Норман Льюис День лисицы

Глава I

Утром, когда море было еще спокойным и белесым, словно таящим жар расплавленного металла, когда большинство рыбаков уже потянулось к берегу — к жене, в постель, или в таверну, рыбак Себастьян Коста отвязал свою лодку и оттолкнулся от берега.

Коста — человек, которому не раз приходила в голову мысль о самоубийстве, — всегда рыбачил один. Наступил май — первый из трудных месяцев мертвого летнего сезона. Зимой рыбаку-одиночке еще кое-как можно прокормиться — ловить в заливчиках среди скал всякую мелочь или бить при свете факела острогой крупную рыбу, когда тихими ночами она приходит подремать на мелководье. Но летом надеяться было не на что. Летом прибрежные воды пустели. Чтобы одолеть лето, приходилось действовать сообща, разрабатывая план, как при боевом наступлении. Например, требовалось двенадцать человек, чтобы управиться с небольшим баркасом для ловли сардин. Человека три-четыре да еще лошадь с телегой были нужны, чтобы доставить на берег тяжелый невод. Даже рыбакам, которые вдвоем ловили рыбу на леску, — и тем приходилось ладить с немногими знатоками своего дела, добывавшими свежую наживку. Хорошо было бы жениться на какой-нибудь дурнушке, дочери вдовы, у которой осталась большая лодка. Или обнаружить двоюродного брата, которому недавно досталось по наследству два полных комплекта рыболовной снасти. Или хотя бы найти лодочного механика, с которым ты сидел после войны в концлагере. На худой конец, неплохо было бы просто дружить с кем-нибудь из приятелей этих людей. Но случилось так, что Коста друзей не имел. Он растерял их всех и остался в полном одиночестве.

Обстоятельства вынудили Косту ловить меру, когда все уже отказались от этого гиблого дела. Меру — великолепная, живущая в одиночку рыба, ее упругое мясо ценится на рынке очень высоко. Но меру встречалась все реже и реже, и поэтому любой искусный рыбак, чей отец когда-то вылавливал из моря этих великолепных рыб, теперь мог считать, что ему повезло, если после недели тяжких трудов вытаскивал одну рыбину средних размеров. Меру жили в гротах, среди скал, каждая в своей излюбленной расщелине, и вырастали иногда до громадных размеров, становясь с каждым годом все хитрее; самые большие и старые приобретали репутацию неуловимых, им давали ласкательные прозвища и слагали о них легенды. Неподалеку от берега имелось всегда десятка два излюбленных меру мест, до которых можно было добраться на весельной лодке, и Коста неизменно каждое утро наведывался туда; без особой надежды вытаскивал он крючок, на который насаживал наживку накануне, снова наживлял его и забрасывал в пучину, где, по-видимому, и не было признаков жизни.

Этот день ничем не отличался от предыдущих. Несколько сот взмахов поскрипывающими веслами, от которых на руках давно уже затвердели мозоли, потом пять минут передышки, пока меняешь наживку, и снова медленный, долгий путь. Эта работа не возбуждала в Косте никаких эмоций. Он привык к невзгодам, а за последние несколько лет стал равнодушен и к радостям. Даже в тех редких случаях, когда леса не поддавалась и он знал, что это сопротивляется рыба, в душу его закрадывалась горечь. «Почему это не случилось раньше?» — говорил он себе. Косте было тридцать пять лет, руки его напоминали древесные стволы, в углах выразительного рта пролегли горькие складки — следы неудавшейся жизни, — а выражение лица было как у человека, который никак не может опомниться от неприятной неожиданности. На багровокрасном лице и руках светлыми пятнами проступали островки крупных рыжих веснушек. Косте понадобилось все его упорство, чтобы стать первоклассным рыбаком, потому что он не имел к этому никакой склонности. Он ненавидел солнце, которое и сегодня, после тринадцати лет, проведенных им на море, жгло его так же немилосердно, как и в тот день, когда он впервые нехотя снес в отцовскую лодку свою снасть и начал жизнь рыбака.

За пять часов Коста прошел на веслах три мили и сменил наживку на двенадцати крючках. Он клял безоблачное небо и бронзово-мглистый горизонт, мучился от солнечных ожогов, то и дело вытирал разъедавший глаза пот и со страхом думал о будущем. Как никогда прежде, томило его предчувствие надвигающейся беды. Он чувствовал, как смыкается вокруг него кольцо людской ненависти, стремясь смять его с неумолимостью и равнодушием стихийного круговорота природы. Его покинула даже любимая с юных лет девушка, и, хотя Элена уверяла, что только бедственное положение семьи заставило ее нанести ему этот последний удар, Коста подозревал, что она просто хотела смягчить горечь разрыва. Неотвязные страхи омрачали каждое мгновение этого дня. На сердце накипало, и Коста время от времени изливал свои жалобы вслух воображаемому третьему лицу, своего рода третейскому судье, принявшему образ старого, скучающего помещика, который уже всем в жизни пресытился и поэтому мог беспристрастно разбираться в чужих бедах. «Я же ни на кого не таил злобы, — говорил Коста. — Хотел жить со всеми в мире. Почему же они так ко мне относятся? А тут еще Элена перестала писать мне. Хуже и не придумаешь… Не ожидал я от нее такого».

Третейский судья, как обычно, не мог ничего сказать ему в утешение.

Около полудня Коста поймал в заливчике небольшого осьминога. Ухватив его за щупальца, он снял осьминога с остроги и несколько раз с силой ударил о скалу; затем вывернул его, как чулок, наизнанку и извлек, подцепив указательным пальцем, студенистые внутренности. Он вытащил лодку на берег и привязал ее к причалу. Потом, закатав брюки выше колен, вошел в воду, опустил осьминога в море и снова вынул, наблюдая, как растворяется в прозрачной воде чернильное облачко. Коста взобрался на берег, увязая ногами в колючем раскаленном песке. Осьминог в его руке обмяк, но щупальца еще слегка шевелились. Бухта была до краев наполнена дрожащим, безжалостным светом; полукругом стояли жгуче-зеленые, похожие на зонтики сосны; где-то в блеклом небе каркали вороны.

Чуть повыше в отдалении стояла палатка. Соорудил ее человек, носивший имя Христос. За что бы он ни брался, его преследовали неудачи: какое-то время он прожил здесь, на берегу, продавая по субботам и воскресеньям случайным заезжим коньяк, консервированные сардины и черствый хлеб. Когда же он совсем обнищал, его в чем-то обвинили и забрали в полицию, где он вскоре и умер от побоев.

Выйдя из воды, Коста увидел возле палатки незнакомого человека и вспомнил разговоры о том, что она перешла к новому владельцу. Хозяин палатки, видимо, заметил приближавшегося Косту и осторожно двинулся из тени ему навстречу, словно паук, который желает узнать, что за добыча попалась ему в паутину. Коста с удивлением отметил, что, несмотря на заморенный вид, одет человек был в элегантный выходной костюм — его тощие загорелые руки торчали из рукавов модного полотняного пиджака. Коста подошел к незнакомцу.

— Осьминога возьмешь?

Человек скорчил гримасу, выражая отвращение. Но Коста-то знал, что такие, как он, едят все без разбора — угрей, чаек, рыбьи головы.

— Ну, говори прямо, — сказал он, — берешь или нет?

Насекомые уживались с этим человеком — по лицу и по рукам его ползали желтые песчаные муравьи. Он заговорил было, но речь его сразу же стала бессвязной, зазвучали отрывочные, ничего не значащие слова.

— Как вы, без сомнения, знаете… если позволят обстоятельства… если будет найден общий язык…

Лопотание оборвалось. Человек подтянул модные джинсы и, осторожно выставив палец, дотронулся до осьминога. Присосок сомкнулся вокруг кончика пальца, как губы младенца, берущего грудь, и в уголках рта незнакомца выступила слюна.

— Хм. Несомненно свеженький! Сколько вы за него хотите?

— Давай, что ли, выпьем.

За спиной шипело, шелестело пропитанное солью и зноем тусклое, бесцветное в полдень море. Косте еще сильнее захотелось выпить. И в то же время его пронзило тревожное чувство — словно в памяти вдруг ожил какой-то эпизод из прошлого. Он, без сомнения, уже встречался с этим человеком прежде. И говорил ему те же слова: «Давай, что ли, выпьем». Когда же человек повернулся, чтобы отнести в палатку осьминога, и Коста опять увидел его прихрамывающую походку, невероятная догадка мелькнула в мозгу.

— Васко! — закричал он. — Васко!

Человек замер и медленно повернул голову.

— Вы это ко мне?

— Васко, — сказал Коста. — Ведь ты же Васко? — И подумал: «Или это он, или я схожу с ума».

— Меня зовут Кабрера, — произнес человек. — Хуан Пруденсио Кабрера, к вашим услугам.

Коста пошел за ним. «Что ж, — подумал он, — мне и самому несладко пришлось. Может быть, так вот и сходят с ума».

— Васко, дружище, — заговорил он, — зачем ты мне-то втираешь очки?.. Будто мы с тобой не тянули одну лямку…

Обитатель палатки казался растерянным, но отвечал все так же любезно:

— Боюсь, друг мой, что я вас совсем не понимаю. Разве я с вами знаком?

— Знаком? Вот это да! Ну-ка, где мы с тобой были, скажем, зимой тридцать восьмого года?

Морщины на лице человека обозначились резче, когда он попытался изобразить улыбку, более похожую, впрочем, на страдальческую гримасу.

— Мой дорогой сеньор, я всей душой хотел бы быть вам полезен. Но беда в том, что у меня бывают провалы в памяти.

— Провалы в памяти? Ну, это уже что-то новенькое!

Коста резко придвинулся к самому лицу незнакомца, стараясь уловить в его глазах проблеск воспоминания. Напрасно! Однако человек не отвел глаз — терпеливо и покорно ждал он, пока Коста пытался восстановить в памяти прежние черты осунувшегося за пятнадцать лет лица. Последние сомнения быстро рассеивались. Припомнился голос Васко, его манера говорить, небольшой шрам над губой. Шрам! Какое еще нужно доказательство!

— Послушай, — заговорил Коста, — хочешь, я докажу тебе, что ты Васко, даже если ты сам это забыл? Почему ты хромаешь? Я тебе скажу почему — в бедро тебе угодил осколок снаряда. Спереди-то почти не видно, куда он влетел, зато сзади не хватает куска мяса величиной с мой кулак.

Коста быстро притянул человека к себе и нащупал впадину, о которой говорил. С радостным воплем бросился он Васко на шею. Испуганный муравей кинулся искать спасения в пропахших морем волосах. Лицо человека мучительно передернулось.

— Васко, дружище, сколько лет, сколько зим! Подумать только! Чем же ты занимался все это время, гордец ты эдакий?

И вдруг Коста уловил слабый тошнотворный запах. Он отпрянул.

— Не знаю, — заговорил человек. — То есть я был учителем и все такое. Да только сами понимаете… Как-никак из памяти выпала чуть ли не половина жизни. Лучшие годы…

Глаза его увлажнились, и он утер нос тыльной стороной руки.

Порывом знойного ветра всколыхнуло бумажные флажки, которыми, будто в честь свадьбы прокаженных, была разукрашена палатка.

— Но ведь ты помнишь день, когда мы оба получили по осколку — ты, так сказать, пониже спины а я вот сюда, в горло.

Коста тронул пальцем у себя на шее гладкий шрам величиной с небольшую монету Васко покачал головой.

— Нам обоим осточертели фалангисты, но, как раз когда мы хотели смыться, фронт был прорван. Уж это ты, конечно, помнишь? Послушай меня, быть не может, чтобы ты забыл того сержанта из Девятнадцатого Наваррского, который еще хотел отдать нас под трибунал?!

Напряженно подыскивая нужные слова, Васко делал руками странные движения, словно птицелов, пытающийся схватить попавшую в силки птицу.

— Поразительно, просто невероятно! Трибунал, говорите? Подумать только! Какие-то отрывочные сцены… Все спуталось… Меня смотрело несколько хороших врачей, да с деньгами, сами понимаете… Однако садитесь, пожалуйста. Наверное, с уловом надо что-то сделать?

— Вот где страху-то натерпелись, — сказал Коста. Он вдруг снова почувствовал себя мальчишкой. — Как сейчас слышу этого сержанта. «После боя обоих под трибунал!» — заорал он. Между нами говоря, свет не видывал такой сволочи. Он всех нас, мобилизованных, ненавидел. Понимал, что в их армии мы оказались не по своей воле. «А пока что, говорит, у меня для вас есть сюрпризец». Так и слышу его голос. Вот тут-то мы — ты да я — очутились в окопчике на ничейной земле, метров на пятьдесят впереди остальных, с одним покореженным пулеметом, атаки ждали с минуты на минуту! Сержант думал, что мы драпанем к красным и он пустит нам заряд в спину, чтобы не связываться с трибуналом.

— Как во сне, — сказал Васко. — Припоминаю только отдельные эпизоды… В голове какая-то каша…

Коста, удивляясь и соболезнуя, покачал головой.

— Вот беда! У нас тогда такая потеха вышла — лучше не надо!.. Он, конечно, зря надеялся, что мы удерем, — мы остались сидеть, где были. Пришли красные, и только успели мы сдаться им в плен, как наши пушки стали бить по всему фронту; один снаряд угодил прямо в окпп и прикончил всех до единого — кроме нас с тобой. Так и вышло, что после контратаки мы находились на своем посту — вокруг валялись убитые красные, а нас только слегка ранило, и мы оказались героями. По счастью, сержант наш получил пулю в лоб, а больше никто и не знал, как все было. Хочешь не хочешь, а им пришлось наградить нас обоих и дать по две нашивки. Сам генерал явился в госпиталь нацеплять нам медали. Герои, братец! Вот кем мы были. И ты, Васко, хочешь сказать, что ничего не помнишь? Забыл даже, как ходил в героях?

Владелец палатки грустно покачал головой.

— Ничего не помню и, по правде говоря, не могу себе представить, чтоб чей-то просчет мог оказаться на руку вашему покорному слуге.

Он придвинулся к Косте — они сидели на одной скамье, — и Коста снова уловил слабый тошнотворный запах смерти.

— Мне в жизни редко выпадала удача, — сказал Васко. — Чему тут удивляться? Но, строго между нами, открою вам, что дня два назад мне здорово повезло. Вот. — Он дотронулся до рукава своего пиджака и с нежностью его пощупал. — Вы, возможно, слыхали о несчастном случае, который произошел — когда же это было?.. Да, в минувший четверг… Стал забывать даже дни недели. Я говорю о перевернувшейся лодке. Обычная трагедия на море. — Он положил руку Косте на плечо и перешел на шепот. Чуть повыше его высохшего лица рекламная красотка соблазнительно протягивала бутылку: «Это вмиг вас освежит». — Одного из находившихся в лодке молодых людей прибило волной к берегу. Я нашел его в заливчике, когда он уже начал разлагаться. С полицией я все уладил, да только будь ты там герой или трус, а когда знаешь, что одежду они все равно сожгут, так и подмывает сделать им наперекор.

Васко встал.

— Ну, а теперь займемся нашим чудесным уловом. — Он вдруг замолчал и резко отвернулся, однако Коста успел заметить промелькнувшее на его лице отвращение. — Совсем ничего не помню. Что-то я хотел у вас спросить? Ах да, конечно. Что же стало с нами потом?

— Когда потом?

— Ну, мы были в госпитале. Два героя, ведь так? А потом?

Что-то в этом вопросе смутно встревожило Косту.

— Да ничего, — ответил он. — Ничего больше и не было.

— Продолжали мы с вами и дальше встречаться? — спросил Васко. — Я хочу сказать, после того как нас подлечили, мы снова были вместе?

— Нет, — ответил Коста, — не долго. Ты куда-то исчез, вроде бы числился в списках пропавших без вести…

— Ну а вы, — продолжал Васко и снова потрогал уже безжизненные присоски спрута, — скоро вам удалось вырваться?

— Вырваться? — Коста явственно увидел в глазах Васко недоброе.

— От фалангистов. Мы ведь хотели бежать при первом удобном случае, поправьте меня, если я опять путаю. Я ведь повторяю с ваших слов.

— Не знаю, как насчет тебя, — сказал Коста. — Может, тебе и удалось, а может, и нет. Что до меня, то мне подходящий случай не подвернулся.

Вопросы эти вдруг начали его злить.

— Да, впрочем, о чем тут беспокоиться? — сказал владелец палатки. — Как-никак там вы были героем, и смеяться над этим нечего.

Он ушел в свою палатку, оставив Косту в недоумении: «А может, этот сукин сын просто издевается надо мной?»

Внезапный страх стиснул ему грудь, и он подумал: «Вот так же кончу и я, если буду сидеть сложа руки».

Глава II

Приступ отчаяния, усилившегося после встречи с Васко, заставил Косту поработать в тот день больше обычного. Вместо того чтобы проверить, как всегда, все крючки и направиться к дому, он решил проплыть вдоль побережья еще одну милю до бухточки, которую называли Ловушкой Дьявола из-за окружавших ее подводных скал. Огромная глыба рухнула здесь в воду, усеяв морское дно громадными камнями, и множество гротов и расщелин служило рыбам превосходным убежищем. Предстояло обследовать немало акров этого подводного лабиринта; для этой цели у Косты имелось смотровое оконце — квадратная коробка со стеклянным дном, — через которое открывались тайны моря. Он начал грести медленно, печально, безо всякой надежды; табаня, останавливал лодку и перегибался через борт, чтобы заглянуть через свой крошечный глазок в прозрачную пучину моря.

Внизу, квадрат за квадратом, проплывали огромные нагромождения менгиров, будто обрызганные кровью бесчисленных жертвоприношений алтари, испещренные тайными знаками, облепленные моллюсками, усеянные сверху донизу проворными, цепкими обитателями моря. Яркие, хрупкие и бесполезные сокровища дразнили Косту своим видом: он знал, что стоит извлечь цветы и кораллы из воды — и они сразу завянут, поблекнут и начнут испускать зловоние. Безымянные неуловимые рыбки появлялись, как стрекозы, откуда-то из темноты, носились стайками над запятнанными пурпуром скалами и снова прятались в лиловатых ажурных водорослях. «Чудеса! А что в них проку!» — думал Коста. Ему стало грустно при мысли, что из красоты этой нельзя извлечь никакой ощутимой пользы. «Ничего съедобного, — подумал он. — Ни на что не пригодно. Надо же!»

— Конечно, дальше так продолжаться не может, — сказал он громко. — Сил моих нет. Никакой надежды. Остается только продать лодку и отправиться по окрестным фермам — может, кому нужен человек бобы пропалывать. Или построить палатку и торговать вином. Тоже выход. Палатка! О господи!

Потом он — в который уж раз — подумал: «А почему бы не убраться отсюда совсем, не уехать в Кадакес или еще куда-нибудь… Попытать счастья на ловле сардин? Вопрос в том, дойдут ли и туда слухи? Много ли пройдет времени, прежде чем кто-нибудь из тех, кто меня знает, — хотя бы муниципальный курьер — пронюхает об этом и обронит с кислым видом в каком-нибудь кабачке:

— Коста, старина Коста. Да как вам сказать! Даже и не знаю. О таких вещах не так-то легко говорить — да и не мне судить. В общем, на такую штуку не всякий из нас пошел бы… Наверное, вы меня поняли».

И достаточно. Сейчас, когда люди привыкли скрывать свои мысли и говорить намеками, уж кто-кто, а рыбаки любой намек поймут с полуслова. И мысленно Коста уже переживал все это: осторожное, с улыбочкой, предательство курьера и приговор, снова вынесенный ему без суда.

Часов около пяти вечера, когда дневной свет стал меркнуть и густой мрак теней, медленно поднимающихся с морского дна, окутал основания подводных скал, Коста увидел рыбу. Она висела, словно вмерзшая в лед; громадная, неподвижная, неправдоподобная рыба висела стоймя — как почти всегда делают меру, если что-нибудь на поверхности воды привлекает их внимание. Косте была видна только обращенная прямо к нему голова рыбы; похожие на жабо грудные плавники шевелились медленно и ритмично. И даже поглощенного своими горестями Косту поразила красота рыбы и ее уродливость: нижняя губа большого бесформенного рта, отвисшая, как у желчного старика; выпученные от любопытства глаза; живые волшебные краски, недоступные взору людей, проживших всю жизнь на суше, краски, которые не под силу воспроизвести ни одному художнику, потому что все эти оттенки пурпурного и фиолетового, рожденные живым телом рыбы, все время меняются, вспыхивают и меркнут и, лишь только она уснет, мгновенно угасают.

Когда лодка скользнула по мерцающей пелене, покрывающей ее мир, рыба чуть шевельнула плавниками и повернулась, провожая взглядом тень лодки. И внезапно Коста понял, что, только убив, приблизится он к обладанию этой красотой. Продажа рыбы будет самым обыденным делом, она доставит ему лишь незначительное удовольствие, подобное тому, какое испытают за трапезой купившие ее люди. Но, убивая, он познает истинное наслаждение, потому что акт умерщвления, требующий огромной затраты сил, таинственным образом приобщит его к ее красоте.

Почувствовав, что его сносит в сторону, Коста встревожился — надо было спугнуть меру, чтобы она спряталась и обнаружила свое убежище. Коста изо всех сил хлопнул свободной рукой по воде — любопытство рыбы мгновенно сменилось подозрительностью, она приняла горизонтальное положение, и Коста успел увидеть ее во всю величину: непомерно широкая грудь, короткое туловище, суживающееся и заканчивающееся небольшим лопатообразным хвостом. Фунтов сто будет, прикинул он. Переворачиваясь и уходя вглубь со спокойной неторопливостью подводной лодки, рыба показала тусклое золото своих боков и брюха; погружаясь, она становилась все темнее, вспыхнула багрянцем на фоне скал и снова стала темной, когда, наконец, чуть шевеля хвостом и плавниками, неспешно, как корабль в гавань, вошла в свой грот.

Коста перевел дух. Теперь он мог быть спокоен — словно отверстие грота было входом в западню. Он запомнил его местоположение среди окружающих скал, подивившись, что такая огромная рыба решила поселиться на мелководье. Потом, удобно устроившись в лодке, стал не спеша готовить снасть. Это был целый ритуал, к нему приступали, чисто вымыв руки, взяв новый крючок и лесу — этим рыбаки отдавали дань достойному противнику.

Коста был уверен, что поймает эту рыбу. Поймает ее, потому что она будет обязательно ждать его в этом гроте, а он станет приплывать сюда каждый день, соблазнять ее лакомой приманкой, и в один прекрасный день — может, завтра, может, через неделю, но никак не позже, — она выйдет из укрытия и проглотит наживку. Вот тогда-то и начнется настоящая схватка — надо будет вытащить меру на поверхность из недр ее собственного лабиринта, — а пока эта рыба в воде, у нее больше упрямой отчаянной силы, чем у осла. В море было немало здоровенных старых меру, у которых в глотке или утробе ржавели огромные крючки — из схватки с рыбаками они вышли победителями.

Закончив приготовления, Коста бросил за борт крючок с наживкой и стал следить, как уходит в глубину, теряя серебристость, сверкающая макрель. Осторожно меняя положение лодки, он провел наживку через все струи подводного течения и подвел ее к самому входу в грот. Потом в воду с плеском упал камень, вокруг которого был обмотан конец лесы, и потянул за собой пробковый поплавок. Быстро искупавшись, Коста освежился и, снова взявшись за весла, повернул к дому И вдруг он почувствовал, как в душе у него впервые за много месяцев тихонько шевельнулась надежда. Он греб сильно, ему помогал прилив и дувший в спину бриз. На горизонте вырисовывался белый изящный силуэт орабля, медленно уходившего вдаль. Прибрежные скалы пестрели дроком и соснами.

Войдя в бухту, Коста увидел иностранцев — на пляже там и сям виднелись неподвижно сидевшие под зонтами нарядные японки, и до него донеслись слова песенки, которую пели водившие хоровод школьники: «Всех хорошеньких девчонок побросали тут за борт Стефен! Стефен! Черт за спиной!»

Нос лодки врезался в гальку. Коста выпрыгнул на берег и привязал лодку. Несколько рыбаков разбирали снасти, готовясь ночью выйти в море. Коста поздоровался с тем, кто был к нему ближе других, и кто-то, приветствуя его, взмахнул рукой.

Глава III

В сверкающей солнечной панораме утра старуха Марта, мать Косты, одетая в черное, напоминала статистку, робко жмущуюся к кулисам. Она начала осторожно, шаг за шагом, спускаться в центр деревни; два вопроса заботили ее: как раздобыть провизии и топлива?

Утренний воздух звенел от ликующих звуков. В небе висел забытый осколок луны, и вокруг него с криками носились стрижи. На колокольне какой-то малый пускал в небо оглушительные ракеты, видимо желая напомнить святому, чей день сегодня праздновался, о муках, претерпеваемых современным миром. Молоденькие служанки, ненадолго вырвавшиеся из дома, ошалев, бегали по улицам, выполняя утренние поручения, и сквозь их веселые возгласы то и дело прорывался пронзительный, как крик павлина, скрежет точильного колеса. У бакалейной лавки Марте пришлось задержаться: тащившая шарманку лошадь, когда ее распрягли, вздумала поваляться на дороге, а потом встала, громко цокая подковами. Только тогда старуха вошла в лавку. Она немного волновалась.

Бакалейную лавку держала сеньорита Роса, когда-то красивая девушка, до сих пор сохранявшая в своем облике что-то юное и печальное, как увядающий на груди душистый полевой цветок. Лавочники Торре-дель-Мар составляли особую разновидность людей, резко отличавшихся от прочих обитателей деревушки. Все рыбаки были худые и лишь иногда, в пору богатой осенней путины, немного поправлялись, а потом снова тощали; лавочники же год от года все больше обрастали жиром. Но основным различием был момент психологический — отношение тех и других к деньгам. Рыбаки любили во всеуслышание обсуждать свои заработки, они останавливали друг друга на улице только затем, чтобы сообщить, во сколько — с точностью до песеты — оценили на торгах их последний улов. Всю зиму они жили в долг, если же неожиданно выпадала удача, им не терпелось поскорее спустить деньги, и они покупали в приданое дочери или сестре непрактичную дорогую мебель. «Взгляни-ка, друг! Выложил целиком недельную выручку Ни больше ни меньше. Зато такой мебели ни у кого нет. Не думай, она вовсе не из дерева. Все как есть из пластика!» — «А бар для коктейлей на кой тебе черт сдался, раз никто из молодых не пьет?» — «Этот-то? Ну, не пьют они сами — так, может, дети их будут пить. Надо шагать в ногу с веком». Лавочники были не такими. В их жизни деньги играли главенствующую роль. В тех редких случаях, когда они вообще упоминали о деньгах, они предпочитали употреблять отвлеченный термин «расходы», и им даже не могло прийти в голову посвящать посторонних в свои дела.

Когда Марта вошла в лавку, сеньорита Роса подняла глаза и устремила их мимо покупательницы в пространство, где, доступная лишь ее взору, вырисовывалась колонка четких, ясных цифр.

— Пакет древесного угля, — сказала Марта, — на этот раз я возьму немного. — Она надеялась, что небрежный тон поможет ей.

Сеньорита Роса сверилась с цифрами. Два да три — пять, да еще восемь — тринадцать. Минус четыре песеты, уплаченные в предпоследний раз. Остается девять. Минуточку, сейчас проверю по гроссбуху Совершенно точно, девять.

