах, нравах и обычаях в тех землях, куда путешественники попадали. Мы находим здесь подробное описание черных и белых монгольских шатров, монгольской одежды из шкур и мехов, монгольской пищи — мяса и перебродившего кобыльего молока, мужских и женских причесок и головных уборов, находим и указание на то, что монголы не умеют писать. Среди серьезных замечаний мы то тут, то там встречаемся и с описанием чудес, соответствующих репутации Чан-чуня, и несколько удивительнейших рассказов. Мы натыкаемся даже на монгольского Тэма О’Шентера[19] — Ли Цзя Ну, который поведал своему патрону, что однажды в горах, которые переваливал караван, домовой вырвал у него сзади клок волос.

Караван продвигался вперед, преодолевая барханы — «столь многочисленные, что, казалось, путешественники поднимаются и опускаются подобно кораблям на гребнях волн». Наконец, зимой 1221 года, после долгих утомительных месяцев пути, монах приехал в Самарканд. Чингис-хан опять оказался в походе со своими войсками, и Чан-чунь должен был ждать его до весны. Но вот прибыл специальный эскорт, чтобы приветствовать Чан-чуня, и монах выехал в ханский лагерь близ Кабула. Здесь Чан-чунь и встретился с Чингисом.

Властитель попросил у мудреца прежде всего эликсир долголетия. Хотя Чан-чунь не мог удовлетворить этой просьбы, собеседники подружились, они не раз обсуждали религиозные и философские темы. Прожив у хана несколько месяцев, монах отправился на родину — по дороге опять было записано немало интересных наблюдений: записи эти серьезно обогащают наши представления о Центральной Азии XIII века.

Тем временем непобедимый Чингис, преследуя Мухаммеда, продвигался на запад. Монголы занимали Персию область за областью. Спасаясь от врага, Мухаммед бежал к Каспийскому морю, где он на маленьком острове в январе 1221 года и умер. Семья его была взята в плен; сыновей всех перебили, а дочерей роздали в наложницы монгольским вельможам. Самозабвенно упиваясь победами, оставляя позади себя трупы, пожарища и руины, Чингис шел на Запад. История его походов вызывает отвращение. Никогда еще не было пролито столько человеческой крови. Монголы не щадили даже домашних животных, даже кошек и собак. В Нишапуре[20], чтобы никто не спасся, монголы отрубили головы и мертвым и раненым и сложили из голов огромную пирамиду. Город был сметен с лица земли начисто, монголы даже засеяли ячменем то место, где он стоял[21].

Зиму 1222 года Чингис провел близ реки Инд, а весной через Тибет пошел в Монголию — в феврале 1225 года он был уже в своих родных степях. В это время два его полководца[22] прошли через Армению и Грузию и заняли пространство между Каспийским морем и Днепром. Убегавшие от монголов племена укрывались на территории Греческой империи и России. Монголы шли по пятам, переправились через Днепр, заняли Крым, пересекли Волгу и нигде не встречали эффективного сопротивления.

Возвратившись на Восток, Чингис-хан увидел, что и Цзини и Суны ведут себя все более вызывающе. Переговоры между ханом и цзиньским императором оказались безрезультатными, и Чингис двинулся на тангутов[23] — союзников Цзиней. Не закончив завоевания Цзиньской империи, повсюду сопровождавшегося резней и грабежами, Чингис заболел и 18 августа 1227 года умер в возрасте шестидесяти шести лет. До последней своей минуты он думал о кровопролитии и разрушениях: его прощальными словами были указания сыновьям, как довершить завоевание Цзиньской империи.

Так умер один из величайших завоевателей — человек, лишенный совести, не знавший жалости, наделенный исключительной энергией и преследовавший одну-единственную цель: безграничную власть над людьми. Получив в наследство лишь кучку кибиток на реке Керулен, к концу своей жизни он правил такой обширной территорией, какой никто не правил ни до него, ни после него. В своей неутолимой жажде власти он уничтожил более восемнадцати миллионов человек в одной только стране тангутов и в Китае, не говоря о бесчисленных жертвах на Западе, оставленных на полях сражений и в дымящихся руинах городов.

После похорон Чингиса на собрании племен великим ханом был выбран его сын Угедей. Военные действия, приостановившиеся было в связи со смертью Чингиса, немедленно возобновились. На Западе монголы со всей присущей им свирепостью вновь пошли в наступление на Месопотамию и Сирию. Установлено, что, захватив в 1257 году Багдад, монголы перебили там более восьмисот тысяч человек.

В 1232 году монгольские полчища сокрушили империю Цзиней. В 1234 году Угедей двинулся на юг против сунского императора, который отказывался признать власть монголов. Во время этого похода Угедей 11 января 1241 года умер от алкоголизма. После многих споров на курултаях («собраниях рода») титул великого хана перешел от потомков Угедея к потомкам его брата Толуя: верховным правителем монгольских владений стал Мункэ, сын Толуя. Командование военными действиями в Китае Мункэ доверил своему брату Хубилаю; последний незамедлительно взялся за дело. Ему сопутствовала удача; человечностью и справедливостью он добивался симпатий побежденных. Подозрительный Мункэ из зависти отозвал брата и взял командование в Китае в свои руки в тот момент, когда покорение Сунской империи было почти закончено. Во время осады Хэчжэ[24] он заболел дизентерией и в августе 1259 года умер. Тогда Хубилай заключил временное перемирие с сунским императором и спешно поехал на курултай, созываемый для выборов нового великого хана. Пока остальные члены рода Чингисхана только съезжались из своих отдаленных столиц и военных ставок, Хубилай был уже избран великим ханом и занял трон Чингиса — это произошло в 1260 году.

Вскоре между Хубилаем и его родными и двоюродными братьями вспыхнула война. Хубилай был в силах завоевать весь Китай и Бирму, но сохранить единство в своих владениях он не мог. Военные действия против Сунов он вел самым решительным образом. Это была затяжная, изнурительная война. Суны отступали и отступали на юг и последнее сражение дали на море у берегов провинции Гуандун. Видя, что подошел флот монголов и что война проиграна, китайский главнокомандующий Лю Сюфу заставил броситься в море с императорской военной джонки свою жену и детей. Затем, взяв на руки малолетнего императора и сказав ему, что смерть лучше плена, он прыгнул с ним в воду сам. Со смертью императора сопротивление китайцев иссякло и хан Хубилай, принявший на китайском троне имя Ши-цзу, первого императора династии Юань (Вечной), стал владыкой Срединной империи и ее вассалов. Своей новой столицей он сделал Янь, один из главных городов цзиньских татар[25] переименовав его в Ханбалык — современный Пекин.

Такова была обстановка в Китае, когда братья Поло приехали в эту страну.

Монголы под руководством хана Батыя продолжали завоевание Запада; пройдя Россию и опустошив ее, они в 1240 году захватили и разграбили Киев. На следующий год они уже громили Польшу, Силезию и Моравию. После долгой осады Батый захватил, разграбил и сжег Пешт, столицу Венгрии, уничтожив всех жителей города. Преследуя убегавшего венгерского короля, Батый достиг берегов Адриатики — здесь он захватил и разграбил Каттаро (Котор). Только весть о смерти Угедея заставила его прекратить поход и возвратиться в Монголию.

Исключительные успехи монголов в их походе на Запад объясняются главным образом раздробленностью и слабостью государств, на которые они нападали. Эти мелкие и слабые государства к тому же постоянно вели междоусобные войны. Христианский мир был обескровлен вследствие крестовых походов в Святую Землю. Кроме того, он был расколот на две враждующие партии — папы и императора Священной Римской империи. В своих непрестанных раздорах они не осознавали необходимости объединения против общего врага. Таким образом Запад оказался во власти свирепых воинов, хлынувших из азиатских степей. Монголы редко встречали энергичное и единодушное сопротивление. А их войско отличалось замечательной организованностью и дисциплиной; благодаря монгольской феодальной системе все земли завоеванной ими империи скреплялись в единое целое, над всеми территориями устанавливался бдительный надзор.

Купцы, ведшие торговлю между Китаем и Средиземноморьем, веками страдали от беспрерывных войн тех многочисленных государств, через которые шли караванные пути Эти купцы с восторгом восприняли появление монголов: мелкие государства на караванных путях монголы уничтожили, объединив их население в одно целое, и повсюду установили сильную власть и обеспечили мир.

Каждый папа первоначально выступал с проповедью крестового похода против монголов. Однако, убедившись в тщетности таких усилий, папы изменили тактику и стали посылать к монголам своих эмиссаров, с тем чтобы обратить варварские орды в христианскую веру. По караванным путям на Восток потянулось множество монахов; возвращаясь на родину, они привозили записи о тех народах и странах, с которыми знакомились во время путешествий. Большинство этих записей было доступно, к сожалению, лишь духовным лицам — они никогда не получили такой известности, какую получила книга Марко Поло.

С годами христианский мир пришел к убеждению, что в лице монголов он имеет желанного союзника против мусульман, угрожавших Европе с суши и с моря и уже несколько столетий державших под своей властью Испанию. Хотя поражение татар в их борьбе с египетским халифатом и постепенный распад монгольской империи после смерти Угедея и подтачивали такое убеждение, взаимоотношения татар и христиан изменились к лучшему и благоприятствовали мирной караванной торговле в Азии в течение многих десятков лет.

Чингис-хан сам издал приказ о том, чтобы караванной торговле не чинилось никаких помех. Стоит припомнить, что величайшую из своих войн Чингис начал в отместку за истребление купеческого каравана. Для охраны купцов и их товаров Чингис установил на торговых трактах военные посты, постоянно охранялись и дороги. Как бы ни были беспощадны монголы в бою, они понимали, что, раз страна завоевана и усмирена, величайшее значение приобретает торговля.

В Азии имелось два главных сухопутных торговых пути: первый шел от Малой Армении через Трапезундскую империю и Персию, по нему ехали те, кто рассчитывал добраться до Индии и Дальнего Востока морем через Персидский залив. Второй путь начинался на юге нынешней России и, пересекая Среднюю Азию, тянулся до Тихого океана.

В те дни, когда братья Поло совершали свое первое путешествие, поход монголов на Запад уже закончился и завоеватели занимались внутренними делами тех громадных территорий, которыми они овладели, или же враждовали между собой — от Тихого океана до Венгрии, от Ледовитого океана до границ Индии установился монгольский мир, купцы могли беспрепятственно передвигаться от столицы великого хана вплоть до берегов Средиземного моря и Волги.

Прежде чем добраться до места назначения, два венецианца, о которых мы здесь пишем, ехали на север и северо-восток целый год К сожалению, Марко, сын одного из них и племянник другого, продиктовавший свою книгу или руководивший ее составлением, очень мало рассказал нам об этом путешествии, «так как мессер Марко, сын мессера Никколо, видел все это также и дальше в книге ясно опишет», повествуя о своем собственном путешествии. Так что в свое время и мы прочтем кое-что о тех странах, через которые ехали братья, и о тех народах, которые они наблюдали.

Мы, люди XX века, не можем себе и представить, с какими ужасами и препятствиями было сопряжено путешествие в несколько тысяч миль через степи, пустыни и горы Центральной Азии почти семь столетий назад. Голод, жажда, снега горных перевалов, огромные пространства знойных пустынь, нападения разбойников и диких племен, всяческие лишения — вот некоторые обстоятельства физического порядка, отпугивавшие от подобного путешествия. Но еще ужаснее был суеверный страх перед неизвестным, невероятно доверчивое отношение к рассказам о чудовищах и злых духах степей и гор. Чтобы решиться на такое путешествие в те времена, надо было не только вступить в неведомый мир, но и преодолеть в себе смертельный страх — преодолеть его крепчайшей верой или упрямством и волей, а то тем и другим вместе.

Обо всем этом нет ни слова в простом рассказе Поло. В нем не упоминается ни о лишениях, ни о страхах братьев Поло, ни об их физических и душевных страданиях. Все путешествие описано в нескольких бесхитростных строках: они выехали, они ехали целый год, они проехали через много стран, они видели много народов и племен и наконец прибыли к цели путешествия. В истории путешествий и исследований такой оголенный рассказ необычен. Быть может, как говорит и сам Марко, он не хотел писать о переживаниях отца и дяди потому, что собирался вставить рассказ о таких же переживаниях в повествование о своих собственных странствиях и наблюдениях. Как бы то ни было, лишь неукротимая воля, огромная физическая выносливость, безмерное терпение и необыкновенная предусмотрительность при решениях дали возможность братьям Поло пробраться через неведомый материк и возвратиться в Венецию, избегнув каких-либо серьезных неудач — о них, во всяком случае, не дошло до нас ни сведений, ни преданий.

Центральная Азия — это такая область, в которую и поныне внешнее влияние проникает в последнюю очередь. Население там, изолированное и защищенное горами и пустынями, изменилось в очень незначительной степени, мало изменился и его образ жизни. Удаленность от моря, недостаток воды, вечный снег в горах, ледяные ветры, обвалы, соленые степи и пустыни придали населению такой облик и характер, с каким многоопытные братья Поло еще не сталкивались. И на религию жителей этих мест, и на их занятия, и на их общественные порядки огромный отпечаток наложила окружающая их географическая среда.

Если говорить о временах года в Центральной Азии, то зима там жестокая, а лето жаркое и сухое, с ужасными песчаными бурями, когда даже дыхание превращается в пытку. Осень сносная, но короткая. Зима не заставляет себя долго ждать, воздух становится столь пронизывающе холодным и сухим, что кожа на лице лопается и с большим трудом заживает. Бураны такие, что губят на своем пути буквально все. Жизнь зимой становится почти невыносимой. Весна, как бы она ни была коротка, всегда для монголов счастливейшее время. Под лучами теплого солнца тает снег, ураганы стихают и прекращаются, в лесу и степи текут потоки воды. Всюду появляются цветы. «Луг в цветах» — это высшая похвала, какую только может дать монгол всему тому, что его восхищает, начиная с хорошего жилища и кончая молодой девушкой в свадебном наряде. Многие племена в разговоре обозначают число лет тем, сколько раз появлялись цветы. Весной монголы раскрывают свои юрты, проветривают и просушивают их на солнце, рогатый окот и кони отгуливаются на сочном зеленом корму, и люди ликуют.

Повсюду на своем пути Никколо и Маффео встречали местных жителей, про которых сказано, что «их родина — юрта да хребет коня». Вдоль дорог, по берегам рек, среди холмов и долин — везде, где только есть под рукой трава и вода для скота, везде стояли монгольские юрты. Круглые или шестигранные, с куполообразным верхом, они странным образом дополняли пейзаж. Делали их из черной или серой кошмы, пропитанной от непогоды салом или коровьим молоком; они держались то на веревках из конского волоса, то на ремнях, привязанных к искусно смастеренным легким деревянным рамам. Полы в юртах были смазаны коровьим пометом и посыпаны песком, на полу иногда расстилали кошму или ковер. Мебелью служили скамейки и несколько сундуков, всякою рода утварь развешивали по стенам. Дым от очага посредине юрты (жгли обычно «арголь» — сухой помет) уходил через отверстие в крыше. Вход в юрту был, как правило, с юга, чтобы обезопасить жилище от холодных северных и западных ветров. Вокруг юрт ставили повозки.

Табуны и стада были основой существования монголов, они же составляли и их богатство. Шкуры шли на одежду, употреблялись в качестве подстилки и для покрытия юрт. Из грубо выдубленной кожи делали щиты, пояса, обувь, посуду и разную утварь. На многие поделки шла кость, а из сухожилий скручивали тетивы, нити и веревки. Из рогов мастерили сосуды для питья и музыкальные инструменты, рог употреблялся при изготовлении оружия и клея. Даже сухой помет тщательно собирали и берегли на топливо, так как дерева в степях было мало и его приходилось экономить.

Понятно, что монголы должны были рассчитывать почти исключительно на мясную пищу. Они сами говорили: «трава растет для скота, а скот для человека». Они не брезговали ничем, поедая наравне с зарезанными в пищу животными и тех, которые пали от болезни. Кошки, крысы, собаки — в пищу годилось все, что было мясом. Мяса — жареного, копченого и сушеного — они ели много. Ели с помощью ножа; резали от большого куска у самого рта, закусив мясо зубами. Пальцы вытирали о голенище, и грубая кожа голенищ всегда таким образом смазывалась для мягкости жиром. Из молока они готовили нечто вроде сыра, высушивали это кушанье на солнце, а потом ели или пили, размешивая его в воде или чае. Из растительной пищи они употребляли просо и дикий чеснок. Кумыс — излюбленный напиток — у них не выводился.

Чистота у монголов отнюдь не считалась добродетелью, скорее она была грехом: к грязи относились с религиозным благоговением. «Одежду они никогда не моют, они говорят, что бог накажет их за осквернение воды; также и не просушивают ее, чтобы не осквернять воздух, ибо они считают, что бог, рассердившись за это, поразит их громом».

Пешком в Монголии, кажется, не ходил никто. Мужчины, женщины, дети — все они, можно сказать, не слезали со своих низкорослых, но исключительно сильных и выносливых лошадей. В тот дикий век, когда их наблюдали братья Поло, у монголов было всего-навсего два удовольствия — война и охота. Остальное время они лежали в своих юртах и спали или пировали.

Степень материального богатства они измеряли количеством голов крупного рогатого скота, овец, верблюдов или лошадей. Их оценки морального свойства основывались на одном — «выгодно ли это?» Все, что выгодно, то хорошо, и наоборот. Верность друзьям и союзникам соблюдалась, и это было пределом всех этических правил.

Религиозные представления монголов обусловливались окружающей средой и не могли быть чересчур отвлеченны или возвышенны. Загробную жизнь они считали продолжением жизни на земле и вместе с покойником хоронили лошадей и предметы обихода. Они верили в невидимое высшее существо, но с просьбами обращались к нему редко. Гораздо больше внимания уделялось домашним богам: они были ближе, им приносили в жертву пищу.

Социальная жизнь кочевников основывалась на семье, подчиненной ее главе — отцу. Женщины трудились тяжко, старели к сорока годам и были еще грязней, чем мужчины. На них лежала вся черная работа, уход за детьми, все домашние заботы и присмотр за скотом. В редко выпадавшие часы досуга они умели превосходно вышивать. В благодарность за все это им отводили для сна самые холодные места в юрте, мужчины с ними почти не считались. И тем не менее монгольская женщина в известной мере пользовалась свободой. Полигамия была всеобщим обычаем, но первая жена наделялась большими правами в отношении собственности и наследования; большими правами пользовались и ее дети. После смерти отца его жен нередко брал себе в жены сын, но этот обычай никогда не касался его собственной матери. Часто мужчины брали в жены вдов своих братьев. К женщинам своего племени, замужним и незамужним, мужчины относились с уважением, мораль в вопросах пола была довольно строга, хотя мнения исследователей по этому поводу расходятся. С другой стороны, женщинам враждебных племен и народов не оказывали никакого уважения, пленниц насиловали и вообще обращались с ними самым зверским образом.

Проезжая проторенным караванным путем, братья Поло с любопытством наблюдали монголов за разной работой. Один мастерил остов для юрты, другой шил седло или уздечку, делал грубые серебряные украшения или стрелы. Однако большинство монголов праздно лежали или осматривали свое оружие. Недавние войны доставили им множество рабов, и мужские работы исполнялись преимущественно рабами.

Венецианцы видели, как монгольские женщины дубят кожи. У некоторых племен для этого применялось снятое молоко и соль, у других — зола и соль. Иногда кожи размягчали перегнившей коровьей или овечьей печенью, смешанной с молоком, иногда овечьим молоком с солью или сметаной. Забавой и мужчин и женщин служили состязания в стрельбе из лука и скачки. Женщины нередко были искусными стрелками из лука и сопровождали мужчин в бою. Венецианцы смотрели, как делают кошму, взбивая палками овечью шерсть. После того как кошму сваляют, ее привязывают сзади к лошади и затем волочат по равной траве, с тем чтобы сгладить ее и окончательно отделать.

Едва ли не каждый день братьям встречались отряды монгольских воинов; у каждого из них висело за спиной два-три лука, три колчана со стрелами и боевой топорик. Шлемы у них были кожаные со стальным или железным шишаком, сбоку висел плетеный щит. Нередко они были вооружены длинными пиками с крюком, прикрепленным ниже острия, — этими крюками в бою они стаскивали противника с седла. Многие были одеты в кольчуги, изготовленные кузнецами на далеком Кавказе.

По ночам, у костра, венецианцы слушали музыку барабанов, скрипок и гитар, под эту музыку монголы плясали, хлопая в ладоши, предавались обжорству и пьянству. Бродячие певцы пели долгие песни о войнах, о любви, восхваляя коней и передавая древние легенды племен. При мерцающем свете костра чужестранцы содрогались, внимая страшным рассказам о грабежах и резне, о том, как ели людей и пили их кровь.

Пока путешественники двигались вперед, на восходящее солнце, перед ними вставала вся картина жизни монголов. Они видели таинственные радения шаманов и кудесников, им предсказывали судьбу на бараньих лопатках. Они присутствовали при освящении белой лошади, наблюдали, как из больною человека изгоняют злых духов. Они побывали на многих свадьбах, видели, как торгуются, уславливаясь о цене невесты и расходах на пиршество. Они узнали, что во множестве племен мужчина не может и думать жениться на какой-нибудь женщине, если эта женщина от него еще не забеременела. Обрученные подростки до свадьбы нередко жили по нескольку лет вместе, этому никто не придавал значения. Скоро венецианцы привыкли и к тому, что во время ночевок в лагере или селении им предлагали временных жен: это было вполне в обычае тех мест и практикуется среди кочевников поныне.

Один монгольский обряд неизменно весьма забавлял венецианцев — первое и единственное омовение новорожденного ребенка. Когда истекал седьмой день после появления младенца на свет, брали семейный чайник, полоскали его и той же водой, подсолив ее, обмывали ребенка. Еще через семь дней его вновь мыли соленой водой. В третий раз — опять через семь дней — ребенка купали в разбавленном молоке. И, наконец, через двадцать восемь дней после рождения ребенка, для предотвращения накожных болезней, мыли материнским молоком. «И этим четырехкратным омовением монгол довольствуется на всю остальную жизнь».

В своем странствовании братья Поло часто сталкивались с похоронами (хотя из опасения грабителей погребения обычно совершались в потайных местах) и видели, что покойнику клали в могилу для пользования на том свете пищу, молоко и коня.

Никколо и Маффео передвигались сравнительно легко. Разве они ехали не по государственному делу и не в сопровождении конвойных самого великого хана? И разве выданные им чудодейственные дощечки не обязывали всех подчиняться и, дрожа от страха, удовлетворять их требования? На дороге через определенные промежутки их ждали сменные лошади — по всей империи Чингис-ханом были устроены для ездивших по государственным делам почтовые станции.

Минуло уже шесть полных лет с того дня, как братья Поло уехали из великого города Константинополя. В оставленном ими мире произошло много важных событий, но они ничего не знали об этом Латинский император Византии был изгнан, трон своих предков вновь занял грек Михаил Палеолог. Его союзники генуэзцы опять воспрянули духом, и Венеция вступала в смертельную борьбу с этим своим торговым соперником в Леванте и Средиземноморье. Папа — француз Урбан IV умер и был торжественно похоронен в кафедральном соборе в Перудже, а на трон святого Петра вступил другой француз под именем Климента IV. Ему предстояло умереть еще до возвращения братьев Поло в Европу, и смерти этой суждено было оказать решающее влияние на дела наших путешественников.

Ничего этого Никколо и Маффео не знали, ибо, пока они продвигались по своему пути, до них не доходило никаких вестей. Сутки слагались в недели, однообразные недели — в месяцы. Но вот минул год и они добрались до Китая — желанной их цели. Еще несколько дней, и они предстали перед великим ханом Хубилаем, властителем всех монголов и Китая, владыкой Востока.

Теперь необходимо рассмотреть отношения и связи, установившиеся между Китаем и Европой до приезда ко двору Хубилая братьев Поло. Торговые связи между Китаем и Европой имели место в древнейший период истории человечества, задолго до появления каких-либо записей. Просо китайского происхождения было найдено при раскопках доисторических свайных поселений в Швейцарии, возраст которых исчисляется, возможно, двадцатью пятью тысячами лет В документах эпохи Ханьской династии [206 г. до н.э. — 220 г. н.э. — Ред.] сохранились отчеты китайских посольств и исследовательских экспедиций в земли Запада. В той или иной мере поддерживались торговые отношения с Китаем и во времена величия Греции и Рима. Верблюжьими караванами и джонками доставлялись на Запад дальневосточные пряности, шелка и драгоценные камни, а к людям Хань шло стекло и другие изделия Средиземноморья. В оазисах, на перекрестках караванных путей, на берегах рек и у естественных гаваней возникали и разрастались города с шумными улицами, базарными площадями, храмами, дворцами. Некоторые трансазиатские торговые дороги существовали в течение целых столетий, иные пути, как сухопутные, так и морские, перехватывались и перерезались кочевниками и пиратами, глохли и исчезали вследствие войн и мятежей. Бывало, что в годы смут жители покидали торговые города или же их до основания разрушали предводители враждебных полчищ. Несколько таких городов, скрывавших бесценные памятники умершей цивилизации, было отрыто, другие и поныне покоятся под песками центральноазиатских пустынь.

Китайские изделия хорошо знали в Риме при цезарях. У Горация упоминаются стрелы и шелка серое (китайцев), а Плиний Старший рассказывает о шелке, который китайцы собирают с древесных листьев. Описывая в своей «Фарсалии» Клеопатру, Лукан говорит о «ее губительной красоты лице, накрашенном сверх всякой меры. Белизна ее груди подчеркивалась сидонской тканью… и плотной тканью работы серое».

Тацит сохранил нам текст закона, принятого сенатом в годы правления Тиберия, «против людей, позорящих себя шелковыми одеждами»; он цитирует обращение императора к сенату, в котором император призывает ограничить рост торговли с Востоком, так как это ведет к утечке золота из империи. В «Historia Augusta» записано, что, собирая средства на поход против германцев, Марк Аврелий среди прочих вещей выставил на продажу на форуме Траяна златотканные шелковые платья своей жены. Описывая триумф Веспасиана и Тита в Риме, Иосиф Флавий отмечает, что оба они были одеты в шелка. О чудесном шелке говорит в одной из своих эпиграмм Марциал: шелк этот продавали в Риме на улице Викус Тускус, там был торг модными товарами. В Ватикане хранится обломок надгробия римской эпохи с именем женщины — «Фимелы, торговки шелком»; есть надгробия со словом «siricarxi» — «торговцы шелком»: эти надгробия можно видеть в различных музеях Вечного города.

На римских рынках продавалось немало китайских товаров — меха, мускус, имбирь, корица, ревень, рис, — были и те товары, которые ввозились в Китай из других стран, а потом попадали на Запад. В обмен Китай караванными путями и морем ввозил с Запада стекло, краски, ткани, свинец, драгоценные камни и прочее. Значительный перевес в вывозе всегда оставался за Дальним Востоком. Одной из причин, способствовавших упадку Римской империи, был постоянный отрицательный торговый баланс и утечка драгоценного металла в Азию в оплату за то громадное количество товаров, которое требовали изощренные вкусы римских богачей.

По мере того как моряки все более постигали тайну чередования муссонов и совершенствовали кораблевождение, морская торговля между Востоком и Западом приобретала все больший размах и все большее значение, хотя значительная часть товаров по-прежнему перевозилась караванами.

С упадком Рима усилившаяся экспансия сначала Парфянского царства, а затем Персии пагубно отразилась на торговых связях Запада с Востоком; еще губительнее влияла на эту торговлю бесконечная борьба Китая с ордами кочевников, напиравших на его границы. Этих беспокойных кочевников этнически отождествляют с гуннами, которые в V веке нашей эры мощным потоком хлынули в Европу. Веками длились столкновения китайцев с монголами (последних называли по-разному, например «сюнну»). Иногда китайцы сдерживали напор варварских полчищ и останавливали их у границ, иногда неприятель одерживал верх и захватывал на какое-то время часть китайской территории, а то и всю страну. Великая стена, построенная в III веке до нашей эры, была замышлена одним из самых выдающихся правителей Китая как средство борьбы с варварами.

Когда пал Рим и наступил так называемый период темных веков, торговля между Китаем и Западом постепенно уменьшалась и почти прекратилась. Новая обстановка на Западе привела к власти класс грубых, невежественных людей с ограниченными потребностями и желаниями. Все необходимое им давали их собственные земли, торговля в феодальной Европе играла второстепенную роль. Сократившаяся в размерах империя и новые государства, образовавшиеся на утраченных ею территориях, а также соседние страны представляли собой весьма незначительный рынок для китайских товаров, да и сама Европа не могла предложить Дальнему Востоку чего-либо ценного. Распространение культуры тутового дерева и разведение шелковичного червя в Византийской империи при Юстиниане и его наследниках в достаточной мере обеспечивали скромные потребности Запада в шелке, а ведь именно этим товаром в первую очередь грузились раньше караваны верблюдов и джонок.

Темная ночь, опустившаяся над одичавшей Европой, не оставляла места для интереса к далеким странам и народам. О совершавшихся некогда путешествиях на Восток, в Азию исчезла и память. Фантастические представления и легенды, в обилии распространяемые библией, которую толковали вкривь и вкось, постепенно вытеснили в Европе географические познания. В силу религиозной традиции из чужеземных стран привлекала к себе внимание разве что Палестина. Связи и торговлю с Восточной Азией поддерживал только Константинополь, где существовали еще, хотя и захиревшие, искусства и науки и где одичание никогда не заходило так далеко, как в остальной Европе (если не говорить об Испании эпохи восьмивекового владычества мавров). В греческую столицу время от времени все еще доходили отрывочные сведения о Китае: их приносили те редкие путешественники, что отваживались проникнуть в неведомые земли и моря на восход солнца.

Сам Китай никогда не терял контакта с народами Центральной и Южной Азии. В благодатную эпоху империи Тан (618–906), когда Китай на Востоке был всемогущ, он поддерживал прочные торговые и иные связи с крупнейшими народами Азии. Китайские купцы забирались со своими товарами в самые глухие степи и пустыни, горы и долины. Китайские паломники-буддисты ходили в Индию и на Цейлон, бывали даже на островах южных морей. Возвращаясь на родину, они описывали свои путешествия. Многие из таких сочинений сохранились. Эти записи о нравах, занятиях, политической жизни и верованиях народов Востока исключительно ценны. Китайские посольства направлялись почти во все важнейшие города Азии, с ними заключались договоры о дружбе и торговле. В Китае существовала, распространяя знания, печать. Быстро входил в употребление магнитный компас, вследствие чего возрастала торговля на морях Танские императоры правили страной и народом более высокой цивилизации, чем любая известная миру страна и любой народ с той поры, как пала Римская империя.

В танскую столицу Чанъань чужестранцы ехали со всей Азии. На улицах города толпились люди любой национальности, на площадях и базарах звучали все диалекты и языки народов, населяющих пространство от Каспия до Тихого океана. В здешних университетах учились студенты из Японии и Кореи, Тибета и Южной Азии. В крупных городах и морских портах Китая селились колонии купцов — арабов, индийцев и даже европейцев. В некоторых колониях строились свои мечети и храмы — так много там было жителей. В китайской столице столетия стояла церковь христиан-несториан; ее построили здесь изгнанные с родины несториане в 635 году. До нас дошли пространные и интересные описания Китая и китайской торговли, составленные купцом Сулейманом и другими арабскими путешественниками средневековья — ведь много сот лет в морской торговле с Дальним Востоком через Персидский залив, Красное море и порты Египта господствовали арабы.

В IX и X веках наступил упадок, а затем и гибель Танской империи. Ее погубила роскошь и беспечность, засилие бессовестных и алчных евнухов и женщин, и период расцвета, часто называемый «золотым веком Китая», закончился смутами и потоками крови Пятьдесят лет распада и хаоса, наступивших после Танов, известны в истории как эра «Пяти династий». В конце концов вспыхнул мятеж в армии, и императорский желтый цвет был присвоен Чжао Куаниню, первому императору Сунской династии, правившей Китаем с 960 до 1126 года[26], пока страну не захватили монголы.

Хотя Суны и не обладали могуществом Танов, а границы Китая вследствие натиска и вторжений татарских племен постоянно сокращались, период Сунов можно уподобить погожему вечеру, наступившему после сияющего полдня эпохи Танов. Кайфын — столица Сунов — все еще оставался центром цивилизации на Дальнем Востоке, средоточием всех материальных и культурных сокровищ Азии. Именно его богатства и его престиж и распаляли аппетиты варваров. После многих неудач орды диких степных конников добрались наконец и до него, и Суны были сметены. Как мы уже рассказывали, одного хана сменял другой, и когда братья Поло приехали в Китай, на троне китайских императоров сидел великий Хубилай.

Если учесть позицию Китая по отношению к средневековой Европе, то какой прием могли ожидать братья Поло при ханском дворе? В источниках не говорится, где находился двор Хубилая в тот момент, когда они приехали к нему из Бухары. В 1263 году в качестве столицы Хубилай избрал Ханбалык (Пекин), обычно называемый в западных хрониках той поры «Камбалук», и быстро строил в нем дворцы и крепостные стены. Возможно, двор тогда находился именно там, а может быть, в старой столице Каракоруме или в летней резиденции Шанду, о которой мы узнаем позже.

Где бы ни произошла встреча хана с братьями Поло, но мы знаем, что великий хан «принял их с почетом, с весельями да с пирами». Он проявил живейший интерес к Западу и тут же стал расспрашивать об императоре римлян (то есть о правителе Византии), западных королях и принцах и о том, как они правят. Немало расспрашивал он и об отношениях между королями и принцами во время войн и в мирное время, об их нравах и обычаях. Больше всего хан интересовался «владыкой апостолом» (обычное в то время французское название папы), религиозными и церковными делами.

Великий хан внимательно выслушал все, что ему рассказывали Никколо и Маффео Он тщательно обдумал услышанное. Затем он созвал знатных лиц и получил одобрение своему решению — направить братьев Поло в качестве послов к папе, дав им в сопровожденье Коготала, одного из своих «баронов». Венецианцев вызвали к хану и сообщили им это решение. Те живо сообразили, что волею судьбы перед ними открывается путь к возвращению на далекую родину. Они, кроме того, поняли, что такое предложение дает им преимущественное положение в будущей торговле с владыками Дальнего Востока. Они с готовностью согласились и вместе с Коготалом собрались в дорогу.

Хубилай снабдил их золотой дощечкой — символом своей власти; на ней была ханская большая печать и выгравированная надпись о том, что все трое являются личными посланниками хана и им должно давать в пути лошадей, проводников, пищу и оказывать всяческую помощь.

Письмо к папе, которое великий хан вручил братьям Поло, имело величайшее значение: если бы церковь откликнулась на те предложения, которые в нем содержались, история Дальнего Востока, а может быть, и всего мира, пошла бы совершенно по другому пути. Хубилай просил — в некоторых рукописях говорится «приказывал» — папу направить к нему сто человек, сведущих в христианской вере и хорошо обученных тем семи искусствам, которые в глазах средневековых ученых являлись верхом светской образованности — риторике, логике, грамматике, арифметике, астрономии, музыке и геометрии. Хубилай просил прислать ученых самой высокой квалификации. Он указывал, что люди эти должны быть изощрены в искусстве споров — они должны суметь показать его народу превосходство христианства над идолопоклонством. Он давал слово, что если эти ученые оправдают его надежды, то и он и его подданные станут христианами и добрыми сынами церкви. Помимо того, он просил братьев Поло привести в Китай масла от лампады, горевшей над гробом Христа в Иерусалиме. Такое масло, освященное патриархом, было в средние века доходной статьей торговли; большинство левантийских христиан считало его божественным лекарством от всех телесных и душевных недугов. Как мы увидим ниже, армянское духовенство держало на этот товар в Иерусалиме монополию и, если верить свидетельствам многих паломников, получало огромные доходы.

Нет ничего удивительного в том, что Хубилай проявил столь острый интерес к христианству и христианской церкви. При дворе хана немало христиан различных сект занимали влиятельные посты — были министрами, врачами, учителями; род Чингиса был связан матримониальными узами с христианским племенем татар — кереитами[27]. В некоторых рукописях говорится, что мать Хубилая Сиур Куктени[28] была христианкой. Этот факт подтверждается арабскими источниками тех времен и книгой Юань Ши — китайской историей династии Юань. Если это так, то вполне естественно, что хан Хубилай, человек живого ума, должен был стремиться побольше узнать о вере своей матери и выяснить, почему эта вера столь могущественна в Европе. Если бы оказалось, что в ней заложены какие-то возможности религиозного, политического или экономического характера для развития его народа, то он был полон решимости воспользоваться ими.

Вот, наконец, братья Поло пустились в долгое путешествие назад, в родную Венецию, находившуюся за много тысяч миль. Прошло всего-навсего двадцать дней пути, и Коготал, их монгольский сотоварищ, заболел — так он, по крайней мере, уверял — и не мог двигаться дальше. Никколо и Маффео, не забыв взять императорскую золотую дощечку, отправились на Запад уже одни. Об их приключениях по дороге мы ничего не знаем. Марко сообщает лишь, что путешествие длилось целых три года — мешали непогода, наводнения, бури, снега, льды и множество иных препятствий.

Наступил день, когда братья Поло проехали границу Монгольской империи в Армении и достигли приморского города Лаяса[29]. Перед ними уже были привычные для глаза места, встречалось много европейцев, главным образом генуэзцев: в результате их союза с греческим императором Михаилом дела генуэзцев в Леванте шли повсюду превосходно.

При первой возможности братья сели на корабль, идущий из Лаяса в Акру[30]. Акра была единственным портом на сирийском побережье, который еще удерживали крестоносцы. Впоследствии, в 1291 году, его захватили турки, но сейчас, проплывая мимо маяка и любуясь высокими стенами и башнями, Никколо и Маффео видели, что это оживленный, процветающий порт. Братья не преминули разыскать своих земляков: те жили в специально отведенных им местах. Тут Никколо и Маффео узнали наконец о том, что происходит в Европе. К их ужасу оказалось, что «владыка апостол» Климент IV вот уже несколько месяцев как умер в Витербо, а наследника ему еще не избрали. План братьев Поло вручить письмо Хубилая папе и быстро возвратиться в китайскую столицу рухнул.

Но в это время в Акре, по пути в Иерусалим, находился папский легат[31] в Египте Теобальдо из Пьяченцы. У этого ученого человека братья добились аудиенции — они знали, что в делах церкви легат был весьма влиятелен и его дружба и совет могли оказаться бесценными. Рассказ братьев Поло легат выслушал очень внимательно, ведь письмо Хубилая таило для церкви возможность великого усиления (а самим Поло оно обещало новые торговые барыши). Но возвращаться в Китай было невозможно, надо было ждать, как развернутся события. Совет Теобальдо был здрав и краток: «Господа, апостол, как вы знаете, скончался, нужно вам выждать избрания нового; а когда новый папа будет выбран, тогда вы и исполняйте то, что вам наказано».

Убедившись в мудрости этих слов, братья решили сейчас же ехать в Венецию и жить там до тех пор, пока на трон святого Петра не взойдет новый папа. Воспользовавшись первым подвернувшимся случаем, они покинули Акру и прежде всего отправились на Негропонт — греческий остров Эвбею, ставший после потери Константинополя главной опорной базой Венеции на Востоке, — а затем уже домой, в Венецию.

Наступил момент, когда братья Поло, после пятнадцати лет странствий, вновь глядели, облокотившись на борт, на родной город — корабль, привезший их, уже входил в гавань. Как, должно быть, бились их сердца, когда они начали различать знакомые приметы, появлявшиеся в поле зрения! Вот древняя церковь Сан-Джордже Маджоре — не нынешнее внушительное здание с кампанилой[32], а куда более скромное. А вот уже видны две колонны Пьяцетты, толпы матросов, с руганью и громкими криками разгружающих и нагружающих корабли, проворные гондолы, снующие между большими судами, плывущие по каналам, ныряющие под мосты, вот уже приближаются и причалы, и фонари, и округлые купола собора святого Марка, так напоминающие купола Константинополя, где путешественники жили столь долго, и еще выше в небе рисуется над городом великая кампанила, построенная более двухсот лет назад.

Мессер Никколо нашел дома большие перемены. Жена его умерла, а родившийся в отсутствие отца сын стал уже рослым пятнадцатилетним мальчуганом[33]. Звали его Марко, в честь дяди, старшего брата Никколо, «и был это тот самый Марко, о котором говорится в этой книге».

Марко Поло ничего не рассказал нам ни о детстве, ни о первых шагах своей жизни до того дня, как он покинул Венецию и отправился в путешествие, принесшее ему бессмертную славу. Однако в дошедших до нас родословных и иных документах той поры, так же как и в его собственной книге, читая в ней между строк, можно отыскать достаточно сведений, чтобы составить хотя бы частичное представление о его детстве и отрочестве. Если не касаться вундеркиндов или людей гениальных, обстоятельства жизни человека до пятнадцатилетнего возраста, как ни важны эти годы с психологической точки зрения, редко имеют большое значение. И, может быть, не стоит сожалеть о том, что свои детские годы Марко Поло обошел молчанием.

Хотя мать Марко Поло рано умерла, а дядя мальчика — тоже Марко Поло — все эти годы, вероятно, безвыездно торговал в Константинополе, будущий путешественник жил в Венеции у своей тетки Флоры (по отцовской линии), и у него было несколько двоюродных братьев и сестер. Трое из них являлись незаконными, но, кажется, этому в те времена в Венеции придавали мало значения. В самом деле, у Марко Поло был еще один двоюродный брат, мать и отец которого неизвестны и у которого, в свою очередь, имелась внебрачная дочь. Вполне вероятно, что, пока отец Марко не возвратился из Азии, мальчик находился на воспитании у родственников.

Жизнь Марко протекала так, как она протекала в то время у всех мальчиков. О школе говорить почти не приходится, знания Марко приобретал на каналах и набережных, мостах и площадях города. Формальное образование получали тогда очень немногие; тем не менее, вопреки мнению многих издателей и комментаторов, вполне возможно, что Марко умел читать и писать на родном языке. Во вступительной главе к своей книге Поло сообщает, что «он занес в записную книжку лишь немного заметок», так как не знал, вернется ли когда-нибудь из Китая на родину. В другой главе книги Поло заявляет, что в течение своего путешествия к великому хану он «старался быть как можно внимательнее, примечая и записывая все то новое и необыкновенное, что приходилось слышать или видеть». Посему мы вправе заключить, что мальчик, который, как нам известно, впоследствии, находясь в Азии, выучил четыре языка, мог хоть немного читать и писать по-итальянски. Не исключено, что он обладал кое-какими познаниями и во французском. Если не говорить о его скудных познаниях литературного порядка, которых ему было недостаточно, чтобы написать объемистую книгу без посторонней помощи, то почти все, что знал Марко, он почерпнул на венецианских набережных и в венецианских церквах.

Как и всем его сверстникам, ему приходилось принимать участие в церковных празднествах, а их в Венеции было много. Вместе со своими друзьями Марко, должно быть, участвовал в торжественных шествиях и церемониях. Собор святого Марка — а он мало изменился с тех пор, как у его портала ребенком играл Марко Поло — сам по себе служил школой как для совсем неграмотных, так и для ученых людей. Его великолепные громадные мозаичные картины в живых образах рассказывали историю человечества. В атриуме собора перед глазами зрителей, сверкая красками, вставала вся легенда о сотворении мира и человека — Каин и Авель, Ной и его ковчег, Вавилонская башня, Авраам и иные патриархи, Иосиф и Моисей. Изумленные дети разглядывали на стенах храма картины о жизни Христа и его крестных страданиях, и язык линий, язык сияющих золотом и всевозможными оттенками красок доносил им оставленные Христом заповеди. Любая стена, любая арка собора была покрыта мозаиками на библейские сюжеты. Самый невежественный человек мог читать, страницу за страницей, гигантскую книгу этих величественных мозаик, которые своими немеркнущими красками и золотом сияют перед нами и поныне, через семь веков после того, как их по кусочку создали старинные мастера.

Нередко мальчик с открытым ртом и удивленными глазами стоял перед алтарем и слушал легенду о том, как было привезено из Александрии тело патрона Венеции — святого Марка. Эта легенда, записанная мессером Мартино да Канале в Венеции на своеобразном старофранцузском языке как раз в годы детства Марко Поло, дошла до нас, и она достойна внимания.

Легенда гласит, что святой Марк, отправившись в плаванье для проповеди, был захвачен бурей и вследствие этого был вынужден высадиться в Венеции. Здесь его приветствовал ангел словами: «Мир тебе, Марк, евангелист» — и предсказал ему, что его тело некогда найдет себе последнее успокоение в этом городе, расположенном на море.

Это была отнюдь не единственная легенда о святом покровителе Венеции, — Марко Поло слыхал и другие. Греясь на солнышке на Пьяцце, старики частенько рассказывали собиравшимся вокруг них мальчикам и такую историю: когда в 1094 году готовились освятить собор, выстроенный для останков святого Марка, тела его не оказалось — никто не знал, куда оно делось после великого пожара 976 года, разрушившего старую церковь. Республика объявила пост и устроила всеобщее молебствие, с тем чтобы бог помог отыскать тело святого Марка. Когда процессия во главе с дожем медленно двигалась по собору, у одной из колонн воссиял яркий свет, где-то рассыпалась каменная кладка и из отверстия показалась рука с золотым кольцом на среднем пальце. В то же мгновение по всему собору разлился чудесный аромат. Ни у кого не было сомнения, что воистину нашлось тело святого Марка, и все вознесли хвалу господу за столь дивное возвращение исчезнувшего святого.

Тело святого Марка поместили в мраморном склепе, где оно находилось до 1811 года. Потом его перенесли на главный престол собора, там оно и поныне.

Мальчик готов был, не зная усталости, всечасно бродить в прохладе и сумраке собора святого Марка; собор этот являлся во многих отношениях оригинальнейшим собором мира. Ни одна его колонна не походила на другую, так как все они были свезены сюда из разных мест. Любая из этих колонн могла бы поведать историю какого-нибудь языческого храма или раннехристианской церкви, для которых ее скульпторы и высекали. Каждый капитан и шкипер, возвращаясь в Венецию, привозил на своем корабле добычу: великолепные мраморные колонны или плиты стариннейших зданий, прекрасные статуи и иные предметы искусства, некогда составлявшие славу древней Греции и Рима. Марко зачаровывали чудесные гладкие панели на стенах. Их изготовляли следующим образом: брали колонны и продольно их распиливали, плоскую сторону распиленных колонн полировали, а затем их укрепляли в стене, стыкая жилку с жилкой в симметрично перевернутом положении. В результате жилки на панели располагались так, что напоминали зрителю узоры, которые делают дети на листе пергаментной бумаги, когда они, нанеся на него большое чернильное пятно и не дав пятну высохнуть, сгибают и складывают лист вдвое: чернильная клякса растекается, порождая очертания всевозможных чудовищ. Марко мерещились, как это мерещится впечатлительным посетителям собора и ныне, драконы и деревья, утесы и горы, святые и ангелы.

По большим праздникам, чтобы взглянуть на чудесный, убранный серебром и золотом запрестольный образ Пала д’Оро (его делали в Константинополе в течение целых ста лет), Марко приходилось с усилием протискиваться сквозь толпу прихожан — все они были разодеты в шелка, щеголяли мехами, тем не менее от них разило чесноком, луком и рыбой, а под всей этой роскошью нижняя их одежда отнюдь не отличалась чистотой. Всякий раз, как только откидывали скрывавшую образ завесу, по всему собору прокатывались приглушенные возгласы удивления и восхищения, близкого к благоговению; при виде цветных эмалей, изображающих сцены из жизни святых, богоматери и Иисуса, украшенных шестью тысячами жемчужин, гранатов, сапфиров, рубинов и изумрудов, у мальчика загорались глаза; прихожане шепотом передавали друг другу, что на образе тридцать фунтов золота и триста фунтов серебра, а если говорить о драгоценных каменьях, то им нет и цены[34].

На алтаре перед Пала д’Оро стояли тяжелые золотые сосуды и подсвечники; позади, между двумя изящными витыми алебастровыми колоннами, был расположен алтарь Святого Креста. Когда ризничий с зажженной свечой в руках проходил мимо колонн, их поверхность излучала рассеянный свет, и кто-то шептал мальчику, что колонны эти были привезены в честь святого Марка из великого храма царя Соломона в Иерусалиме.

Временами Марко любил побродить по галереям и посмотреть, как трудятся мастера, изготовляющие мозаики, — следует помнить, что собор святого Марка строился в течение многих лет и что он украшается даже поныне. Мастера охотно отрывались от дела и разговаривали с ясноглазым мальчиком, который уже тогда был любознателен и хотел, как это выразил за много веков до него Вергилий, «знать, откуда что происходит». Марко рассказывали, как изготовлялись кусочки камня и стекла для мозаики, и он немало дивился, узнав, что перед его глазами настоящее, неподдельное золото, тоненькой пластинкой его вкладывали меж двух докрасна раскаченных листов стекла, а затем резали на маленькие квадратики и выстилали ими десятки тысяч квадратных футов — бросая свой отблеск на пышные изображения, где были воплощены легенды и предания веков, золото сияло с каждой стены, с каждого свода.

Когда Марко надоедал и собор, и тяжелый запах ладана, и протяжные песнопения, он играл с друзьями под портиками собора и на его ступенях, без конца потешаясь забавными барельефами, украшавшими семь арок входа в храм Тут был и лев, держащий в раскрытой пасти младенца, и орел, схвативший ягненка, и всевозможные животные — существующие и фантастические, — жнущий пшеницу крестьянин, мужчина и женщина верхом на драконе, охотники, ссорящиеся между собой мальчики, мальчики, крадущие яйца, и многое другое. Марко и его друзья наперечет знали каменные символические изображения всех месяцев года. Они знали также, что резное изображение маленького хромоногого человека на костылях, приложившего палец к губам, — это портрет строителя собора, зодчего, чье имя навсегда осталось неизвестным. Они и сами могли кому угодно рассказать легенду о том, как этот зодчий предстал, появившись неведомо откуда, перед дожем Пьетро Орсеоло (дож собирался заново отстроить собор после разрушительного пожара 976 года) и заявил ему, что он построит прекраснейший в мире собор при одном лишь условии — если ему, зодчему, будет поставлена на видном месте статуя К несчастью, кто-то подслушал, как этот зодчий сказал, что собор все же будет не столь прекрасен, как он мог бы его сделать. Дож якобы не простил ему этих слов, и статуя зодчего была поставлена отнюдь не на видном месте.

А как мальчики любили разглядывать четырех золоченых бронзовых коней, которым пришлось столько странствовать по свету с тех пор, как они вышли из-под руки ваятеля! Одни утверждали, что кони эти греческие, другие — что они стояли в Риме на арке, воздвигнутой в честь Нерона, пока Константин не увез их на императорский ипподром в Византии. Дандоло получил их как часть своей военной добычи в 1204 году, переправил по морю и торжественно водрузил на внешней галерее собора. Марко Поло и его друзьям не дано было знать, что пройдут века и слава Царицы Адриатики закатится, а бронзовых коней Наполеон увезет из Венеции и поставит в Париже, не могли они знать и того, что после Ватерлоо кони снова будут переправлены в Венецию и вновь будут смотреть с высоты собора на жителей города. И уж как Марко мог бы предугадать, что спустя еще столетие этих коней укроют в Риме, с тем чтобы уберечь их от гибели, которой грозила им каждая падающая бомба?

Пьяцца ныне не совсем та, какой была она при Поло. Теперь ее покрывает мостовая, тут и там выросли новые здания, но многие сооружения остались неизменными с XIII века. Стоило Марко выйти на площадь, как перед его взором, на фоне сияющего южного неба, у самого берега, рисовались две огромные колонны, одна из красного, другая из серого гранита. Когда-то их было три, за сто лет перед этим они были привезены в качестве трофея из далекого Тира. Одна колонна упала в воду, и ее больше оттуда уже не поднимали. Две другие долго лежали на берегу, так как никто не брался поставить их. Наконец, в 1172 году Никколо Бараттьери, инженер из Ломбардии, вызвался поднять колонны. На вершину одной из колонн была водружена статуя святого Феодора, древнего покровителя венецианцев, стоящего на спине крокодила. Марко, должно быть, удивлялся, как все удивляются и поныне, почему статуя Феодора обращена лицом не к морю, а к городу, хотя и слава и богатства пришли в Венецию именно с моря. Лев святого Марка, венчающий теперь вторую колонну, в ту пору еще не был поставлен.

Возвышающиеся над морем колонны привлекали Марко и его сверстников и тем, что между ними находились игорные столы, около которых постоянно собирались толпы клиентов. Люди говорили, что разрешение поставить эти столы первоначально было дано самому Бараттьери в качестве вознаграждения за его услуги. Внимание мальчиков привлекало тут и иное обстоятельство, куда более трагического характера: удовлетворив просьбу Никколо Бараттьери об игорных столах, отцы города издали приказ, согласно которому именно здесь должны были совершаться все публичные наказания и казни; камни Пьяцетты могут рассказать не одну повесть о том, как у этих колонн пытали, мучили и казнили и мужчин и женщин.

Марко бродил по улицам, плавал по каналам, и где бы он ни оказался, всюду он видел перемены — старые дома сносились, строились новые, гораздо богаче, возводились настоящие дворцы. Ибо богатства Востока рекой лились в Венецию и город отстраивался и разрастался во всех направлениях. Хотя излюбленным средством передвижения оставалась гондола, кое-где на улицах и аллеях по-прежнему встречались и кони, а за площадью святого Марка, там, где теперь разбиты королевские сады, находились конюшни дожа.

