Ночью прошел дождь. Фронт тумана, заворачиваясь в рваные седые космы и покрывая траву новым слоем водяного бисера, весело стелился над самой землей. Резвое осеннее солнышко старалось на совесть, но утренняя ознобистая прохлада, подгоняемая порывистым крученым ветерком, все еще боролась с нарождающимся днем.

Центральная опора таможенного разделителя, превращенная ныне в импровизированный флагшток, пьяным органом гудела всеми своими трубами; отяжелевшие флаги, мокро хлопая бахромистыми краями, вновь схлестнулись врукопашную.

Зажатый с двух сторон жовто-блакытный стяг Центрально-Украинской Республики с непропорционально большими «вилами»[1], намалеванными от руки в верхнем правом углу, отбиваясь на два фронта, попеременно хлестал своих соседей. Жиденький нейлон, висевшая лохмотьями кустарная прострочка и стиснутое стратегическое положение не оставляли новичку никаких шансов на решительное сопротивление или хотя бы на достойную сдачу.

Бело-красное полотнище польского контингента Сил Оперативного Развертывания Евросоюза упрямо и монотонно било слева направо по своим соседям, временами пытаясь опутать и потушить собой портянку ЦУРа. Добротный сетчатый полиэстер давал ощутимое преимущество в скорости и резкости удара, а широкий, еще не сильно обтрепанный кант и большая, по сравнению с ближайшим соседом, длина позволяли рассчитывать если не на удачный захват, то как минимум на серьезный контроль ситуации.

Роскошный российский триколор долго не ввязывался в разыгравшуюся баталию. Свисая на полметра ниже остальных своим тяжелым, за ночь и туманное утро налитым влагой шелком, он поначалу, надувая парусом многослойное тело, неодобрительно отталкивал расшалившихся соседей да иногда нехотя отпускал тяжелые оплеухи особо ретивым.

Когда же польский и ЦУРовский двухцветники разошлись не на шутку и, ускорившись под порывами ветра, яростно забились, закручивая друг друга в жгуты, триколор тоже ожил. Медленно встав на крыло и развернувшись во всю ширь, он, выгнувшись дугой, поплыл, наращивая скорость, по воздуху и, разогнавшись, словно кнут, с оглушительным треском припечатав оба флага к трубам, залип в этом положении, обернувшись вокруг флагштока и похоронив под собою обоих смутьянов.

Опора гулко вздрогнула, и в наступившей тишине мелькнули лишь брызги да прыснувшие вниз желто-голубые лоскуты.

Человек, стоя куривший у колючей проволоки, при всем желании не смог бы оценить весь драматизм развернувшейся битвы — из сектора специзолятора Изваринского фильтрационного лагеря территория таможни не просматривалась. Захватив площади бывшей санитарной зоны, разрастаясь, лагерь своими палаточными секторами и внутренним периметром специзолятора — всем брюхом — влез еще и на пепельно-дымчатую породу гаревого поля, оставшегося от некогда раскатанного бульдозерами шахтного террикона.

Да и рассматривать там особо, по большому счету, нечего. Единственное, что свидетельствовало об измененном статусе таможни, так это два бронетранспортера, стоящих друг напротив друга за шахматной змейкой бетонных блоков у разрушенного шлагбаума на въезде: БТР[2], упершийся вдаль стволом «КПВТ»[3], — с российской стороны да образцово вылизанная «AMVешка»[4] польского контингента СОР ЕС[5], месяца два как организовавшего свой пост со стороны подконтрольной мандату миротворцев территории никем не признанной Восточной Малороссии.

Накинув на камуфляжную футболку потертый, но чистый солдатский бушлат, мужчина наслаждался утренней свежестью, сбивал пепел сигареты о колючку и исподволь следил за приближающимся нарядом. Шли за ним. Капитан с петлицами внутренних войск на полевой форме, четверо вооруженных солдат в линялом х/б и один сержант-сверхсрочник — с красной повязкой на рукаве да оттянувшей ремень тяжелой кобурой. Выкинув сигарету, арестант надел бушлат в рукава, застегнул несколько пуговиц и спокойно подошел ко входу в палатку, как раз напротив двери шлюза.

— Кирилл Аркадьевич Деркулов… — сверяясь глазами с пришпиленным на планшетку бланком, раздельно произнес капитан. Голос ровен и без эмоций, по тону совершенно нельзя понять — спрашивает он или утверждает. Тем паче, что вопрос был чистой проформой — в сцецизоляторе, в отличие от самого лагеря, содержался единственный задержанный, которого вот уже почти неделю, два раза в день, как на работу, наряд доставлял в один из вагончиков бывшей таможни и таким же порядком сопровождал обратно.

— Так точно! — негромко, но уверенно ответил мужчина.

— Следуйте за нами. Руки за спину. Ни с кем не разговаривать. Выполнять распоряжения наряда безоговорочно… — В голосе офицера по-прежнему привычно отсутствовали какие-либо интонации, хотя глаза его выражали скорее симпатию, нежели безучастность.

Окончив регламентированный катехизис, наряд выстроился и, словно в цирке, двинулся по арке проволочного коридора сквозь лагерь. Впереди шел сержант и двое солдат. За ними Деркулов. Сзади его подпирали остальные бойцы. Замыкал процессию капитан с железными нервами.

Обитатели Изваринской «фильки» давно вышли из палаток и с интересом наблюдали за привычным эскортом. Во всем этом присутствовал, естественно, какой-то элемент игры, борьбы с праздностью, но было еще и нечто иное.

Во всех секторах нашлись люди, вплотную подошедшие к проволоке ограждения своих зон. Все они выглядели ощутимо более заинтересованными происходящим, чем те, кто просто созерцал разбавляющий лагерную скуку спектакль. Даже их внешний вид и, что еще важнее, некая неосязаемая отметина — неуловимое во взгляде, повадках, вообще в том, как они себя держали, заметно отличали их от большинства.

Тридцать метров от конвоя до внутренней колючки внезапно перекрыл растянутый рык:

— Равняйсь! Смирно! Равнение — на комбата!

Народ подтянулся. Те, кто в головных уборах, — отдали честь. Остальные тоже как-то, но отреагировали — кто сигарету изо рта вынул да опустил, кто разговор прервал, кто просто голову повернул. Во всяком случае, все смотрели на идущих.

Деркулов глянул и, благодарно прикрыв на мгновение глаза, коротко кивнул.

Где-то в самом центре палаточного городка чистый сильный голос затянул:

Мелодия «Гимна Нэпокоры»[6] полностью совпадала с музыкой Гимна Украины и ее законной правопреемницы — Центрально-Украинской Республики, а вот вариантов глумливого перефраза существовало бесчисленное количество. Тот, что звучал сейчас, например, — откровенно изобиловал непристойностями.

Начальник караула с не проявленным внешне удовольствием прослушал первый куплет и на припеве, потушив глаза, почти дружески попросил:

— Кирилл Аркадьевич! Уймите народ!

Сдержанно улыбнувшись под ноги, Деркулов оторвал руку из-за спины, растопырил расслабленную ладонь и, словно проведя по воображаемой крышке стола, погладил воздух.

Пока песня каскадами затухала, капитан имел возможность насладиться разухабистым содержанием второго куплета.

В вагончике тепло, светло и даже как-то уютно, невзирая на лаконичное убранство: Т-образный совдеповский стол под добротным желтым лаком, несколько деревянных стульев явно гарнитурного происхождения, приспособленный под чайный столик кургузый сейф, напоминавший Деркулову почему-то задницу бегемота, да масляный радиатор в углу. Все дело, скорее всего, было в столь узнаваемых кухонных обоях в мелкий сиренево-розовый цветочек и в откровенных до примитива занавесочках в такой же ситец-пеструшку. Даже отсвечивающий благородным титаном ноутбук на столе и присутствие двух полковников с грозными знаками военной прокуратуры не могли заглушить неистребимого бабского обустройства, оставшегося от прежних хозяев походного кабинета.

Вне всяких сомнений, только что закончился непростой разговор. Сравнительно молодой, демонстративно вышколенный и выскобленный до свинцового блеска, статный полковник стоял у стола. Нажав пару клавиш, он коротким движением закрыл крышку компьютера, переложил пластиковую раскладушку с бумагами в сейф, закрыл его на ключ и, сняв с гвоздя фуражку, вышел на улицу. Зажатый в трубу взгляд, рапирой прошедший сквозь Деркулова, и отчетливый нервный румянец на скулах красноречиво свидетельствовали о сложной внутрикорпоративной жизни военной прокуратуры.

— Садись ближе, Кирилл Аркадьевич… — густым низким голосом сказал второй. — Чайку попьем, разговоры разговаривать будем. Глядишь, до чего путного и договоримся.

Деркулов, подвинув стул, сел напротив приоткрытого окна через столешницу от стула полковника. Тот же, встав, готовил чай — охотничьим перочинником откромсал от лимона две такие дольки, что лимон укоротился ровнехонько до половины, кинул по два пакета чая и по десертной ложке сахара, залил оба стакана кипятком и, поставив их в алюминиевые, чуть ли не железнодорожные подстаканники, вернулся на свое место.

— Как у тебя с сигаретами? — спросил прокурор, подвигая пепельницу и закуривая сам.

— Спасибо, пока есть.

— Ну, на тогда, чтоб не «пока»… — Через стол плавно переехал блок «Князя Владимира».

«Курево покрутело вдвое!» — отметил про себя Деркулов и, переложив подарок на боковую столешницу, полез в бушлат за своей пачкой.

Полковник, внимательно изучая кончик лезвия не убранного сразу складника, исподволь поглядывал на своего подопечного. Деркулов, прихлебывая чай, старательно пялился в окно, за которым с интервалом в полминуты методично проплывал примкнутый штык-нож караульного.

По-хорошему они походили на два платяных шкафа или несгораемых сейфа, поставленных через казенный стол друг напротив друга. Разных во всем, но одинаково громоздких, тяжких, с плотно закрытыми дверцами и запертыми на секретные замки ящиками своего нутра. И обоим край как требовался доступ к содержимому другого. Ну, это если — по сути. Внешне они, конечно же, различались весьма существенно.

Если Деркулов выглядел мужиком, которому под полтинник или около того, то полковнику Нагубнову можно было смело дать все крепкие шестьдесят. Но тут был совсем не тот возраст, когда начинаются мысли о тяге к земле, той, к которой пора привыкать, и о банальном геморрое. При своих почти метр девяносто да полтора центнера литого чугуном веса, он совсем не казался тучным и пожилым. Напротив!

Деркулов, уступавший ему всего каких-то полголовы да пару пудов, ощутимо чувствовал кожей присутствие рядом с собой реальной опасности. Не с точки зрения окончательного вердикта и дальнейших поворотов своей судьбы, а конкретной неосязаемой, интуитивной угрозы зверя, залегшего рядом. Как ощущение взгляда снайпера меж лопаток, как уверенное чувство заминированной тропы среди руин, как подгоняющее дыхание сидящего на хвосте спецназа. И именно поэтому Деркулов ему — не верил.

— Павел Андреевич! А ножичек-то у вас пендостанский[7] … — иронично прервал затянувшееся молчание Деркулов. — Не патриотично как-то получается.

— Да… — хитро улыбаясь во весь сияющий фарфором ряд, ответил он. — Говорили мне. Вот из-за него, наверное, все никак на повышение не иду. Все мои однокашники давно уж как в лампасах выпендриваются. Один я по просторам старой Родины кукую. Да, знаешь, расставаться жаль. Считай, двадцать лет, как подарили — прирос ко мне.

Со смачным щелчком курносый клинок юркнул в латунно-деревянный гробик рукояти и, сразу потерявшись в широкой лапе, привычно утонул в кармане.

— У меня тоже один был — любитель этого дела. Этот бы оценил по-взрослому.

— Был — говоришь… Ну, дык — о былом. У меня, Кирилл Аркадьевич, вот какое дело сегодня вырисовалось к тебе. Говорим мы с тобой почти неделю, а договориться толком не можем. Нет, нет! — отмахнулся он от удивленного взгляда и поднятых бровей… — То, что ты готов сотрудничать с Главной военной прокуратурой Российской Федерации и изложить все свои воинские подвиги, как ты сам говоришь, «в любой форме», вне всякого сомнения — хорошо. Но… Ты меня прости, Деркулов… — Он, немного изменив угол корпуса, тут же навис над столом… — Только я, хоть убей меня саперной лопаткой в лоб, не приму в толк, какого ляда тебе понадобилось заявлять о согласии на этапирование в Нюрнберг? На ненавистную тебе Европу захотелось взглянуть или лавры Милошевича глаза застили?

— Павел Андреевич! Ну к чему этот разговор?! Свою позицию я и вам и Анатолию Сергеевичу изложил раза по три. Добавить свыше — просто нечего. Мне что — вам теперь отвечать: «Ничего теперь говорить не буду, начальник»? Так, что ли? Или — как?

Нагубнов уже отвалился на свой стул. Что-то его реально беспокоило, но что именно — понять было невозможно. Явно, что источником раздражения служил вовсе не Деркулов.

— Ты не колотись. Показания, ясное дело, дашь — все, никуда не денешься… — причем в последних словах явно сквозанула неприкрытая угроза. — Дело в другом… — За пару глотков добив свой стакан, полковник что-то досчитал в уме и, видимо, приняв какое-то определенное решение, сказал: — Пришел официальный запрос. До завтрашнего утра ответ должен уйти отправителю. Детали этой казуистики тебе Анатолий расскажет. Вопрос тут простой: либо ты подписываешь свое согласие предстать перед Трибуналом, либо — нет. Если подпишешь, то обратного хода… — он хищно улыбнулся. — Я имею в виду — цивилизованного, сам понимаешь, — назад уже не будет. Не подпишешь, может, и порешаем чего… по-семейному.

— А смысл? Отпустите меня, что ли? — насмешливо спросил Деркулов.

— Да ну, понятно! Куда ж тебя, сердешного, отпускать. Только ты не лыбься — я еще не закончил. Кроме Трибунала тебя жаждут заполучить еще пяток государств. Причем хотят, как тебе известно, весьма конкретно. Реально хотят… Повесить, наверное… Причем не факт, что за шею! И как оно пойдет на этапе — никому не известно. И ЦУР, и Польша, и чехи с прибалтами имеют все юридические основания судить тебя, не особо оглядываясь на гуманитарное право. И меж собой они договорятся быстрее, чем мы с тобой, — тут можешь не сомневаться.

— Ну, и чего вы хотите? Не подписывать?

— Да вот — думаю… — он уперся тяжелым взглядом в собеседника. — Это, прямо говоря, от тебя зависит. Насколько ты действительно готов… выступить в этот поход… — Он опять нарос над столом. — Говорю тебе, Деркулов, то, чего говорить не должен. Считай за подарок. Нам ты, по большому счету, даром не нужен. От тебя — только проблемы. Тем паче после твоей озвученной в СМИ добровольной сдачи. Ты пачкаешь все, что находится рядом с тобой. Ты — чума! Понимаешь?

— Да как-то, Пал Андреич, и не отрицаю… — взгляд мужика ощутимо стал тяжелым.

— Так вот, я еще раз тебя прямо спрашиваю… — полковник приблизился. — Ты — готов?

— Да. Я от своего не отказываюсь. Пойду до конца.

— Угу! И посадишь на сраку Нюрнбергский трибунал…

— Крови попью как минимум.

— Если доедешь! — Полковник встал, развернулся к сейфу и включил чайник. Вероятно, он внутренне принял какое-то решение и сейчас лишь делал в голове последнюю доводку… — Международный уголовный трибунал по военным преступлениям, геноциду и преступлениям против человечности… — с расстановкой, как бы взвешивая, оценивая произносимые слова отдельно и на вес, и на вкус, Нагубнов дернул бровями… — Ты знаешь, Кирилл Аркадьевич, может не получиться — ни подраться, ни кровушки напиться. Ты думал о таком раскладе?

— У сербов получилось. Почему у нас не может?

— Дык, Запад тоже учится. И что такое твое — «получилось»? Нет Гааги — есть Нюрнберг! Какая, в ляд, разница? Только во сто крат хуже звучит. Ты же теперь… — вдруг улыбнулся он, — еще и фашист, считай!

Налив по чаю и окончательно разделавшись с лимоном, он, усевшись на место, сказал:

— Ладно. Подписывай. У нас есть месяц, потом будем посмотреть, что с тобой дальше делать. Тянуть все равно больше нельзя. Мы же тем временем запишем все, сверим, проверим. Похождения твои по-хорошему на год работы потянули бы… — И, набрав телефонный номер, не меняя голоса, с шутливым наездом сказал в трубу: — Анатолий Сергеевич, дорогой! Ты где ходишь-то? Заждались тебя!

С формальностями покончили минут за пятнадцать. Еще час заняло ожидание и общение с прибывшими представителями фельдъегерской службы Миссии Международных Наблюдателей. Деркулов вновь поставил с десяток подписей и заполнил несколько формуляров.

Всю официальную часть, не проронив ни слова, Павел Андреевич, обстоятельно рассевшись, словно на скамье римского форума, внимательно наблюдал за происходящим.

Анатолий Сергеевич Разжогин, напротив, был деятелен, быстр и безупречен в организации служебных процессов. Как выяснилось, он еще неплохо владел английским. Во всяком случае, переводчик ему не понадобился ни разу. Он же по окончании процедур оформления и сдачи документов курьерам сразу, лишь по одному кивку головы шефа, начал установку аппаратуры — штативов видеокамеры и света. При всей расторопности и четкости, в нем проскальзывало что-то искусственное, механическое. Установив и подключив штекеры к компьютеру, он сел на свое место и замер перед своим микрофоном с взведенным курком.

Вообще вся система их взаимоотношений Деркулову была решительно непонятна. На своем бурном пути ему, правда, не доводилось находиться под следствием, и с непосредственной работой правоохранителей он был знаком постольку-поскольку, но, обладая более чем богатым жизненным опытом, уж систему иерархии, и не только военной, знал досконально. Здесь же все как-то сдвинулось наперекосяк.

С одной стороны, Разжогин беспрекословно делал стойку на любой жест Павла Андреевича и тут же с филигранной точностью сию команду — исполнял. Только что чаек не заваривал да за пивком не бегал — лакейской угодливости и намеком не просматривалось. В то же время он ни разу не обратился к старшему ни по званию, ни по фамилии или имени-отчеству, так, как это обычно принято в связке «начальник-подчиненный» в армии, да и где угодно.

Внешне разница ощущалась намного значительней. Нагубнов смотрел на мир несуетно и внимательно, подолгу задерживая заинтересованный взгляд светлых серых глаз. Он вообще весь светился спокойствием и открытостью. И без того почти лишенный растительности, выбритый до отлива дембельской бляхи, загорелый череп и такое же гладкое лицо — с прямыми, мощными и крупными чертами, русые негустые брови, наполовину разреженные сединой, да несколько мелких белесых шрамов как бы свидетельствовали о хозяине: «Нам скрывать нечего». Даже руки, сильные и большие, он почти всегда держал на виду. Единственно, что казалось неестественным, так это босяцкое положение сигареты «в кулачок» да хват стакана с чаем — чуть ли не сверху, всей лапой, пропуская ручку ложки сквозь указательный и средний палец.

Анатолий Сергеевич, ровно вдвое тоньше в кости и младше по возрасту, своим ростом догонял начальника. Темные, почти черные волосы на пробор примерного тимуровца, вечная синь на щеках, аккуратные, математически точно обрубленные со всех сторон и от этого невыразительные усы, стремительность в темном взгляде и движениях хорошо смазанной машины — все эти отличия разделяли их, наверное, сильнее, нежели служебное положение в своем ведомстве.

Деркулов же со своей двухнедельной щетиной на правильном, немного тяжеловатом лице, с короткой, зачесанной назад, не скрывавшей обильной изморози на каштановом фоне стрижкой, с квадратным, заземленным телосложением внешне заметно отличался от обоих.

Но было нечто, успевшее за эти несколько дней протянуться между задержанным и пожилым полковником. Некая связь, обусловленная, возможно, более близким возрастом, а скорее всего — единой для обоих, навечно выжженной в глубине глаз, незримой печатью «человека с прошлым».

С самого детства, как и всякая «сова», я ненавижу, когда меня будят спозаранку. Тем паче вот так, по-собачьи, тряся за плечо. Да еще во время долгожданного провала в теплый, обволакивающий черный кисель без живых картинок, чужого надсадного кашля, придушенного шепота и обычной возни перед печкой. В придачу — вымучен да тело измочалено… И уж тем более — невыносимо, когда это делают подчиненные!

Вырываться из сонного варева все равно пришлось. Да и в пошагово включавшемся сознании вовсю ворочалась чуйка, а это такая подруга — свое возьмет. Наверняка знал — подниматься придется надолго и всерьез, не поспать уж сегодня…

Меж двухсотлитровой стальной бочкой с раскрасневшимся жарким боком и стопой сложенных дверей в дерматине на корточках сидел взводный-один Юра Жихарев. Отсвечивающий в темноте светлым, сложенный вдвое лист бумаги в его руках да набитая «во все дыры» разгрузка [8] угодливо свидетельствовали о непогрешимости интуиции, самовольно взявшей шефство над изнасилованным нескончаемой усталостью мозгом.

Слишком небрежно скинув ноги с импровизированного подиума, я быстро и неаккуратно сел. Скривившись и присвистнув от резкой боли, развернулся. Служивший одеялом кусок брезента сполз на пол и прямо под берцем высветил размашистую табличку в золоченых виньетках: «Генеральный директор ГП «Родаковоресурсы».

— Видал, Юрец: Педаля постарался… Даже под жопу командиру — генеральскую дверь! А ты говоришь: «растяпа»…

Тень чуть шелохнулась на слабо мерцающем фоне.

— Если эта мандавошка через пять минут не поставит к воротам «газон», я к его бестолковке эту табличку шурупами прикручу!

Ну, благодушия от Жихаря ждать, что кота — грамоте учить. Тем паче по отношению к такому подарку, как Виталя Жук. Ну, да и ладно, проснулся уже, включился, можно не морозиться.

— Давай…

Юра протянул листок и подсветил сверху.

Текст со всей очевидностью подтвердил — начинается!

На обратной стороне какой-то бухгалтерской шифрограммы времен Золотой Родаковской Эры корявым почерком были начертаны три строки:

— Радио?

— Да… «Славяносербск-FM».

— Сколько — там?

Юра блеснул фонариком по руке:

— Двадцать один тридцать две.

Блядь! — нет, это просто подлость какая-то — только отрубился!

— Ты, Денатуратыч, Дэн, Антоша с Малютой и Бугаем, ну и еще пару хлопцев возьми, грузиться. «КамАЗ» и «шестьдесят шестой» — на выезд. Салимуллин за старшего. Его и Кобеняка — ко мне. Пять минут на сборы, максимум…

В послании все понятно и просто. Не ясен только такой уровень секретности. Радиосвязь работает нормально. Мобильники — тоже. Нет же, передали команду через «Вести от близких» — местную ежедневку для беженцев. Тогда почему общий вызов «Митя» — это все подразделения и приданные группы комбрига Буслаева? Может, из-за «продуктов» — две машины с собой. Но тогда что за спешка — двадцать-тридцать минут? Ладно, разберемся…

По мрачному подвалу некогда швейного цеха, переступая в темноте через бойцов и оружие, вышел в гулкий коридор. У полуразрушенного лестничного проема в лицо дыхнуло промозглой сыростью. Не вдохновляет! К неистребимой вони пожарища, соляры с краской и сотни наповал убитых портянок привыкнуть можно, к барахтанью в ледяной грязи — нет. А покувыркаться не сегодня-завтра придется, как пить дать.

У бокового входа в то, что некогда было центральной управой базы, перед грузовиком стояло несколько человек. Навстречу выступил Жихарь.

— Все на месте. «КамАЗ» на АТП. По пути — заберем.

Пока народ лез в кузов, поставил командирам групп задачу на время отсутствия. Узнав, что едем в штаб, Кобеняка сразу заволновался:

— Аркадьич, так, может, — и я?

У мужика жена, взрослые дети, внуки — вся куча-мала домочадцев обреталась у родни где-то под Новым Осколом. Не было случая, чтобы он не воспользовался возможностью позвонить. Потом, наговорившись до матерного ора связистов, упорно гонял бойцов, мрачно приговаривая: «Тяжко в учении, проще в лечении». Сегодня им повезло, ему — нет.