— Быть может, сеньора, сегодня вы сможете уплатить хоть немного в счет долга? Вы, конечно, понимаете, как трудно отпускать товар в бессрочный кредит.

Марта, вздохнув, извлекла из кармана две песеты, взяла пакет с углем и вышла. Топливом она по крайней мере была теперь обеспечена. Она опасалась, что раздобыть провизию будет гораздо труднее.

Веселая утренняя суета захватила и старуху, когда она, стараясь держаться в тени, снова неторопливо двину-, лась вниз по деревенской улице. Встречая элегантных, по-заграничному одетых иностранцев, которых с каждым днем становилось все больше, Марта тоже ощутила легкое волнение начавшегося сезона. О наступлении лета говорила и непривычного вида одежда, проветривавшаяся на крышах еще недавно заколоченных вилл богатых испанцев, на которых сверкали, подобно изумрудам, зеленые телефонные изоляторы. Марта остановилась у фонтана — перевести дух и взглянуть поближе на бродячих актеров, поставивших на пляже свой балаган. На сцене актеры казались более настоящими, чем в жизни. Беспощадное солнце спалило всю таинственность и волшебство, и глазам Марты представилось лишь несколько развинченных нелепых фигур — неряшливых женщин и женоподобных мужчин, которые переругивались между собой.

— Толку не будет, можешь мне поверить. Слишком поздно, полный провал. И вообще, моя милая, сделай одолжение — убирайся-ка ты ко всем чертям.

Марта, недоумевая, покачала головой и пошла дальше. С ней рядом остановился, фыркая, странного вида мотоцикл с высокой рамой; восседавший на нем старик был такой тощий, такой прямой и негнущийся, что, казалось, двигаясь, он должен был скрипеть всеми суставами. Старик приподнял черную шляпу, прикрепленную резинкой к лацкану его полотняного пиджака.

— Замечательное утро, мадам. Позвольте узнать, нет ли у вашего сына рыбы на продажу?

Дон Федерико Виланова имел привычку обращаться к Марте в высшей степени церемонно.

— Он сейчас в море, — ответила Марта. — Я жду его не раньше чем через час-другой. Если он что-нибудь поймает, пошлю его к вам… И между прочим, сеньор, мы решили последовать вашему совету и сдать свободную комнату.

— Рад это слышать. Постарайтесь сдать англичанину. Все они мерзавцы, но это не имеет значения — в отношении денег на них можно положиться, и в еде они неприхотливы. Обожают жареных улиток!

Дон Федерико еще раз приподнял шляпу, привел в действие свою машину и почти мгновенно стал частицей того приятного расплывчатого узора, каким представлялся Марте на расстоянии двадцати шагов весь мир.

«А теперь провизия, — подумала она. — Хоть бы разок для разнообразия покормить его, беднягу, мясом». Она подошла к лавке сеньориты Антонии, раздвинула занавеску из бус и вошла. Бусы звякнули за ее спиной, осыпав пятнами света и тени сеньориту, которая сидела за прилавком, возвышавшимся у задней стенки, подобно алтарю, и трех, одетых в черное, покупательниц, с покорным видом стоявших внизу, словно внимая проповеди.

Сеньорита так и не нашла себе жениха, который мог бы внести в семейный капитал долю, равную ее громадному вкладу — мясной лавке. Антония была полнотелая, улыбающаяся девица с ярким румянцем, пышным бюстом и больными венами. За ее спиной как решающее доказательство того, что лето действительно наступило — в зимние месяцы мясо в Торре-дель-Мар не привозили, — висела на ввинченном в потолок крюке громадная бычья туша. Поскольку рыбакам мясо было не по карману и они покупали его, лишь когда доктор прописывал больному ребенку мясной бульон, тушу завезли с расчетом только на приезжих, но и местному населению могла перепасть требушина и другие части, которые не покупал ресторан при гостинице.

Сеньорита Антония, держа в руке большой нож и слегка покачиваясь на больных ногах, с ласковой улыбкой смотрела сверху вниз на Марту, не отрывавшую глаз от великолепной туши — алой, местами коричневатой и светло-желтой.

— А чего отпустить вам, сеньора Марта?

— Я бы хотела купить немного потрохов.

— К сожалению, вот все, что осталось.

Сеньорита показала ножом на расставленные тарелки, и, казалось, румянец на ее щеках вспыхнул еще ярче. С трудом дотянувшись до прилавка, Марта увидела куриные и утиные лапки и головы, сгустки крови и крохотные кучки потрохов, покрытых запекшейся кровью и перепутавшихся с кишками.

— Я думаю, мясо слишком тяжело для желудка, — сказала одна из покупательниц, неодобрительно взглянув на бычью тушу. При появлении Марты три старые карги, казалось, теснее придвинулись друг к другу.

— А легких тоже нет? — осведомилась Марта.

Сеньорита покачала головой.

— Боюсь, что все забрал ресторан. К тому же, сами понимаете, я должна думать о своих постоянных покупателях… Возьмите, дорогая, гусиные потроха… Суп наверняка получится хороший.

— На худой конец, у вас ведь всегда есть рыба, которую наловит сын, — сказала другая покупательница. И три старухи, сплоченные злобной радостью, сдвинулись еще теснее — словно читали по одному молитвеннику.

— Слыхала я, что нынче с уловом плоховато, — сказала карга, стоявшая посредине.

Марта пронзила ее взглядом.

— Если рыбы нет, откуда же ее наловишь, как вы думаете?

Сеньорита Антония ловко отрубила ножом два утиных клюва и тоже вступила в разговор:

— Бедняга, в последнее время ему уж совсем не везет. Ну не грустно ли получилось с Эленой? Наверное, для него это такой удар…

Марта не осталась в долгу.

— Что ж, рано или поздно всем нам приходится огорчаться из-за женитьбы.

Улыбка померкла на лице сеньориты, но сразу же появилась снова. Она поудобнее расположила свой громадный бюст среди лежавших на прилавке отборных кусков говядины.

— Не понимаю ее мать. Позволить девчонке уехать одной! — Сеньорита больше не обращалась к Марте.

— Да еще в Барселону! — елейным тоном подхватила одна из покупательниц. — В такое место…

— Вот именно!

— Но, с другой стороны, удивляться не приходится…

— … при том, как обстоят дела.

Марта думала о другом, ее заботила еда. Она уже смирилась с мыслью, что говяжих потрохов нет, и решила взять то, что имелось. Только вот что — головы с лапками, гусиные потроха или цыплячьи внутренности? Ну да ничего, выручат лук и помидоры, купленные за полпесеты: не сняв крышку, и не угадаешь, из чего сварен суп.

Бусы звякнули снова, и сеньорита встала, чтобы обслужить новую покупательницу.

— Порцию гусиных потрохов, дорогая? Правильно, две песеты. Сегодня они очень хороши — алые, как рубин.

Три старухи покончили с покупками и вышли из лавки, а вновь вошедшая обратилась к Марте:

— Я слыхала, дорогая, что вы сдаете комнату?

Марта от неожиданности вздрогнула.

— Комнату? Да как же! Вообще-то мы об этом только подумываем.

Она никак не могла решиться. Чтобы отыграться, она хотела истратить деньги с наибольшей пользой. Если б не было никакого выбора! Рука ее нерешительно потянулась к одной из тарелок. За несколько минут их стало вдвое меньше. Вошли еще две покупательницы. Кто-то произнес у нее над ухом:

— Но, конечно, не иностранцу? Люди болтают…

На одно роковое мгновение глаза Марты оторвались от прилавка.

— А если и иностранцу, что тут плохого?

— Плохого? А вы слыхали, что случилось у Кармен? Они сняли со стены картину с изображением распятого Спасителя.

— Женщины приводят к себе мужчин.

— Официантов из отеля и даже истопников.

— Ходят по дому нагишом.

— У них у всех дурные болезни.

— Матрацы после них нужно сразу выбрасывать.

Марта спохватилась слишком поздно: если я провороню, опять придется готовить рыбу. Она протолкалась к прилавку, и в этот момент у нее из-под носа выхватили последнюю тарелку. Пунцовая физиономия лавочницы расплылась в улыбке.

— Вы хотели что-то купить, дорогая? Что же вы не сказали? Я бы отставила в сторонку.

Марта направилась к берегу. Ничего не поделаешь. Сегодня им снова придется есть рыбу, зато уж завтра она встанет пораньше, и суп у них, во всяком случае, будет. При мысли о курином бульоне, к которому прежде она была равнодушна, но который теперь был недоступен, у нее потекли слюнки. Завтра у них во что бы то ни стало будет суп с картошкой.

Лодки, которые вернулись последними, были привязаны у берега, и рыбаки сортировали улов для продажи. Поступавшая в продажу рыба делилась на две категории — белую и голубую. Белая рыба, например кефаль, была лучшим, что могло дать море. Она славилась не только тонким вкусом — было в этой рыбе что-то таинственно прекрасное, когда она засыпала в лодке и пунцовые пятна, просвечивая сквозь чешую, вспыхивали и гасли на ее теле. Кефаль рыбаки бережно сортировали и укладывали в ящики. Рыбу голубую, к которой относились также макрель и золотистые лини, сваливали в корзину и продавали не торгуясь. Арану, вообще-то рыбу белую, но безвкусную и имевшую ядовитый спинной плавник, оставляли валяться на дне лодки. Скатов и морских собак, считавшихся вовсе несъедобными, выбрасывали обратно в море, и их мерцающие отражения серебрились на отмелях вокруг лодок.

Когда Марта добралась до берега, там уже собралось несколько старух. Все они были, как и Марта, вдовами и пришли за так называемой вдовьей пенсией. Многие из них стеснялись и хотя от лодок не отходили, делали вид, что просто моют в воде ноги или рассматривают разложенные для просушки сети. Рассортировав улов, рыбаки отправлялись на рыёный рынок, унося с собой ящики и корзины, и тогда старухи свободно могли подходить к лодкам и брать себе рыбу, негодную для продажи, например нарочно оставленных для них в лодках аран. Марта пришла, когда рыбаки уже заканчивали свою работу, а бедные вдовы мало-помалу приближались к лодкам, где их ждали россыпи невесть каких богатств.

Марта лишь совсем недавно заставила себя приходить за вдовьей пенсией, и ей все еще было неловко и стыдно. Она ни за что не хотела утратить чувство собственного достоинства. Марта предпочла бы подойти последней и с безразличным видом взять, что останется. Но она прекрасно понимала, что может при этом уйти с пустыми руками. Не зная, на что решиться, она медлила в отдалении, рискуя опоздать, как вдруг заметила, что к ней направился с ящиком в руках один из рыбаков. Марта слишком поздно узнала в нем Селестино, пожилого рыбака, который еще мальчишкой рыбачил вместе с ее мужем. Ей было стыдно, что он увидел ее здесь, но она была слишком слаба и медлительна, чтобы уклониться от встречи. Она стояла, как никогда остро ощущая свою старческую немощность, и мягкий песок засасывал ее ноги.

Подойдя к ней, Селестино остановился и поставил ящик. Марта посмотрела на плотные ряды кефали, словно обрызганные пурпурными пятнами предсмертной агонии.

— Бери, мать, — сказал, улыбаясь, Селестино, — возьми несколько штук, не стесняйся.

Марта почувствовала, что краснеет, и обрадовалась, что густая сеть морщин скроет от посторонних глаз краску стыда. Надо же! Вообразил, будто мы уж совсем обнищали. Она покачала головой.

— У нас хватает своей. Но все равно спасибо тебе.

Селестино поднял ящик и ушел, не сказав ни слова.

Она разгневанно смотрела ему вслед. Подумать только, ведь мой-то муж и научил его рыбачить! Но теперь ее заботило другое — остальные рыбаки тоже уже уходили, старухи приблизились к лодкам, а она не могла двинуться с места — ведь Селестино еще не скрылся из виду. Марта упрямо ждала, пока черный мужской силуэт не растворился в белой пелене, отгораживавшей ее мирок. После этого она немного еще подождала, сердито соображая: хоть я его больше и не вижу, он своими молодыми глазами еще может видеть меня.

Когда Марта подошла к лодке, в ней остались только две маленькие араны. Она подобрала их и положила в передник. Спасибо и за это.

Глава IV

Дом, в котором они жили, строил человек, почтительно хранивший в подсознании память о пещерах предков. В доме отсутствовали прямые линии, все углы были срезаны и закруглены; комнаты имели уютные округлые своды, и невозможно было определить, где же стены переходят в потолки, а комнаты — в коридоры. Несколько узких окон, несомненно нехотя, пробили уже после завершения постройки. Долетавшие изредка с улицы звуки, словно плоды инжира, падали через высокий забор в тишину дворика, которую нарушали лишь негромкие домашние шумы.

Марта хлопотала около печурки в углу двора, а сидевший поблизости на ящике Коста собирался с духом, чтобы обсудить с матерью очень важный для него вопрос. Он уже дважды делал глубокий вдох, собираясь заговорить, но оба раза слова замирали на губах, и продолжалось неловкое молчание.

Старуха взяла две маленькие араны, вырезала из них ядовитые спинные плавники, быстро почистила и бросила рыбок в кастрюлю с кипящей водой. До Косты сразу же донесся резкий, отбивающий аппетит запах стряпни. Спавший на ограде худющий длинноногий кот проснулся и зевнул. Коста почувствовал легкую тошноту. Арану ели только рыбаки и, что не могли съесть сами, выбрасывали в море. Даже сваренная через десять минут после поимки арана уже отдавала тухлятиной. «Завтра я, может быть, поймаю меру, — подумал Коста, — но мы все равно будем есть арану». На рынке меру ценилась дороже всякой другой рыбы. Есть такую рыбу рыбаки считали святотатством, и многие из них даже не знали, какова она на вкус.

— Садись, — сказала мать. — Сейчас все будет готово. — Она бросила в кастрюлю коренья.

— Мне что-то не хочется есть, — сказал Коста. Он знал, что не проглотит куска, пока не облегчит душу. Снова сделав глубокий вдох, он сказал неестественно ровным голосом: — Тебе никогда не приходило в голову, что хорошо бы отсюда уехать?

Старуха выпрямилась, чтоб увидеть лицо сына.

— Пришло время посмотреть правде в глаза, — торопливо продолжал он. — Взять хотя бы то, что здесь уже всю рыбу выловили. Я бы больше заработал, починяя на берегу сети вместе со старухами. Вот, в общем, все, что я хотел тебе сказать.

Он ждал, волнуясь, ответа на свои слова, но мать молчала. Ей было уже семьдесят пять, за последние двадцать лет она с каждым годом становилась все меньше, так что теперь казалась чуть побольше куклы, неизменно одетой в шуршащее, черное как вороново крыло платье. Годы стерли черты ее лица тысячью нанесенных крест-накрест ударов.

— Дело в том, — заговорил он вдруг поспешно, — что я подумываю, не перебраться ли мне в Кадакес или Пуэрто и не заняться ли ловлей сардин. Рыбацким артелям там не хватает рабочих рук. Так мне по крайней мере говорили.

— Что ж тебя держит, сынок?

— Ну, тебе, конечно, тоже придется перебраться туда. Я хочу сказать, мы переедем вместе, а здесь надо со всем разделаться.

— Ты хочешь сказать — надо продать дом?

— Да, пожалуй, придется. Нам понадобятся деньги.

— Продать дом чужим людям?

Коста пожал плечами и горько усмехнулся.

— Воспоминаниями сыт не будешь. По-моему, дом — это просто место, где люди спят, это удобство. Нельзя же, чтобы он связывал человека по рукам и ногам.

«Удобство», — подумала она. Для него дом и не был ничем большим. Но для нее дом был храмом Минувшего, служительницей которого она, сама того не ведая, стала. Ее связывала с этим домом, с этим местом не память о счастливых событиях — их было мало, — а мрачные воспоминания о всех пережитых тут трагедиях: о двух революциях, когда сжигали церкви, а потом жестоко за это расплачивались; о страшной эпидемии и о страшном шторме в начале 20-х годов, после которого вся деревня несколько лет носила траур; об убитых в гражданскую войну трех сыновьях и об умершем вскоре муже; о воздушных налетах итальянцев и о бедах, выпавших на долю единственного уцелевшего сына. В сущности, она жила только этим. Пролитые слезы привязывали ее к дому и к Торре-дель-Мар; горе, которое удавалось преодолеть, всякий раз вливало в стареющее тело каплю внутренней силы. И она жила в своем беленьком, чистом, похожем на пещеру доме, где каждая вещь после смерти мужа стала для нее священной, не поддаваясь невзгодам, безропотная, хрупкая и несгибаемая.

— Выходит, ты пал духом? Говоря по правде, я думала, что ты крепче.

Он не мог разглядеть выражения лица матери, потому что только большая радость или большое горе пробивались изредка сквозь густую сеть морщин, покрывавших ее лицо, но в старческом голосе звучали горечь, жалость и презрение.

— А что мне остается?

— Ты все время вел себя как дурак. Не отступай перед ними, сынок. Пусть знают, что совесть твоя чиста. Бегством ты никому ничего не докажешь. Стисни зубы, держись уверенно, и в конце концов они поймут.

— А чем мы будем кормиться?

— Да ведь как-то мы всегда справлялись, — сказала она, — На худой конец, в желудях недостатка никогда нет.

И так она отвечала всегда. Держись! Не падай духом! Затяни потуже ремень! И в конце концов все обойдется.

Только обойдется ли? Понимала ли она всю глубину окружавшей его скрытой враждебности?

Он задумался, вспоминая, как все было. В памяти всплыли первые недели после возвращения в деревню, когда он еще носил военную форму, которую потом, раздобыв штатскую одежду, сжег: сначала гимнастерку, а после и брюки. События развертывались постепенно, словно искусно разработанная кем-то кампания; но только он-то знал, что все произошло само собой.

Прежде всего было зловещее нежелание о чем-либо его просить. Они не могли открыто проявлять враждебность к тому, кто оказался в рядах победителей, — полиция знала, как в таких случаях действовать, — но и обращаться к нему их никто не мог заставить.

— Когда тебе, Пако, понадобится лодка, бери мою. Бери безо всяких, ты знаешь, где она привязана.

— Спасибо, спасибо тебе. — (С улыбкой, всегда с улыбкой.)

Он должен был тогда же понять, что он осужден. Тогда же догадаться, что ему вынесен приговор — ведь даже самые бедные рыбаки ничего у него не просили, и вдовы вопреки обычаю не брали из его улова ни пригоршни рыбы, и деревенский нищий не подходил к нему с протянутой рукой.

И всегда эта убийственная вежливость. В его присутствии — как при священнике — не богохульствовали, потому что богохульствовать можно только среди своих: вместе согрешив, люди становятся ближе друг другу.

А потом, как-то сразу, на всех баркасах для ловли сардин подобрались полные команды. Для него не нашлось даже места моториста или фонарщика, хотя за это причиталась только половинная доля улова. Даже молодые парни, которые стали взрослыми уже после войны и не имели понятия, в чем тут дело, не хотели брать Косту в долю. Так или эдак, а он неудачник, и они не хотели рисковать.

— День добрый, Себастьян. Вроде западный задувает?

Ему не смотрели в глаза, не подшучивали над ним, не подталкивали локтем. С ним всегда были очень вежливы.

А потом настал роковой день отъезда Элены.

Женщины Торре-дель-Мар были согласны ждать своих суженых по десять лет, пока те медленно, с трудом, по грошу копили деньги, чтобы наконец купить непременный мебельный гарнитур и прилично обставить одну-единственную комнату.

Срок этот уже истек, потому что Коста объяснился с Эленой, когда ей было всего шестнадцать. Головка Элены напоминала эскиз головки замечательной красавицы, сделанный рукой большого мастера, который поручил выполнить несущественные детали своему талантливому ученику; но когда дошла очередь до громадных, скорбных глаз, художник снова сам взялся за кисть и явил все совершенство, всю страстность и неповторимую проникновенность своего мастерства. Элена была тоненькая, нежная, преданная, и Коста, привыкший принимать ее любовь с опасным благодушием, перенес в один из февральских дней страшное потрясение.

Обычно, встречаясь на людях, влюбленные затевали для отвода глаз шумные игры и возню. В тот раз Элена вместе с другими девушками стирала на реке белье, и, когда Коста не спеша прошелся по берегу и обрызгал ее, бросив в воду большой камень. Элена вскочила и, притворяясь рассерженной, кинулась за ним, вытирая о подол руки.

— Сегодня надо встретиться. В обычное время, где всегда.

Встречались всегда на кладбище. Здесь между влюбленными улаживались размолвки, тут же, под покровом темноты, среди могил предавались любви те, кто не видел проку в ожидании. Встречаясь в сумерках на дороге, ведущей к кладбищу, люди не узнавали друг друга — мужчины низко надвигали на глаза шляпы, женщины прикрывали лица носовыми платками. Не было секретом, что все занимались тут одним и тем же.

— Я хотела написать тебе, — сказала Элена, — да не знала как. Сердце прямо разрывается. Конечно, я понимаю, тут не твоя вина, но у меня ведь на руках старики.

— Погоди, я что-то тебя не понимаю — У Косты перехватило дыхание. С раннего утра его томило предчувствие надвигающейся беды.

— Отец долго не протянет, — продолжала Элена. — Ты ведь знаешь, что сказал доктор про его грудь. Подумай сам, что тогда будет с мамой⁹ Да и со мной тоже.

— Мы о ней позаботимся. Пускай живет с нами.

Элена невесело рассмеялась, потом ласково взяла его за локоть.

— Послушай, Себастьян, мы с тобой никогда не говорили о деньгах, правда? Все эти годы я ни разу об этом не заикнулась. Но не сомневайся, я знаю, в каком ты положении. На прошлой неделе доктор сказал отцу, что он больше не сможет рыбачить. Как же нам быть? Я говорю о себе и о маме. Можешь ты мне ответить?

Нет, ответить ей вразумительно он не мог Коста выдавил из себя несколько бессвязных слов, сам понимая всю их никчемность. Элена тихонько плакала.

— Я должна что-то делать. Тянуть дольше нельзя.

— А что же ты можешь сделать? Не хотелось бы мне, чтобы ты пошла служить в гостиницу.

— В гостиницу? Не беспокойся, я уже туда ходила, гам устроиться нельзя. Знаешь, чем откладывать, лучше уж я скажу тебе все сейчас. Ты уж прости, но я уезжаю работать в Барселону.

— Куда? — произнес он. — В Барселону? Но это невозможно. Ты… и в Барселону? Никогда я на это не соглашусь. Подумать только! В Барселону — не нашла другого места.

— Обо всем уже договорено. Я нанялась в хорошую семью. Насчет этого все в порядке, только с тобой мы не сможем часто видеться. Не сердись, — продолжала она, — мне тяжело, когда ты сердишься. Я так долго ломала себе голову. Ведь надо что-то делать.

— Тебе, наверное, не нравится, что тут у нас слишком тихо, — сказал он с горечью. — В Барселоне, говорят, жить куда приятнее. Будешь там в кино бегать.

Сейчас ему больше всего хотелось причинить ей боль, хотя изо всех людей — за исключением матери — она одна не отвернулась от него, потому что ее как женщину, кроме любви, по-настоящему ничто не волновало и она — как способны лишь женщины — умела видеть сквозь маску, которую судьба вынуждает носить человека. Но Элена понимала, что другого он и не мог сказать.

— Если б только ты хотел понять, — заговорила она, — это же выход для нас обоих. Единственный выход. Мы можем уехать вместе. В Барселоне никому до нас не будет дела. Я бы нашла себе работу в гостинице, а ты бы поступил на фабрику И зачем нам собственная мебель⁹ Мы могли бы пожениться и снять комнату, как делают все в Барселоне. Почему бы и матери твоей не поехать с нами?

Но мать Косты в ответ на предложение сына лишь покачала головой.

— Не хочу стоять у тебя на дороге, сынок. Только обо мне ты не беспокойся. Бывает в жизни, что чего-то не можешь сделать, и все тут. В мои годы, во всяком случае.

Он и не ждал иного ответа.

На следующий день Коста снес железный сундучок с пожитками Элены на маленькую площадь, откуда в полдень отправлялся автобус в Барселону. Он подарил ей японский веер и флакон лавандовой воды. Думая, что автобус вот-вот тронется, они дважды сказали друг другу «до свидания» и пожали руки, а потом в растерянности стояли, не зная, что сказать еще, и лишь изредка встречались глазами и натянуто улыбались, как бывает, когда расставаться мучительно больно.

Пришел и кое-кто из соседей.

— Ну, прощай, Элена. Не плохо прокатиться, а? Смотри уж, держись там, девушка! Это ведь тебе не что-нибудь, а Барселона! Ха-ха!

— Ну мог ли он ожидать, что она… — услышал Коста чьи-то слова.

Глава V

Когда предстояло что-нибудь обсудить, члены братства рыбаков Торре-дель-Мар собирались в задней комнате кафе «Двадцатый век». Хотя предполагалось, что братство это занимается главным образом такими делами, как организация ежегодного паломничества к мощам святого Бенедикта, собрания его проходили при закрытых дверях, и даже высохший хмурый официант, прежде чем войти, должен был постучаться и терпеливо ждать разрешения переступить порог. Скромные, иссушенные тяжелым трудом люди, носившие имена всех двенадцати апостолов, с неловким видом сидевшие сейчас вокруг стола в строгих праздничных костюмах, составляли негласный кабинет, вершивший делами деревни; они были честью ее и совестью. Высказывались медленно и немногословно, они принимали решения по жизненно важным для общины вопросам, предоставляя мэру и его подчиненным взимать налоги и заниматься починкой дорог.

Среди собравшихся только председатель братства, Франсиско, выделялся своей внешностью. Благодаря некоторым своим качествам, высоко ценимым сдержанными, неприхотливыми рыбаками, он пользовался почти неограниченной властью. Суровый и сдержанный, Франсиско, вполне естественно, стал вожаком людей, которые гордились тем, что даже самые скромные удовольствия себе позволяли нечасто. Франсиско работал больше всех, ел меньше других, вина не пил, жертвовал больше остальных на нужды братства и в конце войны дольше других просидел в концентрационном лагере. У Франсиско была большая семья, жившая в достатке, а его холодная, демоническая красота не раз тревожила восторженные сердца дам, приезжавших летом с севера в Торре-дель-Мар.

На сей раз собрались якобы для того, чтобы организовать сбор средств для одного из жителей деревни, которому надо было сделать в Барселоне дорогостоящую операцию. Вопрос решили быстро — кто бросил два-три слова, кто просто кивнул, а затем Франсиско сказал:

— Да, кстати, хочу сообщить вам о том, что я намерен предпринять на будущей неделе.

Кое-кто из рыбаков одобрительно кашлянул.

— Я хочу предложить Косте работать на моей лодке. Есть возражения? Если кто не согласен, сейчас самое время сказать об этом.

Франсиско обвел молчащих рыбаков строгим взглядом.

— Ну, раз так, будем считать, что никто не против. Ты хотел что-то сказать, Симон?.. Прости, если перебил тебя.

Висевшее на стене кривое зеркало образовало словно ореол вокруг изможденного, страдальческого лица Симона; он облизнул губы и сказал:

— Твоя лодка — не моя.

— Но ты на ней работаешь, и, значит, тебя это прямо касается. Поскольку Педро выбывает, Коста будет получать двенадцатую часть улова.

— Ты хозяин, — сказал Симон.