Любимым местом прогулок у мальчиков служили Риальто и набережные. Риальто являлось центром венецианской жизни. Сюда сходились и улицы и каналы со всеми их мостами. Здесь были лавки и шумные базары. Здесь находилась старейшая церковь Венеции — Сан-Джакомо-ди-Риальто. По преданиям, она была построена в V веке. В тени ее украшенной фресками колоннады собирались поделиться новостями купцы и маклеры: они говорили об отправлении и прибытии судов, о всевозможных политических событиях, обо всем, что происходило в Венеции. На фронтоне этой церкви было начертано изречение, ныне известное всему свету, хотя, возможно, столь же бесполезное, как и все другие изречения, красующиеся на зданиях, где вершится правосудие и решаются дела граждан. Уже стариком Марко Поло пришлось быть свидетелем того, как церковь Сан-Джакомо-ди-Риальто передвигали со старого места на новое. Риальто расширялось, а для того чтобы защитить людей от солнца, соорудили лоджию. Древнюю церковь передвинули, многое при этом было в ней разрушено, многое перестроено заново. Но до сих пор прохожие могут прочесть те же самые слова первоначальной надписи, которая виднеется под изображением креста: «Hoc circum templum sit ius mercantibus aequum, pondera nec vergant nec sit conventio prava» [«Да будет у этого храма купеческий закон справедлив, вес без обмана, а слово договора верно»].

На площади Риальто толпились купцы и путешественники со всех концов земного шара — из Леванта и Греции, из Испании и Франции, из холодных северных стран — Германии и Англии. Все толковали тут только о купле и продаже. Казалось, Венеция живет только куплей и продажей и только для купли и продажи — в такой атмосфере и рос мальчик Марко. Стать богатым купцом — об этом мечтал каждый венецианец; мечтал и Марко, что настанет день, когда он, подобно своему отцу и дяде, которых он еще не видал, отправится в неведомые страны Востока и достигнет ослепительного богатства, выстроит себе на каком-нибудь канале Венеции чудесный дворец и, кто знает, даже будет избран дожем! В середине XIII столетия — в те дни процветания и блеска — венецианцу все казалось возможным.

Шумные улицы, где кипит торговля, всегда притягивают к себе малышей — нигде не найти лучшего места для игр, нигде так не напроказишь. Тем более привлекали детей улицы и каналы Венеции — всемирного перекрестка, где Восток встречался с Западом, где разнаряженные в византийские шелка и атлас люди задевали плечом грубую одежду и меха приезжих северян, где от зари до зари толпились выходцы со всех уголков Средиземноморья. Узенькие венецианские улицы и площади кишели народом с самого утра, когда колокол марангона призывал ремесленников на работу, и до тех пор, пока, через три часа после захода солнца, звон риальтины не возвещал тушение огней. Венеция являлась важнейшим мировым торговым центром, в ней было полно всякого рода чужестранцев, мошенников и авантюристов.

Правила поведения и морали в Венеции были далеки от строгости, и вечно торчавшие на улицах мальчишки нередко привыкали ко многому такому, что отнюдь не соответствовало их возрасту. Легкие нравы венецианок были известны по всей Италии. Хроники и стихи тех времен, говоря о дочерях Венеции, напоминают собой едкие строки Марциала, Ювенала и Петрония. Венецианки не были в безопасности, находясь среди бела дня на улице или даже в церкви Один дошедший до нас документ на латинском языке рассказывает, как Совет сорока[35] судил жителя квартала Сант-Эустачо Занино Гриони и приговорил ею к тюремному заключению на три месяца за то, что он на площади Сан-Витале напал на Морету, дочь Марко Поло, и оскорбил ее. В декрете Большого совета[36], изданном в марте 1315 года, говорится, что «multa inhonesta et turpis committuntur in ecclesia et porticu et platea Santi Marci»[37], а немного времени спустя из собора святого Марка был изгнан патриций Марко Гримиани: он пытался изнасиловать молодую девушку в самом атриуме собора. Интересно отметить, что, когда его приговорили по суду к штрафу в триста лир, треть штрафа шла в пользу девушки. В архивах этой эпохи есть множество записей о том, как судили и приговаривали к наказанию представителей самых знатных родов за похищение и изнасилование женщин, за двоеженство и прочие, еще худшие дела — и все это творилось, по-видимому, без всякого зазрения совести и совершенно открыто.

В те времена, когда сквернословие и богохульство было распространеннейшим явлением (удивительно, как мною ругательств остались неизменными в течение многих столетий!), венецианцы столь славились своим сквернословием, что на них даже жаловался Петрарка, а в городских архивах хранятся официальные предписания, направленные против ругани и богохульства. В одном из таких предписаний, составленном на вульгарной латыни, свойственной тогдашней юриспруденции, оказано, что любой человек, мужчина или женщина, оскорбивший другого, назвав его «vermum canem»[38], должен наказываться штрафом в двадцать сольдо. Азартные игры получили такое распространение, что приходилось постоянно принимать законы по надзору за ними. Пришлось ввести и закон, запрещающий азартные игры в портике собора святого Марка, а также на дворе Дворца дожей или внутри его. Профессиональных игроков пороли и клеймили железом.

В Венеции XIII века едва ли можно было рассчитывать на опрятность и простоту в образе жизни, на честность или неподкупность в политике, на добродетельно-чистые и строгие правила поведения. Город беспрестанно кипел и метался в погоне за наживой и удовольствиями, в лихорадке страстей и пороков Сюда съезжались люди любой национальности, любого характера. Венеция стояла на одной из главных дорог в Святую Землю. На каналах, улицах и базарных площадях города разгуливали паломники, мужчины и женщины любого возраста и положения, авантюристы и воры, честные люди и проповедники, проститутки, шпионы и купцы. Бедняки ютились кто где мог, богачи поселялись в гостиницах и тавернах Немецкий епископ из Пассау, Фольгер фон Элленбрехтс-кирхен, оставил нам живое описание венецианских гостиниц того времени — путешественники могли от души восхищаться прекрасным мрамором, но там не было ни печей, ни канализации, никаких санитарных удобств вообще. Епископ пишет, что постели, точнее тюфяки, были ужасны, а мебель вся расшатана и поломана. Но, добавляет епископ, хозяева венецианских гостиниц «придерживались восхитительного обычая — украшали спальни цветами».

Уже давно венецианцы, возмутившись тем, как в гостиницах постояльцам открыто предлагают женщин, приняли против этого соответствующие законы, но законы эти оказались тщетны. В 1226 году сами отцы города (так и слышишь их благочестивые воздыхания) признали, что «le meretrici fossero omnino necessarie in terra ista»[39]. Продажным женщинам было лишь запрещено жить в частных домах, они должны были селиться в специальном квартале. Согласно тому же предписанию, эти женщины имели право бродить среди толпы на Риальто, околачиваться около таверн, но «как только раздавался первый звук вечернего звона в соборе святого Марка», им нужно было удаляться в свой квартал в Кастеллетто. Кое-кого из этих прекрасных дам мы знаем по имени: Мария Гречанка, Лена из Флоренции, Изабелла из Франции и так далее — подобные имена свидетельствуют, что товар с иностранными этикетками всегда и всюду ценился гораздо выше отечественного.

Законы, ограничивающие местожительство проституток, оказались неэффективными, проститутки и селились и занимались своим ремеслом во многих других частях города. Оригинальный рисунок, изображающий, как скромно одетые проститутки всячески соблазняют одного очень робкого молодого человека, сохранился в знаменитой рукописи «Первой декады Ливия»; двух проституток написал Карпаччо: они пышно, по всем требованиям моды, разнаряжены и украшены драгоценностями, вокруг них комнатные собачки и птицы; картина эта, называемая «Due Соrtigiane» («Две куртизанки»), хранится в Венеции, в галерее музея Коррер[40].

Венецианские нравы были грубы, но они становились еще грубее от присутствия неистово пылких, жадных на удовольствия чужестранцев, заполнявших город. В этой пестрой толпе было перемешано все: любовь шла рука об руку с низменной похотью, религиозный фанатизм с безбожием, немыслимая скаредность с милосердием, добродетель с преступлением, отвага с трусостью, лицемерие со святостью, самая черная подлость с ангельской непорочностью. Натуры утонченные, характеры с едва уловимыми оттенками и переходами были неведомы Венеции, где во времена Марко Поло умирал старый мир и в мучительных родовых муках появлялся новый.

Преступления были обычным делом повсюду, для борьбы с ними издавалось все больше и больше законов. Эти многочисленные законы бросают яркий свет на образ жизни и характер венецианцев. Преступления против собственности наказывались гораздо суровее, чем преступления против личности. Из всех преступлений самым ужасным считалось воровство. За кражу имущества стоимостью в двадцать сольдо человека подвергали порке и клеймению железом. За повторную кражу ему вырывали глаза. Если украденное оценивалось свыше двадцати сольдо, преступника вешали. Если пойманный с поличным вор защищался с оружием в руках или кого-нибудь ранил, ему вырывали глаза и отрубали правую руку. Убийц обезглавливали, вешали между колонн на Пьяцетте или жгли на костре; отравителям, если жертва оставалась в живых, отрубали одну, а иногда и обе руки или выжигали глаза раскаленным добела металлом. Особо опасных преступников перед казнью обнажали до пояса и на длинной лодке возили по Большому каналу от собора святого Марка до Санта-Кроче, все время терзая докрасна накаленными щипцами. У Санта-Кроче преступника, отрубив ему правую руку, привязывали к хвосту лошади и волочили по улице. Дотащив до Пьяцетты, к колоннам, его обезглавливали, четвертовали и выставляли напоказ публике.

Людей, совершивших преступления меньшие, особенно же духовных лиц, сажали в деревянные клетки, подвешенные к вершине кампанилы святого Марка, и оставляли на осмеяние толпы, давая им лишь хлеб да воду. Сидели в таких клетках больше года. За преступления совсем незначительные виновнику вешали на шею доску, на которой были перечислены его проступки.

Запруженные толпами шумные улицы, разнузданность нравов, жестокость и бесчеловечность, грязь и разврат, странным образом уживающиеся рядом с красотой и великолепием, — вот силы, в горниле которых выплавлялся характер и ум мальчика Марко в те долгие годы, когда его отец, мессер Никколо, и дядя, мессер Маффео, находились то в Константинополе, то в Бухаре, ехали по пустыням и степям Центральной Азии и жили при великом хане Хубилае в его столице Ханбалыке, за много тысяч миль от Венеции.

Но не все было черно и безобразно в Венеции XIII века. Как и ныне, венецианцы были тогда, по-видимому, очень жизнерадостными и веселыми, пристрастными к удовольствиям людьми. Год у них был размечен множеством радостных, красочных дней святых. В те дни все от мала до велика выходили в своих лучших камзолах и панталонах, в шелках, мехах и золоте, чтобы поесть, попить, потанцевать и повеселиться. Люди отрешались от скучных повседневных забот и, под ярко-синим небом, у сверкающей на солнце воды, наслаждались жизнью. Эти старинные празднества частью характерны для быта Венеции до сих пор, но многое вместе с падением республики ушло в прошлое.

Из праздников Марко и его сверстники больше всего любили «Ла Сенса» — великий день Вознесения господня, город тогда сверкал всеми цветами радуги, и все, кто только мог, выходили посмотреть ежегодное обручение Венеции с морем. Это был самый важный, самый торжественный, самый красочный праздник из всех праздников в году Происхождение этого праздника восходит к 1000 году, когда дож Пьетро Орсеоло II завоевал Далмацию. После триумфального возвращения Орсеоло из похода было решено, что каждый год в день Вознесения — день отплытия Орсеоло в Далмацию — дож, духовенство и народ должны принимать участие в благословении Адриатики.

Первоначально церемония была проста. Духовенство в праздничных ризах садилось на задрапированную малиновой тканью барку, везя с собой для обряда очищения воду, соль и оливковую ветвь. На пути к Лидо к барке духовенства присоединялась парадная барка дожа. Затем, плывя к Лидо, участники процессии пели литании и псалом «Exaudi nos Domme»[41]. Епископ возносил торжественную молитву богу, прося об умиротворении сердец и забвении грехов. Свою молитву он заключал следующими словами, произносимыми по-латыни: «Мы просим тебя, боже, даровать нам это море, просим ниспослать всем, кто плавает по нему, мир и спокойствие». Благословив воду и пропев седьмой стих пятьдесят первого псалма: «Окропи меня иссопом, и буду чист», — прелат обрызгивал дожа и его свиту освященной водой, остаток которой выплескивал в море. После этого в церкви Сан-Ник-коло служили торжественную мессу и дож возвращался домой.

С течением времени праздник приобрел гораздо более пышный и торжественный характер, он был ознаменован новой церемонией — sposalizio, или обручением. По случаю своего вшита в Венецию папа Александр III в 1177 году преподнес дожу Циани перстень, сказав при этом: «Прими его как залог владычества над морем, которое ты и твои наследники получают навечно». С тех пор «Ла Сенса» стал наиболее торжественным из всех венецианских праздников.

Дож со свитой выходил в самом пышном, торжественном одеянии и садился на свою барку; гребли на барке юноши из знатных семей. Барка дожа, за которой следовали тысячи лодок и гондол, направлялась к Лидо. Там ее встречал епископ Кастелло, преподносивший дожу очищенные каштаны, красное вино и букет роз в серебряной вазе. Епископ, после обычной молитвы, благословлял уже приготовленный золотой перстень. Дож, поднявшись со своего места, бросал перстень в Адриатику, произнося торжественную фразу: «Desponsamus te, mare, in signum veri perpetuique dominii Serenissimae Republicae Venetae» [«Мы обручаемся с тобой, о море, в знак истинного и вечного владычества светлейшей республики Венеции»]. Служили мессу, после мессы дож устраивал большой прием и давал торжественный обед. На площади святого Марка возникала оживленная ярмарка, вырастали балаганы — пиры и веселье, купля и продажа, обжорство и выпивки беспрепятственно длились восемь дней. Праздник стал большой ежегодной венецианской ярмаркой, где можно было что угодно и продать и купить. На ярмарку стекался народ из всех соседних городов и селений: во всей Европе нельзя было найти другого такого места, где скоплялось столько товаров из стран Востока и Запада. Чтобы привлечь в город побольше публики, всем, кто в эти праздничные дни посещал церковь, выдавались индульгенции.

Ярче всего запечатлелось в сознании юного Поло торжество по поводу вступления Лоренцо Тьеполо в должность дожа в 1268 году. Празднество это своими глазами видел Мартино да Канале, в «Венецианской хронике» он оставил нам его описание. Вполне возможно, что будущий создатель прославленной книги о путешествиях стоял средь толпы рядом с крупнейшим из средневековых хронистов Венеции и обменивался с ним своими замечаниями.

Начиная свой рассказ об этом торжественном дне, Канале пишет, что дож прежде всего пригласил к себе и обнял всех, с кем он раньше не ладил, и они стали его друзьями. Затем наступил черед и торжественным церемониям, первая из которых имела место на воде.

Матросы все до одного тоже возглашали хвалу дожу, и галеры проплыли по каналам города.

Потом подошли суда с жителями близлежащих островов; особенно выделялись люди из Мурано — на их барках были живые петухи, на мачтах развевались огромные флаги.

Наконец открылось торжественное шествие ремесленников — они шли мимо дожа и догарессы по цехам, парами, все разнаряженные, каждый цех был одет по-особому. В голове каждого цеха шагали мастера-старшины. Первыми шли увенчанные цветами кузнецы, они несли знамена, трубы и иные музыкальные инструменты. Приблизившись к дворцу, приветствовали дожа, желая ему долгой жизни, победы и удачи. За кузнецами двигались меховщики, разодетые в горностаевые и другие дорогие меха; шли они тоже попарно и тоже возглашали приветствия. Потом, с песнями и музыкой, появились прядильщики и десять капитанов парусных судов — их белая одежда была украшена багряными звездами, впереди их шли музыканты. С трубами, серебряными чашами, с кувшинами вина, с венками из листьев оливы на головах и с ветвями оливы в руках выступала многочисленная процессия ткачей: тут были мастера-хлопчатобумажники, мастера по шерстяным тканям, мастера-одеяльщики. На них были белые плащи, расшитые цветами лилии, на голове венки из позолоченного бисера. Перед ткачами шли музыканты и знаменосцы, а также маленькие девочки и мальчики: дети шагали парами и пели. Повсюду раздавались возгласы: «Viva il nostro signore Lorenzo Tiepolo, nostro doge».[42]

Процессии, казалось, не будет конца. За цехом ткачей шли цехи сапожников, торговцев шелком и бархатом, торговцев продовольствием и сыром, все в пурпурном и лиловом платье; торговцы птицей и рыбой — их одежда была оторочена мехом; за ними, в венках из жемчуга — старшины менял, и тут же ехали два всадника, одетых, как странствующие рыцари, а с ними четыре женщины в диковинных платьях — две шли пешком, две восседали на лошадях. За менялами появились цирюльники, за цирюльниками стеклодувы. Одежда на стеклодувах была алая, отделанная мехом, на голове — венки из жемчуга с золотым обручем, в руках фляги, бокалы и иные их чудесные произведения. Впереди стеклодувов шли музыканты. Стеклодувов сменили мастера по гребням и фонарям, последние несли фонари, в которых сидело множество всякого рода птиц. «Чтобы доставить удовольствие монсиньору дожу, они открыли фонари, и все птицы вылетели и разлетелись туда и сюда, куда какая птица хотела». Затем подошли пышно одетые золотых дел мастера «в венках и ожерельях из золота, серебра, жемчуга, самоцветов, сапфиров, изумрудов, алмазов, топазов, гиацинтов, аметистов, рубинов, яшмы и карбункулов великой цены».

Так процессия шла мимо дожа и догарессы с музыкой и кликами в честь новоизбранного главы Венеции. «Я вынужден умолчать об остальных ремесленниках, — заканчивает свой рассказ Канале. — Знайте, что монсиньор дож был введен в свою должность… в понедельник, и до воскресенья венецианцы были только тем и заняты, что ходили поглядеть на своего Синьора и Госпожу тем порядком, какой я описывал».

Нет сомнения, что впоследствии, лежа под звездами где-нибудь в пустынях Средней Азии, у мерцающего костра, в обществе одетых в вонючие овчины монголов, вслушиваясь в их бесконечные рассказы о набегах, о любви, внимая жалобным звукам татарских дудок, Марко Поло нередко вспоминал это пышное празднество венецианцев.

Марко и его друзья могли усвоить на улицах Венеции немало и других уроков. Свадьба в Венеции обычно справлялась по обрядам католической церкви, но женщины, стремясь уклониться от выплаты поборов, частенько обходились без благословения церкви, а иногда до брака даже и не встречались со своими будущими мужьями. Такие браки можно было объявить недействительными, и, пользуясь этим, многие мужчины заводили себе по нескольку жен. Нередко это влекло за собой судебные процессы; о таких судебных процессах до нас дошло множество записей, сделанных на диковинной мешанине местного диалекта и дурной латыни. Выдержки из двух судебных записей стоит здесь привести. Хотя эти записи относятся к 1443 году, они показывают, насколько свободны были венецианские нравы в XIII веке.

Некий Пьетро из Тренто, торговец метлами, проходя однажды вечером по приходу святых Гервасия и Протасия, остановился напротив дома Катаруццы, вдовы Джованни Банко. Увидев в окне хозяйку, он обратился к ней:

— Мадонна, подыщи мне красивую девушку.

— Ах ты образина бесстыжая, ах ты пьянчужка! Что я тебе — сводня? — завизжала вдова.

— Неужто я сказал, что ты сводня? Я ведь тебя прошу подыскать мне девушку в жены.

— Ну, разве что так, — отвечает Катаруцца, перебирая в уме всех знакомых ей девушек. — Господи, да я найду тебе девушку, право слово, найду. Приходи ко мне завтра.

На следующий день Пьетро явился. Его уже ждали красивая девушка по имени Мария и доминиканец Моксе. Последний спросил Пьетро и Марию, желают ли они соединиться «как повелевает бог и святая церковь». Те отвечали утвердительно, взяли друг друга за руку, «fecero colassion de brigade e poi consumaverunt matrimonium»[43] — и дело было кончено!

В другом заплесневелом, ветхом томе рассказывается о Беатриче Франчиджене. Возвращаясь домой из Тревизо, она остановилась в доме своей родственницы Занины, где случайно находился некий Фалькон, которого Беатриче давно знала. Взаимопонимание между Беатриче и Фальконом было достигнуто весьма быстро, и Занина простодушно рассказывала на допросе:

Брак обходился дешево, добрые граждане Венеции относились к нему легко и так же легко шли на разрыв. По-видимому, они отнюдь не руководствовались европейскими канонами рыцарства и возвышенной любви. В своем отношении к женщине они скорее следовали древней азиатской традиции, на жен они смотрели прежде всего как на воспитательниц детей и на хозяек. В интереснейшем документе, написанном в ту пору, когда Марко Поло был уже стариком, фра Паолино дает своим землякам-венецианцам совет, как надо выбирать жену: она должна быть не моложе восемнадцати лет, а муж не моложе двадцати одного. «Нельзя допускать, чтобы муж действовал по совету своей жены, жена не обладает здравым суждением, ибо у нее телосложение не здравое и не сильное, а хилое и слабое, а ведь ум по природе соответствует телосложению». Кроме того, женщин-рабынь, не связанных какими-либо моральными соображениями, в те времена было так много, а их сожительство с хозяевами было столь открытым, что свободным женщинам, если они хотели удержать или вернуть привязанность мужей, самим приходилось опускаться до уровня невольниц. Хроники той эпохи полны зловещих рассказов о том, как из мести закалывали и отравляли своих домашних: это вызывалось интригами жен, рабов, сожительниц, любовников. Умопомешательство вследствие отравления было столь обычным, что получило специальное название — «эрберия». Обо всем этом во времена Марко Поло шли оживленные толки на улицах.

Резвясь и забавляясь повсюду, мальчишки вряд ли могли избежать знакомства с похоронами — этот обряд в Венеции во многом напоминал похоронные обряды Египта и древнего Востока. Покойника клали на полу, посыпанном пеплом. Звонил, созывая на похороны, колокол, а на улице, у входа в дом, священники пели Miserere и псалмы. Муж или жена умершего должны были на людях выражать свое горе самым энергичным образом: кататься по земле, вопить, безжалостно рвать на голове волосы, беспрестанно выть и стонать — все это в точности по обычаям Востока.

Когда завернутого в полотно или циновку покойника друзья поднимали, собираясь вынести, то, как бы желая помешать этому, муж или старший из присутствующих, преграждая путь, бросался ничком на порог, и его нужно было оттаскивать с дороги. Пока покойника несли в приходскую церковь, его родные и друзья голосили и выли не смолкая. То же самое было во время отпевания. Бессмысленный вой не утихал и у самой могилы. Этот варварский обычай держался веками. Тщетно боролась с ним церковь, искоренили его наконец, лишь пустив в ход угрозу отлучения. Бедняки нередко выставляли своих умерших родственников на несколько дней на улице, с тем чтобы растрогать сердца проходящих и получить милостыню.

Лучшие свои часы мальчики проводили на набережных, поблизости от воды. Ведь дома у них в большинстве были темные, окон в них мало, да и окна узкие, с железными решетками. Если дом стоял на каком-нибудь маленьком канале, свет в него почти не проникал, внутри было холодно, мрачно, сыро. Едва ли у кого-нибудь имелись сточные трубы, вся надежда была на прилив и отлив. Правда, существовали камины, а кое-где и печи, но вся мебель, вся утварь была груба, неуклюжа, слишком мало чувствовалось уюта, и мальчики каждое утро с радостью удирали на улицу, на теплое солнышко.

Утренний туалет не требовал много времени. Как почти все жители Европы в те времена, венецианцы, и мужчины и женщины, спали голыми. Мылись немногие, скорее в виде исключения, а когда приходилось мыться, то мужчины и женщины мылись вместе, скребя и натирая друг друга без всякого чувства стеснения, свойственного нашим дням. Нижнее белье носили редко, а если и носили, то никогда его не меняли. Белье считалось такой роскошью, что некая вдова София Банбариго оставила по завещанью «одну из своих новых рубашек донне Рени и одну донне Донаде». В другом источнике рассказывается, что, условливаясь со служанкой о жалованье, хозяева обещали ей «одну рубашку на год». О чистоплотности венецианцы заботились мало, внешний вид был для них гораздо важнее. Подобно всем жителям Европы, жители Венеции — мужчины и женщины — ходили в дорогих шелках, в мехах, щеголяли драгоценностями, но не мылись, а нижняя одежда у них была или чудовищно грязна, или ее не было вовсе.

Итак, подстриженные под скобку мальчики, одев короткие туники и кожаные башмаки, а то и деревянные сандалии, съедали свой завтрак, состоящий из овощей, фруктов, рыбы, а иногда и мяса — мясо было остро сдобрено пряностями, особенно в летнюю пору, когда пища быстро портилась, — и удалялись прочь из дома.

Мостовых на улицах Венеции не было, а грязи сколько угодно. Женщины, чтобы не пачкать в грязи своих юбок, ходили на высоких деревянных сандалиях или в деревянных башмаках. Подошвы у таких башмаков зачастую были высотой более трех футов — ходить в них было все равно, что на ходулях, и упавшей при ходьбе женщине — в особенности беременной — грозила серьезнейшая опасность. Впоследствии власти заявили, что из-за таких несчастных случаев женщины рожают недоношенных детей или уродов, и запретили им ходить в столь высоких башмаках. Для поддержания чистоты на улицах никаких мер не принималось, мусор и отбросы хозяйки выкидывали прямо за дверь. Отбросы подбирали лишь свиньи из монастыря святого Антония Падуанского, которые свободно бродили по всему городу.

Направляясь к набережным, Марко Поло и его приятели частенько останавливались посмотреть, как трудятся у своих печей стеклодувы. Они диву давались, глядя, как ловко мастер погружает трубку в горшок со сверкающей жидкостью, как он раскачивает и вертит в воздухе эту трубку со светящимся раскаленным пузырем на конце и, словно волшебник, придает пузырю любую форму, какую захочет. Ребята следили, как под проворными руками мастеров пузырь или комок стекла меняет свои очертания, как, добавляя из печи стекла еще и еще и орудуя стальными ножницами и щипцами, мастера создают сосуды всех мыслимых фасонов и цветов. Всю эту работу выполняли члены корпорации или цеха стеклодувов, ревниво оберегавшего секреты своего производства. Слонялись мальчики и перед открытыми мастерскими ткачей, выделывавших шелковое, златотканное и серебротканное полотно, алое камчатное полотно, останавливались перед мастерами по вышивке, которой Венеция славилась на всю Европу. И золотых дел мастера, и кожевники, и ювелиры — все они трудились на открытом воздухе, и зачарованными глазами мальчуганы разглядывали орнаменты, кольца, цепи, филигрань, столовое серебро и эмали: эти изделия находили себе сбыт во всех концах Европы. Дети любили также посмотреть, как льют бронзу и другие сплавы и металлы, как изготовляют оружие, латы и кольчуги — их покупали отправляющиеся на Восток паломники, авантюристы и воины, постоянно наводнявшие город. Лучшие образцы работы венецианских мастеров приберегались для праздничных ярмарок, где за них платили дороже и где они олицетворяли собой перед всем светом и величие Царицы Адриатики и ее первенство как в торговле и богатстве, так и в ремеслах — восточных и европейских.

После многих остановок и поворотов, миновав мосты и пройдя по узеньким дорожкам, мальчики оказывались наконец у Арсенала — он был расположен в восточной части города. Арсенал быстро становился величайшим промышленным предприятием всего Западного мира. Хотя средоточием могущества и богатства Венеции были Риальто, площадь святого Марка и Дворец дожа, реальной основой ее величия являлся Арсенал. Он был раскинут на двух островах, с одним-единственным выходом в лагуну; во времена детства Марко Поло вокруг Арсенала возводились массивные стены.

В Арсенале изготовляли любую часть корабля, строили и военные и торговые суда, делали якоря, клепку, снасти, парусину, отливали пушки. Работа шла под строгим контролем властей. Мастеров здесь подбирали тщательнейшим образом, и им надлежало пройти определенную военную выучку. Из арсенальских мастеров вербовали полицию и пожарных, им же предоставляли и честь нести вновь избранного дожа вокруг площади святого Марка, а также стоять в качестве стражей у Дворца дожа во время заседаний Большого совета. Самому искусному мастеру давали титул «Верховного Адмирала», он являлся начальником всех, кто работал в Арсенале. У него было немало привилегий, он носил особую пышную одежду, а позднее ему было предоставлено право исполнять обязанность кормчего на барке дожа в те торжественные дни, когда новый дож вступал в свою должность.

Лесные склады были завалены всякого рода лесом — пихта для мачт, перекрытий и обшивки, лиственница для бимсов, ореховое дерево для рулей, вяз для кабестанов — вся эта древесина привозилась из лесов, росших на материке поблизости. Дуб, идущий на кили, ребра и палубу, привозили из Истрии и Романьи: после обработки его погружали на десять лет в воду, с тем чтобы придать ему твердость и устойчивость от температурных колебаний. Работа в канатных и иных мастерских, в кузницах, в литейных шла беспрерывно, на глазах возникал и оснащался корабль за кораблем — для жадных на развлечения детей это был истинный рай. Но сюда тянуло людей и постарше. Здесь побывал поэт Данте — Арсенал произвел на него столь глубокое впечатление, что он описал его в «Божественной комедии», сравнив озеро кипящей смолы, уготованное мздоимцам, с кипящей смолой, виденной им в Арсенале.

Мы гордимся огромными массами наших товаров и изделий, а на сборочные цехи наших крупнейших заводов мы смотрим как на чудо современной техники. А ведь применяемые на этих заводах методы были известны и венецианским arsenalotti. Перо Тафур, посетивший Венецию в 1436 году, пишет, с какой быстротой оснащались там галеры, когда корпус был уже готов:

Надо сказать, что венецианцы действительно умели строить корабли с феноменальной быстротой. В 1570 году, во время войны с турками, сто галер было построено и оснащено в течение ста дней. Нам известно, что французский король Генрих III, приехав летом 1574 года в Венецию, осматривал Арсенал. Ему показали галеру, у которой были установлены только киль да ребра. Затем король сел за двухчасовую торжественную трапезу. За эти два часа галера была полностью достроена, оснащена, вооружена и, в присутствии короля, спущена на воду.

От Арсенала юный Марко нередко направлял свои стопы к набережным и пристани, где кипела жизнь и бился пульс Венеции — крупнейшего торгового центра средневековья.

На пристанях высились груды венецианских товаров, заготовленных на вывоз, — соль, стекло, соленая рыба, изделия из дерева, сварочное железо. Тут же лежали и товары, привезенные из других итальянских городов, из Германии,. Венгрии, Далмации, даже из Франции, Испании и далекой Англии, — товары эти надо было переправить на Восток. Огромные галеры — и длинные и круглые — стояли у причала, с них сгружали товары, только что привезенные с Востока: аккуратно сложенные штабеля красноватого сандалового дерева с острова Тимор — от этого дерева шел сильный запах; тюки шелка и хлопчатых тканей всяческих сортов и всевозможной расцветки — эти тюки привезли из Дамаска, Багдада и Александрии. Рядом громоздились мешки со смолами и лекарствами — гуммиарабик, корица, кассия, ревень, мирра. Около всех этих товаров хлопотали корабельные писаря и кладовщики: они проверяли, взвешивали, измеряли, сравнивали, спорили, в то время как купцы, стоявшие тут же, во все глаза следили за разгрузкой более ценной клади — самоцветов, жемчуга, коралла, золотых и серебряных слитков и монет. Неподалеку в беспорядке валялись кули и связки благоухающей гвоздики, мускатного ореха, бамбуковых трубок с камфорой, перца, имбиря, слоновой кости и красного камедного дерева. У причала лежали мраморные колонны и архитравы, цоколи и плиты — их похитили где-нибудь на побережье Сирии, Греции, Египта, в разрушенных храмах, и привезли сюда, чтобы украсить собор святого Марка и другие церкви, возводившиеся повсюду, или пустить на строительство дворца какого-нибудь знатного венецианца или разбогатевшего купца.

Как удобно было сидеть мальчикам на этих камнях и наблюдать за всем, что происходило вокруг; несколько лет спустя вот так же сидел на грубо оббитом камне у старого Баптистерия юный Данте, следя, как под чудодейственной рукой строителя вырастает Дуомо, кафедральный собор его любимой Флоренции. Хотя в 1321 году, незадолго до своей кончины, Данте и побывал в Венеции, он едва ли встречался с Марко Поло. Одному из этих никогда не видавших друг друга людей судьбой было предназначено поведать миру бессмертную повесть о путешествии к Золотому Востоку и назад в Европу — самом удивительном путешествии из всех путешествий, какие только предпринимались на земле и на море, — второй заслужил вечную славу своим рассказом о величайшем Путешествии в царство духа.

Перед глазами была калейдоскопическая картина. Все время возникали новые сцены, доносились новые звуки. Длинной чередой шли женщины, изредка среди них встречались и мужчины; у всех у них был странный вид, диковинная одежда, они мрачно и злобно посматривали вокруг. Это рабы, только что привезенные под стражей с Леванта, их родина была далеко-далеко, впереди их ждал невольничий рынок. Тут же без всякого дела бродили матросы — среди них слышался разговор на самых разных языках, они толкались, хохотали, шутили, не упуская случая взглянуть на каждое смазливое женское личико или изящную фигуру — сколько долгих недель на море они были лишены этой возможности!

В толпе нередко шныряли евреи, приплывавшие на лодках со Спиналунги — острова, расположенного за каналом напротив Пьяцетты. Венецианские евреи исподволь начинали играть в левантийской торговле весьма важную роль, и хотя христиане заставляли их жить отдельно, польза, которую они приносили республике в морских предприятиях, была очевидна, и их отнюдь не преследовали. В глазах мальчиков, буквально впитывавших все впечатления, евреи мало чем выделялись из пестрой толпы, толкающейся на набережных с утра до вечера, а иногда и до глубокой ночи.

Венецианские суда плавали по всем морям и рекам Европы. Флаг льва святого Марка был известен в любом порту, достойном этого названия. Договоры и соглашения обязывали Венецию поддерживать дружеские отношения как с мусульманами, так и с христианами. Венеция вела дела с египетским султаном и татарским ханом, с братскими городами Италии и императором Германии.

Юный Марко любил, несомненно, наблюдать, как входили и уходили из гавани галеры — одни под парусами, другие на веслах; гребцами были и невольники и свободные люди. Корабли подплывали, становились на якорь, подходили к причалам; мальчика восхищало их разнообразие. Тут были маленькие суденышки, ведшие торговлю в пределах устья, суда побольше — они поднимались и вверх по рекам, — огромные галеры для плавания в открытом море, длинные могучие военные корабли с castelli (башнями) на палубе, под охраной пращников и лучников, с катапультами и баллистами, с запасом каменных ядер, с impavesata — кожаными щитами, ограждающими борт от греческого огня, с мощным клювом на носу — таранить противника. Вдоль набережных и каналов двигались сторожевые суда, команда их была одета в панцыри — эти суда выслеживали контрабандистов. Наряду с большими кораблями тут и там, огибая острова и выходя за пределы лагуны, быстро скользили плоскодонные, послушные рулю рыбачьи суда — под лучами яркого солнца их красные и оранжевые паруса словно пылали, отбрасывая на воду странные тени, похожие на тени летящих птиц. Иногда они возвращались, доверху нагруженные сардинами и другой рыбой, уступая дорогу судам, везущим на рынок виноград, тыквы, фиги, гранаты. Мальчики знали очертанья каждою паруса, каждого корабля в лагуне, они без колебания могли сказать, с какого острова прибыло то или другое судно.

А чего только не услышишь от моряков, когда они садятся за обед или бездельничают в свободные часы! Внимая им, Марко был на седьмом небе. Рассказам не было конца: тут и битвы, и пиратские нападения, контрабандисты и кораблекрушения, таинственные злоключения и любовные истории в дальних странах. Марко, с его быстрым и молодым умом, жадно впитывал множество самых разнообразных сведений и знаний — старинные морские предания, словечки и выражения из незнакомых, диковинных языков, кой-какие правила кораблевождения; не раз приходилось ему слышать и о том, где достают разные товары и где их можно продать наивыгоднейшим образом. Пожалуй, он и не мечтал, что настанет время, когда он, венецианский мальчик, который теперь, обхватив руками колени и широко раскрыв глаза, сидит перед простыми мореходами и с волнением слушает их рассказы, проберется в неведомые земли на много тысяч миль дальше, чем любой из его собеседников, а повесть о том, что он увидит, далеко превзойдет все, что только довелось до тех пор слышать миру. И, конечно, ему и не грезилось, что эта его повесть, переведенная на все языки, будет завораживать и изумлять и детей и взрослых даже спустя шесть долгих столетий после того, как он найдет себе успокоение в родной ему венецианской земле.

Такова была Венеция, где в 1254 году родился Марко Поло, таковы там были мужчины и женщины, таковы улицы и дома, дворцы и храмы, таковы обычаи и нравы — все это вместе взятое формировало податливый юный ум Марко как раз в ту пору, когда он рос и мужал.

И когда мессер Никколо Поло со своим братом мессером Маффео после долгих странствий в далеких-далеких странах высадился в Венеции, он встретился наконец «с сыном пятнадцати лет по имени Марко» и увидел, что мальчик и добр и пригож.

Приезд Никколо и Маффео в Венецию явился поворотным пунктом во всей жизни Марко. Он с жадностью слушал рассказы отца и дяди о загадочных странах, в которых те побывали, о многих народах, среди которых они жили, об их внешнем виде и одежде, их нравах и обычаях — чем они похожи и чем не похожи на венецианские. Мальчик был боек, сообразителен и ненасытно любознателен. А отцу доставляло большое удовольствие отвечать на его бесконечные вопросы, и в конце концов Марко стало казаться, что он сам побывал в азиатских странах и сам повидал тамошние народы. Он даже начал усваивать кое-какие слова и выражения на татарском, тюркском и иных диковинных языках — на них отец с дядей часто объяснялись, да и свою венецианскую речь они нередко уснащали чужими словечками. Марко заучил, какие товары покупают и продают различные племена, какие у них в ходу деньги, где какой народ встречается вдоль великих караванных путей, что где едят и пьют, какие обряды совершают с новорожденными, как женятся, как хоронят, во что верят и чему поклоняются. Бессознательно он накапливал практические познания, которые в будущем сослужили ему бесценную службу.

Никколо и его брат не легко мирились со сравнительно однообразным существованием в Венеции. Пятнадцатилетние странствования по дальним странам среди неведомых народов сделали их непоседливыми, и прикованность к одному месту, длительный покой действовали им на нервы. Кроме того, они знали, что им все равно предстоит дорога, что их возвращение на Восток зависит лишь от выборов нового папы, которые все откладывались и откладывались.

Никколо ввел в дом новую жену, и Марко впервые изведал, что такое родители и семья, где он является чем-то большим, нежели двоюродный брат или племянник.

По мере того как проходил месяц за месяцем, мессер Никколо и мессер Маффео становились все нетерпеливей. Минуло два долгих года, а кандидатур на трон святого Петра все еще не наметили, и было неясно, когда это произойдет. Братья Поло решили больше не ждать, они опасались, что великий хан уже обеспокоен их отсутствием и будет думать, что они не захотели к нему вернуться. Если они промедлят слишком долго, они упустят величайшую возможность в своей жизни! Судьба настойчиво звала их, и они повиновались ее зову.

В один прекрасный день Никколо кликнул Марко и сказал ему, что они с братом решили взять его с собой. В глазах отца Марко был уже мужчиной. В 1271 году каждый семнадцатилетний венецианец был вполне взрослым человеком и должен был занять свое место 6 жизни. Вряд ли стоило оставлять Марко в Венеции, чтобы он поступил здесь в подмастерья или стал канцеляристом в каком-нибудь банкирском доме, когда в далеком Китае его ожидало богатство. Мальчик едва верил своим ушам. Он, Марко Поло, отправляется в путешествие! Нет, не в какую-то обыкновенную поездку к Далматинскому побережью, в Александрию или Константинополь, в Сирию или на Черное море. Уже и этого было бы более чем достаточно, чтобы ему завидовал любой подросток или юноша в Венеции. А ведь он уезжал на другой край света, будет жить в городах, о которых он столько в последнее время мечтал и которых европейцы почти не видали. Он объедет всю землю и там, на другом ее краю, увидит берега безграничного океана. Он отправится в страны золота и шелка, слоновой кости, пряностей и драгоценных каменьев. Он будет жить в столице великого хана — личного друга его отца и дяди.

Марко был одним из счастливейших людей на свете или, быть может, одним из самых несчастных: счастливейшим потому, что судьба даровала ему осуществление заветных его желаний — путешествовать, стать богатым и знатным; несчастным потому, что все это пришло к нему смолоду. Вечер его жизни, вместо того чтобы уподобиться пышному закату, наступающему после сверкающего дня, оказался тусклым и угрюмым и застал Марко вдалеке от тех стран, где он провел свои юные годы, где вкусил счастье, познал самозабвенную радость, почет и, быть может, любовь. Судьба распорядилась так, что люди не поверили его чудесным позднейшим рассказам, что его сограждане насмехались над ним и сделали его притчей во языцех, а книга Марко, рожденная в горниле приключений лучших его лет, была воспринята как фантастический вымысел, как занимательная повесть для чтения у камина в холодные ночи — вроде сказаний о короле Артуре, Юоне Бордоском, Тристане и Изольде. Но все это было еще впереди, а теперь юный Марко наслаждался жизнью и ликовал при мысли о том, что он отправляется в путешествие, увидит новые места, столкнется с приключениями.

Сноба братья Поло собирались в путь на восходящее солнце и снова жена Никколо оставалась без мужа беременной. Опять братья обошли с визитом своих друзей и — на этот раз вместе с Марко — погрузили багаж в гондолы. Они попрощались с семьями и поплыли по гулким каналам, пересекая тени, отбрасываемые высокими дворцами и палатами, минуя рынки и лавки, скрываясь на минуту под арками мостов.

Наконец показалась и хорошо знакомая пристань. Вот Пьяцца и Пьяцетта, вот друзья Марко — каменщики, терпеливо выстилающие мостовую. Сияют на солнце огромные бронзовые кони, со своего высокого пьедестала смотрит на Марко и улыбается святой Феодор. Казалось, что в тот солнечный летний день 1271 года в Венеции улыбалось и пело буквально все — и нагретый горячими лучами мрамор, и синее небо, и вспыхивающая искрами вода. Пело и сердце Марко, когда он подъезжал к кораблю, поднимался на палубу, оглядывал с нее Венецию, а потом устремлял свой взгляд на юг, в сторону Лидо, к открытому морю, где его ждал новый мир, о котором через много долгих лет ему предстояло поведать своим соотечественникам и всем на свете.

Никогда Венеция не была так прекрасна, богата и могущественна, как в тот день, когда нетерпеливый, объятый юношеским восторгом Марко покидал ее. Да Канале, описавший торжества по поводу избрания дожа Лоренцо Тьеполо, на первых страницах своей хроники говорит о Венеции следующее:

По мере того как корабль медленно двигался от причала к Сан-Джорджо и Лидо, на Славянской набережной, близ Дворца дожей, юноша мог видеть знакомое ему высокое здание. При перепланировке этого места здание давно снесли; в те времена оно было известно под названием Палаццо делле дуэ Торри — по его двум высоким башням. Дворец этот был очень приметен, он изображен на цветной миниатюре в «Книге Марко Поло» — рукописи начала XV века, ныне хранящейся в библиотеке Бодлейн в Оксфорде. Миниатюра изображает отъезд трех Поло из Венеции.

В Палаццо делле дуэ Торри в 1362 году, примерно сорок лет спустя после смерти Марко Поло, проживал поэт Петрарка. Здесь он писал письма одному своему другу, секретарю римского папы. В этих письмах Петрарка рассказал, что он наблюдал на оживленных венецианских набережных; та же самая картина, надо полагать, была и в те годы, когда Поло отплывали из Венеции.

Когда юноша покинул наконец палубу, чтобы заняться своим багажом и расположиться для долгого плавания, очертания собора, дворца и башен быстро исчезали за горизонтом, в бледном золотисто-желтоватом свете сумерек уже растаяла и стройная кампанила святого Марка.

Несмотря на то, что Средиземное море пересекали бесчисленные суда с того времени, как на его берегах поселился человек, люди все же боялись этого моря и его бурь. Люди испытывали страх не только перед реальными опасностями, но и перед таинственными морскими чудовищами.

Об опасностях плавания по Средиземному морю рассказал в своем «Описании Святой Земли», составленном около 1350 года, немецкий священник Людольф фон Зухем.

Рассказав о необыкновенных ветрах, о мелях и скалах, Людольф описывает морскую свинью,

Другая рыба, которой страшились люди, называлась мелар — она водилась у берегов Берберии. Людольфу рассказывали, что эта рыба прокусила однажды корабль, полагая, что он годится в пищу.

Людольф наблюдал, как испускают фонтаны киты, размышлял о летучих рыбах, удивляясь тому, как далеко они способны лететь.

Людольф был не лишен осторожности, ибо он добавил к этому: «Растут ли они таким образом на деревьях, я не знаю, ибо ничего другого я не слышал, но их едят, как рыбу, и путешествующие по морю люди видят, как они летают». «Знающие моряки», несомненно, вдоволь потешались над простодушным и доверчивым пилигримом из далекой Германии.

Такие рассказы говорят нам, что в те времена люди все еще боялись моря. Немало подобных, а может быть, и более невероятных рассказов слыхал, надо думать, и Марко; он слышал их от своих приятелей на венецианских набережных и даже на самом корабле по пути в Сирию. Как, должно быть, кутал он голову в одеяло в те ночи, когда поднимался ветер, завывала буря, сверкали молнии и огромное море кидало и било суденышко, словно стараясь раздавить его, а откуда-то из глубины протягивали свои хищные когтистые лапы всевозможные чудовища: в яростном гневе на то, что добыча вырывается и ускользает от них, они где-то вверху, среди снастей, зловеще ревели и стонали.

Но вот долгое плавание кончилось. Перед глазами встали берега Сирии, и через несколько часов Никколо, Марко и Маффео прибыли в великий город Акру.

Тот же самый Людольф дает нам возможность представить, что увидели в Акре венецианские путешественники в 1271 году, хотя сам он попал в Акру уже после того, как город захватили и разгромили мусульмане.

«Знатными стенами» обнесен был и весь город.

Здесь бывали разные короли, принцы и знатные лица из королевства крестоносцев, они

Немецкий пилигрим подробно описывает замки, дворцы и жилища тамплиеров и других рыцарских орденов. Рассказывая об Акре, Людольф, к счастью для нас, говорит и о подворье купцов-иностранцев.

Обосновавшись в венецианском подворье, Поло тотчас же разыскали своего друга Теобальдо из Пьяченцы и стали советоваться с ним насчет дальнейших своих дел. Они хотели исполнить наказ Хубилая как можно полнее и не возвращаться к нему с пустыми руками. Посему они попросили у Теобальдо разрешения доехать до Иерусалима и добыть священного масла от лампады над гробом Христа. Теобальдо согласился, и, сев на корабль, Поло отправились на юг, в Яффу, а отсюда совершили сухопутный переход в тринадцать лиг к Святому городу.

Иерусалим и прилегающие к нему места были магнитом для всего средневекового мира. Город Давида, священный для трех религий, веками являлся объектом раздоров и паломничества. За него постоянно воевали между собой крестоносцы и мусульмане, и несчастные местные жители наслаждались миром очень редко. К Иерусалиму устремлялись бесчисленные паломники со всей Европы, и немало этих набожных средневековых путешественников оставило нам замечательные рассказы о «достопримечательностях» святого города. Всякое предание, всякую услышанную легенду они принимали в своей наивности с безграничным доверием. В Иерусалиме всегда было что показать, чтобы убедить паломника в абсолютной истинности почти каждого стиха из Ветхого и Нового заветов, хотя большинство богомольцев интересовались прежде всего историей жизни Христа и страстями господними.

В этом городе казалось, что со дня сотворения мира на земле ничего не исчезло, ничего не уничтожено. Всюду можно было посмотреть на вещественные подтверждения любой фразы библии или евангелия, город кишел проводниками, которые нарасхват тащили паломников с места на место.

Немецкий монах-доминиканец Бурхард, по прозванию Бурхард с горы Сион, приехал в Палестину в 1282 году. У подножья Оливовой горы он побывал в Гефсиманском саду и видел здесь отпечатки головы, волос и коленей Иисуса на таком твердом камне, что даже железом невозможно было наскрести с него пыли. Бурхард описал гробницу Христа, откуда Марко, его отец и дяди взяли святого масла.

Бурхард описывает камень у входа в пещеру и говорит, что это остаток того камня, который откатился от входа после смерти Иисуса. Он видел также углубление в земле, где стоял крест, земля была еще красна от крови, видел и каменный столб, у которого бичевали Христа, и место, где святая Елена нашла подлинный крест[46].

Марино Санудо, знатный венецианец, побывавший в Палестине в 1321 году, посвятил несколько глав описанию этой страны в своей книге, которая носила довольно необычное название: «Секреты для истинных крестоносцев в помощь освобождению Святой Земли». Марино показывали тюрьму, где сидел в заключении Иисус, комнату Тайной вечери, таз, в котором ученики мыли ноги, — и «рядом могилы Соломона, Давида и других царей Иудеи». К югу от горы Сион он видел «поле, купленное на тридцать сребренников, за которые Иуда продал Христа». Марино Санудо показывали и дом Пилата и дом «предателя Иуды, где он жил со своей женой и детьми».

Тот самый Людольф, что описал опасности морского путешествия, тоже посетил святые места в Иерусалиме. Он видел яму в Вифлееме, где

Людольф видел скалу с пещерой, куда бросали тела убитых невинных младенцев, и с печалью констатирует, «что скалу эту почти полностью растащили паломники».

Людольф посетил могилу Рахили и осматривал «яму, в которую братья кинули Иосифа и продали измаильтянам». Видел он также Каменный купол и был уверен, что смотрел на дворец Соломона. Людольф совершил паломничество в церковь гроба господня. Он рассказывает, что сама гробница была прикрыта белым мрамором.

Людольф дает нам некоторые интересные сведения о том, где именно брали Поло священное масло:

Один паломник XII века рассказывает, что он видел великолепно украшенную лампаду, горевшую над гробницей, она сама собой гасла в девятом часу каждой Великой Пятницы и загоралась в Светлое Воскресенье в час воскресения Христа. Этому паломнику говорили, что лампаду принесла сюда Марфа со своим братом Лазарем. Какие-то смутные слухи об этом чуде, возможно, и породили у Хубилая желание получить священное масло. У посетителей Иерусалима было обычаем увозить с собой немного священного масла; один из древнейших паломников к гробу господню писал, что лампада находится в изголовье гробницы, будучи помещена там при положении Иисуса во гроб, и с тех пор день и ночь горит на том же месте. Паломник сообщает, что он взял оттуда масла и долил лампаду свежим маслом.

Добыв священного масла, Поло тотчас же возвратились в Акру. Вновь братья предстали перед Теобальдо и заявили ему, что, хотя папа до сих пор не избран и, по-видимому, будет избран не скоро, они считают своим долгом без замедления ехать ко двору монгольского императора. Идя навстречу их настойчивой просьбе, Теобальдо вручил им официальные письма к Хубилаю. В этих письмах он подтверждал, что братья приложили все старания, чтобы исполнить наказ хана, но что кончина папы, а также то обстоятельство, что кардиналы все еще не могут избрать нового папу, мешали им до сих пор возвратиться. В качестве представителя церкви Теобальдо заверил властителя монголов, что, когда состоятся выборы папы, ему сообщат об этом, и тогда будет сделано все возможное, чтобы исполнить пожелания хана.

Получив такие документы, Поло уложили свой вещи и товары и выехали из Акры. Но добравшись всего-навсего до Лаяса, они были вынуждены задержаться — здесь поднял мятеж один из внуков великого хана. Войска и беженцы преградили караванные пути, продвигаться дальше оказалось Невозможно. Прежде чем освободилась дорога, приехал гонец из Акры и уведомил путешественников, что их друг Теобальдо избран папой и что новый апостол, принявший имя Григория X, приказывает им тотчас же возвращаться в Акру. Царь Армении, смотревший на братьев Поло как на официальных посланников папы, дал им для возвращения в Акру военную галеру. Приплыв на ней вместе с папским гонцом, Поло без замедления явились к Григорию X и поздравили его с избранием на трон святого Петра — они ждали приказаний нового папы.

В своей книге Марко отмечает, что папа принял их с великим почетом, угощал их и горячо благословлял: он рассчитывал с их помощью распространить учение Христа в далеких языческих землях Китая. У нового папы было, очевидно, очень мало священников, способных проповедовать Христову веру и готовых отправиться в неведомые страны Востока, ибо в спутники венецианцам он избрал всего лишь двух — брата Никколо Виченцкого и брата Гильома Триполийского. Оба они принадлежали к ордену монахов-проповедников, и один из них, Гильом, был известен в те времена как автор сочинения о Магомете и сарацинах. Григорий даровал монахам власть посвящать в епископы и в священники, действуя от его имени, снабдил их драгоценностями и другими вещами для подарков от него великому хану и, благословив, отправил в путь.

Три венецианца и два монаха доехали до Лаяса и начали продвигаться на Восток. Но едва они добрались до Армении, как узнали, что Бейбарс Арбалетчик, бывший раб, занявший трон мамелюков, вторгся со своим сарацинским воинством в эти места, убивая и круша все, что попадало под руку. Перед путешественниками встала весьма реальная опасность, но они решили идти дальше. Однако монахи перепугались сверх всякой меры и были уверены, что им предстоит потерять свои драгоценные головы. Они остались на месте и стали обдумывать, каким бы безопасным путем им выбраться на морское побережье. По всей видимости, они отнюдь не горели тем благочестивым рвением, которое заставило многих их собратьев преодолевать знойные пустыни и снежные горы для обращения язычников в самых глухих местах земного шара. Нет, они гораздо больше ценили уют, хорошую пищу и приятную жизнь среди своих соотечественников. Их не воодушевило даже то обстоятельство, что они отправились в путешествие со спутниками, находившимися под защитой писем папы и золотой дощечки монгольского императора.