— Степаныч! Не задирай, прошу тебя! Не сейчас… — Под шестьдесят дядьке, и отказывать неудобно, и сам мудаком себя чувствуешь.

— Броню — подогнать под бугор?

Еще один! Старая песнь Салимуллина… Понимаю, что прав, но как расскажешь, не обидев, что у меня приказ «на ухо»: даже ссать под себя. Ему же — машины подай на боевое охранение и отряд рассредоточь. Видите ли, пятьдесят человек в одном подвале не годится. А то я, бля, не знаю! Вообще за «пиджака»[9] держат…

— Салам, брат! Как мне тебе, не посылая, втолковать, что мы будем сидеть в этом подвале, вот так, как крысы, до тех пор, докуда нужно будет? А?

— Ладно, не заводись. Как лучше хотел…

— Да не завожусь я… Жопа болит, сил нет.

— Здесь Илья за старшего, а первую группу и управление давай ко мне, на АТП?

— Василь Степаныч, уймись! Все будет, как есть… Идите, в нарды погоняйте, водочки накатите и ждите меня с новогодними подарками. Лады?

Тут не выдержал Жихарь:

— Спасибо. Наелись уже. Поехали, время!

— Педя! Я человек добрый, ты знаешь. Еще раз толкнешь локтем, переебу!

Не воспринимая шуток ни в какой форме, Жук отодвинулся к самой двери и, развернувшись, стал втыкать передачи, словно вымуштрованный боксер: не отрывая локтя от печени. Редкое дурко, конечно, но водила — каких поискать. За что и терпели. Даже Жихарь спускал «Педалику» если не все, то многое.

Взводный доехал, стоя на подножке, до АТП и пересел в КамАЗ. Сзади в кузове, нахохлившись в воротники, тряслась остальная братия. Можно было бы, конечно, встать в крутую позу и приехать всей толпой на «Патроле»[10], но такие понты чреваты. Армейское начальство не меньше полевиков[11] джипы ценит, и они им, понятное дело, нужнее. Тут даже — не обсуждается.

Ехать от Родаковской базы до Сутогана минут пятнадцать-двадцать, да пяток еще меж остовами корпусов шахты имени XIX партсъезда добираться до подземелья штаба группировки. Успеваю…

Приняв на грудь при посадке пару глотков коньяка из Юриной фляги, я, умостившись полулежа, с удовольствием закурил. Недаром убеленные воинской мудростью старшие товарищи говорят, что «свежак» значительно лучше, чем «перегар». Денатуратыч, непререкаемый эксперт в этом вопросе, даже развернутую теорию выдвинул, включавшую в себя бесспорные доводы от «не так заметно на начальственном фоне» до утонченно-психологического этюда на тему «раз выпил — значит, любит отцов-командиров — как на праздник к ним идет».

Интересно, где Жихарь коньяк надыбал? И молчал же, гад. Впрочем, он все время молчит. Пусть молчит. Значит, надо ему — так. Пусть переварит все. И сколько бы Степаныч заботливой наседкой перья ни растопыривал, курятник охраняя, а будет, как есть. Или притрутся, или сцепятся. Не хотелось бы, чтоб сошлись всерьез, тогда точно кто-то кого-то грохнет. Я даже знаю, кто и кого… Плохо. Хороший мужик Ильяс.

Вчера — за малым… И ведь не хотел расслаблять народ — ясно же, не шары гонять нас сюда кинули. Да только после недель болот и мокрых засад по приречным балкам квадрата Боровское — Нижнее — Трехизбенка — Новоахтырка надо быть последней сукой, чтобы не дать людям пар выпустить.

Ну да ладно, развести подальше, а там — кривая выведет. Мужики нормальные, а то, что у каждого свой рубец на сердце и пуля в голове, так никуда не денешься. Можно подумать, Саламу в кайф, что он тут за весь Крым перед каждым, кто за нож или ствол хватается, отдуваться должен. Нашли крайнего!

Да, по-честному мне вообще повезло с офицерами. Взять того же Кобеняка. Нянчится со всеми, разводит. Без него тупо — вешайся. Чего я сам, как армеец, стою по сравнению с ним? Он подполковник! артиллерист! И я — сержант с перерывом в четверть века. И сколькому научил?! И незаметно как, авторитета не роняя. Про технику просто молчу. Не было бы Степаныча, ничего бы не было. Кто машины с земли поднял? Ладно, БТР почитай новый, а ума ему дать! Кто?! Возненавидевший все на свете рубила и волкодав Жихарь? Всю молодость, высунув язык, промотавшийся в «уголке»[12], но так и не дослужившийся до козырной должности, по-прежнему старлей Салимуллин? Или бредящий суперфугасами изувеченный прапорщик Передерий?

Зато Денатуратыч из любого говна сделает заряд, а из трех мин, пары канистр и кучи хлама — непреодолимое инженерно-заградительное сооружение. Ну, если не нажрется, конечно. Ильяс поведет группу в любую жопу и, не моргнув косым глазом, выведет всех обратно, не бросив ни одного — хоть живого, хоть мертвого. Просто без нервов чувак. Про Жихаря — вообще молчу.

И вовремя-то как пацаны пришли в группу?! Слава тебе, господи, что пришли! А сегодня без них в отряд бы не выросли, да и сама группа заслона наверняка слегла бы где-нибудь, если не в Кременских лесах, то в Северодонецке — точно.

Вот уж где досталось, что называется — и в хвост, и в гриву. Как вспомнишь, так вздрогнешь…

Труднее всего решиться. Когда же самому себе скажешь: «Все — больше не могу» и сделаешь первый шаг, тот самый, после которого возврата нет, — тебя сама Судьба за руку ведет. Все само выстроится так, как надо. Вот и со мной — так же.

Заявил, не затягивая, разругался в пух и прах со всеми и, добившись своего, ушел. Только благодаря уникальному стечению обстоятельств — военному перевороту и резкому взлету старого институтского друга от начальника управления пропаганды до Члена Военсовета Республики — вместо «абы куда» попал, куда и должен был попасть, со старта принялся формировать собственную группу. И не просто так, а изначально приданную командиру отдельного «штурмового» полка.

Никто не понял и не принял такого поворота. Почему-то народу казалось, что война если не вот-вот, то по крайней мере очень скоро закончится. Но мне-то, в силу должностных обязанностей начальника службы контрпропаганды сидящему на всех информационных потоках, было понятно другое.

В середине лета ситуация на фронте дошла до той точки, когда наступать фашикам[13] по-взрослому еще не с руки, а ждать дальше — больше некуда. Блестящий блицкриг ЦУРа при массированной поддержке всего контингента «младоевропейцев»[14] закончился на подступах к Луганской области. Хотели грозно грянуть в литавры, а вместо этого — лишь протяжно пукнули. Решительной победы не получилось, зато вони — на весь мир. Сам поддавал, статьи тискал, знаю.

Со Слобожанщиной и Донбассом тоже не разобрались, но зато показали себя во всей красе. Точно по политинформационным лекалам моей пионерской молодости: «Звериный оскал воинствующего империализма». Это вам не замырэння[15] Новороссии, где обошлось почти полюбовно, не считая вызвавших поначалу столько крика относительно бескровных полицейских операций да громких арестов с пальбой в воздух и массовой укладкой народа мордами в асфальт в Днепропетровске, Запорожье и Причерноморье.

И пока в Крыму все плотно и окончательно зависло в нерешаемом клинче, решили наши свидоми[16] ребятушки, справедливо опасаясь открытого вмешательства России и Турции, разобраться с Конфедерацией. Да вот — облом вышел. На Востоке их встретили уже не так, как в лояльных, почти правоверно окраинских[17], образованиях. И хваленый поход за «Национальною Еднистью»[18] окончился затяжными городскими боями, сожженными поселками, тысячами убитых и неисчислимыми беженцами.

ЦУР и бронированные армады СОРа, несмотря на море суперсовременного оружия, абсолютное превосходство в технике, полное и безраздельное господство в воздухе, добились немногого — разрезали Слобожанщину по линии Красноград — Изюм да раскололи Республику Донбасс по линии Краматорск — Артемовск. Ну и еще из неприятного — оседлали связанную со всеми внутриобластными трассами магистраль Е40/М-04. Если они дойдут по ней до Дебальцева, то сядут и на вторую магистраль Е50/М-03, именуемую у нас в народе как Ростов — Воронеж. Из стратегических артерий останется у нас только Бахмутский шлях. Там ворота — Северодонецк и прямой выход степью на Луганск.

И вот на выдохе операции оказались наши архистратиги перед дилеммой: расколоть Луганщину в ухнарь или, как образно выразился «Команданте» Буслаев, «изъебнуться»?

Разрезать правильно, то есть — по центру, на север и юг у них один раз в Донецкой не получилось. Подобный сценарий вполне мог повториться и при прохождении линии Алчевск — Луганск — Станица. Кроме того, прямое заявление России о начале крупномасштабной военной помощи вплоть до ввода собственных «сил оперативного развертывания» в случае продолжения геноцида русского населения непризнанных территорий немного охладило горячих брюссельских парней и их киевских шестерок.

И тогда, почесав чубы, решили наши наследники запорожских браткив — лыцарив[19] кистеня и баула — попробовать иначе. Пробить конгломерат Рубежное — Лисичанск — Северодонецк и потом по малозаселенным, тяжелым для обороны степным просторам, через крошечный одноэтажный Ново-Айдар, триумфально дотопать до пограничного выступа у села Городище. Кроме того, у них под контролем бы оказалась прямая трасса на Луганск — Бахмутка, и попробуй ее удержать в чистом поле.

Если бы у них получилось, то Конфедерация была бы разрублена надвое. Более слабые сельские районы под СОРовскими танками, ЦУРовскими военными и милицейскими частями быстренько легли бы под признанное мировой общественностью «конституционное правительство» и покорно раздвинули бы ноги. Остальных передушили бы в городах по очереди. Ну разве что мегаполисы Харьков и Донецк еще какое-то время продержались бы на подкожном жиру. Только долго ли?

Как последний вариант сопротивления у нас рассматривался вопрос отвода всех боеспособных частей на линию конгломерата индустриальных городов: Красный Луч — Антрацит — Свердловск, да, возможно, вкупе удержали бы и Краснодон с сателлитами. Крепкий тыл донецких и близость с российской границей, возможно, и помогли бы закрепиться на этом рубеже. Да вот только до отчаянья плохо, когда рубеж — последний.

Пока с обеих сторон начали концентрацию войск, мою только собранную по крохам группу официально придали еще просто комполка и пока совсем не легендарному подполковнику Буслаеву. Задача была проста, как кол: шариться в треугольнике Северск — Кременная — Золотаревка и, совместно с другими группами заслона, засадными действиями остановить выход к подступам городов разведки, артиллерийских и авианаводчиков, а также прочих элитных частей противника.

Надо еще учесть, что в группе двадцать один человек с командиром, из тяжелого вооружения один старый «РПГ-7»[20] да на всех — ни одного пулемета, ни одной самой затрапезной снайперской винтовки и ни одного квалифицированного специалиста в ряде таких необходимых в подобных мероприятиях дисциплин, как минно-взрывное дело, техническая и радиоразведка. Да что там говорить, на девятнадцать автоматов — ни одного подствольника[21]. Двое вообще без оружия! Даже примитивные самопальные растяжки поставить не из чего: на всю толпу — пять гранат. Офицеров — настоящих, кадровых — тоже нет. Прибавив сюда площадь района — оквадраченных километров так под сто да условия — реликтовые леса у поймы Северского Донца, — нетрудно догадаться об эффективности наших походов за вражеским спецназом.

При всем том, что у меня одни мужики почти все отслужившие и чуть ли не треть «браты афганцы», всех побед — два обстрела вражеских групп с неподтвержденными результатами. Примерно такое же положение было и у других отрядов. Успехи — соответствующие.

Чуть лучше дела обстояли в полку. Опираясь на данные, получаемые от группировки и собственной разведки, постов и блоков прикрытия района, успев отладить хоть какую-то систему взаимодействия с местными органами власти и поселковыми отрядами самообороны, Буслаев, давая возможность самостоятельным отрядам и группам организоваться и набраться опыта, использовал нас, как он сам говорил, «на подхвате».

Только вот задних пасти как-то не с руки. После второго выхода я добрался до кунга связистов полковой секретки и, воспользовавшись статусом бывшего аппаратчика правительства Республики, дозвонился до Стаса.

В тот же день ближе к вечеру в Приволье — расположение штаба — въехала целая кавалькада из надутого важностью джипа и двух грузовиков. Комполка, поняв, откуда ветер принес высокое начальство, несколько раз очень по-доброму на меня зыркнул, но так ничего и не сказал — у Станислава Эдуардовича, моего однокашника еще со студенческой скамьи, мозги были поставлены правильно, и он точно знал, как правильно кормить овец, не вызывая плотоядной зависти у волков.

Кравец быстренько перетер с командирами, что-то показал на машины и, утвердительно кивнув своей охране, двинулся ко мне. Обнялись.

— Как ты? Назад — когда попросишься?

— Да нет, Стас, спасибо. Ну его на хер — ваш террариум… — Тему надо было срочно менять: мой фортель с уходом в боевые он, по старой дружбе, хоть и понял, но отнюдь не принял. А власти у него было всегда — выше крыши, а тем паче сейчас — после беспрецедентного переворота командарма Скудельникова.

Понятно, что он опасался за друга, но еще более ясно, что Стасу край как не хватало на посту руководителя службы контрпропаганды такого фрукта, как насквозь прожженный Деркулов. Но и меня подковерный маразм нашего горячо любимого правительства достал сверх всякой меры. Так что лучше перетягивание интеллектуальных канатов отложить на будущее.

— Ладно! Потом, брат, поговорим, а то меня Буслаев, после твоего отбытия, с говном сожрет. Чем порадуешь?

— Да так, привез тебе военного барахлишка всякого чуток. С Иванычем, понятно, поделился — тебе крохи остались; так что — не съест, не бойся. И народу — конкретного пару человек — тоже выцарапал, даже не спрашивай как.

Я заглянул через его плечо. У джипа члена Военного Совета Республики (вслух именуемого самими военными не иначе как «высер») стояло трое.

Какой-то затрапезный скособоченный дедок, присев, что-то писал в тетрадку. Рядом, с разбитой в баклажан мрачной рожей, стоял расхлыстанный, как будто его целой псарней травили, рослый парень лет за тридцать. И, наконец, сразу за стариком бесформенным утесом высился третий — явно деревенское сурло размером аккурат с трактор, на прицепе которого его два десятилетия назад папка с мамкой зачали под пропахнувшим молоком и навозом распахнутым деревенским небом.

— Ты че, бля, прикалываешься?

— Ни капельки, дружище… — Он улыбался во весь рот. Глаза откровенно говорили о том, что он действительно — не шутит… — Ты мне за каждого из них потом коньяк поставишь и в ножки поклонишься. Народ — конкретный, говорю тебе.

— Угу… И в чем «конкретика» этих клоунов?

— Вот тот, что с гроссбухом, — Иван Григорьевич. Фамилия — Передерий. Инструктор-подрывник. Дончанин. Гвардии старший прапорщик. И не отставник — с корабля на бал! Да еще и доброволец… — Подумав мгновение, Кравец добавил: — После лагеря. Смотри, не телепай мужика.

— Да он же — старик!

— Кирьян, не тормози, окей?! Ему годков чуть больше нашего. Говорю тебе — в лагере изувечили. Ну, и еще… охолостили его там. Он уже после больнички пришел… — Выдержав паузу, Стас добавил: — Из России пришел. Сам.

— Ни фига себе… Остальные?

— Бугай, не поверишь — фамилия такая, прибился к этим на губе. Сидел за какую-то хрень. Вроде дезертир. Думаю, бык здоровый, тебе пригодится… — Стас достал сигареты, угостил меня и, смачно затянувшись, продолжил: — Что до последнего, то тут тема отдельная. Хочешь, верь, хочешь, нет. Юрий Константинович Жихарев. Бывший командир разведвзвода или, кажись, даже роты, выпускник Рязанского десантного, ветеран Чечни, старший лейтенант запаса, кавалер правительственных наград, беженец-крымчанин, ну и доброволец, знамо дело!

— Эт, как же его угораздило-то так, и — в Чечню, и — крымчанин?

— Вернулся, говорит, на историческую родину, как с армии ушел… — Стас подумал и продолжил: — Пацан подрасстрельный. Взят под мою личную ответственность. Не подойдет тебе — сам шлепнешь. Учитывай.

— Нормально! И за какие подвиги такая слава герою Кавказа?

— Не смешно. Что он там натворил и почему ушел из армии, я не знаю. И никто не знает. Сам — молчит. Под трибунал попал из-за Передерия.

— Это как?

— Ты же знаешь, какой сброд в батальонах формирования? Беженцы, добровольцы, дезертиры насильняка[22], шпана всякая неприкаянная. Вот несколько таких кавалеров параши решили прояснить вопрос о «пробитости»[23] Передерия и вообще, как именно его «опускали». Он, конечно, подорвался, дошло до рук, а тут, как назло, Жихарев. Мне комбат рассказывал. Говорит, тот взял со стола обычный кухонный нож и молча выпустил двоим кишки. Кореша за стволы. Этот — тоже. Еще один приблатненный — с прострочкой в требухе. Народ тупо стал в окна выпрыгивать. Дальше — как обычно. Ты помнишь, как Скудельников на уголовщину смотрит…

— Да уж. Это вам не правительство вывести во дворик областной администрации и к стеночке поставить…

— Так, Кирьян, пошел в жопу!

— Ладно. Мне ваша команда нравится, ты знаешь.

— Берешь людей?!

— Беру, конечно! С такой-то презентацией… Что с оружием?

— Ишь какой! За оружие, брат, коньяком тебе не расплатиться — будешь девок искать и сауну.

— Да без проблем. Отзвонюсь Светке, узнаю, каких именно тебе подбирать.

— Му-дак!

— Да я знаю, Стас. Сорок с лишком с этим живу. Как она?

— И не спрашивай… Задрала! С твоей, кстати, часто видится… Не Ростов, а деревня какая-то. В общем — в две струи мне мозг долбят. Заметь — извращенно! А я — за двоих отдуваюсь. Тебе, сучара, в ломы позвонить бабе? Да?!

— Все, на хрен — закрыли тему. С оружием — как?

— Закрыли! — перекривил меня Кравец… — Сейчас закрою лавочку и поеду назад. Дрочись дальше, с чем есть.

— Стас! Ну не парь, ладно! Что привез?

— Привез… Два ящика мин, взрывчатки и всякого такого. Передерий сам выбирал — достал конкретно. «Кончар», «ПК», «АГС», две «СВД»[24], десять подствольников и — для тебя, жаба, персонально — спарку «Шмеля»[25]. Довеском — гранаты, патроны и прочее барахло. Начальнику тыла лично при случае в ножки поклонишься. Можешь еще и отсосать, конечно. На будущее — не помешает!

Блядь, обиделся. Ну, все… только к вечеру отойдет.

— Ладно, Стасище… прости, братишка. Тут все — один к одному. Не дуйся. И спасибо тебе!

— Да, куда там, на тебя — обидишься… Поехал я — время. Да! Алене что передать? — Кравец стоял, выжидающе смотря мне в глаза. Две бабы реально могут достать кого угодно, даже навороченного члена правительства воюющей против всего мира непризнанной республики.

— Скажешь — нормально все. Малой я звонил в Воронеж. И ей отзвонюсь. Пусть не колотится…

Обнялись на прощанье. Мой высокопоставленный друг сам уселся за руль, на заднее сиденье полезли бойцы. Дёма, начальник охраны, незаметно приподнял бровь, кося глазами на шефа. Я, скорчив сочувствующую морду, молча развел руками, мол, хозяин — барин. Поговорили, однако. Он ловко упал на передний диван, франтовато уронил меж ног «АКМ»[26] и без слов, прощаясь, в знак приветствия растопырил пятерню.

Наше оружие и припасы народ уже выгрузил. Над раскладкой стоял Дзюба и, матюгаясь, отгонял особо любопытных.

Пора было принимать пополнение. Подошел…

— Моя фамилия Деркулов. Я — командир отдельной группы заслона, в которую вас привезли. Сначала — разговариваем, потом — принимаем решения. Итак… Ты — Бугай? Правильно?

— Ага…

— Не «ага», а «так точно». Как звать-то?

— Мыкола.

— И откуда ты такой — гарный хлопэць?

— З Мыколаивкы. Волновахського району.

— Донецкая?

— Ага…

— Понял… Служить будешь или сразу — в бега?

— Ни… Буду.

— А чего дезертировал?

— Та… билы.

— Понятно, — развернулся к своим: — Дзюба! Олежа, прими пацана. И покорми сразу…

— Вы. Передерий Иван Григорьевич. Правильно?

— Так точно!

— Иван Григорьевич. Все просто. Здесь никого не ебет ваше прошлое и почему вас сюда перевели. Отвечаю! У нас — только добровольцы. Отморозков нет и не будет. Подрывник нам необходим, вы даже не представляете себе — как. Жить будете соответственно. Если решите остаться — буду рад.

— Да ничего. Все нормально. Я — с радостью! — Он немного суетился, было видно, что не ожидал такого приема и явно был польщен. Дядька действительно был чуть скособочен на правый бок и правда казался дедом, хотя, как я успел посмотреть в бумагах, ему было пятьдесят три года.

— Дзюба! Принимай командира нашей отдельной инженерно-саперной группы.

Народ радостно охнул. Передерий пошел знакомиться. Оставался последний… Парень стоял спокойно и расслабленно. Смотрел немного исподлобья. Ростом чуток повыше меня. Крепкий, мосластый, видно, что очень сильный и, наверное, резкий. Лицо разбито в сливу, постарались от души — но, кажется, ничего серьезного.

— Жихарев. Юрий Константинович? — Он лишь утвердительно кивнул. Ясно — к дискуссиям не расположен.

— Буду краток… Мне нужен такой офицер, как вы. Кровь из носу — нужен! Что произошло — знаю, вас — понимаю. Ни убеждать, ни удерживать не имею ни времени, ни желания. Если захотите уйти — дам автомат и сухпай на дорогу. Если примете решение остаться — поставлю заместителем командира группы и нагружу сверх всякой меры — мне деваться некуда. Выбор за вами…

Ему потребовалось некоторое время, чтобы осмыслить услышанное.

— Тот, что нас привез, сказал, что вы и ваши люди — из «афганцев». Правда?

— Да. Почти треть личного состава…

Жихарев как-то, почти незаметно, напрягся:

— Очень жаль, что я не встретился с вашим отрядом с самого начала.

Нет хуже пытки, чем заставить боевого офицера просить или благодарить. Слушать тоже невыносимо. Солдату патетика и мелодрама категорически противопоказаны. Надо ломать тему.

— Да мы, собственно, только и начинаем… Что вы решите, Юрий Константинович?

— Со мной можно на «ты».

— Со мной — тоже…

— Да! Без вопросов… Какие будут распоряжения, командир?

— Поесть. Переодеться. Зайти к врачам — Олежа покажет. Час, полтора поспать. Приду от комполка — поговорим.

— Есть!

После быстрого отбытия Главнокомандующего мы, оставшись впятером, приступили непосредственно к плану. Расставили стулья, достали блокноты. Начштаба, увидев мою скорченную при заходе на посадку мину, внимательно посмотрел поверх очков и поинтересовался:

— Что с вами, Деркулов?

— Отвратительное питание, хроническая усталость, мало баб, водки, сна. Сауна, опять же… — Он терпеливо ждал. Сухой, хладнокровный, прямой и неподвижный, как противотанковая пушка. Красные белки и желтые пятна на лице, третья, если не четвертая бессонная ночь; вот и поторгуйся с ним… — Извините, Александр Павлович! Фурункулез. Весь зад в чирьях — и смех, и грех. Ни попариться, ни до врача доехать — только вчера из болот вылезли.

— Я знаю… — он перевел усталую двустволку на комполка: — Михаил Богданович, у вас там банька, кажется, организована?

Колода сразу заерзал:

— Та яка там лазня, Олэксандрэ Павловычу! Тики назва. Пьятьом хлопцям нидэ повэрнутысь. — Весь нахохлился, насупился. Такой виноватый, такой несчастный. Ну, не знал бы жабу, поверил! Вот уж артист.

— Отлично. В десять получасовых смен и помоются. Запишите. В полку есть военврач?

— Е… фелшэр.