— И вот еще что. Когда Коста придет, каждый член артели пожмет ему руку.

— Может, еще преподнести ему какой-нибудь подарочек? — спросил Симон. — Скажем, пяток яиц или еще что-нибудь?

Франсиско нахмурился.

— Хочу с самого начала предупредить всех, что я не потерплю вражды в моей команде. Обойдемся без ссор.

Рыбак, которого душил, по-видимому, тесный ворот рубашки, сказал:

— Своей собственностью ты, Франсиско, можешь распоряжаться как хочешь. Почему бы и нет? Мы — люди свободные. Не понимаю только, зачем тебе понадобилось обсуждать этот вопрос здесь.

Он быстро обвел взглядом присутствующих и криво улыбнулся, ища одобрения.

Заговорил ФранСиско:

— Одна из целей нашего братства — по мере возможности восстанавливать справедливость. Коста наказан всеми нами — нечего закрывать на это глаза. Только, по-моему, всякая вина заслуживает определенного наказания. И раз человек это наказание отбыл, он свободен. Не забывайте, что, когда разразилась война, из нашей деревни не один Коста оказался на территории, занятой фашистами.

— Не один, — подтвердил кто-то, — но награды-то удостоился только он один.

— Видно, ему это пришлось по вкусу, — заметил тот, кому давил воротник. Симон же спросил:

— А как насчет того, будто он в одиночку захватил нашу позицию? Все об этом болтают.

— Он всегда это отрицал, так почему же я должен верить другим, а не ему?

— За что же он тогда получил свою медяшку?

— Да что ж тут особенного? Крест за военные заслуги второй степени. Фашисты выдавали их вместе с пайком. Гораздо важнее, что, вернувшись, Коста ни разу не пошел против нас, а это известно каждому. Судите людей по их делам, говорю я.

Гул неодобрения замер, но Симон продолжал:

— Если он будет с нами рыбачить, значит, он получит право быть избранным в члены нашего братства. А раз так, может, мы подождем с решением до следующего собрания и еще обсудим это дело между собой?

— Прекрасно, — сказал Франсиско.

— Это тоже надо учитывать. Но если остальные согласятся, я не буду против.

— Хорошо, — сказал Франсиско, — а теперь можно приступить и к делам более важным.

Раздался осторожный стук, и в комнату вошел старый официант с подносом в руках. Франсиско взял стакан воды и подождал, пока старик не вышел.

— То, что я сейчас скажу, должно остаться, как всегда, в тайне — и от жен тоже. Понятно?

Симон бесшумно встал и затворил окно. Другой рыбак открыл дверь и выглянул в кафе, где единственный посетитель — разорившийся помещик в трауре — раскладывал пасьянс да стоя дремал, прислонившись к кассе, старый официант. Рыбак тихо притворил дверь и кивнул Франсиско, и тогда Франсиско сказал:

— Вопрос в том, что нам делать с новым лейтенантом полиции.

Глава VI

Служебное усердие лейтенанта Кальеса, который требовал безоговорочного соблюдения самых пустячных запретов, доводило до белого каления жителей деревни, а его отказ — неслыханное дело! — брать взятки приводил в бешенство процветающих барселонских спекулянтов, понаехавших на лето в Торре-дель-Мар. Лейтенант отличился по службе, разгромив гнездо контрабандистов в одном из небольших портовых городков, где он беспощадно провел карательную кампанию, прибегнув к методам весьма сомнительным; после этого его для той же цели направили в Торре-дель-Мар. Не будь Кальес полицейским, он посвятил бы себя служению святой церкви; он и теперь редкие свободные минуты проводил за чтением священных книг, испытывая при этом ни с чем не сравнимое наслаждение.

В этот день Кальеса привел в замешательство неожиданный приезд полковника — его непосредственного начальника. Человек этот оставался для него загадкой.

Они сидели лицом к лицу на жестких стульях; лейтенант держался подчеркнуто прямо и был весь внимание, полковник же мог позволить себе более свободную позу. Он расположился так, чтобы иметь возможность обозревать через окно окрестности: береговые укрепления, коричневые прямоугольники рыбацких сетей на пляже и большую часть бухты с едва прикрытым водой рифом. «Словно изъян в изумруде, — подумал полковник. — Впрочем, разве в изумрудах бывают изъяны? Тогда, скажем, как в горном хрустале». Он был человеком утонченным и в кругу близких друзей-аристократов весьма неодобрительно отзывался о своей профессии. Последние два года он сочинял бесконечно длинную эклогу, которая все еще была далека от завершения.

Полковник перевел взгляд на лейтенанта — тот сидел как истукан, угрюмый, чрезмерно почтительный, и что-то аскетическое проглядывало в его розовом после бритья лице. В комнате имелся лишь сосновый стол, два жестких стула, аляповатая картинка религиозного содержания и по-солдатски заправленная койка. Сильно пахло дезинфицирующим средством зотал.

— Как вы устроились в этом уютном уголке? — спросил полковник. — Надеюсь, хорошо?

До чего же скучно выдерживать нужный тон: ни на минуту нельзя забывать, что ты — начальство. Полковник позволил себе еще раз посмотреть в окно.

— Идиллия, — произнес он. Близорукие глаза его от умиления увлажнились. — Как я вам завидую!

— Прошу прощения, сеньор? — Покорно, хотя и с явным отвращением лейтенант проследил за взглядом полковника.

— Я говорю о восхитительном виде, который открывается из вашего окна, — сказал полковник. Он изучал своего подчиненного: недалекий, ограниченный, плохо разбирающийся в людях, достаточно честный — это безусловно, — фанатичный даже. В полиции, где такие люди нужны, их слишком мало, а в целом для блага человечества, увы, слишком много. — Довольны вы тем, как идут у вас дела?

— Я никогда не осмелюсь сказать, сеньор, что я вполне доволен. Я подготовил рапорт о состоянии дел, может быть, вы пожелаете взглянуть? — Кальес поспешно выдвинул ящик стола и извлек из него папку.

— Не беспокойтесь, рапорт пока что оставим, — сказал полковник. — Изложите мне в общих чертах самое главное. Времени остается мало, а до отъезда мне бы хотелось взглянуть на деревню.

— Вообще-то все более или менее благополучно. Единственное серьезное дело связано с тайным складом контрабанды, обнаруженным еще в прошлом году.

— Я что-то припоминаю, — сказал полковник, с трудом заставляя себя сосредоточиться. — Может быть, вы мне напомните. — «Господи, — подумал он, — какие же все это пустяки по сравнению с вечностью!»

Монотонно, казенным языком лейтенант стал привычно докладывать:

— Шестнадцатого сентября, около четырех часов пополудни, одна молодая леди иностранного происхождения, заявившая, что она занята поисками редких морских животных, вошла в пещеру неподалеку от Кала-Бланки. В дальнем углу пещеры она обнаружила несколько ящиков, один из которых был вскрыт. Она поинтересовалась, что в нем, и нашла противозачаточные средства.

— В самом деле? — воскликнул полковник, стараясь подавить улыбку.

— К сожалению, я не видел полного списка всех обнаруженных предметов, сеньор. Кроме того, в ящиках оказалось свыше пяти миллионов сигарет и различные медикаменты.

— Это дает представление о национальном характере, — сказал полковник.

— Прошу прощения, сеньор?

— Я говорю, это точно указывает, в чем мы как народ нуждаемся больше всего.

Кальес снова уставился в пространство.

— В результате проведенного расследования четырнадцать человек предстало перед судом, все местные жители…

— Этим тут, вероятно, никогда не перестанут заниматься, — заметил полковник.

— …и каждый был приговорен к тюремному заключению сроком на один месяц.

— Я бы сказал, они легко отделались.

— Среди приговоренных был некий Эуладио Кастаньяс, который, выйдя из тюрьмы, публично похвалялся, что отдохнул на славу и, поскольку «компания» платила ему за каждый проведенный в тюрьме день четыреста песет, жаловаться ему не на что.

— Все это крайне прискорбно, — сказал полковник. — И я бы сказал — обескураживает. Возникает вопрос: откуда берутся у них такие средства?

Он достал пачку американских сигарет и хотел угостить лейтенанта, но вовремя спохватился и сунул пачку ооратно в карман.

— Но мы, сеньор, на этом не успокоились, — продолжал лейтенант. — Расследование велось несколько месяцев, и в результате накопилось много новых сведений, которые и легли в основу моего рапорта. Выяснилось, например, что человек, который выплачивал деньги попавшим в тюрьму контрабандистам — то есть, по существу, местный агент этой компании, — не кто иной, как наш новый мэр.

— Не может быть! — сказал полковник, пытаясь придать своему добродушному лицу подобающее случаю изумленно-суровое выражение.

— Мы обнаружили, что контрабандный груз прибыл из Танжера через Мальорку на пароходе «Эль-Казба» и что главой компании является…

Полковник поднял руку.

— Я знаю, что вы намерены сказать, и предпочитаю, чтобы вы этого не говорили. — Он внимательно посмотрел на Кальеса. — Я понимаю, лейтенант, вы шокированы, но должен напомнить вам, что основная ваша обязанность — предупреждать нарушения закона; что же касается расследований, то тут ваши права весьма ограничены.

Подобные речи полковнику приходилось произносить уже не раз, и, как всегда, проникаясь сознанием собственной значимости, он заговорил звучно и раскатисто:

— Остерегайтесь, лейтенант, проявлять чрезмерное рвение и не забывайте, что здесь, в Испании, мы воздвигаем храм правосудия постепенно и терпеливо, используя для его постройки все имеющиеся у нас материалы. Добротного материала у нас порой не хватает Знай мы слишком много, каждый из нас впал бы в отчаяние. Так будем же по мере сил делать то, что нам надлежит, и предоставим остальным — особенно тем, кто поставлен над нами, — исполнять их долг Вам понятен ход моих рассуждений?

— Вполне, сеньор.

— Прекрасно. Мы оба, лейтенант, винтики в весьма расшатанном механизме. Но это лучшее, что имеется сейчас у нас в стране, поэтому будем довольствоваться сознанием, что сами мы — хорошие, надежные винтики, и согласимся, что не стоит считать себя умней других и выбрасывать подряд все неисправные части.

Полковник вспомнил еще об одном неприятном деле, которым предстояло заняться.

— А что там с этим Вилановой? Насколько я могу судить, он всего-навсего один из старых махровых монархистов, не более.

— Он, сеньор, оказывает на окружающих самое вредное влияние. В частности, публичные высказывания Вилановы справедливо расцениваются как антиправительственные, но, поскольку он тут самый крупный землевладелец, я решил без ваших указаний никаких шагов не предпринимать.

Полковник взял из рук Кальеса бумагу.

— Да, род старинный. Наверняка имеет много друзей в верхах. Что же нам с ним делать?

— Это как вы решите, сеньор.

— Что ж! — Полковник обрадовался подвернувшемуся предлогу ближе познакомиться с прелестной деревушкой. — Для начала нанесем ему неофициальный визит. Быть может, он прислушается к добрым советам и тем самым избавит нас в дальнейшем от неприятностей. Есть что-нибудь еще на повестке?

— У меня, сеньор, все.

— В таком случае перейдем к вопросу более важному.

Полковник пошарил у себя в кармане, достал какой-то листок, развернул его и протянул лейтенанту. У Кальеса в руках оказалась листовка, плохо отпечатанная на тонкой желтой бумаге.

— Что вы на это скажете? — Полковник говорил бодрым, небрежным тоном филателиста, демонстрирующего не слишком ценную марку.

Кальес прочитал: «Он низверг власть имущих и возвысил сирых и убогих…»

— Тысяч пять таких листовок было роздано во время футбольного матча вскоре после забастовки трамвайщиков, — пояснил полковник.

— Распространение подпольной литературы подпадает под статью седьмую кодекса — призыв к подрывным действиям, — машинально отбарабанил Кальес. — Безусловно подлежит рассмотрению военным трибуналом. — Он снова посмотрел на листовку. — Подбор слов и их написание изобличают в сочинителе иностранца, да к тому же неграмотного.

— К сожалению, нет, — возразил полковник. — Определение «иностранец» вряд ли в данном случае подходит. Это слова богоматери, вырванные из библейского контекста.

Красивое серьезное лицо преуспевающего человека приняло шутливо-извиняющееся выражение — так с ласковым снисхождением смотрят на болтающего глупый вздор приятеля, у которого, по общему мнению, не все дома.

— Разумеется, ничего серьезного в этом нет, — продолжал полковник, — но начальство явно обеспокоено. Совершенно не понимаю почему.

Кальес был потрясен.

— Виновник этой милой шалости отбыл обратно во Францию, — сказал полковник. — Но по сведениям, полученным от наших агентов, он возвращается, причем именно сюда, в эту деревушку. Значит, в одну из ближайших темных ночей его высадят с лодки на берег.

— Думаю, что на этот раз, сеньор, он далеко не уйдет.

— Прекрасно. Мы очень рассчитываем на вас. Вы уже великолепно себя зарекомендовали.

— Благодарю вас, сеньор.

— Никак не могу понять, что движет этими людьми. Здесь, в Испании, мы сокрушили все, за что они боролись, они ничего не достигли, сумели организовать лишь одну-единственную жалкую забастовку. Из десяти человек, перешедших границу, девять уже через день-другой попадают к нам в руки. Они плохо организованы, у них нет ни денег, ни снаряжения, да и действуют они не слишком умно. И тем не менее прошло уже тринадцать лет, а они по-прежнему появляются. Я даже примерно не могу себе представить, к чему они стремятся. То есть я знаю, за какие они идеи борются, но почему? Что они в них находят? И ради этого идти на расстрел?!

Недоумение полковника было как никогда искренним. Он был убежден, что жизнь надо принимать такой, какова она есть. Для него жизнь всегда была хороша — и в юности, когда он начинал служить, и потом, когда стал продвигаться по служебной лестнице, и сейчас, когда он достиг известных высот; спокойная и размеренная, она была очень приятна. Вообще-то он был склонен думать, что во всей этой жизненной неразберихе победа, возможно, останется за великодушными, голодными, легкомысленными бедняками. Все это хорошо, но кем нужно быть, чтобы стремиться положить конец этой увлекательной лотерее, изгнать из жизни расточительство, интриги, бурные страсти, непредвиденность, таящую прелестные сюрпризы, заменив все этой бездушной сухой честностью, и добиться того, что в конечном итоге общество превратится в какой-то муравейник?.. Полковник полагал, что уничтожение этих одержимых вполне оправдано — ведь надо же ограждать здравомыслящих людей от заразы, которая им ничего, кроме горя, не принесет.

Лейтенант перечислял, какие меры безопасности будут приняты: периодическая проверка домовладельцев, слежка за иностранцами, посты на дорогах, ограничение передвижения, но полковник снова отвлекся, очарованный прелестью открывавшегося из окна вида — в излучине бухты ровный ряд домиков сверкал, словно мелкие белоснежные зубы. «Как это сказал Асорин, описывая Кадис? — припоминал полковник. — «Ободок серебряной чаши» — очень точно!» — До него дошли слова лейтенанта:

— Мы обещали приложить все усилия, чтобы ее любовника амнистировали. Она оказалась очень полезной.

— О чем это вы? — спросил полковник.

— Я говорю об этой осведомительнице, цыганке, — ответил Кальес. — Ее любовник оказался замешанным в поножовщине. Нам удалось поприжать ее. Она работает в театре и всегда все знает.

«Вот это и есть государство, — размышлял полковник. — В высших сферах пышные парады, дипломатические приемы в Эль-Пардо, море шампанского, опереточные мундиры и фейерверки, а держится все на грязных цыганках-осведомительницах и бездушных чурбанах вроде этого типа».

— А вы завели тут какие-нибудь знакомства? — спросил полковник. — Я имею в виду рыбаков.

Кальес покачал головой.

— Они настороже — никого к себе не подпускают. И в душе все до единого — красные, хотя никто ни за что в этом не признается, даже если будет в стельку пьян.

— Возможно, я сумею вам помочь, — сказал полковник и протянул лейтенанту листок. — Возьмите на заметку это имя. Может пригодиться. Человек этот имеет военные заслуги — сражался на нашей стороне. Быть может, он как раз то, что вам нужно.

Глава VII

Дон Федерико Виланова завтракал, как обычно, в половине одиннадцатого утра на небольшой, сложенной из кирпича площадке в углу обнесенного высокой оградой сада. Дом его, самый высокий в деревне, являл собой источенные временем остатки некогда хорошо укрепленного замка, в стенах которого род Виланова, неотвратимо приходя в упадок, прожил более двух столетий. Со своего места дон Федерико мог при желании обозревать пять заливов, три невысоких горных вершины и все, что находилось между ними; ему доставляло неизъяснимое наслаждение наблюдать, как бредет по руслу пересохшей реки вереница черных коз или как пляшет на крыше соседнего дома, прищелкивая наподобие кастаньет прищепками для белья, полоумная служанка. Лежавший под рукой бинокль помогал дону Федерико развлекаться.

В саду, полном хризантем и тощих кошек, появилась с кофейником в руках красивая женщина средних лет — его экономка Мария, — и Виланова, с беспокойством следивший за ней, протянул руку к биноклю. Опустив кофейник на стол, Мария остановилась около хозяина, осуждающе глядя на него сверху вниз, а он делал вид, что совершенно поглощен созерцанием облюбованного им кусочка вселенной. Внизу, невероятно приближенный биноклем, возился с черепахой рыбак: он перевернул ее на спину, осторожно, едва заметным поворотом ножа, отделил панцирь, и вода окрасилась кровью. На берегу снимала платье какая-то иностранка, но под ним оказался вполне приличный купальный костюм, что и отметил, с легким огорчением, дон Федерико. Рядом послышался не то кашель, не то ворчание, и, нехотя обернувшись, Виланова вернулся к действительности. Ну конечно, Мария, одетая, как всегда, в поношенное черное платье, с хмурым видом стояла рядом, и чуть заметные усики ее вздрагивали от возмущения.

— Так что вам сегодня приготовить?

— Как Коста, поймал что-нибудь?

— Боюсь, дорогой, что ждать, пока Коста что-нибудь поймает, придется очень долго.

Виланова вздохнул.

— Я ведь объяснял вам свою позицию. Только так могу я выказать сочувствие человеку, который в одиночку ведет борьбу с темными социальными предрассудками.

— Тогда на обед вам придется довольствоваться сочувствием.

— Нет, на обед я предпочитаю тушеные бобы, а сочувствие оставим на ужин. Мне полезнее легкий ужин.

— Ах так! Вам нельзя много есть, а я должна страдать?

— Приготовьте побольше бобов — чтобы хватило и на обед, и на ужин. Вы же не обидитесь, если я не составлю вам компанию, — продолжал Виланова. — Скажите Косте, чтобы в другой раз он оставил для нас рыбы. Я всегда за того, кто противостоит толпе. А во имя чего он это делает, меня не касается!

Он снова взялся за бинокль, но Мария и не думала уходить.

— Я хочу серьезно поговорить с вами.

Виланова сделал протестующий жест:

— Как-нибудь в другой раз. В другой раз.

— Нет, вы от меня так просто не отделаетесь. Эта женщина снова была у вас прошлой ночью, не так ли?

Дон Федерико притворился, будто наводит бинокль.

— Прогнивший мир, но как он бывает прекрасен! — пробормотал он.

— Я жду ответа.

— Я не намерен вам отвечать, — бросил Виланова. — Вы забываетесь.

— Меня нисколько не волнует, что вы строите из себя дурака, но, возможно, вам будет интересно узнать, что бронзовые настольные часы исчезли. Только и всего.

— Совершенно верно, — быстро сообразил дон Федерико, — я отдал их в починку.

— Ничего подобного. Часы у вас украли, но вы из гордости не желаете в этом признаться. Или вы воображаете, что такой девице нужно от старого петуха вроде вас что-то еще?

— Она, безусловно, права, — произнес дон Федерико, размышляя вслух, что с ним теперь нередко случалось. — Что ей еще может быть нужно? В мои годы игра уже не стоит свеч. Ничто уже не может заглушить горького привкуса, который оставляет любовь.

— Пречистая дева Мария! — донесся снизу чей-то голос, еле слышный из-за неумолчного жужжания пчел, облепивших садовую ограду. Дон Федерико посмотрел вниз и увидел нищего, страдавшего болезнью Паркинсона.

— Пожалуйста, уйдите, — сказал он экономке, — я не хочу шокировать нашего друга. Что ты сказал? — спросил он, перегнувшись через стену.

Нищий громко повторил свое приветствие.

— Вот так-то лучше. Терпеть не могу, когда бормочут себе под нос.

За удовольствие отчитывать нищего дон Федерико платил ему каждое утро песету. Он вынул из-под бутылки бумажку. Нищий протянул палку с расщепленным концом, и Виланова засунул туда песету.

— Господь вам воздаст, — сказал нищий так же громко.

— Да, да, разумеется.

Нищий ушел, взмахнув на прощанье палкой. Отношения между ними были превосходные, и дон Федерико считал нищего надежным источником информации, хотя и делал вид, что новости его вовсе не интересуют. Виланова позвонил в колокольчик, и из дома вышел дурачок Хуан, помогавший по хозяйству.

— Спусти гнездо, — приказал хозяин.

Хуан убрал металлический обруч, не дававший кошкам забираться на миндальное дерево, залез на него и спустил на землю гнездо с пятью птенцами. Виланова нежно посмотрел на них и, подцепляя зубочисткой хлебные крошки, бросил по одной в каждый желтый разинутый клювик.

— Верни их на место, — сказал он Хуану. — Ума не приложу, что мы станем делать с кошками, когда птенцы оперятся и начнут летать по саду.

Неприятный осадок после стычки с Марией улетучился, и Виланова был готов наслаждаться чудесным безмятежным днем. По утрам слышны были только лягушки и стрижи: лягушки весело квакали в бесчисленных водоемах, и казалось, что это покрикивает на своих мулов погонщик, а в небе пронзительно кричали стрижи. Дон Федерико поднял чашку, тонкий согнутый палец его цветом и хрупкостью напоминал старинный фарфор. Пролетавшая птица капнула на тыльную сторону руки, и Виланова осторожно снял белую каплю кончиком салфетки. Как хрустально-чисты радости уединенной жизни! Дон Федерико никогда не сожалел, что покинул свет: он продолжал наблюдать за ним насмешливым оком. Внезапно милый сердцу день оказался испорченным: проверяя резкость наводки бинокля, Виланова увидел три направлявшиеся к его дому фигуры. «Какая досада! — мелькнуло в голове. — Ну ничего, Мария может сказать, что меня нет дома». Тут он узнал в одном из мужчин своего друга, доктора Росаса, спастись от которого было невозможно. Мало того: доктора сопровождали двое в полицейских мундирах. Дон Федерико пришел в бешенство. Он органически не переваривал полицейских и был возмущен наглостью Росаса, осмелившегося привести этих типов к нему в дом.

— Мерзавцы! — громко самому себе сказал он. — В конце концов, почему я должен это терпеть? Вот увидите, как я их выставлю, за дверь.

На полпути решимость покинула доктора Росаса. Его охватило беспокойство. Кальес одним своим присутствием действовал ему на нервы. С ним надо было все время держаться начеку.

— Разумеется, не нужно забывать, что старик — невообразимый чудак. Я бы даже сказал — немного тронутый. Не уверен, добьемся ли мы от него толку.

— Очень любезно с вашей стороны, доктор, тратить на нас свое драгоценное время, — сказал полковник. — Но право же, было бы очень жаль упустить возможность познакомиться с самым крупным здешним землевладельцем. Так редко удается выбраться и побывать во вверенной тебе области.

Росас, уже жалевший, что предложил полковнику представить его своему другу, сказал:

— Боюсь, что Виланова произведет на вас весьма странное впечатление. Когда знаешь его давно — дело другое. Но будьте уверены, что в сущности это благороднейший человек.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал полковник.

— Может быть, вы имеете в виду, что ему не очень-то по душе теперешний режим? — сухо, по-казенному спросил лейтенант, и доктору подумалось, что таким вот тоном ведут перекрестный допрос.

— Боже праведный, разумеется, нет! Вот уж чего бы я никогда не сказал!

— Вероятно, он мало общается с людьми, — высказал предположение полковник. — И привык ни с кем не считаться.

— Вот именно, — подхватил Росас. — А попросту говоря, Виланова — старый грубиян. Но совсем безобидный. Хочу, чтобы вы это поняли. Жена у него умерла лет двадцать назад, сын же — человек весьма вспыльчивый. Теперь Виланова живет один. Ну, не совсем…

— Надеюсь, дон Федерико поймет, что наш визит — всего лишь дань вежливости, — заметил полковник.

— Он будет чрезвычайно польщен, — заметил Росас. — Хотя может выразить свои чувства несколько экстравагантно. С ним нелегко найти верный тон. Я-то научился с ним обращаться. Надо не выходить из себя и за все платить ему той же монетой. Такое обхождение он понимает.

— В общем, нам предстоит понаблюдать прелестный старинный характер, — сказал полковник. — Я уже предвкушаю нашу беседу…

«Хотелось бы мне то же самое сказать о себе, — подумал Росас. — . Знать бы заранее, я бы постарался, чтобы к нашему приходу его не оказалось дома».

— Да, между прочим, совсем забыл. Дайте ему только возможность — и он замучит вас рассказами о своих предках. Я подумал, что вас следует предупредить об этом.

Полковник и доктор рассмеялись, а Кальес недоуменно уставился на них.

— Ну что же, постараемся не касаться хоть этой темы, — заключил полковник.

Глава VIII

Они сидели в неудобных, похожих на троны креслах в громадной полупустой комнате, где массивная мебель была расставлена как попало, будто в ожидании, что ее сейчас продадут с молотка. На стенах темнели пятна сырости, а в нескольких местах, где отвалилась штукатурка, проступал кирпич. Застоявшийся воздух был словно набальзамирован тишиной, десятки лет томившейся в этих стенах.

Полковник наслаждался, изучая лицо дона Федерико — маску из темного полированного дерева, на которой годы скепсиса и сомнений оставили свои неизгладимые следы. Полковник еще раз попробовал польстить Виланове.

— Этот секретер так красив, что я просто не могу оторвать от него глаз. Подлинная вещь в стиле Людовика Четырнадцатого, не так ли?

— Нет, — отвечал Виланова. — Грубая подделка из Мадрида, но, поскольку это подарок Карла Третьего одному из моих предков, приходится терпеть, раз уж он тут.

— Мы могли бы целый месяц жить на деньги, вырученные от продажи этого старья, — заметила Мария.

Она только что вошла и, не обращая внимания на сдвинутые брови Вилановы, невозмутимо уселась на один из тронов. Полковник, решивший, что перед ним какая-то родственница Вилановы, удивился, почему ей его не представили.

Виланова повернулся к Марии.

— Не затруднит ли вас угостить моих гостей рюмкой ранчио?

Мария встала и вышла, бормоча что-то себе под нос. Росас наклонился к полковнику и шепнул:

— Это его подруга.

— Понимаю, — шепотом ответил полковник.

Хилый цыпленок, пошатываясь, забрел в комнату, упал, потом поднялся.

— Осторожно, маленький! — ласково обратился к нему Виланова. — Ничего не понимаю. Я делаю для них все, что могу. Наверное, это от жары. — Он скорее обращался к самому себе, чем к гостям.

— Вероятно, вы правы, — сказал полковник, чувствуя неловкость от того, что он горожанин. — Жара сильно изнуряет, хотя лично мне не кажется, что для этого времени года сейчас жарко.