К счастью для монахов, они в поисках дороги в Акру морем наткнулись на отряд тамплиеров. Рыцари-тамплиеры — «бедные рыцари Христа и Соломонова храма» — венецианцам были знакомы, последние встречали их в своих поездках всюду. Вскоре после того как иерусалимский король Балдуин I вступил на престол, он в 1100 году предоставил тамплиерам часть своего дворца, рядом с так называемым «храмом Соломона», от которого они и взяли свое название. Могущество тамплиеров быстро росло, они содержали свои филиалы почти во всех городах Европы. Они преследовали не только первоначальные цели ордена: охрану путей в Святую Землю и постоянную борьбу с неверными — в течение XIII века они стали реальной финансовой силой как в Европе, так и в Леванте. Их начальники находились в постоянной переписке друг с другом, а феодальная знать, учитывая престиж и военное могущество ордена, доверяла им для хранения и перевозки из одного города в другой свои денежные богатства. К их помощи постепенно начали прибегать даже короли. «Они носят белые плащи с красным крестом, а когда отправляются на войну, везут перед собой двухцветный стяг, называемый balzaus (beaucean)... Эти тамплиеры живут по строгим религиозным законам, в беспрекословном подчинении, личной собственности они не имеют, питаются скудно, одеваются скромно и спят в шатрах». Так описывал тамплиеров один паломник, наблюдавший их в Иерусалиме в 1185 году. Владея землями в Сирии и Палестине, они располагали и имуществом и политическим влиянием в Киликии и, как отмечает Марко, в Армении.

Монахи, думая лишь о том, как бы вернуться в Акру, сохранив в безопасности свою благочестивую шкуру, отказывались сделать вперед хотя бы шаг. Они отдались на милость начальника рыцарского отряда и умоляли препроводить их под его защитой в Акру. Получив такое обещание, монахи уехали, сдав братьям Поло папские письма и подарки, предназначенные для великого хана. Кампи, автор «Церковной истории Пьяченцы», заканчивая рассказ об этом случае, отмечает со злобным ехидством, что вернувшиеся восвояси монахи даже не поставили в известность об этом папу Григория: тот полагал, что они так и уехали вместе с Поло.

Дезертирство трусливых монахов Никколо и Гильома отнюдь не обескуражило наших венецианцев. Дорогу они знали по прежнему своему путешествию, на местных языках говорить умели, они везли письма и дары от высшего духовного пастыря Запада к величайшему монарху Востока и — самое существенное, самое важное — у них была золотая дощечка с личной печатью Хубилая. Само по себе это было уже охранной грамотой, ключом к успеху и гарантией того, что им будет обеспечена пища, кров и гостеприимство практически на всей территории, по которой предстояло пройти.

В литературе разгорались горячие споры относительно пути, по которому следовали Поло, продвигаясь от Лаяса до того места, где они, наконец, встретились с ханом Хубилаем. В первой части своей книги Марко путь этот не очертил. Грандиозному путешествию от Венеции до Шанду там посвящена лишь одна краткая страница. Марко заявляет, что он сознательно опускает названия мест, народов, не упоминает о пережитых по пути происшествиях — «потому, что все это расскажем потом, по порядку, в самой этой книге». Однако он указывает, что за эти три с воловиной года путешественникам пришлось, собрав все свое мужество, преодолеть множество опасностей и затруднений. Они совершали многодневные переходы по жарким пескам пустынь, поднимались на высокие горные перевалы «всегда держась по направлению греческого ветра [на северо-восток] и Трамонтаны [Полярной звезды, то есть на север]». Марко пишет, что путешествие оказалось чрезвычайно долгим из-за больших снегопадов и льда, из-за необходимости переправляться через широкие реки; мешали путешественникам и противные ветры. Кроме того, отмечает он, зимою путешественники не могли продвигаться с той же быстротой и легкостью, с какой шли они летом.

Хотя у нас и нет возможности точно проследить путь Поло, различные замечания в книге Марко и живые описания, носящие отпечаток его личных наблюдений, позволяют нам представить в общих чертах и их маршрут и все то, с чем они сталкивались, пробираясь на Восток и обратно в Венецию.

Первой страной, которую они проехали, была «Малая Армения» (Киликия) с портом Лаясом. Здесь шла оживленнейшая, широкая торговля хлопком и пряностями. В подробном описании этой первой страны из владений великого хана, в которую попал Марко, отчетливо проявились интересы и склонности автора, они чувствуются и во всей его книге. Он пишет о торговле, об охоте, о религии и политических событиях, о нравах и обычаях жителей. Жители, с прискорбием сообщает он, хотя и христиане, но не добрые христиане, так как вера у них «не как у римлян». Он утверждает, что это были когда-то доблестные и отважные воины, но «теперь они слабы и ничтожны и только пьянствуют».

Из Киликии путешественники попали в современную Анатолию, которую Марко называет «Туркоманией». Он сообщает нам, что туркоманы выделывают самые тонкие и красивые в мире ковры. В одном латинском манускрипте эта глава содержит чрезвычайно интересный и многозначительный параграф: фанатичная нетерпимость и ограниченность религиозных воззрений Европы XIII века здесь как бы противопоставляется широким взглядам монгольских монархов, правителей огромной империи и народов самых разных вероисповеданий.

С такой дальнозоркостью и мудростью давали татары свободу совести всему населению своих владений и повсюду сохраняли религиозный мир.

Проехав Туркоманию, венецианцы вступили в пределы Великой Армении. Здесь, сообщает нам Марко, на вершине горы Арарат, находится Ноев ковчег. Армянский государь Хайтон, написавший в 1307 году, когда он был настоятелем монастыря Premontres de Poitiers, историю своей родины[47], говорит, что «эта гора выше всех гор на свете». И Марко и Хайтон рассказывают одно и то же — гора эта недоступна из-за снегов, которые покрывают ее зиму и лето, но на снегу выступает что-то черное (ковчег), и это видно в любое время года.

Среди всего прочего, что видели путешественники в этих местах, самым замечательным является то, что Марко называет «источником масла, и много его; до сотни судов [верблюдов] можно зараз нагрузить тем маслом. Для еды оно не годится, а можно жечь или мазать им верблюдов, у которых чесотка и короста. Издалека приходят за тем маслом, и во всей стране его только и жгут».

Встречающееся в книге Марко беглое упоминание о нефти, которая революционизировала промышленность всею мира, является поразительным примером тою, как продукты и производственные процессы, имевшие широкое распространение у древних народов Средиземноморья, были начисто забыты в средние века — забыты вплоть до нашего времени. Египтяне, народы Месопотамии, персы и римляне употребляли и битумы и нефть. Битумы и нефть находили себе самое разнообразное применение — для обработки мумий, для отопления и освещения, для изготовления водонепроницаемых материалов, скрепления кирпичей, в дорожном деле. Наш способ глубокого бурения, конечно, был неизвестен никому за исключением китайцев, которые уже в 200 году до нашей эры при помощи примитивных бронзовых буров и бамбуковых труб бурили на глубину 3500 футов. Битумы и нефть довольно точно описывают многие писатели классической древности.

Во времена Римской империи сырая нефть была предметом торговли. В 624 году император Ираклий вторгся в район Баку и разрушил много храмов, где персы поклонялись горящему газу. В знаменитом труде Агриколы «De re metallica»[48] говорится о добыче «жидкого битума» и даются гравюры, изображающие этот процесс. Жители древнего Вавилона пользовались факелами, смоченными в сырой нефти, а римляне жгли ее в лампах. В более позднюю эпоху римляне применяли ее в центральном отоплении и в своих громадных банях. Однако со временем, когда империя пала, а большие частные и общественные здания были разрушены, народы Средиземноморья перестали употреблять нефть в качестве топлива, ее начали вновь применять для этого лишь в XVIII веке, в районе того же Баку, описанного Марко Поло.

В ограниченных размерах для разных нужд, не говоря уже о военном деле, нефть применяли и в средние века. Этик Истрик, живший в VIII веке, серьезнейшим образом уверяет нас, что если в смесь нефти и детской крови окунуть кольчугу, то ее не пробьет никакое оружие. «Мумия», чудодейственное средневековое лекарство от множества недугов, изготовлялась из пропитанной битумом ткани, в которую были закутаны египетские мумии эпохи Птолемеев, и из внутренностей этих мумий.

Если Марко Поло не говорит о применении нефти в бою, то не потому, что не видал этого своими глазами. После того как знаменитый «греческий огонь» был изобретен или усовершенствован, вероятно, греческим зодчим Каллиником, жившим в Константинополе около 650 года, это средство войны применялось в течение веков. Изготовляли греческий огонь, надо думать, из смеси нефти и негашеной извести. Смесь эта воспламенялась, стоило в нее добавить воды. Из особых помп, установленных на носу военных галер, горящую струю направляли на неприятеля. Любопытное изображение флота Михаила II (826–829), поливающего страшным греческим огнем суда мятежника Иоанна, находится в ватиканском кодексе №1605. Употребление греческого огня быстро распространялось: в VIII веке его знали в Китае — еще одно свидетельство сношений между Востоком и Западом в средние века. Существовал и другой способ применения греческого огня: им наполняли глиняные ручные гранаты, которые метали на палубу вражеских судов или прямо в войско. В XIV веке у арабов в войсках были специальные «наффатины» — «метатели нефти», от огня они защищались особой одеждой, стреляли из катапульт кувшинами, наполненными горящей нефтью. В виду больших и бесполезных потерь в людской силе, причиняемых греческим огнем, второй Латеранский собор в 1139 году запретил применять его в Европе. Этому запрету подчинялись в течение нескольких столетий, и после 1400 года в описаниях военных действий греческий огонь почти не упоминается.

Следующим городом, о котором рассказывают венецианские путешественники, был Мосул — «все шелковые ткани и золотые, что называются мосулинами, делаются здесь». Мосул расположен на западном берегу Тигра, напротив древней Ниневии, он так славился чудесными шерстяными тканями, что до сих пор определенный сорт прекрасной шерстяной ткани мы называем «муслин».

Описывая Мосул, Марко упоминает несторианскую церковь. Эта христианская секта получила свое название от константинопольского патриарха Нестория, который в 431 году на вселенском соборе в Эфесе был низложен как еретик. Ересь его заключалась в утверждении, что в Иисусе сочетаются два мира — бога и человека: бог пребывает в человеке. После низложения Нестория много его последователей разбрелось по Азии, всюду проповедуя свою веру и основывая церкви. В 735 году группа несториан, которую возглавлял А-ло-пень, попала в Чанъань[49] столицу Танов. Здесь несториане попросили у императора Тай-цзуна разрешения на постройку своей церкви. Веротерпимый монарх, с его широкими взглядами, великодушно дал свое согласие, и в течение многих десятилетий несториане проповедовали свое учение и обращали в свою веру. Впоследствии они установили плиту, на которой по-китайски и по-сирийски были начертаны тексты из Ветхого и Нового заветов, рассказывающие о сотворении мира и о Христе; тут же был описан приход несторианцев во главе с А-ло-пенем в Китай. Во время религиозных преследований, в последние годы Таиской империи (распавшейся в 907 году), несторианскую общину, по-видимому, изгнали, а ее церковь разрушили. Так называемая «плита несториан» была зарыта в землю — в надежде на лучшие времена, когда будет можно вновь восстановить свою святыню; ее, вероятно, закопали священники. Мир узнал о ней лишь в 1625 году: ее нашли при земляных работах, строя новый дворец для наместника мандарина. Слух о находке дошел до живших в Пекине иезуитов. Надпись разобрали и перевели. Хотя о подлинности находки долгое время шли споры, ныне ученые признают, что камень подлинный и что он представляет собой один из уникальных религиозных памятников старины. Плита и сейчас стоит близ того самого места, где ее извлекли из земли более трехсот лет назад.

Далеко не ясно, побывали ли Поло в Багдаде, так как Марко описывает его очень бегло. В 1268 году Багдад был разрушен ханом Хулагу, быстро потерял свое торговое значение и оказался в стороне от главного караванного пути. Видел или не видел Марко Багдад — ученые спорят об этом,— но он занес в свою книгу рассказ о чуде, которое случилось «между Багдадом и Мосулом».

Примерно в 1275 году в Багдаде правил очень жестокий калиф. Он ненавидел христиан и желал им всяческого зла. Мудрецы сказали ему: в христианском евангелии написано, что если у христианина веры с горчичное зерно, то он может заставить сдвинуться гору. Сарацины решили воспользоваться этим в своих целях. Калиф приказал вызвать к себе христиан и потребовал, чтобы кто-нибудь из них совершил чудо, иначе все они будут перебиты. По решению калифа христианам надо было или совершить чудо, или, если это невозможно, перейти в магометанскую веру; срок им был отпущен в десять дней. Христиане в ужасе возносили усердные молитвы, стремясь избежать столь жестокой судьбы. «Восемь дней и ночей все христиане, мужчины и женщины, взрослые и малолетние, служили молебны и молились». И вот наконец одному епископу, «человеку святой жизни», явился в видении небесный ангел. Ангел сказал епископу, чтобы тот нашел некоего кривого христианина-башмачника, пояснив, каков он собой и где живет. Затем, уверив, что чудо свершится, божий вестник исчез в воздухе. Несколько раз являлся ангел епископу, пока епископ уверовал в чудо и решился действовать.

Теперь надо рассказать о башмачнике, о том, как он остался об одном глазе. Это был уважаемый, целомудренный и праведный человек. Он много постился, не совершил ни одною прегрешения и всей душой был предан богу. В церковь он ходил каждый день, часто молился, всегда что-нибудь уделял на милостыню. Не раз он слышал, как в церкви читали, что если человек впал в грех, надо вырвать грех, если соблазняет на грех человеческое око, надо вырвать или ослепить его, ибо, как гласит писание, «лучше попасть в рай с одним глазом, чем быть в аду с двумя».

Однажды, еще до жестокого приказа калифа, к башмачнику зашла какая-то красавица покупать башмаки. Башмачник увидел, как она прекрасна, и попросил показать ногу, чтобы примерить башмаки. Молодая женщина без колебания откинула юбку, сняла башмак и обнажила ногу. Нога была так чудесна, что нельзя себе и представить, и бедный башмачник загорелся страстным желанием и был очень близок к греху. Но через минуту он преодолел свою слабость, вновь обрел твердость и ясность духа и отослал женщину, даже не продав ей башмаков. А потом бедняга вспомнил, что говорится в евангелии, и задумался. Совесть грызла его, он чувствовал, что око соблазняло его на грех. Схватил он со скамейки шило, наточил его хорошенько и воткнул в правый глаз, так что на этот глаз совсем ослеп. Так башмачник очистил себя от греха и вновь стал добродетелен.

Епископ и его друзья призвали к себе благочестивого башмачника и рассказали ему о явлении ангела. После долгих отказов с одной стороны и уговоров с другой башмачник в конце концов согласился помолиться о чуде. На десятый день все христиане собрались у горы, а башмачник опустился на колени и стал громко молиться, чтобы гора двинулась. И вот, сотрясая землю, гора с тяжким грохотом тронулась и пошла к тому месту, какое указал калиф, на целую милю от прежнего. Калиф был удивлен несказанно, а множество его подданных перешло в христианскую веру. В заключение Марко пишет, что и сам калиф крестился, но только тайно, так как боялся бунта сарацин. Более того, когда он умер, на шее у него нашли золотой крест, и поэтому схоронили калифа не там, где покоились его предки, а в другом месте.

Путешественники остановились затем в Тебризе, крупнейшем торговом центре, куда съезжались люди со всех концов света — здесь была цветущая купеческая колония генуэзцев. Испанец Клавихо[50] побывавший в Тебризе вскорости после Поло, оставил интересное описание этого города. Тебриз лежит в долине среди гор, частично покрытых снегом; стен вокруг города нет.

В Тебризе Марко впервые увидел величайший в мире рынок жемчуга — жемчуг в больших количествах привозили сюда с берегов Персидского залива. В Тебризе его чистили, сортировали, сверлили и нанизывали на нити, а отсюда он расходился уже по всему свету. Юноша Марко — теперь он, даже по нашим представлениям о возрасте, быстро превращался в мужчину — с любопытством наблюдал, как жемчуг продают и покупают. После того как жемчуг осматривали и оценивали эксперты, продавщик и покупатель садились друг против друга на корточки и вели немой разговор, пожимая друг другу руки, прикрытые спущенными рукавами, так чтобы никто из свидетелей не знал, на каких условиях они сторговались[51].

Так, покупая и продавая, ни на минуту не забывая о барышах, снова и снова с выгодой пуская в оборот деньги и товары, прихваченные в Венеции, Поло продвигались по пути своего следования. Все больше узнавал Марко о людях, о путешествиях, о торговле. Постепенно он овладевал татарским языком, на котором Никколо и Маффео говорили не только при торговых сделках со встречными, но все чаще и чаще и между собой. Марко заучивал также слова и выражения на арабском, персидском и других языках, звучавших на великих азиатских дорогах.

Быстро сделался Марко мужчиной с опытом: замечания, рассыпанные по книге, свидетельствуют, что его зоркие, все оценивающие молодые глаза совсем не равнодушно останавливались на женщинах. Но величайшее удовольствие доставляла ему охота; в этих землях, где дичи было полно, охотой он наслаждался вволю. Сколько чудесных дней провел он в седле, с луком и стрелами, с соколом на руке, пока отец и дядя занимались своими бесконечными торговыми делами!

Караван медленно шагал по выщербленным старинным дорогам. Венеция, морские берега оставались позади все дальше и дальше. В Саве Марко видел могилы трех волхвов, ходивших отсюда на поклонение младенцу Иисусу в Вифлеем. Он уверяет, что тела Балтазара, Гаспара и Мельхиора сохранились в целости, как при жизни, с волосами и бородами. Марко записывает странную и замысловатую легенду, согласно которой почитание огня у персов (оно еще существует у парсов в Индии) зародилось в результате хождения волхвов в Палестину. Младенец Иисус, говорит легенда, дал трем королям камень в знак того, чтобы они были тверды и постоянны в своей вере и после ухода из Палестины. Короли посмеялись над этим и бросили камень в колодец. В этот колодец с неба нисшел огонь и горел в нем великим пламенем.

Волхвы взяли этого огня, унесли на родину, поддерживали его в своих храмах и поклонялись ему.

Марко подробно описывает ремесла, какими занимаются в этой стране, ее плоды, злаки, птиц и зверей, а также искусство местных женщин в вышивании. Видел он здесь много бирюзы («турецкого камня»), добываемой в копях Кермана. Жители древней Персии высоко ценили этот камень, его добывают в тех местах и до сих пор. Простой народ считал этот камень зловещим, существовало поверие, что он растет из костей умерших от безнадежной любви — поэтому камень сулил любовное несчастье всем, кто его держит. Рассказывая об этой стране, Марко упоминает великолепную местную сталь. Подобно большинству людей средневековья, Марко рассматривал сталь как металл, совершенно отличный от железа и добываемый из другой руды.

Через семь дней пути от Кермана путешественники достигли вершины высокой горы. Чтобы преодолеть гору, потребовалось двое суток, и путники страдали от сильного холода. Затем они вышли на обширную цветущую долину: здесь Марко увидел и описал быков с белыми горбами и овец с жирными хвостами — «хвосты у них толстые, большие; в ином весу фунтов тридцать».

Теперь венецианцы вступили в опасные места, так как в этой части Персии было множество разбойников, называемых караунасами. Марко пишет, что они произошли от индийских женщин, а отцами у них были татары. Знакомство с караунасами едва не стоило Поло жизни и чуть не лишило мир одной из самых интересных книг. Ногодар[52], предводитель разбойников, напал вместе со своей шайкой на караван, воспользовавшись туманом, частым в этой местности (Марко приписывает туман колдовству караунасов). Разбойники захватили путников врасплох, и те бросились кто куда. Марко, его отец и дядя и кое-кто из их провожатых, всего семь человек, спаслись в ближнем селении. Всех остальных разбойники схватили и перебили или продали в рабство. Описав все это в том простом, сдержанном и даже бесстрастном стиле, какого он обычно придерживается при рассказе о многих своих опасных приключениях, Марко заключает: «Расскажу вам теперь о другом».

Подобрав из своих вещей все, что не забрали разбойники, заново составив караван, неустрашимые венецианцы вновь двинулись к своей цели — к Персидскому заливу, к Ормузу. Здесь они собирались погрузиться на корабль и отплыть в Китай — Ормуз являлся тогда конечным пунктом морской торговли между Дальним Востоком и Персией. Переход длился семь суток. Сначала дорога шла по крутому спуску с Иранского плоскогорья — горной тропе, где бесчинствовало (и бесчинствует) множество разбойников. Потом, ближе к Ормузу, открылась прекрасная, хорошо орошенная долина — здесь росли финиковая пальма, гранаты, апельсины и прочие фрукты, летали бесчисленные стаи птиц.

Во времена Поло Ормуз находился на материке. Позднее, в результате набегов враждебных племен, он был разрушен, и «жители перенесли свой город на остров в пяти милях от материка». Так писал Одорико из Порденоне[53], побывавший в Ормузе в 1321 году. Это был древний город — здесь, чтобы дать отдых матросам, возвращаясь из похода в Индию (327–325 гг. до нашей эры), останавливал свой флот полководец Александра Македонского Неарх. Когда век Марко Поло давно уже минул, Ормуз захватили (1507) португальцы — во главе их стоял создатель Португальской восточной империи Аффонсу Албукерки. С открытием нового морского пути в Индию Ормуз быстро утратил свое былое значение и захирел.

Ормуз, где наши венецианцы предполагали сесть на корабль и плыть в Китай, им не очень понравился. Жара казалась нестерпимой, местность была нездоровая. Если в Ормузе умирал иноземный купец, владетель города забирал себе все его имущество. Здешнее вино, изготовляемое из фиников и пряностей, было приятно на вкус, но так слабило непривычного к нему человека, что пить его было невозможно. «Нашей пищи тут не едят; народ тут от пшеничного хлеба и мяса хворает; чтобы не болеть, едят они финики да соленую рыбу тунец; еще едят они лук». Ибн-Баттута[54], посетивший город около 1325 года, рассказывает, что у жителей Ормуза есть поговорка: «рыба да финики — царская еда». Но Марко и его спутники нашли такую диету однообразной и мало полезной.

О жителях Ормуза Марко говорит, что они черны, почитают Магомета. Горячие ветры, пишет он, там невыносимы; когда дует такой ветер, жители заходят в воду, погружаясь в нее по горло, и пережидают, когда ветер стихнет. Марко повествует далее, что в то время пока он находился в Ормузе, сюда подступило войско властителя Кермана в количестве 6500 человек: властитель Кермана хотел получить с Ормуза дань. На это войско, ставшее лагерем неподалеку от Ормуза, налетел самум, и все воины задохнулись. В связи с этим Марко сообщает любопытный факт, позднее подтвержденный другими путешественниками, что трупы людей, умерших такой смертью, столь быстро разлагаются, что их почти невозможно перенести и похоронить.

Веселый итальянец был немало удивлен обычаем ормузских вдов оплакивать своих мужей; он отмечает, что вдовы в течение четырех лет ежедневно собирают родственников и громко плачут и причитают. Кроме того, вдовы нанимают себе в помощь и профессиональных плакальщиц.

Марко Поло, возможно, не стал бы так пространно описывать все неприятности, с которыми он столкнулся в Ормузе, если бы здесь не рухнули планы его отца и дяди и они не потеряли бы понапрасну столь много времени. Их неожиданный поворот от морского порта внутрь континента и вызванный этим проигрыш во времени ясно показывает, что произошло нечто такое, что заставило венецианцев отказаться от путешествия в Китай морем. Вероятную причину всего этого можно усмотреть в пренебрежительном описании Марко тех кораблей, на которых шла торговля с Китаем по Индийскому океану.

«Суда у них плохие, и немало их погибает… плавать на таких судах опасно». Марко сообщает некоторые подробности о постройке этих судов. «Железа для выделки гвоздей у них нет, болты делают из дерева, суда сшивают веревками». Суда «сколочены не железными гвоздями, а сшиты веревками из коры индийских орехов. Кору эту они бьют до тех пор, пока она не сделается тонкою, как конский волос, и тогда вьют из нее веревки и ими сшивают суда; веревки эти прочны и от соленой воды не портятся». На корабле одна мачта, один парус, одно весло. Палуб на судне нет, груз кладут в судно и покрывают сверху кожами. Железных якорей на таких судах не было, так что в непогоду их относило к берегу и разбивало. «Бури в Индийском море часты, и много их гибнет». Такие сшитые ормузские суда описаны многими авторами античности и средневековья.

Очевидно, венецианцы пришли к выводу, что длительное плавание на таких ненадежных судах да еще с лошадьми, обычно погружаемыми поверх накрытых кожей товаров, чересчур рискованно — они повернули на северо-восток, вглубь страны, по направлению к Памиру.

Больше недели ехали они по пустынным местам, где вода зелена, как трава, и очень горька, добрались до Кобиана, а затем совершили многодневный переход через пустыню и прибыли в Тонокаин[55]. Жители этих стран Марко весьма понравились. Молодая кровь Марко бурлила, и здесь он делает свои заключения о женщинах — первые из многих. Тонокаинские женщины произвели на него, должно быть, очень сильное впечатление, ибо когда через двадцать пять лет, побывав уже во многих странах, повидав множество женщин и, без сомнения, пережив немало увлечений, он писал свою книгу, то все еще мог сказать, что мусульманские девушки в Тонокаине красивы сверх меры или, как гласит версия Рамузио, «по-моему, самые красивые в мире».

Вслед за тем Марко начинает рассказ о таинственном «Старце гор» и его секте убийц-асасинов. Поскольку надо полагать, что сам Поло не сталкивался с этой сектой — ей, кстати сказать, английский язык обязан словом assassin (убийца), — задерживаться на этом эпизоде мы не будем. Марко писал об асасинах, словно они уже тогда отошли в прошлое. Он жестоко заблуждался. После того как в 1256 году Хулагу разрушил крепость асасинов, они разбежались по окрестным горам и с тех пор жили, соблюдая всяческие предосторожности. Их номинальным руководителем ныне является Ага-хан, он окончил Оксфордский университет и возглавляет лигу панисламистов.

Много дней венецианцы ехали по знойным пустыням и плодородным равнинам и оказались в городе Сапургане (Шибаргане), где, к удовольствию Марко, в изобилии водилась дичь и была превосходная охота. Из Сапургана караван направился к Балху, в северном Афганистане. Балх — один из старейших городов Азии, некогда столица Бактрианы. Хотя город сдался монгольскому завоевателю Чингис-хану без сопротивления, завоеватель продал в рабство всю молодежь, а остальное население города перебил с неимоверной жестокостью. Балх был сметен с лица земли. Венецианцы увидели перед собой печальные развалины, хотя кое-кто из обитателей города, уцелевших от татарского меча, уже возвращался, поселяясь на старом месте.

Именно в этом городе, как гласит легенда, Александр Македонский женился на Роксане, дочери персидского царя Дария. Здесь, среди почерневших от дыма руин и обожженного мрамора дворцовых стен, путешественники могли еще прочесть насмешливые слова старинной мусульманской надписи: «Этот город был воздвигнут во славу бога. По воле султана он был обращен в истинный рай». В городе царила мертвая тишина. На безлюдных, заваленных обломками и щебнем улицах росла трава, а в заброшенных фруктовых садах бродили дикие козы и другие животные.

Выйдя из Балха, путешественники в течение многих дней продвигались по землям, изобилующим дичью, фруктами, орехами, виноградом, солью, пшеницей. Покинув эти прекрасные места, венецианцы на несколько суток снова попали в пустыни и прибыли наконец в Бадахшан (Балашан), мусульманскую область по реке Оке (Аму-Дарье). Там они видели большие копи рубинов, называемых «балашами», месторождения сапфиров, ляпис-лазури — всем этим Бадахшан славился в течение столетий.

В версии Рамузио и в латинской рукописи Зелады сохранились строки, которых нет в других версиях книги Поло, но они признаны позднейшими издателями подлинными. Строки эти касаются переживаний самого Марко — подобных заметок в его книге вообще очень мало. Описывая горы Бадахшана, Марко отмечает, что города здесь строят в целях удобной защиты на высоких местах. Затем он говорит: «Горы эти очень высоки; выйдешь утром, и только к вечеру доберешься до вершины. На вершине обширные равнины, обилие трав, деревьев и ключей чистейшей воды, текущих по скалам и ущельям; форель и другие нежные рыбы водятся там. Воздух на вершине очень чист, и жить здесь здорово; люди в городах, в долинах или на равнинах, как почувствуют лихорадку или какую другую болезнь, тотчас же уходят в горы, поживут там два-три дня и выздоравливают от хорошего воздуха. Марко утверждает, что испытал это на себе: болел он в этих странах с год, а как по совету сходил в горы, так и выздоровел».

Этот короткий рассказ — в итальянском тексте Рамузио он изложен в одном пространном предложении — бросает слабый луч света на личные переживания Марко Поло и указывает на одно из многих затруднений, которые его отец и дядя должны были преодолеть в этом трансазиатском путешествии, предпринятом в XIII веке. На основании этого рассказа мы можем также судить, на что был потрачен целый год из тех трех лет, которые потребовались на путешествие из Венеции в Пекин. Караван задержался так долго или вследствие болезни Марко, или потому, что братья Поло решили пожить в чудесном климате Бадахшана, чтобы убедиться в полном выздоровлении юноши.

Однако болезнь Марко не мешала ему внимательно приглядываться к бадахшанским женщинам. Особенно подкупала его одна особенность в их одежде, сохранившаяся, если верить изображениям на монетах, с древних времен до наших дней. Мужчины Бадахшана очень любили женщин с сильно развитыми ягодицами. Такое пристрастие, время от времени проявлявшееся и во вкусах Запада, заставляло бадахшанских женщин кроить свои шаровары столь широкими, что на них уходило от двухсот с половиной до четырехсот футов хлопчатобумажной или шелковой ткани; шили их в складку и душили мускусом. «Та женщина, которая ниже пояса толще других, считается самой восхитительной».

От Бадахшана наши путешественники, поднимаясь все выше, пошли по направлению к Памиру — вверх по течению реки Оке; проходили они и через Кашмирскую долину. Марко, на которого, несомненно, эти места произвели глубокое впечатление, утверждает, что жители здесь занимались колдовством и черной магией. По мнению Марко, они могут заставить говорить идолов, изменять по своему желанию погоду, превращать темноту в солнечный свет и наоборот. Невзирая на распространенное мнение о жителях Кашмира как о мошенниках и обманщиках, Марко нашел, что тамошние женщины «хотя и черны, да хороши». Действительно, кашмирские женщины веками славились своей красотой по всей Индии, их всюду стремились брать в жены и наложницы. Доктор Франсуа Бернье, много Путешествовавший по империи Великих Моголов в 1656–1668 годах, пишет следующее:

У француза XVII века, как видно, было много общего с венецианцем XIII века.

Из Кашмира караван пошел на северо-восток и поднялся на Памир: проводники Марко уверяли, что это самое высокое место в мире. Марко отмечает, что во время его пребывания там воздух был так холоден, что нигде не видно было ни одной птицы. Рассказы многих древних китайских паломников, пересекавших Памир, подтверждают сообщение Марко, то же самое говорят и новейшие исследователи. У венецианца был острый глаз, а восхождение на крышу мира так врезалось ему в память, что когда он, почти тридцать лет спустя, диктовал свою книгу в далекой Генуе, он припомнил, как тускло на этой высоте горел разложенный путешественниками костер, как он светился другим, необычным цветом, насколько труднее обычного было там сварить пищу.

Здесь Марко увидел и первым описал больших диких баранов, которые в его честь были названы Ovis Pollii[56]. Марко отметил, что у этих баранов длинные рога, в четыре-шесть ладоней, пастухи из них выделывают чаши и другую посуду. Несмотря на наличие волков, баранов было тут такое множество, что пастухи строили из рогов загоны и хижины, а бараньи кости складывали в кучи по сторонам дороги, чтобы указывать прохожим путь во время снегопадов.

Спустившись с Памира по ущелью реки Гёз[57], Поло вышли на широкие равнины Восточного Туркестана, ныне называемого Синьцзяном. Здесь то тянутся пустыни, то встречаются богатые оазисы, орошаемые множеством рек, текущих с юга и запада.

Поло прежде всего побывали в Кашгаре — здешний климат показался Марко умеренным, природа, по его мнению, давала тут «все необходимое для жизни». Из Кашгара путь каравана лежал по-прежнему на северо-восток. Хотя Никколо и Маффео, вероятно, жили в Самарканде во время своего первого путешествия, у нас нет доказательств того, что здесь побывал Марко. Не имея возможности точно описать этот город, Марко заполнил соответствующую страницу еще одной легендой о христианских чудесах. В XI веке в Самарканде будто бы был крещен христианскими миссионерами властитель этих земель Чагатай[58]. Христиане Самарканда на радостях «выстроили большую церковь во имя святого Иоанна Крестителя». Когда церковь строили, то в основании одного столба положили «прекрасный большой квадратный мраморный камень, принадлежавший сарацинам», и церковь была сооружена так, что на одном этом столбе держалась вся ее крыша! Неверные очень сердились, но поскольку из страха им приходилось молчать, то тем более они возненавидели христиан. Чагатай в свой час отправился к праотцам, на трон взошел его малолетний сын, а регентом при нем стал племянник Чагатая — сарацин. Единоверцы регента, только и ждавшие удобного случая, стали роптать и потребовали вернуть им камень. Взять за него деньги они отказались, им хотелось вынуть камень из-под столба, чтобы церковь рухнула, а ненавистные христиане тяжко пострадали. Регент приказал вернуть сарацинам их камень, дав сроку два дня. Христиане «со многими слезами молились благословленному Иоанну Крестителю, прося помочь им в их великом несчастье». И вот, когда в назначенный день сарацины пришли в церковь, чтобы унести камень, они увидели, что державшийся на камне столб «сам собою поднялся с камня на три ладони» да так и держался в воздухе безо всякой опоры снизу.

Отметим любопытный факт: в одном китайском описании Синьцзяня, составленном в XIV веке, говорится, что «там [в Самарканде] есть храм, держащийся на четырех очень массивных деревянных столбах, по сорок футов в вышину. Один из этих столбов висит в воздухе, и [его основание] отделено от пола более чем на фут».

Все это заставляет вспомнить здание Хлебной биржи в Виндзоре, построенное Кристофером Реном. Архитектор спроектировал здание, обойдясь без внутренних колонн, поддерживающих крышу, но жители города требовали, чтобы колонны были. Сэр Кристофер пошел на уступку, но поставленные им колонны не только не держат крышу, но и не соприкасаются с ней на несколько дюймов. И вдруг в каком-нибудь будущем суеверном веке возьмут да и скажут, что Хлебная биржа в Виндзоре построена без опоры на колонны только благодаря чуду!

Из Кашгара наши путешественники отправились в Яркенд, где наблюдательный Поло заметил, что многие жители здесь болеют особой болезнью: на шее у них разрастаются зобы. Марко рискнул высказать предположение, что такая болезнь вызывается дурной водою. Все позднейшие путешественники подтвердили тонкое наблюдение Поло. Распространенность этой болезни в районе Яркенда специально отмечали и сэр Перси Сайкс[59] и Свен Гедин[60]: последний, как и Марко Поло, причиной заболевания считает здешнюю недоброкачественную воду.

Затем, по ходу своего путешествия, Поло описал древний город Хотан, где столетиями добывались изумруды. Но гораздо важнее была здесь торговля нефритом, который из века в век шел отсюда на китайский рынок. Путешественники могли наблюдать, как в руслах высохших рек рабочие откапывают куски драгоценного камня — так это делается там и по сию пору. Из Хотана нефрит везли через пустыни в Пекин и Шачжоу, здесь он шел на полированные изделия священного и несвященного характера. Жажда китайцев к нефриту ненасытна, ценнее нефрита для них ничего нет, они считают его квинтэссенцией, материальным воплощением силы ян — светлого мужского начала мироздания.

Покинув Хотан, Поло, останавливаясь на отдых у редких оазисов и колодцев, поехали по однообразной, покрытой барханами пустыне. Нравы жителей оазисов — с той поры они не изменились — произвели на Марко сильное впечатление. Он рассказывает, например, что если муж уезжает от жены по каким-либо делам в другое место на двадцать дней или больше, то жена до возвращения мужа берет себе другого, а ее муж также может взять себе там другую, временную жену. Вызывает недоумение, почему Марко, сего знанием всяческих нравов, приобретенным как на родине, так и в странствиях, был столь поражен этим обычаем, что счел нужным, хотя бы и кратко, рассказать о нем в своих записках. В этой связи не лишена интереса одна занимательная итальянская книга — руководство для путешественников в страны Востока, составленное в первой половине XIV века. Называется эта книга «La Practica della Mercatura» («Практика торговли»), автор ее — некий Франческо Бальдучи Пеголотти, опытный путешественник, служивший в банкирском доме Барди во Флоренции[61]. Во второй главе своего любопытного сочинения автор пишет, что путешественник, собравшийся ехать в Китай, «чтобы побывать там и возвратиться с товаром», должен отрастить бороду и не брить ее. Потом, после предостережений против излишних затрат на переводчика, Пеголотти пишет:

Если подобных правил придерживались во времена Поло ездившие в Китай европейские путешественники, то странно, что Марко удивлялся обычаям темного, варварского племени Центральной Азии.

Караван продвигался по огромным пустынным пространствам, изредка натыкаясь на оазисы — жили тут татарские племена, мусульмане. Чтобы совершить переход от одного оазиса к другому, занимавший несколько суток, надо было захватывать с собой побольше воды и пищи. В Лопе (современный Чарклык[63]) путешественники стояли целую неделю, чтобы набраться сил для преодоления пустыни Гоби («гоби» по-монгольски и значит «пустыня»). На верблюдов и ослов был погружен большой запас продовольствия. Марко говорит, что вьючных животных или съедали, если пища кончалась до того, как добирались до плодородных китайских мест по ту сторону пустыни, или отпускали на волю, чтобы не заботиться об их кормежке. Верблюдов брали охотнее, «потому что они едят мало, а везут большие грузы». Венецианцу сказали, что если идти через пустыню в самом широком ее месте, то это займет не меньше года, и что даже при переходе по самому узкому месту не следует набирать в караван больше пятидесяти человек: воды встречается в пути мало, и ее может не хватить. Птиц и зверей, добавляет Марко, тут нет, потому что им нечего ни есть, ни пить.

На этой же странице Марко пишет, что в пустыне Гоби водятся злые духи, которые морочат людей — напускают миражи и тому подобное, чтобы погубить неопытного путешественника, стоит ему отстать или отделиться от своих товарищей. Духи обступают несчастного, зовут его по имени, говорят голосами его спутников и заманивают его все дальше, пока он не умрет от жажды, голода и усталости. Это случается не только по ночам, но и среди бела дня. Иногда слышатся не одни лишь людские голоса, но и звуки барабанов и иных музыкальных инструментов. Во избежание такой беды, на верблюдов и ослов надевают колокольчики, чтобы всем было слышно, где караван идет.

Утверждения о том, что Гоби — страшное место, что там водятся злые духи, — такие утверждения гораздо древнее книги Марко Поло. Китайский монах Фа Сянь[64] побывавший там в 399 году нашей эры, пишет, что «в этой пустыне живут бесчисленные злые духи и дуют жаркие ветры... Куда ни взгляни, покуда хватает глаз, вдоль тропы лежат и тлеют кости людей, погибнувших в пути». Сюань Цзан [65], другой буддийский монах, прошедший через пустыню в 629 году, видел «демонов и домовых во всяческих образах; казалось, они окружали его со всех сторон». А по ночам «демоны и домовые разводили костры, костров было много, словно звезд на небе».

На тридцатый день пути караван пришел в Шачжоу («Песчаный округ»), на границе пустыни. Именно здесь впервые наблюдал Марко чисто китайские нравы и обычаи. Особенно поразили его в Шачжоу похоронные обряды — как мастерили гробы, как уложенного в гроб покойника держали в доме, как совершали приношения духу умершего, как сжигали бумажные изображения и так далее. Эти стародавние обряды и поныне наблюдаются в каждом китайском городе, в каждой китайской деревне так же, как и во времена Поло. Марко, кроме того, пишет, что гроб, во избежание несчастий, которые от этого воспоследовали бы, выносят из дома не в дверь, а через выломанную стену. Хотя обычай этот принят не во всем Китае, его отмечает не один путешественник и он до сих пор держится во многих местах[66].

Весьма сомнительно, побывал ли Марко в Камуле (Хами), следующей области, которую он описывает. Возможно, что сюда заезжали его отец и дядя в первое свое путешествие. В описании Камула у Марко нашлось достаточно места, чтобы подробно рассказать о свободных нравах жителей. Гостеприимство добрых камульцев, оказывается, простиралось до того, что хозяин предлагал гостю и жену, и дочерей, и сестер. Более того, если иноземец оставался в доме на несколько дней, то хозяин, изыскав дела, куда-нибудь на это время уходил, оставляя женщин в распоряжении гостя и не возвращаясь домой до его отъезда. Жители Камула считали, что благодаря этому обычаю они и богатели, и хлеб родился у них хорошо, и дети были здоровые. Венецианец далее повествует, что великий хан Мункэ пытался запретить подобный порядок гостеприимства, но натолкнулся на такое сопротивление, что со злостью отменил свой приказ, сказав (по несходной с другими текстами версии Рамузио): «Уходите и живите по своим обычаям и пусть ваши женщины идут как дар милосердия путникам». И, получив такой ответ [на свою просьбу], они с великой и всеобщей радостью вернулись домой, и так они держатся этого обычая поныне»[67]. На этом Марко обрывает свой рассказ, заявляя: «Оставим Камул и расскажем о других областях», но, как гласит один старый французский текст его книги, не удержался и добавил: «les femes sunt beles et gaudent et de soulas»[68].

Рассказав о Камуле, Марко кратко описывает округ Банкуль[69]. Важнейшим продуктом в этих местах был асбест. Марко с энтузиазмом разбивает распространенное средневековое поверье, что асбест — это шерсть саламандры, существа, напоминающего ящерицу. Желая крепче убедить читателей, Марко заявляет: «io stesso ne fui testimonio»[70]. Надо учесть, что в первом лице Марко пишет очень редко. Есть в книге место — одно из немногих, — где Марко, приводя дополнительные подробности об асбесте, прямо ссылается на первое путешествие своего отца и дяди.

Едучи дальше, Марко обратил внимание на то, что повсюду широко возделывается ревень. Ближайшим крупным городом был город Канчипу (Ганьчжоу). Здесь его опять смутила свобода нравов местного населения. Он рассказывает, как жители Ганьчжоу, согрешив, успокаивали свою совесть «nam hec est eorum conscientia ut si mulier eos amore requirat possunt cum ea absque peccato coiresi vero ipsi primo mulierem requirant tunc reputant ad peccatum»[73]. У Поло, по-видимому, было достаточно времени, чтобы изучить обычаи и нравы Канчипу: Марко засвидетельствовал, что он, а также его отец и дядя жили в этом городе около года — «по делу, о котором не стоит говорить». Как видно, венецианец был отнюдь не склонен разглашать подробности своих личных дел, и это характерная черта всей его книги.

В главах книги, следующих за описанием Канчипу, Марко сообщает любопытные сведения о населении, его нравах и обычаях многих районов Центральной Азии, в которых Поло, по крайней мере во второе свое путешествие, не бывали. Здесь же рассказывается о войне между Чингис-ханом и «священником Иоанном». Вслед за этим историческим экскурсом — далеко не точным — идут интересные данные о нравах и обычаях татар, об их религии и т.д. Все это можно найти в любом издании книги Марко Поло, в пересказе здесь нет нужды.

Есть, однако, в одной венецианской рукописи книги Поло абзац, представляющий большую ценность. Поскольку в нашем распоряжении не имеется дошедших от той поры документов, в которых описывался бы физический облик и взгляды Марко Поло, необходимо тщательнейшим образом вглядываться во всякий штрих его сочинения или комментариев к нему, где проявляется характер автора. Мы должны постоянно иметь в виду, что свою книгу Марко Поло продиктовал или написал несколько лет спустя после возвращения в Венецию и что жизнь в Венеции казалась ему весьма непохожей на ту жизнь, которую он наблюдал в течение почти четверти века в Восточной Азии. В Венеции все было для него странным, кое-какие порядки, а в особенности поведение женщин, вызывали в нем возмущение. Мягкость, послушание, сдержанность и скромное достоинство женщин, которых он знал и наблюдал в стране великого хана, лишь подчеркивало бесстыдство и самоуверенность итальянок той поры. Живи Марко в Венеции безвыездно, распущенность нравов этого города никогда в такой мере не потрясла бы его. Отзвуки настроений Марко мы находим в таком, например, отрывке:

Из Ганьчжоу наши путешественники направились в город, который ныне носит название Ланьчжоу. По дороге Марко увидел яков: величина этих животных и их роль в хозяйстве произвела на него яркое впечатление. Ценный маленький мускусный олень [кабарга] — животное это водится в большом количестве там и поныне — так заинтересовал Марко Поло, что, возвращаясь на родину, он через тысячи миль провез с собой в Венецию «голову сушеную и ноги этого зверя».

Венецианцы быстро приближались к тем землям, где жили уже настоящие китайцы; Марко заметил, что у людей тут маленькие носы и черные волосы, мужчины «безбороды, если не говорить о четырех волосках на подбородке. У женщин волосы только на голове, а в других местах волос нет; у них белая кожа, и они хорошо сложены. Народ, знайте, сладострастный». Наш Марко уже возмужал, и сейчас он, по-видимому, не столько раздумывал о торговле и барышах, сколько заглядывался на женщин.

Путь каравана теперь шел по землям великого хана, однако общее мнение приписывало их к владениям легендарного священника Иоанна. Читая эти страницы книги Марко и не находя в ней, к своему удивлению, ни слова о Великой Китайской стене, которую он должен был видеть не раз, ученые пытаются отождествить ее с упоминаемыми у Марко «Гогом и Магогом». Такой взгляд опирается на знаменитую Каталонскую карту 1375 года, где Гог и Магог помещены за стеной, построенной Александром Македонским, в северо-восточном углу мира.

И вот долгое путешествие через равнины, горы и пустыни Азии уже подходит к концу. Оно заняло три с половиной года: за это время Марко немало повидал и пережил, многому научился. Ум и тело семнадцатилетнего юноши быстро развивались. Жадно впитывая впечатления жизни, он проявлял все свои способности, всю сообразительность и зоркость. Но это бесконечное путешествие, надо думать, надоело и Марко и его старшим спутникам. Можно представить себе их радость, когда они увидели на горизонте большое облако пыли, которое все приближалось и приближалось, — это был конный отряд, посланный великим ханом, чтобы сопровождать венецианцев к ханскому двору. Начальник отряда сказал Поло, что им надо сделать еще «сорок дневных переходов» — вероятно, он имел в виду путь до Шанду, летней резиденции хана, — и что конвой направлен для того, чтобы путешественники доехали в полной безопасности и явились прямо к Хубилаю. «Разве, — заявил начальник отряда, — благородные мессеры Никколо и Маффео не являются полномочными послами хана к апостолу и не должны быть приняты соответственно их званию и положению?»

Остаток пути пролетел незаметно: на каждой остановке их ждал наилучший прием, к их услугам было все, что только требовалось. На сороковой день на горизонте появился Шанду, и вскоре измученный караван венецианцев входил в его высокие ворота. В течение своей семнадцатилетней службы у Хубилая Марко, должно быть, не раз бывал в Шанду. Особенно запечатлелся в его памяти здешний дворец хана, который он описал очень живо.

Дворец был выстроен из камня и мрамора, залы и покои в нем вызолочены и расписаны сценами охоты, пейзажами, птицами и зверями, деревьями и цветами. Вокруг дворца — стена, охватывающая площадь в шестнадцать квадратных миль; войти сюда можно было лишь через дворцовые ворота. Там было много рек, фонтанов, чудесных лужаек и рощ, где росли прекрасные деревья. Тут же держали зверей для охоты, но только таких, которые были не опасны; великий хан со своими соколами и прирученными леопардами не реже чем раз в неделю выезжал сюда на охоту. Посреди парка был поставлен бамбуковый дворец на лакированных и золоченых столбах; каждый столб увенчивался изображением дракона, а крыша была сделана из позолоченных и лакированных бамбуковых пластинок. От ветра дворец был укреплен на шелковых веревках, веревок было свыше двухсот; весь дворец построен так, что его можно было по желанию хана переносить куда угодно. Спасаясь от зноя в жаркую летнюю пору, владыка монголов приезжал сюда на три летних месяца и жил в одном из этих дворцов. На службе у Хубилая были «мудрые звездочеты» — они должны были, пока хан жил в Шанду, обеспечить ему хорошую погоду. При первом признаке грозовых туч или тумана они взбирались на крышу дворца и своими заговорами отвращали злых духов. Какие бы ураганы ни бушевали вокруг, у ханских дворцов и в ханском парке всегда было чудесно, сияло теплое солнышко и дул приятный ветерок.

В своих громоздких «Странствиях», написанных в 1616 году, Сэмюэл Перчас[74] по тексту Рамузио воспроизвел описание Шанду (Ксанду). Однажды, летом 1798 года, английский поэт Сэмюэл Тэйлор Кольридж, приняв от терзавшей его зубной боли солидную дозу опия, расположился отдохнуть в своем саду в Порлоке. На коленях у него лежала книга Перчаса, раскрытая на таких словах: «В Ксанду хан Хубилай построил пышный Дворец, обнес стеной шестнадцать миль ровной земли, где были плодородные Луга, приятные Ручьи, восхитительные Потоки и всякого рода дичь и звери для охоты, а посреди этих угодий возвел великолепный увеселительный дом, который можно было переносить с места на место». За чтением этой страницы Кольридж, под действием опия, опустил голову на грудь и уснул — спал он три часа и видел сны. Когда он проснулся, картины сновидений все еще стояли перед его духовным взором столь живо, что он начал поспешно набрасывать бессмертные строки «Кубла-хана».

Видения поэта живут в этих строках и будут жить, хотя сам город Шанду вместе с его дворцами обратился теперь в развалины. Великолепный летний дворец Хубилая был разграблен и сожжен дотла во время восстаний, вспыхнувших в Китае против монгольского владычества и закончившихся установлением династии Мин. Город находился в запустении уже в течение многих столетий, а места, где роскошествовал один из самых могущественных и богатых монгольских монархов, стали «убежищем лис и волков». Полуразрушенные стены города еще стоят, в стене еще сохранились остатки и шести великих ворот. Живущие в той округе монголы до сих пор хранят память о великом хане и смотрят на эти места с благоговением, хотя и гоняют, где хотят, свои отары и табуны по степи, усеянной руинами дворцов и храмов. А среди чертополоха и разбросанных камней одиноко высится давным-давно поставленная Хубилаем разбитая плита с надписью, рассказывающей о настоятеле монастыря, некогда вздымавшего тут свои гордые башни. Все здесь забыто, всюду царит тишина и тлен, печально давая знать, сколь быстротечна земная слава людей, которые были и которых уже нет.

Прием, оказанный путешественникам ханом Хубилаем, как это ни удивительно, Марко описал очень просто и сдержанно. Обычно он, не стесняясь, пространно расписывает пышность и блеск ханских приемов и пиров, шествий и празднеств. И хотя он, как правило, никогда не забывал поставить себя в центре описываемых событий, о визите венецианцев к хану рассказано в одной краткой и суховатой главе. Венецианцы по прибытии в Шанду «отправились в главный дворец, где был великий хан, а с ним большое сборище баронов». Венецианцы опустились перед ханом на колени и поклонились ему до земли. Хубилай милостиво велел им встать и «принял их с честью, с весельями да с пиршествами».

Великий хан после официального приема долго разговаривал с братьями Поло: он хотел разузнать обо всех их приключениях начиная с того дня, как они много лет назад уехали с ханского двора. Затем венецианцы представили ему подарки и письма, доверенные им папой Григорием (и двумя робкими монахами, повернувшими назад), а также вручили сосуд со святым маслом, взятым по просьбе хана от гроба господня в Иерусалиме и бережно хранимым при всех превратностях и опасностях долгого пути с берегов Средиземного моря.

Когда все это было сделано, Хубилай огляделся вокруг и заметил юного Марко, который, как полагалось, стоял в стороне, из чувства уважения не вмешиваясь в разговор старших. Одна венецианская рукопись добавляет в этом месте, что Марко «был холостой юноша весьма величавой и благородной внешности». На вопрос императора, что это за юноша, мессер Никколо ответил: «Государь, это мой сын, а твой слуга, которого я, как самое мне дорогое на свете, с великими опасностями и хлопотами привез сюда из столь далеких Стран, чтобы отдать тебе в слуги». «Добро пожаловать», — сказал великий хан, и молодой человек тотчас был занесен в список придворных; как гласит та же венецианская рукопись, «все при дворе ставили и ценили его очень высоко».

В честь знатных чужестранцев из далекой земли при дворе было великое веселье и много пиров; у монгольского властителя им был оказан большой почет.

Свой короткий рассказ о приеме при дворе Хубилая Марко заканчивает скромным вопросом: «А зачем вам долго рассказывать?»

Марко оставил превосходное описание внешности хана Хубилая. «Великий государь государей Кублай-хан с виду вот каков: росту хорошего, не мал и не велик, среднего росту; толст в меру и сложен хорошо; лицом бел и, как роза, румян, глаза черные, славные, и нос хорош, как следует».