— Очень хорошо. Обеспечьте личному составу отряда осмотр после помывки. Далее — записывайте, Колодий, — к 15–00 должен быть готов макет вот этого участка… — Опанасенко обвел на карте кусок Родаковского подъема. — От ориентира «мост реки Белая» включительно до «Сухая балка» включительно — по вертикали и от сих до сих — в ширину. Вопросы?

— Зробымо…

— Итак… Рассказываю общий план операции, потом проработаем детали…

Оказалось, штабу группировки известна точная дата начала наступления — утро 22 декабря. Наши европейские друзья решили сводной бронегруппой подразделений СОРа, частей ЦУРа, добровольческих формирований — эсэсовских[51] «курэнив» Галичины и отрядов прибалтийских легионеров — одновременно с фланговым обхватом ударить в лобовую: выдвинуться из Алчевска и по магистрали Е40 пройти до Луганска основными силами. Отдельно, перевалив одной усиленной пехотой бронегруппой через Родаковский бугор, опять же степными просторами подойти к Луганску по Бахмутской трассе и встать у стен колыбели города Каменного Брода.

Моторизированная огневая мощь, которой они располагали, безраздельное господство в воздухе и в информационном обеспечении против тех жалких крох тяжелой техники, которой у нас и раньше было негусто, а уж после Северодонецка осталось и вовсе — только повод дать, позволяла противнику, не особо напрягаясь, действовать просто и комфортно.

Для фронтального удара сводные силы выбрали самую короткую, широкую и качественную дорогу. Остановить их здесь могли только законченные обдолбайцы из потомственных камикадзе, и то ненадолго. Да никто раньше и не собирался — единственной нашей тактикой, приносившей хоть какие-то плоды, была разветвленная очаговая оборона с построением многоярусной системы огня в населенных пунктах. В чистом поле нас даже не «рвали» — лениво, словно сусликов, давили гусеницами танков.

С обходным путем намечались определенные трудности. Восточная Малороссия страна горная. Понятно, Донецкий Кряж не Гималайские ледники, но разделявшее две главные транспортные артерии плоское плато на этом отрезке можно было пересечь лишь в трех точках: непосредственно у Алчевска, потом — через поселок Родаково и у самого города — в дорожной смычке у станции Сабовка. В первом случае пришлось бы ломиться тридцать километров по убитым шоссе сквозь несколько поселков и городишко Зимогорье. Оно и по названию видно, что населенный пункт пусть и маленький, но характер степных горцев наш противник уже прочувствовал. В последнем случае весь охват терял смысл — в Сабовке смыкались обе трассы, а расчет строился на том, чтобы заставить нас обороняться на два фронта. Да и в лабиринтах железнодорожных развязок, мостов и закрученной петлей дороги можно было нахвататься от гранатометчиков по самое «не хочу». Оставалось — Родаково.

Вот тут стратегический гений командования и нашел свою изюминку. Замысел отличался запредельной логикой и откровенным коварством. Бронегруппу без боя пропускали ровно на половину всего пути к Луганску. При подходе в растянутый на пять километров вдоль трассы поселок Белое фашиков издали обстреливали секреты и пехом уходили назад в жилые массивы. Через километр напротив шахты имени XIX партсъезда и цыганской слободы, носившей собственное неофициальное название «поселок Сутоган», под прямым углом начинался поворот налево в Родаково.

Пока часть брони с пехотой втягивалась на дорогу перед подъемом, основная группа без боя шла до конечных поселковых окраин, где упиралась в оборону. Решено было поставить смешанное минное поле, подрывом уронить путепровод и, используя зигзагообразные повороты трассы, посадку с правой стороны дороги, жилые дома и маневрирующую внутри поселка бронетехнику, тормознуть группировку.

В это же время мне отводилась задача, используя сложный рельеф подъема, остановить обходную бронегруппу на Родаковском бугре. Колодий, в свою очередь, на середине плато удерживал подходы к моим позициям, а также непосредственно железнодорожную станцию и пгт. Родаково от прорыва при возможном маневре через преддверие Зимогорья — поселок и станцию Лотиково.

Вначале у меня глаза на лоб полезли. Опанасенко, видя, что я напрягся, спросил:

— Судя по всему, у Деркулова появились вопросы?

— Это мягко сказано, товарищ полковник. Ну, я — по порядку… Хорошо, допустим, все идет по плану. Мои полсотни гавриков спокойно жгут примерно восемьдесят, судя по протяженности зоны ответственности, единиц бронетехники суперэлитных, как вы их там называете, частей…

— Бронекавалерийских… Знаете, что это такое?

— Да. Гибрид танковой и разведывательной бригады.

— Это по классике в армии США. В СОР немного другая структура. Распечатки для вас готовы. Возьмете — изучите за завтра. Продолжайте…

— Продолжаю… И попутно расстреливаем какой-то из добровольческих пехотных батальонов. Лично мне, конечно, все равно, что гуцулы, что лабусы. По-любому неленивые насчет повоевать ребята. Главное — отстреливаем. Вы же тем временем останавливаете остальную толпу. Правильно?

— Так точно… — Кажется, он даже немного приподнял вверх уголки губ, хотя нашему начштаба это не свойственно. Зато Стас ублаженным котом развалился на табурете, словно у него под столом Катька изо всех сил трудится. Не иначе, в рукавах отцы-командиры пачку тузов заготовили.

— И что дальше?

Опанасенко вдруг широко улыбнулся (первый раз в жизни увидел, клянусь!) и, повернувшись к сидящему рядом Стасу, сказал:

— Что дальше, Станислав Эдуардович?

— Да как обычно, Кирьян. Садимся всем Военсоветом в седла, шашки наголо — и мать их так и разэдак!

Буслаев, подперев голову рукой, хитро щурясь, поглядывал на меня с нескрываемым любопытством — что же я дальше делать-то буду? Явно мы с Колодием тут, что два тупоголовых школяра-неумехи, ни о чем не в курсе.

— Хорошо, понял. Нет вопросов! Возьмем мою задачу… Вот я ставлю себя на место СОРовского Шурпалыча. Что имеем? Есть два очага обороны и идеально подходящая для засады дорога. Как действуем? Первое: подойдя к мосту, расстреливаю на хрен весь бугор вместе со складками местности с обеих сторон дорожного полотна. Второе. Высаживаю на вершине плато пару десантно-штурмовых групп и оставляю им для прикрытия вертолетное звено. Третье. Высылаю наверх усиленный дозор. Разворачиваю его на вершине. Следом — поднимаю бронегруппу. При первом же выстреле еще раз засеиваю все рвы, кусты и канавы из САУшек[52] и автоматических минометов. Так же поступлю и с обороной в Белом. Пару БШУ — для разминки, далее САУ и танки — прямой наводкой — стирают в пыль и минное поле, и баррикаду, и весь жилой сектор вместе с бронетехникой и защитниками…

Опанасенко устал слушать и поднял обе руки вверх:

— Все, сдаюсь, сдаюсь. Наголову разгромил. Молодец! Теперь серьезно. Давайте, Кирилл Аркадьевич, я расскажу, как дело будет?!

Пришлось молча развести руками, мол, подчиняюсь…

Оказалось, что не все так просто. Противник традиционно шагу не ступал без детальной и тщательной разведки. Причем, как правило, разведки комплексной — от фотоснимков со спутников до видео в режиме реального времени с беспилотников. Теперь его главное оружие должно ударить в хозяина. Они, естественно, детально знали все нюансы нашей подготовки на двух рубежах обороны — на задних окраинах поселка Белое и в центре станции Родаково. Только вот преисполненные военного могущества СОРовцы не обращали особого внимания на муравьев, копошившихся в поселках Родаково и Белое, а ведь именно нам — блеклой пехоте — отводилась главная скрипка в этой разработанной Шурпалычем хоральной симфонии ре минор.

Непонятно, какой политический фактор они задействовали и на что рассчитывали, но здесь присутствовал цельный министр иностранных дел, и роль Стаса состояла в гарантиях. Он дал жесткие вводные: у противника в час «икс» для начала отрубалась связь на всех частотах: от УКВ до GPS — тотально. Спрашивается, что толку тогда от всей, трижды могучей, артиллерии СОРа! Далее, было гарантировано, что ни одного самолета крупнее БПЛА и ни одного вертолета с момента отсчета не взлетит.

Поверить не могу! Не будет штурмовиков и вертолетов? Я в шоке! Да СОРовцы тогда — без связи, огневого сопровождения и воздушной поддержки — шагу не ступят! Ну, ладно, посмотрим, спорить все равно бесполезно…

И в довесок мне не пришлось ничего выторговывать — сами дали столько, что еле увез. И это только часть обещанного!

— Ваша задача, Деркулов. Первое, завтра до 18–00 вы совместно с Буслаевым и Колодием, используя спутниковые снимки, личную рекогносцировку и изготовленный штабом полка макет местности, разрабатываете: карту минных полей, точки закладки фугасов, диспозицию групп, расчетов и схему построения огня. Второе. Также к 18–00 вы должны принять и распределить пополнение. Кроме того, вам отдельно будут приданы три группы. Вам знакома фамилия Гирман?

Чуть не поперхнулся… Боря Гирман! Борис Яковлевич Гирман! Живая легенда Республики Донбасс, неуловимый полевик, командир засадной гранатометной группы, человек, сжегший столько вражеской техники, что во времена оные — ходить бы ему трижды Героем.

— Да…

— Он со своей группой входит в ваше подчинение. Кроме того, сегодня вместе с вами назад в расположение уйдет группа технической разведки и корректировщики. Ваша задача — обеспечить их всем необходимым, а они в свою очередь обеспечат вас связью. Сразу ставлю вам условие: люди из служб прямого подчинения Главнокомандующего — никаких лишних вопросов. Далее. Вам будет придана минометная батарея капитана Штейнберга. Вы, кажется, знакомы. И, наконец, в-третьих, завтра в ночь к вам прибудет отдельный инженерно-саперный батальон, который за ночь поставит минные поля. Вопросы?

Тут, конечно, спрашивать и спрашивать. Да вот только по опыту знаю — отдохну, когда в бой вступим. До этого штабисты загонят вусмерть. Успеют, не напрягаясь, за трое суток подготовки в том числе и на вопросы ответить. Так хотя бы сегодня отоспаться. Ход мыслей Богданыча полностью соответствовал общей колее. Встали.

Опанасенко, видя, что€ у меня на уме, напоследок сказал:

— Деркулов! Не забивайте голову вопросами, а просто качественно готовьтесь к операции. У нас нет ресурса для ведения боевых действий уровня двадцать первого века. Поэтому мы вернем нашего высокотехнологичного противника в условия, привычные для вас, — во времена войны в Афганистане. Поставим их перед реалиями восьмидесятых. А там вы знаете: у кого нервы крепче да готовности идти до конца — больше.

— Попробуем, Александр Павлович. Пока мы не на характер мерились, а по пословице: «У кого больше, тот и пан»!

— Вот мы и поменяем правила игры: отступать нам больше некуда, а с характером у нас никогда проблем не было. Посмотрим, на что они готовы.

— Хорошо, товарищ полковник… Попробуем наших западных друзей на железистость очка: когда жим-жим — песочек не сыплется?

Кравец расхохотался. Шурпалыч сдержанно улыбнулся. Буслаев сиял и откровенно гордился своими подчиненными.

Попрощались, вышли.

На улице меня окликнула Хонич. Подошла, сухо вручила тяжелый полиэтиленовый пакет и ледяным тоном сообщила:

— Станислав Эдуардович распорядился передать.

Нет, ну какова сука?! Ты же, когда все рухнуло, мне в жилетку плакалась — сдалась, что называется, с потрохами. Тебя спасли, спрятали на все время раздачи слонов. Я не забыл своего данного в присутствии зареванного унитаза обещания — отправил лично на следующий же день. Со дня разговора в туалете ты ни разу меня вживую не видела, считай, полгода. Сто раз обоих могли грохнуть под любым обстрелом или бомбежкой. Я уже не твой начальник и вообще ушел в совершенно другой, параллельный тебе мир. Нет же! Опять наша гордая девочка взлетела и снова взялась за старое. Ничего человеческого! Сухая, бездушная функция продвижения к вершинам власти. Тварь…

— Спасибо.

— Не за что.

Вот уж точно…

Пакет очень кстати. Надо Жихарева порадовать — алаверды, однако, Богданыча еще разок угостить — от него помимо баньки вскорости много чего потребуется. Да и обещал же своим командирам гостинцев. Вот не с пустыми руками и вернусь. Заодно будет чем пилюлю подсластить. Шутка ли, пусть с двумя кузовами гранатометов, взрывчатки и мин да с разными подкреплениями, но остановить в чистом поле чуть ли не бронетанковый батальон да пехоты сотен несколько! Волей-неволей, а призадумаешься.

На Луганщине, сколько помню, Родаково всегда называли Бермудским Треугольником. Причин тому было несколько, но главных две: место расположения и база «Родаковоресурсы». Насчет географии — отдельная тема, а вот предприятие, само по себе, притча во всех языцех.

Построили ее в благословенные времена застоя как раз в паре километров от поселка, а заодно и одноименную железнодорожную станцию расширили, дабы потребности базы могла удовлетворять: депо создали, мастерские, весовые, как положено. Ну, разумеется, людей привалило в поселок, возвели, прицепом, пару микрорайонов.

Обозвали для начала «Родаковской универсальной». Переименовывали потом бесчисленное количество раз, но именно такой — широкого профиля — до самой своей смерти она и оставалась. Окончательно добили ее бомбежки, но на деле конец ей пришел в аккурат с падением Союза, ибо создавалась она для материально-технического обеспечения юга РСФСР; в сферу ее обслуживания входили Ставрополье с Ростовской, Белгородской, Воронежской и частью Харьковской областей и, конечно же, половина Донбасса.

Переваливали всё — металлы, уголь, ГСМ, лес, строительные материалы, метизы, резину, товары народного потребления и еще сотни так необходимых народному хозяйству наименований. Все, что плохо лежало, ясное дело, тащили по домам. Обеспеченность местного населения могла бы вызывать определенное беспокойство у правоохранителей, если бы не одно «но» — Родаково лежало за пределами всякой досягаемости.

База, поселок и станция расположены в самой середине одной из возвышенностей Донецкого Кряжа, и к ним ведет всего две дороги. Вернее, одна — та, посередине которой Родаково и расположено, — связующее шоссе между двумя магистралями. И если летом особых проблем нет — хоть с Донецкой, хоть с Бахмутки: заезжай — не хочу, то с первыми морозцами и снежком поселок, а соответственно и вся остальная инфраструктура от «Большой земли» отрезались напрочь. Единственное сообщение — электрички да проходящие сквозняком магистральные составы. Правда, от станции еще дойти надо — парочку километров до пункта назначения. Если снег не чистить, задача не из простых. Его и не чистили. Принципиально!

Поселок жил базой. База жила директором. Директор жил традициями. Традиции сложились исторически — под стать суровому характеру родаковских горцев.

Лет тридцать пять, а то и сорок, до самой перестройки, возглавляли ее люди разные, но единые в одном: все были местные и все чтили закон. Он же гласил: «Не мы — для базы, а база — для человека». Так и жили.

С первыми заморозками, дождями и ветрами ломался телефон. Тем паче он ведь не просто «провод», а радиотелефонная станция, и что с них, тогдашних, взять — не сотовый, однако: постоянной устойчивой связи не было. С первым снегом выходили из строя тракторы. Что зимой взять с дизеля? Правильно… Дороги переставали чиститься. В Родаково никто из начальства не ездил. Местному руководству в районном Славяносербске, а тем паче в областном Луганске, и подавно делать нечего.

Продукция отгружалась лишь железной дорогой и только в световой день (зимой, с электричеством… ну, понятно). Люди же тем временем жили! Собирались в управлении очень рано для сельских жителей — к 9-00. Хозяйства-то у всех — о-го-го! Понятное дело, скотину покормить, подоить, убраться и прочие дела, да и привычка вставать в четыре утра — никуда не денешься. К началу рабочего дня — уже проголодались.

В актовом зале, на первом этаже головной конторы, сдвигались столы, на стол выкладывались скромные «тормозки» немудреной сельской пищи и разные цветные бутылочки, типа, с компотами. Бахмутский шлях, с которого все «есть пошло», в том числе и поселок, — дорога древняя, часть легендарного пути «из варяг в греки». Чего уж теперь вставать в гордую позу перед давними и вполне невинными обрядами настаивания спиртосодержащих смесей на травах, ягодах и плодах.

Размявшись, с десяти начинали работать: принимали и отправляли составы, выгружали-загружали, складировали и учитывали. Работы — много, ответственности — еще больше. Соответственно и штат — две сотни управленцев. Диспетчеров, телефонистов, экспедиторов, весовщиков и прочего младшего состава ИТР — десятка три. Ну, и рабочих — человек двадцать.

Директор после планерки или второго завтрака, или летучки, как назвать — начинал обход закромов. Все основные лежбища располагались на втором этаже конторы. На первом и в подвальном цеху собственной швейки тоже были, но уже не те. Из управленцев — святое табу — мужик был один. Директор. Все остальные — дамы. У каждой отдельный кабинет. Вот с одной, максимум двумя в день, он и работал. Потом выходил — сияющий и удовлетворенный положением дел на только что проверенном участке работы, а тут, как назло, обед. Сдвигались столы, доставались… Говорю же — традиции! К окончанию обеда, как правило, заканчивался и световой день.

Именно в Родаково, я уверен, родилось знаменитое на всю область выражение «послеобед». Все важные решения, все ответственные встречи, все судьбоносные мероприятия назначались именно на это волшебное время суток. И, что характерно, здесь присутствует еще один, разъясняющий многое, родаковский корень: слово «послеобед» — мужского рода. Это — «он»!

Летом, разумеется, работалось труднее, но никто не роптал. Пахать на базе начинали чуть позже — двухкилометровые очереди грузовиков терпеливо ждали. А ну-ка! У каждого не меньше двадцати соток. Меньше двадцати в поселке — редкость. С таким могли и не знаться, запросто! Где у нас на селе лодырей любят? Само собой — телочка, поросята, бычки. Что уж там за птицу говорить — она по двору ходит; просто — есть, никто отродясь не считал. Колхозик, понятно, свой был — какой-то там «Червонный початок» — но хиленький такой, доходяга горемычный. Кто из нормальных пойдет туда работать в здравом-то уме?

Надо отдать должное — руководство базы относилось к людям со всей душой. Когда все рухнуло, «Родаковоресурсы» никто не украл. База так и осталась в государственной собственности. Точнее — в собственности Родаковской громады[53]. В первые годы пытались удержаться: выдавали зарплату тяжелыми мотоциклами с колясками. Потом велосипедами. В поселке в каждом дворе стоял мотоцикл, а велосипед «Украина» был самым массовым и всепогодным транспортом — китайцам учиться и учиться!

Да откуда, спрашивается, рядовому «черноголовому» узнать, что, обвязанные сталистой цепью от бачка унитаза, колеса велосипеда имеют приличную управляемость и нормальный тормозной путь на укатанном снегу и льду? Да и вообще, где измученному полуторамиллиардным братством, несчастному желтому человечку вычислить, что есть в мире благословенная страна, где вязанку таких цепочек можно взять просто так — без всякого спросу, только лишь потому, что в этом райском уголке вселенной все добро — общее!

На этих «лисапедах» и «великах» по нечищеным дорогам особо отчаянные и горячие сердцами родаковские джигиты спускались в долину грез — поселок Белое. Главное — канонический горский промысел — купить соли и хлеба. Ну, и для души — подраться с поселковыми пацанами и с сутоганской цыганвой. Опять же — дела амурные будоражили кровь.

Вниз, в Белое, вели на самом деле две дороги. Одна — «главная», прямая брусчатка, с углом подъема в усредненные двадцать градусов, с трассы Е40 смотрелось направленной в небо взлетной полосой вздыбленного горой аэродрома. Вторая — гаревая, объездная, или «зимняя», как ее называли местные, начиналась на развилке за мостом через речушку Белую и, серпантином выкручивая ряд петель, ползла на бугор по правую руку от брусчатки.

С первым снегом подняться по «главной» можно было лишь на «Ниве», с зимней либо шипованной резиной, да на правильно обутом джипе или на гусеничном тракторе. По «зимней» чуть проще, но в пять раз дальше. Плюс убита она даже в самые благополучные годы была так, что проще рискнуть и, коровой на льду, помучиться на брусчатке.

Теперь здесь предстояло подняться колонне СОРА и ЦУРовскому пехотному довеску. Или не подняться, если повезет — мне. Осталось решить — на чьей стороне играет свою партию Фортуна.

Первым делом — с рассветом, двумя парами, двинули на рекогносцировку. Лазили два часа. Вернулись, выслушали мнение Кобеняка и Передерия, потом рассказали, что сами с Жихарем надумали. В общем — сошлись. Выволокли спутниковые фото — там, конечно, картинка иная, но когда на пузе прошел каждую рытвину, уже не принципиально. Один комплект исчеркали, благо — два взял. Единственная загвоздка — сколько мне людей дадут? С другой стороны, обещали многое, так что теперь не обессудьте — из глотки вырву все, чего не хватит.

На двенадцать уже вызывают в штаб полка. Вот заодно и обсудим вопрос пополнения и комплектации. Усадил Денатуратыча со Степанычем минные поля рисовать, Жихаря отправил под задачу вооружение и боезапас подсчитывать да планировать, а вот Салама взросло порадовал отдельной программой действий. С «банным днем» Никольский на пару со Стовбуром разбирались в самостоятельном порядке.

От Родаковского поворота дорога шла прямой, натянутой ниткой мимо заросшего дичкой и густым кустарником поля. Не сельхозугодья, вообще — непонятно что. Скорее всего, поселок Белое планировалось расширять, и земли были выделены под застройку. Через трассу — террикон, а здесь, возможно, санитарная зона. Не понять. Ни домов, ни садов, ни полей. Степь, поросшая отдельными деревьями и непролазной растительностью.

Вся эта беда тянулась на восемьсот метров и упиралась в реку. Звучит, ясное дело, гордо! Жихарь с полшага ее перепрыгнул — метра три всего. Склоны берегов тоже не особо высокие и крутые. Мосток железный, обычный, автомобильный. Взорвем сразу. Им потом переправу навести — минут на десять работы. Но и не взорвать как-то неправдоподобно будет. Мины положили, а мост не взорвали. Непорядок…

Далее, через двести метров от моста, перпендикулярно основной дороге лежала узенькая колея грунтовки и остовы деревянных столбов вдоль нее. Ни начала, ни конца у этого пути не было. Справа, метрах в ста пятидесяти, стоял одинокий заброшенный дом да слева, в сотне, еще пяток покинутых развалюх. По карте бывшие ветеринарная и метеорологические службы.

Ну, коновал и мне бы сейчас не помешал — с Антоши врач никакой, даром что компьютерный гений, да и за точный прогноз погоды на двадцать первое тире двадцать второе я бы чего хочешь дал. Особенно если бы они мне клятвенно пообещали, что будет так, как и идет: сырой мокрый снег с полночи, туман утром и моросящие слезы с видимостью на полторы-две сотни метров — все остальное время. Сладкая мечта гранатометчика.

В двадцати шагах от грунтовки дорога разделялась. Главная, не виляя, уходила брусчаткой к небу. По углам подъема — не равномерно. Первые семьдесят-восемьдесят метров — достаточно полого, причем сразу поднимаясь насыпью на два человеческих роста над плоскостью земли. Потом загребала на свои усредненные двадцать градусов. И тоже неодинаково: где и пятнадцать — с натягом, а где и все под тридцать — легко.

Через шестьсот метров после развилки брусчатка начинала терять крутизну траектории, входила меж двух запиравших ее холмиков. Далее шла ровно сотню меж двумя густо заросшими скатами, потом выскакивала в чистое поле, где смыкалась с притороченной к ней справа «объездной».

Этот кусок и был моей зоной ответственности. К большой беде фашиков, ни с самой дороги, ни с беспилотников, ни, тем паче, со спутника не было видно, что идущие параллельно дороге промоины, за столетия проточенные дождями по всей площади подъема, — шесть штук в радиусе километра слева и восемь в километровой зоне справа — совсем не канавки, а нормальные траншеи от метра до двух с лишком в глубину. Огибая многочисленные большие и малые холмики, смыкаясь и расходясь, они образовали то, что при нормальной позиционной войне называется «линиями обороны». Правда, противник не наступал по среднему срезу Родаковского бугра, а хотел лишь проехать по дороге. При нашем раскладе и занятии обороны внутри траншей он бы, подставляя бока машин по всему флангу, шел ровнехонько по насыпи брусчатки параллельно моим стрелкам и не имел никакой возможности ни съехать с нее, ни развернуться в боевой порядок. Что само по себе уже — зер гут!