— Не могу с вами согласиться, — возразил Виланова. — Все идет вверх тормашками, и климат тоже!

Вошла никем не замеченная Мария и уселась на прежнее место.

— Я еще помню времена, когда летом по неделе лил дождь, — сказала она. Затем задумалась, вспомнив детство и прохладные дни весны и осени, когда с прекрасного, сизого, как голубиное крыло, неба сеял мелкий дождичек.

— А ранчио? — спросил Виланова. — Где же ранчио?

— Все кончилось.

— Тогда принесите что-нибудь еще, черт бы их побрал! — вполголоса сказал Виланова, но так, чтобы его все услышали. — Принесите белого вина, только проверьте, чтоб на сей раз в бочке не плавала мышь.

Экономка стремительно вышла из комнаты, но почти тут же вернулась, и в руке у полковника оказался красивый бокал, наполненный на треть мутноватым вином, которое он с опаской пригубил.

Росас решил втянуть в разговор Кальеса.

— Ну, а как вам, лейтенант, нравится Торре-дель-Мар?

— Мои личные вкусы к делу не относятся, — ответил Кальес тоном школьного наставника.

Полковник мысленно ахнул, а Виланова с интересом посмотрел на лейтенанта.

— Но вам, конечно, как бы это выразиться… — не сдавался Росас, — в общем-то вам это место нравится?

— Нет, — сказал Кальес, — не нравится. Но я повторяю, наши личные чувства не имеют к службе никакого отношения.

— По всей вероятности, вам не нравится климат? — неуверенно предположил Росас.

— Нет, люди, — сказал Кальес, упорно избегая устремленного на него взгляда полковника.

, — Слава богу, нашелся хоть один честный человек! — воскликнул Виланова.

— Ну что вы, право, лейтенант, — заговорил полковник. — Везде есть люди хорошие и плохие.

— В бога они не верят, сеньор. Вся беда в этом, — пояснил Кальес. — Нигде на всем Пиренейском полуострове не встречал я такого нежелания вернуться в лоно церкви.

— Чушь! — отрезал Виланова.

— Что вы сказали? — Кальес не был уверен, что замечание Вилановы адресовалось присутствующим.

— Я сказал: «Чушь!»

Кальес вспыхнул.

— По-видимому, вы не читали большую статью Фонта в «Вангардии» за прошлый вторник. Вы нашли бы в ней много интересного.

— В последний раз я просматривал газеты лет десять назад. Нищий, который приходит сюда каждый день, сообщает мне все сколько-нибудь важные новости.

— Автор статьи описывает несколько примечательных случаев. Вы, конечно, слышали, что месяц назад крестьяне нашли под одним водопадом святые мощи?

Росас, наконец-то придумавший, как переменить тему, попытался вставить словечко, но тут в разговор решительно вступил дон Федерико.

— А какое отношение, вы полагаете, имеет данное событие к делу? — небрежно спросил он.

— Я считаю его знамением времени, — сказал лейтенант.

Из стоявшего на окне маленького приемника доносились приглушенные звуки сумбурных мелодий — находясь в саду, дон Федерико никогда не выключал радио, и не потому, что любил слушать музыку, а потому, что она раззадоривала невидимого в разросшихся кустах соловья. В отчаянии доктор Росас дотянулся до приемника и усилил звук. Сквозь треск электрических разрядов он расслышал слова дона Федерико:

— В общем я с вами согласен. И где же произошло это удивительное событие?

— Неподалеку от места, где я родился. В окрестностях Памплоны.

Росас покрутил регулятор шкалы, послышались щелканье, свист, и соловей в саду отозвался короткой трелью.

— Подобное надувательство мы устроили в Каталонии еще несколько столетий тому назад.

Воцарилось неловкое молчание.

— Я говорю, что подобное надувательство мы устроили в Каталонии еще несколько столетий тому назад.

— Мы вас слышали, — отозвалась из дальнего угла комнаты Мария.

— Что ж, тем лучше, я не был уверен, что говорил достаточно громко.

— Наш друг принадлежит к старинному роду, у которого всегда были разногласия с церковью, — мягко заметил Росас. Не было никакой надежды исправить положение, так пусть уж старик садится на своего любимого конька. Всем приезжавшим в Торре-дель-Мар рано или поздно приходилось выслушивать рассказы Вилановы.

— Наши пути давно разошлись, — пояснил дон Федерико. — Севильская инквизиция истребила половину нашей семьи, оспаривая формулировку одного из догматов веры. Мы с тех пор не принимаем этих вещей всерьез. — Росас хотел подмигнуть полковнику, но тот смотрел в сторону.

— Здесь вы имеете дело с рыбаками, — сказал Виланова, — и я вам скажу, чего можно от них ждать. Люди они богобоязненные, но вы, пожалуй, были правы, назвав их неверующими — если вы имеете в виду их нежелание целовать ноги идолам. Когда после окончания гражданской войны церковники стали настаивать, чтобы рыбаки снова посещали богослужения, церковь окончательно утратила среди них влияние. Им не за что любить правительство, политические партии и… полицию.

«Только послушать этого старого дурака, — подумал Росас. — Сам себе яму роет».

— Весьма любопытно, — мягко заметил полковник. — Могу ли я заключить, что и вы придерживаетесь сходного мнения?

— Можете, — согласился дон Федерико.

Полковник посмотрел на него почти с нежностью.

Какой все же великолепный экземпляр этот махровый анархист, ну прямо доживший до наших дней мамонт! Хорошо бы устроить резервацию для подобных музейных редкостей и держать их там в целости и сохранности. Роковая ошибка, что он взял с собою этого болвана лейтенанта. У этого дурака еще хватит наглости направить рапорт через мою голову. Ну да теперь уж ничего не поделаешь, разве что попытаться смягчить удар.

Полковник встал и протянул Виланове руку.

— Было чрезвычайно интересно познакомиться с вами. Поверьте, я завидую вам — такой прелестный вид открывается из вашего окна.

— По крайней мере запах гнили долетает ко мне через него только из помойки соседей, — сказал Виланова. — А это еще не так плохо.

Продолжая улыбаться, полковник вполголоса процитировал строчку из «Оды одиночеству» Луиса де Леона. Затем кивнул замершему, как на параде, Кальесу. Росас проводил их до дверей и извинился, что не сможет сопровождать их обратно в деревню.

— Мне кажется, старик хочет посоветоваться со мной относительно своего здоровья.

— Разумеется, разумеется, — сказал полковник, и Росас с удивлением почувствовал, что от его любезных слов повеяло холодком.

Когда Росас вернулся в комнату, дон Федерико, не взглянув на него, встал и подошел к горке, где хранились остатки коллекции севрского фарфора. Выбрав прелестное блюдце, он поставил его на маленький столик. Снял пиджак, повесил его на спинку стула, налил из кувшина полтаза воды, вынул вставную челюсть и осторожно положил ее на блюдце. Росас, усевшись на один из резных тронов, с усмешкой наблюдал за ним.

Дон Федерико, ожесточенно растиравший подбородок, резко повернулся к доктору.

— Намеков вы, как видно, не понимаете!

— Неужели вы хотите избавиться от меня?

— А разве вам не ясно?

— Не понимаю почему — ведь нам давно не представлялось возможности поболтать.

Виланова вставил челюсть на место.

— У вас совершенно нет чувства приличия. Раз уж вы вломились ко мне в дом с этими двумя чудовищами, имели бы по крайней мере совесть убраться вместе с ними.

— Не будьте идиотом, — сказал Росас. — Я действовал вам на благо. Если б я не пришел последить за вами, вы бы показали себя в сто раз большим ослом. Видит бог, вы и так уже крепко влипли…

— Вас удивляет, что я желаю открыто выражать свое мнение в собственном доме?

— При существующем положении — весьма удивляет.

— Потому что вы — закоренелый лицемер.

— Я бы сказал, скорее лицедей. Вы еще пожалеете, что не следовали моему примеру. Ну да ладно, поговорим о другом. Вот снадобье, которое я обещал вам достать.

Дон Федерико нехотя взял пакетик и повертел в руках.

— Что это?

— Лекарство от кашля.

Виланова надорвал целлофановый пакетик и извлек из него пузырек. Отвинтил пробку и вытряхнул на ладонь темную таблетку.

— Могу я узнать, что входит в это снадобье?

— Витамины и кое-что еще, — пояснил Росас. — Я хочу испробовать новое средство, хотя уверен, что вы предпочли бы старозаветную бутыль с мерзкой на вкус жидкостью.

Дон Федерико осторожно водворил на прежнее место темную таблетку, патом, изящно прихватив двумя пальцами пакетик, протянул его Росасу.

— Извините, но это меня нимало не интересует. Я не верю ни в какую магию.

— Да послушайте же… — начал Росас.

— Я знаю одного коновала, который разъезжает по ярмаркам и торгует таким же зельем. Лечит все: от задержки месячных до облысения. Хм, витамины. Интересно, что они еще придумают, чтобы надувать людей?

— По-моему, вы были бы не прочь, если б я сделал вам кровопускание, — сказал Росас.

Ему стало весело. Наконец-то он постиг, как надо обращаться с Вилановой.

— Конечно, будь я уверен, что вы имеете хоть малейшее представление о том, как пускают кровь. Отец ваш был в этом деле большой мастер. Никто не умел так хорошо делать надрезы.

— Так это вы о моем деде. А отец всегда рекомендовал клизмы и лимонад.

— Во всяком случае, оба они были врачами получше вас. Мне говорили, что вы заселяете новое кладбище быстрее, чем они — старое, и что вас называют доктором-обольстителем…

Улыбка застыла на лице Росаса.

— А я слыхал, что вы изменяете своей экономке с девкой из театра.

Виланова с беспокойством посмотрел по сторонам и снова ринулся в бой, радуясь, что ему удалось пробить брешь в обороне противника:

— Послушайте, Росас, ну а если обойтись без обычного хпарлатанства, вы на самом деле верите, что витаминными таблетками можно излечить мой кашель?

— Нет, — отвечал Росас.

— Я так и знал. Почему же вы хотите, чтобы я в них поверил?

— Нет на свете лекарства, которое могло бы излечить ваш кашель.

— Что ж, я предпочитаю знать это, чем позволять морочить себе голову, как какому-то кретину.

— Ничто не может излечить ваш кашель, — сказал Росас, продолжая сухо улыбаться, — потому что у вас нет никакого кашля. С точки зрения медицины его нет. Это просто психологическая уловка, чтобы обратить на себя внимание. Это не болезненный кашель. Вы им не страдаете..

— Значит, я хочу обращать на себя внимание, даже когда нахожусь в одиночестве?

Удачный выпад вернул Виланове хорошее настроение. Голос его зазвучал более снисходительно.

— Даже когда вы находитесь в одиночестве. Психологическая уловка, но никак не настоящий кашель. Вы состарились, друг мой, а иные из нас, постарев, готовы на любые проделки, лишь бы как-то привлечь к себе внимание.

Виланова открыл рот, но так ничего и не сказал. Он почему-то не мог придумать достойного ответа, и в то же время весь его внутренний мир предстал перед ним, словно высвеченный безжалостным, слепящим светом. На какой-то миг взглянув на себя со стороны, он увидел жалкого незнакомца и смиренно, без возражений признал себя в этой нелепой фигуре. От огорчения он едва не лишился чувств. Блеск и великолепие его юности, безумства и бравада, сверкающая вереница глупых, но милых сердцу воспоминаний: дикарка-цыганка в парижском туалете, которую он с вызывающим видом провел однажды под руку через салон герцогини де ла Калатрава; гондола на Мансанаресе; случай на арене для боя быков в Уэльве, который стоил ему тысячу песет штрафа и три недели, проведенные в госпитале, — хвастовство, бьющие на эффект выходки, воспоминания о которых давно померкли, оставив лишь один отголосок — сухой старческий кашель.

Где-то на горе в лесу вдруг расхохотался дятел, и грустные нелепые звуки проникли через открытое окно в комнату.

— Вы совершенно здоровы, — сказал доктор. — Болезни существуют лишь в вашем воображении. Если говорить начистоту, вы кашляете потому, что вас гнетет сознание собственной никчемности. Жизнь подходит к концу, и в душе вы понимаете, что растратили ее попусту.

— Да, — сказал Виланова, вдруг сникший в своем кресле. — Это правда.

— Господи! Вы думаете, мне никогда не приходилось лечить malades imaginaires[1], вроде вас? — воскликнул Росас. — Вы не в ладах с эпохой, но делать ничего не делаете, а лишь задираетесь и хвастаете. Только и всего! И поскольку вымещать вам свои горести больше не на ком, вы отыгрываетесь на мне, придумывая себе всяческие недомогания.

Он ожидал контратаки, но ее не последовало. Виланова, сидя в кресле, молча кивал головой.

«Прямое попадание, — сказал себе Росас. — Еще один залп — и он готов». Но, отведя душу, он устыдился своей победы.

— Я ухожу, — сказал он, встал и, внезапно почувствовав раскаяние, похлопал Виланову по плечу. — Простите, старина. Язык мой — враг мой. Встретимся как-нибудь в «Двадцатом веке», ладно?

Виланова не ответил.

Глава IX

Машина ожидала полковника при въезде в деревню, где он и расстался с Кальесом; полковник нехотя поехал обратно в город к ожидавшим его скучным делам, а Кальес отправился в ежедневный, ненавистный ему обход рыбацкого поселка.

Прежде всего Кальеса разозлила попавшаяся на глаза свежевыкрашенная лодка, которая теперь называлась «Разум». Под свежим слоем желтой краски можно было разобрать старое название — «Чудеса». Кальес подозвал какого-то мальчишку.

— Чья это лодка?

— Франсиско.

— А как его фамилия?

— Не знаю, просто Франсиско.

Кальес мысленно занес это имя в свой черный список. Чудеса и Разум! Случай весьма характерный для средиземноморских рыбаков — людей грубых и самоуверенных, которые так погрязли в греховных мирских делах, что о духовной чистоте и думать забыли. Он прочел названия еще нескольких лодок: «Венера», «Счастливчик», «Любимая». Лодки были в беспорядке раскиданы по всему берегу, и от них мерзко воняло тавотом, которым смазывали мотор; за лодками расстилалось равнодушное море.

Лейтенант ненавидел море, его безмятежную скуку и коварство, ненавидел и притворную вежливость людей, кормившихся морем, этих безбожников, которые прятали под ничего не значащей улыбкой свои тайные мысли и беспечно расточали богатства океана. Но еще сильнее ненавидел он самоуверенную черствость жителей деревни — церковь прозябала здесь в небрежении, здесь не было ни молчаливой, благопристойной, предопределенной свыше бедности, ни почитаемого богатства, как в его родной Наварре, где бедные и богатые являлись одинаково ценными и необходимыми аспектами божественного порядка, неразрывно связанными с родной землей и с церковью. Тут же богачи, отгородившиеся от всех в своих уродливых домах, были никому не нужны, присутствие их было просто бессмысленно. К тому же почти все они — преступники, которым удалось замести следы.

«Здесь покупают и продают людей, — размышлял лейтенант. — Они купили моего предшественника и уничтожили его, а скоро попытаются купить и меня. Продажность идет тут рука об руку с богатством. Кто здесь процветает? Только продажные люди — это ни для кого не секрет. А на какие деньги построены все эти аляповатые особняки, так обезобразившие окрестности? На взятки да на доходы от махинаций с продовольствием, в то время как половина испанцев умирала с голоду. Кругом продажность! В этом старый монархист, конечно, прав». Владельцы всех этих домов, воздвигнутых на крови простых людей, были приятнейшими в мире людьми, Кальес был со всеми знаком. Продажность оборачивалась гостеприимством, чувством юмора, преданностью семье, подарками на крестины детям бедняков и скромной благотворительностью на виду у всех. Корень зла был в продажности! Из-за нее оказывалось скомпрометированным правосудие, замарана религия, из-за нее враждовали классы и двадцать миллионов испанцев таили в сердце незаживающую рану.

Лейтенант Кальес вступил на главную, очень узкую улицу селения, где находился рыбный рынок, и в нос ему ударило запахом рыбы, которым провоняла вся деревня; лейтенант, почувствовав тошноту, зажал нос и стал дышать ртом.

На улице располагалось три бара, одни рыбаки входили в них, другие выходили. Несколько недель назад Кальес установил на этой улице одностороннее движение. В дальнем, узком, как ущелье, конце ее лейтенант увидел спину своего сержанта, тоже направлявшегося в полицейский участок.

Большой американский автомобиль последней марки, который, Кальес знал, был по карману только крупному спекулянту, свернул на улицу и поехал в запрещенном направлении. Машина обогнала сержанта и, осторожно сигналя, приближалась к лейтенанту. Шофер вел машину очень медленно. Возле рынка еще пришлось притормозить, пока сдвигали в сторону ларек, освобождая дорогу Торговки рыбой вели себя очень вежливо, они смеялись и махали тем, кто сидел в машине. Когда машина подъехала к Кальесу, он преградил ей путь.

— Вам известно, что на этой улице движение одностороннее?

За рулем сидел шофер в зеленой ливрее, на заднем сиденье — хорошенькая светловолосая особа, без сомнения шикарная кокотка из Барселоны. Женщина, голову которой украшала смешная черная шляпка, улыбнулась лейтенанту. Шофер сделал удивленное лицо.

— Извините, сеньор, в другой раз не ошибусь.

— Задний ход, — приказал Кальес.

Шофер обернулся к женщине, которая продолжала улыбаться.

— Трудновато, начальник. Едешь прямо впритык к домам.

— Задний ход, — повторил Кальес.

— До самого конца?

— До самого конца, — сказал Кальес.

Красотка всплеснула руками и закатила глаза. Ее Кальес не знал, но он знал машину. Она принадлежала веселому разбитному плуту, которого все попросту называли Альфонсо. Лейтенант смотрел, как автомобиль с трудом пятился по улочке, шины взвизгивали, задевая край тротуара. Понадобилось десять минут, чтобы проехать сто метров, и Кальес неотступно шел за машиной следом.

Затем лейтенант сразу же направился в полицейский участок и вызвал к себе в кабинет сержанта.

Сержант явился и стал навытяжку перед сидевшим за столом начальником. Сержант был человек средних лет, с рыхлым невыразительным лицом и близорукими глазами; на шее у него грязным пластырем был залеплен нарыв.

—: Вольно, — сказал Кальес. — Я вызвал тебя, чтобы с твоей помощью кое-что вспомнить. Что произошло на той неделе, когда тележка угольщика въехала на улицу с односторонним движением не с того конца?

— Простите за выражение, сеньор, мы ему пересчитали ребра!

— Вот как!

— Он не мог заплатить штраф, — сказал сержант, облизывая губы; ему не нравилось выражение глаз Кальеса.

— Почему же сейчас ты дал проехать этому автомобилю?

— Я не успел задержать его, сеньор, он уже пол-улицы проехал.

— Ты должен был заставить его вернуться, — сказал Кальес. — Впредь так и делай. Шофера же этой машины, если он еще раз нарушит правила, ты арестуешь!

— Слушаюсь, сеньор.

— Постой! Я еще хочу поговорить с тобой насчет портовых правил. Сегодня я видел на одном из баркасов постороннего человека. Разве приказ о том, что на баркасах могут находиться лишь зарегистрированные члены экипажа, отменен?

— Официально нет, сеньор.

— Так вот, отныне все постановления, пока их официально не отменят, будут выполняться. Я наведу среди этой публики порядок.

Сержант про себя вздохнул.

— Приезжающих на лето это тоже касается, сеньор?

— Это касается всех.

Махнув рукой, Кальес разрешил сержанту идти, но тут же вернул его.

— Что это? — Он только сейчас заметил у себя на столе большой нескладный сверток в оберточной бумаге. Кальес надорвал с одного конца бумагу, и оба увидели бурый мех какого-то зверя.

— Это заяц, сеньор. Наверное, подарок Мартинеса с пробковой фабрики.

— Забери его отсюда и закопай, — приказал Кальес.

Глава X

Молина приехал на следующий день автобусом, прибывающим в два тридцать. От Перпиньяна до Хероны он ехал поездом в вагоне второго класса и в Хероне на час задержался — надо было купить кое-какие детали, чтобы переделать портативный приемник в передатчик. На Молине был французский костюм, в кармане у него лежал французский паспорт, и по-испански он говорил с французским акцентом, слегка картавя. И не удивительно — ведь он жил во Франции с тех самых пор, как восемнадцати лет попал туда вместе с лавиной отчаявшихся, голодных, перепуганных насмерть беженцев, хлынувших через восточные отроги Пиренеев. И вот теперь, когда Молина стал почти французом, жизнь преждевременно превратила его в пожилого человека, злорадно коснувшись волшебной палочкой, и он как-то вдруг сразу высох и посмуглел — ни дать ни взять погонщик мулов, какого можно повстречать в любой испанской деревушке. Испанец с головы до ног!

В багаже Молины, как всегда во время его частых поездок на родину, среди всего прочего имелся складной мольберт, ящик для красок с двойным дном и пузырек с двумя таблетками цианистого калия. Его все еще мутило после нескольких рюмок перно — таможенная волокита в Порт-Бу тянулась по обыкновению так мучительно долго, что Молина почувствовал необходимость выпить.

В гостинице «Мирамар» он узнал, что все четырнадцать номеров заняты, однако швейцар любезно предложил ему помочь устроиться в деревне, и в третьем из домов, куда они зашли, Молина нашел то, что ему было нужно. Скудно обставленная, чисто побеленная, похожая на тюремную камеру комнатка находилась под самой крышей, и, чтобы попасть в нее, надо было подняться по приставной лестнице в конце коридора; из комнаты был выход на плоскую крышу, откуда открывался великолепный вид, который, впрочем, ничуть не заинтересовал Молину.

Едва старуха вышла из комнаты и стала с трудом спускаться по скрипучим ступеням, Молина бросился на кровать и закрыл глаза, стараясь успокоить совсем сдававшие нервы. Потухший вулкан — вот кто он такой, человек, до времени состарившийся, теперь у него не осталось в этом сомнений. Молина принадлежал к тем людям, которые рождаются для того, чтобы целиком посвятить себя делу, все равно какому, лишь бы целиком расходовать на него свой бивший через край энтузиазм. А теперь внутренний родник вдруг иссяк. Редкая способность видеть все в резком, контрастном освещении притупилась. Когда-то все было четко и определенно: черное и белое, добро и зло, герои и скоты; теперь же откуда-то выплыли предательские полутени и заволокли мир. Имелось лишь одно средство против этого недуга, который, по твердому убеждению Молины, был не чем иным, как распадом тканей, прикрывающимся утешительными доводами рассудка. Надо было как можно крепче взять себя в руки и во что бы то ни стало обрести пошатнувшуюся решимость. Надо было заставлять себя верить, иначе можно было прийти к страшному выводу и признать, что жизнь загублена, что все усилия и жертвы были напрасны. Но в глубине души Молина сознавал, что где-то в нем самом действует исподволь пятая колонна, и она-то и была причиной того, что все удавалось ему далеко не так хорошо, как в те дни, когда он был полон энтузиазма и веры в правоту своего дела. Он уже почти ни на что не годился. Это задание он, конечно, выполнит. Но хотя бы ради остальных товарищей оно должно стать последним — в этом он был убежден.

Из всего их отряда революционеров уцелел один Молина, усталый тридцатидвухлетний ветеран. По ночам его неотвязно мучил один и тот же кошмар — их последнее задание. Сначала все шло гладко — слишком гладко, но, когда они возвращались и, далеко оставив за собой Бесалу, находились уже у самого перевала, радостно возбужденные и уверенные, что им больше ничто не грозит, внезапно вспыхнули прожекторы и в долине стало светло как днем. До самой смерти не забыть ему криков сраженных пулями товарищей и страшного лая спущенных на них сторожевых собак. И конечно, теперь — как всегда, слишком поздно — все поняли, что о переходе через границу не может быть и речи и что отныне оружие, снаряжение и прокламации придется переправлять морем. И потому Молину, о душевном надломе которого никто не догадывался, послали разведать, как охраняется побережье, и постараться найти подходящее место для высадки небольшого отряда.

В дверь негромко постучали, и хозяйка осведомилась, не хочет ли он поесть. Молина нелюбезно попросил оставить его в покое. Но тут же спохватился и окликнул старуху:

— Хотел спросить у вас, сеньора, нет ли у кого-нибудь из ваших знакомых лодки? Мне бы хотелось завтра половить рыбу.

— Вам повезло, что вы поселились у нас, — ответила она. — Мой сын все для вас устроит. В любое время. Сегодня вечером он вернется, и вы сможете сами с ним обо всем договориться.

На следующий день Коста взял Молину с собой в море. Он извинился, что они не смогли выехать рано поутру.

— У меня было назначено свидание с одной рыбой, но она так и не явилась.

Коста рассказал Молине про большую меру и о том, как он сегодня еще до рассвета отправился на лодке бог знает в какую даль, но все оказалось напрасно.

— В нашем деле надо много терпения. Поймаю ее завтра, или послезавтра, или еще днем позже. Куда мне торопиться…

Молина кивал, думая о своем.

— В это время ничего стоящего не поймаешь, — говорил Коста. — Утром рыба ловится лучше.

— Ничего, в другой раз поедем утром.

— А какую рыбу вам бы хотелось поймать? — спросил Коста.

— Да не знаю. Все равно.

— Чтобы поймать что-нибудь стоящее, надо удить где поглубже. Знаю я один риф мили за две от берега, там бы можно попытать счастья на леща, да и то сейчас уже поздновато.

— Давайте держаться у берега, — сказал Молина. — Неужели в этих бухточках ничего нельзя выловить? — С кормы ему было видно миль десять сильно изрезанного побережья; ближайший мыс был сочного темно-красного цвета, другие по мере удаления казались все более блеклыми, а туманные очертания последнего совсем сливались с неровной линией горизонта.

— Среди камней на удочку ловится только серана, — сказал Коста, — мелочь с ваш мизинец. На уху их надо штук двадцать-тридцать.

— Мне бы хотелось поближе увидеть берег, — сказал Молина. — К рифу отправимся в другой раз.

— Ну что ж, лодку наняли вы. Серана тоже рыба неплохая, если наловить ее побольше. А уж за стоящей рыбой надо плыть в места, где поглубже.

— Хватит с нас и сераны, — отозвался Молина. — Давайте попробуем около тех вон пещер.

Коста шевельнул веслом, и лодка повернула к берегу. Метров сто они плыли молча. В слепящем свете полудня лицо Косты было багровым, сверкающие капельки пота, выступая у корней волос, сбегали по блестящей коже лба. Молина пристально всматривался в нагромождение скал за спиной Косты.

— Можно начать и тут, — сказал Коста. — Место не хуже других.

Он бросил весла, перешел на корму и стал доставать из-под скамейки снасти. Нашел намотанную на толстый кусок пробки лесу, с распоркой и тремя крючками. Из-под дощатого настила на дне лодки высунулось щупальце небольшого мертвого осьминога. Коста нагнулся и отрезал его складным ножом.

Молина продолжал изучать берег.

— Давайте научу вас, как насаживать наживку, — предложил Коста.

Молина заставил себя проявить интерес к этой процедуре.