Описав великого хана, Марко подробно и со знанием дела рассказывает о том, как выбирают для хана жен и наложниц, какие порядки установлены в брачных покоях хана. Обо всем этом можно прочесть у самого Марко, и нет необходимости испытывать добрую волю читателей, пересказывая книгу путешественника. То же самое относится и к описанию ханского дворца и его пышной столицы Ханбалыка. Чем больше здешние впечатления Марко отличались от виденного им на своей родине и во время странствий, тем больше они поражали ею. Он дивился, как геометрически правильно был распланирован город, главные улицы которого — «широкие, прямые, из конца в конец все видно из одних ворот в другие... Весь внутренний город построен четырехугольником, совсем как шахматная доска...» Все было столь странно, столь непохоже на узенькие, извилистые и темные улицы с нависшими над ними домами — знакомые ему улицы Италии и Леванта! Марко описывает башни для колоколов и барабанов, которые еще стоят в Пекине по сию пору, хотя и южнее тех башен, что были выстроены монгольским ханом. Еще недавно звоном колокола оповещали там и о тушении огней и о тревоге — в точности так же, как в те времена, когда по улицам Ханбалыка разгуливал Марко Поло. Марко сообщает, что после третьего колокольного звона, возглашавшего тушение огней, никто не осмеливался покидать свое жилище до самого утра; исключение составляли «разве только те, кто к роженицам да больным идут, да и те идут с фонарями».

Стоит ли нам заполнять эти страницы описанием ханских пиров, необыкновенной роскоши и разных обычаев ханского двора, рассказывать о том, как хан вместе со своими баронами ездил на охоту, если Марко Поло вплел все это в ткань своей книги, разукрасив ее, словно гобелен, алыми и багряными красками, перемешанными с золотом и серебром, — красками, которых до нею не мог дать читателям Запада ни один писатель?

Любопытен рассказ Марко о женщинах, «che servono gli huomini per danari»[75]. Наблюдая тот строгий распорядок, которому была подчинена проституция во владениях хана, Марко, очевидно, вспоминал об открытом и разнузданном разврате, царившем тогда в Венеции. Марко указывает, что в ханской столице было двадцать тысяч проституток, уверяя читателя, что они были необходимы ввиду большого количества купцов и иностранцев, прибывавших в город каждый день. Жить внутри города ни одна продажная женщина не смела (разве только тайно), селились они в предместьях Марко простодушно замечает, что все двадцать тысяч проституток «находили пропитание». На каждую сотню и на каждую тысячу проституток назначались старосты, старосты подчинялись «главному начальнику». Этот начальник был поставлен для того, чтобы доставлять женщин приезжавшим к хану и жившим за его счет послам; каждому послу и всем в посольстве начальник обязан был дать по женщине: «каждую ночь те женщины сменяются, и нет им никакой платы, почитают они то дело как бы за подать великому хану».

В своей книге Марко столь часто говорит о женщинах — в подробностях описывает их внешность, их склонность или несклонность к любви и т.д., о чем обычно не писали даже позднейшие путешественники (за исключением разве смелого и многознающего сэра Ричарда Бертона[76]),— что становится очевидным одно: все это, если не целиком, то по преимуществу, вызвано жадным любопытством и постоянными расспросами тех итальянцев, которые в чужих странах не бывали и для которых книга Марко писалась. Приехавших из дальних стран путешественников и ныне забрасывают вопросами на такие темы, какие в книгах обычно отражения не находят. Мы можем с уверенностью сказать, что с тех пор человеческая натура почти не изменилась и что ценами на мускус и ревень, размерами ханского дворца или качеством товаров в далеком Китае интересовались отнюдь не все и даже не большинство слушателей Марко. Они спрашивали о другом, более близком их интересам, их жизни, и в своей книге мессер Марко шел им навстречу. Интересы же самого Марко были разнообразны: здесь можно сослаться на ту же пространную главу книги, где наряду с рассказом, по выражению французской рукописи, о feme pecherise (грешной женщине) Марко говорит о похоронных обрядах в Ханбалыке, о соколиной и иной охоте Хубилая и его баронов, о подвозе драгоценностей в Ханбалык и о торге ими, о городах, окружающих столицу.

Вслед за этим Марко вспоминает о монетном дворе Хубилая и его бумажных деньгах; обещая рассказать о них в следующей главе, Марко тут же оговаривает, что он не будет перечислять все богатства и все расходы «великого государя», ибо никто этому не поверит. По-видимому, Марко сам понимал, что соотечественники воспримут далеко не все, что описано в его книге. Будучи не в силах представить себе все богатство и величие монгольского владыки и его империи, венецианцы сочли бы трезвое описание действительных фактов за фантастические выдумки автора.

Монетный двор великого хана находился в Ханбалыке, и здесь Марко видел, как печатаются и распространяются по стране бумажные деньги.

Китайцы были первым народом, который ввел в употребление банкноты. Если не вдаваться в историю того, как в качестве денег ходили оленьи шкуры и другие предметы, то все же надо учесть, что, по общему мнению китайских ученых, китайское государственное казначейство впервые выпустило бумажные деньги около 650 года. Эти деньги многозначительно назывались фэй цянь — летающие деньги. Вскоре они вышли из употребления, и вплоть до X века о них нет никаких сведений; в X веке к ним прибегли корпорации банкиров провинции Сычуань. Немного спустя власти изъяли эти частные бумажные деньги и выпустили свои, государственные. Они были в ходу все годы династии Сун, при монголах Китай бумажными деньгами был буквально наводнен. Чтобы приучить население брать эти деньги, хан Хубилай даже запретил пользоваться металлической монетой. На первых порах бумажные деньги частично гарантировались запасами металла. Но когда запасы иссякли, деньги выпускались уже безо всякой гарантии металлом. Это, разумеется, вызывало их катастрофическое обесценение, хотя Марко, не понимая, очевидно, столь сложной финансовой системы, ничего по сему поводу не пишет: он считает, что стоимость банкноты эквивалентна стоимости обозначенного на ней металла.

Марко был не единственным путешественником средневековья, описывавшим китайские бумажные деньги. Монах Гильом Рубрук, побывавший в Катае примерно на двадцать пять лет раньше венецианцев, рассказывает, что «общепринятые деньги в Катае — это хлопчатая бумага с ладонь в ширину и длину, на бумаге они дают изображение печати Монгка [Мункэ-хана]». Одорико де Порденоне, находившийся в Китае в год смерти Марко Поло (1324), говорит об одном налоге, который уплачивался «пятью листками бумаги, похожей на шелк». В другом месте Одорико просит читателя не слишком удивляться могуществу правителя Катая, «ибо во всем государстве никаких денег не тратится, а некие бумажки, которые ходят как деньги». Великий арабский путешественник средневековья Ибн-Баттута (1304–1378) пишет: «Народ в Китае не пользуется в торговых делах ни золотой, ни серебряной монетой... Купля и продажа у них происходит при помощи листков бумаги величиной с ладонь, на этих листках ставится знак печати императора». Пеголотти в своем путеводителе (приблизительно 1340 г.) сообщает будущим путешественникам, что в Катае «деньги делаются из бумаги».

Рассказ Марко о китайских бумажных деньгах был воспринят как одна из его басен, а записи Гильома Рубрука оказались на долгое время погребенными среди церковных отчетов. Из сообщений о новой для них системе государственных финансов итальянцы в ту пору не извлекли, по-видимому, никаких уроков.

Марко подробно описал, как делались бумажные деньги хана Хубилая; это описание Марко предваряет любопытной фразой по адресу хана: «алхимию он знает вполне». Во всей китайской системе финансов самой откровенной махинацией был выпуск денег из столь непрочного материала, что они вскоре изнашивались и распадались на куски. Когда деньги износятся и придут в негодность, их можно было обменять на новые, чистые, но монетный двор брал за это три процента. Такой способ выкупа, приносивший ханской казне солидный барыш при ничтожных расходах — на одно только печатание денег, — лишний раз описан в одном документе, который хранится в Национальной библиотеке в Париже. Это французский перевод (сделанный Жаном Лонгом из Ипра) утраченного письма, написанного по латыни примерно в 1330 году Жаном де Кора, архиепископом Сольтание[77]. В письме, содержащем интересные сведения, между прочим говорится, что

Продолжая свое повествование, Марко описывает, какую пищу едят подданные великого хана. Часто говорят, что, возвратившись в Италию, Марко ввел здесь в употребление макароны (или спагетти). Это ошибочное утверждение основано (насколько может судить автор данной книги) на следующем абзаце сочинения Марко, который полностью входит лишь в текст Рамузио:

Странное утверждение, будто бы Марко познакомил Европу с мороженым, находит себе почву, вероятно, в том месте его книги, где он описывает, как монголы делают сушеное молоко (это место полностью дается тоже лишь по тексту Рамузио):

Немало изумлял Марко в Китае и каменный уголь. Хотя каменный уголь упоминается еще у Теофраста (около 371 года до нашей эры) и им, вероятно, пользовались в Британии римляне, широкое употребление каменного угля в качестве топлива на Западе впервые зафиксировано Саксонской хроникой аббатства Питерборо в 862 году. Надо полагать, что до своего приезда в Азию Марко никогда не видал, как горит уголь, иначе он не описывал бы его как «черные камни… горят они, как дрова. Огонь от них сильнее, нежели от дров». Энеа Сильвио Пикколомини (папа Пий II, 1405–1464) как «чудо» описывает виденную им в Шотландии сцену: нищие радовались, когда им давали в церкви камни, которые они жгли, — местность там была безлесная. С другой стороны, по свидетельству историков начала ханьского периода, в Китае каменный уголь шел на топливо по меньшей мере за сотню лет до нашей эры.

Календарь, употребляемый китайцами с древнейших времен, описан у Марко подробно. Кроме обычных сведений по астрономии, даваемых на каждый год астрономической палатой, официальный календарь содержал, как у древних римлян, и тщательно составленный список dies fasti et nefasti[78]. Тут были указаны дни, благоприятствующие «известным предприятиям, и дни, когда определенных дел надо было избегать во что бы то ни стало. Текст Рамузио гласит:

Рукопись Зелады, кроме того, добавляет, что на тех же условиях астролог мог сказать клиенту, должен ли он выждать более благоприятного момента для своего предприятия либо путешествия, в какие именно ворота он должен выйти из города, где скорее всего встретит грабителей, где его ждет непогода, где у него лошадь сломает себе ногу и что принесет ему замышляемое дело — барыш или убыток.

Такие календари с расписанием добрых и дурных дней до сих пор распространены в Китае, хотя республиканское правительство упорно старалось вытеснить их. Однако во времена империи само правительство от имени Сына Неба ежегодно выпускало эти календари, печатая их и полными и сокращенными изданиями. Они выходили в огромном количестве: имеются сведения, что в 1328 году, во время правления династии Юань, было напечатано и пущено в продажу 3 123 185 экземпляров календаря; кроме того, 5267 экземпляров было издано специально для хуэй-хуэй — мусульманского населения империи.

Продолжая эту занимательную главу, мессер Марко записывает свои наблюдения о китайской религии и о правилах этикета, которых придерживалась знать Ханбалыка, появляясь перед своим монархом. Следует рассказ о «красивых башмаках из белой кожи» — «бароны» приносят их с собой и надевают, входя в ханский зал, чтобы не запачкать великолепных шелковых, шитых золотом ковров, — затем, противопоставляя, надо думать, щепетильность китайских манер той вульгарности и грубости, которая царила в Венеции, Марко пишет: «Каждый барон или дворянин постоянно носит с собою небольшой и красивый сосуд, в который плюет, пока находится в зале, так как никто в зале не смеет плевать на пол; плюнув, он прикрывает сосуд и ставит его в сторону».

На той же странице Марко приводит необыкновенный приказ хана, запретившего во всех своих владениях азартные игры: «Я покорил вас с оружием в руках, и все, что принадлежит вам, — мое, потому, если вы играете, то играете моею собственностью».

Затем Марко прерывает свои беспорядочные заметки о китайских обычаях, ничего не сказав, к нашему удивлению, о столь обычных вещах в китайской жизни, как чай, пеленание ног у женщин, книгопечатание, и заявляет:

Ибо [здесь мы цитируем латинское издание 1671 года]

Эти фразы определенно говорят, что одна часть книги Марко кончилась и начинается другая. О том, почему такое поручение было дано именно Марко, он сказал кратко в самом начале своего сочинения. Он скромно заявляет, что был «умен и сметлив» и что он очень скоро присмотрелся к обычаям татар и научился их языку, да так хорошо, «что всем казалось это чудом». В других рукописях говорится, что, находясь при дворе великого хана, «господин Марко» выучил татарский язык и четыре иных языка, умел читать и писать на любом из этих языков[79]. «Никто не мог превзойти его в доблести и благородстве манер»; «Он был умен и рассудителен сверх всякой меры» — гласят эти рукописи. Подобные фразы с уверенностью можно считать вставками позднейших редакторов; хотя мессер Марко не старался преуменьшать значение своей персоны, все же трудно поверить, чтобы он так бесстыдно расхваливал себя. Кроме того, это место в разных рукописях дается по-разному — имеется расхождение и в отдельных подробностях и в самой фразеологии, совпадают всего одно-два предложения. Ясно, однако, следующее: юный венецианец очень скоро привлек к себе внимание Хубилая — это произошло благодаря уму и сообразительности Марко, благодаря быстроте и легкости, с какой он превосходно ознакомился с положением дел при ханском дворе и во всей стране. Марко заметил, как жадно воспринимал Хубилай всякие сведения о подвластных ему землях, об их населении, обычаях, богатствах; венецианец «видел также, что хан не терпит, когда посол, выполнив все порученные дела, возвращается без каких-либо дополнительных сведений и наблюдений, добытых сверх инструкций. Хитро решив воспользоваться этим, Марко принялся собирать сведения, делая записи о каждом месте, в которое попадал, и всегда делясь своими наблюдениями с ханом. Именно этим рвением и прилежностью Марко объясняется его успех при дворе Хубилая, здесь же коренится та громадная ценность и тот интерес, который представляет для нас его книга.

Согласно утверждению самого Марко, великий хан решил испытать его в качестве посла и направил в отдаленный город Караджан (в провинции Юньнань) — город этот был так далеко от Ханбалыка, что Марко «едва обернулся за шесть месяцев». Юноша справился с задачей блестяще и доставил своему владыке множество весьма интересных сведений. Рассказы Марко зачаровали великого хана: «В глазах государя этот благородный юноша обладал скорее божественным разумом, нежели человеческим, и любовь государя возрастала… пока государь и весь двор уже ни о чем не говорили с таким удивлением, как о мудрости благородного юноши». Почти каждая рукопись гласит, что вельможи говорили друг другу, что, если Марко проживет на свете подольше, «он непременно будет человеком очень умным и большой цены». Затем следует наивный риторический вопрос, к которому Марко прибегает так часто и легко, словно, прежде чем продолжить рассказ, переводит дыхание: «Et que vous en diroie?» («Что же вам еще сказать?») В следующей фразе говорится, что с тех пор юношу стали звать «мессер» Марко Поло (во французском тексте «Mesere Marc Pol»), «и так в нашей книге он и будет дальше называться. И в самом деле это справедливо, ибо он был умен и опытен».

«А зачем вам долго рассказывать?» — спрашивает мессер Марко и буквально тут же сообщает нам, что он пробыл на службе у великого хана семнадцать лет. Елизаветинский перевод испанской рукописи (сделанный Джоном Фрамптоном в 1579 году) гласит:

В книге говорится, что расспросы и записи Марко, которые он делал в этих посольствах, объясняют, «почему мессер Марко знает о положении этой страны больше любого другого человека, так как он обследовал столько этих неведомых областей, сколько не обследовал никто другой на свете, и так как он прилагал к этому особое старание». «Обо всем, что разузнал таким образом Марко, — добавляет текст Рамузио, — и написано столь тщательно и верно в этой книге».

Марко нигде не раскрывает читателю, по каким именно делам направляли его в качестве доверенного лица хана Хубилая в течение тех семнадцати лет, которые он провел в Китае. Точно проследить его путешествия по Китаю мы не в состоянии. И раз это так, то мы не можем твердо сказать, каким образом он собирал сведения об описанных им областях или странах. Извлекал ли он эти сведения из своих записок, сделанных во время многочисленных дипломатических и иных поездок и во время странствий по личным делам, описывал ли свои наблюдения и впечатления, полученные во время долгого пути на родину, — решить трудно. Каждому своему рассказу о том или другом месте он дает заголовок, в котором это место называет, но ни слова не говорит, каким образом он собирал для рассказа материалы. Нам не приходится упрекать Марко, если он описывал лишь то, что ему казалось важным, — у него, сына тринадцатого века, был свой взгляд на вещи и свои интересы, — так или иначе, он дал нам драгоценный материал об Азии, — материке, который все еще таит множество неведомых сокровищ, неисследованных золотоносных жил и кладов.

Марко рассказал нам о народах и племенах Китая и соседних с ним стран, об удивительных взглядах тибетцев на мораль, описал коренное население Юньнани и других провинций, сообщил о широко распространенном среди людей «с позолоченными зубами», живших на бирманской границе, обычае кувады[80] и дал целым поколениям этнологов и антропологов массу других неоценимых сведений. Читая книгу Марко, мы постоянно дивимся зоркости его глаза, остроте его ума, точности его описаний — а ведь это был человек средневековья, человек, не прошедший никакой специальной школы! И мы готовы поверить предсмертным словам Марко, о которых нам сообщает Якопо из Аккви: «Он не рассказал и половины того, что в действительности видел».

Очень интересна глава книги Марко, где он рассказывает о сыроядцах Юньнани, о древнем обычае пользоваться вместо денег раковинами каури, о крокодилах (Марко считал их змеями о двух ногах) и способах их ловли. Рядом дается описание завоевания Бирмы, а также характеристика этой страны и прилегавших к ней государств Индии. У нас нет уверенности, что Марко сам побывал во всех этих местах. Среди разных заметок об Юньнани у Марко имеется такая запись: юньнаньцы, чтобы лошади не хлестали всадников своими хвостами, обрубают у них хвосты. Он рассказывает и о другом обычае юньнаньцев: если у них в доме останавливался красивый или знатный незнакомец или любой человек «с доброй славой, влиянием и весом», ночью его отравляли или умерщвляли иным способом; «они убивали его не с тем, чтобы ограбить его деньги и не из ненависти к нему», а для того, чтобы его душа оставалась в доме, где он был убит, и приносила счастье. Чем красивее и знатнее убитый, считали юньнаньцы, тем счастливее будет дом, в котором осталась его душа. «С тех пор, — добавляет Марко, — как лет тридцать пять тому назад покорил их великий хан, перестали они так злодействовать».

Марко подробно описывает, как бирманцы татуируются: пациенту связывают руки и ноги и держат, чтобы он не двигался, а татуировщик пятью иглами, соединенными так, чтобы их острия составляли квадрат, по намеченным рисункам колет его тело и в уколы втирает несмываемую черную краску. Марко говорит, что татуирующиеся переносят такие страдания, «что этих страданий хватило бы для чистилища»; многие при этом умирают от потери крови. Данную главу Марко заканчивает так: «оставим эту область и этих людей, разрисованных цветами и животными».

Дав такое описание земель, прилегающих к Китаю с юга, какого не оставил ни один путешественник ни до, ни после него, Марко возвращается к собственно Китаю и рассказывает о некоторых провинциях этой страны. В недавно найденной рукописи Зелады есть совершенно уникальное подробное описание китайских обычаев, многие из которых сохранились по сию пору.

Во-первых, здесь расхваливаются издавна прославленные изящество и добродетели китаянок:

Читая эти строки, легко угадать склонности и настроения самого Марко. Прожив в Азии, главным образом в Китае, двадцать три года, он хорошо знал нравы и обычаи китайцев и уважал их. Он изучил положение китайской женщины в обществе; мягкость, чувство достоинства, скромность и застенчивость китаянок произвели на него самое глубокое впечатление. Когда он, насквозь пропитанный жизнью Востока, возвратился после долгих странствий в Венецию, он уже не мог не смотреть на быт своих земляков совершенно другими глазами. Его острый ум был постоянно занят сравнением того, что он видел перед собой, и того, что он знал на Востоке, — в данном описании, как и во многих других местах своей книги, Марко явно склоняется к выводу, что у народов Восточной Азии его землякам надо многому поучиться — поучиться воспитанности, достоинству манер, правилам этики.

Подобный взгляд на вещи сквозит и в тех строках Марко, где он говорит о поведении китайских мальчиков и юношей:

Затем следует интересный рассказ о китайских свадебных обычаях — невесту выдают замуж с ручательством в ее девственности; если же ручательство окажется ложным, брак расторгается. Касаясь здесь различных обрядов, напоминающих обряды многих первобытных и древних народов, рассказывая о стародавних уловках, к которым прибегают для обмана жениха, Марко, надо думать, имеет в виду и обычай пеленания ног у женщин, нигде непосредственно не отмеченный им:

Можно констатировать, что точка зрения Марко на происхождение обычая пеленать ноги гораздо ближе к истине, чем взгляды большинства писавших по этому вопросу авторов, следует, далее, отметить, что пеленание ног — чисто китайский обычай, его не восприняли ни монгольские, ни маньчжурские завоеватели этой страны.

На тех же самых страницах, сохранившихся в рукописи Зелады, есть интересное описание храма в честь двух «идолов», помогавших отыскивать утерянные вещи. Идолы представляют собой небольшие, покрытые украшениями статуи мальчиков; управляет храмом старая женщина, которую Марко называет «жрицей». Если кто-либо потеряет какую-нибудь вещь, он идет в храм и рассказывает об этом старухе; та прежде всего предлагает просителю совершить перед идолами курение. Затем она спрашивает идолов об утерянных вещах, и те ей отвечают. Старуха объявляет, где именно надо искать, если вещь просто затерялась. Если же она украдена, жрица называет вора и просит передать ему, чтобы он возвратил украденное, в противном случае, предупреждает она, «я устрою так, чтобы он порезал себе руку или ногу, или упал и сломал себе руку или ногу, или чтобы с ним приключилась еще какая-либо беда, так что он вынужден будет вернуть тебе вещь». Марко заявляет нам, что так оно и бывает с ворами, все равно мужчина это или женщина. «И так как людям известно, что это случается с ними вследствие того, что они отрицают свою вину, то они прямо возвращают то, что ими украдено». Но иногда духи не дают ответа сразу и старуха говорит просителю, что «духи не здесь», и предлагает ему вновь прийти в определенный час. К тому времени старуха уже получает ответ от богов. «Этот ответ боги дают низким хриплым голосом, похожим на шипение». Жрица благодарит духов, совершая определенный ритуал, и все, что нужно, сообщает просителю, который по возвращении утерянных вещей обязан поднести идолам тонкое полотно или шелк.

Среди всех этих описаний Марко предупреждает читателя: «Вы не должны думать, что мы описали пункт за пунктом всю область Катай; мы едва ли описали даже двадцатую часть ее. Я придерживался той дороги, по которой я, Марко, следовал обычно, когда проезжал через эту область, и описал те города, через которые проезжал на своем пути, не упоминая тех, которые оставались в стороне справа или слева или находились внутри страны, ибо было бы слишком долго говорить обо всех».

В награду за преданность и в знак признания его административных способностей и знания страны Хубилай назначил Марко правителем города Янчжоу, в провинции Цзянсу, на Великом канале, близ его соединения с Янцзы.

С древнейших времен и до середины XIX века, пока Янчжоу не разрушили тайпинские повстанцы, этот город был важным торговым центром. В XIII и XIV веках он служил местом встреч множества европейских купцов: монах Одорико де Порденоне в своих «Путешествиях» пишет, что он нашел здесь «подворье и монастырь наших братьев францисканцев». Одорико сообщает также, что «в этом городе можно достать все необходимое для тела (то есть для жизни) христиан».

Учтя торговое значение Янчжоу и то обстоятельство, что Марко жил в нем долгий срок, нельзя не удивляться, что путешественник посвятил ему одну коротенькую главу. Заявив, что «господин Марко Поло, тот самый, о ком говорится в этой книге, три года управлял этим городом» (приблизительно с 1284 по 1287 год), автор скупо замечает, что «народ туг торговый и промышленный», что особенно много делают здесь оружия и доспехов. И это все вместе с таким заключением: «Больше не о чем говорить». Отсутствие детального описания этого большого города — его население составляло тогда более двухсот пятидесяти тысяч — является одним из пробелов книги Марко. А знать город Янчжоу он должен был превосходно.

Продолжая свои разрозненные записи о Китае, Марко красочно рассказывает о реке Янцзы — «величайшей на свете, в длину более ста двадцати дней пути». В самом деле, до открытия Америки никто из европейцев не видал рек больше Янцзы. Марко был ошеломлен ее мощью, он пишет, что по своей ширине Янцзы напоминала ему скорее море, чем реку, и что однажды, в Учане (?), он собственными глазами видел на ней зараз пятнадцать тысяч судов. «Однако, — добавляет он, — количество судов недостаточно для перевозки всех этих товаров, и вследствие этого многое доставляется на плотах». Марко описал также, каким образом тащат суда вверх по течению при помощи канатов, сделанных из связанного бамбука, — такой способ перегонки судов в верховьях Янцзы существует поныне.

Описав в нескольких строках Сучжоу, Марко посвятил не одну страницу городу Ханчжоу, который он называет Кинсай. Как ни восторженно пишет о нем Марко, китайские писатели из поколения в поколение воспевали этот город в прозе и стихах еще более пылко. Одна из самых известных китайских пословиц гласит: «Шан, Тянь тан, ся, Су Хан» [«Наверху рай, внизу Сучжоу и Ханчжоу»]. Ханчжоуские женщины веками славились как самые красивые во всем Китае. Их красотой пленялись даже китайские лодочники: в «Песне Ханчжоу» Чжан Миньбяо говорится:

Следует сказать, что Гу Су Тай — это береговая терраса в Ханчжоу, где находились «зеленые дома» и где молодые женщины заманивали к себе посетителей.

Как свидетельствует текст Рамузио и кое-какие другие издания книги Марко Поло, он тоже восхвалял красоту и очарование женщин Ханчжоу:

У Рамузио сохранилась интересная заметка, не попадавшая в другие ранние издания книги Поло:

Рассказывая о Ханчжоу, Марко тут же сообщает несколько новых подробностей о жизни Китая — кое-какие обычаи, о которых он пишет, бытовали только в этом городе, другие имели распространение по всей стране. Великий хан не терпел в Ханчжоу ни нищих, «и бродяг; если стражники в городе «днем найдут какого-нибудь бедняка, который от увечья не может работать, они его отправляют в одну из больниц, которых бесконечное количество во всем городе. Они устроены древними государями и имеют большой доход. Если же он способен к труду, они заставляют его заняться каким-нибудь ремеслом».

Другой обычай жителей Ханчжоу — Марко утверждает, что его придерживались в Китае повсюду, — позволял сравнительно легко установить местонахождение любого жителя города и облегчал сбор налогов. Каждый горожанин писал на дверях дома свое имя и имена домочадцев я рабов, а также отмечал, сколько у него лошадей. Имена умерших стирались, а если появлялся новорожденный, то его имя приписывалось. Кроме того, хозяева гостиниц были обязаны записывать на дверях имена всех, кто у них останавливался, указывая дату их прибытия, а также день и час отъезда; таким образом власти имели возможность знать, где находятся все ездившие по стране путешественники. «Дело то людей умных», — заключает свой рассказ Марко.

Описав Ханчжоу и прилегающую к нему округу, Марко рассказывает много интересного о проживавшей в этой провинции большой секте христиан. Сообщение это ценно не только само по себе: в нем сказано о поездках Марко по землям великого хана и сказано то, чего нет во всей остальной книге. В сообщении о христианах говорится, что их обнаружили в городе Фучжоу, «когда господин Маффео, дядя господина Марко, и сам господин Марко были в этом городе» и вместе с ними там находился некий «мудрый сарацин».

Тот факт, что Марко писал о Китае в основном по своим собственным наблюдениям, подтверждается его признанием, что из девяти провинций «Манзи»[81] он описал лишь три,

На этом Марко Поло заканчивает свое описание Китая, его населения, верований, обычаев, обрядов, его экономики и правительственного аппарата.

Разъезды Марко по стране, выполняемые им правительственные поручения, его странствования в связи со своими собственными делами — все это происходило теперь с гораздо большим размахом, чем в те дни, когда Марко только начинал свою службу у хана. Годы шли и шли. Давно мальчик стал юношей, давно юноша развился в крепкою мужчину — проворного, уверенного в себе, умного и многоопытного. С тех пор как венецианцы приехали в Китай, минуло уже семнадцать лет, и они затосковали по родине. В конце концов, они были здесь все-таки чужеземцами, и яри мысли, что им никогда больше Не увидеть родной земли, в сердца их закрадывался страх. Все чаше им снилась Венеция, и какие бы почести и богатства ни приносила им жизнь в Китае, Поло начали обдумывать планы возвращения в Италию.

Были и другие важные соображения, которые заставляли думать их об отъезде из Китая. Они пользовались покровительством и великими милостями Хубилая, на службе у него они стали и богаты и могущественны. Но ханское благоволение вызывало по отношению к ним зависть и ненависть, и врагов при дворе Хубилая у венецианцев делалось все больше и больше. Венецианцы с горечью смотрели, как стареет и теряет силы великий Хубилай. Они боялись того дня, когда хан умрет, ибо им давно было ясно, что с его кончиной они лишатся всякой защиты. Стоило их могущественному покровителю «вознестись вверх» на драконе, как они оказались бы перед лицом врагов безоружными, а их богатства почти неизбежно обрекли бы их на гибель.

Эти опасения были не безосновательны, и Франческо Пеголотти, осведомляя будущих путешественников об опасностях, которые ждут их в Китае, в своей «Practica della Mercatura» в 1340 году между прочим писал, что

Покинуть катайский двор было гораздо труднее, чем приехать туда. Разорвать многочисленные нити, связывавшие венецианцев с троном Хубилая, оказалось куда более сложным делом, чем преодолеть долгий, утомительный и полный испытаний и горя путь на восток. Венецианцы, помимо прочего, боялись, что как только Хубилай умрет и контроль, осуществляемый над страной из Ханбалыка, ослабеет, против владычества монголов вспыхнет всеобщее восстание. Караванные дороги в таком случае будут крайне ненадежны, и если венецианцы и сумеют выбраться из Ханбалыка, то им не избежать гибели в пути.

Расчетливые, хитрые венецианцы следили за настроением хана, характер которого они превосходно знали, и ждали случая.

В венецианской рукописи есть записи и о других обращениях мессера Никколо к Хубилаю. Мессер Никколо уверял великого хана, что желание уехать объясняется отнюдь не стремлением к богатству, «а тем, что я оставил на родине жену и, по христианскому обычаю, не могу ее бросить, пока она жива». И это говорил человек, который в свое первое путешествие, гоняясь за барышами, не бывал дома целых пятнадцать лет, а возвратившись в Венецию и взяв новую жену, всего через два года оставил ее, когда его вновь потянуло на Восток. А думать о возвращении на родину он начал — явно по соображениям личной безопасности — только после семнадцати лет жизни в богатстве и почете.

Но Хубилай был непреклонен — все доводы он считал, вероятно, отговорками — и заявлял, что венецианцы вольны ездить по его царству где угодно, «но ни за что на свете не должны покидать его». Кроме не раз повторенных слов Марко: «великий хан любил их сильно», у нас нет другого объяснения столь решительному отказу Хубилая. Просили его многократно, но хан знал один ответ — отказ.

Но благосклонная судьба, казалось, неотступно следила за Поло и выручила их и на этот раз. Они были спасены совсем неожиданно, спасены в нужный момент. В те дни, когда они меньше всего этого ждали, счастливый случай дал им прямо в руки долгожданную возможность возвратиться в Венецию.

В последнюю четверть XIII века земли обширной Монгольской империи были связаны между собой очень слабо; наследники великого Чингиса, стараясь сохранить хотя бы видимость верховной власти над множеством вассальных государств и фактически независимых территорий, прибегали к единственному средству — династическим бракам. Выдача принцесс (большей частью приемных) замуж за властителей отдаленных земель нередко служила единственной политической скрепой, объединявшей столицу и какую-нибудь окраинную часть империи.

Смерть похитила жену у персидского хана Аргуна, внучатого племянника Хубилая. У персидских монголов существовал в то время странный обычай: хан, всходя на трон, брал в жены свою мать. Таким образом, покойная жена Аргуна хатун Болгана[82] была в то же время ему и матерью. Происходила она из монгольского племени. Умирая, она завещала, «чтобы наследницей ей и женою Аргуна стала кто-либо из ее же роду». Умерла Болгана 7 апреля 1286 года в Грузии, и вскоре Аргун направил в Ханбалык трех послов — Улатая, Апушку и Коджу — с большой свитой, прося Хубилая выбрать и прислать ему невесту из того же рода, из которого была Болгана.

Три посла в положенное время приехали ко двору великого хана, где были приняты с большой пышностью и пирами. Затем великий хан стал выбирать из рода Болганы невесту Аргуну. Выбор пал на семнадцатилетнюю девушку Кокечин, «была она… красавица, приятная». Ее вызвали ко двору и представили персидским послам — такова была воля великого хана — в качестве будущей жены Аргуна. Оглядев девушку, послы заявили, что их будущая властительница им очень нравится, и приготовились без замедления ехать обратно в далекую Персию.

Караван, сопровождаемый в честь невесты Аргуна огромной свитой, вышел из Ханбалыка, пересек Великую стену и направился по пустынному тракту, ведущему в Персию, — этим путем послы к великому хану и приехали. Везя свой драгоценный груз, послы боролись с трудностями многомесячного путешествия и уже радовались тому, что скоро увидят свой дом, но тут среди татарских племен Центральной Азии внезапно вспыхнула война. Начались неизбежные в таких случаях нападения на караваны и расположенные вдоль дорог селения. Послы Аргуна увидели, что ехать дальше невозможно, и поневоле повернули обратно в Китай. Так через восемь месяцев перед их взором снова появились зубчатые стены и высокие башни Ханбалыка. Вновь караван двигался по улицам столицы, которую персы уже не думали больше увидеть, и вновь они попали на аудиенцию к хану всех монголов.

Хубилай выслушал рассказ о путешествии и его несчастном исходе и был чрезвычайно озабочен тем, как бы побыстрее и в безопасности доставить Кокечин своему родичу в далекой Персии. Волею благосклонной судьбы мессер Марко в тот момент только что вернулся из морского плавания в Индию — он ездил туда как «посол государя» и, если верить одной рукописи, ездил вместе с отцом и дядей — и подробно доложил великому хану обо всем, что он во время путешествия видел. Три персидских «барона» познакомились с венецианцами и «немало дивились» их уму и мудрости. «Бароны» заинтересовались венецианцами еще более, когда сообразили, что те должны хорошо знать, хотя бы частично, морской путь в Персию.

Венецианцы и персы сговорились и быстро составили хитроумный план. Поло были достаточно догадливы, чтобы понять, что в деле послов Аргуна для них кроется долгожданная возможность отъезда на родину. Послы же Аргуна стремились во что бы то ни стало ехать в Персию морем, а не сидеть при дворе Хубилая в ожидании, когда сухопутная дорога станет безопасной, — сколько времени пришлось бы так просидеть, никто не знал. Они и так уже путешествовали целых три года, у них иссякло всякое терпение. У Поло и персов оказалась общая цель, и, обсудив хорошенько дела, они решили, что послы Аргуна вместе с Кокечин предстанут перед великим ханом и заявят ему, что добираться до Персии гораздо безопаснее морем, чем сухопутьем. Они скажут хану, что путешествие морем обойдется дешевле и займет меньше времени. И — главный пункт с точки зрения венецианцев — послы будут просить хана, чтобы вместе с ними направили «в землю государя Аргуна» и Поло, так как они, «особенно мессер Марко», обладают и знаниями и опытом в плавании по южным морям. Помимо того, властитель Персии Аргун еще больше оценит почет, оказываемый ему Хубилаем, если в свите своей невесты он увидит таких именитых людей, как венецианцы.

Услышав просьбу, хан «выразил на своем лице великое неудовольствие» — он дорожил способностями и огромным опытом трех латинян. (Скорей всего, именно в этом кроется причина его нежелания отпустить венецианцев, а не в «великой любви» к ним, как твердит Марко.) Однако Аргун был слишком могущественным государем, чтобы Хубилай пренебрег им или нанес ему обиду. И Марко откровенно пишет (по тексту Рамузио), что «поскольку у него не было другого выхода, он дал свое согласие, а не будь столь важного и настоятельного дела, от которого он не мог уклониться, эти латиняне никогда бы не уехали».

Хубилай призвал к себе Марко вместе с его отцом и дядей

Одна рукопись включает в этот список даже английского короля!

Великий хан приказал снарядить в плавание четырнадцать судов — суда, вероятно, стояли в Зайтоне (Цюаньчжоу), — на судах было по четыре мачты и столько парусов, что Марко дивился, как дивились и все средневековые путешественники, попадавшие на Дальний Восток. «Суда, в которых купцы плавают в Индию и оттуда», произвели на Марко столь глубокое впечатление, что он дал в своей книге подробное и очень интересное их описание.

Суда строились из ели и сосны; хотя они были об одной палубе, на крупных кораблях имелось до шестидесяти кают — «и в каждой одному купцу жить хорошо». Марко впервые описал водонепроницаемые отсеки на кораблях: европейские кораблестроители средневековья, кажется, не имели о них никакого представления. В трюме больших судов устраивалось до тринадцати отсеков, сделанных из плотно пригнанных досок,

На каждом корабле служило от двухсот до трехсот моряков. Это сообщение Марко Поло вместе с другими наблюдениями путешественников той эпохи ясно говорит, что китайские суда были тогда гораздо крупнее европейских морских судов. Об этом же свидетельствуют данные Одорико де Порденоне, монаха Иордана и многих других путешественников. Описывая китайские суда, Ибн-Баттута рассказывает, что на самых крупных джонках — термин «джонка» или «гонк» был в ходу уже в те времена — находилось

Прежде чем описать долгий путь от Китая до Персии и рассказать о встреченных островах и странах, Марко посвятил целую главу Японии. Сам он там не бывал, и его описание Японии, которую он называет Сипанго (или Чипингу) представляет собой смешение реальных фактов и вымысла — останавливаться на этом здесь нет нужды. Достаточно сказать, что Марко помещает Японские острова на 1500 миль от азиатского материка. «Жители белы». У них множество золота, даже крыши царского дворца покрыты золотом, полы в нем выложены тоже чистым золотом в два пальца толщины. Там обилие жемчуга, розового и белого, — когда хоронят покойника, в рот ему кладут жемчужину. Такие рассказы Марко Поло воспламеняли дух Колумба: книгу Марко он брал с собой в свое первое великое плавание, книга дошла до нас, на ее полях имеется много собственноручных заметок Колумба. Ошибочно указанные венецианским путешественником расстояния, конечно, сбивали Колумба во всех его расчетах и предположениях относительно местоположения островов и длины пути к ним.

За фантастическим описанием жителей Японских островов следует беглый рассказ о попытках Хубилая завоевать Японию: снаряжено было несколько экспедиций, подготовка к последней из них оборвалась со смертью великого хана[83]. В свой рассказ о поражении монголов Марко вновь вставляет абзац, где описывает чудо. В руки монголов будто бы попалось несколько японцев, которых было невозможно ни сразить, ни поранить даже мечом, так как их защищали некие драгоценные камни, вставленные в правую руку «между мясом и кожею». Эти «дьявольским искусством заколдованные камни» защищали их и от смерти и от раны, нанесенной железом. Тем не менее, пишет Марко, камни не избавили японцев от гибели, ибо «велели тогда [монгольские] князья перебить их палицами». О подобном поверии рассказывает и монах Одорико: на индийских островах (Борнео?), говорит он, среди камышей на земле разыскивают некие камни. «И они наносят своим сыновьям глубокие раны в руку, и в раны вкладывают эти камни… и благодаря силе этих камней… они знают, что железо не может причинить им вреда». Свой рассказ о японцах Марко заключает восхитительной подробностью: какой-то японец, захватив в плен врага, пригласил к себе в дом друзей и угостил их вареным мясом пленника — «самой лучшей едой».

Первая страна, которую Марко описывает после рассказа об отплытии из Китая — царство Чампа [Чамбо] в Индокитае; царство это платило дань великому хану. Марко указывает, что в Чампе он был в 1285 году (в некоторых рукописях даются другие годы, от 1275 до 1288). Марко убедился, что в царстве Чампа действует сеньеральное право «первой ночи», это пресловутое установление феодальной Европы, которое так высмеяли в своей комедии «Местный обычай» Бомонт и Флетчер.

Во время своего прежнего путешествия в эту страну Марко узнал, что у царя Чампы было триста двадцать шесть детей, из них более полутораста взрослых мужчин, способных владеть оружием. Такое свидетельство подтверждает и Одорико де Порденоне, который, приехав в эту страну, слышал, что у здешнего царя двести детей и четырнадцать тысяч слонов. Столь громадное количество детей не является, особенно для Азии, чем-то необычным. Известно, что у одного персидского шаха, который царствовал не так давно, насчитывалось около трех тысяч детей. У китайского императора Канси было двадцать четыре сына, а император Цяньлун[84] отрекся от престола в пользу своего пятнадцатого сына.

Нет необходимости задерживаться на том, что пишет Марко о Яве и других островах и землях, которые он видел на пути к Суматре. На этом острове — Марко называет его «Малой Явой» — суда, с которыми он плыл, подолгу стояли в различных портах. Суматре у Марко посвящено несколько страниц. Марко пишет, что он побывал в шести царствах из восьми, составлявших весь остров.

Прежде всего Марко был чрезвычайно поражен тем обстоятельством, что Суматра лежит столь далеко на юг, что Полярная звезда там «совсем невидима, ни мало, ни много». Марко узнал, что жители царства Ферлек (Перлак) обращены «в мухаммедову веру» и что среди них есть немало людоедов. У некоторых горных племен на Суматре людоедство существует и поныне[85]. В Бассе (Пасен)[86] внимание Марко в особенности привлек зверь единорог: он описывает его столь точно, что, должно быть, видел его своими глазами; хотя Марко называет зверя «единорогом», на Суматре он встречается только о двух рогах. Марко уверяет читателей, что животное это отнюдь не похоже на того единорога, который, как гласит средневековая легенда, способен подчиниться девственнице.

Затем Марко сердито отчитывает арабских и иных торговцев, обманывавших жителей Европы, продавая им засушенные обезьяньи тела в качестве мумий неких «маленьких людей». Марко в гневе своем описывает даже способ, которым изготовляют такие «мумии».

Описав царство Басман [Песанган], Марко переходит к царству Суматра — название это ко всему острову тогда не применялось. Марко сообщает, что суда Хубилая из-за непогоды и неблагоприятных ветров задержались тут на пять месяцев. Марко и его спутники, защищаясь от местных людоедов, построили здесь пять бревенчатых «башен», окруженных рвом; вся эта крепость возводилась, надо думать, под руководством самого Марко. Путники отсиживались в своем убежище до тех пор, пока не сменился ветер и не позволил им плыть дальше. Марко наблюдал тут, как готовят пальмовое вино, как используют кокосовые орехи для еды и питья.

Марко подробно описывает отвратительные обычаи людоедов в царстве Дагройан[87], затем рассказывает о «хвостатых людях» в царстве Ламбри[88]. Возможно, что в данном случае он имел в виду орангутангов. Поскольку легенды о хвостатых людях существовали у всех народов от Китая до Англии, разбирать этот вопрос едва ли стоит. Гораздо важнее описание того, как там возделывается саговая пальма и как производится саговая мука. Марко сообщает, что он не только ел лепешки, приготовленные из саго, но и привез муку в Венецию.

Наконец, корабли отчалили от Малой Явы и прошли близ Андаманских островов, у жителей которых, по словам Марко, были собачьи головы и лица, — здесь тоже бытовало людоедство. От Андаманских островов флотилия пошла к Цейлону, здесь была сделана высадка, и Марко видел «самый красивый в свете рубин». История этого рубина была известна в средние века на всем Востоке. Монах Иордан, побывавший в Восточной Азии в 1321–1324 годах, рассказывает о двух рубинах, принадлежавших царю Цейлона: «Один из них он носит на шее, а другой [держит] в руке, которой утирает себе губы и бороду. [Рубин] этот в длину больше, чем в ширину, и когда царь держит его в руке, концы рубина рукой не закрываются». Китайский монах Сюань Цзан (602–664) писал, что на крыше пагоды Священного зуба Будды на Цейлоне была стрела с камнем огромной ценности, который назывался «падмараджа» — рубин. Этот драгоценный камень, рассказывает китаец, постоянно излучал яркое сияние. Тот, кто днем или ночью смотрел на него издали, принимал его за сверкающую звезду. Следует также вспомнить, что когда Синдбад Мореход в свое шестое плавание посетил Сарандиб (Цейлон), здешний царь подарил ему рубиновую чашу в пядь вышиной, инкрустированную изнутри драгоценным жемчугом.

От Цейлона корабли поплыли к Индии, впервые причалив к индийской земле у Малабарского (юго-западного) берега. Здесь Марко видел и подробно описал лов жемчуга[89]. За шестьсот пятьдесят лет, прошедших с той поры, способы добычи жемчуга, надо полагать, почти не изменились. Марко описал и индийских князей, и их слуг и свиту, жен и наложниц, описал обычай сожжения покойников, обычай самосожжения вдовы вместе с телом мужа, обычай, по которому приговоренный к смерти убивает себя кривым ножом с двумя рукоятками, отметил почитание коровы, запрет есть говядину, — множество обычаев описал Марко с самыми любопытными подробностями, и все это представляет тем больший интерес, что немало этих обычаев, целиком или частично, держатся в разных областях Индии по сие время.

Среди всех рассказов об индийцах нет-нет, да и проглянут следы собственных приключений Марко. Весьма любопытна его заметка о поручительстве: «Вина не пьют многие, а кто пьет или по морю плавает, порукою быть не может; кто в море ушел, говорят они, тот отчаянный».

Для изучения средневековых обычаев в Южной Индии очень ценны записи Марко о различных суевериях, о танцовщицах, храмовых «невестах» и о многом другом — сведения эти сохранились лишь в рукописи Зелады. Так, например, любопытная страница отведена описанию того, как индийцы умилостивляют рассерженных богов:

От глаз господина Марко не укрывалось ничего.

Но хотя у венецианца был действительно острый взгляд и немалая прозорливость, таинственные легенды и басни вводили в заблуждение иногда и его: примером служит объяснение Марко, почему у жителей южной Индии темная кожа. Он категорически утверждает, так гласит, по крайней мере, одна рукопись, что индийские дети рождаются светлокожими, но их тут же смазывают кунжутным маслом и они становятся si noirs comme dyables — «черными как черти».

Возвращаясь еще раз к описанию острова Цейлон, Марко довольно подробно рассказывает о жизни Будды, которого он называет Сагамони Буркан (Шакья-Муни Будда). Видимо, предание о Будде очень понравилось Марко, ибо он рассказывает о нем обстоятельно и с явным интересом. Великая сага о Шакья-Муни произвела на венецианца весьма сильное впечатление. К Будде он относится прямо-таки с нежностью и с удивительной для европейца XIII века смелостью заявляет, что «будь он [Будда] христианин, то стал бы великим святым у господа нашего Иисуса Христа», так как всю жизнь жил «честно и целомудренно». Мессер Марко не знал, что за сто лет до него Будда уже был причислен католической церковью к лику святых под именем святого Иосафата Индийского, а его день по церковному календарю приходился на 27 ноября.

Марко описывает также легендарные острова «Мужской» и «Женский». Это, вероятно, вариант древнего мифа об амазонках, более трехсот лет спустя его принял за истину и пересказал в своем «Открытии Гвианы» сэр Уолтер Рэли[90]. Благодаря такому мифу получила свое наименование река Амазонка.

Мессер Марко упоминает об амбре как об одном из продуктов этих и некоторых других островов Индийского океана. Он сообщает, что добывают амбру из желудка китов — факт, ныне подтвержденный наукой, — а его частые ссылки на амбру как на предмет торговли показывают, что амбра в его время имела немалый спрос. У нас нет свидетельств, дошедших от тех времен, чтобы этот странный патологический продукт внутренней секреции кита применялся в парфюмерии, но нам известно, что он находил себе другое применение в средние века. Китайцы называли амбру «лун-янь» — драконова слюна — и в большом количестве применяли ее в медицине, особенно для возбуждения любострастия. Применяли ее в медицине и индийцы, а Бертон открыл, что с лечебными целями, подмешивая в кофе, ею пользовались арабы африканского побережья. Средневековые арабские врачи считали амбру ценным средством при лечении сердца и прекрасной приправой к пище, а в целебные свойства амбры одно время питала глубокую веру и медицина Запада.

В главе, посвященной острову Сокотра, который, по словам Марко, находится в пятистах милях к югу от островов «Мужского» и «Женского», рукопись Зелады сохранила пространное и очень интересное описание охоты на китов в Индийском океане при помощи гарпуна. Этот средневековый способ, по всей видимости, отличается от современного лишь в каких-то малых деталях.

В повести о странствиях трех венецианцев по пути на родину известный интерес представляет собой и рассказ о том крупнейшем острове, на котором они не бывали, — о Мадагаскаре. Хотя Марко, что следует отметить особо, упомянул и описал этот остров первым из всех путешественников, рассказ его полон ошибок: они порождены, надо думать, теми слухами о Мадагаскаре, которыми он пользовался при составлении своих записок. О населении всего острова он пишет так: «Живут там сарацины, молятся Мухаммеду», упоминает львов, слонов, жирафов, верблюдов и т.д. Много приводимых им данных или неверны или являются мешаниной сведений о Мадагаскаре и прибрежных районах Африки, о которых ему также что-то рассказывали. Повествуя о Мадагаскаре, Марко упоминает «грифона» — волшебную птицу рок или рук арабских сказок «Тысячи и одной ночи», о которой говорило так много писателей средневековой Европы, Азии и Африки. Хотя рассказ Марко убеждает нас, что эту легенду, как и многие другие, он слышал из уст арабских мореходов, он совершенно серьезно пишет, будто сам великий хан посылал гонцов разузнать об этой гигантской птице. Марко, кроме того, заявляет (согласно одной венецианской рукописи), что гонцы великого хана принесли ему перо от крыла птицы рук, и торжественно свидетельствует, что он, Марко Поло, сам измерил это перо — оно оказалось в девяносто пядей длины, а ствол его в окружности был равен двум ладоням. Что за предмет измерял своими руками Марко при дворе хана Хубилая — этого мы, вероятно, никогда не узнаем. Быть может, это было животное из той же породы, что и так возмущавшие его мумии карликов с Малайских островов.

Описав Мадагаскар и его чудеса, путешественник рассказывает о Занзибаре — острове, на котором он, по всей видимости, не бывал. Остров этот являлся и является поныне важнейшим центром торговли слоновой костью. Африканских негров Марко описывает столь живо, что он, несомненно, встречал их в своих странствиях:

Прощаясь с Занзибаром, наш путешественник дает самое натуралистическое, забавное и вместе с тем ошибочное описание случки слонов, рассказывает, как применяют слонов на войне, как туземцы, прежде чем ехать на них в бой, поят их вином.

Марко сознавал, что его обзор виденных им стран носит слишком беглый характер и не может ответить на все вопросы. Он писал: «Рассказывали мы по правде о самых прекрасных странах, царствах и островах; но всей правды об островах Индии никто в свете не расскажет».

После Занзибара Марко описывает Абиссинию, которая названа у него частью «Средней Индии». Такая путаница при описании Северо-Восточной Африки является обычной, начиная со времен классической древности вплоть до тех пор, пока эти страны не были, наконец, исследованы и нанесены на карту.

Рассказывая об Абиссинии, Марко бегло упоминает «больших страусов, не меньше осла», не выразив при этом никакого удивления. Видимо, венецианцы тех времен были хорошо знакомы с этой птицей или же Марко видел ее так часто, что не считал нужным описывать подробно.

Путешествие близилось к концу, и третья часть книги заканчивается общим очерком Адена и южных районов Аравийского полуострова. Заключительные заметки, посвященные путешествию, состоят из очень краткого дополнительного описания Ормуза, того самого персидского порта, который так не понравился Поло и так их разочаровал на пути в Китай. Затем следует четвертая часть книги; начинается она такими словами, имеющимися в нескольких латинских рукописях XIV века: «Теперь я коснусь некоторых благородных и чудесных земель и областей, расположенных далеко на севере, о которых, краткости ради, я ничего не сказал выше, в первой части книги, где о них следовало рассказывать».

Первые страницы этой части книги посвящены малоизвестным войнам татар — страницы эти не делают книгу интересней и никак не освещают ни личность Марко, ни виденные им страны. За описанием татарских войн идет описание России и Сибири. Хотя нет буквально никаких данных о том, что Марко был в России, глава, посвященная этой стране, полна подробностей, частью верных, частью совершенно ошибочных. Значительный кусок этого описания до недавней находки рукописи Зелады был неизвестен. Этот отрывок, включая скабрезный рассказ, недостойный Марко Поло, содержит некоторые интересные сведения об обычаях русских в эпоху средневековья. Вслед за рассказом о России несколько страниц книги опять говорят о давно забытых войнах татар, затем повесть Марко по всем рукописям неожиданно обрывается; исключение составляет лишь одна старинная тосканская рукопись, в которой имеется дополнительная страничка, написанная, возможно, каким-нибудь неизвестным нам переводчиком. Она гласит следующее:

Так кончается рассказ Марко Поло о его трансазиатском путешествии, рассказ о народах и землях, которые он видел или о которых он слышал у африканского побережья.

Все наши сведения о том, как экспедиция, с которой ехали Поло, прибыла в Персию и что случилось с венецианцами после этого, основаны на кратких и чрезвычайно скупых вводных главах книги Марко; дополнительные данные приходится выискивать, где только можно. Марко пишет: «Скажу вам, что они плыли по Индийскому морю полных осьмнадцать месяцев, прежде чем прибыли туда, куда направлялись...» Весь путь из Китая занял два с половиной года. Путешественники немало страдали от противных ветров, болезней и других бед и напастей, о которых Марко по своему обыкновению умалчивает. В тот момент, когда корабли отплывали из Китая, на них находилось шестьсот пассажиров, не считая несколько сот матросов. Когда же флотилия добралась до персидского порта Ормуз, из пассажиров уцелело лишь восемнадцать человек — остальные погибли. А из трех персидских послов, которым пришлось так долго странствовать и самоотверженно перенести столько лишений, чтобы доставить своему повелителю невесту, — из трех послов трудности плавания вынес только один.