По уровням тоже непросто. Дорога, казалось, висит над землей. Насыпь в одном месте поднималась на целых восемь метров. Но на самом деле, если исходить не из видимой глазу перспективы, а просчитывать траекторию гранатометного выстрела, полета снаряда или пули, то оказывалось, что дорога-то — в яме! Особенно с правой стороны, если смотреть по ходу выдвижения противника снизу. «Зимняя» конкретно была выше.

Первые и самые мелкие промоины находились в семидесяти метрах с обеих сторон от дороги. Остальные в среднем тоже на таком же отдалении друг от дружки. Получалось, что я спокойно могу построить многоярусную систему перекрестного огня, не особо рискуя накрыть своих. Вопросы, конечно, были, но и у меня не одного голова на плечах. Разберемся всем миром.

С установкой мин тоже не особо сложно. Тем паче мне пообещали решить проблему «без вопросов». Денатуратыч светился изнутри и снаружи. Когда я ему сказал, кто и как будет минировать, он, по-моему, даже миг нирваны испытал. Разговаривать более не хотел, рука требовала карандаш — остановить прекрасное мгновенье на схеме минных полей. Не хотел бы я оказаться в роли пехоты на той брусчатке.

Определившись в целом, решили проблемой маскировки и защиты стрелков заняться тоже загодя, не откладывая. Для этого необходимо отрыть внутри промоин — в боковых стенках у самого дна — ниши размером с человека, дабы туда для начала вместе с оружием спрятать все засадные группы и потом, во время мясорубки, им было где носы укрывать. И нор надо было нарыть: во-первых, с запасом, во-вторых, скрытно и, в-третьих, надежно укрепить их от осыпания.

Вот подготовкой к решению этой задачки я и нагрузил Ильяса Салимуллина.

В одиннадцать на базу влетел Петин «уазик». Со Штейнбергом мы подружились в Северодонецке — несколько раз его минометы крепко нас выручили, пару раз сами под ними чуть не легли. Дело такое — алягеристое — всякое бывает. Батарея вначале входила в Буслаевский полк, а потом, с повышением, Иваныч забрал мужика к себе в бригаду и сделал личным резервом «Команданте». Минометчиков вообще-то хватало — и спецов, и самих самоваров, особенно в последнее время, но капитан — из наших, настоящих, проверенных бойцов.

Все считали Петю евреем, хотя он числился чистым немцем. Родился в благополучно забытом им Казахстане, а на Луганщину попал в невинном детстве, с переездом родителей. С шуточками он соглашался, кивал головой, гортанно курлыкал: «Я, я — юде!» и, кажется, от души забавлялся.

Внешне, без вопросов, — вылитый аид или даже фольксдойче… правда, с ярко-рыжим лейблом через все курносое, веснушчатое лицо — «Made in Rjazan». Но даже откровенная славянская внешность не смущала особо продвинутых ценителей чистоты расы: «штейн»? значит — «берг»! Хорошо хоть у нас народ, уже сполна вкусив «сладких» плодов прикладного национализма, за один вопрос: «Какой ты нации?» — мог, не особо взирая на статус вопрошателя, банально начистить тому харю.

Как по мне, Пете вообще было начхать на национальности. Хотя, как сам рассказывал, в подмосковной Коломне, где он успел закончить военно-артиллерийское училище, старшие товарищи из курсантиков особо попервах от души забавлялись, напоминая «товарищу Петерсу» о вездесущей пользе немецкой пунктуальности — в караулах, уборках да в нарядах по кухне.

Над своими минометами капитан откровенно посмеивался и всерьез их за артиллерию не считал. Говорит: «За две бутылки водки — обезьяну научу!» При всем этом стрелял — снайперски да народ свой гонял — всем бы так подготовкой личного состава заниматься.

Когда Штейнберг получил шестой 120-миллиметровый полковой миномет, пообещал всем, кого считал друзьями, раздать часть своих старых батальонных — 82-миллиметровых. Лично я бы не отказался от парочки «подносов» — необходимый литраж, двоих толковых мужиков да с десяток шерпов уж как-нибудь бы организовал.

Штука, при всей громоздкости, дельная. Особо в славном деле отсечения пехоты от бронетехники — азбуки городских боев. Плюс лупит, скотина, с закрытых позиций, причем таких, куда и СОРовские кудесники не всегда достать могли. Да по весу и габаритам «самовары» не шибко от моих «Утесов»[54] отличаются. Только если крупнокалиберные с «АГСами», как ни выставляй, считай, пацанов смертниками поставил, то миномет спокойненько можно спрятать за квартал в любой яме и так же быстро перекинуть в другое место — пока «шпаки»[55] не прилетели.

Петя, увидев меня, радостно пошел навстречу, а я впопыхах не приметил парня, следом вылезавшего из кабины.

— Ты как, братишка? Заждался небожителей?

— А ты думал?! Даром я, что ли, прикрытия добиваясь, два часа по командирскому столу небритой пяткой стучал! Где мои самовары?

— Быстрый какой! Отдам в свое время. Не кипишуй! Посмотри лучше, кого я тебе привез… — Он развернулся к своему щупленькому попутчику.

Подле нас спокойно стоял молодой парень — невысокий, худенький, чернявый. Камуфлированная разгрузка без броника да традиционный для «продвинутых» «АКМС». Все бы ничего, если бы не развернутая до самых глаз горловина свитера…

В Конфедерации слишком хорошо знали эту неписаную моду помеченных страшным клеймом «Львовского поцелуя».

Откуда у окров пошла страсть увечить пленных отрезанием губ, не знал никто. Какую роль в этом изуверском обычае занимал город Львов — тоже. Только вот на каком-то этапе вооруженного противостояния стало все чаще и чаще звучать это сразу ставшее зловещим словосочетание. Во всяком случае, не так уж и недавно. Первые фотографии черепообразных лиц я видел еще по работе в «контре».

Меня вдруг словно толкнуло что-то изнутри — ведь это же Гирман!

Он заметил мое замешательство и, первым сделав шаг навстречу, негромко сказал:

— Все нормально, Кирилл Аркадьевич. Здравствуйте!

— Здравия желаю, Борис Яковлевич… — Неловкость хотелось бы как-то замять, но нужные слова враз выдуло из головы. — Честно говоря, я представлял вас иначе.

— Это? — он указал ладонью на закрытый свитером рот.

— Да нет, что вы. Возраст да и… — Как столовому серванту рассказать новенькой тумбочке о правильном понимании понятия «габариты»? — Поболей вы, по рассказам, казались.

Он улыбнулся — уголки темных глаз поползли в гору.

— Да… Я еще могу разделяться на три части, а в полнолуние становиться невидимым.

— Ха! Ну, это я и так знаю!

Действительно, что-то я тормознул. Помню легендарную, десятки раз слышанную историю о том, как в Рубежном Гирман спалил обвешанную сверху донизу металлокерамикой, системами динамической защиты и прочими фенечками глубокой модернизации, навороченную польскую «Тварыну»[56].

Просчитав маршрут бронегруппы, он с ночи залез в полуразрушенную кирпичную трубу снесенной почти до фундамента районной котельной. Держалась она якобы на честном слове, и в ней светилось несколько дыр от снарядов, сквозь которые сей урбанистический шедевр просматривался насквозь. Боря заранее завязал узел на скобе ступеньки снаружи, а сам стальной трос — закинул внутрь трубы. На чем и как он расположился, история умалчивает, но, мартышкой на суку просидев половину суток, — дождался.

Пока его бойцы отвлекали противника огнем из руин соседнего квартала, Гирман спустился по тросу несколько метров, оказался напротив хорошего сквозного пролома и менее чем с сотни шагов, сверху вниз, смачно приложился из тяжелой «Таволги»[57] в заднюю полусферу башни. После, сжигая руки, съехал по тросу вниз и, песчанкой юркнув по заготовленному в руинах проходу, исчез в лабиринтах развалин до того, как авиационные пушки «Лёли»[58] спаренным огнем заподлицо срезали на все сто пудов отслужившую свое предназначение трубу.

С моим пузом такой цирковой номер не проделать, тут и к бабке не ходи. Совсем не крупному Штейнбергу — тоже слабо. Да и по-хорошему мало найдется хитрецов, готовых повторить Борин трюк, а тех, кто смог бы просчитать все и, главное, решиться на подобную головоломную авантюру, — на пальцах одной руки перечесть можно.

— Пацаны, что за хренотень — тут все свои, кончайте «выкать». — Прав Петя, да и влез вовремя.

— Да, действительно, Яковлевич… — Я протянул руку. Он вновь невидимо улыбнулся и пожал в ответ.

Добрый, скромный, тихий мальчик лет двадцати пяти. Ему бы очки еще — вылитый ботан — рядовой аспирант Стасовой кафедры. И это — он: прошедший кошмар лагеря для перемещенных и обезображенный на всю оставшуюся жизнь, выкупленный за деньги еврейской правозащитной организацией и бежавший от сытой жизни опять на войну, сжегший вместе со своими гранатометчиками народу и техники на десять международных трибуналов, неуловимая гроза и гордость обеих воюющих сторон в одном лице, охраняемый пожаром войны и объявленный в розыск пятью независимыми государствами международный военный преступник — Борис Яковлевич Гирман!

В моей берлоге сыро и холодно. Коченеют ноги. Лежать неудобно, сидеть — просто не могу. Если не грохнут и все же доеду до санчасти, новая порция чиряков во всю сраку каждый — обеспечена. Спальник и куски брезента особо не спасают. С массети все еще капает, хотя морозец крепчает. Без дураков — ниже нуля. И снег!

Боже, как я на это надеялся — до последнего, до сегодняшней ночи, отказывался верить благоприятным прогнозам. Свершилось! Главная моя надежда беспрестанно летит с неба. Туч не видно, но они есть. Их не может не быть! Все эти дни непроглядная синюшно-серая муть висела над самой головой, выдавливая из себя морось и крупу. Сейчас же пусть не валит, но сыплет, как надо. Утром все будет белым-бело, ни одного следа.

— Командир! — Спецназовец Костя с полуночи весел и разговорчив. Волнуется, наверное, но вид подать — боится. Правильно — бойся! Какая хрень со связью случится, ты у меня, сынок, не так испугаешься. Думаешь, если вы, ребятки, — россияне, хотя все и кивают согласно — «резерв Главнокомандующего», то вас это спасет? Тут вам не «геологоразведка»[80]. Никого не волнует, откуда вы.

Повернул голову в сторону их спаренной ниши под единой сетью КП.

— Ну?

— Сеть бы еще подпереть да подложить. Столько снега не выдержит — просядет.

— Давай. Только с командного уже не выходи. Всё — проехали гульки.

— Та то понятно. Мне бы от тебя — от тот кусок тента. Две свои плащ-палатки по углам пустим… — Послать бы, конечно, куда подальше, но прав, что поделать. Такое количество снега, опасаясь сглазить, не предусмотрел.

— Забирай. Только аккуратно. Что навалило — не сбросьте.

— Сделаем…

— Жук! Помоги мужикам.

Оставил Педалика у себя за связного. Все толковые — на позициях. Этот… зато — шустрый. Стовбура на «газон» пока посадил. Больше кандидатов на перебежки под огнем у меня нет.

Народ засопел, зашурудел добрыми домовыми. Через пару минут наш полуовражек превратился в форменную землянку. Только очень сырую и холодную.

— Командир, не замерзнешь?

— Нормально…

— Как нервишки?

— Мне-то чего? Это вам, спецуре — связь обеспечивать. Вот вы и волнуйтесь, а я присну пока.

В темноте шевельнулся намек на тень…

— Послушай, Деркулов. Я вот смотрю на тебя эти дни и думаю: а за что ты спецназ ненавидишь?

— Ты че — бредишь, Костик? Вы-то с какого боку в этой каше?

— Я не про нашу группу. Я про войска специально назначения в целом…

— О! Еще один… Ты там не с Жихарем спелся, часом?

— А что Жихарь? Нормальный мужик. Наш человек.

— Да уж. На всю голову…

Помолчали. Даже проваливаться в дрему начал. Но Костя, видно поймав правильную нить, заинтересовался всерьез. Не унимается…

— Кирилл Аркадьич!

— Ну?

— Ты не сопи. Ответь! Тебе жалко — что ли?

— Что ты хочешь услышать?

— За что не любишь. Ты же сам — спецназовец!

— Кто — я?! Ты прикалываешься?! Сравнил — с пальцем! Я — партизан, полевик. Вот — комбатант! Нас теперь так матюгать стали. От ваших рембов я обычно бегаю. Причем до усрачки быстро. Если время позволяет — минирую отход. Ну, иногда отстреливаюсь. Любой спецназёр, догнав, с наслаждением отрежет мне голову — по плечи и, удовлетворившись, еще и насрет в грудную клетку. Нашел себе, блядь, спецназовца…

— Не! Тут — понятно. Задачи-то у тебя самого ведь чисто спецназовские?

— Чисто партизанские, ты хотел сказать.

— Какая разница?

— Большая. Спецназ, в первую очередь, герои. Дух победителя! Крылатые демоны войны! Супермены из кремня и стали! Потом все остальное… А мы — пехота из говна и соломы, что нам с вами равняться?

— Да ладно! Ты расскажешь… Скажи еще — обидно!

— Да нет! Ты не понял, Костя. Не в родах и названиях суть. В духе. Понимаешь? Вас изначально затачивают на подвиг. Вы — легенда, еще из учебки не выйдя. Сам факт наличия берета — как нимб. Само слово — вслушайся: «спецназ»! Каково?! — Чуть помолчал, в углу не протестовали… — У меня, брат, уже была одна война, давно. Сейчас вторая… Полгода людей, один за одним, теряю. Знаешь, что понял?

— Что? — Голос глухой, но без обиды…

— Единственный подвиг здесь — достойно сдохнуть. Лег, не облажавшись, не подставив пацанов, — герой! Остальное — пакость одна… Понимаешь, о чем я?

— Да. У меня — пятая командировка…

— Четыре первые — где?

— Бывший Союз и Чечня в основном.

— С Жихарем поговори. Он тоже — с тех краев.

— Говорил… Я тебе так скажу, командир. Мы не герои, поверь. Дело свое — знаем. Служим — честно. И умирать — не собираемся. Однозначно — не герои, Аркадьич.

— Ну, и славно… Самое главное.

— А я — домой хочу… — Негромкий голос Педалика рванул в нашей импровизированной землянке какой-то старательно удушенной болью с мясом вырванного, забытого мира. Нет, ну — каково! Ты мне, сучонок, заплачь еще сейчас!

— Жук! На лирику потянуло?!

— Нет, Кирилл Аркадьевич. Домой хочу. У меня там мама, сестренка малая. Они боятся за меня… И я — боюсь…

Он говорил тихо, с каким-то пугающим спокойствием и умиротворенностью. Есть такая хрень, не знаю, как назвать — бывает, человек заранее умирает. Потом, в первом же бою, его любая пуля попутно приберет, походя. Вариантов лечения — два. Бить смертным боем: сразу с порога — нос набок и зубы долой, чтобы реле в балде переключить. Или, наоборот, успокоить. Только вот попробуй утешь его сейчас — за пару часов до начала долгожданной большой мясорубки!

— Ты когда дома последний раз был?

— Не помню уже…

— Слышь, Педаля, — мозг включи!

— Ну, когда вы Стовбура на склады посылали. Еще на Трехизбенке.

— Слышь, чудо! Это было месяц назад!

Он несколько мгновений молчал. Потом дрогнувший голос выдал:

— Я боюсь, Кирилл Аркадьевич. Страшно…

Связисты упорно молчали. Молодцы! Лучшее, что они могли бы сейчас сделать.

— Виталик, послушай. Сколько ты с нами?

— Как Сергей Сергеича сожгли… — Это он о Сереге Трофимове, сгоревшем в БМП в памятном бою под Белогоровкой.

— Так вот, скажи — сколько раз за эти полгода я тебя обманул?

— Не было такого, зачем вы говорите?

— Сюда слушай! Не было и не предвидится. Делай так, как я тебе говорю. Тогда будет у тебя все нормально. Завтра после боя поедешь домой вместе с Женькой. Захочешь — оставайся. Он машину заберет. Отдохнешь — вернешься. Обещаю! Понял меня?

— Понял… — Веры и уверенности в тоне не было и в помине. Пару раз потянул носом. Ну, начинается…

Что еще сказать ему сейчас — не знаю. Сто двадцать мужиков мерзнут в ледяных гробах. Завтра многие лягут в них навечно. В бою — сиднем не отсиживаясь на командном пункте — с граниками в руках умирать будут. Этот же щегол мне сейчас истерику закатывает — сопли ему подтирай. Нельзя мне сейчас ни прибить тебя, ни жалость показать — столько сейчас всего на мне.

— Не понял, а «так точно!», боец. Все нормально будет — не ссы, главное. Врубаешься?

— Так точно… — А голос, будто из него уже душу вынули.

— Да, командир! — подал голос противоположный угол… — Нормально все будет. Связь мы тебе точно обеспечим, ну и — на подхвате, если что надо будет. Понятно, в общем… — Реально связист прошел свои пять горячих точек — без фантиков, с полуслова в тему въехал.

— Спасибо, Костя!

— Заметано, командир! Пусть пацаненок отдохнет. Мы пока сами за дорогой присмотрим.

Без нескольких минут шесть послышались первые отдаленные выстрелы. В семь пятьдесят на подступах к шахте полоснули алые трассы автоматических пушек СОРа. Сигнал Василь Степанычу. В десятикратной стереотрубе видно, как он, лихо дав длинную из «КПВТ», на всех парах рванул от развилки вверх по бугру. Стремно, конечно — один точный снаряд или «ПТУР», и замануха превратилась бы в пылающий гроб на колесиках. Но и показать, что дорога живая, не минированная и больше не охраняется — тоже надо.

За ночь навалило сантиметров пять. Отпечатанная в снегу колея убедительней любой видеосъемки онлайн с беспилотника. Ребятушки собственными глазками, без всяких электронных помех, воочию видят — никто не топтался по склонам подъема — нет и не было тут никого. Опять же — жизнь вокруг, первозданная краса и благодать, а то затаились, понимаешь!

В восемь двадцать мимо террикона «XIX партсъезда» продефилировала голова основной колонны. На окраинах выезда шел ленивый пристрелочный бой с бригадой. Пока — запнулся дозор разведки. Как раз напротив шахтоуправления машины начали перестраиваться в несколько боевых и походных порядков — сортироваться прямо на трассе. Видимость на таком расстоянии совсем никудышная, так — больше по очертаниям. Туман да морось непонятная с неба, то ли снег, то ли дождь. Нам — на руку! Точно по пословице про «дом и стены».

Еще через пятнадцать минут первая броня вступила на Родаковскую дорогу. Честно сказать, даже испугался немного, что они и дальше рванут вот так — резво.

Впереди, у обочин, уступом шли два больших минных трала, а за ними танк. Настоящий немецкий «Леопард»! Не иначе дойчленды передали часть своего бронепарка СОРу. Или страны-участники коалиции закрома свои «младоевропейские» тряхнули. Видать, старая советская бронетехника на исходе. Ничего, камрады, мы вам и новые игрушки попалим — не переживайте.

Танк — картинка! Необычно камуфлированный, чистенький, с заметными крестами — как положено. Да, давненько такого не видели. Очень хорошо! Повезет — Катьку вызову. Пусть девочка снимет да во все СМИ пульнет. Даже за изнасилованных ею по ходу дела спецкоров бурчать не стану. С сорок третьего не было тут угловатых катафалков под шестьдесят тонн веса с крестами на пузе. Вот это взрослый пиар будет, я представляю!

Следом шли остальные машины. Когда нитка тормознула у взорванного мостка, я только сейчас прочувствовал — сколько их. Впору бабулю вспомнить и, всплеснув себя по ляжкам, охнуть: «матушки-батюшки!». Так, глазками, высчитывал, конечно, способное выстроиться здесь количество техники, но представить и увидеть — две большие разницы. Тихий ужас! Покажи мне эту панораму тогда, в штабе, — отказался бы, без всяких разговоров.

И пехоты! Кто тогда говорил — «батальон»? Надо будет мне точно вспомнить — кто именно! В кузовах бортовых скотовозов — строевой полк, минимум. И почти на каждом БТРе озаренные светом исторической миссии, высокоидейные рожи в дорогом натовском камуфляже. Вопрос — кто? А я — знаю! ЦУРюкам такая экипировочка по сроку службы не положена — молоды еще, из чмырей пока не выпростались. Старшие товарищи по былому Варшавскому договору, по быстрячку сменившие государственную ориентацию, верхом не ездят. Им как-то внутри удобнее. Значит — наши. Правда — тоже бывшие. Ясно! Так и запишем: плюс парочка добровольческих отрядов — несколько полновесных рот.

Теперь понятно, чего уступом тралы так широко шли — машины сдвинулись и пропустили вперед танковый мостоукладчик. Как все быстро…

— Вызывать, командир? — Костик сидел рядом и держал в руках трубу обычного полевого телефона. Как они там колдовали, что за чудесный «электробаян», к которому все подключены, и где остальные люди их группы, я не знаю. Мне, по промоинам, протащили к каждому из командиров секторов и отделений свои линии. С моей трубы могу говорить со всеми вместе или по отдельности, да еще и в Родаково звякнуть, по надобности.

— Нет. Пусть сначала пойдут.

Буквально через пару минут гахнули первые мины. Увидели. Никто и не прятался — вон они, коровьими лепешками, лежат на виду. Под снежком, конечно, но — сверху же. Ненадолго тормозят «восемьдесят девятые» ребятишек. Ну, ничего — посмотрим, как под огнем вы те же задачи решать будете.

Мостоукладчик, фалангой задрав передние лапы, развернул в воздухе ножницы раскладушки наводимой переправы. Перевалив речку и построившись обычным порядком, впереди пошли два трала. Под катками беспомощно хлопали «бабочки». Метрах в полутора-двух перед корпусами машин взбухали темные облака разрывов. Это мы уже выучили — спасибо Передерию и Петренко: персональный ужас бесконтактных мин — электромагнитные навесные тралы. Доедете, уважаемые, до команды «огонь», мы вас, как особо отличившихся, без очереди пристроим в солидоловый рай ветеранов инженерной техники. Интересно, у них еще в хвосте построения есть такая хрень? Нашему минному полю, судя по скорости продвижения, в одиночку долго не продержаться.

Ну, вот и дома, считай, — оба минных разградителя и «Леопард» встали на грунтовке в двадцати метрах от начала развилки и подъема. Сзади, ощетинившись ежом авиационных пушек, пулеметных и гранатометных стволов, пусковых ракет и дымов, приармянилась «Лёля». Эти двое — первые кандидаты на праздничный костер. Такой сладкой парочки, при другом раскладе, на весь мой отряд хватило бы с головой. Пикнуть бы не дали.

— Сканируют подъем. Заметят — ввалят по полной программе.

— Твоя правда, Костя. «Мама!» сказать не успеем. Ты меньше зыркай — здоровее будешь.

— А ты и правда не колотишься, Деркулов… Свихнуться с тобой можно! Тут такое дело, а ты, того гляди, еще отвалишься на пяток минут подремать.

Можно, конечно, и возгордиться от его восторга. Но, действительно, что-то щелкнуло во мне сегодняшней ночью, словно некий загадочный датчик сработал. Пришла совершенно четкая внутренняя уверенность, что все срастется — они не заметят и войдут в мешок. Не знаю, каким макаром, но я это не просто чувствовал, а определенно, совершенно точно — знал.

И волноваться мне теперь уже не о чем. Достаточно первого залпа. Люди свою задачу не только выучили, но и осознали. Залп решает все. Решает главную дилемму — жить нам или нет. После него — можно спокойно уходить с перевала. Тут уже не проедешь, даже без нас. Никак.

Судьба, естественно, свою жатву снимет — упираться придется. Без команды Буслаева никто с места не двинется. И кому суждено навсегда остаться в снежном месиве траншей — сегодня уйдут, это — без вопросов. Но сама задача будет выполнена, по-любому. Уверен!

В воздухе висел сладкий аромат хорошего табака и душистого, явно не пайкового, чая. Павел Андреевич, сияя добродушием, увалился на жалобно постанывающий стул в самом углу вагончика.