— Многие рыбы, к примеру, даже не посмотрят на крючок, если его трогали руками. Но сераны — дело другое. Они страшно прожорливы. С лесой теперь поосторожнее, — продолжал Коста, — не то упустите наживку. Вот так… Вы только посмотрите, сколько там рыбы! Просто кишит! Вон как они тыкаются носами в крючки.

«Хоть есть с кем поговорить», — думал Коста. Совсем другое дело. Ему хотелось, чтобы Молина каждый день отправлялся на рыбную ловлю.

Молина вглядывался в глубину, но видел лишь кусок колыхавшейся лесы да слегка покачивающиеся под водной толщей скалы, желтоватые в рассеянных лучах солнца, заключенные в зеленую оправу моря. А потом эту призрачную картину другого мира заслонили наплывшие отражения утеса, облаков и неба.

— Что толку тратить деньги на всякие новомодные приспособления? Надобно знать, что у рыбы в голове. Как почувствуете — клюнуло, сразу подсекайте… Давайте-ка я вам покажу как…

Коста нагнулся и осторожно взял лесу двумя пальцами. С минуту Молина смотрел на рыбака — обожженное солнцем печальное лицо, руки, покрытые веснушками и светлыми, жесткими, как волокна кокосового ореха, волосами. Что бы такое сказать ему?

— Хватайте их! — сказал Коста. — Вот как мы это проделываем.

Леса взметнулась, роняя капли воды, и на крючках запрыгали, распуская и складывая прозрачные плавники, две крошечные блестящие рыбки.

Коста отрезал от щупальца осьминога еще три кусочка, наживил крючок и снова забросил леску. Молина рассеянно взял леску и уселся поудобнее, прислонившись к планширу. Лодку сносило течением, она медленно повернулась, и теперь солнце припекало Молине щеку и правую руку, обтянутую сухой бледной кожей. Сидя так, боком к солнцу, Молина мог разглядывать берег, но теперь это почему-то не казалось ему важным — покачивание лодки завораживало его.

Скалы были здесь цвета львиной шкуры, но выступы, где обычно сидели птицы, побелели от помета. Молина слышал, как тихонько покашливала вода, плескаясь в далеких гротах. Слегка кружилась голова, и он чувствовал удивление, подобное тому, какое испытывает лежащий на операционном столе пациент, когда его медленно и неотвратимо подчиняет своей власти наркоз. Молина, который был всегда настолько одержим своим делом, что почти не замечал ничего вокруг, ощутил на мгновение в душе своей умиротворение и покой. На какой-то миг внешний мир надвинулся на него, воплотившись в тысяче вновь оживших ощущений, а созданный им самим внутренний мир стал зыбким и утратил всякое значение. Сейчас ему хотелось только одного — поменяться местами с этим вот рыбаком. Жить не рассуждая, примитивной животной жизнью, чтобы маленькие удачи уравновешивали всегдашнее невезенье, чтобы самым главным было одно — удовлетворять насущные потребности плоти.

По воде к ним долетели взволнованные голоса и нарушили ход его мыслей. Молина устремил взгляд вдаль. Там, в открытом море, примерно в миле от них, спокойное море вдруг закипело вокруг одного из рифов, так что он исчез сразу из виду, а потом волны лениво вытолкнули его вперед, словно кончик черного языка. Риф окружали со всех сторон крошечные лодочки, в каждой было по два рыбака. Молина видел, как жестикулируют, стоя в лодке, черные человечки. Казалось, они ведут отчаянный бой с невидимым врагом.

— Косяк тунцов, — пояснил Коста. — Наконец-то они его догнали. Никогда не знаешь, где и когда он объявится в следующий раз. Если удается идти за косяком день-другой, можно хорошо заработать. На пол-лета хватит.

Молина уловил в словах рыбака нотки зависти.

— Так почему же вы сами их не ловите?

— Я рыбачу один, а тунца берут вдвоем. Один управляется с лодкой, а другой ловит. Наживка-то живая — приходится все время менять воду, а тут еще и лесу надо наматывать — дел хватает.

— Понятно, — отозвался Молина.

Суматоха на море все усиливалась — большие рыбы, попав на крючок, начинали описывать круги и тащили за собой лодки, лески перепутывались, рыбаки падали в воду. Нейлоновая леса впивалась в кровоточащие ладони, заставляла вскрикивать от боли.

— Кое-кому из этих парней не грех бы поучиться рыбачить, — заметил Коста, но общее волнение передалось и ему. — Знаете, это ведь не так просто. Леса раскручивается со скоростью сто километров в час. Удерживать ее нельзя. Даешь ей раскручиваться. Свистит, как хлыст. И уж тут не зевай. Одному парню так вот начисто и отхватило палец.

Отдаленные крики стихли.

— Прошел косяк, — сказал Коста. Он обрадовался, что другим счастье улыбалось недолго. — Тащите-ка свою леску, — сказал он, — что-то попалось.

Он снял с крючков еще две сераны и бросил их на дно лодки. Другие ловили тунцов, а он, как мальчишка, выуживал серану. Коста страдал от унижения.

— Попытаем счастья в другой бухте, — сказал Молина.

Чтобы добраться до нового места, им пришлось обогнуть невысокий, цвета ржавчины, мыс, похожий на морское чудовище с обиженным ртом. Редкие сосны впивались обнаженными корнями в расщелины мыса, а на самой вершине его сидела, с трудом удерживая равновесие, одинокая чайка с большим желтым клювом. Молина вдыхал запах прогретой солнцем, скопившейся в трещинах хвои, аромат цистуса и фриголы, долетавший из-за скалы, где лежал кусочек суши, красивый и бесплодный. Обогнув мыс, лодка взрезала плотную гладь лагуны; весла с трудом рассекали воду — фиолетовую в местах, где росли водоросли, светло-зеленую, где дно было песчаным. Каскад растительности, сбегавшей по откосу узкого ущелья, здесь обрывался и лежал, засыхая, на пляже — морская соль, пропитав песок, разъела цепкие корни. На песке белело несколько обточенных водой досок.

— Что-то на берегу нигде не видно палаток с напитками, — заметил Молина.

— Старик, которому принадлежит берег, не разрешает их строить, — пояснил Коста. — Запретить людям устраивать тут пикники он не может, ну а палатки сооружать запрещает.

— Отсюда можно выйти на дорогу?

— Есть тут тропка, правда сильно заросшая. Раньше, пока еще не сговорились с полицией, здесь выгружали свой товар контрабандисты. Теперь они выгружаются в гавани средь бела дня. По крайней мере так было, пока кто-то их не продал и лейтенант не угодил за решетку на пять лет.

— Мне хочется размяться, — сказал Молина. — Высадите меня тут, я вернусь в деревню пешком, а сейчас еще, может, искупаюсь.

— Про подводные течения не забывайте, — предупредил Коста.

* * *

Когда косяк тунцов прошел, рыбаки устремились вслед за ним, неслышно работая веслами, переговариваясь вполголоса и непрестанно принюхиваясь. Рыбаки считали, что у рыб сильно развиты все чувства, в особенности обоняние и слух. Верили они и в то, что многие из рыбаков могут учуять проходящий на большой глубине косяк. Наиболее удачливым в этом считался Селестино, который и теперь возглавлял расположившуюся полукругом флотилию лодок. Ему помогал его сын Хуан; он должен был следить, чтобы в лодку непрерывно поступала свежая вода, потому что служившие наживкой пескоройки, пробыв в стоячей воде всего несколько минут, засыпали. Поэтому Хуан то и дело закрывал и открывал затычкой отверстие в днище лодки, одновременно вычерпывая воду черпаком.

— Глянь-ка туда, — тихо сказал Хуан.

— Куда?

— Да вон туда.

Селестино повернул голову и увидел вблизи скал лодку Косты. Он перестал грести и пожал плечами.

— Теперь удаче не бывать, — заметил Хуан.

— Будет удача или нет, зависит от тебя, — сказал Селестино, — и давай привыкать к Косте, потому как в следующий раз, когда мы выйдем на баркасе, он, может, тоже пойдет с нами.

— Кто это тебе сказал?

— Франсиско.

— А пошел твой Франсиско к…

— Не выражайся хоть при отце-то…

Внезапно Селестино втянул воздух раздувшимися ноздрями и изменился в лице, словно на мгновение почуял что-то недоступное другим.

— Брось еще приманки, — сказал он.

Хуан отбросил черпак, наклонился и, набрав пригоршню еле шевелившихся пескороек, забросил их как можно дальше от лодки. Потом выхватил более резвую рыбку, зарывшуюся в песок, так что были видны лишь ее глаза да нос, ловко насадил ее на крючок и бросил вслед за приманкой. С минуту оба рыбака следили за леской.

— Сматывай! — приказал Селестино и махнул в сторону берега. — Они свернули туда.

— Еще бы… раз тут этот Коста околачивается.

— В наше время так рассуждали только старухи. Хорошо же вас учат в школе. Недоумками какими-то растете.

— Не нравится мне он, и все тут, — оправдывался Хуан.

— Вычерпывай воду, все время вычерпывай. И не забывай, что Коста — превосходный рыбак. Тебе таким никогда не стать. Он — клад для любой артели.

Селестино продолжал грести, и весла его беззвучно и точно, как ланцет, резали водную гладь.

— Мы опять над ними, — сказал он, — теперь не суетись и не наступай на пескороек.

Хуан бросил за борт еще пригоршню рыбок и следом лесу. Теперь Селестино особенно сильно чувствовал близость косяка. Он поднял весла и внимательно прислушивался к всплескам падавших в воду пескороек и отчетливым, промытым морем звукам, доносившимся с других лодок: поскрипываниям весел в уключинах и плеску вычерпываемой воды. И вот, как раз когда Селестино снова хотел приказать Хуану «сматывай!», с одной из дальних лодок долетел условный крик — Селестино с размаху опустился на колени прямо в песок и воду, схватил вторую леску, наживил крючок и забросил его. И сразу же рыбы клюнули на оба крючка, и в ту же секунду закричали рыбаки во всех лодках. Крепкая нейлоновая леска, намотанная на толстые пробковые катушки, укрепленные на корме, тут же стала разматываться со страшной скоростью — в воду один за другим летели витки по тридцать футов каждый, и в воздухе лишь мелькали пробковые поплавки.

Пока косяк проходил, с каждой лодки удалось взять на крючок одного-двух тунцов, и теперь рыбы тянули лодки в разные стороны. В результате одни лодки, потеряв управление, кружились на месте, другие едва не таранили друг друга — рыбы бешено рвались с крючков, а рыбаки напрягали все силы, чтобы сдержать тунцов, когда те уходили на страшную глубину и на катушках оставалось всего по нескольку футов лесы, или что было мочи сматывали лесу, когда рыба столь же стремительно всплывала; одновременно рыбаки вычерпывали воду, гребли вдогонку за уходившей рыбой и лишь каким-то чудом не сталкивались с другими лодками; распутывая перепугавшиеся лески, рыбаки отчаянно ругались, грозили друг другу, валились на дно лодок, а то и, не удержавшись, падали за борт.

Всматриваясь в воду сквозь свое искаженное отражение, Селестино видел тускло-серебристый силуэт попавшегося на крючок застывшего тунца — голубизна воды скрадывала блеск чешуи рыбы, медленно описывавшей круги вокруг лодки. В глубине все еще шел вытянутый, как хвост кометы, отливающий металлическим блеском косяк, и выхваченная из его стремительного потока, похожая на серебристого воздушного змея рыба рвалась с лески Хуана, норовя уйти в синий мрак.

Описав третий круг, рыба почти достигла поверхности. Селестино перехватил леску левой рукой, правой взял острогу и резким движением подтянул рыбу к лодке. Наступил момент, когда от рыбака требовалось все его искусство, — одним ударом пробив крепкую кожу рыбы над хребтом, он подцепил ее, вытащил рывком на планшир, мгновение подержал и бросил на дно лодки. Пока Селестино обвязывал рыбе хвост крепкой веревкой, прежде чем перебросить ее на крытую настилом корму, темно-красные струйки крови стекали по гладкой чешуе прямо в воду. Вытащенный из моря тунец походил на гигантскую детскую игрушку, тугую и неправдоподобную: голова и челюсти казались оловянными, серебристые бока чуть отливали бронзой, и глубокие порезы, начинавшиеся в углах рта, — следы борьбы за жизнь, когда рыба, стараясь уйти в глубину, ныряла вниз головой, — рассекали щеки и глазницы.

Селестино высвободил крючок, снова наживил его и забросил лесу, и в этот момент за его спиной на дно лодки, подняв фонтан брызг, свалилась рыбина, выловленная Хуаном. Хуан подтащил свою добычу, положил рядом с рыбой Селестино и закрепил вокруг ее хвоста веревку. Затем он снова наживил свой крючок и забросил лесу. Рыбаки были с головы до ног забрызганы кровью тунцов, и даже вода на дне лодки порозовела. Хуан вытащил затычку, и в лодку хлынула вода. Но теперь Хуан ее не вычерпывал — рыбаки считали, что запах крови отпугивает рыбу. Минуты через две гомон на всех лодках стих.

— Можно вытаскивать лески и вычерпывать воду, — сказал Селестино. — Прошел косяк.

Он смочил керосином ладони, на которых вскрылись старые порезы, и взялся за весла.

— Давай покружим немного, может, еще догоним? — предложил Хуан.

— Дойдем до Кабры, а там повернем, — ответил Селестино. — Косяк не пойдет обратно тем же путем.

— На сколько потянет рыба? — спросил он, помолчав.

— Кило на восемьдесят, — отвечал Хуан. — Вместе с двумя первыми получится сто сорок.

— Неплохо! — сказал Селестино. — Знатный улов. Вот мы сейчас толковали про Косту. За то время, что мы с тобой выловили одну рыбу, Коста поймал бы две. И улов был бы еще лучше.

— Интересно, как бы это он сумел?

— Да уж сумел бы. Забросил бы сразу две лесы. И у него бы они нипочем не перепутались. Если бы один из нас рыбачил в одной лодке с Костой, у нас было бы сейчас шесть тунцов вместо четырех.

Селестино полагал, что для нынешнего поколения материалистов убедительны лишь подобные факты. Нужно взывать либо к их кошельку, либо к желудку.

— Имея на баркасе Косту, можно наловить куда больше рыбы, — добавил он. — Все равно кто-нибудь да возьмет его в команду, так почему бы этого не сделать нам?

Глава XI

Перед самой зарей поднялся слабый с посвистом ветерок, принесший с собой из-за гор в деревню бледный рассвет, и, прислушиваясь к нему, рыбаки поняли, что сегодня рыбачить не придется. Это давало Косте возможность съездить в Барселону.

Тревога, вызванная молчанием Элены, все росла, и Коста уже не находил себе от беспокойства места. Вначале он получал от нее письма каждую неделю. Пустые, вымученные, они были заполнены обтекаемыми, сухими старомодными фразами, взятыми из популярного письмовника. Но вот уже три недели, как письма приходить перестали. Вначале Коста успокаивал себя, придумывал этому всяческие объяснения. Одно письмо — первое из недошедших — могло заверяться на почте. Ведь постоянно кто-нибудь жаловался, что не получил письма, наверняка отправленного по почте из Барселоны. Но минула еше неделя, и от этой версии пришлось отказаться. Тогда Коста решил, что Элена заболела. Что еще оставалось предположить? Ровно ничего! Наступила и прошла третья неделя. Коста каждый вечер сочинял умоляющие письма и бросал их — увы, безрезультатно — в непроницаемо жуткое безмолвие почтового ящика. И тут Коста впервые понял, что может он потерять. Тянулись пустые, тоскливые дни, и Коста все яснее сознавал, что если еще возможно было терпеть как-то жизнь, в которой не было ничего, кроме надежды, то теперь, раз надежды этой не стало, он просто не сможет жить дальше. Далекая, ускользающая от него Элена стала невыразимо прекрасной. Он подолгу смотрел на помятую плохонькую фотографию, которую она подарила ему при расставании.

Автобус отправлялся в шесть утра. Коста оделся и тихонько вышел из дому, стараясь не разбудить спавшего в верхней комнате Молину. Доехать автобусом до Барселоны стоило тридцать песет, за проезд же на крыше брали двадцать. Комфорт был Косте не по карману. Он сидел, съежившись, на низкой скамье и цеплялся за перила, когда на поворотах автобус сильно накренялся. Ему не терпелось поскорее добраться до Барселоны. Теперь, когда он заставил себя действовать, всякое промедление было невыносимо.

Рядом с Костой на крыше сидели такие же горемыки крестьяне и рыбаки, которых вынудили пуститься в путь неотложные дела. Сельские жители питали недоверие к большим городам и ко всему, что они олицетворяли. Пагубное влияние города было для них столь очевидно, что, подобно испарениям серных источников, оно ощущалось сильнее или слабее — в прямой зависимости от расстояния. Так, в Блейне, в сорока километрах от Барселоны, городская зараза едва чувствовалась и проявлялась лишь в некоторой плутоватости. Еще через пятнадцать километров, в Матаро, жители уже говорили по-городскому и всячески старались надуть приезжих. А в Бадалоне, где по дорогам уже бежали трамваи, измученные поездкой крестьяне окончательно приходили в себя и начинали проверять, на месте ли зашитые в подкладку деньги.

Автобус громыхал по ужасной дороге, подпрыгивая на рытвинах и ухабах, мотор стучал разболтанными шестеренками и подшипниками, а пассажиры сидели, изжарившись на солнце, запорошенные белой пылью, еле живые от тряски. Под конец даже у Косты от страшной усталости вылетели из головы все его страхи, и, когда добрались до места, он так ослаб, что с трудом спустился вниз.

Автобус остановился у какого-то парка на громадной площади, со всех сторон окруженной похожими на скалы домами, и одуревший от усталости Коста увидел желтые потоки такси, струившиеся по беломраморным ущельям, каскады голубых искр, которыми осыпали безропотных пешеходов трамваи, а в небе — тучи голубей и трепещущие флаги. Ему хотелось найти среди кустов укромное местечко и уйти подальше от этих торопящихся, равнодушных людей, местечко, где можно было бы перевести дух, но к нему подошел какой-то лощеный изящный молодой человек, рядом с которым Коста почувствовал себя грязным и нескладным, и сунул ему в руку авторучку, а другой юноша попытался надеть ему на руку часы. С большим трудом и пространными извинениями Косте удалось от них отделаться. Тут он вспомнил про бумажку с адресом Элены, вернулся к автобусу и показал листок шоферу. Тот махнул в сторону одной из выходивших на площадь улиц.

— Минут десять пройдешь по ней и сворачивай направо, а потом через три-четыре улицы, точно не помню, свернешь налево. Да если собираешься возвращаться домой, будь тут не позже девяти.

После того как Коста избавился от молодых людей с авторучками и часами, ни один человек из спешащей мимо толпы им больше не заинтересовался. Он вдруг почувствовал себя одиноким, забытым, потерявшимся в этом откровенно равнодушном городе и потому испытал чуть ли не облегчение, услыхав окрик полицейского, когда вслед за хорошо одетыми горожанами ступил на переходную дорожку, не обратив внимания на загоревшийся сигнал «стой!».

Он почему-то воображал, что Элена работает в особняке вроде тех вилл, что строили себе в Торре-дель-Мар спекулянты. Вокруг сад, а сбоку незаметная калитка, через которую можно пройти и постучать в окно кухни, так что господа и не заметят.

Но когда он наконец разыскал нужный адрес, все оказалось иначе. Дом стоял на тихой тенистой улице, где, еле слышно шурша по горячему асфальту шинами, плавно проносились дорогие машины и повсюду висели таблички, запрещавшие нарушать тишину. А вот и номер, записанный у него на листке, он повторялся дважды — в начале и в конце фамилии владельца, неразборчиво выведенной светящимися неоновыми трубками. Построен был дом из светонепроницаемых стеклянных блоков. Прозрачной была лишь дверь с огромной ручкой, похожей на металлический гриб. Минут десять Коста прохаживался около дома и уже собрался позвонить в ночной звонок — другого отыскать он не мог, — когда к дому подъехала машина и из нее вышла молодая дама. Быстро семеня ножками, она пересекла тротуар. Губы у нее были ярко накрашены, а шея удивительно длинная. На светлых взбитых волосах прилепился крошечный платочек с завязанным уголком. Из глубины похожего на аквариум помещения вынырнул человек в форме, как у морского офицера, и распахнул стеклянную дверь.

Коста постучал пальцем по стеклу, но так и не смог привлечь к себе внимание морского офицера. Подождав несколько минут, он очень осторожно, чтобы ничего не сломать, толкнул дверь и с опаской вошел в дом. В первое мгновение он почувствовал себя как человек, впервые ступивший на коньках на лед — ноги на натертом полу разъезжались, и, стараясь удержать равновесие, Коста растопырил руки. Затем, продвигаясь чрезвычайно осторожно и ступая сразу на всю ступню, он добрался по блестящей поверхности до человека в темно-синей форме.

— Простите, сеньор. Извините за беспокойство, но не могли бы вы сказать мне, не проживает ли тут дама по фамилии Нобль? — Коста ужаснулся, услыхав, как громко звучит его голос в тишине полированного помещения.

Но важный господин и виду не подал, что услышал его. Ни один мускул не дрогнул на его красивом лице, а глаза были словно прикованы к какой-то точке над правым плечом посетителя. Коста собрался было повторить свой вопрос в еще более вежливой форме, но господин бросился мимо него и опять распахнул дверь перед дамой, как две капли воды похожей на ту, что вошла незадолго до нее.

Человек вернулся на свое место и, казалось, только теперь заметил Косту.

— Служанка?

— Что вы сказали, сеньор?

— Поденщица, прислуга?

Коста покачал головой.

— Молодая девушка из Торре-дель-Мар, служит в семействе по фамилии Порта.

— Третий этаж, направо. Поднимитесь на служебном лифте.

Он подозвал мальчика-лифтера. Тот, с любопытством и сочувствием поглядывая на Косту, поднял его на третий этаж, показал нужную дверь и нажал кнопку звонка. Где-то в глубине мелодично прозвонили звонки; последовала пауза, потом кто-то издалека сказал: «Иду, иду», дверь приоткрылась, из квартиры пахнуло духами, и на пороге показалась горничная в фартуке и наколке и, увидев Косту, досадливо спросила:

— Чего вам?

— Скажите, пожалуйста… не здесь ли живет сеньорита Нобль?

— Подождите, — бросила девушка и захлопнула дверь.

Ждать пришлось долго, а потом дверь снова бесшумно распахнулась, и на пороге появилась она. Коста был потрясен. Образ, который жил в его душе, был так прекрасен, что сейчас он едва узнал Элену. Какую-то долю секунды смотрел он на болезненно осунувшееся лицо, бледный бесформенный рот, тусклые, непричесанные волосы, огромные испуганные глаза. И не мог сдержать волнения. Он почувствовал, что на глаза ему навернулись слезы, а губы беззвучно приоткрылись и дрогнули. В душном, пропахшем заграничными духами помещении она выглядела сильно похудевшей и гораздо старше своих лет. Элена изумилась и смешалась, а вот обрадовалась она ему или нет, Коста не мог бы сказать.

Она как-то смущенно поздоровалась и протянула руку, поспешно вытерев ее о грязный передник.

— Понимаешь, хозяева не разрешают, чтобы к нам приходили знакомые, — тихо сказала она.

Послышался мягкий шорох — это открывались створки лифта. Элена испугалась и заставила Косту войти в переднюю. На стене за ее спиной он увидел повергшую его в изумление картину: голая розовотелая женщина выглядывала из окна. Его ужаснуло, что Элене приходится смотреть на такие вещи.

— Слушай, после обеда, когда у них будет сиеста, я постараюсь на часок вырваться, — сказала Элена и подтолкнула Косту к лестнице. — Жди меня на улице в три часа. Я обязательно спущусь хоть на минутку.

Коста бродил по соседним улицам, стараясь далеко не уходить — он решил быть на месте раньше назначенного времени: как знать, может, Элене удастся освободиться пораньше. Он ждал в тени то одного, то другого дерева, не в силах оторвать глаз от непрозрачного стеклянного фасада, а улица дремала в послеполуденной тиши. Коста считал минуты, но их не становилось меньше. Солнце село на острие высокого шпиля, а потом соскользнуло вниз, разделенное им надвое. Появилось первое свободное такси. Прежде чем проедет еще одно такси, сказал он себе… Ну ладно, прежде чем следующее… Наконец она появилась: за стеклянной дверью порхнуло что-то белое и легкое, как мотылек, мгновение — и она уже бежала к нему по тротуару, весело помахивая рукой, снова молодая и уверенная в себе.

— Бедный ты мой, я заставила тебя ждать! Думала, никогда не кончу.

Он хотел спросить ее, на весь ли вечер она освободилась, и тут же услышал:

— Я отпросилась всего на час. Пойдем посидим в парке.

Подозрения Косты окрепли. Элена изменилась. Между ними словно черная кошка пробежала. Косметика и свежевыглаженное платье придали ей уверенности. Извинилась, что не писала:

— Я так устаю. Ведь когда имеешь только один свободный вечер в неделю… и потом эти вечные головные боли…

Она продолжала удерживать его на почтительном расстоянии, болтая о всяких пустяках, то и дело вставляя городские словечки и выражения. В прежние времена она бы ласково пожурила его: «Ну, знаешь! Ты что это таким пугалом? Вырядился, будто главный наследник перед чтением завещания». Теперь же она вежливо спрашивала, как он доехал и прошел ли у его матери кашель. Хорошо бы ей перебраться в Барселону, воздух тут гораздо суше, правда, некоторые жалуются, что из-за шума машин не могут спать по ночам. Сама-то она спит прекрасно, случись землетрясение — не услышит. Элена избегала его взгляда, а когда глаза их все же встречались, спешила улыбнуться. Но и улыбка была какая-то ненастоящая. Между ними проскользнула вежливость, словно разделяющее их лезвие ножа.

Коста понимал, что только физический контакт может разрушить эту преграду и перекинуть мост через пропасть, внезапно разделившую их. Ему страстно хотелось найти укромное местечко, где бы он мог взять руки Элены в свои и, нежно сжимая их, сказать ей все. Хотелось молча заключить ее в объятия — ведь влюбленные верят, что это исцеляет самые глубокие сердечные раны. Но несмотря на великолепие Барселоны, при постройке которой предусмотрели все необходимое для удовлетворения малейших желаний и прихотей человека, в этом городе не было укромных закоулков — ни арки заброшенного моста, ни глубокой ниши в старинной ограде, ни уединенной бамбуковой рощицы. Здесь каждый метр был на учете, и негде было спрятаться от досужих глаз, глядевших из множества окон, и нельзя сказать слова, чтобы его не услышали чьи-то безучастные уши.

— Далеко ли до парка? — спросил он, связывая с этим красивым словом картину фонтанов, чьи струи плещутся вдали от гулких дворов-колодцев и раскаленных, дрожащих в знойном мареве зданий.

— Мы сейчас придем, — отвечала она, ускоряя шаг. И, помолчав, добавила: — В шесть я должна вернуться.

Она остановилась и стала рассматривать в витрине какую-то вещь, зашла даже в дверную нишу, чтобы посмотреть на нее с другой стороны, и он почувствовал обиду — как легко транжирит она драгоценные минуты их свидания…

Они несколько раз сворачивали, шли прямо и снова сворачивали. У Косты устали ноги — он впервые за весь год надел кожаные ботинки.

— Мы уже почти дошли, — сказала Элена. — Приятнее посидеть в тени, чем бродить по раскаленным улицам.