Высадка в Ормузе ничем не напоминала те дни, когда венецианцы, стремясь добраться до Китая, по каким-то неведомым причинам отказались от мысли плыть из Ормуза на корабле. Теперь, когда Поло приехали в качестве послов великого хана, они взирали на город гораздо радостнее. Они любовались множеством кораблей, которые нагружались и разгружались у причалов Ормуза — тут были китайские джонки, персидские корабли всех типов и размеров, быстрые суда арабов — арабы постепенно захватывали в свои руки все морские торговые перевозки между Красным морем и китайскими берегами.

На улицах Ормуза толкались толпы людей, съехавшихся со всей Азии, кое-где мелькали даже лица генуэзцев, пизанцев и венецианцев. Здесь звучал любой восточный язык — персидский, арабский, индийский, китайский; Ормуз, расположенный тогда еще на материке и переживавший последние годы своей славы, был в ту пору одним из самых оживленных морских торговых портов, через которые шла торговля между Европой и Индией. На пристанях, у причалов, на повозках, которые, скрипя, медленно двигались по жарким и пыльным узеньким улочкам, идущим к берегу моря, громоздились груды индийских и левантийских товаров. Тут были пряности и наркотики, перец и финики, изюм и сера, мускатный орех и гвоздика, корица и имбирь, сандаловое дерево и шафран, сахар и рис. На базарах было полно мускуса, ревеня, росного ладана, бирюзы, изумрудов, рубинов, сапфиров, аметистов, топазов, гиацинтов, цирконов, фарфора, ртути. Шла бойкая торговля парчой и шелком, киноварью и розовым маслом, жемчугом и хризолитом. Из рук в руки переходили пышные хлопчатобумажные ткани и чудесное газовое полотно, инкрустированные золотом и серебром кинжалы, ножи, мечи. А над толпами, над улицами и базарами стояла едкая пыль, шел острый запах распаренных зноем человеческих тел, запах животных, мусорных куч, требухи — тот самый запах, который неотъемлем от любого восточного базара; кто побывал там хоть раз, никогда не забудет этот запах, страннику же он всякий раз навевает тоску по родине.

С каким интересом, должно быть, смотрел Марко Поло на эти толпы: тут и персы, красивые, белокожие, тучные, разнаряженные, и их прелестные черноглазые женщины, и арабы из пустынь, с гор Йемена, они смуглы, худощавы и подвижны, высокого роста, с орлиным носом, с пронзительным взглядом; немало из них гордо носит зеленый тюрбан хаджи — знак того, что они совершили паломничество в Мекку. Тут были люди всех цветов кожи — рослые абиссинцы, египетские копты, съехавшиеся из разных стран евреи, индусы (все со знаками своей касты), сыны далеких степей монголы и — Марко видел в них что-то родное — узкоглазые китайцы. Здесь толкались моряки, побывавшие во всех портах, от Кантона до Александрии, бродили рабы, воины, водоносы, продавцы фруктов, купцы.

Наших путешественников встретил военный эскорт — воины были одеты в длинные хлопчатые рубахи, перехваченные в талии плотным поясом, а вооружены кинжалами, ножами и короткими увесистыми мечами. Щиты у них были большие, круглые, а мощные тюркские луки из твердого дерева для прочности выложены роговыми полосками. Одни держали в руках жезлы, другие — боевые топорики, — и жезлы и боевые топорики инкрустированы эмалью. Это было пышное зрелище, и впервые после отплытия из Зайтона, когда их провожала там почетная стража великого хана, Поло почувствовали себя словно бы дома.

В Ормузе венецианцы узнали о многих событиях, которые произошли за те годы, пока их не было в Европе. Они очень огорчились, услышав, что в те дни, когда они еще только собирались отплыть из Китая, умер властитель Персии Аргун, тот самый Аргун, что направил к своему родичу Хубилаю трех послов за невестой. Кокечин лишилась таким образом своего нареченного жениха, и расстроенные венецианцы не знали, что с ней делать.

Страной теперь правил брат Аргуна Гайхату, он был регентом при молодом сыне Аргуна Газане, невзрачном на вид юноше, обладавшем, однако, недюжинным умом и энергией. Старшины экспедиции, прибывшей из далекого Катая, представились правителю страны и рассказали о своих странствиях. После торжественного приема и обычного для Востока утомительного обмена любезностями Гайхату приказал венецианцам доставить Кокечин Газану, который в тот момент командовал войском, охранявшим проходы на границе Хоросана. Привезенная из Китая невеста годилась в жены Газану гораздо больше, чем его отцу. Видимо, они понравились друг другу, ибо вскоре у них состоялась свадьба[91].

В связи с этой историей надо сказать, что в двух старейших рукописях книги Марко Поло имеется весьма любопытная дополнительная запись. В ней говорится (во всей остальной книге об этом нет ни слова), что венецианцы везли еще, кроме Кокечин, и некую дочь царя Манзи (может быть, дочь покоренного Сунского императора), которую тоже благополучно доставили в Персию. Возможно, что эта девушка была послана дополнительно тоже в качестве жены хана Аргуна. О ее дальнейшей судьбе мы ничего не знаем.

Здесь и обрываются у Марко эти скудные и скупые, бесстрастные страницы, повествующие о долгом и многотрудном путешествии, где было, надо полагать, немало бед, опасностей, кораблекрушений, где люди страдали от голода, жажды, зноя, от нападений диких и враждебных племен. Такого сжатого и бесстрастного рассказа о столь опасном плавании и путешествий мы не знаем во всей истории исследований Земли.

Описание труднейшего путешествия со всеми его опасностями и превратностями занимает лишь несколько страничек и выдержано в том спокойном, эпическом, лишенном всяких эмоций тоне, который так характерен для Марко, когда заходит речь о его личных делах. «Et que vous en diroie?» — «Что же вам еще сказать?» — этим своим неизменным восклицанием заканчивает Марко рассказ о путешествии, отчет о котором у других путешественников составил бы объемистый том, пересыпанный местоимением «я».

Благополучно доставив госпожу Кокечин ее будущему супругу Газану, венецианцы возвратились ко двору Гайхату, который, вероятно, был тогда в Тебризе. Тебриз находился как раз на пути к дому, и уставшие после долгого плавания венецианцы были рады отдохнуть в этом сравнительно благоустроенном и спокойном городе. Нам неизвестно, почему они задержались, прожив в Тебризе целых девять месяцев. Может быть, их по каким-то соображениям государственного порядка не отпускал Гайхату. Возможно, что они поджидали какие-либо отставшие суда, где были их товары или слуги. Не исключено, что из-за каких-нибудь военных действий караванный путь оказался закрытым и ехать было нельзя. Может быть, путешественники ждали писем из Венеции или других мест или болели. А может быть, все трое задерживались здесь по торговым соображениям: или представился случай округлить капиталы, чем пренебречь было невозможно, или требовалось обратить громоздкий товар во что-то такое, что было легче перевезти и укрыть от грабителей. Чтобы объяснить задержку венецианцев в Тебризе, можно брать любую из этих причин, ибо истинной причины мы не знаем и едва ли когда-нибудь будем знать.

До нас дошло, однако, известие, отражающее жизнь Поло в Тебризе. Из завещания мессера Маффео мы знаем, что пока Поло жили в Тебризе, там умер слуга Маффео Маркето, вручивший своему хозяину некую сумму денег с тем, чтобы тот привез эти деньги в Венецию и отдал их частью его внебрачному сыну Майсо, а частью матери Майсо — Юсе.

Наконец Поло решили трогаться в путь и предстали перед Гайхату, чтобы попрощаться с ним. В благодарность за великие услуги, оказанные венецианцами, правитель выдал им «четыре охранные золотые дощечки» — две из них были украшены изображением кречетов, на одной был выгравирован лев, а четвертая — чистая. Дощечки были «в локоть длины и в пять пальцев ширины, весом от двадцати четырех до тридцати двух унций каждая». Ценность этих дощечек для венецианцев заключалась отнюдь не в золоте; выгравированные на них надписи предупреждали всех подданных хана, «что властью вечного бога имя великого хана должно почитаться и восславляться на многие годы и что каждый, кто не будет повиноваться, подлежит казни, а его имущество — конфискации и что, сверх того, этим трем послам следует оказывать почет и всяческие услуги во всех землях и странах, как если бы это был сам хан собственной персоной, что они освобождаются от всяких платежей и что им следует давать лошадей и столько проводников, сколько потребуется».

Охранные дощечки сослужили Поло неоценимую службу, ибо, как отмечает Марко, «по всей стране их встречали очень гостеприимно, снабжали лошадьми и всем прочим, что требовалось в пути. Кроме того, им давали и конных провожатых, иногда их было больше двухсот»; провожатые охраняли путников там, где им могла грозить опасность. Это было тем более необходимо, что власть Гайхату признавалась далеко не во всей Персии и для безопасности купцов и их спутников в пути часто требовалась сильная охрана.

Вполне возможно, что именно здесь, в пути, венецианцы и получили известие о том, что их великий друг хан Хубилай, властитель всех татар, «ушел из этой жизни». Эта черная весть лишила их всякой надежды на возвращение в татарские земли. Она весьма расстроила и огорчила венецианцев — ведь всемогущий хан был их неизменным покровителем начиная с того самого дня, как они, много лет назад, попали в его владения. На службе у него они разбогатели, щедрой рукой он сыпал на них и почести и отличия. Но испытывая чувство горя, они и радовались и поздравляли себя с тем, что избежали гибели, которая грозила бы им, останься они при дворе великого хана дольше. Благосклонная судьба не отвернулась от них и на этот раз, она умудрилась вновь спасти им и жизнь и имущество в тот момент, когда они уже оставили всякую надежду добраться до родных краев[92].

К сирийскому побережью, где венецианцы предполагали сесть на корабль и плыть в Италию, караванной дорогой ехать было нельзя из-за постоянных военных раздоров между Персией и Египтом. Пробираться к портам Сирии напрямик было бы безумием: ими владел в тот момент египетский султан Поло избрали хорошо объезженный караванный путь, идущий гораздо севернее. В результате Марко заехал в совершенно новые для него земли, описание которых составило в его книге несколько интересных глав. Караван медленно двигался к Понту Эвксинскому [Черному морю], каждый День венецианцы смотрели на места исторических сражений, где сталкивались силы древних империй, на развалины давно погибнувших городов. Тоска и желание поскорей оказаться на родине все сильней тревожили венецианцев: они ехали по стране, которая навевала им — в особенности Никколо и Маффео — воспоминания о давнем и родном. Здесь, вблизи Понта Эвксинского, с тех пор как человек появился на земле и начал бороться, Восток вечно вступал в соприкосновение с Западом, и они почти незаметно переходили друг в друга.

Хотя Марко, наверное, никогда не слыхал о Ксенофонте и знаменитом походе десяти тысяч, караван Поло шел именно по тем местам, где проходили и древнегреческие наемники, шел с тою же самой целью — как можно скорее, оставшись в живых, добраться до родины. И хотя ни Марко, ни его спутники, завидев с горных вершин Черное море, не кричали «таласса! таласса!» («море! море!») — они, конечно, испытывали необыкновенное волнение: они почувствовали наконец, что родина — а они не ступали на родную землю уже двадцать пять лет с лишним, — что родина уже близка.

Но вот, после долгих и тяжелых дней, «они по милости божьей добрались до Трапезунда [Трабзона]», древнегреческой колонии на Понте Эвксинском, где семнадцать столетий до того дал отдых своему измученному войску Ксенофонт. Трапезунд гораздо больше напоминал венецианцам Европу, чем любой город, в каких они до сих пор оказывались. Трапезунд был раскинут на плоскогорье около моря, стена на византийский манер окружала и весь город и прилегающие к нему склоны гор, кругом благоухали сады, окрестности были чудесны. В свое время в этом городе жили, скрывшись после изгнания их из Константинополя войсками Балдуина и Дандоло, греческие императоры, они опекали город и во время посещения его Поло. Своим союзникам генуэзцам они отвели в Трапезунде специальный квартал и огромный замок с высокими стенами, генуэзцы играли здесь главнейшую роль в торговле. И хотя властителями Трапезунда являлись греки, в нем было множество турок, турецкое влияние чувствовалось всюду — и в нравах и обычаях населения и в его одежде. Даже у воинов императора были турецкие щиты, турецкие луки, турецкие мечи и, по примеру оттоманов, короткие стремена у седел.

В Трапезунде пока еще жили и вели торговлю и венецианцы; на главной торговой улице, широкой полосой опоясывавшей город с моря, Поло встречали их немало. От них наши путешественники узнали, что произошло в Европе и Леванте с тех пор, как они в 1271 году поехали искать счастья в далеком Китае. Тут же, на улицах Трапезунда, Поло знакомились с последними политическими событиями и положением торговых дел.

Надо полагать, что Поло жили в Трапезунде или в прилегающих к нему черноморских местах изрядное время, так как Марко хорошо изучил этот край и описал его в своей книге. Венецианцы задержались здесь или из-за торговых дел, или в ожидании корабля, а может быть, и по соображениям политического характера — относительно этого мы опять-таки можем только строить предположения и догадки. В Трапезунде Поло, очевидно, пережили серьезные волнения, связанные с потерей крупной суммы денег. В своем повествовании Марко ничего не рассказывает об этом, но мы получаем сведения из неожиданного источника — завещания его дяди Маффео.

Следует вспомнить, что недолговечная Латинская империя в Константинополе была основана Балдуином с помощью венецианцев, а разгромили ее греки в союзе с Генуей — самым могущественным и самым ненавистным торговым соперником Венеции в Восточном Средиземноморье. Теперь влияние генуэзцев ширилось и крепло во всех левантийских портах; с венецианцами, дела которых принимали плохой оборот, генуэзцы и греки обращались, надо думать, очень сурово, хотя и не суровее, чем венецианцы обращались в былые времена с теми же генуэзцами, пизанцами или купцами Амальфи[93]. Может быть, именно в этой враждебности, которую питали по отношению к венецианцам греки и генуэзцы, и кроются причины несчастья, обрушившегося на Поло. В завещании господина Маффео, датированном 6 февраля 1310 года (Марко являлся одним из душеприказчиков), говорится, что он, господин Маффео,

Так завещание Маффео, написанное пятнадцать лет спустя после возвращения путешественников в Венецию и изученное совсем недавно, бросает дополнительный свет на жизнь Поло, о которой мы знаем еще очень мало.

Из Трапезунда в Константинополь путешественники ехали морем. После короткой остановки в столице Византии, где граждане Венеции уже утратили прежнее влияние, которым они пользовались в те дни, когда здесь тридцать пять лет назад жили братья Поло, вновь последовала посадка на корабль; вместе с путешественниками были погружены их товары, слуги и большое число рабов. Наступил последний этап многотрудного путешествия, начавшегося в 1271 году, и Поло теряли терпение и нервничали, если происходила какая-нибудь задержка или дул неблагоприятный ветер, замедлявший ход корабля. Вот недолгая стоянка в венецианском торговом порту Негропонте, на Эвбее, вот истомившиеся путешественники проплывают мимо опоясанных белою лентою пены зеленых Эгейских островов, огибают скалистые берега Греческого полуострова и добираются до Корфу, вот корабль еще круче поворачивает на север и уже рассекает своим килем воды родимой Адриатики.

Наконец наступил долгожданный час прибытия. Перед взорами путешественников была родная земля, Венеция, о которой они так долго мечтали, воспоминания о которой согревали им сердца во время холодных бессонных ночей, проведенных под незнакомыми яркими звездами, среди чуждых людей. Окутанная золотой дымкой воспоминаний родная Венеция, ставшая в долгой разлуке еще более милой и прекрасной. Вскормивший их город, в котором они родились и сделали первые в жизни шаги, их колыбель, Венеция. Это она вставала перед ними, словно драгоценный камень, оправленный сияющим морем, по-прежнему величаво-гордая, с бесчисленными дворцами и башнями, с горящими в лучах жаркого солнца куполами собора святого Марка, с будто плывущей по воде где-то за Лидо церковью Сан-Джорджо, с устремленной к самому небу Кампанилой, с далекими бледно-голубыми линиями гор на севере. Вот путешественники уже и в гавани; все стало различимо, все четко. Город, как всегда, жил своей беспокойной жизнью. Плыли туда и сюда корабли — они то причаливали к набережной, то уходили, нагруженные тяжелой кладью, предназначенной для дальних стран, то, словно в предчувствии дороги, нетерпеливо раскачивались на своих якорях. В гавани сновали все те же лодки и гондолы, они то и дело выплывали из каналов и уходили туда; привычные запахи щекотали ноздри; мягкий ветерок доносил знакомые певучие голоса и крики. Поло казалось, что за долгие годы Венеция должна была как-то измениться. Но она была все та же — та же тугая гроздь сияющих островов, та же голубизна и дымчатое серебро — прежняя соблазнительно-прекрасная невеста Адриатики, устами дожа каждый год клянущаяся ей в верности, еще хранящая власть над морем и сердцами своих сынов.

Лишь сейчас путешественники почувствовали: они ждали изменений в облике Венеции потому, что изменились сами. С того дня, когда они ловили прощальным взором быстро исчезающий за чертой северного горизонта абрис недостроенной Кампанилы, прошла целая четверть столетия. Никколо и Маффео стали стариками. С горечью они должны были признать это, исподтишка разглядывая друг друга. В сорокалетнего, вечно занятого, рассудительного мужчину превратился и Марко, он раздался в кости и немного отяжелел; печаль проглядывала в его взорах, он был старше и мудрее своих столь бурно прожитых лет. Ему дано было увидеть то, что выпадает на долю немногих, а теперь он чужеземцем возвращался в родные края, в город своего детства. Сверстники, наверное, совсем его позабыли — много ли из наших приятелей, когда нам пятнадцать лет, бывают друзьями, когда нам сорок? Настоящие его друзья, друзья молодости и зрелых лет, были далеко-далеко, за тысячи миль отсюда, говорили на чужих языках, жили особой, не похожей на здешнюю жизнью. И мужчины и женщины, влиявшие на его судьбу, на его взгляды и действия, стали теперь для него лишь призраками былого. Ныне он разлучен с ними навсегда; возврата к прошлому не было.

Перед этим великим городом, горделиво рисовавшемся на фоне лазурного неба, Марко испытывал даже страх. Венеция была для него такой же чужой, как и далекие, чужие страны. Он был оторван от Венеции и земляков-венецианцев с самого детства, на родном языке объяснялся с сильным акцентом — долгие годы ему приходилось говорить даже с дядей и отцом только по-татарски, — Венецию он воспринимал почти как иноземный город, вроде Ханбалыка, когда, на заре своей жизни, он впервые въезжал, озирая высокие стены и укрепления, в его ворота. Смутное чувство горечи и протеста шевелилось в душе Марко: приезд в Венецию означал для него начало новой жизни, жизни среди незнакомых людей, обычаи и образ мыслей которых были ему уже совершенно чужды. Внутренний голос, возможно, предупреждал его, что над лучшими его годами опустился занавес, что предстоит вечер, что вслед за приливом скоро наступит отлив. Разве легко и просто в сорок лет начать жизнь сызнова, после долгих странствий по безграничным просторам земли осесть в этом городе на морском берегу, навсегда распроститься с яркими картинами средневекового Востока, где у тебя были свои дорогие воспоминания и когда-то была, вероятно, любовь? Именно такие раздумья и такие сомнения одолевали Марко, когда он стоял на носу корабля и смотрел, как уплывает назад Лидо, как падает наконец у причала якорь.

Труднейшее, самое долгое в истории человечества путешествие было окончено. И как только якорь корабля с плеском погрузился, упав в прибрежный венецианский ил, ворота азиатской жизни для Марко навсегда захлопнулись, как захлопывались ворота Ханбалыка, едва звук барабанов возвещал наступление ночи. И подобно тому как монгольские стражи в Хан-балыке изнутри запирали городские ворота, так навек был заперт для Марко мир его юношеских мечтаний, ставший потом, когда он вырос, реальным его миром, а теперь вновь обратившийся в мечту, но на этот раз уже безвозвратно. Трудно сказать, что было сильнее — радость ли Марко по поводу того, что он благополучно, сохранив все свои богатства, доплыл до Венеции, или щемящая грусть о тех странах, которые он оставил на Дальнем Востоке вместе со своей молодостью.

Итак, «они благополучно возвратились в Венецию с великими богатствами и почетной свитой. Это было в 1295 году, благодаря создателю, который довел их до дому живыми и уберег от многих опасностей».

История, в строгом смысле этого слова, не сохранила нам каких-либо сведений о приезде Поло в Венецию, об их встрече с родными и знакомыми. Однако в старинных преданиях, а также в заметках издателей и комментаторов имеются кое-какие любопытные подробности — удивительная повесть о венецианских странниках становится от этого еще более красочной. Если все это даже и вымышлено, что ж, как сказал Джордано Бруно, se non è vero, è ben trovato[96]. А возможно, что это так и было, — кто знает? Скептик далеко не столь счастлив и мудр, как тот, кто принимает известие на веру, хорошо сознавая при этом, что доказательств, правда это или неправда, не существует.

В сопровождении своих слуг и невольников, которые несли весь багаж и товары, наши путешественники сошли с корабля и ступили на камни родимого города. В ту же минуту, вероятно, они вспомнили старинную венецианскую поговорку: «Остерегайся в Венеции трех вещей: скользких каменных ступеней, священников и женщин легкого поведения». За долгие дни плавания ноги у них словно отнялись и с трудом сгибались, мостовая на глазах опускалась и поднималась, будто палуба идущего по морю судна. Вот перед ними столь не похожая на китайскую лодочку гондола — и они уже плывут, направляясь к дому, по темным каналам, ныряют под низенькие мосты: как отличались эти мосты от тех причудливых сооружений, которые перекинуты через каналы и речки Сучжоу и пышного Кинсая! Разве могли они смотреть на Венецию, поминутно не сравнивая ее с живущими в их памяти картинами Катая? Разве они в силах забыть вошедший у них в плоть и кровь многокрасочный Восток? И эти воспоминания, эти призраки былого — разве они не будут постоянно преследовать их?

Вот они уже и добрались до своего отчего дома, который стоял, как пишет Рамузио,

Они постучали в дверь — кто-то уже сказал им, что в их дом въехали и преспокойно там живут родственники. Дверь открылась, но их не узнали. Путешественники уехали из Венеции почти двадцать шесть лет назад, и хотя смутные слухи об их странствиях сначала, может быть, и доходили до Венеции, с годами здесь все пришли к убеждению, что Поло уже нет в живых.

Уверить своих родичей в том, что они, Поло, все-таки живы, оказалось почти невозможно. Время, тревоги и перенесенные испытания изменили путешественников до неузнаваемости. «Что-то татарское сквозило и в их внешности и в их речи; говорить по-венециански они почти разучились. Одежда на них была истрепанная, грубая, татарского покроя». Обитатели дома Поло отказывались верить, что эти грубые на вид люди, нисколько не похожие на красивых, изысканно одетых купцов, отплывших в 1271 году из Венеции в Акру, — те самые братья — мессер Никколо и мессер Маффео Поло и сын Никколо Марко. Они так грязны, так бедно одеты — было бы безрассудно верить им на слово. Среди домочадцев, разглядывавших у порога пришельцев, был, надо думать, и юный Маффео, единокровный брат Марко. Они никогда не видели друг друга, Марко даже не знал о его существовании. Маффео, как и сам Марко, родился после того, как их отец уже уехал из Венеции. Расспросы и сомнения наконец кончились, дверь распахнулась, и трое путешественников вошли в свой собственный дом.

«Что же вам еще сказать?» Ведь предания о появлении Поло в Венеции напоминают сказки из «Тысячи и одной ночи».

Из поколения в поколение передавалась легенда о том, что жалкая, рваная одежда мессера Маффео сильно раздражала его весьма опрятную жену, которой все же пришлось признать и принять своего супруга. Несмотря на то, что Маффео явно дорожил своими татарскими лохмотьями и берег их точно какую-то драгоценность, жене они внушали отвращение, и она отдала их нищему, подошедшему к двери попросить милостыню. А когда в тот же день вечером мессер Маффео спросил свое дорожное одеяние — а нужно сказать, что там были зашиты все его бриллианты, — жена призналась, что она отдала эти тряпки какому-то нищему. Мессер Маффео пришел в страшную ярость. Он, словно одержимый, рвал волосы на голове, бил в грудь кулаками и часами бегал по комнате, размышляя, как бы ему вернуть свои богатства. И он придумал, как это сделать. Рано утром он был уже у моста Риальто — в самом оживленном месте Венеции, где при большом терпении можно было дождаться и увидеть кого угодно. Мессер Маффео прихватил с собой волчок и, сев в угол, стал запускать его, словно с ума спятил. Все, кто тут был, спрашивали его: «Что ты делаешь и зачем?», а он в ответ только повторял, как безумный, всегда одно и то же: «Бог захочет, и он придет». И эти его слова стали передавать из уст в уста по всей Венеции — на каналах, и на рынках, и в церквах, — везде, где только собирались люди и судачили между собой. Ибо сплетни и пересуды венецианцы любили издавна, пошушукаться было первым удовольствием всех праздношатающихся. Посмотреть на дурня Маффео, сидевшего у Риальто, люди приходили со всего города. Но мессер Маффео не был дурнем. На третий день взглянуть на помешанного человека, который сидит и крутит волчок, пришел тот нищий, которому жена мессера Маффео подала милостыню, и на нем было то самое татарское платье! С криком торжества вскочил мессер Маффео на ноги, схватил беднягу нищего и отнял у него платье — все сокровища были там в целости и сохранности. И тогда венецианцы убедились, что мессер Маффео не безумец, а опытный человек, способный на большую хитрость.

Из всех занимательных рассказов о возвращении Поло в Венецию наибольшей известностью пользуется тот, который так прекрасно передает Рамузио. В предисловии к венецианскому изданию книги Марко Поло, датированном 7 июля 1553 года, Рамузио указывает, что это предание поведал ему

Столь солидно защитив свое доброе имя от обвинений в вымысле или преувеличениях, Рамузио излагает предание, как он его слышал.

Родичи путешественников все еще с сомнением раздумывали, кто же именно приехал к ним, но даже и удостоверившись в том, что эти обносившиеся и огрубелые люди — истинные Поло, помыкали ими и стыдились их. Видя это, братья Маффео и Никколо вместе с Марко составили план, каким образом раз и навсегда доказать родне, кто они такие, и в то же время завоевать «почет» (то есть видное положение) во всем городе, удивив своих сограждан.

Поло разослали родственникам — надо думать, самым знатным и богатым — приглашения, прося их приехать в дом трех возвратившихся путешественников на пир. К пиру Поло готовились весьма старательно и обставили его богато, «наилучшим образом и с большой пышностью в своем доме». В назначенный час каналы около дома Поло были полны гондол, в которых прибыли разнаряженные гости. Всех их приняли как подобает и рассадили по местам. Гости сгорали от любопытства: вдруг Поло начнут показывать свои какие-нибудь драгоценные товары, привезенные из дальних стран, а то и, почем знать, преподнесут всем по хорошему подарку? Можно не сомневаться, что всякий почитал за долг поздороваться и приветствовать путешественников, пока те стояли в большом зале, встречая входящих гостей. А потом Поло куда-то исчезли.

Когда подошло время садиться за стол, все три Поло явились из своей комнаты в длинных атласных мантиях малинового цвета — мантии, по тогдашнему венецианскому обычаю, спускались до полу. Когда подали душистую воду для полоскания рук и все гости сидели за столом на своих местах, мессер Никколо, мессер Маффео и мессер Марко опять встали, покинули гостей и переоделись в другие, камчатные мантии, тоже малинового цвета, и вышли в них к столу. Затем к ужасу гостей — какое бессмысленное расточительство, когда рядом столько заслуживающих внимания родственников! — хозяева приказали, чтобы только что снятые атласные мантии были разрезаны на куски, а куски эти розданы слугам. И приказ этот был тотчас же исполнен.

Спустя некоторое время, когда гости уже истребили яства, от которых ломился стол, побросали кости на пол, вытерли о чудесную скатерть руки и изрядно выпили, Поло вновь встали и ушли в другую комнату. Через минуту они возвратились, одетые уже в бархатные мантии малинового цвета. Сев на свои места, они приказали внести камчатные мантии, изрезать их у всех на глазах и куски раздать слугам. Родственники даже начали роптать и многозначительно переглядываться — в этом родственники везде и всегда одинаковы, — но приказ был вновь исполнен, все слуги получили по куску дорогой ткани.

Пир продолжался, но гости теперь только и думали, что же будет дальше. Раздался гул голосов: они, это они! Эти богачи, за несколько часов выбросившие целое состояние, не кто иной, как давно пропадавшие их родственники! Никаких сомнений быть не может. Гости убедились во всем сами, теперь они уже обращались к хозяевам, называя их по имени, и начали вспоминать былые времена. Поло улыбались себе в бороды, сохраняя важность, и ничего не отвечали. Пиршество подходило к концу, наступил черед ставить на стол сласти и пирожное. Хозяева снова удалились в соседнюю комнату. Здесь они сняли бархатные мантии и вышли одетыми так же, как были одеты и гости. Снова было приказано изрезать и раздать по куску дорогие бархатные мантии и снова приказ был исполнен. «Это так изумило [всех] гостей, что они были поражены словно громом». Затем слугам сказали, чтобы они, забрав свои трофеи, покинули пиршественный зал.

Как только слуги удалились и за ними закрыли двери, мессер Марко поднялся из-за стола и вышел в соседнюю комнату. Он быстро вернулся оттуда, держа в руках ту самую грязную и истрепанную одежду, в которой путешественники были в день приезда в Венецию и в которой стучались в дверь своего дома. Гости затаили дыхание и гадали про себя, что еще выдумают эти чудаки Поло. А они тут же схватили острые ножи и, не говоря ни слова, принялись пороть свои грязные одеяния по всем швам

Блеск и сияние драгоценных каменьев, щедрым потоком сыпавшихся на стол, так ошарашил гостей, что они почти лишились рассудка. Конец всего этого рассказа звучит у мессера Джованни Батиста Рамузио саркастически; автор, по-видимому, обладал редкостным чувством юмора и хорошо понимал человеческие слабости. Вот что он пишет:

Когда венецианцы осознали, насколько в действительности богаты были три вернувшихся из дальних странствий купца, они стали наперебой предлагать им разные почетные титулы и общественные посты. Маффео, — Рамузио считает его старшим братом, — они дали весьма высокую должность судьи. Какой пост получил Никколо, мы не знаем. Что касается Марко, то есть свидетельство, что «все юноши каждодневно ходили к мессеру Марко, человеку очаровательному и доброму, и беседовали с ним, расспрашивая о Катае и великом хане, а он отвечал с такой любезностью, что все чувствовали себя по отношению к нему в известной мере обязанными».

Однако прошло немного времени, и весь этот шум, волнение и пересуды по поводу возвращения Поло и необыкновенного пира, который они задали, мало-помалу стали утихать. Венецианцы с головой окунулись в свои дела, и сейчас уже никто не толкал соседа локтем в бок, не шептался и не показывал пальцем, если Поло появлялись на мосту или плыли в гондоле. Венецианская жизнь вошла в свои привычные берега.

Какие-то перемены, хотя и постепенные, в городе все же происходили, и перемен было немало. Землетрясение разрушило чьи-то дома, на их месте возводились новые; вызванное чрезвычайно сильными ветрами наводнение тоже попортило много построек, и их надо было ремонтировать и переделывать. Кампанилу на Пьяцце все еще достраивали, и она становилась выше и выше. Собор святого Марка снаружи был прежним, но внутри его появились новые, сияющие золотом и яркими красками мозаики.

Когда Марко был мальчиком, собор святого Марка казался ему огромным, чудесным, самым дивным в мире. Теперь в его глазах это была приземистая церковь, убранная с безвкусной роскошью, где нельзя было помолиться в тишине и покое. Он вспоминал высокие своды сумрачных, прохладных буддийских храмов, погруженных в глубокую тишину: звон далекого колокола делал ее еще более умиротворенной. В воображении он снова шагал по крутым извилистым тропинкам далеко в горы, где шептались вековые деревья и струились быстрые ручьи, — там, в благостной тишине, было святилище даосцев. Опять он входил в храм Конфуция в далеком Ханбалыке. Хотя это был сравнительно новый храм — сколько раз он глядел, как работают мастера, возводя стены и кровли этого храма, когда его несли в паланкине во дворец или из дворца, — он во всем походил на сотни храмов в других городах. Эти храмы укрыты за оградами, где привольно растет трава, где причудливо переплетаются узловатые, усеянные вороньими гнездами ветви столетних деревьев, где не слышно надоедливого уличного шума, где таинственное оцепенение нарушает лишь дымок курений, ленивыми струями плывущий вверх, тая в бледном голубоватом сумраке, окутывающем стены, на которых виднеется почерневшее золото надписей, — там, в этих храмах, где царит священная тишина и покой и взору предстают только плиты с высеченными на них словами Великого Мудреца и его учеников, — как часто в былые дни стоял там Марко. Там, в языческих святилищах далекой страны, за громадными пустынями и горами Азии, его душа обретала глубокий покой и всепроницающий, сладостный мир. А здесь, в церкви его отцов и дедов, шумели, толкались, суетились, тут стучали молотки мастеровых, болтали дети, сплетничали бездельники в то самое время, когда в многочисленных храмах служили молебствия. Как можно было здесь, в прославленном соборе святого Марка, и сосредоточиться и найти тихую минуту, чтобы заглянуть себе в душу?

Пьяцца, которая мальчишке Марко некогда казалась столь просторной, теперь тоже сократилась и сжалась — гигантские площади и дворы монгольского владыки были куда больше. Марко нередко приходилось взбираться по крупным ступеням Башни Колокола и Башни Барабана в столице Хубилая. С башен он видел перед собою великое множество сверкающих черепицей, вогнутых по углам крыш, видел огромные парки и сады Ханбалыка: откуда-то из-за этих кровель и парков солнце всходило и за них же опускалось по вечерам. Какой маленькой казалась ему теперь Венеция — всего лишь горстка строений, окруженных морем.

Перестанет ли когда-нибудь тревожить душу Марко былое, исчезнут ли эти призраки, всюду витавшие над ним и лишившие его счастья здесь, на родине, где все должно быть для него полным радости? Марко прожил в Восточной Азии слишком долго. И хотя он, надо думать, отчетливо не сознавал этого, прошлому возврата не могло быть. Старую Венецию, Венецию его детских лет ему уже не вернуть. Трещина ушла чересчур глубоко, разлука была чересчур долга. И никогда уже не суждено Марко примирить и сомкнуть в единое целое две его разные жизни, никогда не стать таким же венецианцем, как и его земляки. К сердцу и разуму Марко протягивал свои нежные, но сильные руки повелитель Восток — не слушать его было нельзя, как нельзя ни забыть, ни отринуть: слишком хмельны, слишком могучи были его чары.

Ночами Марко одиноко бродил по улицам и смотрел на плывущую в небе, славно фонарь, луну, на серебряные и золотые звезды. Они напоминали ему веселый, красочный праздник фонарей в Катае. А когда море было спокойно и черно, как бархат, отблески звезд на воде походили на светляки, горевшие на камфарных деревьях у далеких храмов; в Китае Марко не раз видел, как таких светляков жаркими летними ночами мальчишки носят в коробках. Когда же оконные стекла и гладь каналов рябил дождь, он нашептывал о дождях в Ханчжоу: там, точно дымкой, сетью струй затянуты и тоненькие ивы, и сливы, и высокий бамбук, жизнь там в такие часы прекрасна; укрывшись в саду под скалой, сидишь весь день со старыми друзьями и пьешь чай. Минутами чудилось, что перед глазами уже не венецианские каналы, а каналы Сучжоу — мосты выгибали спину, стаями плыли лодки, плотно прижимаясь друг к другу.

Венеция казалась Марко раздетой — в ней не было стен, которые окружали бы ее, укрывая ее красоту от чужих взоров. В Китае все жили за стенами, дома там не теснили друг друга, там всегда был простор — в Венеции, напротив, земли не хватало, каждый фут старались занять для жилья или торговли.

Несмотря на поражение, понесенное Венецианской республикой в Константинополе в 1261 году, ее территория расширилась, а правительство республики, к тому времени несколько преобразованное, по-прежнему активно действовало в Восточном Средиземноморье — оно то вело мелкие войны, то натравливало друг на друга соседей и всюду заключало договоры о торговле и дружбе.

Во времена своего детства Марко никогда не видел золотых монет, но пока он был на Востоке, Венеция, в гордыне своей, решила изготовлять дукаты из чистого золота: их чеканили в Дзекке — венецианском монетном дворе. Золотые дукаты быстро получили распространение во всех восточных странах и стали играть там роль стандартной монеты; на Востоке же они были прозваны «дзекинами». И хотя такая монета уже исчезла, слово продолжает жить: «цехин» знают все языки. Само слово «Дзекка» свидетельствует о давних и долгих торговых связях Венеции с Востоком, ибо венецианцы заимствовали слово для наименования своего монетного двора у арабов: арабское «sikkah» значит «штамп» или «печать».

Венеция расширяла торговлю и с Западом. Войны европейских принцев и королей, забитость народа, презрение знати к любому роду занятий, кроме военного дела, — все это давало в руки венецианских судовладельцев и купцов, соперничавших только с генуэзцами и тосканцами, большие возможности. Торговать с феодалами Запада приходилось необычным способом, так как они без колебания хватали и грабили, где только могли. Купцам постоянно требовалась большая охрана. Чтобы графы и бароны — лучшие клиенты венецианцев — были в добром расположении духа, венецианские купцы брали в свои торговые путешествия труппы музыкантов, клоунов, акробатов, а также везли редких зверей и с их помощью забавляли сеньоров, с которыми заключали сделки или по землям которых хотели спокойно проехать. Венецианцы забирались всюду. Они прошли весь Дунай, от устья до истоков. Венецианские корабли можно было видеть во всех портах Атлантики, от юга до крайнего севера. Венеция была связана торговыми договорами с Марселем, Антверпеном, Лондоном и другими городами и везла туда на продажу свои товары. Любопытно, что во времена Марко Поло одна из статей этих договоров освобождала дожа ото всех поборов и налогов на те товары, которыми он торговал. В эпоху, когда вельможи и короли презирали торговлю, глава величайшей торговой империи открыто пользовался своим высоким положением, чтобы набить себе кошелек.

Стараясь завязать торговые связи всюду, Венеция не забыла даже неверных, которые разоряли прибрежные христианские города в Азии. Венецианцы дошли до того, что все письменные соглашения с сарацинами начинали со следующей фразы: «Именем Господа и Магомета». Рим решил, что это уже явный грех, и в 1307 году папа Климент V запретил всякую торговлю с мусульманами. Буллу Климента игнорировали, но она привела к неожиданным результатам. Немало венецианских купцов, умирая, стали каяться в нарушении этого запрета; нередко каялись потому, что в противном случае духовник не соглашался отпустить грехи. Чтобы умереть с миром, грешник обычно завещал свое имущество церкви, «и таким образом менее чем через пятнадцать лет апостольское казначейство стало кредитором всего купечества в самом богатом городе на свете».

Жизнь в Венеции била ключом. Спрос на ее товары за границей рос, возникало множество ремесленных мастерских, привозили мастеров из других стран, огромной мастерской стала по сути вся Венеция. Уже названия венецианских улиц говорят о разнообразнейших занятиях жителей. Своей собственной рабочей силой Венеция обойтись не могла; Далмация поставляла и ей самой и ее колониям воинов, матросами на бесчисленных венецианских кораблях были уроженцы островов. Марко тщетно разыскивал в Венеции стеклодувные мастерские, которые его так занимали в детстве. Отстав в своем развитии от общего прогресса, они захирели и по приказу Большого совета были переведены на остров Мурано, за венецианской лагуной.

Мало-помалу Марко осознал, что если он хочет спокойствия души, то от мысли вновь ехать в чужие страны он должен отказаться. А здесь ему оставалось пока одно удовольствие: прогуливаться по набережным и площадям да глядеть на шумные стаи голубей у собора святого Марка, вспоминая, как он выпускал в Ханбалыке из своего окна таких же вот голубей, только с подвязанными к перьям маленькими свистульками, которые во время полета издавали чудесные звуки. Его земляки и не слыхали о всяких тонкостях, которые он познал в бытность в Китае, но он должен был применяться не к своим привычкам и взглядам, а к привычкам и взглядам земляков. Постепенно он окунался в венецианскую жизнь и начинал что-то делать. Уходить на покой было рано, а возвращению в Левант не благоприятствовала обстановка. Начиная с 1291 года, когда сарацины наголову разбили христиан под Акрой, торговля в восточном углу Средиземноморья становилась все более затруднительной. Но Марко был не из тех людей, которые могут сидеть сложа руки, безучастно ко всему окружающему. Скоро он, по-прежнему оставаясь богатым холостяком, был уже занят по горло — покупал и продавал, осматривал и оценивал товары и на складах и на набережных.

Мессер Марко Поло только начал приноравливаться к венецианской жизни, а с моря и с суши уже докатывались зловещие громы войны. С тех пор как Генуя помогла грекам вырвать из рук неудачливого Балдуина Константинополь, враждебные отношения между двумя итальянскими городами-соперниками, грозя бедой, приобретали все большую остроту. Теперь спор должен был решиться.

Венеция и Генуя враждовали уже десятки лет. Их разделяло расстояние лишь в несколько сот миль итальянской земли, но первостепенное значение морской торговли в жизни и Венеции и Генуи, а также непререкаемая решимость того и другого города стать главенствующей державой в Восточном Средиземноморье, делали долгий мир между ними невозможным. Центр интересов обоих городов лежал на Востоке, от прочных торговых связей с Левантом зависело все их благополучие, их жизнь. Интересы соперников сталкивались всюду. И тот и другой город были изолированы от всей остальной Италии: Венецию отрезали от нее лагуны, Геную — горы; внутренние итальянские дела и распри городов-государств имели значение для них лишь в той мере, в какой затрагивали их интересы.

Взаимная ревность и ненависть между Генуей и Венецией стала особенно сильной после захвата греками и их союзниками генуэзцами Константинополя. Торговая конкуренция, стремление обоих городов захватить контроль над рынками Восточного Средиземноморья были, очевидно, уже неустранимы и могли вылиться только в войну, в которой один противник неизбежно должен был разбить другого. Все самым несчастным образом как бы повторяло былую торговую войну и трагическую схватку Рима и Карфагена, происходившую здесь же, на Средиземном море, около пятнадцати столетий назад.

Когда латиняне и их союзники проиграли Константинополь, император Михаил Палеолог имел неосторожность подарить генуэзцам дворец Пантократора — бывшую резиденцию венецианских представителей в Константинополе.

Для венецианцев это явилось прямым оскорблением: дворец был расположен даже не в генуэзском квартале. А генуэзцы, желая поиздеваться над венецианцами, аккуратно разобрали весь дворец до основания и увезли его красный камень в Геную, где он пошел на строительство палаццо дель Капитане (ныне палаццо Сан-Джорджо), который тогда воздвигали. Генуэзцы могли теперь постоянно похваляться перед венецианцами этим трофеем своей победы — коммунальным дворцом, украшенным львиными головами, некогда изваянными для гордой константинопольской твердыни венецианцев; эти львиные лики, как и почти семь веков назад, взирают на Геную и поныне.

Бесчисленные ссоры и обиды все время приводили то к мелким стычкам венецианцев с генуэзцами при встречах на Востоке, то даже к морским сражениям, в которых чаще побеждали венецианцы. Решительного исхода борьбы такие стычки дать не могли, в конечном счете они только истощали силы противников. Поло знали об этих постоянных раздорах Венеции и Генуи еще в Китае: им рассказывали об этом те путешественники с Запада, которые время от времени морем или сушей попадали в Китай. Заезжая по пути на родину в левантийские города, Поло убеждались во враждебности генуэзцев в любом генуэзском подворье и, как было сказано, во время остановки в Трапезунде сами оказались, вероятно, жертвой нападения или интриг генуэзцев.

В 1291 году сарацины захватили Акру. Отношения между Венецией и Генуей, и без того напряженные, обострились до крайности; после падения Акры Венеция заключила с мусульманами договор, давший ей исключительное право получать вооруженную охрану для христиан-паломников, которые всё шли в Палестину к святым местам. Этот договор, ожививший расстроенные торговые дела Венеции на Востоке, привел генуэзцев в ярость. В отместку за него они стали уговаривать греческого императора совершенно изгнать венецианцев из Дарданелл. Этого венецианцы уже стерпеть не могли, они начали спешно готовить военные галеры.

7 октября 1294 года венецианский военный флот под командованием Марко Базеджо вышел в море. Близ Лаяса (Ладжаццо), на южном побережье Малой Азии, Базеджо (встретил флот генуэзцев (им командовал Никколо Спинола) и немедленно напал на него. Из рыцарских побуждений венецианцы решили не пускать на суда генуэзцев брандеры и в результате этой ошибки были разбиты наголову, потеряв двадцать пять галер и множество людей, включая самого Базеджо.

Окрыленные победой, генуэзцы подготовили еще больший флот; передают, что в него входило сто девяносто пять военных кораблей с командой в сорок пять тысяч человек; флот возглавлял Уберто Дориа. Флот этот устремился прежде всего к Криту, захватил и сжег там Канею. Вскоре после приезда Поло в Венецию у моста Риальто обсуждали новую тревожную весть: генуэзцы заставили греческого императора Андроника посадить в тюрьму Марко Бембо, венецианского старейшину (bailo) в Константинополе, и всех живших там венецианцев. Несчастные пленники были выданы генуэзцам. Генуэзцы сбросили Бембо с крыши, а потом казнили остальных венецианцев, всех до единого. Эта весть облетела Венецию с молниеносной быстротой: надо было немедля предпринять какой-то решительный шаг, с тем чтобы восстановить престиж венецианцев на Востоке и спасти свою распадающуюся торговую империю.

Не теряя ни минуты, в море вышел Роджерио Морозини, его сорок военных галер соединились с другими двадцатью галерами, уже находившимися в левантийских водах. Морозини смело вошел в Дарданеллы, доплыл до Босфора, сжег все генуэзские и греческие корабли, какие ему попались, разгромил генуэзский квартал в Константинополе, напал на поселение генуэзцев близ Смирны и с торжеством возвратился в Венецию. Другой флотоводец, Джованни Соранцо, вышел в Черное море, разрушил генуэзскую крепость Каффу в Крыму и истребил все генуэзские суда, какие здесь были. Византийские хронисты той поры горько сетуют на жестокость и алчность Морозини и других венецианских военачальников. Но война была всегда войной, а в средние века жестокость победителей по отношению к побежденным не знала границ. Например, когда греки и генуэзцы захватили в 1262 году венецианский флот, греческий император приказал ослепить всех пленных — и этот приказ был исполнен! Кроме того (хотя данные хроник тех времен и перепутаны), венецианцы, вероятно, считали, что их действия являются лишь справедливым возмездием за убийство Бембо и других своих соотечественников в Константинополе.

Везде, где только собирались венецианцы, — у Риальто, на площадях, в церкви, в тавернах, на набережных, — везде был шум и волнение. В Венецию не приходило ни одного судна, будь то парусное или весельное, которое не привозило бы новых вестей о стычках на суше или на море. Ненависть между двумя городами разгоралась все более. Корабли уже не осмеливались выходить в море без конвоя, и венецианцы все яснее осознавали, что никакие перемирия с Генуей не помогут, что неизбежна схватка не на жизнь, а на смерть. Каждый день облетали Венецию слухи о новых поражениях, о новых несчастьях. Вечных разговоров о купле и продаже уже не было, все почувствовали, что Венеция в беде, что на карту поставлено само ее существование. Надвигались решающие дни. Граждане гордой Царицы Адриатики, стиснув зубы, энергично взялись за дело. Арсенал гудел, как встревоженный улей. Изо всех сил трудился каждый кузнец, каждый оружейник, каждый судостроитель. Собирали продовольствие и военное снаряжение, вся Венеция говорила только о войне, о смертельной войне с ненавистными генуэзцами.

Несмотря на то что мессер Марко был венецианцем, все эти события мало его трогали и были далеки от его интересов и стремлений. Война не представляла для него ничего нового. За долгие годы, проведенные в Азии, он видел и внезапную смерть, и битвы, и осады, видел всеобщую кровавую резню, погромы и грабежи, — лихорадочные усилия земляков его почти не волновали; из последующего станет ясно, что он с головой был поглощен тогда своими личными делами. По-видимому, жизнь на Риальто и в своем собственном доме скоро наскучила Марко, и он мечтал о какой-нибудь перемене. Снова и снова рассказывал он повесть о своих скитаниях. Не раз он показывал гостям и свои диковины — и шерсть яка, и саговую муку, и «засушенную голову и ноги (кабарги), мускус в мускусном пузыре» и многое другое. Свободные часы он заполнял тем, что старался вырастить растения, семена которых привез из путешествия. Дело не клеилось, и он печально признавался в этом, говоря о бразильском дереве («саппан», колючее дерево, дает красную краску): «Скажу вам по правде, что мы привезли эти семена в Венецию и посадили их в землю; и, сказать вам, они даже не взошли. Это потому, что здесь холодно».

Скоро все эти развлечения потеряли в его глазах всякий интерес, венецианские торговые и общественные дела казались ему все скучнее. Ему уже приелась однообразная жизнь у каналов и лагун, сделки с мелкими торговцами, убогие разговоры о местных событиях и семейных скандалах. Он все больше и больше раздумывал и мечтал о былой привольной жизни в тех странах, где восходит солнце.

По каким-то неведомым нам причинам Марко не женился по приезде в Венецию, хотя ему давно уже перевалило за сорок. Может быть, в далеком Катае у него осталась жена или красивая, с миндалевидными глазами, возлюбленная. Мы знаем, что отец Марко отнюдь не чурался женщин на Дальнем Востоке: когда в 1295 году трое путешественников возвратились в Венецию, с ними было два внебрачных сына Никколо — Стефано и Джованнино. Что же касается самого Марко, то о его любовных делах мы ничего не знаем, в книге его об этом нет ни малейших намеков. Ведь, в конце концов, Марко составлял описание стран Азии, а не автобиографию. Жил он в Венеции, согласно имеющимся записям о роде Поло, с отцом, мачехой и единокровными братьями.

После того как венецианцы вдоволь наслушались Марко, им стали надоедать и его воспоминания и его постоянные разговоры о том, с каким размахом идет жизнь на Востоке и как велики его богатства, если сравнить это с серой жизнью Венеции и ее скудеющими богатствами. Венеция — если говорить об одном свободном населении — была не так уж многолюдна, и скоро о приключениях Марко прекрасно знал весь город из конца в конец. И вот люди начали избегать его — ведь иначе придется выслушать еще одну небылицу о Востоке. Многие земляки Марко не скрывали своего скептического отношения к его рассказам, считая, что по большей части он, обладая на редкость богатым воображением, все измышляет.

Для Марко оставался один выход — действовать и действовать, заглушив таким образом свои думы. Ощущать, как под тобой вздымается палуба корабля, вдыхать соленый воздух муссона, с утра до вечера сидеть на верблюде или ослике, править полудиким монгольским конем, грезить, чувствуя мерное покачивание паланкина, спать в открытой степи прямо под звездами, когда тебе и глаза и ноздри щиплет дымок от костра, где горит сухой коровий помет, наблюдать многоцветный калейдоскоп китайской жизни, быть придворным у самого могучего в мире государя, наслаждаться роскошью и почестями, которые оказывают его высоким слугам, — вот какие мечты и желания не оставляли Марко ни днем, ни ночью.

Родичам Марко и его знакомцам на Риальто и площади святого Марка все это казалось и странным и смешным. Они не могли понять, почему безразличен Марко к борьбе Венеции с Генуей, почему он всегда заговаривает об одном и том же, как только вокруг него собираются люди. Но разве они что-нибудь знали о захватывающих приключениях на суше и на море, разве они понимали, как волнуют кровь далекие зовы, — они, всю жизнь прожившие на узеньких извилистых каналах, в угрюмых, высоких домах старой Венеции? При мысли о том, что он может бежать от этой невыносимо скучной жизни и вновь окунуться в пучину опасностей и приключений, которые с ранней юности стали его стихией, Марко прямо-таки ликовал — перед ним после унылых сумерек вновь засиял бы дневной свет.

И вот он уже готовит торговое плавание и в намеченное время выходит в море, на этот раз один, без отца и дяди, оставшихся в Венеции. Когда его вооруженная галера миновала ивняковую изгородь, защищавшую набережные Венеции от разрушительных волн прибоя, Марко почувствовал себя наконец самим собой, прежним Марко Поло. Опять он плывет в открытое море, опять будет торговать, встречать новых, незнакомых людей, искать новые земли, идти навстречу новым приключениям, которые так радовали его сердце. Марко был из тех людей, вся жизнь которых — поиски неведомого. И сами эти поиски куда важнее для них, чем результаты поисков.

Но счастливая звезда, хранившая Марко все его двадцать шесть лет странствий по Азии, увы, сразу изменила ему, как только он вышел в море. Его новое странствие не сулило ему ни богатств, ни новых почестей, хотя в конечном итоге, когда его уже давно не было в живых, оно принесло ему бессмертную славу.

В море было множество генуэзских судов — генуэзские военные галеры нападали на любой корабль, идущий под венецианским флагом, а вооруженные суда генуэзских купцов готовы были, при удобном случае, наброситься на каждое судно, какое можно было захватить и ограбить.