Разжогин сортировальным автоматом управлялся со своей канцелярией — оргтехникой, протоколами и прочими бумажками. Под занавес аккуратно собрал пачку исчерканных острыми карандашами листков и сунул их в пасть жадно зарычавшего шредера. Вот еще один непонятный момент: старший группы никогда не попадал в кадр — интересовавшие его вопросы он записками молча подавал Анатолию Сергеевичу. Впрочем, за две недели работы Деркулов уже привык ко всем странностям этого, если его можно так обозвать, следственного процесса. В любом случае, условия — более чем комфортные: никто ни на кого не давил, за язык не ловили, честно записывали лишь то, что добровольно рассказывалось, и даже на пожелания «не для протокола» — исправно отключали аппаратуру. Можно сказать — не допросы, а вольные монологи на заданные темы в присутствии двух доброжелательных офицеров Военной прокуратуры РФ.

Судя по всему, сегодня вновь намечался междусобойчик. Павел Андреевич уже несколько раз, отправив в конце дня Разжогина, оставался один на один с подследственным, как он выражался, «потрендеть».

Насчет намека на отсутствие лишних ушей Деркулов, понятно, имел свое собственное мнение. С другой стороны: пальцы не ломают и зубы не стачивают, посидеть — чаек погонять да покурить в благоухающую ночь — почему бы и нет?! Ко всему, он сам себе, пожалуй, не признался бы в том, что за последний год попросту соскучился по внятному общению; плюс собеседник — вовсе не косноязычный дебил-ментяра, да и сболтнуть лишнее не особо боялся: тут прямым текстом — на три расстрела уже нарассказано.

Нагубнов, со своей стороны, выбрал золотую середину — в душу не лез, хотя и не скрывал своего искреннего интереса к истории бывшего комбата. При всем этом не держит подследственного за «своего», о чем совершенно неоднократно заявлял тому прямо в глаза.

Сегодня к ставшим уже практически традиционными посиделкам добавился еще один параметр…

— Кирилл Аркадьевич, а ты как к коньячку относишься?

— Ха! Просто оскорбительный вопрос, Павел Андреевич. Я с такой подачи и в несознанку уйти могу.

— Не, Деркулов… тебе феня не идет. Масштабы не те! Нет такой масти, как «геноцид».

— Единственное, за что меня по-серьезному и можно привлечь, так это за злостную пропаганду антифашизма, отягощенную предварительным сговором двух и более лиц. Ну, а то вы — подзагнули маленько. Для красоты словца, не иначе… Понимаю.

— Да чего уж там… Твое здоровье! — Полковник приподнял в воздух отливающий расплавленной канифолью граненый стакан и, кивнув на ответное приветствие Деркулова, продолжил: — Надеюсь, ты не думаешь, что я тебя на откровенность раскручиваю?

— Это что — какие-то гомосексуальные угрозы?

Нагубнов открыто рассмеялся:

— Оценил! Ладно, извини, про геноцид — больше не буду… то ты полякам сам расскажешь.

— Да мне, Павел Андреевич, и им нечего сказать.

— Ну, уж прям так и «нечего»?

— Конечно… упрощенно: геноцид есть системное уничтожение отдельно взятой группы населения, например, нации. Вы про что именно речь ведете? Не про избиение фашиками русскоязычных областей, часом?

— Ты, Кирилл Аркадьевич, к словам не придирайся. К шуткам — тем паче. Речь идет про украинцев. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что водораздел в войне — национальный вопрос?

— Стану! Еще как стану! Нет, на хрен, никакого национального вопроса…

— Притормози, Деркулов… Не заводись. Еще пожалуешься потом, что я тебя спровоцировал… давай стакан — плесну.

— Нет, не пожалуюсь. По хохлам же — с удовольствием выскажусь. Официальная позиция Республики почти полностью отражает и мою точку зрения на сей счет. Но только отчасти, хотя вся официалка вот этими самыми ручками — на клаве набиралась. Если бы Стас и прочие отцы-идеологи меня за руки не держали, то получили бы такую идеологию, что не пришлось бы сегодня жопой вилять и от неудобных моментов уворачиваться.

— Понятное дело! Они же политики, а ты…

— Отморозок…

— Ну, это ты сказал.

— И так понятно… Только по-любому — проблемы возникают: вначале мы недоговариваем, пытаемся интересов соблюсти — побольше да оскал свой засветить — поменьше… Знаете, Павел Андреевич, как это называется?

— Примерно.

— Во-во! Изображать из себя целку с ялдой во рту! Нам всем надо было с самого начала, как минимум, с переворота Скудельникова — выбить на знаменах и себе на лбах, тату сделать со всеми базовыми постулатами! Теми самыми, к которым только теперь стали приходить, и то — не ко всем, да с оговорками, да стыдливо растирая, как козюлю, с обратной стороны столешницы!

— Именно, Деркулов… Я так себе и представляю — лютеровскими тезисами: «Мы не хохлы — хохлы не мы»!

— Ничего смешного, товарищ полковник! Действительно — тезисами, очень кратко, так как все на самом деле просто!

— Да-да! Знаю: «В рот ебется ридна Окраина»! Знаешь, сколько я уже выслушал и прочел такого хохлосрача?

— Согласен! Надо не обсирать, а постулировать… На чем стоять потом до последнего.

— Например?

— Первое — украинцев, как нации, не существует. Второе — все считающие себя украинцами — обманутые русские. Следующее. Украинский язык — это сознательно исковерканный русский с массированной примесью инородных слов. Дальше: обман длится не одно столетие, направлен на раскол русских, как нации, и отрыв от России исконных территорий — ее исторического сердца. И последнее: каждый свидомый украинец — предатель!

— Всё?

— Всё! Остальное — производное от базы.

— Вот за это тебя и повесят…

— За это — готов быть повешенным…

— Не хочу тебя, Деркулов, шибко расстраивать, но эмпирически доказано существование такой нации, как украинцы. Научный факт, так сказать. Дарю! Можешь этот довод присовокупить в свою коллекцию, глядишь, за время следствия и этапирования придумаешь, чем опровергнуть.

— Доказано — кем?! Весь мир пропитан ложью — насквозь. СМИ — первые! Могу тоже технологию подарить, «забесплатно»… Надо тупо говорить: «Наукой неоднократно доказано: лежачий эффективнее стоячего» — и, самое главное, ни в коем разе не приводить никакой системы доказательств. Боже упаси! Если со всех сторон на протяжении приличного времени эту ахинею целенаправленно вдувать толпе в уши, то очень скоро в общественном сознании она станет аксиомой.

— Ладно, ладно. Давай твои доводы…

— Долго… Надо пересказать всю историю Руси, начиная со степняков и Батыева погрома.

— Съехал!

— Ничего подобного, товарищ полковник. Тут и без аргументов — очевидно. Во-первых, я говорю общеизвестные, обратите внимание, никем не скрываемые вещи! Все это сами свидомые не стесняясь говорят открыто. Весь обозначенный комплекс неудобных вопросов они загнали в единое понятие «проект «Украина». Понимаете?! Это — проект. Они — делают! свою собственную страну. По-живому! Делают историю. Делают язык — «мовэтворэння» называется. Делают народ — сознательного украинца, участника проекта. Ну, а во-вторых, сами результаты — оцените…

— Ты — о чем, Кирилл Аркадьевич?

— Я о нынешнем статус-кво! Что именно получила каждая из сторон в период от беловежской капитуляции до последних событий? Посчитаем? Российская Федерация. На неслабой протяженности западной границы либо полыхает гражданская война, либо стоят страх какие дружественные войска младоевропейцев. На собственной территории — несколько миллионов беженцев. Масса оружия, криминалитет и фронтовые придурки, фильтрационные лагеря и инфекционные болезни, ступор местного населения и экономический паралич прифронтовых областей. О финансовых затратах, связанных с чужой войной, я даже не говорю. Про набор исторических, психологических и прочих аспектов национальной и гуманитарной катастроф — тоже. Пока лишь — одни расклады. И вот теперь посмотрим, например, на Польшу — некоронованную младоевропейскую королеву. Под брюхом — Республика Галиция, можно сказать, новая автономная область, пока с внешне самостоятельным управлением, ну да то — понятно. Далее — до клитора лояльная Центрально-Украинская Республика: хоть «апорт», хоть «фас» — только свистни. И, наконец, земли перехлестывающего за российскую границу, как они сейчас говорят, «управляемого хаоса». Три! Павел Андреевич! Три буферных государства между Россией и Польшей, плюс — потрясающая национальная смута и семейный раскол — на века! — у «клятых московитов». Уроки тридцать девятого не прошли даром. Вопрос, перед тем, как к Крыму перейти: кто банкует?! И против кого — геноцид, Павел Андреевич?!

— Как у тебя все красиво. Осталось добавить, что ты за нас сражался, что ты вообще — «наш».

— Можно и так. Российская Федерация со мной, между прочим, согласна. И свою солидарность показывает делами — поставками оружия, защитой и обеспечением беженцев, своими военными спецами, да много чем. Надеемся — и войска введет, как положено. Решатся, наконец-то…

— Понятно, Деркулов! Теперь послушай, что я расскажу. Ты ведь у нас — идейный. За «Иудин грех» казнил! Наплодил мучеников за «свидому веру» везде, где твой отряд моровой язвой прошелся. А ведь эти люди просто хотели жить в своей собственной стране и говорить на своем языке! Не задумывался об этом?! Ты же, словно одержимый пророк, нес свою идею. Какой ты нам — свой? Твои постулаты никогда не озвучивались Российской Федерацией. Никогда! Даже в близире — нет таких идей. Ты и такие же отморозки, тебе подобные, — вы сами подняли знамя джихада против украинцев. Вот если эта ваша идея победит, то, может, лет через сто молва сделает тебя национальным героем. Может, и канонизируют даже — к середине третьего тысячелетия. Ну, не за дела, конечно, а за кончину — мученическую, какую ты примешь непременно и весьма скоро — можешь тут не сомневаться.

— Да давайте, хрен с вами. Я от своего все равно не откажусь…

— Еще бы! Не откажешься! Чего с тобой и барахтаемся. Был бы ты не готов ехать в Нюрнберг, то уже давно бы ласты склеил… — И, неожиданно улыбнувшись, Нагубнов добавил: — От острой почечной недостаточности… Даже отправившись в этот, без сомнения, твой последний поход, имей в виду, поедешь не героем, а тем, кто ты есть на самом деле: опальным комбатом, ушедшим на личную войну с двумя десятками одуревших от крови, взбесившихся псов. Изначально обреченный и проклятый, как врагами, так и своими… — Полковник одним глотком добил свой коньяк, прихватил недопитый стакан собеседника, встал и достал из сейфа непочатую бутылку марочного «Кизляра». Налив еще по доброй порции обоим, он, словно тост, закончил:

— Давай, Деркулов, — за тебя! Жаль, что ты — так, собственноручно, вляпался. Обидно, но тебе даже негде будет высечь эпитафии на обелиске: «Борьба твоя безнадежна, подвиг твой — бесславен, имя твое — опорочено»!

— Одно дело, Павел Андреевич, когда политик недоторканку из себя корчит, другое — военные. Не хочу лично обидеть, но все главные претензии к Республике — вражеские потери. При том, что мы мирное население не бомбим, не расстреливаем и, как фашики, запрещенными боеприпасами не швыряемся…

— Не лукавь, Кирилл Аркадьевич, тебе — не к лицу. Главные претензии к Восточной Малороссии — экстремистский сепаратизм, приведший к гражданской войне и вовлечению в конфликт третьих стран. Лично к тебе — военные преступления, от фактов совершения которых ты даже не отказываешься. К ЦУРу, СОРу и, между прочим, к нам — Российской Федерации — свои вопросы. Вот пусть каждый за себя отвечает. Люди же гибнут в каждой войне по совокупности вины всех сторон. В старину бы сказали — за коллективный грех…

— Ну, наша Ненька, та точно — заслуженно отгребает! Понятно дело, и народ мрет. Естественно — вопрос: а чего б ему костьми не ложиться-то? Спокон веку так было: вначале быдло сладкой жизни захочет, да на халяву! Возжелает так сильно, что цены заплатить готово за это дело — немерено… причем кровушкой! Да вот только, незадача, — чужой! И уж потом: этим же обушком да себе промеж рогов — хрясь! И приехали… И потекло со всех сторон. Что в революцию — панов да господ душить, да сами же собственной юшкой и захлебнулись. Что в перестройку: «На хрен Союз! Сытая и богатая Украина без нахлебников проживет». Да вот, как назло, вещуны незалежности забыли растолковать жлобью, что на одного пахаря сто ртов приходится — пенсионеров, школяров, коновалов, училок да полсотни еще этих — управленцев всяких, «воякив» да закона блюстителей. И «шоб» прокормить всю эту ораву захребетников, нужны современные комбайны, удобрения, топливо, да к ним — технологии переработки, упаковки, продвижения и прочая логистико-маркетинговая хренотень. А иначе — соси свой колосок да на жизнь не пеняй. Сами, суки, напросились на свою независимость — наслушались благодетелей! Коль чужим умом живешь — учись сосать! Теперь — новая фишка: «Украина для украинцев», типа самоидентификация и консолидация нации вокруг совместного проекта. Только это — наебка. Так — на халяву — не бывает. Слишком уж много несогласных поменять национальную ориентацию да флюгер развернуть в прямо противоположную сторону. Ну, а если быдляк готов инакомыслящим еще и кровя пускать — то пусть готовятся и собственное брюхо под штык подставить! А то как же?! Революционные перемены, мать их, они же — жрать хотят!

— Ну, пошло-поехало, Деркулов… В «тыху украинську ничь» ты решил по моей плеши прокатиться лекцией по политэкономии? Нет, ты не военный преступник, ты — садист!!!

— Не поверите, Павел Андреевич, да только я сам на референдуме голосовал за отделение от Союза! И теперь все это дерьмо — моя война. И заслужена она мною — всей сракой на всю мою безмозглую бестолковку. Мой долг! К седым мудям не нарастил ума — теперь бегай, коровья морда, с «калашом», бля, по руинам, пока не поумнеешь да что к чему не прохаваешь.

— О-о-о!!! С этим — не ко мне. Нашел, блин, духовника…. И потом — зачем мешать все вместе? Развал Союза, сам по себе, вторичен. Основа — в крушении идеологии. Народ хотел материальных благ: колбасы — на выбор, а не два сорта по праздникам, да и сыра бы неплохо. На машинах ездить нормальных, а не копить на один корявый тарантас до самой старости. Джинсов, жвачки, колготок и всего того, чего у нас отродясь не было. Бумаги туалетной, например. Я уже не говорю про свободы, как, например, по миру поездить. Вот и все! Вот ради чего народ отказался от многого, и в первую очередь от власти, потерявшей всякое доверие. Вместо реформы все снесли бульдозером — к едрене фене. И хорошее, а его было совсем не мало, и всякое дерьмо — которого тоже хватало. И ведь неспроста — снесли! Мы проиграли информационную войну — главную составляющую войны холодной. В сравнении с рекламным буклетом общества потребления все наши ценности, включая уверенность в завтрашнем дне, выглядели блекло, не говоря уже о допотопной доктрине построения утопического коммунизма, из всех атрибутов которого на бытовом уровне знали лишь один — «там денег не будет». Только вот теперь не надо плакать, ибо закон — «горе побежденным» — никем не отменялся. Раз проиграл, то пляши под дудку победителя. И твой развал, Деркулов, уже производное от всего этого. Ладно, проехали… Итог твоей проблемы… ты в качестве лекарства взял осколок от общей проблемы и устроил на нем личную войну — занялся надругательством над украинской идеологией? Так, что ли?

— Ой!!! Шо — опять надругались? Сплюндрувалы?! Ну что ты будешь делать… Как ни отпустишь погулять эту неньку, так обязательно — отъебут. Хоть за ворота не выпускай. Может, все ж таки тут какое-то виктимное поведение прослеживается? Юбчонка там занад-то короткая? Иль макияж — блядский? А?! Как юрист — юристу?

— Ну, повело кота на мясо…

— Да ладно! Что там, товарищ полковник, насиловать? От «а» до «я» — все абсолютно искусственное и за уши притянутое. И история. И язык. И культура. И менталитет. И теперь все на этом песочке сикось-накось построенное — посыпалось. Виноват же во всем, как водится, кошмарный убийца и жуткое чудовище Деркулов — деток им пугать осталось только: «Прийдэ Кырыл, видрыжэ пуцьку»! Отстойный бука — отдыхает.

— Как много слов…

— Да какой там!

— Конечно. Все в одну кучу свалено.

— Можно и раздельно. Вы, товарищ полковник, на мове — размовляетэ?

— Нет…

— Жаль. Много в жизни потеряли… Знаете, как по-украински будет «медведь»?

— ?..

— «Ведмидь».

— Точно. Слышал.

— Это случай правильного словообразования по законам «мовы творэння». Бывают иногда, как в настоящем языке, и неправильного — «лысыця», например.

— Лиса, что ли?

— Да. Почему — «неправильно». Если следовать окровской логике, то должно быть — «лыцыся»… Или, еще проще — как по-окровски звучит Уильям Шекспир?

— Ну?

— Ылля Трясоспыс!

— Да ладно! Нет такого перевода.

— Да ну, Павел Андреевич — правда! В мой паспорт загляните. И еще в официальные документы миллионов Олэксиев та Мыкол.

— Есть такой перегиб, известно.

— Перегиб был, когда при советской власти на эту пидарастню глаза закрывали. Вспомните, сколько народов было в Союзе?

— Та! Кто считал, Деркулов?

— Правильно! А скольким национальностям дозволялось игнорировать государственный язык и везде, даже в армии, лопотать на своем суржике? А?!

— Отдельные исключения…

— Какие, в жопу, исключения?! Все хохлы — поголовно, особенно — правобережье. Вопрос даже не в уродстве этого — который языком вдруг провозгласили — уебищного диалекта. Вопрос в отрыве, с мясом, целого куска народа. Помните кучмовскую «Украина не Россия». Вот в чем фишка! Все направлено на отстройку, на отторжение от общности. Любая тема хороша, хоть Мазепа, хоть голодомор, хоть бандеровцы. Что угодно! Но главное — язык, почему им и задирали сверх всякой меры.

— Теперь про НАТО…

— Я понимаю, Павел Андреевич, вам смешно, но я все равно — закончу… Ладно — язык. Что уж там! Возьмите историю. Про древних укров, прародителей ариев, говорить вообще не буду — «занад-то»… Да, впрочем, как и историческая колыбель нынешних окров — Запорожская Сечь — откровенная бандитская малина. Звериной Чечне начала девяностых в страшном сне такое не снилось. Ладно, история — по сто раз переписываемая наука. Возьмите культуру… Кто у нас ярче всех зазвездился: Пыдорас Грыгорыч Шевченко, Люся Окраинка, Иван Хренько, кто еще? Почему хохлов не смущает, что все три столпа — бесноватые мракобесы? Откровенно и не стесняясь, хвостика и рожек не пряча. Кобздырь, ко всему прочему, еще и помешанный на крови русофоб. Что, к слову, вовсе не мешает, а помогает(!) канонизации — по идолу в каждом городе — и обязательному заучиванию бездны его текстов детьми во всех учебных заведениях. При этом Пушкин и Гоголь — внеклассное чтение по «зарубежной литературе»…

— Ты про менталитет — забыл…

— Было бы что забывать! В одном наперстке поместится… Что культура, что мировоззрение — мелкая убогая задрота! Сама «мова» всю жизнь была и остается языком села! Одним словом — хуторское, местечковое, кумовское крысятничество. «Моя хата с краю» — центральная мировоззренческая доктрина… Да вообще, не углубляясь, вслушайтесь в само название — Окраина, окраинцы, окраинная культура. Культурная обочина. Страну неправильно назвали. Правильно — Маргиналия. Понимаете?!

— Вот я напоролся сегодня с тобой, Кирилл Аркадьевич! Вот — попал! Ведь просто хотел коньячка попить, воздухом подышать… Нет! Ты — со своим украиножэрством… Правильно хоть сказал-то?

— Правильно… — буркнул собеседник.

— Вот завелся… Тебе не в партизанщину, тебе бы в политику удариться.

— Вам тогда послевоенные репрессии в Бендерстане показались бы легким фокстротом.

— Ну дык мало тебе было места в пропаганде: развернуться негде, хохлам всю правду-матку вбить в темечко саперной лопаткой, так ты в боевые рванул.

— Это — личное.

— Не поладил с кем?

— Да нет. Мне-то чего делить…

— Так чего ушел?

— То — долгая история, Павел Андреевич.

— Ты сегодня куда-то торопишься?

Двери распахнулись, и на пороге моего кабинета возникла подтянутая фигура начальника службы Стасовой безопасности.

— Ну, что, дружище, готовы — на утро?

Ну, наконец-то! После трехнедельного заданного Скудельниковым марафона попутно решился давно уж наболевший вопрос эвакуации семей. Тема, доставшая всех, но до сего дня — упорно стоявшая колом.

При правлении Бессмертных подобные, так сказать, «личные» вопросы решались по схеме: «Отъебись!» То есть — разбирайся в самостоятельном порядке либо вылизывай у нужных людей и жди благостного позволения пристроиться холуем в хвост очередного транспорта. Да и не было у меня такой возможности, даже если бы, ради своих, и решился полакействовать: Кравец умеет и грузить, и мотивировать — я, при всем желании, с самого начала работы в «контре» не вспомню ни одного нормального выходного.

Об отправке «своим ходом», учитывая дикий, никем не контролируемый кровавый беспредел на «дорогах жизни», — и речи быть не могло. К концу первого месяца после переворота только-только начали разворачиваться в эту сторону и стали потихоньку зачищать банды мародеров. Учитывая уровень их организованности, вооруженности, сквозной коррумпированной смычки с государственным аппаратом и местными силовиками да многолетние устои традиционных для приграничных районов контрабандных кланов, все понимали — наведение порядка у пропускных пунктов займет приличное время. Да и народ непрерывно валит, считай, с половины страны — поди отрегулируй поток, разберись с этим бедламом!

Идти же «по пашне» нелегально — вообще чистая подстава. Кто решится загнать собственную семью в фильтрационный лагерь, куда они без миграционных карточек загремят при первой же встрече с любым ментовским патрулем. К тому же у меня — две девки!

Что уж там говорить о какой-то рухляди (много ли в «симбул»[95] нагрузишь, если не на пикничок, а на постоянку съезжаешь?!) или о самой, цвета молодой оливы, тачке. Хотя и ее тоже жалко! Пусть моя «рэнушка» и не навороченный членовоз бубновых отпрысков, зато — собственной головой и ручками заработана, а не на халяву на папину небрежную отстежку за полсотни штук прикуплена.

После отправки бывших бонз к праотцам и решения самых горячих «вчерашних» вопросов пропаганды Стас подошел к Самому и на пальцах объяснил, что у творческой составляющей аппарата управления пропаганды по определению — не может быть «личных» вопросов! Попробуй заставь, к примеру, креативщика родить «нечто», если у него голова забита голодной, сидящей в бомбоубежище семьей, а вовсе не насущной нуждой молодой Республики в работающем мессадже.

Командующий в ответ якобы конкретно взгрел моего шефа за упущенное время, мол — надо было из горла бывших руководителей вырывать и решать эти вопросы сразу, а не доводить ситуацию до сегодняшнего дня. После чего, понятное дело, дал отмашку.

На местном совете решили идти колонной на самую ближайшую Изваринскую таможню. Пропускные пункты на Должанке и Гуковском — слишком далеко: сто километров по нашим неспокойным местам с престарелой родней, женщинами и детьми — стремно. Красная Таловка — неудобно, да и слишком опасно. Изварино, конечно, тоже не подарок — контрабандное сердце Луганщины, но там хоть Краснодон близко, можно назад сдать или подмоги дождаться. Тем паче на этом отрезке границы уже, точно по рецептуре Петра Петровича, вломили быкам пару раз — беспримерной борзости чуток убавили.

Всего на восемь эвакуируемых семей набралось пять машин. Старший до границы — Валера Демьяненко. С ним — четыре вежливых, очень похожих друг на друга единым спортивным эластиком молодых человека с внимательными серыми глазками и «АКМСами» поверх битком набитых разгрузок. Отдельно, для усиления, подкинули «уазик» с несколькими СОМовцами[96].

По России командовать караваном должен Вадим Поскреба — многолетний начальник управления угольной промышленности. Мужик из пахарей, специалистов, а не из начальственного важняка — «руками-водителей»; серьезный и ответственный дядька, заядлый охотник, лет немногим за пятьдесят — дружественную угольщикам Ростовскую область и ее кормчих знает немногим хуже Луганской.