Но когда они добрались до парка, там оказалось много людей, прогуливавшихся после сиесты. Коста и Элена опустились на скамейку, на которой уже сидели два солдата, и напротив них остановился какой-то малыш с обручем и стал в упор их рассматривать.

— Красиво тут, правда? — спросила она.

— Да.

— Красивее, чем на Пласа-де-Каталонья, но на Пласа-Реаль еще лучше, только это слишком далеко. Знаешь, почему мне нравится Пласа-Реаль? Как-то не чувствуешь, что площадь эта — большая, там есть один фонтан, весь замшелый, и голуби, и такие забавные фонари. Ты обязательно должен посмотреть эту Пласа-Реаль. На углу там в одном магазинчике продают чучела всяких зверей и птиц, мы могли бы доехать туда на трамвае. А в свободные вечера мы иной раз приходим сюда. Зачем же уходить далеко, раз надо возвращаться? Очень уютный парк, правда? Я так люблю цветы.

— Тени тут маловато, — сказал он.

Малыш отошел было в сторону, но снова вернулся, не обращая внимания на грозные взгляды Косты. Подошел третий солдат, и парни начали со смехом сталкивать друг друга со скамейки.

— Когда солнце клонится к закату, тут еще лучше, — сказала она. — Солнечные лучи так красиво пробиваются сквозь листву.

— Да, — согласился он. — Наверное, тогда тут еще лучше.

Он рвался к ней всем своим существом, время летело, а она занималась пустой болтовней. Чем сильнее хотелось ему убедить Элену в своей горячей любви, тем упрямее застревали в горле слова.

— Посмотри-ка, розы уже отцветают, — сказала она. — Ты любишь розы?

Он кивнул, мучительно ощущая, как уходят минуты.

— Время-то просто летит, — сказала она. Он проследил за ее взглядом и увидел громадные часы — рекламу страховой компании, и, пока он смотрел, минутная стрелка прыгнула еще на целых три дюйма.

— Еще несколько минут, и мне надо возвращаться.

«Мы быстро пойдем назад по переполненным улицам, — пронеслось у него в голове, — и между нами останется стена, мы ничего друг другу не скажем, и я ее потеряю».

И вдруг она грустно сказала:

— Хорошо бы иметь свой домик, где стены увиты цветами, но только не розами. Как они называются, знаешь, такие синенькие цветы? — Она посмотрела на него так, словно только этот вопрос и был важен. Первый раз встретила его взгляд, не прячась за улыбку. — Они еще свисают гроздьями, вот вертится на языке название, а вспомнить не могу.

Голос ее как-то сразу смягчился, и Коста сумел понять, что, заговорив о собственном доме, она предоставила ему последний шанс. Выдав себя этими словами, Элена поспешно отвернулась, но он все-таки успел заметить, что она смахнула пальцем набежавшую слезинку. Он жадно схватил ее за руку, но она отняла руку, открыла твердую блестящую сумочку, достала носовой платок и приложила его к глазам, явно досадуя, что не сумела сдержаться.

— Вот видишь. — Она больше не притворялась. — Лучше уж я пойду. Не хочу выставлять себя на посмешище…

— Побудь со мной еще пять минут, — сказал он. — Пожалуйста. Я должен сказать тебе что-то очень важное.

— Зачем? Теперь уже ничего не изменишь. Слишком поздно. Прости, что я не сдержалась.

Коста заставил Элену сесть и заставил себя принять решение, которое так долго откладывал.

— Послушай, что я тебе скажу. Я заберу отцовские снасти и переселюсь в Пуэрто-де-ла-Сельва. Мы сможем пожениться в любой день, когда ты только захочешь, конечно, если ты не передумала.

Она посмотрела на него почти злобно, огромные глаза темнели на усталом лице, и густой слой румян не мог скрыть ее бледности.

— О чем же ты раньше думал? И ты еще спрашиваешь, не передумала ли я?

— Сходи туда, сложи вещи, и давай уедем. Кто может нас задержать?

Косте казалось, что все это время их обволакивал страшный сон, который он же сам и придумал, и что нужно было лишь сделать над собой усилие или испытать какое-то потрясение, как сейчас, чтобы стряхнуть с себя его оковы. Теперь он наконец очнулся. Надо просто-напросто сесть на девятичасовой автобус, и Пусть он увезет их к свободе и счастью. А чувство ответственности по отношению к матери — это всего лишь глупая отговорка, возникшая неизвестно откуда и непонятно зачем. Быть может, он до сих пор и не любил Элену по-настоящему.

— Я больше не оставлю тебя здесь, — сказал он. — Мы сегодня же вернемся вместе. Мы имеем право сами решать свою судьбу.

Но Элена замотала головой.

— Нет, нет! Как я могу? Так нельзя. Бросать работу, не предупредив! Ведь я же подписала договор. Зачем же делать глупости?.. О господи, ты только посмотри на часы!

Она вскочила и потянула его за собой.

— Они даже не знают, что я ушла. Если бы ты предупредил, я попросила бы дать мне выходной на сегодня.

Она спешила, высокие каблучки ее лакированных туфель нетерпеливо стучали по тротуару.

— Но что же нам делать? — спросил он. — Если ты хочешь уехать, никто не может тебе помешать. Они не могут задержать тебя насильно.

— Не знаю, — ответила она. — Все это так внезапно. Нужно подумать, как все-таки поступить лучше. Хотя бы день-другой, чтобы собраться с мыслями. Послушай, — сказала она через минуту, — сегодня вечером я все обдумаю и напишу тебе.

Эта мысль ее, видимо, обрадовала.

— Да, я напишу тебе перед тем, как лягу.

— Ты не напишешь, — сказал он. — Начнешь откладывать со дня на день, а я опять буду неделями ждать писем.

— Я напишу тебе сегодня, даю тебе слово. — Голос ее пресекся. — Не думай, что я не хочу отсюда вырваться. Если б ты только знал!

— И зачем тебе понадобилось уезжать из дому? Я просто не понимаю зачем.

— Я и сама не понимаю, — отвечала Элена. Теперь она уже плакала не таясь, и ее озабоченное, чересчур накрашенное лицо стало горестно-безобразным, как у испуганного ребенка. Ему вдруг, как никогда в жизни, захотелось обнять ее, но они шли в толпе. Здесь повсюду были толпы.

Глава XII

Первой пришла этим утром в полицейский участок Пакита, цыганка, проведшая минувшую ночь с доном Федерико Вилановой. Сколько ей лет, Пакита не знала и в зависимости от настроения называла любую цифру от двадцати до двадцати пяти. Она была красива какой-то особенной красотой, чужеземной и броской; такие профили встречаются порой на старинных монетах или на осколках карфагенских ваз и действуют неотразимо на пожилых мужчин, чьи вкусы складываются под влиянием классического образования. Многих деревенских жителей ужасала дерзость ее манер и одежды: чрезмерно открытая блузка и вызывающе узкая юбка, туго обтягивающая слишком полные для цыганки бедра.

Кальес заставил Пакиту прождать в приемной полчаса, и, когда ее наконец впустили в кабинет, она дала почувствовать свое недовольство, сильно хлопнув дверью. Потом уселась, закинув ногу на ногу, обнажив на мгновение смуглую ляжку, и, достав из-за пазухи пачку сигарет, закурила.

— Прошу прощения, — сказал Кальес, — у нас здесь не курят.

Пакита прищелкнула языком и вышвырнула сигарету в окно.

— Не очень-то приятно торчать тут у вас, да еще когда этот недоносок-писарь, или кто он там, все время пялит на тебя глаза.

— Дело в том, что вы пришли немного не вовремя, — сказал Кальес. На письменном столе перед ним лежал неоконченный рапорт, и он все еще держал в руке перо. В присутствии Пакиты он чувствовал себя неловко. — Постарайтесь покороче. И пожалуйста, одерните юбку.

— Там, где я была, по крайней мере умеют вежливо разговаривать с людьми, — сказала она. И, почувствовав запах дезинфекции, добавила: — У вас тут воняет, как в венерологической больнице.

— Приступим к делу. Что вам угодно?

— Мне удалось еще кое-что узнать о Виланове.

На лице Кальеса появилось отсутствующее выражение, как у ростовщика, который почуял, что ему хотят предложить невыгодную сделку.

— Вас это, кажется, совсем не интересует?

— Не интересует, — сказал Кальес. — Все, что нужно, мы о нем знаем. Ничего серьезного он собой не представляет.

— Значит, я зря старалась?

— Откуда мне знать? — ответил Кальес. — Зря? Все может быть. Вам виднее.

— И по-вашему, это честно? Я изо всех сил обрабатываю Виланову, а вы вдруг идете на попятный и заявляете, что он вас не интересует.

— Если, говоря вашими словами, вы все еще обрабатываете Виланову, то только ради собственной выгоды. Вы не убедите меня, что это не так.

— Ради собственной выгоды? Это мне нравится! Вы не хуже моего знаете, что у этого старого индюка нет ни гроша за душой.

Ноздри Пакигы трепетали, рот презрительно кривился.

Кальес пожал плечами. Он бы охотно уклонился от разговора с цыганкой, но какое-то непонятное чувство заставляло лейтенанта поддерживать с ней беседу. Привычный запах зотала не мог перешибить сильный, манящий запах тела Пакиты.

— Послушайте, а что же будет с Пепе? — спросила она.

— Пока что все остается по-прежнему, — ответил Кальес.

— Может, еще скажете, что вообще ничего мне не обещали? Я помню, вы говорили, что его дело будет пересмотрено.

— Я ничего вам не обещал, — сказал Кальес. — Все зависело от вас. Я достаточно ясно все вам это объяснил, вы же со своей стороны не очень-то стараетесь выполнять принятые на себя обязательства.

— Быть может, вы мне подскажете, что я еще могу сделать? Когда вам было нужно, чтобы я напакостила жителям деревни, вы пели по-другому.

— Ну, с тех пор вы себя особенно не утруждали, — сказал Кальес. — Это был единственный случай, когда вы оказались нам полезной. А между прочим, на днях километрах в двух отсюда выгрузили целый миллион сигарет. И в деревушке все про это знали — все, кроме вас да ваших приятелей-актеров.

Кальес почувствовал, что ищет повод унизить Пакиту. Он был зол и вовсе не хотел смягчаться. Он и сам не знал почему, но всякий раз, когда Пакита похвалялась перед ним скандальными подробностями своих похождений, им овладевала мстительная злоба, словно ее поведение каким-то образом марало и его лично. В утешение себе он припомнил, что полиция почти всегда обязана своими успехами сотрудничеству с такими вот осведомителями. Заметив, что Кальес снова ее разглядывает, Пакита переменила позу. Юбка задралась выше колен. На сей раз Кальес не отвел взгляда и отрывисто сказал:

— Приходить сюда еще раз вам будет неудобно. Вас могут заподозрить. Я дам вам один адрес. — На последней фразе он смущенно запнулся.

Пока Кальес записывал на бумажке адрес, Пакита, торжествуя, наблюдала за ним. Сколько хлопот и беспокойства, она просила, унижалась, шпионила, а в конце концов он клюнул, как и всякий другой, на самую простую приманку. Шевельни бедрами, покажи кусочек обнаженного тела. И лев укрощен! О, Пакита прекрасно знала такие взгляды. Ей не впервой было ловить их на себе. Он шарил глазами там, где не положено, смотрел на нее, как смотрит птица на горстку зерен, насыпанных в ловушке. Хорошо же, райская птичка, зернышки свои ты получишь — в другой раз. И заплатишь за них. Этот сорт мужчин был ей хорошо знаком. Пусть ночку-другую помечтает о ней. Один адрес, вот как? Удивительно, если он выдержит два дня. А потом, когда он сдастся, всем ее бедам конец, и двери тюрьмы распахнутся наконец перед Пепе.

Играя бедрами, цыганка спустилась по лестнице, миновала комнату дежурного и вышла на улицу. В солнечном свете утра еще ярче заиграли алые и черные краски ее наряда. Из балагана на пляже, где помещался театр, доносились обрывки нестройной восточной мелодии — там уже репетировали. До чего же ей все это опротивело! Пакита замедлила шаг и направилась к кафе «Двадцатый век».

Кафе было построено в 1900 году. Отсюда взялось и его название, которое теперь лишь вводило в заблуждение. Здесь все сохранялось, как в те времена, когда на производстве местной пробки можно было нажить небольшое состояние. Драная обивка из черной шершавой кожи походила на помятую оберточную бумагу, стойка была заставлена громоздкой старомодной утварью из потускневшего серебра, на стене олеография Эйфелевой башни, угрюмый старик официант с болячками на лице, поступивший в кафе еще мальчишкой.

Пакита устроилась в углу. В кафе за столиками сидело шесть посетителей — все старики в твердых черных шляпах, высокие воротнички, черные галстуки бабочкой. Перед каждым стояло по пустому стакану. Это все были владельцы плантаций пробкового дуба, которых изобретение металлических пробок для бутылок почти совсем разорило; теперь у них было сколько угодно свободного времени, и они могли сидеть в кафе, делая вид, что их дела обстоят неплохо. Брились они через день; уголки их крепко сжатых ртов были словно подперты снизу невидимыми колышками, и даже на близком расстоянии невозможно было определить, на самом ли деле от них пахнет кожей, или это только кажется.

Старики окинули Пакиту оценивающим снисходительно-разочарованным взглядом, при этом они вытягивали головы вперед, совсем как черепахи, и, казалось, были готовы при малейшей опасности спрятаться под спасительный панцирь.

В кафе забрел пропахший навозом крестьянин, но, сообразив, что не туда попал, нагло хохотнул, побренчав в кармане деньгами. Встретив взгляд цыганки, он еще раз звякнул монетами, повернулся и вышел. Вошли несколько рыбаков и расположились пить вино из глиняного кувшина. Рыбаки любили похвастать и посмеяться, но, когда доходило до дела, норовили уйти в кусты и потому для Пакиты интереса не представляли. Прошло целых полчаса, но за это время появился лишь один новый посетитель — продавец газет, для отвода глаз державший в руках одну-.единственную, будто бы купленную для себя, газету.

Ну прямо сборище скупердяев! Ах, вырваться бы ей из этой нищеты и убожества да вернуться к своим! Пусть люди там бедны, по крайней мере они умеют жить! И угораздило же этого дуралея Пепе попасть в тюрьму! Правда, что ни говори, он был настоящим мужчиной. Только это и ценила Пакита в мужчинах, и именно этого недоставало всем ее случайным любовникам. В ее представлении настоящий мужчина являл собой великолепную смесь всех притягательных для нее пороков. Он должен быть равнодушным, уметь подогревать ее страсть своей холодностью и неверностью, уметь сорить деньгами — в случае надобности и ее собственными — и лишь изредка бросать ей в награду несколько ласковых слов. Она обожала безрассудство и не осуждала неизбежное при этом бахвальство, а также жестокость и лживость. И самое главное — она хотела любить без взаимности. Ей не нужно было, чтобы ее любили и преследовали. Единственным человеком, который соответствовал ее идеалу, был Пепе, сидевший сейчас в тюрьме. А единственной надеждой — Кальес, и, изнывая от тоски по восхитительному убожеству своей прежней жизни с Пепе, она страстно хотела, чтобы лейтенант оказался нормальным мужчиной, уязвимым, как все другие. Она подозревала, что он страдает каким-нибудь физическим недостатком или сексуально извращен, а возможно, даже спит с собственным денщиком.

Услыхав, как отворилась и захлопнулась дверь, она подняла глаза. Вошел еще один посетитель. Судя по одежде — иностранец, подумала цыганка, какой-то он дохлый, но все-таки хоть что-то. Уловив, по-видимому, во взгляде женщины искру интереса, он направился в ее сторону и уселся за соседним столиком. Заметив краешком глаза, что незнакомец любуется ее профилем, цыганка внезапно повернулась и одарила его простодушной и приветливой улыбкой, которая обычно действовала безотказно.

— Послушайте, — сказала она. — Я умираю от желания с кем-нибудь поболтать. Давайте выпьем вместе.

Молина встал и пересел за ее столик.

Глава XIII

Молина встал поздно, спал он плохо — то и дело просыпался. Его беспокоили пароходные гудки в море, рождавшие короткое гулкое эхо; один раз его разбудил ночной сторож, обходивший деревню и криками будивший рыбаков; другой раз — шофер автобуса, отходящего в Барселону, когда он дал полный газ, чтобы завести старенький мотор.

Когда Молина проснулся окончательно, часы на церковной башне показывали без двух минут десять. Знойный ветер с юга не дул, а еле дышал, и горы чуть-чуть отступили от берега. Молина оделся и вышел на плоскую крышу, огороженную невысоким резным парапетом из камня. Почти треть крыши занимало небольшое кирпичное сооружение без окон, по углам торчали тонкие железные шесты — между ними была натянута проволока, на которой старуха хозяйка сушила в прежние времена белье.

Дом стоял на пологом склоне на окраине поселка, и, хотя Молине были видны крыши соседних рыбацких домов, самого его могли видеть лишь из окон вилл богачей, располагавшихся на холме позади их дома, и до ближайшей виллы было добрых сто метров. Молина посмотрел вниз на улицу — сейчас там хозяйничали бродячие кошки: они куда-то крались, припав животом к горячей пыли и жадно принюхиваясь. Белые стены отбрасывали свет одна на другую, и во все обращенные на юг окна било слепящее солнце. Бесшумно распахнулось окно, и какая-то женщина выбросила на улицу рыбьи внутренности, на которые сразу же бросились кошки. Из тени появилась на свет компания иностранцев в каких-то странных праздничных нарядах. Торре-дель-Мар был наводнен иностранцами. Их оживленные лица выражали забавную смесь радости и недоверия, словно они искали и не могли найти, где же происходит никогда не прекращающийся в жизни карнавал. «Où est la fête?»[2] — добивались они от всех. Слабая визгливая музыка транзисторов долетала до ушей Молины через четыре квартала. «Чем больше иностранцев, тем лучше», — подумал он.

Молина отступил от парапета, и поселок сразу пропал из виду, в поле зрения осталось лишь несколько печных труб с допотопными, в мавританском стиле заслонками от ветра. Молина вошел в строение без окон. Оказалось, что тут хранили рыболовные снасти. Повсюду лежали аккуратно сложенные, побуревшие от времени сети, лески, различной длины остроги, круглые, со свинцовыми грузиками сети, вышедшие из употребления ацетиленовые фонари, которыми раньше пользовались при ловле сардин, замысловатые верши — разных размеров, форм и назначений. Здесь царил обычный для каталонских домов порядок, который после смерти главы семьи становился незыблемым и священным. На всем лежал налет белой пыли.

Молина спустился к себе в комнату и принес оттуда ящичек с собранным накануне передатчиком, а также моток изолированного провода. Приподняв тяжелый край паруса, с которого посыпалась пыль, он подсунул под него ящик и снова опустил тяжелую парусину. Когда Молина взялся за конец бельевой веревки, она рассыпалась у него в руках. Размотав провод, он отмерил и отрезал нужный кусок и натянул ее между столбиками вместо веревки. На фоне синевы неба ярко-белая нитяная обмотка изолированного провода резко выделялась. Впервые после перехода границы Молина ощутил, что в нем крепнет чувство уверенности. Сегодня или завтра ночью он свяжется со штабом, сообщит, когда и где лучше всего произвести высадку, и возложенная на него задача будет выполнена. После этого он бросит передатчик с ближайшей скалы в море и с первым же поездом уедет из Испании. И уж тогда с полным правом умоет руки: наймется мотористом, осядет в какой-нибудь заброшенной приморской деревушке на Камарге, где никогда ничего не случается; а там, глядишь, отыщется какая-нибудь засидевшаяся в девицах бесприданница, и он на ней женится.

Выйдя в это утро из дома, Молина решил погулять подольше. Он всласть надышится свежим воздухом, погреется на солнце, а может, и взберется на какую-нибудь некрутую скалу. Время действовать приближалось, и он чувствовал, что ему необходимо окрепнуть, чтобы в решительный момент физическая слабость не подвела его. Молине было страшно, что столь необходимое ему сейчас мужество во многом зависит от состояния его нервных клеток, от хорошего состава крови и нормального пищеварения. Дух зависел от тела, он слабел и увядал вместе с ним и с ним старился. В конечном счете трусость проникает в клетки тела, подобно болезнетворным вирусам. Самый стойкий человек признается в любом не совершенном им преступлении, если целую неделю не давать ему спать.

Гуляя, Молина и не заметил, как промелькнул час. Он вдруг почувствовал усталость и скуку и, обнаружив, впрочем не совсем для себя неожиданно, что стоит перед кафе, где вчера познакомился с цыганкой, вошел в него.

«Двадцатый век» был полон рыбаков, веселых и оживленных после ночной ловли. Молина заказал четверть литра красного вина. За одним с ним столиком сидел молодой рыбак. Очень красивое лицо, нос шелушится, левая рука, порезанная нейлоновой лесой, забинтована. Жизнерадостно улыбаясь, он спросил:

— Вы, верно, иностранец?

— Француз, — ответил Молина.

— Француз — это здорово, — кивнул парень. — Я сам бывал в Марселе. Уж там-то умеют облапошить… А в остальном… Вы неплохо говорите по-испански.

— Я родился здесь, — сказал Молина.

— Я так и подумал. Услышал, как вы заказываете четверть красного, и говорю себе: может, костюм он себе купил и не в Испании, но говорит по-испански не хуже моего. Выходит, вернулись на родину. Как в гостях ни хорошо, а дома лучше, правда?

— Да, — согласился Молина, — дома лучше.

— Там зашибают деньгу, это верно, ну а что это человеку дает? Деньги уплывают там так же быстро, как и в других местах, а в придачу и доброго слова ни от кого не услышишь. Вот как побродишь по свету, так и поймешь, где тебе лучше всего.

Молина кивнул, он не раз доказывал в спорах, что люди, достаточно долго прожившие в условиях ненавистной тирании, в конце концов привыкают к ней так же, как привыкают эскимосы к вечным снегам, а бедуины — к своей пустыне. В таких случах, объяснял он, только образование может помочь людям стряхнуть с себя пагубное благодушие, глупое, трусливое долготерпение.

— Значит, по-вашему, лучше жить здесь?

— Само собой! Ну, вначале-то после войны, сами понимаете, было не до того, да только теперь это дело прошлое. Делать нечего — надо привлекать туристов, ну а нельзя же обращаться при них с простыми людьми не так, как в других странах, куда ездят туристы, иначе не видать им этих туристов, как своих ушей. А им главное — побольше туристов. Теперь для них это всего важнее.

Предательский пессимизм, всегда подстерегавший Молину, немедленно поднял голову и стал выдвигать свои коварные доводы. «Вот и исчерпывающий ответ, — подумал он. — Целое поколение самоотверженных революционеров не смогло добиться того, что достигнуто за несколько лет благодаря нашествию туристов. Вовсе не самоотверженные усилия живущих в изгнании преобразователей завоюют для Испании демократические свободы и заставят ее шагнуть в двадцатый век, а необходимость благопристойно выглядеть в глазах тех, кто сорит деньгами, оставляя стране столь необходимую для нее валюту». Молина слышал, что в одном местечке близ Уэски постоянно дежурят охранники в штатском и не дают иностранцам фотографировать жителей пещер; а раз уж властям стыдно за существующее положение, значит, какие-то меры к извлечению людей из пещер и переселению их в дома будут приняты. Молина не обманывал себя: да, он испытывал разочарование, видя, что перемены, пусть даже к лучшему, должны совершаться таким образом; и вдруг он понял, что подобные раздумья приводят к обескураживающему выводу — а так ли уж безупречны побуждения революционеров, как это представляется им самим? Что, если они желают победы революции не ради блага Испании, а ради собственного блага? Молина хотел не думать, хотел призвать на помощь нерассуждающий внутренний голос, который не раз выручал его прежде, — голос непоколебимой убежденности, душивший в зародыше все сомнения, но сейчас этот голос молчал.

— Если уж говорить начистоту, — продолжал рыбак, — что нам тут позарез нужно, так это школы. Да не пейте вы эту дрянь! Выпейте со мной коньяку. Ведь детишки учатся только по два часа в день, и учит-то их один учитель, это на шестьдесят-семьдесят ребят самых разных возрастов. Много ли это может принести пользы? Вы, глядишь, и по-английски знаете не хуже, чем по-французски? Вот это здорово! Мне бы так шпарить по-иностранному, был бы я кум королю!

Молина чувствовал себя посрамленным в своем неверии. Первый же парень, с которым он заговорил, обнаружил искреннюю тягу к знаниям. Позор! Достаточно малейшего толчка, чтобы в нем ожил затаившийся, подспудный цинизм.

— Вам надо собраться всем вместе и организовать занятия. Кто-нибудь наверняка сможет вам помочь. Жаль, что сам я пробуду здесь недолго…

Рыбак пошарил у себя в кармане, извлек помятый, засаленный клочок бумаги, разгладил его на столе ладонью и протянул Молине.

— Я где только могу узнаю заграничные слова. Да вот беда — дело идет туго. Не очень ли я затрудню вас, если попрошу написать, как это будет по-английски?

Молина взял в руки листок и прочел несколько отдельных слов и фраз, нескладно, по-детски написанных печатными буквами по-испански.

«Вы такая красивая». «Прошу вас со мной потанцевать». «Жизнь моряка полна опасностей». «Будьте поласковей». «Целовать». «Обнимать». «Миловаться». «Мне пора». «Может, еще встретимся».

Парень подкупающе улыбнулся.

— В новой гостинице останавливается много английских леди.

Молина написал перевод нужных фраз, и парень, горячо поблагодарив его, вскоре ушел. Торопится пустить в ход свежеприобретенные познания, предположил Молина. В душе он издевался над собой. Если человек позволяет, чтобы на него так или иначе влияли подобные встречи, значит, и впрямь дела его плохи.

Через несколько минут в кафе вошла цыганка; жадные взгляды мужчин устремились на нее со всех сторон; она замерла в нерешительности, словно бабочка, которая не знает, на какой цветок опуститься, потом, словно бы и не взглянув в сторону Молины, направилась прямо к его столику. Упала на стул и в знак приветствия стиснула ему руку. У нее были иссиня-черные, распущенные по плечам волосы (волос, пожалуй, даже слишком много, подумал Молина); все обаяние и привлекательность ее лица, казалось, таились в удлиненных, необычной формы глазах. Ее белые цепкие пальчики напоминали Молине передние лапки землеройки. Она заметила, что Молина бросил взгляд на мужские часы у нее на руке — дешевые часы с модным циферблатом.

— Дружка моего часы, — пояснила она. — Он отсиживает срок. Все, что у меня осталось для продажи. А знаете, сколько мне за них дают? Двадцать песет.

Молина изучал восхитительное своеобразие ее лица. Да, это не какая-нибудь почтальонша из Камарга. Но когда хочется послать все к черту, крайности могут легко сойтись.

— Как дела в театре? — спросил он.

Она прикрыла лицо рукой, словно опасаясь, как бы безмерное отвращение не исказило ее черты.

— И не спрашивайте! Настоящие свиньи. Мы исполнили андалузский танец, а им, видите ли, не понравилось. Мы даже специально разучили каталонский танец, так они и им остались недовольны. К северу от Валенсии всегда так. Им подавай дрессированных тюленей. А на юге мы каждый вечер делаем полные сборы. Я могу показать вам вырезки из газет.

— Почему же вы не остались там, где хорошо?