Источники почти не освещают тот период жизни Марко Поло, который начался после его возвращения на родину в 1295 году и закончился катастрофой — генуэзским пленом. Но несколько скудных заметок об этом событии, при всей их загадочности, представляют для нас огромный интерес: здесь мы лицом к лицу поставлены перед одной из нераскрытых тайн жизни и деятельности мессера Марко Поло. Мы располагаем двумя весьма несхожими версиями о том, когда и где попал Марко в руки генуэзцев; и из этих двух версий мы должны выбрать какую-нибудь одну.

В малоизвестной латинской хронике «Imago Mundi», написанной современником Марко, доминиканским монахом Якопо д’Аккви, есть несколько строк о нашем путешественнике. Монах рассказывает:

С другой стороны, в предисловии к книге Марко Поло, написанном в 1553 году, то есть когда после интересующих нас событий прошло более двухсот пятидесяти лет, Рамузио говорит, что господин Марко Поло был назначен sopracomito, то есть командиром, одной из галер флотилии, возглавляемой Андреа Дандоло, и что в 1298 году он отплыл вместе с Дандоло бить генуэзцев. Венецианская флотилия и флотилия генуэзцев, пишет Рамузио, встретились около далматинского острова Курцола [Корчула], в день Богоматери Сентябрьской (7 сентября) завязали бой и

Ни в одном источнике, восходящем ко времени жизни Марко, таких сведений нет.

Возникает вопрос: какая из этих двух версий верна? Версию Рамузио, после появления его предисловия, принимали все историки Венеции без исключения, хотя подтверждений этой версии нет никаких. Надо, однако, сказать, что француз Полей Пари, писавший в середине XIX века, осторожно замечает, что генуэзцы держали Марко Поло в плену по неизвестным причинам. Другой французский биограф, Шарль Виктор Ланглуа, признавал в 1921 году лишь следующее: «Вполне законно будет допустить [курсив автора], что господин Марко, по возрасту еще обязанный нести военную службу, попал в плен в этом переполохе».

Решать данный вопрос следует исходя из известных нам фактов и тех выводов, которые из этих фактов логически вытекают.

Допустим, что добрый монах Якопо напутал в своей хронике с битвой при Лаясе. Битва при Лаясе на самом деле произошла 22 мая 1294 года и, как нам известно, венецианцы в ней были разбиты наголову. Но Марко не мог участвовать в этой битве, так как он вместе с отцом и дядей был тогда лишь на пути в Венецию, куда они приехали в 1295 году. Более того, если битва, в которой Марко попал в плен, произошла при папе Бонифации VIII, то это не могло быть в 1294 году, так как Бонифация избрали папой 24 декабря 1294 года, а на папский престол он был возведен лишь в начале 1295 года. И однако, как вполне справедливо отметил выдающийся итальянский переводчик и издатель книги Марко Поло Луиджи Бенедетто, это сообщение Якопо д’Аккви игнорировать отнюдь не следует. Надо сопоставить его и с заявлением Рамузио, который пишет, что Марко отплыл с флотом non molti mesi dapoi che furono giunti a Venetia (не много месяцев после того, как они приехали в Венецию). Это заявление не вяжется с данными самого же Рамузио о том, что Марко попал в плен под Курцолой, ибо отрезок времени с неведомого дня 1295 года до 7 сентября 1298 года назвать «немногими месяцами», конечно, нельзя.

В свете этих скудных фактов неизбежно приходишь к двум выводам Первый вывод: Якопо было известно, что Марко попал в плен на вооруженном купеческом судне, но событие это монах отнес к более раннему времени, чем следовало, спутав какую-то незначительную стычку с более известной битвой при Лаясе. Второй вывод: Рамузио ошибается или в том случае, когда он утверждает, что битва, в которой Марко был захвачен в плен генуэзцами, произошла вскоре после его возвращения в Венецию, или тогда, когда он пишет, что Марко был ранен и увезен в Геную из-под Курцолы, — здесь Рамузио, возможно, пользуется всего лишь преданиями. В любом случае Рамузио противоречит сам себе, а если мы примем его версию о пленении Марко под Курцолой, то эта версия будет противоречить сообщению современника Марко — Якопо д’Аккви.

Разгадать эту загадку, вероятно, помогут следующие соображения. Рукописи книги Марко Поло почти единодушно говорят, что она была закончена в 1298 году. Рассказывая же о Марко и о других венецианцах, находившихся в генуэзском плену, Якопо д’Аккви сообщает: «Ibi sunt per tempora multa» — «Они находились там долгое время». Если Марко попал в плен 16 сентября 1298 года и был привезен в Геную вместе с другими пленными, захваченными под Курцолой 16 октября, то как же в том же самом году могла быть закончена его объемистая книга со всеми ее описаниями и эпизодами, да еще на чужом языке, что требовало перевода и сверки? В таком случае ему пришлось бы обдумать и полностью закончить свою книгу менее чем в два с половиной месяца. А если мы, кроме того, учтем, что, как гласят некоторые рукописи, Марко еще посылал кого-то в Венецию за своими заметками, писанными во время путешествий, чтобы включить их в книгу, то мы должны прийти к заключению, что сведения Рамузио неверны.

Поэтому нам кажутся вполне справедливыми краткие выводы, которые так умело сделал из этих фактов Моул, автор выдающегося по своему значению перевода книги мессера Марко. Мы должны здесь отказаться от версии Рамузио относительно того, когда и где попал Марко в плен к генуэзцам, хотя эта ошибочная версия имела хождение целые столетия. Марко попал в плен, вероятнее всего, в 1296 году, и попал, надо думать, во время одной из нигде не записанных стычек между вооруженными галерами Генуи и Венеции. За долгие годы ожесточенной борьбы двух городов-государств таких стычек было немало, и не приходится удивляться, если в хроники тех времен случайные и мелкие столкновения и не записывались. История тогда еще не включала Марко в число «бессмертных», поэтому нет оснований ждать, чтобы историки той поры следили за каждым шагом Марко и писали о нем. Тот факт, что Марко попал в плен, значил для его современников очень мало: ведь никто из них, если не считать одного или двух человек, ничего не рассказал о жизни путешественника вообще.

Выводы и заключения Моула представляют собой важную веху в изучении жизни Марко Поло, они послужили блестящим опровержением таких, например, взглядов, какой был высказан в 1934 году одним эрудированным специалистом по Марко Поло: «Вряд ли удастся открыть что-либо новое об этом человеке».

Повесть о Марко Поло до конца еще не рассказана. Недостающие звенья мало-помалу отыскиваются и встают на свое место. Будущие открытия дадут еще больше, и, кто знает, вдруг будут извлечены поныне неведомые документы с ценными сведениями и, может быть, даже первоначальная, написанная в генуэзской тюрьме рукопись? Как мощный сноп лучей, это осветило бы множество окутанных тьмой, до сих пор непрочитанных страниц жизни величайшего сына Венеции.

Итак, досточтимый мессер Марко, венецианский купец, некогда любимец великого хана Хубилая, оказался в плену у генуэзцев — они захватили его галеру в какой-то стычке, о которой он в своей книге ничего не сказал. Подробностей мы не знаем. Все, что нам твердо известно, сводится к следующему: Марко был увезен в Геную и оставался там в качестве пленного до подписания мира между Венецией и Генуей в мае 1299 года.

Гордая Генуя! Историки нередко обозначали ее словом «la Superba» («Великолепная»), опуская название. Читатели сразу понимали, о каком городе идет речь. Genova la Superba! Гордыня ее простиралась до того, что, как рассказано в хронике каталонца Мунтанера, писавшего в XIV веке, генуэзский флотоводец Антонио Спинола отправился в 1305 году с двумя галерами в Галлиполи и приказал знаменитой Каталонской компании «именем коммуны Генуи убираться из ее вертограда, то есть Константинопольской империи, которая является вертоградом коммуны Генуи; если же вы не уберетесь, то от имени коммуны Генуи и всех генуэзцев в мире я бросаю вам вызов».

С моря Генуя казалась одним из красивейших городов на свете. Она раскинулась у подошвы гор, ее венчала чистейшая лазурь небес с белыми, как снег, облаками; охваченная по близлежащим горным склонам широкой серовато-зеленой полосой оливковых садов, она купала свои ноги в белой пене теплых лигурийских волн — по своей красоте это была воистину достойная соперница Венеции.

У Генуи, как и у Венеции, была многовековая история: если верить местным хронистам, Генуя была старше Рима. У ее набережных некогда толпились те, кто первым повел корабли к Палестине, чтобы вырвать Святую Землю из рук сарацин. Сюда, в этот город, стремясь переправиться в Иерусалим, вышли семь тысяч детей с тринадцатилетним мальчиком во главе — крестовый поход детей, ставших жертвой смерти к работорговцев, представляет собой одну из самых трагических страниц истории. Именно Генуя дала Ричарду Английскому, прозванному Львиным Сердцем, восемьдесят галер, чтобы он вместе со своим союзником королем испанским переправился в Святую Землю. Обрадованный Ричард тогда-то и взял в качестве своего боевого клича клич генуэзцев «Vive San Zorzo!» («Да здравствует святой Георгий!») и перенес его в Англию. Об этом городе восторженно писал Петрарка: «...его башни словно угрожают небесному своду, холмы покрыты оливами и померанцами, мраморные дворцы громоздятся на вершине скал — искусство здесь победило природу». Поэт удивлялся, что в Генуе есть «мужчины и женщины, одетые поистине с королевской пышностью, что в горах и лесах царит роскошь, какой не знают королевские дворы».

В этот прекрасный город и приехал Поло, но приехал не счастливым, ищущим удовольствий гостем, не купцом-предпринимателем, гоняющимся за богатством, не гордым крестоносцем, а жалким военнопленным.

Еще издали он мог видеть, как прямо от моря взбегает вверх по горному склону город, как выгибается берег, если глянуть на запад, к Савоне. Он мог вдыхать долетавший с земли аромат цветущих деревьев и разнообразные запахи с набережных — запахи смолы, сухих водорослей и всякой всячины, которую выбрасывает на берег прибой. Он мог различить и узкие улицы, и густые черные тени на них, падавшие от высоких домов, и мелькающие яркие пятна у темных полукруглых подъездов — там шли, одетые в разноцветное платье, мужчины, женщины, дети. Но ничто не радовало Марко. Ему было стыдно. Его галера должна бы войти в гавань весело, сверкая на солнце лопастями весел, с развевающимися и плещущими по ветру флагами и длинными стягами, которые столь любили венецианцы. Он, приятель самых знатных вельмож, некогда правитель огромного города с сотнями тысяч населения, он, мессер Марко Поло венецианец, ныне был пленником генуэзцев — заклятых врагов Венеции. Чтобы еще больше унизить венецианца, победители нанесли ему последний удар — они тянули захваченную галеру к берегу «кормой вперед и со спущенными флагами».

Судно медленно двигалось мимо Старого мола — волнореза, который для защиты своего огромного флота генуэзцы строили уже в ту пору.

Тому, кто привык к тишине венецианских каналов с их проворными, легкими гондолами, набережные Генуи казались чересчур шумными и людными. Вереницы тяжелых телег принимали грузы с кораблей и с грохотом катили по грубым каменьям мостовой. Кругом раздавались крики грузчиков и матросов, бродячих торговцев и нищих, и то тут, то там, в надежде наткнуться на съедобное, рылись в пыли тощие куры.

От берега моря зигзагами поднимались вверх узкие улицы. Немало из них представляли собой крутые каменные лестницы и так петляли и изгибались, что сторонний человек, в особенности не знакомый со странным диалектом этих свирепых генуэзцев, быстро сбивался с дороги. Дома здесь были высокие, в восемь и девять этажей, улица напоминала собой как бы каньон, куда редко заглядывало солнце. Поперек улиц всюду были протянуты шесты и веревки, на них сушилось разноцветное белье. Издали, с палубы корабля, город зачаровывал своей красотою, вблизи же его дома и узенькие улочки казались безобразными: генуэзцы будто хотели загородиться от небесного света и изгнать его из своих жилищ и церквей. В синее небо, словно зловещие пальцы, вонзались башни множества дворцов-крепостей знатнейших горожан. Хотя закон 1143, а затем 1196 года строить башни выше восьмидесяти футов строго воспрещал, тем не менее они подавляли все окружающее, а некоторые с успехом соперничали даже с кафедральным собором.

Марко испытывал, должно быть, горчайшее унижение, когда ему указали его будущую тюрьму. Столь богатому и знатному пленнику, как Марко, сидеть в одной темнице с простыми венецианскими матросами и воинами не подобало. Его провели в подвальное помещение палаццо дель Капитано дель Пополо (ныне палаццо ди Сан-Джорджо) — именно это здание было построено из камня венецианского дворца, который некогда горделиво высился в Константинополе. Оно было выстроено в 1270 году монахом-цистерцианцем[97] Оливьери и находилось недалеко от пристани; в этой великолепной, увенчанной высокими зубцами квадратной громаде из красного камня и кирпича, с полукруглыми окнами и открытой аркадой было что-то причудливое, идущее от венецианской готики — может быть, на здание накладывал отпечаток материал — камни дворца Пантократора. Здание было видно отовсюду, оно стояло как огромный, неистребимый трофей генуэзцев, вырванный ими у Венеции и кознями и силой оружия. Когда Марко входил под высокие полукруглые порталы палаццо, каменные львы, некогда принадлежавшие Венеции, сардонически скалили зубы; между львиными головами висел обрывок портовой цепи города Пизы — эту цепь здесь повесили в память победы Генуи над Пизой в 1290 году, победы, означавшей конец морского могущества Пизы.

В тюрьме мессер Марко оказался не один. Тут было множество людей, взятых в плен, как и он, в стычках и сражениях. Кроме венецианцев, здесь томилось немало пизанцев, жителей Ливорно и других городов, осмелившихся бросить вызов владычеству Генуи на средиземноморских берегах. Хотя тюрьма, где сидел Марко, была уже битком набита, он видел, как мимо палаццо почти ежедневно куда-то шли и шли новые вереницы скованных за ноги пленников. Частенько дверь темницы открывалась, чтобы пропустить еще одного невольного гостя Великолепной. Поначалу заключенные понимали друг друга с большим трудом, так как в каждом городе и в каждой области был свой говор. Данте, Петрарка и Боккаччо своими кристально чистыми стихами и прозой еще не утвердили классический «итальянский» язык, и пленники, происходя из городов, часто разделенных расстоянием всего в несколько миль, смотрели друг на друга как на иностранцев. Их объединяло только общее несчастье, плохая еда, вши и блохи, теснота и тоска по дому и по свободе.

Кое-кто из заключенных бывал на юге и во Франции, умел в той или иной мере говорить по-французски — французский язык уже в те времена был и языком королевских дворов и lingua franca дипломатов. Постепенно товарищи по несчастью знакомились, рассказывали друг другу о себе, о сражениях, в которых побывали, вместе они проклинали тюрьму, тюремную пищу и воду. У некоторых завязывалась настоящая дружба: такие садились в сторонке и целый день разговаривали, вспоминая дом, жен и возлюбленных. И как в любом другом людском сборище, здесь объявлялись свои горлопаны и хвастуны, расписывающие собственные военные или любовные подвиги; и как всегда, товарищи в конце концов уличали и высмеивали их.

Вскорости Марко стал среди пленных всеобщим любимцем. Свободного времени в тюрьме было много, разговоры иссякли, постоянно обсуждать обыденные дела уже надоело. А тут среди заключенных нашелся человек, который мог часами рассказывать и рассказывать об удивительнейших приключениях. Разве он не побывал на краю света? Не видал величайшие чудеса природы? Не беседовал с государями и вельможами? Разве он не проехал по всем языческим странам и по всем морям, которые обнимают Землю? Верили ему слушатели или не верили? Dio mio! (Боже мой!) Да разве и надо было верить во все чудеса, развертывавшиеся перед их взором? Вот он говорит о стране, где живут люди-чудовища: те об одной ноге, у других голова растет прямо из груди, есть даже люди, которые носят голову подмышкой. А разве не рассказал он им о Мужском и Женском островах? Перед ним были сыны своего века: горизонт их был узок, за его пределами они почти ничего не знали, едва ли хоть кто-нибудь из них умел читать или писать, их духовной пищей с детских лет были разве только рыцарские сказания, во внутренний смысл религиозных обрядов они не проникали, они жили тяжелой жизнью, на удар отвечали ударом, их сердца согревали лишь кое-какие обманчивые убеждения — где им было воспринять хотя бы половину того, о чем повествовал Марко? Но Марко был великолепный рассказчик, его юмор ценили и люди XIII столетия, он любил непристойную шутку, у него был острый глаз на женщин, и он не стеснялся рассказывать о них все, что знал. Так узники услаждали себе жизнь рассказами путешественника, а тот мог собрать вокруг себя достаточно слушателей в любое время, когда у него было настроение говорить о своих приключениях и о далеких странах, где ему пришлось прожить так долго.

Тюремная стража тоже благоволила к Марко. Шансов на побег у заключенных почти не было, и стражники бездельничали. Не замечая ни минут, ни часов, затаив дыхание, широко раскрыв глаза, внимали они повестям Марко о долгих дорогах через горы и пустыни, о жизни в Китае, о странных обычаях кочевников-монголов. Рассказы о стране Сипангу, где крыши домов из золота, о людях страны Манзи, о пути от Зайтона к Ормузу, о госпоже Кокечин им никогда не надоедали и не приедались.

Тюремные стражи рассказывали о Марко своим начальникам, говорили о нем у себя дома, вспоминали за кувшином вина в тавернах. Мало-помалу мессер Марко — мессер Марко Мильоне, как стали называть его из-за того, что слово миллион слишком часто фигурировало в его рассказах, — получил известность по всей Генуе.

Так, говоря словами Рамузио — единственного автора, к которому мы можем прибегнуть в данном случае, —

поскольку, как это ясно, он обладал столь редкими качествами и имел за плечами удивительнейшее путешествие, поглядеть на него и поговорить с ним собирался весь город; обращались с ним не как с пленником, а как с очень дорогим другом и весьма уважаемым дворянином; к нему проявляли такое уважение и расположение, что не было часа, чтобы кто-нибудь из самых знатных жителей города не пришел поговорить с ним; для его нужд предоставлялось все, что только ему требовалось.

Трудно представить себе, что перед нами только предание или вымысел доброго Рамузио, который был влюблен в своего героя. Ведь Марко имел возможность подготовить свою книгу, он получил позволение послать кого-то к отцу в Венецию за своими заметками, его товарищу по заключению Рустичелло из Пизы — речь о Рустичелло пойдет ниже — разрешили помочь путешественнику в работе над книгой, книга стала распространяться, когда автор, по всей вероятности, еще не вышел из тюрьмы, — разве все эти факты не говорят о том, что Марко был не брошенный в темницу узник, как его часто изображали, а скорее знатный искатель приключений: ему не повезло на войне, он попал в плен, но благодаря своим талантам и «качествам» располагал в плену значительной свободой.

Хотя венецианец был говорлив и любил рассказывать о своих приключениях, хотя ему, вероятно, нравилось быть в центре внимания генуэзской знати и таким образом избегать невзгод, которые иначе могли бы выпасть на его долю, все же бесконечно рассказывать об одном и том же ему надоело и он с готовностью откликнулся на предложение записать свою повесть. Ради истины мы обязаны сослаться на одну строчку в «Prohemio primo» — предисловие Джамбаттисты Рамузио к книге Марко Поло; автор говорит, что эту строчку он нашел в раннем латинском издании книги Поло к использовал ее в своей работе. Здесь сказано, что Марко, «не желая быть праздным, пришел к убеждению, что для удовольствия читателей он должен собрать воедино все, о чем рассказывает эта книга».

Чтобы объяснить, как Рустичелло оказался в Генуе, надо обозреть историю Пизы. Пиза является одним из древнейших городов Италии. Гордящиеся своим городом жители Пизы относят ее возникновение еще к доэтрусским временам. Пиза расположена на великой Аврелиевой дороге, построенной в 241 году до нашей эры и используемой поныне. В древнеримскую эпоху Пиза была важным торговым центром. На месте пизанского кафедрального собора и кампанилы, воздвигнутых в XII веке, некогда стоял дворец Адриана. Город вырос в низкой болотистой местности у слияния рек Арно и Серкьо, от моря он находился когда-то на расстоянии двух миль. Однако береговая линия постепенно изменялась, и когда город был в зените своей славы, море ушло от него почти на пять миль. Вокруг города тянулись густые сосновые леса. Пиза рано развила прибыльную морскую торговлю, пизанские торговые колонии возникли по всему итальянскому побережью. В XI веке набеги сарацин заставили Пизу и Геную заключить союз, но после того как общий враг был разбит, раздоры между этими городами не прекращались.

Торговля морским вооружением, доходы от перевозок, освоение новых рынков все больше обогащали Пизу и укрепляли ее влияние. В ее гавань — Порто Пизано — шли всякого рода галеры, доверху нагруженные товарами Востока и Запада. Корона Пизы украшалась все новыми драгоценными жемчужинами — пизанцы овладели Балеарскими островами, Карфагеном, Эльбой и Липарскими островами, городом Палермо.

Старые городские стены Пизы уже не вмещали ее разросшегося населения, дома громоздились внутри и вне стен и заслоняли их — пришлось возвести новые, более обширные. Возникало множество прекрасных дворцов, глядевшихся в воды широкого Арно — река протекала через центр древнего города, описывая правильный полукруг. Как и в большинстве других итальянских городов, в Пизе было много высоких башен, принадлежащих враждующим знатным родам; башни грудились столь тесно, что издали город казался скопищем труб, огороженных стеной, а во времена перемирий с башни на башню перебрасывали мостики и балкончики. Четыре больших моста шли через Арно: с этими мостами связано множество событий из истории города.

Пизанцы могли гордиться многими зданиями своего города, но самым удивительным из них был Дуомо (кафедральный собор) с Баптистерием и Кампанилой. Строить Дуомо задумали в XI веке, когда Пиза достигла вершины своего морского могущества. Заложен собор был в 1063 году на окраине города, где не грозило наводнение, освятил его папа Гелазий II в 1118 году. Рядом возникло, вздымаясь на сто девяносто футов выше городской стены, гигантское полушарие Баптистерия: его начали строить в 1154 году и закончили только в 1278.

Поблизости от Дуомо находится одна из самых оригинальных построек, воздвигнутых человеком, — Падающая кампанила, прославленная по всей Италии. Ее начал строить, стремясь превзойти величественную венецианскую кампанилу святого Марка, архитектор Бонанно: он составил проект и заложил первый камень в 1174 году. Башня выросла в высоту лишь на сорок футов, как было замечено, что она медленно отклоняется от перпендикуляра из-за рыхлого грунта. Последующие три яруса архитектор выкладывал как можно ближе к центру тяжести, но все его старания были тщетны — оседание продолжалось. Бонанно прекратил работу, и до 1234 года достраивать башню никто не брался. За этот промежуток времени башня наклонилась еще сильнее, и новый архитектор, Бененато, добавил всего-навсего один ярус — четвертый. После Бененато за дело взялся еще один архитектор, но результата достиг не большего, строительство башни опять было оставлено, ее закончили только в XIV веке.

Как любили эти священные здания жители Пизы — вечерами резной беломраморный убор башни сверкал, вычерчивая линии арок и пилястр, словно кружево; длинная тень, отбрасываемая ею, делала ее похожей на гномон[98] гигантских солнечных часов. А рядом в лучах заходящего солнца горел алебастр, порфир и пышная бронза дверей Дуомо и Баптистерия. Потом все постепенно блекло, потухало, приобретая нежную серую и розовую окраску, и сливалось с лиловой дымкой, окутывавшей холмистый горизонт. Когда солнце медленно погружалось в волны у Порто Пизано, звучали басовитые голоса колоколов, призывающие к вечерне, легкий бриз впитывал в себя тонкий запах ладана, сероватые сумеречные тени становились бархатно-черными и на прекрасный город нисходил покой и мир благословенной ночи.

Монсиньор Паоло Трончи, автор знаменитой «Memorie historiche della citta di Pisa» (1682), пожалуй, не ошибся, сказав о Падающей башне: «Склонялись на ущерб судьбы города, наклонялось и строение [кампанилы] — как ветшают и рушатся огромные здания, так ветшают и рушатся республики». Ни богатства Пизы, ни ее гордость — статные мужчины и красивые женщины — ни величественные здания, ни переполненные товарами склады не уберегли ее от предназначенной участи — она стала одной из жертв той губительной вражды, которая разделяла итальянские средневековые города-государства. Судьба Пизы была решена, когда она вступила в жестокую, смертельную борьбу со своим могучим и алчным торговым соперником — Генуей Великолепной. Исход борьбы был предопределен: в конце концов Генуя развеяла древнюю славу Пизы и навязала ей позорную роль раба.

Заключительная схватка Пизы и Генуи началась в 1282 году. Целых два года войны не дали перевеса ни той, ни другой стороне. Однажды пизанский флот, воспользовавшись отсутствием неприятельских боевых галер, вошел в генуэзскую гавань и в насмешку осыпал город дождем стрел с серебряными наконечниками. В 1283 году генуэзцы выиграли две морские битвы. Пизанцы не отчаивались и вооружались с еще большей энергией. Услышав, что пизанцы сформировали галерный флот под командованием Уголино делла Герардеска, генуэзцы на ста тридцати кораблях вошли в пизанские воды. Командовал генуэзскими силами Уберто Дориа, отпрыск одного из знатнейших родов Генуи. 6 августа 1284 года архиепископ Пизы Руджиеро взошел на галеру, чтобы испросить флоту божьего благословенья. В этот момент упал в Арно тяжелый чугунный шар, увенчанный серебряным крестом, — эмблема республики. Такое дурное предзнаменование «поразило ужасом сердца всех, словно это было указанием, что всевышний не желает оказать помощи [флоту]». Однако чугунный шар выловили из воды и снова водрузили на скипетр — архиепископ совершил молебствие, и люди вновь приободрились. Под громкие крики пизанские суда — их было всего восемьдесят три — спустились по Арно в море и неподалеку от островка Мелория атаковали генуэзцев. Победителями в бою оказались генуэзцы: они захватили сорок пизанских галер, несколько тысяч пизанских моряков перебили, а тысяч десять-пятнадцать увезли в качестве пленных в Геную.

В «Пизанских анналах» (XVII век), написанных Паоло Трончи, рассказ о битве заканчивается такими горькими словами: «Нет сомнения, что город потерял почти всю свою знать и храбрейших воинов; именно при этих обстоятельствах родилась пословица: «Che vuol veder Pisa, vada à Genova!» («Кто хочет видеть Пизу, пусть едет в Геную!»)... и в городе не было дома, где бы не горевали и не печалились».

В старинной, переплетенной в пергамент рукописи хрониста Лодовико Антонио Муратори есть скорбный рассказ о том, что произошло вслед за битвой. На дурной средневековой латыни хронист повествует, как в генуэзские тюрьмы приходило с мольбами множество женщин из Пизы:

у одной здесь был муж, у другой сын, брат или иной близкий человек. И когда эти женщины спрашивали о них тюремную стражу, в ответ им говорили «Вчера было тридцать покойников, а сегодня сорок; мы их кинули в море, так мы каждый день пизанцев выбрасываем». Слыша такие вещи о своих дорогих людях и будучи не в силах разыскать их, женщины впадали с горя в оцепенение и от боли в сердце едва не теряли сознание. Потом, чуть придя в себя, они царапали ногтями лица, рвали на голове волосы и громко вопили. Ибо пизанцы гибли в темницах от плохой пищи и голода, нужды и нищеты, печали и горя.

О битве при Мелории высечена надпись и на старом мраморе фасада генуэзской церкви Сан-Маттео, где покоятся многие члены рода Дориа. Эти до странности испорченные, со многими сокращениями, латинские слова можно еще прочесть: они говорят о торжестве Генуи и о выпавших на долю пизанцев унижениях.

На этих же старых камнях рассказано и о разгроме Порто Пизано объединенными силами Генуи и Лукки: «В год 1290, в десятый день сентября, Кондрадус Ауриа [Коррадо Дориа], капитан и адмирал республики Генуи, захватил и разрушил Порто Пизано». Это поражение означало конец Пизы как морской державы. В качестве трофея победители увезли из Пизы портовую цепь; обрывки этой цепи, желая закрепить память о победе навсегда, они развесили на лучших зданиях Великолепной.

О человеке, который помог Марко Поло создать книгу, Рамузио говорит лишь следующее: «d’un gentil'huomo Genovese molto suo amico, che si dilettava grandemente di saper, le cose del mondo, e ogni giorno andava à star seco in prigione per molte hore»[99]. Если принять во внимание эти слова, а также то обстоятельство, что текст книги Поло в издании Рамузио не содержит никаких указаний на какое-либо лицо, помогавшее Марко Поло, то можно прийти к выводу, что имя человека, действительно работавшего над подготовкой рукописи Марко Поло, ученому издателю было неизвестно. Рамузио, может быть, и прав, когда он говорит о каком-то знатном генуэзце, который, возможно, оказал Марко Поло при его работе над великой книгой какую-то материальную помощь, однако истинный помощник Поло, имя которого стало известным из других текстов книги, происходил не из Генуи.

Вместе с пленником Марко Поло в Генуе жил пленник Рустичелло, пизанец. В плен он был взят, вероятно, в битве при Мелории и находился в тюрьме уже много лет до того, как с ним встретился невольный гость Генуэзской республики Марко.

Хотя о жизни пизанца Рустичелло известно очень мало, кое-какие сведения все же сохранились. Имеющийся в Национальной библиотеке в Париже каталог рукописных книг включает несколько романов о короле Артуре, написанных неким Рустичаном из Пизы; самые ранние из этих романов относятся к 1271 году. Что автор рыцарских романов Рустичан из Пизы и Рустичелло из Пизы в книге Марко Поло есть одно и то же лицо — этот факт был вне всяких сомнений установлен тщательным сравнением текста романов с текстом книги мессера Марко. Было неоспоримо доказано, что стиль французских романов Рустичана в общем напоминает стиль созданной в Генуе книги «Описание мира»; более того — и здесь и там встречаются почти идентичные фразы и сентенции, а в некоторых случаях и целые абзацы. Даже начало книги Марко, знаменитые строки: «Государи и императоры, короли, герцоги и маркизы, графы, рыцари и граждане» — почти слово в слово соответствуют первым строчкам компилятивных сочинений Рустичана о рыцарях Круглого Стола. Начиная с этих вступительных строк и до самого конца «Описания» попадается так много аналогий и сходных выражений — главным образом штампов, — что сомневаться в идентичности автора романов Рустичана и товарища Марко по генуэзской тюрьме Рустичелло больше нет никаких причин.

Можно быть уверенным, что когда пизанцу предложили работать над «Описанием мира», он ухватился за это с жаром. Его томило безделье, а тут для сочинителя рыцарских романов такая блестящая возможность вновь поупражняться в любимом ремесле. Раньше он писал о вымышленных героях, «доблестных рыцарях», совершающих отчаянные подвиги, — они поражали чудовищ, спасали прекрасных дам, потом ухаживали за ними, а подчас соблазняли прекрасных дам у менее удачливых собратьев. А теперь с ним рядом был герой живой, герой во плоти, все свои лучшие годы проживший в удивительных странах, пересекший неведомые моря. С ним разговаривал человек, общавшийся с живыми императорами и государями, человек, во власти которого было сейчас же развернуть перед изумленными взорами собеседников ослепительные картины таинственного Востока. И это был человек с острым глазом, способный заворожить и взволновать, с безошибочным чутьем на все необычайное, умеющий отметить самое важное, одаренный чудесной памятью, — его повесть не могла не быть и ценной и увлекательной. Для читателей это должно было быть вкусное блюдо. А он, Рустичелло, заслужил бы великий почет, его имя вновь стало бы известным. Прямо-таки счастье, что этот удивительный венецианец не говорит по-французски. Прекрасная возможность отличиться и снова привлечь к себе всеобщее внимание.

Марко и Рустичелло немало беседовали о том, как именно написать книгу, обсуждали ее построение, заголовки и подзаголовки, решали, о чем надо рассказывать и о чем не надо. Без предварительного плана за такую большую работу браться было нельзя. По мысли Марко, в книге надо было коснуться географии, истории, обычаев и нравов множества народов Азии, описать ее племена, ее земли. Марко понимал, что создать такую книгу, не прибегая к своим запискам, невозможно. Какой бы блестящей памятью и исключительной наблюдательностью ни был одарен человек, столько необычайных фактов и подробностей, столько людских имен, названий мест ему не припомнить, а для предполагаемой работы все это было необходимо. И Марко стал думать о тех заметках, которые он вел в далеком Катае и привез с собой в Венецию. Вполне возможно, что в свободные часы в плавании или даже по возвращении на родину он, при своей методичности, дополнительно записывал какие-то наблюдения, фиксировал имена и названия, вес, меры, цены разных товаров, полагая, что это может ему пригодиться для дел в будущем. По первому «Prohemio», или «Предисловию», которое нашел и включил в свою версию Рамузио, можно заключить, что много таких заметок Марко Поло сделал именно в Китае. Заявив, что изложенные им события «немногочисленны по сравнению с бесчисленным множеством наблюдений, о которых он мог бы в свое время написать, если бы он только думал тогда, что ему удастся возвратиться в эту часть [света]», Марко продолжает: «Но полагая, что у него едва ли будет возможность когда-нибудь уехать со службы великого хана, государя татар, он заносил в свои записные книжки лишь немногое и самое замечательное, то, что, как он считал, было бы жаль предать забвению и что никогда никем не было еще записано». В предисловии самого Рамузио имеются дополнительные сведения: Марко каким-то образом изыскал возможность написать своему отцу в Венецию, прося, чтобы тот послал ему его заметки и записные книжки, которые он привез (с Востока?). Книга Марко Поло также содержит не одно упоминание о том, что он записывал все, что казалось ему важным. Даже такое обстоятельство, как благосклонное отношение к нему со стороны великого хана Хубилая, Марко объясняет своей привычкой записывать и докладывать хану все, что он видел и что считал для хана интересным. Этих заметок у Марко должно было накопиться множество, а та точность, с которой он описал почти неведомые земли и народы, заставляет нас думать, что его записи были чрезвычайно подробны и обстоятельны.

Сэр Оурел Стейн, крупнейший современный исследователь Центральной Азии, один из тех, кто во многих своих трудных путешествиях шел по следам Марко Поло, заговорив об Агроре (округе Кашмира), пишет:

О ценности записей Марко Поло будет достаточно высказать одно последнее замечание. Мы уже видели, насколько точны в них сведения касательно территорий, доступ в которые был труден во все времена и которые лежали далеко в стороне от его пути. Невозможно поверить, на мой взгляд, чтобы столь точные данные, почерпнутые в самом начале странствований великого путешественника, были воспроизведены им только по памяти почти тридцать лет спустя, когда он диктовал свою чудесную повесть Рустичану в генуэзском плену. Из этого со всею определенностью вытекает, что он воспользовался теми «заметками и записями, которые он привез с собой» и которые, как говорится в предисловии Рамузио 1553 года, мессер Марко, находясь в плену, получил от своего отца из Венеции. Как должны быть благодарны и географы и историки за то, что эти драгоценные материалы в сохранности дошли до знаменитого пленника.

Когда заметки из Венеции наконец пришли, их вручили заключенному, разрешили воспользоваться ими, предоставили относительную свободу и необходимый досуг, чтобы написать книгу, все это говорит о том, что плен был не слишком тяжким, — Марко Поло и Рустичелло усердно принялись за работу.

В начале своей книги Марко заявляет, что «он попросил Рустичелло из Пизы записать все это». Мы можем догадываться, что какие-то материалы были переданы в письменном виде или продиктованы Рустичелло (и другим лицам?) с тем, чтобы как следует расположить их в книге. Рустичелло был только редактором: надо было соблюсти последовательность рассказа, вставить какие-то фразы, для того чтобы одна глава естественно переходила в другую, добиться впечатления целостности и гармоничности и, наконец, перевести книгу на французский язык. Это была неблагодарная задача — ведь читать умели очень немногие люди, и тот, кто интересовался сочинением Марко, мог узнать его содержание лишь из уст этих немногих, владевших грамотой. Все внимание и читателей и слушателей было устремлено к описанным в книге приключениям, к диковинным странам и народам. А хорошо ли звучит в книге фраза, как отделан там стиль — до всего этого им было мало дела. Даже тот варварский французский язык, которым так гордился Рустичелло, фактически пошел насмарку: книгу очень скоро перевели на ученую латынь, на простонародные итальянские диалекты и на все языки Европы, включая гэльский язык далекой Ирландии.

Так писатель лишился бессмертной славы, которую си мог бы разделить с Марко Поло, — а он был бы вознагражден даже простым вниманием к слову, вышедшему из-под его пера. Имя Марко упоминается в книге множество раз, имя Рустичелло — лишь однажды, в самом начале.

Если принять во внимание бесспорную ограниченность Рустичелло как писателя, то со своей задачей он справился хорошо. Штампованные обороты Рустичелло, его явное стремление ввести в серьезный рассказ о странах Азии термины и выражения из рыцарских романов, изображение азиатских битв в духе преданий о короле Артуре — для внимательного читателя все это очевидно. К концу книги интерес Рустичелло к рассказам Марко, видимо, притупился: географические заметки стали суше и короче, вместо них появились описания малоизвестных битв, нет в конце книги и той свежести, того богатства деталей, какими отличается ее начало. Быть может, это не вина Рустичелло. Быть может, в этом больше повинны старинные писцы — полусонные от усталости, со спотыкающимися перьями в руке, они старались поскорей добраться до конца пространной рукописи и сокращали ее, пропуская целые абзацы. Виновника нам, вероятно, никогда не узнать, если только не будет открыта первоначальная рукопись.

Несмотря на присущее книге многословие, повторение деталей, наличие резонерских, малоценных и малоинтересных абзацев и некоторую чопорность стиля — неизбежную дань прежним своим писательским привычкам, — Рустичелло сумел написать такую прозу, которую с чисто литературной точки зрения резко порицать никак нельзя. По удачному выражению Бенедетто, книга написана в ясной и простой форме, исторический и повествовательный элемент превосходно сочетается в ней с суховатыми географическими описаниями, а некоторые страницы, вроде, например, той, где рассказывается легенда о Будде, полны примитивной силы лучших образцов романической прозы тех времен. «Книга Марко от начала до конца выдержана в спокойном, уверенном стиле, изобличающем руку литератора, перед которым был подходящий материал и который стремился сделать свою работу как можно лучше».

Здесь мы должны распрощаться с Рустичелло Пизанским, достойнейшим сотрудником мессера Марко. Нам известно о нем слишком мало, и его смутный облик заслоняется яркой, обаятельной фигурой путешественника Марко. После того как пизанец, выполнив свою задачу, поставил заключительные слова книги: «Deo gratias. Amen» — и отложил в сторону усталое перо, история не произнесла о нем ни слова. Неизвестно даже, был ли он освобожден из плена и когда именно, что произошло с ним потом, где, когда и каким образом он окончил свои дни. В точности измерить долю, внесенную им в книгу мессера Марко Поло, нам уже никогда не удастся. Нам не узнать, сколько долгих часов потратил он, чтобы разобрать неуклюжую писанину венецианца и расположить в нужном порядке сведения, рассыпанные в его записках. Нам не выяснить, сколько вошедшего в книгу материала он выпытал у Марко своими вопросами, сколько было добавлено, сколько опущено, сколько изменено и поправлено по его совету. Но без его магического прикосновения к запискам Марко мир был бы неизмеримо беднее, а имя мессера Марко говорило бы нам не более, чем все другие имена, внесенные в «Золотую книгу» Венеции.

Теперь уже нет никаких серьезных сомнений, что первоначальная рукопись была написана по-французски. Рамузио считал, что созданная в генуэзской тюрьме книга была написана по-латыни. Другие полагали, что она была написана на венецианском или тосканском наречии. Правда, латинский перевод был создан по первоначальной рукописи очень скоро, вероятно, еще при жизни путешественника; но убедительные соображения как внутреннего, так и внешнего характера говорят, что Марко и Рустичелло написали свою книгу в Генуе именно на французском языке. Этот французский язык не очень правилен с точки зрения грамматики, лексики и стиля, в нем, усугубляя путаницу, в изобилии встречаются итальянские и италианизированные слова, но это был несомненно французский язык[100].

Однажды — это было 16 октября 1298 года,— когда Марко Поло и Рустичелло, шелестя листами пергамента, усердно трудились над своими записями, до них долетел смутный шум и крики с улицы. Гул голосов становился все громче, к тюрьме, где сидели пленники, приближалась толпа. Вот тюремная дверь распахнулась, стража втолкнула в камеру каких-то людей. Это были заросшие, грязные, забрызганные кровью и обессилевшие люди. Кое-кто из них был перевязан окровавленными тряпками; с первого взгляда стало ясно, что они только что вышли из смертельного рукопашного боя, какие постоянно происходили в то время на море. К своему и ужасу и изумлению Марко увидел, что это были венецианцы. Перья и пергамент отброшены, книга была забыта, Поло и Рустичелло в оцепенении слушают рассказ об ужасном несчастье, постигшем венецианский военный флот.

Когда вести о поражении Пизы под Мелорией достигли Венеции, венецианцы дали клятву расправиться с генуэзцами так же, как генуэзцы расправились с пизанцами. Два года войны не принесли никакого результата; затем, летом 1298 года, венецианцы собрали огромный флот (источники определяют его цифрой от 90 до 120 галер) во главе с Андреа Дандоло. Генуэзцы не стали ждать врага в своих водах, а отважно двинулись в Адриатику: у них было шестьдесят, а то и более кораблей, командовал ими Ламба Дориа, брат Уберто, победителя при Мелории. Не теряя времени, Дориа разгромил и начисто разграбил венецианские города на Далматинском побережье. 7 сентября 1298 года, рано утром, только что расправившись с венецианским поселением на острове Курцола, он увидел флот Венеции.

Дориа тут же составил план сражения. Пятнадцати галерам он приказал отойти в укрытие и стоять в резерве, остальные суда выстроились треугольником, в вершине треугольника был флагман. Когда флоты сблизились, венецианцы пускали в генуэзцев тучи стрел, сбрасывали им на палубы горшки с кипящим маслом, сыпали песок, лили известь и мыло. Но хитрый Дориа повернул свой флот так, что солнце било венецианцам в глаза. Это преимущество генуэзцев сперва уравновешивалось тем, что ветер благоприятствовал венецианским судам, — венецианцы захватили десять генуэзских галер. Окрыленные таким успешным началом и забыв осторожность, они рвались на врага чересчур поспешно и посадили несколько кораблей на мель. Один из этих кораблей захватили генуэзцы и, поставив на нем свою команду, направили против венецианцев. Однако генуэзцы находились в отчаянном положении и один момент были на волосок от бегства.

В самую критическую минуту сражения Дориа — он стоял на корме своего корабля, чтобы следить за ходом действий, — бросил взгляд на бак, где в гуще боя храбро дрался его сын Оттавио. В этот миг венецианская стрела насквозь пронзила грудь юноши, и он упал, умирая на глазах обезумевшего отца. Видя это, команда корабля на какое-то время перестала сражаться. Подавив в себе боль за любимого сына и ни на секунду не забывая о долге перед своим городом, несчастный Дориа спрыгнул вниз к воинам, крикнул на них и вновь сплотил к бою, который закипел еще ожесточеннее. Хриплым от горя голосом Дориа сказал морякам:

Воины, бросьте моего сына за борт в глубокое море. Разве можно найти ему место упокоения лучше, чем здесь, где, отважно сражаясь за отчизну, мы скоро отомстим за его смерть победой? Теперь беритесь за дело Пусть каждый исполнит свой долг и отомстит за его безвременную смерть своими подвигами, а не рыданиями.

С решимостью на лице, не пролив слезы, он снова занял свой пост и стал руководить битвой еще энергичнее, чем прежде. Как только его корабль гребцы подвели ближе к кораблю венецианского адмирала Дандоло, он подал сигнал тем своим галерам, которые стояли в укрытии. Со снятыми для боя мачтами, с выстроившимися вдоль бортов воинами, которые уже приложили стрелы к тетиве, оглашаемые криками и пением, генуэзские резервные суда, сверкая на солнце веслами, ринулись на венецианцев. Тех охватила паника, ибо они не знали, сколько же новых кораблей напало на них; часть венецианских галер бросилась в бегство. Генуэзцы преследовали их по пятам, не упуская ни малейшей возможности поразить врага. Битва не утихала весь день, и когда небо на западе запылало багрово-золотым закатным пламенем, выбившиеся из сил, потрепанные, рассеянные в беспорядке по морю венецианские галеры искали только спасения. Дух венецианцев был решительно сломлен. Гордые корабли (они были гораздо многочисленнее и сильнее генуэзских), недавно плывшие сюда с уверенностью в быстрой победе, бежали, и Венеция потерпела свое первое тяжелое поражение на море.

Упоенные победой над превосходящими силами, генуэзцы решили добить врага, был дан приказ преследовать бежавшие галеры. Немало этих искалеченных в бою судов дало течь и находилось в ужасном состоянии. Шестьдесят шесть галер генуэзцы сожгли, а восемнадцать угнали в Геную: в гавань их вводили кормой вперед, опозоренные боевые стяги волочились по воде. Среди этих судов был и флагманский корабль Дандоло: самого его взяли в плен, хотя он и отчаянно отбивался. В Геную было привезено семь тысяч четыреста пленных: сюда входили и те люди, которых бросили в камеру, где сидели мессер Марко и Рустичелло.

Все это рассказали израненные, истомленные люди, которых втолкнула стража. А когда все было рассказано и пересказано, когда сердца немного успокоились и на плечи и новичков и старых заключенных легло отупляющее однообразие тюремной жизни, мессер Марко и Рустичелло отточили свои перья, взболтали в роговых чернильницах чернила, разгладили пергамент, сверили записи и опять принялись за работу, которая была прервана в тот печальный октябрьский день.

Трудились они усиленно: в тюрьме хозяйничала смерть. Люди мерли как мухи, мерли от голода, болезней и грязи, и никто не знал, когда настанет его черед. И никто также не знал, какие беды ждут его впереди, если война между Генуей и Венецией не утихнет, а будет разгораться все сильнее и сильнее.

Наконец работа была закончена, книга написана — это произошло в 1298 году.

День освобождения мессера Марко и его земляков венецианцев приближался. Катастрофа под Курцолой не устрашила Венецию, и в 1299 году она вновь собрала флот в сотню галер, а чтобы укомплектовать их воинами, наняла множество лучников из Каталонии. В это время капитан-генерал Милана Маттео Висконти, стремясь на почетных условиях примирить две враждующие республики, предложил свои услуги в качестве посредника. Хотя венецианцы считали поражение под Курцолой случайным и были убеждены, что в конечном итоге они легко добьются победы, международная обстановка складывалась для них не очень благоприятно и они решили воспользоваться предложением Висконти. Представлять свои интересы Венеция попросила Падую и Верону, а Генуя — Асти и Тортону. Стороны встретились и 25 мая 1299 года в Милане заключили «вечный мир». На удивление, договор был составлен в духе равноправия обеих республик. Генуэзцы не потребовали ни контрибуции, ни возмещения убытков, и многие статьи договора свидетельствуют, что Венеция отнюдь не рассматривалась как сторона, проигравшая войну.

1 июля 1299 года на торжественном утверждении договора в Венеции присутствовал генуэзский представитель, а 28 августа были освобождены венецианские пленники, сидевшие в тюрьмах Генуи. Почти в это же время, 31 июля, было заключено двадцатипятилетнее перемирие между Генуей и Пизой. Хочется думать, что помощник Марко Рустичелло, после почти шестнадцатилетнего плена в Генуе, тоже был выпущен на свободу.

Мы не знаем, каким путем возвратился мессер Марко из Генуи в Венецию. Может быть, он ехал сухопутьем, может быть, плыл морем. Но с тех пор как он вышел из Венеции в свое последнее злосчастное плавание, в домашних его делах произошло немало перемен. Мессеру Никколо, отцу, и мессеру Маффео, дяде, плен Марко доставил много забот и горя. Рамузио сообщает, что они не раз пытались вызволить Марко, но безуспешно, постоянные слухи о том, что генуэзцы держат венецианцев в тюрьмах «десятки лет», тоже не вселяли в них бодрости.

Братья Поло, по словам Рамузио, собирались женить Марко сразу же, как он вернется в Венецию: Маффео был бездетным, а братьям хотелось передать свои богатства прямому наследнику. Едва ли это свидетельство верно, так как у Марко было несколько двоюродных братьев; кроме того, был жив и Маффео — тот единокровный брат Марко, который встретил его по возвращении из Китая.

Ветви родового древа Поло распутать чрезвычайно трудно — дошедшие до нас факты не укладываются ни в одну схему, какую только можно придумать. Все без исключения данные, какими мы располагаем, говорят, что Марко был единственным ребенком господина Никколо от первого брака. Брат Марко, Маффео, был явно моложе его — в завещании Марко старшего, дяди, датированном 27 августа 1280 года, он назван на втором месте. Мы можем предположить что за те шесть лет, которые Никколо прожил в Константинополе, он по меньшей мере раз приезжал домой и что его сын Маффео был зачат до отъезда братьев Поло из Константинополя на Восток. Если это так, то очень трудно понять, почему Марко, рассказывая в своей книге о возвращении отца и дяди в Венецию в 1269 году, ни словом не обмолвился о брате. Помимо того, в одной рукописи говорится, что, приехав в Венецию, Никколо вторично женился и прижил с новой женой ребенка. Удовлетворительного объяснения этой загадки до сих пор никто не предложил, новых документов, которые бы пролили здесь свет, не обнаружено. А что если некий писец записал историю рождения Марко дважды и с тех пор по неведению все повторяют его ошибку?

Такие обстоятельства не дают нам права брать на веру наивное объяснение Рамузио, как и почему мессер Никколо будто бы вновь женился, пока Марко сидел в генуэзской тюрьме: «И видя, что они не могут вызволить его [Марко] ни на каких условиях… и посоветовавшись друг с другом, они решили, что мессер Никколо, который был хотя и очень стар, но, тем не менее, крепкого сложения, должен взять себе жену сам». Перед нами картина: старики Поло — стужа долгих лет уже выбелила им бороды — совещаются друг с другом точно так же, как они совещались где-нибудь на дальних дорогах во время своих прежних странствий. Подобной дружбы двух братьев, теснейшей дружбы на всю жизнь, вероятно, не знает история: не было, кажется, случая, чтобы Поло предприняли какой-нибудь шаг, пока они не сядут с важным видом вместе и не посоветуются. Такими мы видели их в Константинополе, когда они обдумывали свой отъезд на Восток, так их представил нам добрый Рамузио и сейчас, на склоне их лет: для нас, уже знакомых с братьями Поло, это вполне привычно. Рамузио безоговорочно верит в «крепкое сложение» старика Никколо, ибо он говорит дальше: «Итак, он женился, и по истечении четырех лет у него было трое сыновей: один Стефано, другой Маффео и третий Джованнино».

Мы уже видели, что Маффео родился до 27 августа 1280 года. Что же касается Стефано и Джованнино, то, увы, если существующие документы не лгут, они, подобно сыну Глостера[101], «не зачаты в законных простынях»: старший их брат, Маффео, в своем завещании от 31 августа 1300 года завещает деньги «моим побочным братьям Стефано и Джованнино». А блестящий переводчик и комментатор Юл заявляет: «Вполне возможно, что они родились в результате какой-нибудь связи, возникшей во время долгого пребывания в Катае, хотя, естественно, их участие в обратном путешествии и не увековечено в прологе книги Марко». Орландини[102] идет еще дальше, утверждая, что «они определенно родились на Востоке». В завещании Маффео-старшего их мать названа Марией, а другие источники говорят, что даже младший из них, Джованнино (или Джованни), родился до 1291 года.

Итак, несмотря на смелую попытку Рамузио приписать старику Никколо великие доблести, последний должен быть освобожден от подозрения в женитьбе после возвращения с Дальнего Востока в 1295 году или в наличии отпрысков от этого предполагаемого брака. Можно только думать, что Джамбаттиста Рамузио, наткнувшись на имена трех братьев путешественника и не найдя никаких документов, чтобы объяснить, откуда эти братья появились, принял или изобрел версию, более или менее правдоподобно включающую этих братьев в семейство Поло.

Выйдя из генуэзской тюрьмы, мессер Марко Поло приехал к отцу и этим странным образом подобравшимся трем побочным братьям. То ли еще во времена плена Марко, то ли вскоре после его освобождения Поло приобрели дом в приходе Сан-Джованни Кризостомо, и здесь Марко на какое-то время поселился, ведя спокойный образ жизни и стараясь восстановить все то, что было оборвано в роковой день, когда его захватили генуэзцы.

После пяти лет плена Венеция, должно быть, показалась Марко истинным раем, тихим убежищем, где можно было отдохнуть и оправиться от всего того, что пришлось ему видеть и перенести и на корабле и в темнице. Рукопашные схватки на море, кандалы, грязь, блохи, прогнившая вода и пища, эпидемии, ужасное зрелище смерти — вот что было у него позади, если не считать светлых, благословенных часов труда над книгой, когда под быстрым пером Рустичелло груда плотных пергаментных листов росла и росла прямо на глазах. И вот теперь его повесть написана, она при нем, здесь, в Венеции. Марко бродил по набережным и мостам, подолгу глядел на море, на корабли, которых было в гавани всегда множество.

За долгие годы в плену в Генуе Великолепной у мессера Марко времени для размышлений было с излишком. Как знать, быть может, задумывался он и о какой-нибудь красавице в далеком Катае — в его память и сердце врезалось и облако ее черных, глянцевитых волос, и ее кроткие, ласковые глаза, и ее изящные руки, и ее прелестная фигурка, когда она, склонясь, точно ива на ветру, шла с ним рядом и застенчиво взглядывала на высокого бледнолицего мужчину с неведомого Запада. Любимец великого хана, он, должно быть, мог выбрать себе дочь какого угодно вельможи или придворного купца. Быть может, он сватался и получил согласие, женившись по тамошним обычаям. Быть может, в день свадьбы, чтобы уберечься от порчи и злого духа, он на руках перенес невесту через порог своего дома. И, быть может, когда они выпили вино из нефритовых чашек, связанных тонкой шелковой красной ниточкой, и она отдалась ему, он загорелся всей своей доселе сдерживаемой страстью — ведь мессер Никколо увез его из Венеции семнадцатилетним юношей, и он мог тогда ни испытать глубокой любви, ни набраться большого опыта с женщинами.