Сборы и пересуды заняли еще пару дней, и вот теперь, кажется, мы созрели…

— Ха!!! Да нет проблем, Валер! Где и когда?

Улыбчивый Демьяненко присел на соседний стул, выудил из моей пачки сигарету и, угостив огоньком красивой зиппы, сообщил:

— Стартуем — от нас, естественно. Время выезда — четыре ноль-ноль. Сбора — ровно в три. Хотим без попадалова — должны успеть в Ростов за световой день. Шеф сказал, чтобы все, кто едет, шли собираться.

— Демыч, с таким раскладом мне удобнее сейчас свой бабский батальон привезти и заночевать. Однозначно — во дворе администрации безопасней, чем по городу ночью шариться.

— Все так и делают. Сам за Светланой Леонидовной еду прямо сейчас.

— Лады.

— Аркадьич, у тебя ствол есть?

— «Стечкин»…

— Хорошо! — Демьяненко указал головой на спинку моего стула: — Бронежилет не забудь. Если хочешь, могу тебе «АКМ» выписать…

— Да ладно, брат. Не хочу девчонок лишний раз напрягать; а вот за пару броников до границы — на задние двери повесить — был бы, Валера, тебе благодарен.

— Заметано, командир!

С рассветом тронулись. Судя по туманной дымке, день обещал стать очередным температурным рекордсменом. Просто дикое пекло. Кондишн, по законам подлости, включать нельзя — все четыре окна нараспашку. Естественно, мои умницы-красавицы — тут как тут…

— Па! Можно кошек выпустить?

— Нет.

— Почему?

— Окна открытые.

— Закрой.

— Нельзя.

— Почему?

— Глаш, уймись…

Мамсик догадывается — «почему», но, надув губы, молчит. Во-первых, пока собирались, грузились и ночевали, успела под горячую руку раз несколько нарваться. И жалко, но без рыка этот бесконечный поток вопросов не остановить, а если еще и попробовать отвечать, то — попасть еще больше: «Зачем бронежилеты на дверях? По нам что — стрелять будут?» Блядь! Ну как тебе, не пугая до мокрых трусов, объяснить, что мне проще послать в три этажа, чем, не дай господи, потом из любой из вас, по милости шальной пьяни, картечь выковыривать.

Дёма идет на Стасовом «Круизере»[97] первым и, ко всему, головой отвечает за двоих пацанят, Светку и ее сопливого бордосца[98]. Представляю, как это дурко своей назойливой харей Дёмычу штаны обслюнявит! Сразу за ним пристроились менты Ярика. Поскреба, вторым руководителем проводки, на старенькой темно-зеленой «Ниве» замыкает колонну. Я пылю сразу перед ним. В середине, между нами, выстроилась вся остальная разношерстная кавалькада работников управления по связям с общественностью.

На Краснодонской эстакаде у Алены заканчивается терпение. С заднего сиденья, наклонившись, основательно опирается на мой подлокотник и издалека начинает плести… Знаем мы эти подкаты!

Разжогин сегодня с самого утра сам не свой. Несколько раз перебил спокойный рассказ Деркулова, а потом и вовсе, зажав раздражение в кулак, выключил аппаратуру…

— Кирилл Аркадьевич, еще раз… Следствие не интересуют ваши политические воззрения и личные обоснования совершенных вами преступлений. Пожалуйста, сухо и конкретно — исключительно по обозначенным темам.

Нагубнов, с интересом поглядывая на обоих, улыбается, но в ситуацию не вмешивается. Лишь чуть более сощурился, чем обычно.

— Одно от другого неотделимо, Анатолий Сергеевич. Для вас — преступления. Для меня — решение поставленных задач.

— Неправда! Вы ни разу, как свидетельствуют материалы дела, не получали прямого недвусмысленного приказа на все ваши геройства… — Разжогин выдержал неуловимую паузу… — Международный Красный Крест считает перечисленные мною деяния — преступлениями. События под населенным пунктом Новобулаховка — один из многих параграфов предъявленных вам обвинений. В связи с этим потрудитесь излагать — по сути и не включая в фиксируемый материал ваших личных событийных оценок и присущей вам пропаганды украинофобии.

Деркулов как-то нехорошо улыбнулся и чуть наклонился к микрофону…

— Анатолий Сергеевич, я специально для вас попытаюсь найти понятный и юридически очень точный, образный ряд — чтоб позиции яснее стали…. Проблема в том, что у меня с вами базисы разнятся — до несводимого. Посему для полковника Разжогина война — это деловая утренняя прогулка образцового и, что важно, принципиально правильного по жизни красавца в чистеньком накрахмаленном берете, с циркуляром в зубах и пошаговой инструкцией в руке. Он бодро идет навстречу Победе, по-писаному исполняет мудрые приказы и, попутно, спасает от врагов отчизну и сограждан. Утрированно, но примерно так. Для меня же война — это когда три дня не спавший, отупевший от голода, насквозь простуженный и хрипящий ублюдок в грязных и завшивевших, вонючих обмотках выползает из ледяной ямы в промозглую зимнюю ночь и, спотыкаясь в грязи на обмороженных ногах, творит такие мерзости, что содрогаются небеса и у ближних — кровь стынет; и лишь хрипом, свистом застуженных легких, грязным матом он, харкая кровью, выполняет свое предназначение и исполняет свой собственный, запомните, уважаемый, — собственный! и ничей более! — долг солдата. И при этом — не спасая ни себя, ни страну, ни мир. Вот это война, мать вашу! Понятно объяснил? И не надо меня грузить, блядь, всякой сопливой блевотиной о правилах боя, общечеловеческих ценностях и вселенском сострадании. Яволь?!

— Хорош, брэк! Закончили на сегодня! — Павел Андреевич, всем своим видом показывая, что пререканий не потерпит, гранитным обелиском поднялся со своего места.

Напарник, помедлив, осадил: потушил взор и перевел взгляд на свои папки. Лишь кирпичный румянец пятнами на щеках да стремительные движения, чуть быстрее обычного, выдавали бушующую внутри бурю.

Деркулов опустился глубже в стул, как бы чуть осел в себя самого и внимательно, словно перед рывком, отслеживал свертывание техники. Наверное, пожалел сейчас Анатолий Сергеевич, что с этим арестантом почему-то работают без наручников. От внезапно отяжелевшего взглядом, развалившегося в каких-то трех шагах напротив задержанного ощутимо исходила животная угроза.

Закончив недолгие сборы, полковник встал, одернул форму и, не прощаясь, вышел на улицу…

— Полегчало?

— Да пошел он, Павел Андреевич… Он мне в последние дни Ваню-базарного из моего детства чем-то напоминает… Был у нас такой деятель в городе. Рослый и быковатый дегенерат. Каждое утро, как на работу, приходил на центральный рынок, становился на главном въезде со стороны колхозных рядов и начинал разруливать. Причем слышно его было даже возле кинотеатра «Россия». К середине дня, гоняя кнутиком собачьи стаи, ходил по рядам и полоскал народу мозги. Как сейчас помню его вытертый и насквозь просаленный брезентовый фартук, натянутый, с ушами, беретик с пимпочкой на макушке, линялый до светлой синьки халат и кирзовые сапоги с обрезанными голенищами. К закрытию — наедался в сисю и валился тушкой под первым попавшимся бетонным столом. Только храп стоял на всю ивановскую да ниже копчика сияла голая задница с вечно сваливающимися штанами. Базарный люд на него никакого внимания не обращал, но, видать, исправно подкармливал, и «народный директор» годами неизменно командовал парадом. Вот и Разжогин такой же: движений много, а с оргазмом — никак. Как у вас в конторе эти ходульки пластмассовые только дорастают до таких чинов?

— Не в Толике дело, Кирилл Аркадьевич, а в тебе. Захотелось отвязаться?

— Да так, спортивную злость терять не хочется. Хоть на плюшевых зайчиках порезвиться.

— Он не плюшевый… И не зайчик вовсе. Получил бы приказ сломать — ты только крякнуть успел бы. Поверь! Нашел на ком тренироваться… — Нагубнов словно выпустил из себя часть воздуха, сжался немного — потерял чугунной мощи чуток… — Ты, кстати, каким спортом занимался — кроме борьбы, ясен пень.

— Чем вольняшка-то не угодила?

— Уши дулей наизнанку вывернуты. За версту видать. В середине девяностых ваши, киевские, чуть пластырем не заклеивали свои мятые лопухи, чтоб под ментовский отстрел не попасть… Да и, знаешь, когда два потных мужика друг по дружке ползают… — Полковник военной прокуратуры нехорошо улыбнулся и тут же, погасив сарказм, серьезно продолжил: — Так чем еще занимался?

— Целевая стрельба из СВД по лицам мусульманской национальности…

Нагубнов даже завис на мгновение. Пытаясь собраться, на полном серьезе невпопад спросил:

— И как — успешно?

— Все еще жив, если вы заметили…

— Ха! — Павел Андреевич откинулся на своем стуле, с веселым интересом рассматривая собеседника. — Остряк… Хорошо, давай без подколок! Пока чайку заварю, расскажи, без протокола, что ты с докторами не поделил?

Вздрагивая на ухабах, «шестьдесят шестой», прорезая фарами снежную завереть двумя светящимися кругами — в толстый зад, подгоняет наш БТР. Полет в сплошном потоке белых пушинок. Никак не могу привыкнуть к езде Гусланчика. Казалось бы, все нормально — отлично водит, аккуратно, но — не Педалик, как ни крути.

Жука отправил домой ровно на третий день после выхода из-под Родаково. Накидали пацаненку два плотных вещмешка жратвы. Собственноручно взял за кадык прижимистого Стовбура, в результате через «не могу» отслюнявившего чуток зелени из общаковой пачки. Посадил за руль «газона» старшину и, прижав к себе в голос ревущего Виталю, отпустил парнишку с богом — к сестренке с мамкой. Это невозможно объяснить, но я, непонятно откуда, совершенно точно знал, что теперь, получив такую прививку, он в этой войне — выживет.

Сейчас за баранкой Руслан Ярусов. Из новеньких — Сутоганское подкрепление. Сам из Славяносербска. Незримый конкурс у Дяди Михася паренек выиграл только потому, что сам — выходец из учительской семьи. Наш камазист, слов нет — крут, прост и надежен, что дедова трехлинейка, но толковать с ним — надо гороха заранее объесться. С этим же нормально — умненький, вежливый, воспитанный — семечки на ходу, вертя руль зажатыми кулаками, не лузгает и даже самогонку не пьет. Только картавый, что Отец Нетленный, да водит как-то слишком уж правильно — иначе, чем мы привыкли, без филигранного Педаликова артистизма, что ли.

Рядом, у двери, посапывает Жихарь. Интересно, где его и как Судьба прививала… Из заклеенного скотчем стекла ему дует прямо в морду. На улице двадцать градусов, Юре — хоть бы хны! Натянул капюшон поглубже на свою шерстяную тюбетейку (он ее гордо шапкой именует!) и дрыхнет, бычара, как ни в чем не бывало.

С нами только треть состава. Василя Степаныча с отрядом оставил на базе. Всего, на двух машинах, выдвинулось два десятка бойцов. Сегодня задача на скорость, как и все наши теперешние мероприятия…

После невиданного погрома под Сутоганом армии встали. Боевые действия, постоянно уворачиваясь от спецназёров, ведут одни полевики. СОРовцы по уши зарылись в землю на освоенных рубежах. ЦУРюки носят белым хозяевам тапки. Сечевики, легионеры и прочие «охочевики» помогают суперменам душить партизанщину. Цивилизованное мировое сообщество задорно — и в хвост, и в гриву — через презервативы СМИ сношает Москву за помощь террористическому режиму малороссийских сепаратистов. Дипломаты — главным калибром — методично утюжат Белокаменную. Кремль пока держится. «С-300» добрым зонтиком стоят под Антрацитом и периодически, как только переговоры заходят в тупик, возобновляют боевое дежурство.

Сегодня ночью, например, разок возобновили. Отряд тут же подняли по тревоге, и теперь нас ждут — беспокойные гоцалки.

Под конец ночи, не ставя основной задачи, отправили в Лутугино — в штаб. От Врубовского, где мы пасемся второй месяц, изредка, блохами покусывая блокпосты камрадов, до места назначения — напрямки ножками быстрее. Но это только промежуточный этап. Да и сама задача легко просчитывается. Раз сбит самолет, то нам надо — либо поднять выживший экипаж, либо устроить засаду на месте падения, если пилотам не повезло. Сейчас узнаем…

Подле заводской литейки, прямо на улице, уже встречает старый знакомый — Коля Воропаев. Мужик должен был получить полк пошедшего на повышение Колодия, но по результатам битвы под Сутоганом нашего Нельсона перевели под начало Генштаба — формировать рейдовые батальоны. Не иначе Шурпалыч придумал фашикам очередную нестандартную пакость. В таком случае Опанасенко, как всегда, поставил на нужного человека. Этот — сможет…

— Приветище, брат!

— Здорово, чемпион!

После родаковских событий хоть малахай собачий себе заводи — нимб скрывать! Уже, честно говоря, достало… Слишком назойливо всеобщее внимание — раз; а главное, твои близкие, те пацаны, с которыми до этого — по самую маковку в войну окунулся, извозюкался с головой, почему-то отгородились от тебя невидимым барьером — два. Геройство — тоже крест, как оказалось…

— Да ладно, не задирай! Что тут у вас?

Коля, задрав луженую глотку в снежную пасть неба, орет паровозным гудком:

— Слюсаренко!!! Слюсаренко, бес тебя дери! Быстро сюда! Трассером!!! — Увидев бегущего от машин пожилого дядьку, Воропаев разворачивает под фарой «газона» карту и направляет свой мегафон на меня: — Давай своих саперов за этим абортом. Получишь четыре пэ-вэ-эмки[107]. Быстро выдвигаешься вот сюда… — Он тыкает кожей перчатки в точку на километровке… — Находишь место падения Фантомаса[108] и там же — мы тебя по связи скорректируем — катапультировавшегося пилота. Забираешь и волочишь его сюда через Успенку. Предупреждаю! — летчика не пиздить! Серьезно!!! Минируешь зону крушения и кресло. Подрываешь разведконтейнер в случае, если уцелел. Все в ритме румбы — с Алчевска уже вышла эвакуационная группа. Не пытайся устроить с ними пятнашки. Если они тебя перестренут ближе Успенки — помочь не смогу.

— Нигде камрадов на подходах нельзя тормознуть?

— Пойдут через Штеровку. Попробуем чуток пощипать, но ничего не обещаю. Нет там у меня никого из серьезных, одни самооборонщики… И перебросить — неоткуда. Хорошо, ты — рядышком оказался.

Да уж, все по-честнюге — соотношение: элита младоевропейского спецназа и селяне с дробовиками. Надо же было разведчику упасть так далеко от боевых частей. Шлепнись у Белореченки — гавкнуть бы не успели.

— Может, мост в Никитовке рвануть?

— Давно, не дрейфь. Никаких понтов от этого. Час форы у тебя точно есть, плюс-минус десять минут и не больше. Давай, родёмый! Дуй за новым орденом!!!

Вот сука…

Место падения самолета искать не пришлось. Еще на подъезде — с горы — заметили горящие на краю лесочка обломки.

БТР прибавил хода и прямо по целине ломанул за мелькнувшими меж деревьями темными силуэтами. Пока мы подъехали — уже разобрались… Как обычно, по-нашенски.

— Вы откуда, военные?

Старший, вытирая разбитый нос тыльной стороной кулака, прогундосил:

— Булаховские мы… — позади, испуганной воробьиной стайкой, сгрудилось еще трое пацанят помладше. За спиной виднелся тяжелый мотоцикл и воткнутые в снег лопаты. Наши рассыпались цепью вокруг места крушения.

— И хрена какого вы тут забыли?

— Затолока послал огонь снегом закидать… как пшека нашли, а твои сразу — драться… Ружжо поломали. Я им гукаю: «Обождь, свои!» — а они — биться…

— Стоять! Какого пшека? Быстро!

— Ну, летчика, дийсно…

— Зашибитлз! — Развернулся к Жихарю… — Труба, грохнут нашу «куропатку»[109] — к бабке не ходи.

— Где он сейчас?… — Паренек молча махнул головой в сторону притаившегося испуганной дворнягой в насквозь продуваемом междулесье крошечного поселка…

— Затолока — кто? Ваш главный?

— Ага! Командир! — В глазах блеснула гордость; чуть грудь не выпятил. Не иначе батя или кто-то из близкой родни… Скользнул взглядом по пятизарядной «МЦшке»[110], кочергой переломанной пополам колесом нашего БТРа.

— Тебя как звать-то, боец?

— Серега…

Кинул усевшемуся на башне Прокопенко:

— Прокоп! Там, возле НЗ, валяется бесхозный «АКМ». Тащи его сюда: тезке твоему подаришь! И заодно подсумок магазинов прихвати… — Выжидая, закурил из знойной желтой пачки с далекими миражами оазисов и пирамид. Тот, не веря привалившему счастью, сжимал в руках тускло мерцавший под луной старенький автомат… У меня тоже первый раз личный — в восемнадцать лет появился. Помню, на торжественном вручении оружия в роте от зажимаемого восторга чуть не кончил полтора раза… Снял с пуза одну эфку: — На, держи еще! Это тебе — за нос разбитый, компенсация. Теперь слушай меня внимательно: сейчас — летишь мухой в поселок. Скажешь старшому, что сюда идет группа СОРовского спецназа. Кого найдут в селе — вырежут. Собирайтесь и двигайте всем миром в Червону Поляну. Мы останемся — задержим фашиков. Пацанят своих забирай вместе с мотоциклом. Одного, шарящего — оставь: пусть покажет, где летчика нашли. Все понял? — Юноша просто светился от важности порученной ему миссии. Его свита (немногим младше — лет по шестнадцать в среднем), схватив свою порцию сияющего отблеска, замерла навытяжку.

— Да… так точно!

— Отлично, боец! Повторить задание…

Пока он, безбожно мешая пополам русские и украинские слова, тараторил текст, я соображал. Осложнение — более чем серьезное: никто и никогда по-хорошему пленного не отдаст. Тем паче — летчика! Лучше сразу — вешайся. Уж не говоря про национальную принадлежность: гражданин «Република Полска» само по себе — смертный приговор…

— Все! Бегом, мужики, — время!

Денатуратыч и без команд свое дело знает. Выбрал подходящие заснеженные горы кустов с двух сторон пожарища, вместе с Бугаем и «мышатами» зачистил, как надо, площадки да на раскрываемых квадратах лопастей выставил две мины. Вторую пару противовертолеток поставит возле места посадки… Страшная штука. Сама засекает летательный аппарат, сама его ведет и при подходе на полторы сотни метров — взрывается, сбивая цель какой-то до конца так и не изученной хренью: то ли побочным эффектом кумулятивной струи, то ли направленным потоком плазмы. Дед говорит, что сами ученые с этим вопросом по сей день разбираются: просто используют эффект, а что это, точно не знают. Подобного устройства есть у нас и противотанковые мины — Передерий как раз такой «прожектор»[111] на вбитый в дерево у дороги костыль цепляет. Еще и противопехоток вокруг кинет. Как же, Старый — да без них?! Щаз!!!

— Слышь, Дед, быстрее заканчивай тут! Схватил пацаненка и — сюрпризить место посадки! Мы погнали за нашей курочкой луговой. Отделение Никольского и бэтээр — с тобой. Встречаемся в поселке. Двадцать минут тебе! Где Гирман? Боря! Своих на борт — поехали! Дэн — связь с «Филином»!

— Не знаю, Павел Андреевич, может, и личная обида примешивается… Наверняка есть и это. Но, по-любому, согласитесь — прав ведь! Здесь все такое — мелкое, приземленное, кугутское. Что культура, что всякие деятели, сам масштаб, абсолютно все — слова, дела, люди. Помню, говорили моему отцу: «Уезжай на север, на Дальний Восток — ты везде карьеру сделаешь, только не здесь». Так и случилось. Просидел всю жизнь в одном ПТУ, лямок пять тащил — заместитель директора, парторг, история, эстетика, обществоведение — конкретно ради будущих штукатуров, плотников и сантехников убивался. УМЛ[142] при горкоме создал — десять лет его вел. Всех достижений — стопа почетных грамот, типа: «Лучший кабинет истории в системе профтехобразования УССР». Вы бы видели тот кабинет! Отец за последние десять лет помог с десятком, не меньше, кандидатских и докторских. Ему со всех раскопок Союза бакшиши тащили. Музей! Он же — не в дом, а на работу. Не куркуль — одним словом; полностью чуждый национальному менталитету человек. Не встраивался. Никак. Не украинец… Умер в пятьдесят с небольшим. Через год училище закрыли.

— Он у тебя, Деркулов, фронтовик — не ошибаюсь?

— Да. С сорок второго — вперед и с песней. Две войны, считая Маньчжурию.

— Где и кем воевал?

— Командир взвода минеров. С сорок четвертого — роты. Шестая гвардейская танковая армия. Бухарест, Будапешт, Вена, Прага. Потом Мукден. Капитан запаса. Ростовский государственный университет закончил на костылях. Впрочем, с инвалидностью до конца жизни ходил.

— Может, хватало ему?

— Не думаю… Последний инфаркт схлопотал, когда в родном горкоме в очередной раз прокатили с квартирой.

— И награды не помогли?

— Да какой там! Две Красные Звезды, «За-Бэ-Зэ»[143] и пачка за освобождение-взятие, плюс юбилейного железа — навалом. У меня — та же хрень. За Афган — одна «Отвага». Причем не там дали, а через год после возвращения. На хер она мне — потом?! Я же ее не надевал ни разу! Зато, когда приехал, помню, пришел в свой Дворец спорта. Мой тренер подошел, обнял, потом отвел борт шинели и отвернулся со скривившейся мордой. Вот так… Не оправдал высокого доверия! Никогда не забуду — словно кипятком обдали. А ведь в нашем взводе каждый третий лег. Сам два раза умирал на госпитальной койке. И не заслужил даже теплого взгляда. Металлического кружочка на грудь вовремя не удостоился. Какая мерзость…

— Понимаю тебя, Кирилл Аркадьевич… — Нагубнов еще глубже осел в стул и уставился уплывшим вдаль взором в темный угол вагончика.

— Хотите историю, Павел Андреевич, как юного героя загребли в ментовку?

— ?..

— Прихожу в центральный гастроном. Сто пятьдесят метров от дома. Протягиваю деньги на бутылочку «Коктебеля». Мне в ответ: «Паспорт!» Я уже об этой херне слышал, поэтому вместо паспорта протягиваю удостоверение о праве на льготы — там тоже печать, фотография, все как положено. Мне в ответ: «Паспорт! Тут нет даты рождения». Я, все еще вежливо, уточняю — знают ли они, что это за корочки? Отвечают: «Знаем! Но — похуй… Или — полный двадцать один год, или — иди в жопу, ветеран сраный». Вот так: умереть за Родину — можно, а бутылку взять, возвращение в семье отметить, — нет.

— Позволял возраст?

— Да какой… Призвался через три недели после дня рождения. Ровно восемнадцать. Служил два года и семь месяцев. До заветной даты, считай, полгода еще куковать.

— Закон суров… — засмеялся полковник. — Ну, и дальше?

— Когда все, что должно быть сказано, прозвучало, то в хамские рожи вначале полетел поднос с пирожными безе, а следом — вырванная из фанеры прилавка дюралевая конструкция с тремя прозрачными стеклянными конусами. Точно помню, что посередине, между яблочным и березовым, висел томатный сок. Последним в голову появившегося из мясного отдела азербона ушел стакан со слипшейся от воды солью.

— Как отмазался?

— Да никак! Афганец, член КПСС, сын известной в городе учительской семьи… Даже извинялись после.

— Характер у тебя еще тот, Деркулов, не отнять.

— Наследственный… Есть семейное предание, как папа маму в жены забирал…

— А ну, Деркулов, давай. Мой батя фронт тоже пузом пропахал… Сейчас, только тормозни чуток… — Нагубнов поднялся и разлил по стаканам остатки искрящегося старым янтарем, душистого кизлярского умиротворителя.