На этот вопрос цыганка ответить затруднилась. Она даже никогда над этим не задумывалась. Просто надо куда-то двигаться, вот и переезжаешь с места на место. Наблюдая за ее озадаченным лицом, Молина подумал: «Все мы подобны трихинам, гнездящимся в свином легком. Хрюкнет свинья — и угодит часть их в кишечник, и начнет двигаться неизвестно зачем, неизвестно куда… Что это за непостижимая тяга к странствиям, забросившая этих огневых танцоров в столь унылый край?»

— Ну хорошо, а что же мешает вам вернуться туда или поехать куда-нибудь еще?

— Я же говорила вам, — ответила она, — хотя, может, и нет. Дело за моим дружком. Он один умеет чинить наш грузовик. А машина совсем разбита. Да мы и на бензин-то не можем раздобыть денег. Так что мы, можно сказать, застряли тут впредь до особого распоряжения.

Перед их столиком, нетерпеливо покашливая, топтался старик официант.

— Что будем пить? — спросил Молина.

— Что-нибудь покрепче. Хотя подождите минуточку… Платить будете вы? Тогда мне коньяку.

— Два «рикардос», — сказал официант, отходя от них.

Пакита вскочила и вернула его.

— «Рикардос»? Кто это сказал «рикардос»? Я желаю «хайме примеро».

— Не имеется.

— Тогда «педро домек».

— Имеем только дешевые сорта. Хотите чего-нибудь подороже — отправляйтесь в другое место.

— Слыхали? — возмутилась Пакита. — Только дешевые сорта! Я всякой дешевкой сыта по горло, обойдусь и без нее.

Официант, громко ворча, удалился. Чем эта публика беднее, тем больше задирает нос. Подай я ей без лишних разговоров «рикардос», а посчитай, как за «хайме примеро», она и не заметила бы разницы. Да, только такая может еще потребовать, чтобы ей показали бутылку. Сидели бы эти побирушки у себя в Андалузии да дохли там с голоду. И чего их сюда несет?

— А спать мне негде, — вдруг заявила Пакита. — Я не к тому сказала, чтобы вы меня пожалели. Просто, может, вам интересно.

Молина еще раз внимательно посмотрел на нее; античные черты лица, мягкая тень легла от подбородка на плавные, округлые линии шеи; потрепанное дешевенькое платьице с претензией на шик.

— Как же так?

— Тип, который считается у нас антрепренером, липнет ко мне, а у самого в животе резиновая трубка. Лучше мне держаться от него подальше, пока не остынет. Во всяком случае, ночью.

— Где же вы спите?

— Где придется. Обычно на берегу. Там совсем неплохо, только вот москиты. Просто смешно — до чего быстро привыкаешь к хорошему. До десяти лет я ни разу не спала в постели, а теперь меня уже не устраивает хороший чистый песок и несколько москитов.

Ее присутствие возбуждало в Молине тревожную радость — бурную, впервые испытанную радость человека, ведущего затворнический образ жизни; он смотрел на нее и понимал, что должен немедленно, под любым предлогом подняться и уйти. Была в этой цыганке прямота и какая-то отвага, будившая в нем чреватое опасностями сочувствие; Молина понимал, что не должен видеть в этой девушке живого человека; пусть она остается безликим символом народного страдания и нищеты — только в этом его спасение. Одно из суровых правил его профессии гласило: никогда не трать силы на заботу об отдельных людях, не пытайся облегчить чью-то участь, будь далек от этого и в помыслах и в делах! Год назад одна мысль о том, что судьба такой девушки может как-то его заинтересовать, заставила бы Молину поспешно укрыться за щитом подобных рассуждений. Но сейчас его система обороны трещала по всем швам.

— Может, нам пойти и выпить где-нибудь в другом месте? — спросил он цыганку.

— Здесь нет других мест, да мне и не хочется пить. Как подумаю, что ждет меня сегодня днем, так прямо тошно делается.

— А что сегодня будет?

— Представление. Дневное представление… Видели бы вы — вам бы стало ясно, о чем я говорю… Это ужасно, когда они не понимают, в чем дело, и гогочут. Не надоела вам моя болтовня? Так хочется хоть ненадолго забыть про все это.

— Мне тоже хочется кое о чем забыть, — сказал Молина. — Давайте прогуляемся по берегу.

Глава XIV

Дон Федерико Виланова сел на свой двухцилиндровый мотоцикл, взялся за широкий руль с задранными кверху ручками, отчего стал похож на жука-богомола, и медленно покатил с горы в деревню. Он посетил ратушу, купил у бакалейщика кварту бензина, а затем поддался соблазну заглянуть в кафе. Незаметно переступив порог «Двадцатого века», он уселся в уголке на свое место и, осмотревшись, увидел доктора Росаса. Доктор уже успел познакомиться с какой-то супружеской парой — явно иностранцами — и сидел с ними за одним столиком. У женщины были густые бледно-золотистые волосы и тонко очерченное изящное лицо, выражение которого непрестанно менялось. Росас, чрезвычайно ценивший в женщинах сдержанность, восхищенно глядел иностранке в глаза. Чувство досады на доктора после их последней встречи еще не прошло, и дон Федерико поспешно отвернулся, но Росас его уже увидел и, явно желая помириться, быстрым шагом направился к столику Вилановы.

— А вы, как вижу, опять за свое, — ехидно заметил Виланова.

— Она американка и прямо бесподобна, — ответил Росас. — И очень несчастна — только сейчас поняла, что все еще любит своего первого мужа. Постараюсь ей как-нибудь помочь.

— Полагаю, посредством витаминов? — осведомился Виланова.

— Нет, на этот раз прибегну к психотерапии.

Виланова пригубил кофе и недовольно фыркнул. Поставил чашку на стол и с любопытством посмотрел на Росаса.

— Помнится, в тот раз, заинтересовавшись с точки зрения психотерапии чьей-то супругой, вы лишились переднего зуба.

— Нет, я просто выплюнул его в припадке нервического кашля, — ухмыльнулся Росас.

Дон Федерико с неприязнью посмотрел на Росаса — розовые щеки, голубые глазки, хитрая усмешка. «Шкура как у носорога», — подумал Виланова. Доктор положил на стол книгу. Зловещего вида суперобложка сулила убийства и насилия, а перечеркнувшая обложку кричащая красная полоса оповещала, что в одной только Европе уже продано более миллиона экземпляров этой книги.

— Что это вы читаете?

— Недурной образчик итальянской порнографии, о похождениях англосаксов в Неаполе. На эту книгу громадный спрос. Ее не так-то просто раздобыть у книготорговцев. Дать вам почитать?

— Нет уж, благодарствую, — поморщился Виланова. — Я остаюсь при моих запретных классиках. Сейчас опять перечитываю Монтеня.

Росас раскрыл книгу, пробежал глазами какое-то место и, хихикнув, захлопнул роман.

— Удивительные они люди. Я говорю об американцах. Точь-в-точь такие, какими их изображают в кино. Перед самым вашим приходом отсюда ушли две девицы — они предлагали зажигалки нашим парням, любому, кто согласился бы с ними поразвлечься. В поселке таких девиц полным-полно. Подумать только! Вы можете иметь женщину в придачу к зажигалке — и это здесь, у нас, где мужчины по десять лет копят деньги, чтобы соединиться с невестой.

Дон Федерико решил, что появилась возможность оседлать любимого конька.

— Прежде чем мы продолжим нашу беседу, скажите мне, сколько пар в нашей деревне ждут по десять лет и все еще не могут пожениться?

— По-моему, около двадцати…

— И почему же они не могут пожениться?

— Потому что у них нет денег.

— Вернее сказать, потому что все возводимые здесь дома продаются за бешеные деньги городским спекулянтам. Или я не прав?

— Совершенно правы!

— Значит, многие человеческие существа, которые при других обстоятельствах появились бы на свет, не смогли этого сделать?

— Тоже верно, только к чему вы клоните? Или вы хотите, чтобы я признал, что нахожу такое положение вещей нетерпимым?

— А разве вы не находите?

— Нет, — отвечал доктор. — Не нахожу! И я мог бы указать вам на многое другое, что беспокоит меня гораздо больше.

— Жалкий вы человек, — заметил Виланова. — Вас заботит лишь собственная персона. Род человеческий ожидало бы печальное будущее, если бы все рассуждали, как вы.

— Или как вы, — парировал Росас, — брюзга, который копит недовольство, чтобы изливать его на своих верных друзей. Знаете, дон Федерико, давайте раз и навсегда договоримся. Я с вами не согласен, и спорить нам незачем! Я лично верю, что в планы создателя совсем не входило облегчить нам жизнь. По-прежнему выживает сильнейший, происходит, так сказать, естественный отбор — и на мой взгляд, это очень хорошо!

Их беседу прервало появление рыбаков, которых словно занесло в кафе сильным порывом ветра. Рыбаки шумно радовались богатому утреннему улову, переставляли столы и стулья и, усаживаясь, долго суетились и толкали друг друга. Один из них двинулся в глубь кафе — перехватить старика официанта, пока тот не спрятался за батареей кофейников.

— Эй, Хайме! Иди-ка сюда! Ты куда это наладился? Ну-ка, ребята, держи его, пока он не заперся в туалете.

— Принеси нам молодого вина — в чистом кувшине и не позже чем через полчаса, Хайме, если только это тебе под силу.

— У меня и без вас хлопот полон рот, сами принесете, — ответил официант и присовокупил крайне неприличное старинное ругательство. Рыбаки восторженно загоготали.

— Как человек, повидавший иные страны, я самозабвенно люблю Испанию, — заговорил Росас. — Я считаю, что мы самый счастливый, самый удачливый народ на свете.

— Вы сумасшедший, — сказал Виланова.

— Бог наградил нас бедностью.

— Начали с витаминов, а кончили ханжеством. — Возмущенный Виланова возвел глаза к небу.

— А бедность порождает добродетель. Воздержанность, стойкость духа, набожность — все это добродетели нашего народа.

— У вас, я вижу, хватило ума не включить в этот перечень целомудрие.

— Как человеческие существа, мы только выигрываем от того, что у нас плохое правительство. Я не возражаю против того, что мы имеем. Во Франции всем подавай всякие там права, в Америке — свободу. Вы обратили внимание на человека, сидящего вон с той красавицей, с которой я разговаривал?

Виланова проследил за взглядом Росаса.

— Он сказал мне, что он профессор философии и свободы у него хоть отбавляй. Я слышал, он по утрам встает все еще во хмелю — одевает его коридорный.

— И что же, по-вашему, это доказывает?

— Он человек будущего, продукт богатства, демократии и скуки. И в конце концов умрет от тоски. Его ничто не может зажечь по-настоящему. Он напоминает мне раскормленных тоскующих животных, собранных в зоопарке. А тут, у нас, жизнь еще до сих пор рискованное похождение. Вы только послушайте, о чем толкуют эти рыбаки. А ведь они — продукт темного прошлого.

— А теперь шутки в сторону, — проговорил Франсиско, — давайте я расскажу вам, что произошло этим утром. — Он властно опустил руку на плечо соседа. — Утро в заливе было великолепное. И помолчите, пока я буду рассказывать вам, какой улов вы упустили.

Франсиско картинно вперил взгляд в сияющий горизонт, внезапно открывшийся ему сквозь грязные стены кафе. Его голос, слегка приглушенный, окреп и зазвучал более внятно.

— Удача сопутствовала мне… (Слушайте, — зашептал Росас, — слушайте.)

— На заре я спустился к морю и, увидав, что день не сулит беды, взял лодку и уплыл в открытое море, где катились огромные валы…

— Невежествен, как конкистадор или один из королей-католиков, — шептал Росас. — А говорят они все, как персонажи Лопе де Веги, и вообще это самые чудесные люди на свете. И вы хотите меня уверить, что, родись они по ту сторону границы, имей возможность читать спортивные газеты, есть каждый день мясо и имей кучу прав, им бы лучше жилось? Послушайте, куда это вы так внезапно собрались?

Поднявшийся со своего места Виланова сказал:

— Как видите, я уже выпил свой кофе.

— Ах так, прошу прощения. А я и не заметил. И следовательно, вы удаляетесь без дальнейших церемоний!

— Прошу прощения, — ответил дон Федерико. — Вы должны признать, что обычно я как-то мирюсь с вашим присутствием, но сегодня мне хотелось бы побыть наедине с самим собой. Я только что получил известие, которое отнюдь не располагает меня выслушивать бесплодные умствования!

Росас возмущенно посмотрел вслед удалявшемуся Виланове. Высокомерный дурак! Что до меня, то на сей раз между нами действительно все конечно. Пусть теперь побегает за мной, пока его кондрашка не хватит. Лучше уж я перестану ходить в кафе, только бы не встречаться с ним.

— Подайте счет, — сказал он официанту. — Мне не нравятся посетители вашего кафе…

— Вам они не нравятся?! — отозвался официант. — Знали бы вы, что думаю о них я!

Глава XV

Выйдя из кафе, дон Федерико сразу же пожалел о своей несдержанности. Пока не поздно, надо взять себя в руки, не то можно лишиться последнего друга; хотя так ли уж это важно, невольно подумал он. Правда, сегодня я больше, чем обычно, заслуживаю снисхождения. Утром он получил письмо от сына, в котором тот сообщал, что в результате расследования дела о студенческой демонстрации, происходившей более года назад, его отчислили из университета. «А вдруг это из-за меня? — мелькнула тревожная мысль. — Вряд ли простое совпадение, что удар этот обрушился почти сразу после визита полковника. Жаль мальчишку. Карьера его загублена. Если всему виной моя дурацкая задиристость, язык бы мне надо вырвать, вот что!»

Он посигналил и свернул на главную улицу, и сразу же дорогу ему загородил расхлябанного вида гражданский гвардеец.

— Читать умеете?

От неожиданности Виланова вздрогнул и остановил мотоцикл.

— Простите?

— Не видите, что ль, объявление? Что в нем сказано?

Стараясь не терять хладнокровия, дон Федерико поднял глаза и прочел: «Одностороннее движение».

— Правильно! — сказал гвардеец. — А теперь заворачивайте. Да в другой раз постарайтесь за рулем не спать.

— Послушайте, любезный, — запротестовал было Виланова.

Он не понимал, почему ему не дают проехать по совершенно пустой улице, и его взбесило наглое обращение стражника. Но было совершенно очевидно, что тот не задумываясь арестует его, и Виланове пришлось повернуть обратно и направиться по плохой дороге вдоль берега моря.

Злость душила его, он ничего вокруг не замечал и только немного погодя увидел, какие разительные перемены произошли тут за последние три месяца. Раньше прямо на прибрежной дороге валялись брошенные как попало лодки, между ними тихо бродили какие-то люди, и тут же под навесами ветхих сарайчиков для солки сардин чинили сети согбенные старухи в черном. Теперь же дорога уходила вдаль безлюдная и очень чистая, отгороженная от пляжа лавровыми деревцами в разноцветных кадках. На месте вонючих сарайчиков выросли роскошные особняки — при полуденном солнце их ослепительная белизна резала глаза.

Основатели Торре-дель-Мар строили свои дома расчетливо и практично, используя дешевый местный материал — песчаник красивых оттенков — и не забывая о том, что деревушка открыта зимним штормам. Просторные, приземистые, крепкие дома были обращены задней стеной к морю и прятались один за другим, словно следуя хорошо продуманной системе обороны. Тех, кто строил эти дома, заботили лишь грядущие штормы да революции, и только благодаря чистой случайности их дальновидность принесла столь приятные для глаз результаты.

Теперь в деревушку нахлынули спекулянты, которых море и ветры страшили не больше, чем законы, и какие-то черты характера этих людей — бесшабашность, богатое воображение и даже мечтательность — отразились при постройке фешенебельных вилл на участках, открытых натиску всех стихий. Виллы являли собой смесь мавританского стиля с калифорнийским — цветное стекло и электрические колокольчики, дымовые трубы в виде искривленных стволов деревьев, затейливо вымощенные садовые дорожки и вращающиеся разбрызгиватели, орошающие не виданные здесь прежде газоны. Тут, окруженные оравой алчных родственников, обитали добродушно-циничные воротилы черного рынка, вызывавшие чувство завистливого восхищения у жителей поселка, которых они эксплуатировали не сами, а с помощью других, и притом весьма осторожно.

Пораженный этим восхитительным зрелищем, Виланова немного сбавил скорость. В первой вилле происходило какое-то торжество. Стол был вынесен прямо на проезжую часть дороги, и сидевших вокруг него гостей как раз обносили шампанским. Дон Федерико знал, что спекулянты, обожающие пускать пыль в глаза, любят устраивать приемы на открытом воздухе. В человеке, который, по всей видимости, был хозяином, Виланова узнал некоего Альфонсо Валса, головореза с учтивыми манерами и весьма воздержанного в питье; тип этот после нескольких лет отсутствия вновь объявился в деревне. Вале рассказывал что-то забавное. Его окружало плотное кольцо подхалимов, второй круг составляли старенькие, все в трауре, тетушки и троюродные кузины, и, когда великий человек принимался хохотать, смех сначала подхватывали те, кто стоял к нему ближе других, затем он расходился, как круги по воде, охватывая все менее и менее важных родственников, пока, наконец, не начинала хихикать, прикрывая веером беззубый рот, самая старая, никому не нужная тетка.

Виланова совсем сбавил скорость, и машина потеряла устойчивость. Веселая компания заняла почти всю проезжую часть дороги, и Виланова намеревался проехать по узкой полоске песка между столом и обочиной, но тут Вале вдруг заметил его, вскочил, отбросив стул, и кинулся наперерез мотоциклу. Чтобы не наехать на него, Виланова резко свернул. Мотор заглох, и Виланова, выставивший вперед ногу, чтоб не упасть, с размаху повалился на Валса, который заключил его в свои объятия. Двое гостей, испуганно причитая, поспешили на помощь и освободили дона Федерико от мотоцикла.

— Дорогой мой Виланова, — Вале перевел дух, — надеюсь, я вас не испугал. До вас ведь не доберешься. Я не мог упустить такой счастливый случай…

Дон Федерико сбросил со своего плеча руку Валса и сказал:

— Буйнопомешанный!

Глядя на него веселыми навыкате глазами, Вале примирительно улыбнулся и показал крупные, крепкие, чуть желтоватые зубы — пять сверху, три снизу. Это был грузный, раздобревший от успехов человек, не лишенный грубовато-добродушного обаяния, особенно ненавистного Виланове. Стоило улыбке сойти с лица Валса — и оно стало грустным и немного задумчивым.

— Мог ли я рассчитывать, что вы меня вспомните? Ведь когда вы видели меня в последний раз, я был еще совсем мальчишкой. Я Альфонсо. Альфонсо Вале. Это имя что-нибудь говорит вам?

— Как же, — ответил дон Федерико. — Я прекрасно помню. Вас ведь отправили в исправительную колонию для несовершеннолетних?

И снова Вале улыбнулся своей широкой улыбкой, теперь чуть грустной, и сокрушенно покачал головой. Гости, отошедшие на почтительное расстояние, тоже все как один грустно улыбнулись, словно чувства хозяина молниеносно передавались им.

— Что ж, лучше когда тебя хоть как-то помнят, чем позабудут совсем, — сказал Альфонсо.

— Будьте любезны, распорядитесь, чтоб мне вернули мотоцикл.

— Послушайте, — сказал Альфонсо, — вы должны извинить меня, что я устроил вам эту засаду, но что мне оставалось делать, если для посетителей вас никогда нет дома, а на письма вы не отвечаете? Мне надо обсудить с вами очень важное дело. Уверяю, это займет не больше минуты.

Он энергично подталкивал дона Федерико к столу. Все движения его грузного тела были проворны и ловки. Гости сидели потупившись и молча вертели в руках бокалы.

На столе перед доном Федерико появилась карта, и он рассеянно посмотрел на нее.

— Уверен, что она вас заинтересует, — весело заметил Альфонсо.

— Не вижу для этого ни малейшего основания, — ответил Виланова, — ни малейшего!

— Я только что стал землевладельцем, — пояснил Альфонсо. — В честь этого и торжество. Всей землей на несколько километров вокруг владели три человека. А теперь ею владеют двое — вы да я. Я только что купил землю других землевладельцев.

— От души сожалею.

— Ну, полноте, — сказал Альфонсо, — разве так поздравляют новых соседей? Неужели вы не выпьете со мной бокал шампанского?

— Я не люблю шампанское, — ответил дон Федерико. — Раз уж вы стали землевладельцем, желаю вам успеха. И все-таки мне жаль, что тем двоим пришлось эту землю продать.

— Да они ухватились за эту возможность руками и ногами, — сказал Альфонсо.

Мимо них, тяжело ступая, быстро прошли несколько рыбаков, сгибаясь под тяжестью только что окрашенных сетей. Красно-бурая краска, как кровь, стекала по их рукам и ногам. Один рыбак взмахнул свободной рукой, Альфонсо в ответ поднял пустой бокал и сказал: «Желаю удачи». Затем он схватил карту, встряхнул ее, снова швырнул на стол и ласково пришлепнул.

— Я собираюсь набить ваши карманы деньгами, — сказал он Виланове.

— Что вы сказали? — Виланова даже вздрогнул от испуга. Он поймал себя на том, что со страхом смотрит на свой карман — не осквернен ли он уже прикосновением денег. Палец Альфонсо двигался по крупномасштабной карте — вниз по склонам гор, в долины и оттуда прямо к побережью.

— Вы вообще-то знаете, сколько у вас земли?

— Настоящее чудовище! — воскликнул дон Федерико, словно делясь мыслями с кем-то, кто незримо присутствовал за столом.

— Готов держать пари, что вы даже приблизительно не знаете. Те двое тоже не знали. Глядите, граница этих владений доходит вот до этой гряды гор, тянется вдоль нее километра два и затем спускается в долину. До левого берега реки вся земля ваша. — Палец Альфонсо, украшенный бриллиантовым перстнем, не спеша двигался по карте, подобно несущему драгоценную кладь верблюду. — И все это голые скалы. Ни дать ни взять поверхность Луны.

— Вы так считаете?

— Отсюда и до самой Сахары нет земли бесплоднее. Это так, к слову — я на попятный идти не собираюсь. А это ваша так называемая рощица. Подлесок в ней заглушил деревья. Расчистка ее обойдется в кругленькую сумму.

— Обойдется дороже, чем стоит сама роща? — Дону Федерико определенно нравилось направление, какое принял разговор.

Вале примирительно махнул рукой.

— При том, как веду дела я, приходится не только сливки снимать. — Палец двинулся дальше. — Тут вот немного лучше. Здесь у вас клочок земли размером с почтовую марку, на котором лет тридцать назад выращивали дыни.

— Тыквы, — возразил Виланова.

— А на этом вот склоне я вижу несколько виноградных лоз.

— На которых родится кислый виноград величиной с горошину, — добавил дон Федерико.

— Ну, вместо старых лоз всегда можно посадить новые.

— Только не здесь, — заметил дон Федерико. — Уже много лет, как там иссяк родник.

— Счастье еще, что это не повредило пробковым дубам, которые растут вот тут, — показал Альфонсо. — У вас сотни две приличных деревьев.

— На них напал долгоносик. Какой-то новый вид — название я забыл. Эта зараза распространилась и на ту большую плантацию, которую вы только что приобрели, — знаете, ниже, в долине. Надеюсь, при продаже это учли и вам соответственно сделали скидку.

Альфонсо рассмеялся.

— Я обязательно займусь этим попозже. Так о чем же мы с вами говорили? Ах да, известно ли вам, например, что вы владеете золотыми приисками? Правда, насколько я знаю, они никогда не могли соперничать с перуанскими, даже в семнадцатом веке — до того, как последние закрыли. Ну а потом этот чудесный пляж тоже принадлежит вам. А вы знаете, что я тут вижу? Первоклассный отель и при нем заведение, где приезжих иностранцев обдирают как миленьких. Что-то вроде Лидо, а?

— А я не вижу.

— Чего не видите?

— Ни отеля, ни Лидо.

— Ну я говорю, они мне представляются. Я вижу йх мысленно, — пояснил Вале, словно говорил с десятилетним ребенком.

— А я и мысленно не вижу.

— Ваш отец, — продолжал Альфонсо, — покупая эту землю, платил по три сентимо за пальмо[3]. Сегодня продажная цена ей — тридцать сентимо. Я же даю вам пятьдесят. Заметьте — я ничего от вас не утаиваю и, так сказать, кладу карты на стол. Лишние разговоры ни к чему. Я никогда не торгуюсь.

— Я тоже.

— В таком случае…

— В таком случае я, с вашего разрешения, удаляюсь.

— Значит, мое предложение вас не интересует?

— Нисколько.

Вале сложил карту и сунул ее в карман. Философски воспринимая жизнь, он не допускал, чтобы временные неудачи лишали его душевного спокойствия.

— Надеюсь, вы об этом не пожалеете.

— Что же мне жалеть?

— Кто знает. Предложение выгодное. Иногда люди, поняв, что отвергли хорошее предложение, жалеют о сделанном. Мало ли что может произойти. Обстоятельства меняются.

— Не для меня, — сказал Виланова.

— Чем черт не шутит. Так или иначе, ничего не потеряно. Если передумаете, вы знаете, где я живу.

Дон Федерико сел на мотоцикл, резко нажал на стартер, не сразу обрел равновесие, а затем, выпрямившись, дал полный газ с тайным намерением обдать всех пылью.

Альфонсо Вале с минуту смотрел ему вслед, потом подозвал секретаря:

— Закажите разговор! С Мадридом.

Глава XVI

На другое утро после того, как Коста вернулся из Барселоны, его вызвали в полицейский участок. Причем вызов был сделан в очень странной форме. Полный нетерпения, спускался он к заливу, хотелось поскорее сесть в лодку и добраться до Ловушки Дьявола — проверить, не попалась ли на крючок большая меру. Он уже и так потерял целый час, поджидая, когда вернутся первые лодки, чтобы взять для наживки свежей макрели, — и тут его остановил капрал. А затем началось совсем непонятное. Капрал заговорил с Костой, как с равным.

— Вот что, загляните к нам как-нибудь, когда пойдете мимо. Лейтенант хочет поговорить с вами.

Лейтенант! Удивленный Коста смотрел не на капрала — молодого человека в чистом воротничке и лакированной форменной фуражке с черным блестящим козырьком, — а мимо него, на сизое пятнышко, возникшее на безоблачном горизонте. Утро было совсем безветренное. Облачко черного дыма от прошедшего траулера все еще висело над водой. Несколько лодок рыбачило неподалеку от берега. Портится день, подумал Коста, на глазах портится. Еще три-четыре часа продержится погода, не больше. Да и сейчас уж рискованно выходить в море. А как же лейтенант… разве можно заставлять ждать лейтенанта?

Снова пришлось вытаскивать из-под кровати пахнувший плесенью сундук и извлекать из него парадный костюм. Коста побрился, надел жесткую черную с зеленым отливом шляпу и вышел из дома. Взглянув на небо, он увидел, что над вершинами гор уже клубятся и тянутся ввысь рваные серые облака. Все ясно. После визита в полицейский участок выйти в море не удастся. И какого черта понадобилось от него лейтенанту? Одно то, что капрал говорил с ним вежливо, было очень подозрительно.

И опять неожиданность. Коста шел вдоль берега, когда с ним вдруг заговорил рыбак, стоявший прислонясь к низкому парапету.