Вполне возможно, что от этой женщины чужой расы у него были дети — дочери Хань всегда отличались плодовитостью. И, может быть, когда отец и дядя, «посоветовавшись друг с другом», придумали, как, наконец, уехать на родину, Марко должен был поневоле распрощаться и с плачущей женой и детьми, обещая — увы, обещание было напрасным — возвратиться после того, как он проводит отца и дядю до Венеции и убедится, что там у них будет все хорошо. Всего этого нам никогда не узнать, ибо никаких записей на этот счет не сохранилось. Но в книге Марко мы ясно читаем между строк, что половину своего сердца он оставил в Катае; и, конечно, прожив все эти столь богатые приключениями годы да еще при такой натуре, какая была у него, Марко не мог не встретить любовь женщины, даже, скорей всего, не женщины, а женщин.

А теперь все это уже отошло в прошлое, умерло, возвращаясь лишь в мечтах и думах. Никогда ему уже не плыть морем по золотисто-красной дорожке прямо на восход солнца в ту далекую страну, с которой он сроднился так, как не роднился ни один европеец ни до него, ни после. Но воспоминания навевали грусть. Он должен отогнать их. С прошлым покончено, оно похоронено в сердце вместе со всеми лучшими воспоминаниями. Ему сорок пять лет; по понятиям венецианцев XIII века, это далеко уже не средний возраст. Следовало бы, пожалуй, жениться и, греясь у семейного очага, забыть свои думы. Может быть, пойдут дети, которых так хочется отцу и дяде, может быть, сыновья и дочери утешат его старость, наследуют богатства, которые достались ему столь нелегко и которые он с такими заботами, с такой хитростью, не считаясь ни с какими превратностями и опасностями пути, провез по суше и по морю и надежно поместил в Венеции. Итак, говоря словами хроники, мессер Марко Поло, знатный венецианец, взял в дом жену.

Все, что известно об этом браке, основано на сообщении Рамузио. Сведениями о том, когда имела место свадьба, мы не располагаем, и вполне возможно, что на Донате, дочери Витале Бадоэра, он женился еще до того, как попал в плен к генуэзцам.

Молодые были помолвлены по исконному венецианскому обычаю. Может быть, брак совершился по любви, а возможно, все было сделано через специальных агентов, занимавшихся брачными делами. Деловые соображения вторгались в Венеции в любую сферу, не обходилось без них и при заключении брака. В качестве гарантии нареченный должен был дать своей невесте кольцо и заверить, что брачный договор будет выполнен. Потом, в день, называемый dies desponsationis, родственники жениха и невесты торжественно обещали друг другу соблюдать условия брачного договора, и на ближайший праздничный день намечалась свадьба.

В положенное время — этот день назывался dies traditionis или dies nuptiarum — Марко и его невеста, в присутствии своих родственников и друзей, произнесли брачный обет. На эту торжественную церемонию были приглашены и соседи. За день до венчания жених явился в дом невесты и по обычаю, унаследованному от римлян, вымыл ей голову. У венецианцев издавна существовало три венчальных ритуала, которые носили древние латинские названия. Первый назывался transductio ad domum — невесту вели в дом жениха. Это было шумное, веселое шествие, за женихом и невестой шли родственники. Второй обряд носил название visitatio — посещение церкви — и третий — benedictio — передача и благословение кольца. В приданое невеста приносила в дом жениха шкатулки и сундуки с драгоценностями, с шелками и другими тканями. Немалое приданое — repromissa — принесла в дом Марко и Доната Бадоэр. Ведь даже первые сведения о Донате Поло мы находим в судебном документе от 17 марта 1312 года, которым дядя Донаты передавал ее приданое в собственность Марко.

Как только после венчания проходило восемь дней, исполнялся обычай reventalia: молодая торжественно шла в свой родительский дом, там устраивался большой пир, всех гостей оделяли богатыми подарками. После этого у молодоженов начиналась обыкновенная, рутинная семейная жизнь.

От брака, в который мессер Марко вступил, когда ему было уже за сорок, у него родилось трое детей. И что сказали бы о нем его друзья в далеком Катае, знай они, что у него родились лишь дочери и ни одного сына, который мог бы поклоняться ему, когда он уйдет в свое последнее долгое путешествие в страну Желтых Рек? Ведь что бы ни видел и ни слышал Марко в Венеции, он все, буквально все и сличал и сравнивал с тем, что он видел и слышал в той прошлой жизни, которую он так долго вел на другом конце света... Три дочери и ни одного сына!

Дочери Марко носили имена Фантина, Беллела и Морета. Фантина — по имени Фантино, одного из венецианских святых; Фантино был и среди ее внуков. Морета — это, вероятно, другая форма от имени Марота: так звали одну из двоюродных сестер Марко. Беллела или Беллелло — у этого имени есть и иные начертания — обычное имя, довольно часто встречающееся в венецианских средневековых документах. Из трех дочерей младшей была, надо думать, Морета: когда Марко составлял свое завещание, две другие дочери уже вышли замуж, и он оставил специальное указание, чтобы она получила такое же приданое, какое получили ее сестры.

В каком году умер отец Марко мессер Никколо Поло, наставник, советник и товарищ сына смолоду до зрелых лет, — этого мы не знаем. Но в завещании сводного брата Марко, Маффео, составленном в 1300 году, этот Маффео аттестует себя так: «Matheus paulo filius condam [quondam] Nicolai Paulo». На латинском языке того времени «quondam» часто значит «defunctus» или «покойный». Итак, старик, проживший долгую и полную приключений жизнь, к тому времени уже скончался. Трижды он пересек огромные азиатские равнины и горы, он проплыл морем с Востока на Запад. Это был один из первых европейских путешественников на Дальнем Востоке, и хотя мессер Марко в своем повествовании без колебания отодвинул его вместе с дядей Маффео на задний план, мы должны отдать этому человеку должное — «держа совет» со своим братом, он годами бесстрашно стремился к неведомому, продвигаясь через Россию, Малую Азию и по татарским караванным дорогам. Это он направил Марко на путь благосостояния и чести и руководил им, делясь своими знаниями об азиатских странах и народах. И он же некогда представил его, «молодого холостяка», великому Хубилаю в качестве «моего сына и вашего слуги».

Рамузио рассказывает нам:

Судя по всем дошедшим до нас данным, мессер Марко и его дядя Маффео с головой ушли в свои дела — покупали и продавали, импортировали и экспортировали; в торговой жизни Венеции Поло, надо думать, играли значительную роль. Все они жили в родовом доме в приходе Сан-Джованни Кризостомо — Маффео и его жена, Марко со своей семьей, брат Марко Маффео с семейством, молодой, еще не женатый Джованнино, а также Стефано, его жена и пятеро их детей.

Род Поло по-прежнему занимался торговлей и, как предполагает Орландини, вполне вероятно, что Маффео младший совершил плавание на Крит. Опасности предстоящего плавания и возможность смерти заставили Маффео написать завещание и изложить в нем свою последнюю волю. Завещание это датировано 31 августа 1300 года. Кроме сведений о кончине отца, Никколо, мы узнаем из него, что женой Маффео была Катерина Сагредо, что у него был один законный ребенок — дочь по имени Фьордализа (возможно, она была названа так в честь матери Маффео) — и одна незаконная дочь, Паскуа. Интересно отметить, что по завещанию Маффео его жена должна была получить известную сумму денег и «те ее платья, какие имеются в настоящее время». Отсюда можно заключить, что мужья у венецианцев распоряжались как собственностью даже платьями жены. Своей побочной дочери Паскуе — то ли потому, что жизнь незаконнорожденного была действительно гораздо труднее, то ли по особому расположению — Маффео оставил 400 лир: «на ее свадьбу, а если она сама пожелает уйти в монахини, то я хочу, чтобы 200 лир было отдано в монастырь, что же касается остальных 200 лир, то я хочу, чтобы на них были куплены ценные бумаги, от которых она получала бы доход в течение всей своей жизни». Но самым интересным пунктом в завещании Маффео является тот, в котором он назначает господина Марко своим наследником на случай, если после отъезда Маффео на Крит у него не родится сын.

Тем временем Марко целиком отдался торговым делам, используя свои способности и весь опыт, приобретенный в странствиях по Азии. Он торговал русскими мехами и корнуэлльским оловом. Он привозил из Малой Азии кипы красных колпаков и сбывал в мечети неверных стеклянные лампы, изготовленные в Мастерских Мурано. Он закупал прославленные на весь мир ткани Флоренции и отправлял их в Берберию, Египет, Сирию, на острова Эгейского моря, на Балканы. Иногда он даже брался перевозить паломников в Святую Землю — такие операции приносили изрядный доход. Паломников набивали в трюмы, как рабов, — это были простые люди, много платить они не могли. Они плыли в тесноте и грязи, питаясь чем придется, в то время как хозяин корабля, восседая на палубе, обедал под музыку с серебряных блюд.

Средние века нередко называют «темными веками». Действительно, в те времена людские устремления были совсем другими, кругом царили предрассудки и дикие поверья. Но хотя деятельность человека носила в ту пору иные формы, чем позднее, жизнь была все же богата и красочна. В Венеции это ощущалось сильнее, чем где-либо, все здесь было полно новизны и движения — поток торговых грузов и изделий человеческих рук, проходивший по каналам и лагунам Царицы Адриатики, постоянно нес, возбуждая ум и энергию, новые идеи, новые открытия.

Каждый год уходили в Англию две галеры, до отказа нагруженные пряностями, и привозили оттуда увесистые мешки с английской шерстью — ее сбывали в Лукку, во Флоренцию, в Геную. Из-за Альп в Венецию слали молодых людей немцы — «изучать грамматику, арифметику и торговое дело». Швейцарский Базель закупал множество венецианского стекла. В Венецию везли столько парчи из Багдада, что слово «балдахини» — багдадские товары — стало ее названием. Немало парчи перепродавалось во Францию и Англию; там из нее делали занавесы и полога — их назвали балдахином.

Из несчастий городов-соседей Венеция извлекала только выгоду. Вскоре после того, как мессер Марко приехал из татарских земель, возникли беспорядки в Лукке, а лукканские ткачи славились как самые искусные мастера по шелку и бархату. Много ткачей сбежало в Венецию, прихватив свои орудия труда и инструменты. Хитрый Совет Светлейшей, как часто называли Венецию, гостеприимно встретил беженцев и позволил им установить свои станки близ моста Риальто. Здесь они делились с венецианцами секретами своего ремесла, и благодаря их искусству венецианский шелк и бархат завоевали в то время весь мир. Предусмотрительные купцы требовали от ткаческих цехов выпускать изделия во всех отношениях высококачественные, и у старинного Риальто нередко вздымались в небо столбы дыма — чтобы предотвратить продажу недоброкачественных тканей и, следовательно, потерю рынков, плохие ткани публично сжигали. Но торговля тканями все росла и росла, одних венецианских шелков не хватало. Шелк ввозили из Греции, в платяные шкафы и сундуки прелатов, монархов и богачей-купцов все больше попадало изделий арабских ткачей.

Марко торговал также металлическими и ювелирными изделиями — ими Венеция славилась повсюду, — торговал он и всякого рода стеклом — разве не всем было известно, что в странах Востока каждая состоятельная девушка на выданье должна была запасти в приданое хотя бы одно венецианское зеркало?

Оживленный товарообмен и наплыв иностранных денег заставили венецианцев прибегнуть в торговых делах к таким нововведениям, как, например, вексель, посредством которого можно было перевести деньги из одного места в другое, в какой-нибудь далекий город. В этих нововведениях религия столь причудливо переплеталась с соображениями о барыше, что на векселях были начертаны такие слова: «Е che Christo vi guarde» [«Храни тебя Христос»].

Марко немало торговал с иностранцами, и это казалось ему довольно сложным делом. Ведь венецианские законы не позволяли торговать с иностранцами непосредственно, надо было пользоваться услугами маклера, или sensal. Торговля с иностранцами представляла собой некую разновидность товарообмена. Платить иностранцам за их товары не разрешалось, они должны были брать в обмен венецианские товары. Денежный доход оставался в руках венецианских купцов, которые страшно обогащались.

В Венеции развивались своим чередом крупные события, немало изменений происходило и в правительственной структуре республики. Но нет никаких свидетельств того, чтобы мессер Марко занимался политикой. Он с головой ушел в торговлю — его занимала только торговля да неизбывные думы о прошлом, о золотом Востоке. Хотя его книга была написана, размножена в копиях, переведена на много языков и уже ходила, часто в искалеченном виде, из рук в руки, он все еще всюду рассказывал о виденных им странах и чудесах. Семейным эти разговоры, должно быть, давно надоели, друзья и знакомые Марко уже избегали его. Поскольку в своих рассказах Марко называл необыкновенные числа, к нему прилипло прозвище — «мессер Марко Мильоне». Ему страстно хотелось возбудить у своих земляков интерес к торговле с Дальним Востоком, он то и дело предлагал им разные проекты — он убеждал венецианцев, что торговля с землями великого хана принесет «миллионы», в особенности если руководить ею будет он, мессер Марко Поло, знающий эти земли так, как никто другой на свете.

Но ко всем этим проектам Марко, обещавшим златые горы, венецианцы, оставались глухи. У них было достаточно хлопот и у себя на родине и в других странах, от фантастических планов торговли с Дальним Востоком они просто отмахивались. Хотя Венеция Светлейшая богатела и набиралась сил, такие обстоятельства, как постоянные раздоры с папой, войны с другими городами и государствами, смена дожей и членов совета, а также внутренние волнения заставляли купцов с Риальто вкладывать капиталы лишь в те предприятия, где прибыль была надежна и давалась быстро. Быстрый оборот и скромные барыши, которые приносила торговля в близлежащих землях, были желательнее, чем связанные с огромным риском сказочные доходы в отдаленных странах. Более того, этим опытным дельцам, благодаря которым Венеция стала владычицей морей, мессер Марко Мильоне, всем надоевший своими россказнями о Дальнем Востоке, казался просто помешанным.

Свою книгу, написанную в генуэзской тюрьме, путешественник не забывал; живя в Венеции, экземпляр или даже несколько экземпляров этой книги он, видимо, хранил при себе. Надпись на экземплярах рукописей книги Марко, находящихся в Париже и Берне, гласит, что мессер Марко подарил свою книгу «монсиньору Тибо, рыцарю, владельцу Сепой, да хранит его Господь». Из надписи явствует, что этот рыцарь, приезжавший в Венецию как представитель Карла Валуа[103], попросил книгу Марко у самого автора. Он получил — в августе 1307 года — будто бы первоначальную рукопись книги Марко. Хотя то обстоятельство, что Тибо был в это время в Венеции и получил список книги Марко, не подлежит сомнению, мы, однако, не знаем, преподнес ли ему книгу сам Марко: для решительных утверждений у нас не имеется никаких доказательств. Ведь в упомянутой выше надписи говорится, что экземпляр, на котором она сделана, представляет собой лишь копию первоначальной рукописи, полученной Тибо, — учитывая этот факт, а также фальшивую льстивость надписи по адресу Карла Валуа, приходится сомневаться, дарил ли вообще Марко рыцарю рукопись своей книги или какую-либо ее копию.

Венеция переживала бурное время, история творилась на глазах Марко. Но как и большинство свидетелей исторических событий, он стоял к ним слишком близко и испытывал на своей жизни чересчур сильное их влияние, чтобы смотреть на них объективно и верно определить их значение в истории своей родины, в ее прошлом и будущем. Правлением дожа Пьетро Градениго были довольны далеко не все. В 1300 году возник неудачный заговор Марко Бокконьо. Когда с заговором было покончено, на высокой виселице между красными столбами Пьяцетты раскачивались, встречая возвращавшихся из плавания моряков, трупы руководителя заговора и десяти его сообщников.

Заговор Бокконьо был лишь первым проявлением недовольства, тлевшего среди венецианцев, первым звеном в цепи внутренних смут. Улицы были постоянно полны мятежниками, у дворцов, храмов, мастерских и складов стояла стража. Тяжба и раздоры с церковью по поводу Феррары привели к тому, что папской буллой от 27 марта 1309 года Венеция и ее жители были отлучены от церкви. Все договоры с Венецией были объявлены недействительными, венецианское имущество за границей конфисковалось, всем сынам церкви торговать со Светлейшей запретили, а к духовенству обратились с призывом, чтобы оно покинуло обреченный город. К Риальто неслись слухи о поджогах и разграблении венецианских банкирских контор, мастерских и кораблей, находившихся за пределами республики, такие нападения происходили даже в далекой Англии. Венецианскую торговлю сковал словно бы паралич, всякая жизнь на лагунах начала постепенно замирать. На первых порах венецианцы встречали все беды с отвагой, но когда их гарнизон в Ферраре, не устояв перед болезнями и силой осаждающих войск, сдался, когда пришла весть о гибели одной из венецианских флотилий, дож Градениго, подстегиваемый усиливающимся в Венеции голодом и волнениями, направил к святому отцу в Авиньон[104] миссию со смиренной просьбой о мире. Папа согласился и снял отлучение, но с Венеции была взыскана большая контрибуция, и недовольство правлением Градениго возросло еще более.

Все это нарушало тихий образ жизни мессера Марко. Но очень скоро ему предстояло увидеть на улицах родного города куда более ужасные дела. Правлением Градениго был недоволен уже не только народ, дожа возненавидело и много знатных родов. Вожаками таких знатных родов были Марко Кверини и Баямонте Тьеполо. Заговорщики предполагали захватить Риальто и убить дожа, а также главных его сторонников. Поднять восстание было решено утром дня святого Вито, 15 июня 1310 года. В этот день сплошным потоком лил дождь, и с моря ворвался жестокий ураган. Грохотал гром, грозовые молнии заливали зловещим светом всю узенькую улицу Мерчерья — она была и остается поныне главной деловой улицей Венеции. Крики: «Liberta!» («Свобода!») и «Morte al doge Gradenigo!» («Смерть дожу Градениго!») тонули в вое ветра и шуме дождя. Различные группы заговорщиков, вопреки договоренности, не сумели найти друг друга и стянуть свои силы. Войска дожа напали на одну группу на Пьяцце и разгромили ее: дож был предупрежден о заговоре накануне.

В то время как группа заговорщиков во главе с Тьеполо, крича и размахивая оружием, двигалась по улице Мерчерья, домовладельцы, из любви к уличным скандалам, со всех сторон начали забрасывать ее камнями и всем, что попадет под руку.

Как это произошло с Абимелехом в дни Израиля, так случилось и сейчас. Заговорщиков охватила паника, едва только пал знаменосец. Некая женщина по имени Джустина Россо, услышав под своим окном леденящие кровь крики «Morte ai tiranni!» («Смерть тиранам!»), открыла окно и выглянула, что было строго запрещено венецианским законом. Мгновенно оценив ситуацию и ни секунды не подумав о законах, она схватила большой каменный горшок с красной гвоздикой и изо всех сил метнула его в голову Баямонте Тьеполо. Тяжелый снаряд в цель не попал, но раскроил череп знаменосца, шедшего рядом с предводителем. Знаменосец упал, забрызгав кровью и мозгом Тьеполо. Это неожиданное несчастье привело в ужас всех сообщников Тьеполо — они были зажаты меж домов узенькой улицы, с крыш и из окон на них беспрестанно летели всякие предметы. Ужас сменился смятением, заговорщики повернули и побежали к деревянному мосту Риальто, и здесь Тьеполо в конце концов вынужден был сложить оружие. Его самого и нескольких ближайших его помощников приговорили к четырехлетней ссылке в Далмацию, дома их снесли; других, менее влиятельных заговорщиков казнили, а их имущество было конфисковано.

Однажды донну Россо позвали к дожу, который хотел отблагодарить ее от имени республики. В ответ на вопрос, что она просит в награду за свое смелое деяние, донна Россо скромно ответила, что отказывается от вознаграждения, но все же выразила желание, чтобы ей было разрешено вывешивать в окне флаг святого Марка каждый раз в день святого Вито. Она попросила, кроме того, чтобы с нее брали налога не больше пятнадцати золотых дукатов в год. Слух об этом обошел все каналы и площади, и ее дом — Casa Giustina, — дом женщины, которая отказалась от дожеской награды за свой смелый поступок, — потом показывали каждому. Дом Джустины, так же как и она сама, не забыты в старой Венеции и поныне.

Рассказывали в Венеции и другую, более поэтичную историю, трогавшую сердца всех, кто ее слушал, — среди набожных людей она не сходила с уст. Это история о Беаттине — «благословенной девочке». Она родилась в июне 1288 года у графини Елены, жены графа Пьера Тальяпетры, кондотьера, жившего поблизости от Кампо Сан-Вито. Девочка росла прекрасная, как цветок, нежная, как весенний венецианский бриз. Звали ее Мария Беата, это было чудесное, безгрешное дитя. Ежедневно девочка ходила к утренней мессе и к вечерне в церковь святого Мауризио, за Большим каналом. Все лодочники на канале знали ее, все были готовы служить ей, как преданные рабы.

Когда девочка выросла и стала невестой, отец решил повенчать ее с богатым. Она отказалась, а когда отец запретил ей ходить в церковь, она не послушалась отца и по-прежнему ходила туда. Отец и подкупал и запугивал лодочников, запрещая им возить девушку через канал, и однажды, когда она явилась, из страха перед ее отцом перевозить ее все отказались. Тогда прекрасная Мария Беата тут же на мостовой опустилась на колени и стала молить пресвятую деву и святого Мауризио о помощи. Уверовав в их заступничество, она сняла с себя фартук, разостлала его на воде и легонько ступила на него. И — глядите! — тонкая ткань удержала ее, нежный ветерок подхватил девушку, и с божьей помощью она благополучно добралась до другого берега. «Чудо! Чудо!» — кричали лодочники; весть о таком диве быстро распространилась по всем улицам, мостам, базарам и набережным, и скоро только и было разговоров, что о Беаттине и ее фартуке. Скоро самые знатные юноши предлагали девушке руку и сердце, но Беата всем отказала и стала «невестой Христа», свадебные покои заменила ей монастырская келья. Люди начали шептаться, что в ее глазах жизнь потеряла всякую цену и что она в своих молитвах постоянно призывает смерть. И небо услышало ее мольбы, ибо накануне Дня всех святых в 1308 году, без всяких страданий, по-прежнему прекрасная, она опочила, отойдя к отцу небесному; шел ей тогда двадцать первый год. Вся Венеция провожала ее катафалк к церкви святого Вито; никогда не горело столько свечей и не вздымалось столько курений, как в день похорон Беаттины. Ее могила стала святыней, сюда приходили богомольцы и паломники, дож и догаресса ежегодно возлагали на нее свои дары. Потом зародился странный обычай: каждый год в День всех святых ее гроб открывали и к нему, даже из далеких мест, шли женщины с малыми детьми — чтобы дети никогда не тонули, они должны были коснуться священных останков. Все это вызвало такой шум и пересуды, что, по прошествии немалого времени, духовенство приказало гроб закрыть и запечатать. Но венецианские матери и дети вспоминают Беаттину в День всех святых и поныне; толпой идут они в церковь святого Вито, чтобы получить ее благословение.

Дату смерти мессера Маффео Поло мы не знаем. Ясно, что он умер не раньше февраля 1310 года, так как его завещание, дошедшее до нас, помечено шестым числом этого месяца. С другой стороны, как явствует из судебных документов за 1328 год, он умер будто бы до середины мая 1318 года. У нас есть и еще одно косвенное свидетельство по этому поводу: в предисловии к своему латинскому переводу «Описания мира», подписанному 1320 годом, Пипино говорит, что мессер Маффео сделал на смертном одре кое-какие признания своему исповеднику.

Маффео и его супруге бог детей не дал, и большую часть своего состояния Маффео завещал племянникам. На долю Марко пришлось так много богатств, что теперь в его руках было больше половины всего имущества рода Поло. Примерно в это же время умер, не оставив мужского потомства, сводный брат Марко — Маффео, и большая часть его имущества перешла тоже к Марко.

Получив такое наследство, изворотливый мессер Марко забрал плоды торговой деятельности и путешествий всех старших Поло. Но и это быстрое обогащение, видимо, не удовлетворяло его. В своей книге Марко предстает перед нами как расчетливый и хитрый купец, который не упустит ни одной возможности, чтобы прирастить свой капитал. А когда он достиг преклонных лет, он, по-видимому, стал чрезвычайно алчным. Может быть, эта темная черта его характера так резко проявилась потому, что вся вторая половина жизни прошла у него под знаком крушения и неудачи. И наследства, и торговых барышей ему уже было мало. Он давал деньги взаймы дяде Маффео и другим своим родичам и, видимо, всегда на этом наживался. Когда должники ему не платили, он жестоко наседал на них, а если это не оказывало влияния, он обращался в венецианские суды.

Так, мы располагаем решением суда от 2 июля 1319 года, в силу которого Марко взыскал долг со своего двоюродного брата Марколино Поло — деньги же брал взаймы у Марко не Марколино, а его отец Марко, приходившийся путешественнику дядей, и брал их 16 марта 1306 года. Судебный приговор давал право Марко до исполнения решения взять в залог имущество Марколино, взыскать двойную сумму долга и двенадцать процентов годовых за все тринадцать лет задолженности. Таков был венецианский купец, хотя перед ним и стоял не кто-нибудь, а его двоюродный брат! Затем, 10 сентября 1319 года, последовал приговор, по которому, во исполнение судебного решения в июле, в руки Марко переходили два земельных участка в приходе Сан-Джованни Кризостомо, принадлежавшие Марколино.

Существуют и другие письменные источники, которые освещают судебные тяжбы мессера Марко Поло, хотя на этот раз речь идет уже не о его родственниках. 13 апреля 1302 года в «Большую книгу» Большого совета была внесена запись, по которой Марко Поло освобождался от положенного по закону штрафа за неимение водопроводной трубы, «так как он не знал по этому поводу распоряжений».

Другое любопытное упоминание о мессере Марко имеется в решении Большого совета от 10 апреля 1305 года. По записи видно, что некий Боночо из Местре был судим и признан виновным в контрабандной торговле вином (vini per eum portati contra bampnum). Боночо оштрафовали на 152 лиры, простив его провинность при условии выплаты штрафа по частям, — делая по одному взносу в год, он должен был полностью расплатиться в течение четырех лет; всякую недостачу в платеже обязаны были восполнить его поручители. «А его поручителями являются nobiles viri (знатные мужи) Петрус Маурецено [Пьетро Морозини] и Маркус Пауло Миллион и некоторые другие...». На запачканном и пожелтевшем листе около имени Марко чья-то рука, много столетий назад обратившаяся в прах, начертала одно единственное слово — «mortuus» — умер.

Тот факт, что по возвращении из Генуи Марко не прекращал свои торговые дела, подтверждается весьма интересным судебным документом, дошедшим до нас вопреки всем бедствиям и превратностям долгих веков. Это запись приговора — на латыни, конечно, как и все венецианские документы той поры, — вынесенного «Петиционным судом» по делу, возбужденному «знатным мужем» Марко Поло из прихода Сан-Джованни Кризостомо против некоего Пауло Джирардо из прихода Сан-Аполлинаре. Для продажи на комиссионных началах Марко передал Джирардо полтора фунта мускуса. Мускус был оценен примерно в 110 долларов. Джирардо продал по условленной цене полфунта, а остальной мускус возвратил Марко. Когда последний взвесил возвращенный остаток, то оказалось, что в нем недостает одной шестой унции. Более того, Джирардо не отдал ему деньги и за проданные полфунта. Марко просил суд взыскать с Джирардо стоимость как проданного мускуса, так и недостающей одной шестой унции. Судьи вынесли приговор в пользу Марко и отнесли за счет ответчика судебные издержки, а самого его решили «схватить и посадить в заключение в обычной венецианской тюрьме», если он в приемлемый срок не расплатится. Как видно, Марко не только привез с собой из странствий ногу мускусного оленя, но и торговал мускусом.

Непомерно тяжкие условия жизни флорентийских красильщиков вынуждали многих из них покидать свой город, славящийся прекрасными тканями и цветной одеждой. Флорентийские красильщики были в полной зависимости от цехов ткачей и портных: последние определяли расценки за их работу и относились к ним как к нищим поденщикам. Толпы искусных мастеров-красильщиков, проклиная Флоренцию, уходили из города и устремлялись в Венецию. Здесь их принимали охотно, и с появлением флорентийских беженцев красильное дело в Венеции сильно шагнуло вперед. В Венеции красильщиков разделили на три категории. Красильщиков, работавших по черной и по другой простой краске, объединили в цех, который пополнялся из учеников-подмастерьев. Чтобы претендовать на звание мастера, они должны были проработать одиннадцать лет. Рабочий день был долог, с четырех часов утра до семи вечера; прежде чем подмастерья получали звание мастера, они сдавали трудные практические экзамены. Кроме красильщиков по черному были еще две категории красильщиков — красильщики по ценным тканям и красильщики по шелкам. Они не входили ни в какие цехи, а работали как самостоятельные мастера. Вместе с ними в Венецию переселилось немало и ткачей: созданные ими узоры, преимущественно китайского стиля, стали известны по всему свету.

На складах, принадлежавших мессеру Марко, разного сорта красок было множество, — они хранились в корчагах и бочонках, в кипах и связках; краски привозились в Венецию из множества стран; в те времена люди любили яркий цвет и широко пользовались им в повседневном быту. Краски сияли повсюду — в цветных стеклах соборов, на статуях, во внутреннем убранстве церквей, замков и домов, на ярких занавесах и коврах, на платьях женщин, на камзолах и полосатых чулках ремесленников, на роскошном одеянии знати. Венецианские мастеровые не носили пышного платья, но они не любили и тусклых тонов: они весело шли на работу, одевшись в светло-серое или коричневое, желтое или зеленое; излюбленными цветами купечества был зеленый, оранжевый, пурпурный и красный. Ярко разукрашены были даже одежды воинов, их кольчуги и сапоги, так же как и платье заезжего люда, стекавшегося в Венецию отовсюду. Оживленная городская улица или базарная площадь во времена Поло прямо-таки сверкала, радуя взор изобилием разнообразнейших красок.

Марко привез из путешествия краситель индиго и всячески старался внедрить его на рынках Венеции и других европейских городов. Но здесь в течение веков привыкли к синей краске вайде, и вытеснить ее без убытков оказалось невозможно. Тогда Марко стал в большом количестве импортировать сушеный лист вайды. Мимо чанов, где готовили эту краску, сначала он не мог и пройти — так разило от них зловонием: подмешав в краску мочи, ее выставляли на солнцепек, чтобы она перебродила. Но вскоре Марко привык к этому и уже не замечал никакого запаха. Таким же образом, как вайда, готовились и многие другие краски. В темных складах лежали груды бразильского дерева с Суматры, с Цейлона, из Индии, громоздились мешки с лакмусовыми лишайниками, чернильным орешком, сумахом, мареной, шафраном.

В отдельном, особо охраняемом месте стояли горшки и ящики с сушеным кермесом — драгоценным червецом, из которого делали чудесную пурпурную краску. На кермес постоянно был высокий спрос, и Марко вывозил этот редкий товар из Испании, Греции и Франции. Он держал также немалые запасы польской щитковки, называемой «польской кошенилью» — закупал он ее в Германии и в Восточной Европе. И кермес и кошениль добывали с большим трудом: кермесового червеца собирали на дубах женщины по ночам, пока не сошла роса, польская щитковка держалась на кустах, которые приходилось выкапывать и, обобрав с них насекомых, снова сажать в землю. Для бедной женщины было большой удачей, если она своими длинными ногтями — ногти следовало специально отращивать подлиннее — могла собрать два фунта червеца в день. Мессер Марко превосходно наживался, сбывая отборного кермеса лекарям, которые останавливали им кровотечение при ранениях, применяли при кровоизлиянии в глазу и, главное, лечили им сердце от слабости — для этой цели кермес считался средством несравненным.

Путешествия Марко и созданная им книга сделали его имя хорошо известным далеко за пределами Венеции. Однажды его посетил знаменитый человек — их дружеские беседы были полезны обоим. Этот знаменитый человек — не кто иной, как Пьетро д’Абано (около 1250–1316 гг.), профессор медицины в Падуанском университете, прославившийся и как врач и как философ[105]. Для своего времени он был весьма смелым мыслителем и писателем — неудивительно, что ему не раз приходилось сталкиваться с властями. Пьетро д’Абано был горд знакомством с мессером Марко — огромный опыт и широчайшие сведения венецианца, его острая наблюдательность произвели на профессора глубочайшее впечатление. Возвратившись в Падую, он написал на латинском языке трактат под названием «Conciliator differentiarum philosophorum praecipue medicorum»[106]. В трактате, среди прочих проблем, знаменитый врач рассматривает следующий вопрос: «Возможно ли жить под экватором?» В связи с этим он описывает некую крупную звезду, которая видна в Занзибаре, и в подтверждение ссылается на слова мессера Марко:

Далее д’Абано ссылается на Марко при решении аристотелева вопроса: «Почему те, кто живет в жарких краях, робки и, наоборот, кто живет в холодных краях, мужественны?» По этому поводу д’Абано пишет:

Восторженность, с которой Пьетро д’Абайо ссылается в своем трактате на Марко, почтительное отношение к нему как к высочайшему авторитету, нескрываемая гордость при словах: «он говорил мне», «я слышал от Марко» — все это свидетельствует, что по крайней мере некоторые просвещенные люди еще при жизни мессера Марко признавали и высоко ценили знания и опыт венецианца — не говоря уже о его книге. Вполне возможно, что падуанский профессор медицины читал и книгу Марко, — он, видимо, осознал вклад венецианского путешественника в науку и признавал его авторитет уже безоговорочно.

Время шло, а начавший стареть купец не бросал свои торговые дела и нет-нет, да и шел с каким-нибудь иском в суд. Между тем две его старшие дочери стали совсем взрослыми. Фантина, самая старшая, вышла замуж за Марко Брагадина — свадьба состоялась, надо думать, до 1318 года; отец, как требовал обычай, обеспечил ее богатым приданым. Вторая дочь, Беллела, тоже вышла за некоего Бертуччо Кверини и тоже получила от отца немалое приданое.

Когда Марко состарился, между членами рода Поло начались раздоры, хотя раньше они всегда действовали единодушно и в полном согласии. Мы уже видели, что Марко фактически изгнал своего двоюродного брата Марколино из дома, в котором, по-видимому, все родичи мирно жили в течение многих лет. На склоне лет Марко совершенно охладел к своей родне и отвернулся от нее — дела он вершил теперь вместе с зятьями, особенно с Марко Брагадином, жившим в доме Поло. Пользуясь поддержкой Марко, домом Поло завладели чужаки, а когда Марко не стало и присмотреть, направить, припугнуть или примирить ссорящихся было некому, скандалы и судебные процессы шли один за другим.

В 1318 году Марко исполнилось шестьдесят четыре года — для человека XIII века это был возраст преклонный, — и он стал еще более жадным, придирчивым и сварливым. В том же году он потерял своего сводного брата Джованнино. Этот молодой человек, по-видимому, вел дела или Марко, или своего брата Стефано и не раз плавал на Крит, как плавал туда и его единокровный брат Маффео.

Сведения о смерти Джованнино сохранились в таком источнике, где искать их никому бы не пришло и в голову. 18 сентября 1318 года Стефано Поло попросил официального разрешения вывезти тысячу мер зерна «из Апулии в дружественные страны» и такое разрешение получил. Оно было выдано венецианским Большим советом, в нем говорится следующее: «Стефано Поло в своем прошении указывает, что Джованнино, его покойный брат, плыл на корабле… шедшем из Таны, со всеми его [Стефано] товарами, ценою свыше четырех тысяч лир, и по несчастной судьбе погиб вместе с указанным кораблем, и, как совершенно ясно, он [Стефано] потерял все свои товары и… стал нищим; он, по его словам, не может прокормить ни себя, ни пятерых своих малых детей, старшему из которых еще не исполнилось и шести лет». Поэтому Стефано просит разрешения на вывоз товара, чтобы постараться «возместить столь тяжкий убыток». Быстро осуществить свою операцию Стефано, вероятно, не удалось, ибо 22 мая 1319 года Большой совет продлил ему срок, данный на совершение сделки[107].

Можно, если угодно, и простить некоторые преувеличения, допущенные в прошении Стефано, которые, по мнению такого крупного исследователя, как Орландини, были сделаны с расчетом смягчить суровые сердца налоговых агентов венецианского правительства. Ведь разве мог столь бедный человек оперировать таким количеством зерна? И, конечно, в недвижимом имуществе рода Поло в Венеции что-то приходилось на долю Джованнино — теперь, после его безвременной смерти, эта доля перешла в руки Марко и Стефано.

Дочь господина Марко, Фантина, вышедшая замуж за Марко Брагадина, подарила своему отцу шесть внуков — четырех мальчиков и двух девочек. Вероятно, посадив внученка или даже внучат на свои старые колени, Марко играл с ними и баловал их, как играют и балуют внучат дедушки испокон веков. Так ли это было, мы можем только гадать. У Беллелы детей не было, а Морета при жизни отца замуж не выходила.

В один прекрасный день венецианцы начали и шептаться, и толковать, и кивать, и сплетничать. В Венецию приехал великий человек, осмелившийся творить стихи на народном языке, — когда-то в своем родном городе он был приором[108], потом его изгнали оттуда только за то, что он был патриотом, и многие годы он странствовал по всей Италии — это был Данте Алигьери, великий флорентинец.

Прославленный человек приехал в Венецию в качестве посла от властителя Равенны — Гвидо да Полента. Группа равеннских моряков повздорила с моряками Светлейшей, и кое-кто из венецианцев был убит или ранен. Гвидо да Полента, в прошлом имевший случай убедиться в высоком дипломатическом искусстве Данте, упросил его ехать и оправдаться перед венецианским дожем как от имени властителя Равенны, так и от имени всего города. Данте же был рад возможности послужить своему покровителю и отблагодарить его за любезность. Помимо того, он уже бывал в Венеции и хорошо знал ее.

Данте был остроумным человеком и не любил спускать обид. Повсюду, например, говорили о том, что он сделал на торжественном обеде у дожа Джованни Соранцо. На обеде, кроме Данте, были и другие послы от различных государей, более важных, чем властитель Равенны Полента, — им подавали превосходную крупную рыбу, тогда как на блюдо Данте положили лишь мелкую. Данте выбрал самую невзрачную рыбку, взял ее с блюда и поднес к уху. Дож, видя такую странную сцену, спросил, что сие значит. «Я знаю, — отвечал поэт, — что отец этой маленькой рыбки жил и умер здесь, в этих водах, и хотел узнать о нем что-нибудь новое». «И что она отвечает?» — спросил дож. «Она отвечает, что она чересчур мала и плохо помнит папашу и что я могу справиться у рыбок постарше и побольше». «После этого, — добавлял рассказчик предания, — дож приказал подать Данте превосходную крупную рыбу».

Миновало положенное время, Данте исполнил свою миссию и покинул Венецию, возвращаясь в Равенну. Через несколько недель на Риальто пришла печальная весть о смерти поэта. Вместо того чтобы возвращаться в Равенну морем, Данте избрал сухопутную дорогу, которая шла по болотистому, издавна имевшему дурную славу берегу, да еще в сентябре — в самое опасное время года. После летней духоты и жары воздух здесь был пропитан смертоносными малярийными миазмами. Здоровье у Данте уже пошатнулось, и он пал жертвой болезни. Приложив все старания, спутники перевезли его через устье По и древнюю Пинету — обширный сосновый лес, тянувшийся на много миль к северу и югу от Равенны. Оказывая умиравшему поэту посильную помощь и всячески оберегая его, путники миновали огромную могилу гота Теодориха[109] и через Порта-Серрата въехали в Равенну. Данте был уже почти без сознания и спустя немного дней скончался.

Все это Марко Поло, надо думать, хорошо знал.

Медленно тянулись месяц за месяцем, и незаметно прошло два года. Существует предание, что маленькие дети бегали вслед за Марко и кричали: «Мессер Марко, расскажи нам еще одну небылицу». По всей видимости, легенда эта не имеет оснований, так же как и другая, еще более жестокая легенда, будто еще при жизни путешественника на венецианских маскарадах появлялась фигура, одетая как мессер Марко, и рассказывала чудовищные, невероятные истории, выдавая их за подлинные события. Однако несомненно одно: большинство современников Марко, читавших его книгу или слышавших его рассказы от него самого, мало верили или даже совсем не верили путешественнику. Да они и не могли верить — горизонт Марко был для них слишком широк, его сведения о неведомом им мире слишком новы и неожиданны, слишком не похожи на все то, что они знали по своему жизненному опыту или вычитали из других книг. А помимо прочего, Венецианская республика была занята глубоким переустройством своего правительственного аппарата, ее силы были поглощены борьбой и раздорами с соседями и соперниками. Постоянные рассказы Марко, его смелые планы относительно торговли с Восточной Азией падали на бесплодную почву, земляки остались к ним глухи.

Наступила зима 1323 года. Марко шел уже семидесятый год и он совсем ослабел. Наконец, обеспокоенная болезнью мужа Доната, после долгих разговоров и совещаний с семейными, решила позвать врача. Быть может, Марко, если бы его спросили, предпочел бы услуги китайского доктора, окажись он только поблизости. Разница между китайскими и венецианскими докторами была небольшая. Но в Венеции врачи были все же лучше, чем в других городах Италии, поскольку находились под строгим правительственным надзором. Они занимали высокое положение в обществе и держали себя, как вельможи. Они брали за свои труды весьма солидную плату, одевались в бархат, обувь носили из марокканской кожи, множество перстней сверкало у них на пальцах. За обедом они пили дорогие вина и ели лучшие кушанья, пользуясь при этом вилками о двух зубьях — вилки тогда знали еще очень немногие. Однако в своих диагнозах и действиях эти врачи, видимо, нередко ошибались — давний закон республики гласил, что в случае серьезной болезни пациент должен быть предупрежден, чтобы успеть составить или пересмотреть завещание, а также получить отпущение грехов.

Будучи приглашенным к такому пациенту, как Марко, врач с серьезной и важной миной осматривал больного и пускался в ученые рассуждения о четырех видах жизненной влаги и их особенностях. Быть может, будет легче, если пустить кровь. И он уходит — дома, на досуге, он изучит мочу больного и посоветуется с коллегой. Затем следовал рецепт, что принимать больному. Лекарства поначалу брались простые — пряности вроде перца и имбиря, размешанный в розовой воде сахар, настой фиалки. Если эти лекарства — пусть они и не обладали целебной силой, повредить они не могли — не давали результата, применялись более действенные средства. Можно было вызвать аптекаря и заказать ему териак. Это было снадобье из шестидесяти пяти ингредиентов, смешанных с медом, — ввел его венецианский цех аптекарей, под названием «венецианской патоки» он был известен по всей Италии. Кроме териака, оставались еще вредные микстуры и отвары из внутренностей человека и животных, а также из растений, собранных в соответствующую фазу луны, и даже змеиный жир, толченая мумия и муравьиные яйца.

Наконец, врач, как преданный друг и как лицо, обязанное это сделать по вышеуказанному закону, советует семье больного, чтобы был позван нотариус и было написано завещание, пока пациент в здравом уме и твердой памяти. Врач советует поспешить, ибо он, к прискорбию, часто наблюдал, как люди умирают столь неожиданно, что у них не остается времени ни распределить завещаемое имущество, ни причаститься святых тайн.

В каких-то деталях мы можем установить, что происходило с умиравшим Марко.

Было 8 января 1324 года, над Венецией опускалось солнце.

Вот-вот появится нотариус Джустиниани. Его гондола уже подплыла и шаркает о камень, гребец останавливает ее внизу у ступенек; большие двери открыты настежь; нотариус в черном развевающемся одеянии духовника поднимается по лестнице, к поясу у него привязан футляр с роговой чернильницей и гусиным пером, в руках свиток пергамента.

Джустиниани без приглашения присаживается у постели, чтобы больной во вред себе не напрягал голоса, затачивает и расщепляет кончик нового пера и просит Марко выразить свою волю[110].

Долго водил Джустиниани пером по пергаменту, на особо жестких местах или на складках перо спотыкалось и брызгало.

«И желаю, чтобы моими душеприказчиками были моя возлюбленная жена Доната и три мои дочери и чтобы они исполнили пункты моего завещания. Следует уплатить должную десятину епископу Кастелло, а двадцать сольдо венецианскими гроссами[111] монастырю Сан-Лоренцо, где я желаю быть похороненным. Нужно позаботиться, чтобы долг в триста лир, которые должна мне моя невестка Изабета Квирино, был прощен...» Голос слабел, но все еще звучал, хотя и с явным усилием, — умирающий высказывал желание одарить некоторые венецианские религиозные братства, монастыри, лазареты и кое-каких своих друзей из духовных лиц. Долги монастыря Сан-Джованни и Сан-Паоло простить, простить также долги монаха Бенвенуто, дав ему дополнительно пять лир. Было записано, что и самому Джустиниани следовало выдать двадцать сольдо венецианскими гроссами.

Затем Марко распорядился отпустить на волю своего слугу Петра, татарина, освободив его от всех уз рабства, «как, может быть, бог освободит мою душу от всякой вины и грехов. Я отдаю ему также все, что он заработал своими трудами в своем собственном доме, а помимо всего прочего я дарю ему сто лир венецианскими денариями»[112].

Помолчав немного, чтобы перевести дух, он заговорил снова и распорядился раздать деньги «на помин его души».

Теперь надо было позаботиться о семье. Марко приказал, чтобы его жене Донате пожизненно выдавалась определенная сумма денег, не считая того, что было выдано ей прежде, а также оставил все ее платья и домашнюю утварь, «включая три кровати и все, что к ним относится». Трем своим дочерям он завещал все остальное имущество, по равной доле каждой. «Но пока этот раздел не произведен, его дочь Морета должна получить особую сумму для приданого, на случай, если она выйдет замуж, равную тем суммам, которые были даны каждой из двух других дочерей в день их свадьбы».

Чтобы перевести все записанное на официальный латинский язык, Джустиниани, вероятно, удалился, вернувшись потом с двумя свидетелями. Он прочитал завещание вслух, а затем перевел его для Марко и для всей его семьи. Завещание заканчивалось так: «А если кто осмелится нарушить или исказить это завещание, на того да обрушится проклятие всемогущего господа и анафема трехсот восемнадцати отцов церкви».

Пергамент зашуршал, по нему, жестоко скрипя и царапая, прошлось перо, двое свидетелей поставили свои подписи. Вот перо опять издает какой-то необыкновенный, курьезный звук — это Джустиниани вычерчивает перед своим именем пышную завитушку — табелльонато. Снова шорох пергамента — нотариус складывает его и прячет у себя за поясом. Все трое покидают комнату; когда они спускаются вниз, к поджидающей их гондоле, слышно, как скрипит лестница.

Появляется священник, он подходит к кровати. Нежно он прикасается к умирающему, тихо бормоча, совершает над ним последние обряды святой матери церкви, затем, молча сделав благословляющий жест, уходит через ту же дверь, в которую вошел. Еще до полуночи мессер Марко Поло Венецианец отправился в свое последнее великое путешествие, самое долгое и самое богатое приключениями из всех его путешествий, но вновь возвратиться из этого путешествия домой, в Венецию, ему уже было не дано.

Прах его, как он того желал, положили рядом с прахом его отца Никколо, в портике старой церкви Сан-Лоренцо, под простой гробницей, чтобы он покоился и отдыхал после столь бурной и столь богатой жизни, какую только когда-либо доводилось прожить смертному.

Что же за человек был мессер Марко Поло, проживший столь богатую приключениями жизнь, тот Марко, который совершил такое далекое путешествие, участвовал в войне с генуэзцами, попал в плен, написал свою книгу, возвратился в Венецию, женился, породил детей и умер семидесяти лет? Как сказал Орландини, «la figura di quest’uomo rimasto assai enigmatico»[113].

Ни о его сложении, ни о внешности нам ничего не известно. Он не описан ни в одной книге, ни в одном документе, какие вышли из-под пера его современников. Но он благополучно перенес тяжкий караванный путь в Китай, в течение которого он целый год болел, затем долго жил в Восточной Азии, где приходилось сталкиваться с непривычной пищей и многими болезнями, приспособляться к разным климатам, преодолел изнурительное обратное плавание в Персию, когда немало его спутников погибло, выжил в генуэзской тюрьме, а потом не покладал рук еще в течение четверти века и умер в весьма преклонном по тем временам возрасте — все эти обстоятельства заставляют нас думать, что телом Марко Поло был в высшей степени крепок и кряжист. Кое-какие замечания, разбросанные в его книге, показывают, что Марко придерживался здорового и умеренного образа жизни, так отличавшегося от распущенности большинства его современников итальянцев. Встречающиеся в книге скупые фразы о себе самом — их, возможно, внес в книгу уже кто-то другой — убеждают, что он, видимо, был хорошо сложен и привлекателен, если не красив, лицом; во всяком случае, прочтя всю его книгу, приходишь к убеждению, что женщины различных рас считали его привлекательным. Сказать по этому поводу что-либо другое, кроме того, что мы сейчас констатировали, не имеется возможности, все существующие его портреты надо считать плодом чистейшего вымысла[114].

Располагая лишь немногими, рассмотренными в предыдущих главах, свидетельствами современников Марко Поло, писавших о нем, мы должны сделать попытку оценить Марко Поло как человека и описать его характер по его собственной книге — читая иногда, когда это допустимо, между строк, — а также по тем документам, какие сохранились в архивах Венеции и иных городов.

Характер венецианцев определялся как комбинация «ловкости и ума, лицемерия, терпеливости, настойчивости, алчности и неистощимой энергии». Можно сказать, что Марко обладал всеми этими качествами за исключением лицемерия, которое у него не проглядывает нигде.

Что он был умен и ловок, это явствует из всей его книги, но поскольку данное понятие имеет весьма широкий смысл, мы не будем на нем задерживаться. Терпеливость является одним из самых очевидных достоинств в характере Поло. Пристальное чтение одной только его книги показывает, что той горячности, которую при соприкосновении с людьми Востока обычно проявляли во вред своим делам люди Запада, у него отнюдь не было. В юности, вероятно, и он отличался порывистостью, упрямством и нетерпением. Однако свое долгое, трехлетнее путешествие он совершил в обществе двух человек, которые были гораздо старше и мудрее его, он ехал вместе с людьми Востока, для которых, как и для нынешних их потомков, время почти ничего не значит. Семнадцать лет жизни среди китайцев — самого терпеливого народа из всех народов — и испытания обратного пути еще больше научили Марко терпению. К тому времени, когда ему перевалило за сорок и он взялся за работу над книгой, он прошел уже огонь и воду и был поистине закаленным человеком; нигде он, насколько можно судить, не поддавался раздражению, не выходил из себя, даже не гневался. Надо также иметь в виду, что он писал свою книгу как серию воспоминаний о тех народах и землях, какие ему довелось видеть, и в ней проявились прежде всего объективные, бесстрастные взгляды и оценки автора, а не какие-то чисто личные его эмоции.

Рука об руку с терпеливостью идет настойчивость — и Марко доказал ее во всех своих делах, даже на пороге смерти. Благодаря своей неистощимой энергии он завоевал дружбу великого хана, и каждая строка, которая написана им или о нем, рисует его как человека, добивающегося своей цели с бульдожьим упорством, как человека безграничной умственной и физической энергии.

Жажда наживы у мессера Марко — это, увы, типичная черта венецианцев той эпохи. И хотя в книге Марко эта черта не дает себя знать слишком резко, нам все же ясно, что быстрые глаза путешественника, где бы он ни оказался, всегда и всюду шарили и искали возможности продать и купить, возможности загрести барыш. Его жадность к земным благам не могло, по-видимому, насытить и наследство, доставшееся от отца, дяди и брата, а способы, посредством которых он преследовал задолжавших ему родственников и чужих людей, бросают тень на всю его натуру, вообще очень прямую, мужественную и достойную. Вполне возможно, что горькое чувство разочарования, которое он испытал, оказавшись после многолетних вольных странствий по всему Востоку прикованным к Венеции, а также то враждебное недоверие, с которым встретили его рассказы и его книгу, ожесточили Марко, заставив его искать забвения в делах и пробудив в нем скряжничество и жадность, дремавшие во время его прежней деятельной жизни.

Мужество Марко неоспоримо. Хотя на пути в Китай он болел в течение целого года, мы узнаем об этом по одной лишь косвенной фразе. За свое долгое пребывание на Востоке и во время тяжкого пути на родину он преодолел бесчисленное множество затруднений, но не обмолвился о них ни словом, сообщив только, что по дороге из Китая в Венецию из шестисот спутников в живых осталось восемнадцать. Какую сагу рассказал бы почти всякий путешественник об одном только этом маршруте — тут можно бы живописать и свои приключения, и самоотверженность, и упорство. Марко встретился с большими трудностями в Трапезунде, но сведения об этом нам удалось разыскать только в семейном завещании. Он попал в плен в битве с генуэзцами. Какое можно было бы дать чудесное вступление к книге, описав эту битву! А он лишь указывает, что написал свою книгу, будучи пленником в Генуе, чтобы избавиться от безделья и доставить удовольствие читателям.

Марко был человеком весьма тактичным. Если взять его книгу, то мы увидим, насколько тактично вел себя Марко с ханом и невольником, купцом и вельможей. Всегда он знал в точности, что и когда нужно сказать и когда надо не подавать голоса.