— Познакомились они в эвакуации. Отцову семью довезли до Чувашии и поселили у хозяев в крошечном Цивильске. Там — мал мала меньше — на головах сидят. Средней дочери — шестнадцать. Ему — семнадцать. Что и как меж ними происходило, фамильные хроники умалчивают. Только через пару месяцев он направляется на знаменитые курсы «Выстрел» и уже в январе сорок второго, с лейтенантскими кубиками в петлицах, в виде боевого крещения ловит свой первый осколок. Невеста, пережив похоронку своего так и не доехавшего до фронта, погибшего в разбомбленном эшелоне бати и схоронив сгоревшую за год мать, уезжает в сорок четвертом в Таганрог, где заочно поступает в педагогический. Понятно, что на протяжении войны жадно ловит чернильные, всю жизнь потом хранимые, залитые слезами треугольники. После Победы, уже в сорок шестом, отец, тогдашний комендант крошечного городка на Нейсе, франтоватым героем — на трофейном джипе да с ординарцем, да со швейной машинкой «Veritas» в подарок — приезжает победителем за невестой. Встреча, объятия, поцелуи, слезы. Она ему объясняет, что, мол, подстанция, где она дежурит сутки через двое, режимное предприятие, она мобилизована и все прочие накладки военного положения. Отец, расперев грудь, в ответ, дескать: говно вопрос, сейчас все порешаем. Идет к директору, разговаривает пару минут, после чего в нескольких местах простреливает потолок, опускает рукоять «горбатого «маузера»[144] промеж ушей ответственного товарища, после чего тот выбивает головой оконную раму и выпрыгивает в окно. В противоположное — вылетает еще какой-то, не менее ответственный, «упал-намоченный».

— И высоко летели товарищи?

— Да нет, Павел Андреевич, третий этаж — что там прыгать… Перепуганную маму, вместе с фибровым чемоданом, кидают на заднее сиденье драндулетки союзников и весело везут в направлении славной Крындычевки, лет десять уже как переименованной в Красный Луч — к родителям отца. На окраине Таганрога молодых вяжут и кидают в каталажку. Дело к трибуналу: дезертирство в военное время, самоуправство, тяжкие телесные и что там еще контора наваяла.

— Сорок шестой, говоришь, Деркулов? Могли и к стеночке…

— Могли… Приехало отцово начальство, приволокли настоящего многозвездного генерала, отдали джип, трофейное оружие, еще какие-то презенты. Отмазали, одним словом. Но папе такого залета не простили и из благодатной Германии отправили служить под Читу, где он, схватив еще пару обморожений и сдвинув засевшие в плече пули, как раз в год прощания с Иосиф Виссарионычем был демобилизован по болезни. Даже «инвалида войны», к слову, не дали, хотя понятно, откуда у паралича ноги росли. Такая романтика, товарищ полковник.

— Да, были люди… давай, Деркулов, за отцов наших — стоя!

Подмораживало. Шебурша по крыше вагончика, слепой промозглый дождик сменился мокрой ледяной крупой. Два масляных радиатора и внутренний подогрев позволяли двум тяжеловесам не обращать внимания на шалости природы.

— То-то и оно, Павел Андреевич. Посмотришь вокруг, сличишь с прошлым, благо есть с чем сравнивать, и — диву даешься, как все обмельчало, удешевилось. Понимаете, мы жили в Стране — и вдруг попали на задворки цивилизации. В государство второго сорта…

— Как ты сегодня сказал, Кирилл Аркадьевич: эра лилипутов? Похоже… Все рожденные в пятидесятые — семидесятые сюда угодили. Как принято обозначать у наших модных публицистов — «еще одно потерянное поколение».

— Да нет, товарищ полковник. Не просто — эра лилипутов. Глубже… Даже не так… Намного хуже! Время обострившегося выбора: хочешь изменить что-то к лучшему — готовься к жертве, к кресту. Топай собственными ножками на персональную голгофу. И теперь — только так. Альтернатива — вскрыв вены, тихо умри в подвале неотомщенной жертвой: без яиц и с порванным очком. Это не я придумал, это универсальный закон бытия. Так уж повелось на нашем шарике — все на заклании держится. Только сейчас все сконцентрировалось до предела, и мы все попали на обычную стезю обреченных. Либо с гранатой под танк — героем, либо под нож мясника — бараном. Так что нет теперь никакой проблемы «потерянного поколения». Все, о чем мы говорим, — категории потерянной эпохи. Понимаете?! Эпохи мертворожденных!

Бешеная жара раскаляет машину до состояния «сижу в духовке». Не то что задница — даже бронежилет промок сквозь титано-победитовые пластины. Сколько ни заливай воды в пузо, все тут же выходит белыми хрустящими пластами на штанах, майке и разгрузке. Представляю, как от меня воняет. Кроссовки, не иначе, сами по себе химико-бактериологическое оружие — вместо гранат можно использовать. Мы-то уже принюхались, не замечаем — неделю сидим на окраинах Луганска, встречаем колонны ополчения, блокируем смычку Краснодонской и Большой Объездной трасс. Наша зона ответственности — Острая Могила, но гоняют в преддверии неминуемого штурма Луганска, как мальчиков, по всему городу. Со дня на день завертится мясорубка, а я еще граниками как следует не затарился! Да и ни помыться толком, ни поспать, ни подготовиться — то туда, то сюда: сделай, обеспечь, прикрой, смотайся. Вот где прочувствовал разницу: Воропаев — это тебе не Колодий. Тот хоть связей моих побаивается, даром что уже комбриг, а этот — черту на клык даст, не перекрестится. Еще и не напоишь лосяру, как заведется: сам не расслабляется и другим не дает.

Только вернулся из расположенного в развалинах аккумуляторного завода штаба группировки, как опять дергают. На этот раз, какого-то хрена, Ваня Погорелов, очкатый корректор из моей бывшей контрпропаганды, домахался до СОМовцев из блокпоста аэропортовской трассы — найти меня по связи и попросить подъехать к госпиталю. Что там за движение, не представляю…

Ну, приехал, дальше что? Где тебя искать, Ванечка? Ау! Бывшая областная больница — не полевой лазаретишка… О! увидел редакционный «Шеврон»[145] с огромными синими буквами PRESS. Подъезжаю напрямки по бывшему газону.

Возле открытой машины никого. Пороги задней правой двери, полы и весь диван залиты почерневшей кровью. На полу — обрывки заскорузлых тряпок. Вот блядь! Кого?!

Ждал минут пятнадцать — искать по больнице бесполезно. Это раньше было по отделениям — теперь одна огромная военная травматология. Девять этажей забиты, и раненых, какого-то хрена, до сих пор не эвакуируют. С другой стороны — куда их вывозить? Только в Россию, ближе — некуда.

Гридницкий увалился в тени и тупо вырубился. Намотался за эти дни пацаненок, что тот Шарик. Пусть поспит…

Наконец из центрального входа появляется долговязая нескладная фигура. Бежит вниз по лестнице, как цапля — растопырками костлявых локтей, словно крыльями, справляться с несвойственными задачами телу помогает. Не дружил со спортом в свое время наш ботан, совсем не дружил.

Подлетает. Очки перекосились, сам растрепан, штаны перепачканы засохшими бордовыми пятнами, глаза дурные, шалые.

— Кирилл Аркадьевич, хорошо, что вы приехали…

— Слюной не брызгай, Вань… Что стряслось?

— Екатерина Романовна подорвалась…

Поднятый с поджопника Леха, протирая красные кроличьи глаза, долго не мог уяснить — зачем ему просыпаться и сторожить нашу закрытую машину.

Пока шли в отделение, выслушал сбивчивый рассказ о банальной невезухе. Остановились «до ветру». Отошла девка за угол полуразрушенного здания. Взрыв. Ноги нет. Вся в кровище. Никого рядом. С Вани, водителя и еще одного журналиста толку, как от телевизоров в туалете. Еле успели довезти.

Начальник реанимационного отделения с порога взревел матом, но потом вспомнил, как штопал меня под Александровском, и смилостивился: заставил снять амуницию, надеть халат, колпак и закрыть ноги. Полиэтиленовые одноразовые бахилы налезать на воловьи говноступы сорок пятого размера, естественно, отказались. Пришлось обуться в обыкновенные пакеты и замотать собранные гармошкой концы скотчем. Ваню, дабы не дергался, посадили в уголок — успокаиваться.

Пошел…

Катя, уткнувшись огромными кукольными глазами в засранный мухами потолок, лежала в углу под стеночкой. Местами влажная, пятнистая простыня закрывала ее от подбородка до бедер. В двух местах на груди она аккуратно бугрилась просвечивающими через тонкую ткань сосочками. Одной ноги не было чуть выше колена. Второй — чуть ниже. Левую руку ампутировали как раз посередине меж локтем и запястьем. Правая, с вогнанным в вену катетером, мертвой белой рыбой расслабленно лежала на краю сияющей никелем рычагов и домкратов кровати. В прозрачной колбе капельницы беззвучно отсчитывались мгновения надежды. Повязки, намокнув грязной бордово-желтой охрой, только подчеркивали отсутствие конечностей. Между ног из-под простыни тянулись за кровать какие-то трубки.

Медсестра, услужливо забегая вперед, поставила мне табурет. Сел, взял за руку:

— Катенька, слышишь меня, солнышко?

Она медленно повернула голову. Потерявшийся во времени взгляд неторопливо вернулся в действительность.

— Ты, Кирьянчик? Не ожидала… — Она прикрыла наполненные безысходностью глаза на отчетливо осязаемую паузу… — Все воюешь? — Слабая, обезволенная рука прохладным резиновым шлангом обмякла в моих лапах.

— Да так, Кать. Не без этого.

— Хорошо. Я, как видишь, свое отвоевала.

Все ушло в прошлое, потеряло всякое значение и цену. Передо мной лежала девочка, почти подросток — изувеченный по полной программе, изуродованный на всю жизнь несчастный ребенок. Лицо перекрутило, из глаз посыпались соленые градины. Я ничего не мог с собой поделать. Прижав ее руку к лицу, беззвучно плакал, как впервые жестоко наказанный Судьбой сопливый мальчишка. Господи, мне полтинник почти уже, сколько же еще — проходить через все это?!

— Чего ты, перестань. Тебе нельзя.

— Катюш, прости, зайка. Прости…

— Так, нечего прощать. Сама заработала. Знала, на что шла.

— Себя только не изводи, хорошо, солнце? Бороться сейчас надо. Выживать. Пойми! Начнешь себя жалеть — погибнешь.

— А зачем, Кирьян, зачем? Посмотри! — Она глянула вниз себя и вновь перевела на меня огромные, обрамленные темными кругами, горящие беспощадным пламенем сдерживаемой ярости глаза… — Жить такой?! Да я не хочу! Понимаешь?! Не из-за того, что стала калечью, а из-за того, что проиграла…

— Катя, успокойся. Меня сейчас выгонят на хер отсюда. Не поговорим.

— Поговорим. Не ссы, не выгонят. Я все еще — любимая шлюшка Президента. Или ты забыл? И хватит слезы лить! Нашел место…

Внутри нее бушевала свирепая битва, и только физическая слабость, само состояние стоящего на грани тяжелораненого человека позволяло по взгляду считывать происходящее внутри. И я здесь — всего лишь свидетель. Причем — пристрастный, всей душой фанатично болеющий за команду «выжить». Взрослая рубка идет. Страшнее и опаснее схватки, чем с самим собой, — нет. Цена — смешная: жизнь.

— Перестань, Кать, что ты такое говоришь…

— Да правду говорю… Мне сейчас можно. И ведь знаешь, что это — так… Ты сейчас не из-за меня сердце рвешь, а за себя. За ненависть ко мне корчишься. Не протестуй, так и есть! Я вот что тебе скажу, Кирилл, раз уж ты оказался моим исповедником… Единственная ваша вина — это близорукость. Вы как меня звали, помнишь? Катя-трактор! Всегда смотрели на окровавленные гусеницы, которыми я вас переехала, а вот в кабину никто заглянуть не удосужился… — Она вдруг тепло, человечно улыбнулась спекшейся шоколадной коркой губ и закончила: — А там сидела девочка, желавшая лишь одного — вырваться из этого, в душу ебанного, Старобельского быдляка. От спившихся в ухнарь родаков, выродков братьев и конченой сестры. От вечно синих соседей и их измордованных слабоумием детей. Единственное, чего хотела эта маленькая принцесса, — съебаться от своего неминуемого будущего: от превращения в быка с пиздой, на которую даже фаллоимитатор не встанет. Ты знаешь другой путь, Кирилл, кроме как безжалостно сражаться за свою свободу? Правильно головой мотаешь — нет другого пути. Вот и все — ничего личного. Подумаешь, не заметили… Не рви душу, мужик.

— Подписывай, Деркулов. Ты же столько этого добивался… — Павел Андреевич расслабленно следил за вычитывающим официальный бланк Деркуловым. Разжогин примерным школяром, сложив перед собой руки, терпеливо ждал результата.

Задержанный, внимательно прочтя бумагу, взял со стола шариковую ручку и поставил в нижнем левом углу размашистую подпись.

— В течение трех суток вы будете переданы официальным представителям Международного уголовного трибунала по военным преступлениям, геноциду и преступлениям против человечности для последующего этапирования в город Нюрнберг, Германия… — Полковник встал, вложил бланк в файл и вопросительно посмотрел на Нагубнова.

— Спасибо, Анатолий Сергеевич.

Разжогин сухо кивнул шефу и, защелкнув запоры металлической папки, направился к двери.

— А поцеловать?

Полковник вкопанно остановился и неторопливо развернул темные стволы на подследственного:

— Кирилл Аркадьевич, мое отношение к вам и к вашим похождениям вам известно. Прощайте… — Полковник сухо кивнул и вышел на улицу.

— Вам не кажется, что я за время следствия весьма положительно повлиял на нашу Мисс Безупречность? В первые дни знакомства он бы желваками, как июньская черешня, покрылся до самой задницы.

Нагубнов только криво ухмыльнулся в ответ:

— Вот ты умеешь, Деркулов, вцепиться. Ну дался тебе наш Толя! Делает человек свою работу — пусть делает. Да, зануда и педант, что с того? И потом, тебе какой интерес с него? Все, дорогой, — отпрыгался на батуте! Может, ты еще с благодарностью его вспомнишь после знакомства с трибунальскими мордохватами…

— Понятно… Вы обратили внимание на то, что вчера он передал мне пакет документов для ознакомления?

— Да… — Полковника явно не порадовал вопрос собеседника.

— Там был такой беленький конвертик… Знаете, что в нем было?

— ?.. — Глаза полковника потяжелели еще больше.

— Лезвие.

— М-м-м… Где оно?

— Да так… Потерялось в палатке… Где-то.

— Скажу тебе прямо, Деркулов. Есть у нас — как без этого! — люди, которые всерьез считают, что тебе лучше не ехать судиться. Я… — он указал на свою широченную грудь толстым узловатым пальцем, — их мнений не разделяю. Тем более, кто поверит, что такая оторва, как ты, — вскрылся добровольно?! Вот и все, что я могу тебе сказать по этому поводу. Еще вопросы будут?

— Хорошо. Закрыли тему…

— Чай?

— Лучше коньяк, Павел Андреевич.

— Не боишься спиться? — вставая со своего прокурорского места, зарокотал он потеплевшим баском.

— Нет! — рассмеялся подследственный… — Наоборот! Вы знаете, почему мы, русские, такие умные?

— А, ну?

— Да потому что — бухаем! Мы — алхимики. Всем народом! Мы научились превращать водяру — в идеи, образы и мысли! Там, где любой оскотинивается, мы — просветляемся!

— Неслабый спич… — Нагубнов плеснул по полстакана «Кизляра». — Как тут у вас говорят: «Будьмо»!

— Пусть окры будьмуют… Ваше здоровье!!!

— И твое!

Оценивая вкус, помолчали. Закурили…

— Павел Андреевич, можно вопрос напрямую. Только если отвечать не захотите, голову морочить не надо. Я — пойму…

— После такого вступления хочется вызвать охрану…

— Да ладно. По вам видно: на двоих таких, как я, здоровья хватит.

— Не обделен, твоя правда. Крепкие были родители.

— Угу! Из вас такой же работник прокуратуры, как из меня — балерина. Кто вы на самом деле, Павел Андреевич?

— У-у-у… куда тебя понесло…

— Ответите или нет?

— Как бы тебе сказать… глазастый ты наш. Ну… — Нагубнов, с нескрываемым интересом разглядывая арестанта, выдержал длинную паузу… — Скажем так — угадал…

— Штанишки, по жизни, не иначе с лампасиками. Как у друзей, помните?

— Есть и такое галифе в шкафчике, что уж тут увиливать. Государству — оно виднее! У него, поди, вон голов сколько. Ценит…

— Так все же… Зачем спектакль?

— Какие ты вопросы неудобные задаешь, Деркулов. Не знаю, как тебе отвечать… Ты ведь педагогический заканчивал, так?

— Да…

— Ну, дык! Отлично! Считай, мы с тобой — коллеги. И давай — сменим тему.

— Ага… Щаз! Самое интересное только начинается… Можно с «коллеги» — поподробнее?

— Ды ты просто оракул, Деркулов. Конечно же нельзя!

— А все-таки?

— Любопытство — порок, дорогой. Иногда летальный.

— Да мне уже как-то…

— Ладно. Последняя попытка… Скажем, так. Возможно, что твое понимание психологии полевого командира совсем скоро поможет твоим же соратникам и всем остальным… м-м-м… — полковник пожевал губами… — заинтересованным сторонам.

— Да-да, я слышал… — задержанный скроил насмешливое выражение лица… — Поход на Варшаву и «наши танки дойдут до Брюсселя».

— Ничего смешного. Партизанская война, как показывают последние десятилетия, очень мощное средство борьбы. Надо лишь знать азы и нюансы современности… — Нагубнов наклонился над столом… — Понимаешь?

— В общем — да.

— Прекрасно. Ты сам-то как думаешь — не наступите на свои же грабли? У украинцев неплохие партизанские традиции.

— Если срастется и Кравец двинет войска, то он пойдет не народ покорять и не страну объединять. Он пойдет получить по векселю… И окры — заплатят. За все!

У палатки раскинутого меж поселком Великий Лог и мостом через Медвежью лагеря стоит Дёмин джип. Чуть дальше, на дороге, две БМП Стасовой охраны. Сам он, встряхивая мокрыми волосами, увлеченно обсасывает перья вяленой красноперки. Разговариваем не первый час, наливая под «Марусин поясок», добиваем третью двухлитровку светлого, но друг — упорно не сдается…

— Вот ты, Кирьян, умеешь мозги полоскать. Дался тебе этот ублюдок?!

— Кто кому и куда давал, вопрос несущественный. Ты же, брат, дипломат у нас, политик, ётать… Твоя профессия — договариваться. Вот и договорись со мной. Нормальная сделка: ты мне — Адамчика, я тебе — «знамя».

— Да, конечно… Нормальная! Одни разговоры… Ты даже не намекнул, что у тебя за проект.

— Не доверяешь профессионализму старого приятеля?

— При чем тут — доверяешь? Все поменялось за год. Кроме того, это вовсе не просто — достать Пшевлоцького. Он, судя по всему, живет на два дома — курсирует меж Львовом и Краковом. И потом, представь, какой крик поднимется, если ты его грохнешь!

— Ты заплачь еще…

— Иди в жопу! Рано или поздно я тебе подарю эту суку — в ошейнике и на строгом поводке, только сейчас не доёбуйся!

— Я?! Да ни в коем случае! Просто сделку предлагал. Не хочешь — как знаешь, как лучше хотел…

— Вот ты упрямый, засранец! Больше поговорить не о чем? Прицепился! На кой тебе дался этот пиздастрадалец? Что — самая актуальная тема на сегодня?!

— Ни в коем разе… Стас, не обижайся, но просто хочется подвести дебет-кредит большого куска жизни. — Я перевел взгляд на своих сидящих у бережка пацанов. — Посмотри, брат. Вон — восемь ребят. Все, что осталось от отряда. Еще столько же по госпиталям. Полсотни — в сердце лежат… Мне — просто?!

— Дружище! Я все понимаю… Кроме одного — зачем эта упертость?

— Извини, Стасище, это ты упираешься! Что тебе стоит — дать команду? Даже если сам не в силах, то наверняка знаешь, кто может его достать. Отдай мне этот долг, и все — я навеки твоя.

— Я теперь понимаю, почему тебя ищут все спецслужбы мира…

Так и закончили, в общем-то — ничем. Окончательно не договорились. Стасово «Я подумаю…» может означать все, что угодно, от: «Лады, брат, уболтал!» — до традиционного: «Пошел в жопу, Кирьян»…

Через три дня приехал Демьяненко. Поел, искупался, попил пива и лишь часа через два отозвал меня в сторонку:

— Пойдем, потрендим в машине.

Сказал с выражением, понятно, что не про баб разговор намечается.

Лезть в раскаленную машину желания никакого.

— Гридницкий! Забирай мужиков и валите, погуляйте. Смотайтесь, Саламу тормозок отбарабаньте. Никольского проведайте. И Антошу прихвати, хватит плескаться… — Когда мои отошли от палатки, развернулся к Дёме: — Выкладывай, что у тебя?

Валера показал глазами: «Сейчас» — сходил в «Тойоту» и приволок оттуда большую желтую бандероль из толстой вощеной бумаги.

— Кирилл, здесь — документы, деньги, билеты и, самое главное, инструкция. Ее прочти, запомни и верни. Прямо сейчас. Это не сложно…

Действительно. Два пароля, адреса и места встречи.

— Дёмыч! Уверен: из меня получится классный шпиён!

— Ничего смешного. Запоминай. Раз облажаешься — считай, закончили всю операцию. Второй попытки не будет. Лоханешься у поляков — можешь смело удавиться на носке. Никто спасать не станет. Это — понятно?

— Да, да… не грузи, не с дебилом общаешься.

— На всякий случай… Есть вещи, которые обязаны быть произнесены вслух. Следующее… Завтра за тобой приедет человек. Он будет сопровождать тебя через Россию и Белоруссию. Посадит на поезд до Кракова. На чем его миссия окончена. Если ты в указанное время не возвращаешься в Минск — мы о тебе забываем. Выкручивайся потом сам.

— Яволь…

— Если есть что из личного сохранить — давай сюда, прямо сейчас.

Я задумался… Действительно, а что у меня накоплено за год войны?

Несколько отправленных Алене фотографий и чуток денег? Стальная десертная ложка во внутреннем кармашке разгрузки? Подаренный Ильясом трофейный пистолет, который всю войну провалялся по машинам? Автомат, броник, каска, очередные стоптанные ботинки? Кем-то презентованный тельник, который я ни разу не надевал и, из принципа, не надену? Что осталось у меня от этой войны, кроме шрамов и разорванного сердца?

Встал, полез в рюкзак…

— Держи, Дёма… Это — Юрин подарок. Больше нечего хранить. Только я тебя попрошу — обязательно сбереги.

Валерка понял… Внимательно посмотрел на склепанные из офицерского ремня и старой кобуры ножны, со знанием дела провел ладонью по дереву и латуни оковки рукояти и бережно положил нож за пазуху…

— Сохраню. Будь спок… Удачи тебе, Аркадьич. Отдай долг сердца. Оно того — стоит.

На привокзальном табло Центрального Краковского железнодорожного вокзала высветилось «пятнадцать пятьдесят пять». За окном кавярни[158] взад-вперед, тарахтя по плитке мостовой сумками на колесиках, торопятся люди. С самого детства ненавижу вокзалы. Всегда на них суетливо как-то. Нервно, сутолочно, бестолково… Видимо, от детских страхов отложилось: потеряться или быть украденным цыганами. Проклятый фрейдизм, всю жизнь испоганил… Лишь вывеска на противоположной стенке угла основательностью контрастной надписи «pl. Kolejowy» внушает какое-то постоянство. Хотя… какое от нее может быть постоянство? Колея — это тоже — дорога… До контакта еще пять минут. Сижу второй час. Хорошо, что есть зал «для палёнцых»[159] — а то бы не набегался на улицу.

Неудобно как-то сидеть с пустой чашкой. Требовательно поднимаю глаза… Местные половые хорошо знают и русский, и украинский, и еще, наверное, чертову уйму языков. В дороге ломал голову — думал, на каком говорить? Вдруг лоханусь и ляпну что-нибудь вроде «останивки»[160]. Немой на оба полушария сопровождающий ответил на мой вопрос просто: «Не еби мозги. Говори по-русски. С минской пропиской это — нормально».