Некоторые комментаторы, требуя от автора все, что им вздумается, упрекают мессера Марко в отсутствии юмора. Иногда Марко пересказывает слышанные им от других истории самого невероятного свойства, сохраняя серьезнейшую мину. Но временами у него явственно чувствуется и ирония — рассказывает ли он о добродетельном башмачнике или передает нелепые подробности о случке слонов, — и таких мест в книге множество. Правда, когда Марко описывает Россию и русские попойки[115], его юмор приобретает раблезианский характер. Но как ошибаются те, кто считает, что у мессера Марко не было чувства юмора!

Касательно религии Марко был для своего времени человеком исключительно широких взглядов Как и каждый европеец в ту пору, он верил в любые чудеса, сколь бы они ни были необыкновенны; без всяких комментариев, как реальный факт, он рассказывает нам не одну историю о чудесах, творимых святыми и подвижниками. Однако он не проявлял никакого ханжества и никакой нетерпимости к людям, верования которых были иные, чем его верования. Если мы попытаемся подойти к нему с точки зрения европейца тринадцатого столетия, то мы увидим, что в своих спокойных и здравых суждениях о чужой вере Марко шел далеко впереди своего века. С каким великодушием рассказал он, при всех своих фактических ошибках, о жизни и деяниях Будды — даже в наши времена немного найдется путешественников столь веротерпимых, чтобы сказать вместе с Марко: «будь он [Будда] христианин, то стал бы великим святым у господа нашего Иисуса Христа».

Пространные описания азиатских пиров, снеди, вин и всей прочей роскоши, какую Марко видел в своих странствиях, убеждают нас, что у него был вкус и любовь к благам земной жизни, хотя он, видимо, проявлял умеренность в наслаждении ими. Иногда в нем проглядывает излишняя щепетильность, но совершенно ясно, что женщины его интересовали чрезвычайно — столько у него острых, проникновенных, временами забавных замечаний о них. Марко был молод, а те нравы, которые он наблюдал мальчишкой в Венеции, вряд ли толкали его на путь отшельника и аскета. Двадцать пять лет прожил он на чужбине, среди чужих народов, жениться на женщине своей расы у него не было возможности. Но всюду, какую страницу его книги ни возьми, он выступает перед нами как глубоко порядочный человек — он много знает, много пережил и видел, но когда речь заходит о его интимных делах, он проявляет чрезвычайную сдержанность.

Удивительный парадокс: Марко скромен, даже застенчив, когда речь идет о его личных делах, мало говорит о пережитых трудностях и опасностях, но в своем повествовании он эгоистично отодвигает на задний план и отца и дядю. Мы видим их только во вступительных главах, затем они почти исчезают, смутно выступая, как тени, разве лишь для контраста к яркой фигуре самого автора. Нигде венецианец не высказал им благородной признательности, не оценил их по справедливости. А ведь они являются истинными героями всей эпопеи Они совершили первое путешествие и подготовили второе. Путь Марко был уже расчищен и облегчен. Хубилай принял его с распростертыми объятиями только потому, что он был сыном Никколо; даже редкие упоминания имени отца и дяди в повести Марко свидетельствуют, что, живя столь долго при дворе великого хана, они играли во всех событиях отнюдь не последнюю роль. Скорей всего, именно Никколо и его брат задумали и осуществили тот хитроумный план, который дал им возможность выбраться из Катая в Персию. Даже возвратившись в Венецию, Марко жил и трудился вместе со стариками. Но в своей книге он отнюдь не воздал им должного за все то, что они сделали ему в жизни.

Чтобы найти всему этому объяснение, неизбежно приходится признать, что Марко проявил в данном случае странную форму эгоизма, не связанную, однако, с личным тщеславием. Марксу хотел, чтобы вся повесть принадлежала ему, чтобы вся катайская эпопея была его собственностью, — создавая книгу, на авансцене он вывел свою собственную персону, сосредоточив на ней самый яркий свет, за счет лиц, игравших даже более важную роль, но оттесненных в темноту, к кулисам.

То на одной странице книги, то на другой Марко обнаруживает мелочные черты своего характера. Такова рассказанная им история с потерянным кольцом, которое он разыскал с помощью жрицы из китайского храма; Марко получил свое кольцо, но с гордостью заявляет, что он не сделал никаких приношений в благодарность. Можно допустить, что он таким образом старается уверить читателя в чистоте своей христианской веры. Но так как Марко просил помощи у китайской жрицы и получил кольцо назад, скорее надо полагать, что он невольно выявил здесь, хотя речь шла и о пустячной сумме, свою мелочность и скупость, которая дала себя знать так резко в его поведении уже позднее, в Венеции.

Надо думать, что именно эта черта характера Марко приводила к ссорам и судебным разбирательствам, о которых нам рассказывают судебные документы. Он, конечно, был сутяга и не щадил даже ближайших родственников, если считал, что его права нарушаются или что должники ему не платят, пусть это будет сущая мелочь. Марко рисуется нам человеком, который не упустит ни барыша, ни наследства, если оно плывет ему в руки, и иметь с ним дело или отстаивать перед ним свои права было чрезвычайно трудно. Хотя дошедшие до нас скудные сведения говорят, что Марко был справедливым, честным и ласковым мужем и отцом, все же ясно, сколь ой был суров, когда речь заходила о делах.

Дополнительные документы, если они будут найдены, возможно, откроют какие-то новые привлекательные стороны натуры Марко, но все, чем мы располагаем ныне, свидетельствует, что в последний период своей жизни в Венеции это был придирчивый, алчный человек. Ведя свои дела, он бестрепетно настаивал на букве закона и не в силах был понять права, понять затруднения или несчастные обстоятельства тех, кто перешел ему дорогу, пусть это были люди одной с ним крови. Если с ними стряслась беда, то тем хуже для них. Он тут не виновен. Даже сам Шейлок никогда не был столь требователен и жесток, как этот удивительный венецианский купец[116].

Трудно примирить неумолимую суровость и упрямство старика Марко с тем юношеским образом, который рисуется в его книге. Или Рустичелло, готовя текст книги, «подрумянил» мессера Марко и истинный Марко есть тот, каким мы его видим в старости, или, как указывалось выше, глубокие перемены в судьбе Марко и его жизнь по возвращении в Венецию так покоробили и опустошили его душу, что из нее уже нельзя было высечь ни искры человеческой доброты.

В такой перемене нет ничего невероятного. За двадцать шесть лет скитаний и жизни в стране великого хана Марко крепко проникся духом Востока. Разве мог он, когда ему уже перевалило за сорок, приспособиться к новым условиям, к новой атмосфере без чрезвычайно острых, болезненных душевных и иных переживаний и перемен? Современная психология признает, что такие переживания глубоко воздействуют как на отдельную личность, так и на целые группы людей. Мы должны учитывать это и, разбирая холодные, бесстрастные фразы старинных документов, пролежавших в пыльных архивах Венеции шесть столетий с лишним, не столь строго судить Марко Поло за изъяны его характера.

Интеллект великого путешественника завоевывает высочайшую оценку и уважение у любого серьезного исследователя, изучающего жизнь Марко и его книгу. Надо помнить, что Марко не был человеком науки и что упрекать его за это нельзя. Да и как бы ему сделаться ученым? Если у него и была возможность получить образование — где, чему и сколько он учился, мы не знаем, — приобрести настоящую научную подготовку он все же был бы не в силах. Тот век, когда Птолемей олицетворял всю географию, а Аристотель был высшим авторитетом в области мысли, век, когда строение вселенной представляли по Данте, а на «Сокровище» Брунетто Латини[117] смотрели как на одну из лучших энциклопедий, век, когда все сведения о природе черпали из таких сочинений, как анонимное «L’image du Monde» и «De naturis rerum» Венсана де Бовэ[118], — такой век едва ли мог породить человека, подготовленного к научным исследованиям и наблюдениям и к фиксации их. Вопреки голословным придиркам различных издателей, следует считать истинным чудом, что Марко создал столь ясную и столь научную книгу, каковой она лежит перед нами.

Это был проворный, острый и точный наблюдатель фактов, преимущественно тех, которые имеют практическое применение в жизни. Он обладал по природе своей темпераментом и духом великого исследователя. Не выпячивая маловажного, избегая назойливости в изложении предмета, он извлекает все ценное из того, что наблюдает, и излагает свои выводы ясно, сжато, доступно. Человек неученый, необразованный, накопивший все свои знания главным образом в путешествиях, в живом опыте, он снова и снова проявляет удивительно логичное понимание предмета и умение отделить истинное от ложного. В тех случаях, когда он излагает материал, дошедший к нему по слухам, он часто — подчас наивно — впадает в ошибку, но если речь идет о сведениях, которые он получил путем личного опыта или наблюдения, то современные исследования и проверки показывают, что это был правдивый и осторожный писатель. Учился он быстро, знания усваивал прочно, забывал мало.

Некоторые издатели порицали Марко за многословие и «надоедливые повторения». И вновь надо сказать, что эти критики неправомерно смотрят на книгу Марко глазами человека нашей эпохи. Общепринятый стиль прозы во времена Марко — стиль многословный, напыщенный, изобилующий повторениями. Сказать по правде, в книге Марко этих излишеств сравнительно мало. Да и их можно объяснить прежде всего тем обстоятельством, что книгу писал, вероятно, не мессер Марко, а профессиональный сочинитель романов. Естественно, что этот книжник прибег к цветистому стилю прозы тринадцатого века. Более того, книга Марко, как об этом специально сказано в прологе, задумана в равной мере и для чтения вслух и для кабинетного чтения про себя. А при чтении вслух повторения чтецу и слушателям не мешали, а скорее помогали.

Марко обвиняли также в том, что он чересчур пристрастен к описаниям пышных празднеств и церемоний. Ради истины надо заметить, что пышные празднества и церемонии, шествия и разные зрелища были в средние века одним из главных удовольствий. Да Канале, Фруассар и иные хронисты той поры описывали их множество раз и самым подробным образом. Вполне возможно, что и Марко любил пышные празднества, несомненно также, что в данном случае оставило свой след писательское перо Рустичелло. Эти рассказы о битвах и пирах помимо прочего дают возможность читателю передохнуть — книга велика, все время в ней описываются разные местности и путешествия, — и благодаря таким рассказам мы нередко узнаем драгоценные детали из быта той эпохи.

Упрекали мессера Марко и в недооценке искусства и литературы. Но нельзя спрашивать с него больше, чем он мог дать. Он возвратился в Венецию, привезя нам множество богатств, он был переполнен ими до краев, и мы проявили бы черную неблагодарность, вменив ему в вину то обстоятельство, что он и вправду не был настоящим знатоком искусства или любителем литературы тех стран, где он путешествовал и жил. Несправедливость подобных критиков и комментаторов может понять только тот, кто всю жизнь изучает литературу и искусство Дальнего Востока.

Надо признать, что Марко не всегда умеет определить, действительно ли важна тема его рассказа. Почти без остановки, не переводя дыхания, он повествует о проститутках Ханбалыка и о выпуске бумажных денег; в единственную главу, посвященную Занзибару, он вместил описание жирафа, слона, льва, негров и их одежды (или отсутствия таковой), природных богатств острова и безобразной внешности негритянок. И тем не менее именно это отсутствие научного подхода, как бы это ни было чуждо нашим современным литературным правилам и чувству пропорции, позволило Марко включить в свою книгу массу бесценных сведений, которые иначе были бы навсегда потеряны.

Это правда, что, как бы ни был пропитан Марко духом Востока, он, по-видимому, не мог усвоить великих философских концепций тех восточных народов, среди которых так долго жил. Он не упоминает ни конфуцианства, ни даосизма. Но из бесчисленного множества чужеземных путешественников, посетивших Китай после Марко и подолгу там живших, понять и усвоить эти философские концепции без предварительного или последующего изучения и подготовки оказались способными очень немногие. Даже в наши дни большинство интеллигентных мужчин и женщин, лучшие свои годы проживших в Китае, возвращаются на Запад с самым ничтожным запасом знаний как об этических и религиозных системах китайцев, так и об их обрядах. Марко сочетал в себе купца, администратора, путешественника, исследователя и писателя; он жил в те времена, когда никаких подлинных материалов о Востоке не существовало ни на одном европейском языке; даже умей Марко читать, в данном случае это едва ли помогло бы ему. Мы убеждаемся лишний раз, что оценивать фигуру Марко надо с точки зрения тогдашней эпохи и ни на минуту не упуская из виду его биографию.

Марко очаровывал людей Востока своим обаянием, тактом, способностями и приятным обращением. Возвратившись в Европу, он теми же своими качествами очаровывал земляков-венецианцев и товарищей по генуэзской тюрьме. С тех пор как появилась его книга, она очаровывала, забавляла и воспитывала миллионы читателей в каждом поколении. По своей простоте и откровенности, по богатству материала — тут и антропология, и география, и история, и торговое дело — это настоящая сокровищница фактов и повествований, единственная в своем роде. Она, по-видимому, навсегда удержит свое место в библиотеках человечества как величайшая из всех книг, когда-либо написанных о путешествиях, а автор ее, со всеми его слабостями и грехами, неизменно будет любим и как человек и как творец того бесценного дара, создать который его побудила тюремная скука в Генуе.

Любопытно, что смерть Марко Поло прошла, по-видимому, совершенно незамеченной его земляками-венецианцами. Казалось бы, что кончина столь выдающегося гражданина Венеции, автора книги, широко известной уже при его жизни, должна была вызвать какой-то отзвук, какие-то записи или замечания тогдашних хронистов. Однако подобных материалов до сих пор не найдено.

Самое раннее из известных нам свидетельств о месте погребения Марко заключено в его собственном завещании: он выражал желание, чтобы его похоронили в церкви Сан-Лоренцо, где покоился его отец. Сомневаться в том, что здесь он и был похоронен, нет оснований. Существует еще завещание дочери Марко — Мореты, датированное 1 мая 1348 года. Морета оставила такое распоряжение: «Я завещаю женскому монастырю Сан-Лоренцо, где я желаю быть похороненной в гробнице моих родителей, двадцать сольдо». Можно, следовательно, вне всяких сомнений считать, что не только господин Марко, но и его жена Доната в самом деле были похоронены при той самой церкви, где, по желанию путешественника, должны были покоиться его кости.

Рамузио говорит нам, что в его время еще стояла в Сан-Лоренцо большая гробница мессера Никколо, отца Марко, но о могиле самого Марко он не упоминает. Тем не менее можно полагать, что сын тогда покоился тут же. Упоминание о могиле Поло мы находим затем в замечательном труде Франческо Сансовино «Venetia citta nobilissima et singolare»[119], вышедшем в 1581 году в Венеции. Описывая церковь Сан-Лоренцо, автор замечает: «Под портиком (angiporto) похоронен тот Марко Поло, по прозванию Мильоне, который описал путешествия по новому свету и который первый, прежде Христофора Колумба, открывал новые страны...» Хотя Сансовино чуть-чуть спутал Восточную Азию с Америкой, его сведения о месте погребения Марко Поло вопросов не вызывают.

В музее Коррер в Венеции хранится рукопись под названием «Compendio dell’origine e progresso del monasterio illmo di San-Lorenzo»[120]. Она составлена в 1685 году Томазо Фугаццони, позднее в ней делали добавления другие авторы. В этой рукописи говорится, что в 1580 году церковь Сан-Лоренцо, в то время «ветхую и развалившуюся», начали ремонтировать и что работа «была закончена самым торжественным образом в 1592 году». Далее Фугаццони указывает, что «в середине портика было место погребения прославленного Марко Поло, знатного венецианца». Церковь же «была обновлена с самого фундамента и перестроена в благородной и обширной форме». Эта перестройка, в результате которой церковь изменила свои очертания, возможно, вызвала переделку пола церкви или портика — последний был на две ступени выше пола древней церкви, построенной дожем Анджело Партичипацио еще в 809 году. Фугаццони говорит, что в середине было [era] место погребения Марко. Это, по-видимому, означает, что к тому времени гробница Марко уже исчезла. В течение последующих столетий в разных частях церкви производилось много перестроек и ремонтных работ.

В записи о похоронах в Сан-Лоренцо и Сан-Себастьяно (пристроенная позднее к церкви часовня), относящейся к 1718 году, значится: «в церкви [часовне] Сан-Себастьяно… у подножья указанного алтаря, место погребения прославленного и знатного венецианца Марко Поло Коломбо Мильоне» (откуда взялось это «Коломбо»?). Такая запись указывает, по-видимому, что в 1718 году гробница или могила великого путешественника была известна и даже, возможно, была как-то отмечена.

В 1765 году в Венеции появилась очень интересная книга, иллюстрированная многочисленными гравюрами. Она называется: «Просвещенный иностранец о редчайших и любопытнейших древних и новых достопримечательностях города Венеции и окружающих ее островов»; написал ее Джамбаттиста Альбрицци. Автор этого курьезного путеводителя описывает церковь Сан-Лоренцо, какой он ее знал. Он называет также и часовню Сан-Себастьяно, отмечая, что там находилось «три алтаря необыкновенной работы... Здесь похоронен Марко Поло, прозванный Мильоне, столь хорошо известный и знаменитый своим открытием новых стран раньше Христофора Колумба». Ссылаясь на заслуги Марко, Альбрицци явно следует заметке Сансовино, но он употребил выражение è sepolto (погребенный). Возникает вопрос: существовала ли и была ли отмечена гробница или могила Марко Поло в 1765 году? Мы не знаем.

В своем фундаментальном и весьма ценном труде «Венецианские надписи» (1827) Чигонья обозревает историю церкви Сан-Лоренцо, описывая всякие перемены, всякий ущерб, который ей был нанесен, так же как и многочисленные перестройки. Исчезновение важнейших надписей и надгробий очень беспокоило Чигонью. Он пишет:

В подстрочном примечании Чигонья ссылается на некоторые надписи, которые были разысканы, но добавляет, что «надписи семейств Поло, Скьявети, Джустиниани, Базадонна, Фоскарини и Бьонди еще не найдены». Так к 1828 году исчезли могилы Марко и его близких — отца, жены, дочери Мореты, и не осталось никаких надгробных надписей, указывавших, где они похоронены.

Опубликован отчет и о сравнительно недавних исследованиях и раскопках в церкви Сан-Лоренцо. В результате этих раскопок — последние из них были произведены в 1924 году — руководитель работ пришел к твердому убеждению, что надежды обнаружить останки Марко Поло, чтобы захоронить их вновь, уже нет. Он считает, что во время перестройки церкви кости были выкопаны и брошены в общую могилу вместе с костями умерших от чумы и т.д.; кроме того, когда часть церкви при перестройке была снесена, много вырытых костей пошло как материал при возведении фундамента новой церкви[121].

Автор данной книги летом 1938 года имел случай еще раз осмотреть те места Венеции, которые связаны с семейством Поло. Церковь Сан-Лоренцо представляла собой тогда полуразрушенный остов — крыши местами не было, стены ободраны и изранены, пол всюду разрушен и выворочен — почти ни одного надгробного камня не было на месте. Во всем здании фактически не осталось ничего такого, что говорило бы, что в прошлом это был храм. Невозможно было разыскать ни одного священника; когда же, после многократного дерганья заржавелого звонка, появился со своими ключами старый ключарь, он признался, что о могиле Марко Поло ему ничего неведомо. Единственно, что он мог сказать, так это то, что, по старинным преданиям, «могила была тут, направо от двери, а на ней были голуби». «Голуби», быть может, означают тех трех галок в гербе Поло, о которых говорит Джамбаттиста Рамузио в своем предисловии к книге мессера Марко.

Таким образом, истинное место погребения Марко Поло ныне неизвестно. Та церковь, где он просил себя похоронить рядом с отцом, была перестроена до неузнаваемости и теперь превратилась в развалины. Возможно, что где-то под разрушенным полом церкви Сан-Лоренцо поныне стоит гроб с костями великого путешественника. И, может быть, гордая Венеция, до сих пор относившаяся к деяниям своего величайшего сына почти равнодушно, когда-нибудь поставит ему такой памятник, какого он заслуживает.

Недавно было обнаружено несколько документов, которые проливают новый свет на семейство Марко Поло, — эти документы веками лежали в пыльных архивах Венеции и их никто не брал в руки. Сведений там немного, но они интересны.

Имя донны Донаты Бадоэр Поло, вдовы Марко, впервые встречается в венецианских судебных документах от 24 июня 1325 года — в этом документе она и три ее дочери передают Марко Брагадину, мужу Фантины, имущество, ранее принадлежавшее мессеру Марко.

Раздоры в семействе Поло, очевидно, не утихали и после смерти Марко — следующий судебный документ рисует ею вдову Донату в очень непривлекательном свете. При каких-то неясных для нас обстоятельствах ей были переданы на хранение два мешка венецианских гроссов, стоимостью в 1500 долларов; мешки были завязаны и опечатаны [legati et bullati] и спрятаны в опечатанном ящике. Когда ее зять Бертуччо Кверини, муж Беллелы, взял деньги и пересчитал, то их оказалось лишь на 850 долларов. Отношения между тещей и зятем были, видимо, очень враждебны. Кверини заставил тещу предстать перед Советом сорока и обвинил ее в присвоении денег «non bono modo» — нечестным образом. Совет признал Донату виновной, приказал, чтобы она возвратила деньги, и оштрафовал ее на 187 долларов 50 центов. Можно представить, какой был мир и дружба у Кверини и его тещи!

Доната фигурирует еще в одном документе — от 12 июля 1333 года,— согласно которому она и ее дочери вводятся во владение имуществом мессера Марко, ее покойного мужа. Почтенная донна умерла между 12 июля 1333 года и 4 марта 1336 года — дата смерти пока неизвестна, но именно 4 марта 1336 года о ней говорится как о «покойной вдове Марко Поло из sestiere (квартала) Сан-Джованни Кризостомо».

Когда именно родились и умерли три дочери путешественника, мы не знаем, но кое-какие сведения о них имеются в венецианских документах, так как Поло и перед открытым судом и в других судебных учреждениях появлялись очень часто.

Из трех дочерей Марко и Донаты первая дочь, Фантина, прожила дольше всех. Замуж она вышла до 1318 года за Марко Брагадина, который, очевидно, пользовался особым доверием тестя. В судебных документах, связанных с семейством Поло, имя Фантины встречается не раз. По наиболее интересному такому документу — от 11 января 1337 года — она передала домашний скарб покойной матери своей сестре Морете. Здесь упоминаются и те три кровати со всеми принадлежностями, которые сам мессер Марко считал такой ценностью, что в своем завещании оговорил их передачу супруге. Видимо, эти три кровати особо ценились как фамильное достояние.

1 мая 1348 года Фантина Брагадин появляется вновь, на этот раз как наследница сестры Мореты. К 28 мая 1361 года Фантина овдовела, ибо в этот день она предстает перед судом прокураторов как relicta nobilis viri Marci Bragadin[122], который, кажется, умер на Крите.

Пространное решение прокураторов святого Марка от 4 августа 1362 года свидетельствует о том, что ссоры в семействе Поло отнюдь не кончились. Решение это касается тяжбы о каком-то имуществе, которое, как утверждала Фантина, принадлежало ей по наследству от отца мессера Марко и которое, заявляла она, ее покойный муж забрал у нее «frandulenter malo modo et violenter»[123], против ее воли и согласия.

Имя Фантины вновь занесено в судебном решении от 5 сентября 1362 года; Фантина требовала передать ей имущество, доставшееся Марко по наследству от дяди Маффео. Решение прокураторов по данному делу представляет собой наиболее ценный документ из всех документов о семействе Поло, какие в последнее время были найдены. Вслед за несколькими страницами, где перечислялись те наследственные вещи и предметы, о которых шел спор, там имеется строка, точно фиксирующая, после шестисот лет неопределенности, дату смерти господина Марко: «In note de Dio 1323 die 8 zener mori miser Marco Polo»[124].

28 августа 1375 года было составлено завещание вдовы Фантины Поло Брагадин. И, наконец, среди бумаг «больниц и богоугодных заведений» находится закладная, датированная 18 декабря 1385 года, по которой «Катеручча Брагадин [дочь] покойной Фантины Поло» продает часть материнского наследства. Таким образом, Фантина пережила своего отца не менее чем на пятьдесят лет и скончалась между 28 августа 1375 года и 18 декабря 1385 года.

Беллела Поло, как и Фантина, вышла замуж еще при жизни господина Марко. Мужем ее был некий Бертуччо Кверини. Своего отца она пережила не намного. В документе от 24 июня 1325 года она упоминается еще как живая. Она скончалась, не оставив детей, до 16 октября 1326 года: в этот день Большой совет отменил ее завещание на том основании, что она составила его, будучи не в здравом уме [non erat sane mentis]. Здесь можно отметить, что именно ее муж, через два года после кончины жены, пожаловался в суд на тещу за то, что она похитила деньги из двух доверенных ей мешков.

Морета, о приданом которой Марко позаботился в своем завещании, оставалась незамужней еще в начале 1326 года. Это зафиксировано в одном судебном документе, который, по счастью, сохранился, — он рисует быт Венеции той поры. Некий Дзанино Гриони напал на Морету Поло на площади Сан-Витале и, не ограничившись оскорбительными словами и жестами [verbis injuriosis et factis], избил ее. Причина нападения неизвестна. Но, надо думать, это был серьезный случай, ибо 26 февраля 1326 года Совет сорока признал Гриони виновным и приговорил его к двум месяцам тюремного заключения. Правосудие вершилось весьма быстро — заключительная фраза в документе гласит: «в тот же день, до обеда, указанный Дзанино Гриони был арестован и взят под стражу».

Мы не знаем, когда именно, но уже после этой истории Морета вышла замуж за Рануччо Дольфина. В документе от 4 марта 1336 года о нем говорится как о живом, но в боле позднем документе, от сентября 1337 года, Морета уже фигурирует как его «relicta», или вдова. Очевидно, семейные склоки разгорелись и тут: 12 сентября 1337 года Морета и некий Бальдовино Дольфин просили «во имя мира и избавления от скандалов» судейского вмешательства. 29 июня вышло постановление о передаче Морете имущества ее мужа. Но дело, очевидно, тянулось еще несколько лет, так как последний документ обо всем этом датирован 19 декабря 1341 года. Морету не обескуражила ни утрата близких людей, ни суды — она вновь вышла замуж — за Томасо Градениго. Об этом браке мы узнаем из завещания Мореты, датированного 1 мая 1348 года, где о ней говорится как о жене Градениго и где ее душеприказчицей назначена сестра Фантина. День смерти Мореты неизвестен. Но умерла она до 28 августа 1375 года, ибо в завещании Фантины, помеченном этим числом, отпущены деньги на помин души Мореты. Несмотря на двукратное замужество, Морета Поло умерла бездетной.

В отличие от своих сестер, Фантина породила многочисленное потомство — четырех сыновей и двух дочерей. Два сына — Дзанини и Николето — умерли неженатыми до 1375 года, Стеффано женился на Магдалудзе Контарени и прижил с ней двух дочерей, Катеруччу и Магдалучу; обе они умерли незамужними. Сам Стеффано умер до 1375 года: в этом году его мать завещала деньги на помин его души, как и на помин души двух его братьев. Другой сын, Пьетро, женился на Рудзинелле (фамилия ее неизвестна) и в 1403 году был еще жив. У него был сын Марко, который умер, видимо, неженатым неизвестно когда. Из дочерей Фантины Мария вышла замуж за Марчелло (фамилия неизвестна) до 1 мая 1348 года. Она была жива еще в 1375 году и оставила двух сыновей, Франческо и Фантино, которые умерли, вероятно, неженатыми. Вторая дочь, Катеручча, вышла замуж за человека, имя которого до нас не дошло. От него она, видимо, родила сына Андриоло (хотя имя написано неразборчиво), который получил в наследство сорок сольдо в гроссах на обзаведение в том случае, если он станет священником. Сведений о дальнейшей судьбе Андриоло не имеется. Имя Катеруччи фигурирует в самом позднем из найденных документов о потомках Поло. 18 декабря 1385 года она продала свою долю наследства, полученную от своей матери, некоему Фантино Марчелло ди Сант-Анджело.

Таким образом, линия прямых потомков господина Марко Поло и донны Донаты Бадоэр Поло оборвалась в третьем поколении и, по выражению Рамузио, «как только обстоятельства и превратности человеческих судеб привели ее к этому, она бесследно исчезла». В результате те богатства, которые венецианский путешественник до старости наживал такими трудами, были рассеяны и размотаны, и в конце концов все перешло в чужие руки.

Как появилось прозвище «Мильоне» («Il Millione»), приставшее к Марко Поло и его книге, — твердо сказать нельзя. Якопо д’Аккви, современник Марко Поло, в своем сочинении именует Марко Поло так: «господин Марко Поло Венецианец, которого называют Millonus (или Milionus), что означает сумму в тысячу тысяч лир, и так его зовут в Венеции». Говоря о книге Марко, Рамузио в своем «Предисловии» (1557) пишет:

Когда мессер Марко выступал поручителем контрабандиста Боночо из Местре, он был записан как «Марко Поло Миллион». Это было в 1305 году, почти за двадцать лет до смерти Поло. В составленных по латыни судебных документах, касавшихся дочери Марко Фантины, — документы датированы 5 сентября 1362 года — путешественник назван «Маркус Поло Миллион». Сансовино, писавший в 1581 году, говорит, что «возвратившись на родину богатым, он [Марко Поло] получил прозвище Мильоне благодаря тем богатствам, которые привез». Чигонья в заметке, составленной в 1827 году, по вопросу о происхождении прозвища Марко выразил сомнение. В то время как Юл и Орландини склонны принять объяснение Рамузио, Бенедетто выдвинул новую теорию: «Мильоне», по его мнению, есть форма от «Эмильо» и является частью настоящего имени Марко. Таким образом, авторитетные лица в течение веков к согласию не пришли, и вопрос останется нерешенным до тех пор, пока какие-то доселе неизвестные документы не дадут нам истинного объяснения.

Та же странная неопределенность связана с названием «Мильоне», которое нередко дается книге Марко. Марко назвал свою книгу «Описание мира»[125]. Рассказывая о книге, Якопо д’Аккви, современник Марко, сообщает: «эта книга называется «Книга Мильоне [Milionis или Milonis] о чудесах мира». Виллани, другой современник Поло, называет книгу просто «Мильоне». Под таким названием книгу Марко знают в Италии обычно и ныне. Название это, возможно, было перенесено с книги на автора, став его прозвищем, а возможно, и наоборот. Окончательно решить этот вопрос пока нельзя, любой догадке с равным основанием можно противопоставить другую.

Само прозвище «Мильоне» и свидетельства некоторых средневековых авторов о том, что Марко получил это прозвище из-за своего большого богатства, породили немало предположений и догадок о действительных размерах его состояния. К счастью, изыскания Орландини хотя бы частично выявили перечень имущества, которое было у путешественника к моменту его смерти. Такой перечень взят из судебной записи, касавшейся семейства Поло, столь склонного к сутяжничеству. Речь идет о том же документе, который содержит дату смерти Марко, — то есть о жалобе Фантины Поло, требовавшей возврата имущества отца, которое, как она утверждала, было присвоено ее покойным мужем.

Перечень имущества занимает несколько страниц. Перечисляются главным образом различные ткани, хранившиеся в ящиках и сундуках — обитых железом, из орехового и другого дерева. Следуя Юлу в оценке венецианской lira dei grossi и сложив переписанное имущество с суммой даров, которые путешественник сделал в своем завещании, мы приходим к заключению, что состояние господина Марко было таково:

Если даже допустить — хотя для этого нет никаких оснований, — что Марко раздарил часть своего имущества родственникам еще при жизни, то и тогда, во всяком случае по существующим документам, будет ясно, что состояние Марко не выходило за пределы весьма скромного. Хотя общая сумма его состояния по реальной ценности для XIV века окажется, вероятно, выше, чем для XX века[126], все-таки нет никаких оснований думать, что он скопил, как нередко считали и современные ему и позднейшие авторы, сказочные богатства. Такой вывод заставляет нас отказаться от фантастической версии Рамузио, будто бы по возвращении на родину путешественники Поло задали пир и показывали несметные драгоценности. Если же это имело место в действительности, то остается предположить, что Марко был очень расточителен, потерпел катастрофические убытки в торговле или разорился в войну с генуэзцами. Никаких данных о подобных обстоятельствах у нас нет, и, как говорят на сегодняшний день источники, венецианский путешественник, по-видимому, жил скромно и умер не бедным, но отнюдь и не богачом.

Как показано выше, первоначальная рукопись книги Марко Поло была составлена на старофранцузском языке. Списки этого французского текста побывали, должно быть, во многих руках как вне пределов Италии, так и внутри страны. История дарения копии книги Тибо, владельцу Сепой, уже была рассказана. Жан из Ипра, аббат монастыря Сен-Бертен, известный также под именем Жана Лонга, который составил много ценных компилятивных сочинений о средневековых путешествиях и географических знаниях последней четверти XIV века, рассказал также о путешествии венецианцев Поло на Восток. Сообщив о мессере Марко, он прибавляет: «И после этого он составил книгу обо всех делах на французском наречии, каковая книга о чудесных вещах наряду со многими другими [книгами] имеется у нас».

Французская рукопись, видимо, не удовлетворяла читательского спроса, и еще при жизни Марко были сделаны ее переводы и сокращенные переложения. По-видимому, уже к 1320 году «по настоятельной просьбе многих духовных братьев и владык» книгу Поло в сокращении перевел на латинский язык монах Франческо Пипино из Болоньи; для перевода, по-видимому, была взята не первоначальная французская, а ломбардская рукопись. Итальянский перевод (на тосканском диалекте) тоже, по всей вероятности, появился при жизни Марко — перевод этот ныне хранится в Мальябекьянской библиотеке[127] во Флоренции. Со временем появились венецианский, испанский, чешский, немецкий, каталонский, арагонский и другие переводы. Всего на сегодняшний день обнаружено сто девятнадцать рукописей книги Поло, не считая сомнительных, отрывочных и т.д.

На книгу Марко, вскоре после ее появления, ссылался в своих работах флорентийский историк Джованни Виллани (около 1275–1348 гг.). Описывая татар, Виллани замечает:

Еще до изобретения книгопечатания повесть Марко Поло интересовала читателей и читалась во всей Европе: об этом говорит такой факт, как находка фрагмента книги Марко в Ирландии — самой западной из всех цивилизованных стран, известных в середине XV столетия. Сама история этой находки полна романтического интереса.

В 1814 году герцог Девонширский приказал ремонтировать свой древний ирландский замок Лисмор в графстве Уотерфорд. Внутри здания рабочие наткнулись на дверь, замурованную кирпичной кладкой. Дверь вскрыли и за ней обнаружили деревянный ящик, в котором лежал великолепный старинный епископский посох и какая-то рукопись. Эта, ныне знаменитая рукопись, получившая по месту ее открытия название «Лисморской книги», была, в сущности, не изучена вплоть до 1839 года, когда ее тщательно проштудировал выдающийся ирландский исследователь Юджин О’Карри. Оказалось, что среди житий святых, среди различных легенд, преданий о Карле Великом и тому подобного в рукописи есть и отрывки из книги Марко Поло (всего около десятка листов), написанные по-гэльски. Книга Поло была, очевидно, переведена примерно в 1460 году «для Фингина Мак-Карти Рига, лорда Кэрбери, и его жены Кэтерин, дочери Томаса, восьмого графа Десмонда». Отрывок книги Марко из лисморской рукописи, представляющий собой сокращенный и вольный перевод с латинского перевода Пипино, был переведен на английский язык Уайтли Стоксом[129].

Интерес к книге Марко Поло рос с каждым годом — она была одной из первых книг, напечатанных в Европе. Необычайно уже то, что книга родилась в результате совместного труда венецианца и пизанца и была написана по-французски; еще необычнее, что первое печатное издание книги — это ее немецкий перевод. Это первое издание, с вымышленным портретом мессера Марко Поло на титульном листе, появилось в Нюрнберге в 1477 году, оно является одной из редчайших первопечатных книг. Второе издание вышло тоже в Германии, в Аугсбурге, в 1481 году. На новом французском языке книга Поло впервые напечатана в Париже в 1556 году. Но это не оригинальный текст Марко Поло, а французский перевод с латинского текста Пипино. Знаменитое итальянское издание Рамузио появилось в 1559 году. В 1597 году в Венеции вышло сокращенное итальянское издание Марко Клазери. Затем появились многочисленные издания на английском (первый напечатанный английский перевод сделан с испанского текста Сантаэльи Джоном Фремптоном и вышел в Лондоне в начале 1579 года), испанском, португальском, чешском, шведском и других европейских языках, появилось даже издание на китайском. Почти ни одно из этих изданий не совпадает с другим, все они восходят к различным рукописным версиям. Нет никакой уверенности, что мы уже располагаем тем полным текстом, который был создан в генуэзской тюрьме. Самый авторитетный на сегодняшний день текст опубликован Географическим обществом в Париже в 1824 году. Замечательную работу о тексте книги Марко Поло выпустил во Флоренции в 1928 году Луиджи Фосколо Бенедетто. Это свод всех известных текстов с многочисленными примечаниями — синьор Бенедетто пытался создать, как он выражается, «edizione integrate» («полное издание»). Но хотя эта капитальная исследовательская работа вышла сравнительно недавно, она неполна — после нее были открыты новые рукописи и другие материалы.

В результате долгих поисков в 1933 году среди книг Зелады (Zelada) в библиотеке Толедского собора (Испания) Персиваль Дэвид обнаружил чрезвычайно ценный латинский текст книги Марко. Он датируется концом XIV — началом XV века. Текст был напечатан в 1935 году, но вышел в свет только в 1938 году в Лондоне. Он содержит очень много нового материала, особенно много сведений о России, — сведения эти Марко получил из вторых рук, поскольку известно, что он в этой стране не был.

На основании труда Бенедетто и недавно открытого текста Зелады профессор Кэмбриджского университета Моул издал, как он называет, «комбинированный перевод». Это удивительная, в высшей мере удачная «попытка собрать и соединить каждое или почти каждое слово, приписываемое Марко Поло, с указанием источника, откуда это слово идет». Труд состоит из латинского текста Зелады (том I), предисловия и перевода Моула (том II), за которым должен последовать том специальных статей, том таблиц и карт. Лучшего с научной точки зрения и более обширного перевода текста великой венецианской книги, чем этот великолепный перевод, до сих пор не появлялось.

Для широкого читателя, интересующегося в первую очередь путешествиями мессера Марко и его описанием Азии, а не каждым словом подлинного текста, наиболее подходит хорошо комментированное издание Генри Юла (1921)[130]. В любом другом издании дается только малая часть тех филологических, этнологических, исторических и географических сведений, которые содержит этот труд. С изучения его должен начинать каждый серьезный исследователь жизни, путешествий и книги мессера Марко Поло.

Серьезный исследователь жизни Марко Поло должен всегда чувствовать глубокую признательность по отношению к покойному Орландини за изданный им небольшой, но чрезвычайно ценный сборник[131], включающий фактически все известные документы о семействе венецианского путешественника.

При жизни мессера Марко Поло его писательская репутация складывалась неудачно. Современники всерьез его книгу не принимали. Оценить и принять содержавшуюся в книге Марко правду они были не в силах — им мешало невежество, вера в церковную лжегеографию тех дней, предвзятые представления о странах, где никто из них не бывал, и то непостижимое для современного человека упорство, с которым средневековый ум слепо держался фантастических легенд. Якопо д’Аккви, современник путешественника, передает такое — неизвестно, истинное или вымышленное — предание. Друзья Марко были очень огорчены той дурной славой, которую приобрел Марко, рассказывая множество «вздорных историй», — друзьям эти истории казались сплошным враньем. «И поскольку, — пишет Якопо, — там [в книге Марко] было много великого, имеющего огромную важность, а также совсем невероятного и немыслимого, друзья Марко, когда он уже умирал, стали умолять его, чтобы он исправил свою книгу и изъял оттуда все, что выходит за пределы [истины]. А Марко ответил: «Я не написал и половины того, что мне довелось повидать».

Подобное отношение к книге Марко держалось долго. Большинство читателей считали «Описание мира» плодом вымысла — на книгу Марко смотрели как на один из тогдашних романов и нередко даже переплетали ее вместе с романами. Нелепая, подложная книга сэра Джона Мандевиля «Путешествия»[132] пользовалась гораздо большей популярностью, чем правдивая повесть Марко: в XV веке на одно печатное издание Марко приходилось пять изданий Мандевиля[133].

Правдивость «Описания мира» часто оспаривалась или отрицалась даже в конце XIV столетия. В Национальной библиотеке Флоренции до сих пор хранится флорентийская рукопись книги Марко, восходящая к 1392 году. В ней сделана такая приписка:

Сомнения Бонагуизи в правдивости книги Марко, конечно, важны не сами по себе, а как свидетельство умонастроений современников Поло и их неверия в истинность сведений, сообщенных путешественником.

Злой рок, витавший над Марко Поло, преследовал его даже тогда, когда люди уже начали ценить его книгу как действительный вклад в географию и другие науки. О самом авторе книги были утрачены и забыты всякие сведения: дело дошло до того, что испанский историк XVI века Мариана назвал путешественника «некиим Марко Поло, флорентийским врачом», а один английский писатель начала XIX века считал его «венецианским священником».

Потребность мореплавателей в хороших картах вызвала появление морских карт более точных, чем они были раньше. Первыми появились по справедливости прославленные портуланы, рассчитанные скорее для практического кораблевождения, чем для научного пользования. Самые совершенные, самые лучшие портуланы изготовляла одна семья каталонских евреев, работавших на острове Мальорка в конце XIV века. В 1375 году они создали величайший свой атлас. Он «отличался от обычных портуланов тем, что представлял собою как бы карту всего мира. Следуя тексту Марко Поло, он изображал Восточную Азию, полуостров Декан и Индийский океан гораздо точнее, чем карты, до тех пор существовавшие»[135]. Портуланы впервые были созданы в XIII веке, моряки ими пользовались еще и в XVI веке. Пока не вошел во всеобщее употребление компас, направления на картах обозначались названиями ветров. «В легендах нередко отмечалось, какие есть в том или другом месте богатства и какое там население. Много таких сведений бралось, по-видимому, у Плиния, Солина, Исидора или у путешественников вроде Марко Поло».

По традиции считается, что карта мира Марино Санудо, изготовленная около 1320 года, — это копия карты, привезенной Марко Поло из Китая, однако не имеется никаких оснований утверждать, что дело обстоит именно так.

С течением времени европейские картографы признали ценность географических наблюдений мессера Марко; через сто лет после смерти путешественника географический материал его книги стал отражаться на тогдашних картах. Влияние книги венецианца, несмотря на явные его ошибки в определении местонахождения некоторых стран, все возрастало. Итальянский историк Эррера называет книгу Поло «надежным источником истины», признанным уже в конце XIV века. Те люди, которые олицетворяли успехи наук в Европе и в XIV веке и позднее, в так называемую «эпоху великих открытий», зачастую являлись прилежными читателями книги Марко Поло, изучали ее. Хотя настенная карта фра Мауро, изготовленная в 1459 году и хранящаяся ныне в библиотеке Сан-Микеле-ди-Мурано в Венеции, базируется на ложной теории о дискообразной форме земли, названия мест и некоторые детали нанесены на ней, видимо, по книге Марко Поли.

В 1426 (или в 1428) году [португальский] принц Педру, старший брат принца Генриха Мореплавателя, посетил Венецию. Здесь Синьория преподнесла ему экземпляр книги Марко, и, если верить традиции, карту, представлявшую собой копию карты путешествий Марко по Востоку, сделанной им самим. Таким образом Марко Поло обогатил знания португальских географов и мореплавателей буквально на пороге открытия и исследования Нового Света и, следовательно, внес в это дело существенный вклад.

Карта Контарини, изданная, вероятно, в Венеции в 1506 году, — первая из карт, отобразивших какую-то часть Америки[136], — содержит географические названия, впервые приведенные в книге Марко Поло. То же самое относится и к карте Йоганна Рейса, изданной в 1508 году в Риме: на ней впервые нанесены внутренние области Восточной Азии «уже не на основании данных... Марина Тирского и Птолемея… а на основании новых данных, в особенности данных Марко Поло»[137].

Освещать влияние книги мессера Марко на картографию более подробно нет надобности, так как все материалы, относящиеся к позднейшим временам, легко найти в любом труде по истории географической науки или картографии. Следует остановиться лишь на двух моментах. Во-первых, ошибка венецианца, поместившего Японию (в которой лично он никогда не бывал) слишком далеко на восток, сыграла, вероятно, большую роль в плавании Колумба и открытии Америки.

Что касается второго момента, то здесь лучше ограничиться следующей цитатой:

Вклад Марко Поло в мировую культуру не ограничивался его влиянием на труды географов или его влиянием в деле усовершенствования географических карт. Удивительная память Марко и его знаменитые записки, доставленные ему в генуэзскую тюрьму из Венеции, донесли нам столько сведений в области истории, этнографии, социологии, географии, зоологии, ботаники, экономики и быта Азии, сколько не вмещала еще ни одна книга, написанная до или после него. Даже краткий обзор всех вопросов, рассмотренных или просто затронутых в его книге, составил бы небольшую библиотеку. Перечень названных им растений и животных — за вычетом тех, определить которые по его описаниям не удается, — занял бы не одну страницу. Придирчивые критики жалуются, что он многое упустил, хотя надо только дивиться, как много он собрал и как это все драгоценно, — сколько сведений, рисующих Азию XIII века, бесследно канули бы в вечность, если бы их не поведал нам Марко Поло.

В середине XIV века над Азией опять опустилась темная ночь. Торговые пути оказались во власти разбойников. «Вечная династия» монголов в Китае, просуществовав менее столетия и растеряв свою славу, пала. Естественно, что свергнувшая ее династия Мин к иностранцам относилась враждебно. Купцы и монахи уже не разъезжали туда и сюда, из Европы к Желтому морю, торговля с Дальним Востоком захирела и замерла совсем. Простые люди забыли и Марко и тот удивительный мир, который он впервые открыл им: междоусобные войны и неудержимая, грозная турецкая волна, захлестывавшая Европу, ставили перед ней новые тяжелые проблемы. Но книга мессера Марко не исчезала, она переходила из рук в руки, из одной страны в другую, переводилась с одного языка на другой, память о ней окончательно никогда не гасла. Одних читателей книга Марко Поло привлекала как рыцарский роман, другим читателям она давала возможность забыться от повседневной жизни, зачитавшись страницами, рисующими сказочные страны и народы Азии. Третьим повесть Поло навевала мечту — мечту о необыкновенных приключениях и отважных подвигах. Кого-то, очень немногих, эта книга, написанная в тоскливые тюремные дни, побуждала к действию, звала идти вдаль и искать, как и в давние времена, незнаемого, неведомого.

В тот великий день третьего августа 1492 года, когда Христофор Колумб отплыл из Палоса в поисках другого мира, он вез с собой, в латинском издании Пипино, книгу Марко Поло. Эта книга, содержащая на полях свыше семидесяти собственноручных заметок прославленного мореплавателя, до сих пор хранится в Колумбовой библиотеке в Севилье (Испания). Вид этой книги свидетельствует, что ее усердно читали и штудировали; в трудные дни и ночи долгого плавания великий мореход, должно быть, не расставался с ней. Так дух мессера Марко Поло, благородного венецианца, первого обстоятельно описавшего неведомую Азию, незримо несся по океану вместе с Христофором Колумбом. В этом величайшем из всех путешествий им и следовало быть вместе — один из них открыл перед недоверчивым взором Европы Азию, а другой вот-вот должен был открыть человечеству Новый Свет — землю великой надежды и великой судьбы.

Слава Венеции закатилась. Огромные склады, шумные толпы на Риальто, пристани, где теснились каравеллы с богатыми грузами, горделивая пышность дожей, обручение с морем — все это ушло в прошлое. Венеция быстро клонится к упадку. Солнце, поднимаясь по утрам, еще одевает ее в сияющие красные и золотые одежды, а сумерки нежно окутывают темной синевой и мерцающим серебром. Громадная луна еще светит на ее дворцы, но они уже опустели, разрушились или стали жилищем бедных мастеровых. Еще звучит эхо на каналах, отзываясь на возгласы гондольеров, на звон гитары или мандолины. Но тот, кто знает историю Венеции, тот чувствует теперь, как в этом городе грустно, как бесконечно тоскливо. Прежнего величия Венеции уже нет. Она уже только грезит о тех днях, когда она была владычицей морей, когда перед ее оружием трепетали, а в ее сундуки стекались сокровища со всех земель. Волны мягко припадают к ступеням и мостам, как и прежде, звезды сияют, как они сияли веками, но былые дни гордой Венеции уже не возвратить. Тех трофеев, которые приносили ей и война и мир, ей уже не видать. Подчас даже кажется, что море жаждет вернуть себе то, что по истине и принадлежит ему — и лагуны и острова своей невесты, Венеции Светлейшей, величайшим сыном которой был мессер Марко Поло, сын Никколо, много лет назад прошедший неведомые земли и написавший об этом бессмертную книгу, но забытый и своим народом и родным своим городом.

Алексеев М. П. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей XIII−XVII вв., изд. 2, Иркутск, 1941.

Аусвейт Л., Как открывали земной шар, перев. с англ., М.-Л., 1939.

Бартольд В. В., История изучения Востока в Европе и России, изд. 2, СПБ, 1925.

Бартольд В. В., История турецко-монгольских народов, Ташкент, 1928.

Бартольд В. В., История Туркестана, Ташкент, 1922.

Бартольд В. В., Очерк истории Семиречья, изд. 2, Фрунзе, 1943.

Бартольд В. В., Туркестан в эпоху монгольского нашествия, ч. 1, 2, СПБ, 1898–1900.

Бейкер Дж., История географических открытий и исследований, перев. с англ., М., 1950.

Бичурин Н. Я. (Иакинф), Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена, изд. 2, М.-Л., т. I, II, 1950; т. III, 1953.

Бичурин Н. Я. (Иакинф), Записки о Монголии, т. 1, 2, СПБ, 1828.

Бэр, История всемирной торговли, перев. с нем., ч. 1–3, М., 1876.

Васильев В. П., История и древности восточной части Средней Азии от X до XIII века, СПБ, 1857.

«Венеция. Архитектурные памятники», М., 1938.

Владимирцов Р. Я., Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм, Л., 1934.

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю., Золотая Орда и ее падение, М.-Л., 1950.

Григорьев В. В., Россия и Азия, сборник исследований и статей по истории, этнографии и географии, СПБ, 1876.

Грум-Гржимайло Г. Е., Западная Монголия и Урянхайский край, т. 1–3, Л., 1914–1930.

Грум-Гржимайло Г. Е., Описание путешествия в Западный Китай, изд. 2, М., 1948.

Губер П. К., Хождение на восток веницейского гостя Марко Поло, прозванного Миллионщиком, Л., 1929.

Ивановский А. И., Материалы для истории инородцев Юго-Западного Китая, т. 1, ч. 1, 2, СПБ, 1887–1889.

Карпини Иоанн де Плано, История монголов, перев. с латин., СПБ, 1911.

Кафаров П. И. (Палладий), Путешествие даосского монаха Чан-чуня на Запад («Сию-цзи или описание путешествия на Запад»), «Труды членов Российской духовной миссии в Пекине», т. 4, СПБ, 1866.

Кафаров П. И. (Палладий), Дорожные заметки на пути по Монголии в 1847 и 1859 гг. с введением Е. В. Бретшнейдера, СПБ, 1892.

Козлов П. К., Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото, изд. 2, М., 1948.

Козлов П. К., Монголия и Кам, изд. 2, М., 1948.

Лебедев Н. К., Завоевание Земли, изд. 3, т. I, М., 1947.

Магидович И. П., Очерки по истории географических открытий, т. I, М., 1949.

Минаев И. П., Старая Индия. Заметки на Хожение Афанасия Никитина, СПБ, 1882 (оттиск из «Журнала министерства народного образования»).

Мурзаев Э. М., Географические исследования Монгольской Народной Республики, М.-Л., 1948.

Никитин Афанасий, Хожение за три моря Афанасия Никитина 1466–1472, изд. АН СССР, М.-Л., 1948.

Патканов К. П., История монголов инока Магакии XII века (перев. с армян, и объяснения), СПБ, 1871.

Патканов К. П., История монголов по армянским источникам, вып. 1, 2, СПБ, 1873–1874.

Певцов М. В., Путешествие в Кашгарию и Кун-Лунь, М., 1949.

Певцов М. В., Путешествие по Китаю и Монголии, М., 1951.

Потанин Г. Н., Путешествия по Монголии, М., 1948.

Потанин Г. Н., Тангутско-Тибетская окраина Китая и Центральная Монголия, т. 1, 2, СПБ, 1893.

Пржевальский Н. М., Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки, изд. 2, М., 1948.

Пржевальский Н. М., Монголия и страна тангутов, изд. 2, М., 1946.

Пржевальский Н. М., От Кульджи за Тянь-Шань и на Лобнор, М., 1947.

Пржевальский Н. М., От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лобнор по бассейну Тарима, изд. 2, М., 1948.

Рашид-ад-дин, История монголов... Введение о турецких и монгольских племенах, перев. с персид., СПБ, 1858.

Рашид-ад-дин, Сборник летописей, перев. с персид., т. I, кн. 1, 2, М.-Л., 1952; т. Ill, М. — Л., 1946.

Риттер К., Землеведение Азии, т. I−V, СПБ, 1856–1879.

Роборовский В. И., Путешествие в Восточный Тянь-Шань и в Нань-Шань, изд. 2, М., 1949.

Рубрук В., Путешествие в восточные страны, перев. с латан, (вместе с «Историей монголов» Карпини), СПБ, 1911.

«Сокровенное сказание», Монгольская хроника 1240 г., под названием «Юань чао би ши», рус. перев. С. А. Козина.

Тизенгаузен В. Г., Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. I, СПБ, 1884; т. II, М. — Л., 1941.

Тимковский Е. Ф., Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 годах, т. 1–3, СПБ, 1824.

Шкловский В. Б., Марко Поло, М., 1936.

Языков Д. И. (ред.), Собрание путешествий к татарам и другим восточным народам в XIII−XV столетиях, СПБ, 1825.