Прав на все сто… Таможенник, лениво глянув в паспорт, шлепнул штамп, не задавая лишних вопросов. Сами поляки приветливы и улыбчивы. Все, с кем вступал в разговор, свободно изъясняются с ненавязчивым акцентом. Ни следа и ни намека на так разукрашенные в прессе исторические фобии и национальную ненависть. Как же теперь быть с демонизацией русских, а особенно их заплечных дел мастеров из Донбассярии? И что же вы, добросердечные паны, тогда у нас вытворяете? Или как обычно: народ и государство так до сих пор и не познакомились друг с дружкой: народ и партия опять — не едины?!

Подошел вежливый мальчик…

— Еще один чай, пожалуйста. И… — вспоминая слово из вызубренного разговорника, на мгновение притормозив, — пепельничку[161], если можно.

Официант грациозным движением иллюзиониста выудил из-под передвижного столика чистую пепельницу, ловко ими колдонул, накрыв полную — чистой и, в одно движение, поменял их местами. Хорошая дрессура! Прямо как в довоенной ресторации… Хотя да — война-то у нас. Им что с того?

Без одной минуты четыре дверь раскрылась и в невысокий зал заведения вошла проститутка. Спутать — сложно… Обтягивающие черные лосины, лаковые ботфорты до середины бедер, топик, с трудом закрывающий низ сисек, и легкая курточка, в жанре «любимый трофей махараджи». На голове — нечто невообразимое.

Ни секунды не сомневаясь, дива уверенной походкой Терминатора направилась прямо ко мне. Как ты не вовремя, деточка…

— Приветик! Закажи мне стопку водки, дорогой, кофе… — не давая мне открыть рот, она, снимая куртку и основательно усаживаясь поудобнее, продолжала тарахтеть: — И пачку красных «Галуа»… Рассчитайся и — вали отсюда!

Я откровенно растерялся от такого напора.

— Чего смотришь? Тебя ждут… За этим углом, на стоянке. Белый бусик…

Положил на стол сто злотых, подцепил свой баул и молча, не прощаясь, вышел на улицу. Гуляй, красавочка — на все…

Машин оказалось больше, чем можно было ожидать. Белых микроавтобусов стоит три штуки, если считать с «кенгуренком»[162]. Женщина, кто ее знает? Поскольку у «транзита»[163] еще и голубая полоса, то его — не считаю. Распечатав вторую за день желтую пачку, двинул к всенародной «вагине»[164].

Угадал… Не дожидаясь стука в окно, дверь салона отъехала влево, и в тонированном нутре показалась наша — на всю голову — рожа. Какие тут пароли — тут кирпич нужен…

— Куда подвезти, земеля?

— В Тамбов. На экскурсию.

— Заходи…

Внутри буса сидели трое — один в салоне, напротив меня, второй — подле водителя. Сразу, без промедления, тронулись.

— Здравствуйте, Кирилл Аркадьевич. Как доехали?

— Давайте без ритуалов…

— Давайте… Я — Степан. Старший группы. Впереди — Тихон. За рулем — Прохор.

— Вы прямо как из сказки… Три молодца из ларца… — перебил я.

Встречающий спокойно, не подав виду, проглотил и продолжил:

— Я, — он ткнул в себя большим пальцем правой руки, — командую акцией. Все, включая вас, беспрекословно мне подчиняются. Один самовольный вздох — и я везу вас назад к вокзалу. Все вопросы решаем сейчас, потом — без разговоров.

Несмотря на люмпенское обличье, в мужике чувствовалась жесткая профессиональная хватка. Его подручные, даже не шелохнув головами, беззвучно плыли меж мелькающей рекламы впереди.

— Хорошо. Понял. Вопрос первый — когда? Вопрос второй — как? Вопрос третий — моя роль? Больше вопросов не имею.

— Очень хорошо! Первое — сегодня вечером. Второе — увидите. Третье — зритель.

Всем своим видом парень демонстрировал, что пререканий и споров не будет. Ну да ладно. Хоть так…

— Принято, командир. Можно — на «ты».

Степан, удовлетворенно кивнув, развернулся к водителю:

— Прохор! На Юлиана Фалата.

В последние годы жизни я научился ждать. Видимо, с возрастом приходит. Раньше мог пройтись пяток остановок, лишь бы не дожидаться своего троллейбуса. Сейчас как-то все во мне устаканилось. Мое окружение тоже, подобно кызылкумским карагачам, только ветками шелестит.

В машине накурено до дымовой завесы. Заклеенные темной пленкой окна плотно закрыты, и лишь люк в крыше доносит ветерок. Хорошо, что день пасмурный, а то бы спеклись.

Степан периодически перекидывается парой слов по мобиле. Собеседников, судя по темам, несколько, но разговоры явно связаны с сегодняшним движняком. Насколько я понял, пасут моего Адамчика.

К десяти вечера старший оживился:

— Везучий ты, Деркулов. Клиент решил сделать тебе дорогой подарок: к празднику Войска польского смыть своей голубой кровью твой позор…

Через пять минут, мигнув два раза в стекло задней двери, мимо нас проехала легковушка. Прохор, не дожидаясь команды, выкрутил руль и, переехав на соседнюю улицу, встал на стоянке напротив кафетерия. Вышли втроем. Быстро завернули за угол и выскочили во двор высотной многоэтажки. Да что же, пановэ, у вас тут так светло ночью: а электроэнергию экономить?!

«Вилы» — презрительное наименование Трезубца — герба Украины. Термин вошел в употребление с началом Размежевания.

БТР — сокращение от «бронетранспортер», общее наименование семейства колесных боевых машин, состоявших на вооружении СССР, а также постсоветских республик и стран бывшего Варшавского договора. Сленговые наименования — «бэтээр», «коробочка», «броня».

«КПВТ» — крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый, кал. 14,5 мм.

«AMVешка» (от аббревиатуры AMV) — модульный бронетранспортер, состоявший на вооружении некоторых стран блока НАТО, в т. ч. Польши.

СОР — Силы Оперативного Развертывания Евросоюза. Реально свои контингенты отправили только часть государств — вновь принятых членов ЕС Восточной Европы.

«Гiмн Непокори» (укр.) — Гимн Неповиновения. Появился вскоре после начала вооруженного противостояния Восточной Конфедерации и Центрально-Украинской Республики. Впервые был анонимно опубликован в Интернете. Авторство — неизвестно.

«Пендостан, Пендосия, пендосы » (жарг.) — презрительное наименование США и американцев, распространенное в среде русскоязычной т. н. «патриотически настроенной» части населения постсоветских республик.

Разгрузка (сленг) — разгрузочный жилет, используемый для рационального и удобного размещения на теле военнослужащего различного рода вооружения, боеприпасов и снаряжения.

«Пиджак» (сленг) — насмешливое наименование в армейской среде офицеров — выпускников гражданских вузов с военной кафедрой.

Имеется в виду внедорожник семейства автомобилей «Nissan Patrol».

«Уголок» (жарг.) — уголовный розыск.

Фашики (жарг.) — производное от «фашисты». Презрительное наименование войск Объединенных Сил контингентов Сил Оперативного Развертывания и группировок Центрально-Украинской Республики.

«Младоевропейцы» — неофициальное название ряда стран, молодых членов ЕС, активно поддерживающих европейскую политику США. Лидером этого движения в период войны в Украине выступала претендующая на доминирующие позиции в Восточной Европе Польша. Кроме планомерной поддержки курса Америки на раскол и ослабление Евросоюза, она, параллельно, реализовывала собственный проект по созданию буферных зон между собой и РФ в виде протекторатных или дружественных государств — Республики Галиция и Центрально-Украинской Республики, а также зон т. н. «управляемого хаоса» — в республиках Донбасс и Восточная Малороссия.

«Замирення» (укр.) — замирение. Официальное название первого этапа военных действий ЦУРа против военных и ополченских формирований Восточной Конфедерации.

«Свiдомi, свiдомiсть» (укр.) — сознательные, сознательность. «Сознательный украинец» — одно из базовых понятий украинской самоидентификации.

«Окраина, окраинцы и окры, окраинский» (жарг.) — Украина, украинцы, украинский язык. Презрительные наименования, ставшие в ходу на территориях Конфедерации с началом боевых действий.

«Нацiональна Єднiсть» (укр.) — Национальное Единство. Один из основополагающих принципов официальной политики ЦУРа.

Лицар (укр.) — рыцарь.

«РПГ-7» — реактивный противотанковый гранатомет кал. 40 мм.

«Подствольник» (сленг) — «ГП-25», подствольный гранатомет кал. 40 мм.

«Насильняк» (жарг.) — насильственная мобилизация в воинские части ЦУРа, имевшая широкое применение, как и дезертирство призванных таким образом военнослужащих. Термин пошел с ЦУРовских тюрем, зон и лагерей, откуда и были сделаны первые массовые мобилизации.

Вопрос о «пробитости» — т. е. был ли он изнасилован в концентрационных лагерях. Изнасилования посредством деклассированных элементов широко применялись в лагерях в качестве давления на заключенных, при тотальном попустительстве всех правозащитных организаций, стоявших исключительно на стороне признанного мировым сообществом ЦУРа.

«Кончар», «ПК», «АГС», «СВД» — «ТКСВ»: «Кончар» — тактическая крупнокалиберная снайперская винтовка кал. 12,7 мм; «ПК»/«ПКМ» — пулемет Калашникова (модернизированный) кал. 7,62 мм; «АГС-17 «Пламя» — автоматический станковый гранатомет кал. 30 мм; «СВД» — снайперская винтовка Драгунова кал. 7,62 мм.

РПО «Шмель» — реактивный пехотный огнемет. Состоит из вьюка с двумя одноразовыми контейнерами с выстрелами. Боеприпас термобарический («объемно-детонирующий», или, безграмотно, «вакуумный»). По мощности примерно сопоставим с осколочно-фугасным снарядом кал. 122 мм.

«АКМ»/«АКМС» — автомат Калашникова модернизированный складывающийся кал. 7,62 мм. Наряду с «АК-74» кал. 5,45 мм являлся основным стрелковым оружием войск Конфедерации и ЦУРа.

Гардез — населенный пункт в ДРА, место дислокации легендарной 56-й ОДШБр, 3-й батальон которой был дислоцирован в районе Бараки-Барак и вел боевые действия высокой интенсивности.

«Зеленки» — зеленые зоны в ДРА. Традиционные места засад и обстрелов колонн и частей ОКСВА.

«Дух, душара» (сленг) — здесь, как душман, моджахед — традиционный противник времен войны в ДРА.

Гранатомет «Panzerfaust» с ракетой «Bunkerfaust (Bkf 3)».

БПЛА — беспилотные летательные аппараты, одно из самых эффективных средств тактической разведки описываемого периода истории. На солдатском сленге — «биплы».

РЛС — радиолокационная станция.

КШМ — командирская штабная машина.

Р-148 — переносная — приемопередающая армейская УКВ-радиостанция звена «рота — взвод».

Противопехотная мина «ОЗМ-72».

Противопехотная мина «МОН-50».

Крiпакi (укр.) — крепостные.

«Фонарь» (сленг) — 50-мм осветительная ракета.

Ручная осколочная граната «РГД-5».

«Рулезный» (жарг.) — от английского «rule», «rules», т. е. лучше всех, круто, рулез, рулит (существенно превосходит); здесь: самый современный, последний. «Шутер от первого лица» — от английского «Shooter» (стрелок), т. н. «стрелялки», разновидность компьютерных игр.

GPS (от англ. Global Positioning System) — глобальная позиционирующая (навигационная) система.

Махра (сленг) — пехота.

«Вовчики», «юрчики» — названия противоборствующих сторон (условно — «проваххабитских» и «просоветских») во время гражданской войны в Таджикистане.

Охочий (укр.) — желающий, т. е. вызвавшийся, доброволец.

Бронированная разведывательно-дозорная машина «БРДМ-2».

MLM, multi level marketing (англ.) — многоуровневый (сетевой) маркетинг.

Совет Педераций, Педералисты, Педераты (жарг.) — Совет Конфедераций, конфедераты. Презрительное наименование Восточной Конфедерации, ее общественно-политических деятелей, воинских частей и военнослужащих, распространенное на всей территории ЦУРа, Республики Галиция, а также среди всего не согласного с политикой Конфедерации населения бывшей Украины.

БШУ — бомбово-штурмовые удары.

«Безбазарка» — термин произошел от стандартной шутки: «— Ну, шо, за Республику?! — Да, без базара!».

Curriculum vitae (лат.) — описание жизни.

«Эсэсовские» (жарг.) — презрительное наименование, произошедшее от аббревиатуры самоназвания «Сiчовi Стрiльцi» добровольческих полков (куренiв) Республики Галичина, поддерживающей ЦУР по всему спектру вопросов.

САУ — самоходная артиллерийская установка.

Громада (укр.) — община.

НСВ-12,7 «Утес» — крупнокалиберный пулемет Никитина, Волкова, Соколова кал. 12,7 мм.

Шпак (укр.) — скворец. Шутка пошла от не знавшего украинского языка Буслаева, который, завидев в небе штурмовики СОРа, как-то ляпнул: «Шпакы прилетели» — подразумевая то ли известную картину Саврасова, то ли имея в виду поляков (называемых в Конфедерации «пшеками»). Фраза стала крылатой, и «шпаками» после называли не только авиацию СОРа, но и всех военнослужащих контингентов ЕС.

Тварына (укр.) — животное. Жаргонное наименование польского танка «РТ-91» «Тварды».

РПГ-27 «Таволга» — гранатомет одноразового применения.

«Лёля» — жаргонное наименование 35-мм зенитной самоходной установки «Лоара» на базе модернизированного варианта танка «Т-72М1». С началом боевых действий силы польского контингента СОР ЕС, добавив комплекс противопехотного вооружения, использовали ее в качестве боевой машины прикрытия танков.

«ДШК»/«ДШКМ» — Дегтярев-Шпагин крупно-калиберный/модернизированный, кал. 12,7 мм.

«ПТУР» — противотанковая управляемая ракета.

Противотанковая мина «ТМ-89».

«Бабочка» — противопехотная мина «ПФМ-1». Термин «бабочка» пошел от дистанционного способа минирования. При отстреле из контейнера эта небольшая, изготовленная в виде полумягкого полиэтиленового контейнера одноразовая мина становится на г-образное крыло и разлетается в стороны.

«БДШ» — большая дымовая шашка.

Имеются в виду мины «ПФМ-1».

«Паучок» (сленг) — противопехотная мина «ПОМ-2». Прозвана «паучком» из-за шести лопастей, на которые она становится после дистанционной установки, и выбрасываемых ею на грузиках-якорях четырех обрывных проводов.

82-мм автоматический миномет «Василек».

«Срака» — жаргонное наименование, образованное в результате вольного перевода с английского (ass — задница) наименования 155-мм самоходной гаубицы «AS-52», производимой Польшей по лицензии Великобритании на базе советского танка «Т-72».

Реактивный противотанковый гранатомет «РПГ-29» «Вампир».

Граник (сленг) — обобщенное наименование любого гранатомета.

«РПГ-18» «Муха» — гранатомет одноразового применения.

«МТЛБ» — многоцелевой транспортер легкий бронированный.

«Чизет» — жаргонное наименование чешского танка «Т-72М4CZ» — модификация советского «Т-72».

БМП — боевая машина пехоты.

ПТРК «Конкурс-М» — противотанковый ракетный комплекс.

Украинский танк «Т-84» «Оплот».

Противотранспортная (многоцелевая) мина «МЗУ-2».

Семейство противопехотных мин «ПМП». Сленговый термин «поминалка» произошел от целого массива вольной расшифровки аббревиатуры «ПМН», от: «Помяни Мою Ногу» — до почти гоголевского: «Принесите Мне Ноги».

«Пошмонать дуканы» — имеются в виду повальные обыски магазинов. Сленг времен войны в ДРА.

«Геологоразведка» — шуточное прочтение аббревиатуры ГРУ (полное наименование: Главное разведывательное управление Генерального штаба Министерства обороны СССР) в среде военнослужащих частей СпН (Специального Назначения, «спецназа»).

«Коронованный петух» — презрительное наименование герба Польши, ставшее в ходу на территориях Конфедерации с началом войны из-за лидерства этой республики в «клубе младоевропейцев» и активного участия ее контингента (самого большого в СОР) в боевых действиях.

Жаргонное наименование чешской самоходной гаубицы «Zuzana» кал. 155 мм.

Буссоль — оптический прибор целеуказания и подготовки данных для артиллерийской стрельбы.

«Балалайка, два краба, одни «подштанники», три коробочки, полторы сотни духов, три жестянки» — боевая машина поддержки танков, два танка, самоходный миномет, три БТР, 150 пехотинцев, три единицы небоевой бронетехники.

Зенитная самоходная установка «Шилка», вооруженная 23-мм счетверенной автоматической пушкой.

Тандемные боеприпасы. Принцип действия построен на том, что при ударе вначале срабатывает передняя кумулятивная часть, а следом, с задержкой, — основной кумулятивный боеприпас, что позволяет преодолевать практически любую динамическую защиту современных танков.

Отрезок высокогорной магистрали в провинции Бадахшан, ДРА.

«Трехсотый» — традиционное для связи кодовое обозначение раненого; «двухсотый» — убитый.

Штатный 40-мм выстрел «ВОГ-25» к подствольному гранатомету «ГП-25».

РСЗО «Град» — реактивная система залпового огня, кал. 122 мм. РСЗО «Ураган» — реактивная система залпового огня, кал. 222 мм.

Угловая шлифовальная машина для резки и шлифовки металлов, бетона и камня. Термин «болгарка» произошел от первых продаваемых в СССР угловых шлифмашин болгарского производства.

«Перемешняк» — жаргонное название всех концентрационных лагерей, официально именуемых в Центрально-Украинской Республике лагерями «для перемещенных лиц».

Мини (сленг) — «FN Minimi», легкий ручной пулемет кал. 5,56 мм.

«С-300» — универсальная мобильная многоканальная зенитная ракетная система.

Имеется в виду «Renault Symbol».

Части СОМ — сводные отряды милиции. Единая централизованная структура, сформированная Ярославом Узварко взамен ряда разрозненных милицейских спецподразделений сразу после военного переворота.

Имеется в виду внедорожник семейства автомобилей «Toyota Land Cruiser».

Купленный по капризу жены Стаса перед самым началом войны кобель породы бордосский дог по кличке Бурбон.

«АПС» — автоматический пистолет Стечкина, кал. 9 мм.

«ПМ» — пистолет Макарова кал. 9 мм.

Ведущий луганский интернет-ресурс.

«Падлик-рилейшинз». Игра слов. Имеется в виду английский термин «public relations».

Камброд — сокращение от Каменный Брод, старейший городской район, где расположен Луганский ликеро-водочный завод.

Луганский квартал им. Пятидесятилетия образования СССР.

«Машик» (сленг) — студенческое наименование Луганского машиностроительного института, ставшего с «независимостью» Восточноукраинским государственным университетом.

«АКСМУ-74» — автомат Калашникова складной модифицированный укороченный, кал. 5,45 мм.

«ПВМ» — семейство российских противовертолетных мин.

Фантомас (жарг.) — истребитель «F-16».

«Куропатка» (сленг) — пилот сбитого летательного аппарата.

«МЦ-21» — ружье охотничье одноствольное самозарядное.

«Прожектор» (сленг) — противотанковая бортовая мина «ТМ-83».

«АК-47» кал. 7,62.

«Лифчик» (сленг) — карманы для автоматных магазинов, элемент разгрузочного жилета.

«Glock» — семейство популярного с обеих сторон фронта австрийского автоматического пистолета.

«Марш Сифилитиков» — презрительное наименование Гимна Польши, данное ему из-за издевательского толкования «сгнила» вместо «сгинула» в первых строках — «Jeszcze Polska nie zginetа» (еще Польша не погибла). На территориях Конфедерации термин появился с началом боевых действий.

Nie rozumiem (польск.) — не понимаю. Przepraszam (польск.) — извините.

Бздышек Всесраньский, Чмарек Пшехуйский и Дупка Рванэвьска — герои телевизионного сериала-бурлеска команды КВН «Му-Му» (Малороссийский медицинский университет), очень популярной передачи Республиканского ТВ на первом этапе войны — до уничтожения Луганского телецентра.

«ПББС» — прибор бесшумной и беспламенной стрельбы.

Лыстоноша (укр.) — почтальон.

Итум-Кала — райцентр в Чечне.

Контрабас (жарг.) — военнослужащий контрактной службы.

GROM — оперативная группа мобильного реагирования Польского контингента СОР. Элитный армейский спецназ, созданный по образцу отрядов «Дельта» США.

«Балалайка Домбровского» — одно из жаргонных названий боевой машины прикрытия танков «Лоара».

КМБ — курсы молодого бойца.

Начпо (жарг.) — начальник политотдела воинской части в Советской армии.

ТуркВО — Туркестанский военный округ.

ОЗК — общевойсковой защитный костюм.

От «бакшиш» (фарси) — подарок.

НВП — начальная военная подготовка.

Бабай, бабаи, бабайский (жарг.) — оскорбительное обозначение военнослужащего — выходца из Средней Азии. Термин происходит от «баба» (тюркск.) — старик.

«Ми-6» — тяжелый военный транспортный вертолет. Сленговое название в ОКСВА — «корова».

«Кадет» (жарг.) — бытовавшее в солдатской среде периода афганской войны презрительное наименование офицера.

«Махровые» (сленг) — т. е. «махра»; распространенное в войсках Конфедерации обозначение пехоты.

Крупнокалиберная винтовка «Falcon» кал. 12,7 мм.

Имеется в виду калибр пули.

«Головастик» — многоцелевой вертолет «Ми-8» советского производства. Сленг времен войны в Афганистане.

НУРС — неуправляемые реактивные снаряды.

«Карусель» — разновидность воздушного боя, когда вертолеты, вращаясь косым вертикальным колесом, раз за разом наносят огневые удары по наземным целям. Сленг времен войны в Афганистане.

«Винт» (сленг) — ВСС «Винторез» (винтовка снайперская специальная) кал. 9 мм.

Бугай (укр.) — бык.

УМЛ — университет марксизма-ленинизма.

Медаль «За боевые заслуги».

«Горбатый «маузер» — имеется в виду «Mauser M 1914/34» кал. 7,65 мм. Сленг времен ВОВ.

Имеется в виду внедорожник «Chevrolet Niva».

Хохлогон (жарг.) — спонтанно инициированная одним знаменитым блогером цепная реакция стихийного и массового увольнения граждан Украины на предприятиях Российской Федерации.

«Без двух лап» — т. е. без двух взяток, недобор — жаргон преферансистов.

«Стройбатиться и нычкарить» (сленг) — термины подготовки к очаговой обороне. Производное от слов «строительный батальон» и «нычка», т. е. «тайник». Здесь: строительство долговременных огневых точек; сооружение баррикад, закладка бойниц, соединение подвалов в связывающие опорные пункты подземные ходы; пробитие межэтажных перекрытий для эвакуации снайперов, гранатометчиков и расчетов «ПТУР»; создание тайников и мини-складов оружия, боеприпасов, продовольствия и т. п. подготовительные работы.

ВАУШ — высшее авиационное училище штурманов.

ДОТ — долговременная огневая точка.

Граната «Ф-1».

Салтовка — район в Харькове.

Артынджилау — названная по близлежащему населенному пункту одна из опорных точек на дороге Файзабад — Кишим, жизненной магистрали в/ч п/п 89933, дислоцировавшейся в провинции Бадахшан.

«Бур» (сленг) — английская магазинная винтовка «Lee-Enfield» кал. 7,71 мм (303).

Шмон (жарг.) — повальный обыск населенного пункта. Одна из основных методик устрашения коренного населения в годы войны в Афганистане.

НЗ — неприкосновенный запас.

ПСО — прицел снайперский оптический.

Kawiarnia (польск.) — кафе.

Dla palécych (польск.) — для курящих.>

Имеется в виду известный анекдот про «зупынку».

Piepielniczke (польск.) — пепельница.

«Кенгуренок» — «Renault Kangoo».

Автомобиль «Ford Transit».

Автомобиль «Volkswagen».

Jaki jest pana pitétro? (польск.) — Какой ваш этаж?

O’smy (польск.) — восьмой.

Prosze (польск.) — пожалуйста, прошу.

Свидомиты (жарг.) — оскорбительное наименование «свiдомiх», получившее распространение на территориях Конфедерации с началом вооруженного конфликта.

Что он говорит? (польск.)

Я не понял. Бред какой-то… (польск.)