— Что ты думаешь насчет этого? — Рыбак кивнул в сторону видневшегося вдалеке на небе сизого пятна.

— Ничего страшного, — откликнулся Коста, но, почувствовав в словах рыбака не просто вежливость, а искреннее желание услышать его соображения насчет погоды, добавил: — Посмотри лучше на те вон облака. Часа через два налетит, не иначе.

— Собираешься утром в море? — спросил рыбак, вопросительно оглядывая темный наглаженный парадный костюм Косты.

— Да как тебе сказать… не знаю, — ответил Себастьян. — Еще посмотрю. — Он показал глазами на небо и отважился дружелюбно и немного заискивающе улыбнуться.

— Я тоже подожду, — понимающе кивнул в ответ рыбак, — юго-восточному налететь недолго. Если стихнет, попытаюсь после полудня.

— Что ж, желаю удачи.

— И тебе тоже. Удачи нам всем не хватает.

— Может, еще обойдется, — сказал Коста.

— Может, и так.

Но пока они говорили, горизонт прочертила белая линия, отделившая небо от моря, — далекие ветры уже гнали к берегу волны. На берегу появились рыбаки; они стали по двое, по трое перетаскивать лодки повыше, в безопасное место. Коста снова задержался — стал помогать мужчинам, волочившим одну из самых тяжелых лодок. Все благодарили его, и он почувствовал — благодарили почти дружески. Рыбак по имени Марко в изнеможении опустился на песок, и Коста ухватился вместо него за веревку. Во время гражданской войны Марко сильно покалечило, и все рыбаки считали, что должны ему помогать. Когда лодку подтянули в надежное место, Марко подковылял к Косте.

— Прямо и не знаю, что бы мы стали делать, если б так и дальше пошло. Это я про косяк тунцов говорю. Того и гляди, разбогатели бы.

Марко разорвало шрапнелью щеку, и голос выходил у него сразу и изо рта, и из образовавшейся в щеке дыры. Коста внимательно вслушивался в его мычание, радуясь, что улавливает смысл слов Марко.

— Думаешь, ветром тунцов угонит? — спросил он.

Из дыры в щеке Марко вырвался насмешливый свист.

— А то нет. Показались тунцы — значит, готовься к хорошей буре. Это уж всегда так!

Слушая воркотню Марко, Коста впервые за много лет ощутил надежду: если вместе с тобой сетуют на жизнь, значит, видят в тебе товарища. Холодная, непроницаемая стена неизменной вежливости больше всего страшила Косту.

На улице около полицейского участка никого не было, но, когда Коста хотел войти в ворота, из-за угла показалось двое рыбаков, и он, заколебавшись, прошел дальше. Он и сам не понимал толком почему, но ему не хотелось, чтобы его здесь видели. В полицию вызывали по самым разным поводам, и все же он предпочел бы, чтобы его визит прошел незамеченным. Все трое небрежно, на ходу поздоровались, буркнув себе что-то под нос. Коста при этом не поднял глаз. Он свернул за угол, прошел еще метров сто, осмотрел витрину новой часовой мастерской и повернул обратно. В караулке, куда Коста вошел, сидел на стуле солдат. Он вскочил и показал ему на дверь в канцелярию. Там за столом сидел капрал, которого Коста видел утром, и перед ним стояли те два рыбака, что попались ему навстречу, — он и со спины узнал их. Капрал смотрел на рыбаков сурово и, разговаривая с ними, рявкал, будто командовал на плацу. Увидев Косту, он снял телефонную трубку. Аппарат звякнул, на том конце что-то пискнуло, и капрал негромко сказал: «К вам пришли, сеньор». Один из рыбаков чуть повернулся и искоса взглянул на Косту. Голос в трубке снова пискнул, и капрал сказал:

— Слушаюсь, сеньор. Пройдите на второй этаж, — обратился он к Косте.

Себастьян нашел в коридоре дверь с надписью «Старший офицер» и хотел постучать, но дверь сама отворилась, и из комнаты вышла женщина со шваброй и ведром с водой. По пятам за ней, осторожно ступая по влажному полу, шел лейтенант.

— А, Коста, заходи. — Лейтенант протянул ему руку и улыбнулся своей обычной деревянной улыбкой. К пряжке ремня у него прилип кусочек пасты для чистки металла. — Присаживайся. Хочешь сигарету?

Коста сел на краешек сильно потертого дивана. Лейтенант вышел из-за стола и придвинул к нему свой стул. Над головой лейтенанта в лучах солнца покачивалась закрученная в трубку липучка от мух. Коста неловко достал из туго набитой пачки сигарету — сигареты были испанские. При этом он уронил еще одну на пол и нагнулся, чтобы поднять ее.

— Не беспокойся, оставь, — сказал лейтенант и поднес Косте зажигалку.

Коста нерешительно подался вперед, кончик его сигареты никак не попадал в узкий язычок пламени.

— Мы, друг мой, раньше не встречались, — заговорил лейтенант, — но я о тебе много чего знаю. У меня в столе лежит донесение. Там сказано, что малый ты хороший.

Коста не нашелся что сказать. Он был в смятении. Приветливая улыбка на губах лейтенанта казалась неестественной, словно бы нарисованной на его худом суровом лице.

— Надежные люди сейчас так редки, — продолжал лейтенант. — Расскажи-ка что-нибудь о своих боевых делах. Ты ведь отличился, сражаясь в наших рядах, верно?

Коста нерешительно кивнул:

— Верно, сеньор.

Он был удивлен и немного напуган приветливостью лейтенанта, но в то же время чувствовал, как начинают кружить ему голову слова одобрения, которых он так долго и мучительно жаждал.

— Ведь ты, кажется, даже получил награду? — спросил лейтенант.

— Как же, сеньор, получил. В госпитале, после Тэруэля.

— Тэруэль. — Лейтенант пристально глядел на Косту. — В какой же части ты был?

— В Девятнадцатом Наваррском. — Коста произнес название прославленного пехотного полка с нарочитым безразличием, нередко означающим тайную гордость. Ведь он как-никак, по принуждению или нет, сражался с ними плечом к плечу, проливал вместе с ними кровь и в конце концов имеет право несколько минут порадоваться, сознавая, что это поднимает тебя в глазах других. — Мы тогда защищали горный хребет.

— Поразительно, — тихо произнес лейтенант. — Совпадение прямо-таки знаменательное. Я ведь тоже был там.

— Вы, сеньор? Подумать только! Позвольте узнать, в какой части?

— В пулеметном полку. Девятнадцатый был у нас справа. Они здорово держались. А не то бы нам крышка.

— Я их как сейчас слышу, сеньор, ваши пулеметы. Отобрали тогда нас несколько человек — самых надежных, сами понимаете, — чтоб отбить первую волну контратаки… Небо показалось нам тогда с овчинку, скажу вам…

— Ты, значит, храбрый солдат, — сказал лейтенант. — Там-то тебя, видно, и ранило.

— Только двое из нас уцелели. Обоим, конечно, досталось. Дали нам жару… Уж как водится.

Коста, который столько лет чувствовал себя изгоем, жадно впитывал слова одобрения. И он снова готов был на непростительный самообман и ужасную глупость: готов был приписать своим заслугам то, что столь злорадно подстроила судьба.

Война. Он ненавидел войну. И, трезво размышляя, понимал, что это несусветная глупость, уклониться от участия в которой стремится каждый человек, кроме разве круглых дураков. Но сейчас слова одобрения опьянили Косту — больше всего на свете ему хотелось поговорить о всяких фронтовых переделках, которые любят вспоминать при случае былые однополчане.

Сквозь маску бесстрастия, которая за последние пять лет службы словно застыла на лице лейтенанта, проглянуло что-то новое. Его вдруг охватило нестерпимое чувство одиночества, но, признаваясь себе в этом, он знал, что больше оно уже его томить не будет. Кальес не искал в дружбе ни общности взглядов, ни сходства характеров, его не привлекали в людях ни богатство, ни положение в обществе. Ему довольно было — как в случае с Костой, — что кто-то, как и он, прошел через великие, священные для него испытания. Судьба решила, что они оба должны были оказаться в одном и том же месте, в один и тот же роковой день. Не подозревая о существовании друг друга, они стояли рядом и вместе отражали атаки жестокого врага. Лейтенанту стало ясно, что он не сможет использовать этого человека в своих целях.

— Давно ты мыкаешься в здешних краях?

В последние слова лейтенант ухитрился вложить крупицу презрения, которое испытывал к нищим безбожникам, обитавшим на побережье Средиземного моря.

— Всю жизнь, сеньор, — отвечал Коста, — вот только когда на войне был… — Он скривил рот, понимая, что в ответ лейтенант ждет от него столь же презрительной улыбки. Но он не собирался объяснять Кальесу, каково это — быть единственным победителем среди побежденных.

Лейтенант не знал, что же сказать еще. Он наметил тонкий план — сначала надо было завоевать доверие Косты и уж потом попробовать его завербовать. Но после всего, что он узнал, такой способ действия показался ему нечестным. Ведя служебные переговоры, Кальес никогда не терялся, но он совсем не умел поддерживать обыкновенную пустую беседу, в которой не было места ни допрашивающему, ни жертве.

— Знаешь, Коста, — заговорил он, — временами мне почему-то кажется, что мы все еще находимся на вражеской территории — мы оба. И каждый из нас на свой лад ведет холодную войну с окружающими. Не думай, что я не знаю, как они с тобой обходятся. Сейчас нам нужна взаимная поддержка, и, может, даже еще больше, чем тогда, под Тэруэлем… — Лейтенант оборвал себя на полуслове, почувствовав, что непроизвольно сбивается на привычный официальный тон. Он с беспокойством взглянул на Косту.

— Не сомневайтесь, сеньор, все, что смогу, — отвечал Коста, чувствуя, что от него чего-то хотят, но не понимая, что именно. Лейтенант становился все любезнее, и в душе Косты зародилось подозрение.

«Когда им чего-нибудь надо, они всегда так, — думал он. — Только зря надеется, что я поступлю на службу в его гестапо».

«Вместе были под Тэруэлем, — размышлял Кальес. — Более крепких уз нельзя себе вообразить. Придумать бы что-нибудь, чтоб получилось по-дружески…»

— Вино пьешь? — спросил он. — Я прикажу солдату сходить. — И лейтенант, много лет улыбавшийся лишь мышцами лица, желая подбодрить Косту, вдруг широко осклабился.

Коста весь подобрался. Сомнений не оставалось! Теперь ему хотелось только одного — поскорее да половчее уйти.

— Если не возражаете, сеньор, — заговорил он, — я вообще-то спешу. Еще с утра договорился…

Лейтенант не стал его задерживать.

— Ну конечно, конечно. Понимаю. Тебе надо работать, и работа не ждет… Обещай только, что вскоре опять зайдешь. — Он чуть ли не с мольбой заглянул Косте в глаза. — Нам ведь есть что вспомнить. Когда будешь свободен, я хочу сказать. Безо всяких обязательств. Лучше всего после пяти. Если захочешь, хоть завтра. — Он встал и протянул руку.

Коста поблагодарил лейтенанта и пробормотал что-то невнятное, не связывая себя обещанием прийти еще раз. «За дураков нас считают, — думал он, уходя. — Все их хитрости насквозь видно».

Из окна дома напротив на улицу смотрела прикованная к постели древняя старуха; в полумраке ее сморщенное коричневатое лицо нельзя было разглядеть. В ее лишенной всяких впечатлений жизни даже пробежавшая мимо собака была событием. Поэтому, когда на улице появился Коста, старуха не преминула отметить: «Вышел наконец-то! А вырядился-то как! Долго же он там пробыл. Отец его — вот это был человек, и ведь подумать только, стоило мне тогда лишь сказать словечко! Да вот умер он, а теперь таких людей больше нет. Ни разу такого не встречала. Интересно, чего это его сынок торчал там так долго?»

Коста снова шел вдоль песчаного побережья. Ветер успел сорвать облака с горных вершин, растеребил их и словно пухом затянул все небо. Он позвякивал нитями бус в дверях домов и мел по рынку блестки рыбьей чешуи. Коста с тревогой смотрел на все это; ему не нравился вид потемневших от водяной пыли скал и белые гребни волн там, где горизонт надвинулся на берег. Опасения его сбывались — проверить снасти сегодня не удастся, если же большая рыба попалась на крючок два дня назад — что вполне вероятно, — она сейчас уже засыпает. А если море и завтра не успокоится и на его лодчонке выйти будет опасно, рыба начнет портиться и на четвертый день ее уже не продашь. Это была реальная угроза, риск, которому постоянно подвергались все рыбаки… Все равно что игра в кости, где неожиданности подстерегают тебя на каждом шагу. Ты можешь вступить в игру, только выбросив шестерку, но вслед за шестеркой, еще не успев ей порадоваться, выбрасываешь комбинацию костей, которая аннулирует все набранные очки, и приходится начинать все сначала.

Коста стоял у воды, а из прибрежного кафе за ним наблюдали сидевшие за столиком четверо рыбаков. Двоих из них Коста встретил по дороге в полицейский участок, а потом видел в канцелярии. С ними сидели Франсиско и Симон.

— А почему ты уверен, что он не был там по такому же делу, что и вы? — спросил Франсиско.

— Да потому, как он себя вел. Вид у него был как у побитой собаки. Сам посуди, Франсиско, если тебя вызывают в участок, чтобы оштрафовать или избить, не все ли тебе равно, видел кто-нибудь, как ты туда входил, или нет. Заходишь, получаешь, что тебе причитается, и выходишь.

— Он хотел войти туда и вдруг увидел нас, — заговорил второй. — И заметался туда-сюда. Чем же ты это можешь объяснить?

— Понятно, почему у нас такое творится, — сказал первый. — Теперь все ясно. Капрал говорил с ним так, будто он лейтенанту брат родной. Ты когда-нибудь слышал, каким голосом обращаются полицейские к людям не того сорта, что мы с тобой? «Не угодно ли вам, сеньор, пройти к лейтенанту?» Так и слышу все время эти слова… Что до меня, мне никаких доказательств и не было нужно. Я это и так давно понял.

— Что ты понял? — спросил Франсиско.

— Ты же не станешь отрицать, что в последнее время кто-то нас постоянно выдает. Кто же еще, как не он?

— Надо от него избавиться, — предложил первый. — Дольше такое терпеть нельзя.

Коста, стоявший внизу около мола, зажмурился — в глаз ему попала первая капля дождя. Все вокруг окрасилось в тот же серебристый цвет, что и небо, и ветер, обрывая края надвигающегося ливня, швырнул в мужчин, наблюдавших за Костой, пригоршню капель.

— Против него нет ни одной прямой улики, — сказал Франсиско.

— Ну хорошо, а кто мог выдать Педро в тот раз, когда его взгрели из-за перегруженной лодки? Один только Коста и видел, как тот причаливал.

— А как насчет тех двух парней, что взяли без разрешения на борт туристов? Они еще не захотели ехать с Костой, потому что у него лодка мала.

— И все равно есть одно обстоятельство, которое мне совсем не по душе, — сказал Франсиско, — и тебя, Симон, это касается больше всех. Ты всегда руководствуешься тем, нравится или не нравится тебе человек. А не кажется ли тебе, что пора постараться забыть то, что миновало и с чем покончено?

Симон повернулся к Франсиско, и лицо его вдруг исказилось страшной мукой.

— Забыть, говоришь ты? Подожди-ка, прежде чем продолжить наш разговор, я у тебя кое-что спрошу. Видишь эту штуку там внизу, у дороги?

— Какую штуку?

— Вон ту. Я предпочитаю называть ее так. Памятник погибшим в войну, так сказать.

— Ну и что же?

— Ты хоть раз удосужился прочитать, что на нем написано?

— Читал, и не раз.

— И запомнил?

— Думаю, что да. Не все, конечно!

— А я запомнил — слово в слово. Там сказано: «Павшим за Господа Бога и Испанию». И дальше идет много имен. Есть среди них имена твоих братьев?

На лице Франсиско отразилась досада.

— К чему ты это?

— Нет там имен и моих сыновей, которые умерли в лагере от ран, не получив последнего причастия. А разве они умерли не за Испанию? И не за бога? И какое право имели люди, поставившие этот камень, решать, кто умер за бога, а кто нет? Зачем это за него решать? Пусть бы он сам разобрался, кто отдал жизнь за него! Я так считаю, что мои сыновья отдали жизнь за бога.

«И когда это кончится, все одно и то же», — думал Франсиско.

Симон же сказал:

— Знаешь, порой я боюсь, что у меня затуманится рассудок. Я боюсь забыть. Ведь все мы стареем. И тогда я говорю: возблагодарим бога за то, что у нас есть памятник. Спасибо тем, кто его построил. И пусть никто и никогда его не разрушит. Пока он стоит, я не забуду. Вот ответ на твой вопрос.

Буря оборвала их спор. Дождь хлестнул по лицам рыбаков и оросил их руки, будто слезами боли. Крупные вздрагивающие капли задерживались на кирпичах и оштукатуренных стенах, и юркие ящерицы скользили по камням, ища убежища в расщелинах. Улицы опустели, но вскоре появились ребятишки, они пускали бумажные кораблики в бурных мутных потоках и распевали веселую песенку про какую-то давнюю трагедию, которая теперь вспоминалась как забавное происшествие.

Глава XVII

Коста наблюдал, как постепенно стихал дождь, как выглянуло из-за облаков солнце и ожили вокруг все краски. А потом стих совсем и ветер, побежденный горячим дыханием лета. Остаток дня Коста слонялся по берегу, смотрел, как постепенно успокаивается море, и гадал, насколько сильно будет волнение, которое к утру обязательно достигнет прибрежных вод, и сможет ли он выйти на своей лодке. Косту одолевали дурные предчувствия.

Он долго не шел домой, пока в потухшем вечернем небе не растаяли очертания верхушек сосен. Старуха мать хлопотала во дворике, готовя ужин.

— Вернулся? — спросила она. — Как же все было?

— Да не сказать, чтоб плохо, — ответил он. — Беспокоиться, во всяком случае, нечего.

— Садись. Сейчас все будет готово.

Коста уловил отвратительный запах варившейся в кастрюле араны.

— Да мне что-то не хочется есть, — сказал он.

Только что-нибудь повкуснее араны могло бы пробудить у него аппетит после всех волнений этих дней. Предстоящее томительное ожидание казалось невыносимым. Двенадцать часов отделяли его от завтрашнего утра, когда он выйдет в море, и он не представлял, как убить оставшееся время. Теперь, когда беспокойство, связанное с посещением Полицейского участка, немного улеглось, с новой силой вспыхнула притихшая было тревога за Элену. Сегодня вечером должно было прийти обещанное письмо, и Коста знал, что ему будет страшно распечатать его.

— Чего ему было надо? — спросила мать.

— Кому?

— Лейтенанту.

— Ничего. Захотел поговорить со мной. Только и всего.

— Ну, это хоть что-то новенькое. Впервые кто-то из нашей семьи побывал в полиции и вернулся не беднее, чем был раньше.

— Да правда же, все в порядке, — уверял Коста. — И рассказывать нечего.

— О чем же он захотел с тобой поговорить?

Коста попытался пропустить слова матери мимо ушей и, открыв шкаф, принялся перебирать лежавшие там рыболовные снасти, однако мать не отступалась, и он понял, что кое-что рассказать ей все-таки придется.

— Ну, раз уж тебе обязательно надо знать, ладно, — это все насчет армии…

Коста лихорадочно соображал, что ему сказать и о чем умолчать, прекрасно понимая, что она со своей подозрительностью может вообразить, расскажи он ей все, как было.

— Видишь ли, оказывается, мы оба были под Тэруэлем. Это когда всех парней вроде меня, в которых они не были уверены, отправили на передовую. Я же рассказывал тебе… там меня и зацепило осколком, еще до того, как я ухитрился смыться из пехоты в тыловые части…

Парней, в которых они не были уверены… с которых нельзя было спускать глаз… все те же затасканные доводы в свое оправдание, которым она заставляла себя верить, подобно тому как смышленый ребенок упрямо заставляет себя верить в добрых фей.

— Он не просил тебя шпионить для них? — вдруг спросила мать.

— Конечно, не просил. Просто разговаривал со мной по приятельски — мы же служили в одних частях. — Коста запнулся, почувствовав, что должен в свое оправдание сказать что-то еще. — В конце концов, откуда ему знать, как все было на самом деле? Мне ведь еще как приходилось вертеться, не то бы меня живо пустили в расход.

Старуха, медленно ступая, стараясь не делать лишних движений, пошла за кастрюлькой и снова, в который уж раз, подумала: до чего же странно — незаметно подкравшаяся старость сделала тело таким немощным, а ведь голова по-прежнему ясная.

— Ты бы лучше поел, — сказала она, — завтра у тебя будет нелегкий день.

Она снова ушла и принесла бутылку прошлогоднего вина — слабенького и мутноватого, но и такое было редкостью в их доме. Он удивился. Она села на свое место. Коста взял вилку и ломоть хлеба и отковырнул кусок разварившейся рыбной мякоти.

— А ты разве не будешь есть? — спросил он и посмотрел на мать. Она покачала головой.

Уже почти совсем стемнело. «О чем она думает?» — размышлял Коста. Его беспокоило, почему мать перестала задавать вопросы, не позволив ему пустить в ход отговорки, которые он успел за это время придумать.

Приняв решение, старая женщина почувствовала потребность вдосталь насмотреться на знакомые вещи. Она встала и зажгла в ' доме свет. Все предметы стояли на своих местах, до того привычные, что глаз уже перестал их замечать, но теперь под ее пристальным взглядом они послушно выступали вперед: парадная утварь на верхних полках, до которых было трудно дотянуться, — красивые расписные кувшины и фляги, ни разу не оскверненные употреблением; фотография мужа, на которого фотограф напялил дурацкую шляпу, слишком сильно увеличенная и оттого, как призрак, расплывчатая; икона святого Петра, которого благочестивые последователи решили произвести в испанского рыцаря, облаченного в доспехи; распятие в позолоченном футляре, с упавшим с креста Христом, который лежал, поверженный, среди римских солдат, увенчанных тюрбанами на манер мавров. «Оставь, я поправлю, — каждые два дня говорил ее муж, и так целых десять лет, — завтра же все сделаю». И эта святыня стала для нее вдвойне священной — именно благодаря его привычке тянуть и откладывать, — привычке, превратившейся после смерти в добродетель; всякий раз, увидав на дне футляра пыльную костяную фигурку, она почти физически ощущала присутствие мужа. Да, каждая пустая комнатка дома, где она прожила почти полвека, хранила крупицу священных для нее воспоминаний.

И сейчас, стараясь до малейших подробностей запечатлеть в памяти свой дом, она вдруг услышала щебетание ласточек — птицы тихонько о чем-то переговаривались под застрехой, пока их не угомонила наступившая ночь. Всю ее жизнь ласточки были тут, рядом, они прилетали каждое лето. Но сейчас она впервые выделила их щебетание из всех остальных звуков — она должна была сохранить его в памяти, потому что оно тоже принадлежало к звукам, наполнявшим ее дом.

— Давай соберемся и поедем в Пуэрто-де-ла-Сельва, — сказала мать.

Неслыханная радость охватила Косту.

— Ты хочешь сказать, что тоже поедешь?

— На той неделе годовщина смерти твоего отца. После нее и отправимся. Ну куда ты без меня денешься?

— Ты хочешь сказать, что совсем переселишься туда?.. Навсегда покинешь эти края?

— Я не хочу тут больше оставаться, — сказала мать. — Тебе понадобится несколько дней, чтобы достать все из верхней кладовой. Хорошо, что я починила сети перед тем, как мы их убрали. Твой отец за этим очень следил. Они все почти как новые.

— Ты правда хочешь ехать на той неделе?

— Это зависит от тебя. Подыскивай жилье, а за мной дело не станет. Я хочу пробыть здесь до пятницы…

— Я забыл сказать тебе кое-что относительно Элены. Когда мы обсуждали, что нам делать, мы подумали как раз о Пуэрто-де-ла-Сельва.

— Наверно, теперь-то уж она согласится выйти за тебя замуж, ведь на новом месте никто ни о чем знать не будет.

Старую женщину душила печаль, и она искала спасения в воркотне.

— Не в этом дело, — сказал Коста. — Дело в деньгах. Она бы в любой момент пошла за меня, если б нам было на что жить.

— В деньгах, — проворчала мать, пытаясь совладать с тоской. — В наше время ни у кого не было денег. Помню, однажды четыре года кряду не ловились сардины, и нашим мужчинам в конце концов пришлось идти в батраки. Голодали они так, что даже просили печь для них хлеб с хвоей, не то бы они за один присест съедали всю свою дневную порцию. Так что ж ты думаешь, тогда и свадеб не играли?

— Она за деньгами не гонится, — упрямо возразил Коста. — Еслй уж кто и виноват, то только я.

В этом вопросе Косту и его мать разделяла преграда — привычка скрывать свои чувства. Не по-мужски это — обнажать свои чувства к женщине перед третьим лицом, пусть даже перед матерью. Ровные, граничащие с безразличием отношения — только это полагалось видеть посторонним. Говоря о своих отношениях с Эленой, Коста каждый раз делал над собой усилие, чтобы подобрать самые вялые, самые бесцветные слова, которые никак не отражали бы его пылких чувств. Поэтому сейчас он только сказал:

— Вообще-то, если Элена не захочет ехать с нами, я готов остаться и тут.

Так впервые сказал он матери о своей любви.

Коста отодвинул тарелку и подошел к калитке; пряный аромат герани заглушал здесь неприятный запах араны. Он стоял там, пока над западными горами не погас в небе последний зеленоватый отблеск дневного света. Мимо двигались темные силуэты рыбаков, беззвучно ступавших на веревочных подошвах. С другого конца деревни, где поставили свой балаган приезжие актеры, доносилась легкая мелодичная музыка, слышался лай собак и размеренный глухой шум прибоя. Дома, расположившиеся вокруг залива, светились в темноте тусклыми точками огней. А в горах, где уже сгустилась ночь, выжигали древесный уголь, и огни костров мигали сквозь мрак.

— Сеньор Коста, вам письмо. — Перед ним возникла фигурка почтальонши в капюшоне, словно темный конус на фоне белого паруса. Тихо поблагодарив, Коста взял конверт и, чтобы не увидела мать, сунул его за пазуху. Он чуял недобрые вести. И если предчувствие его не обмануло, расспросы и сочувствие матери будут невыносимы.

У себя в комнате он разорвал конверт и вынул три листка цветной, пахнущей мылом бумаги, исписанные размашистым, с наклоном влево почерком. Опасения его сразу усилились — обычно послания Элены состояли из двух-трех списанных с письмовника фраз, ничего не говоривших и лишь подтверждавших, что она все еще считает себя с ним связанной.

«Уважаемый друг (все без исключения письмовники советовали быть при обращении сдержанными), примите мои извинения — я так редко пишу вам, потому что мои обязанности оставляют для личных дел слишком мало времени».

Коста пробежал глазами стандартные начальные фра* зы письма. Какая ничтожная доля подлинных тревог и опасений может просочиться сквозь частое сито этих избитых фраз!

«Я не могла даже откровенно поговорить с тобой сегодня, потому что у нас было мало времени и наверно тебе мое поведение показалось странным. Теперь я обдумала все о чем мы говорили и хочу поскорее отсюда уехать Хватит с меня. Но я не могу уехать потому что задолжала Мне нужно тысячу песет Я не хотела тебе об этом говорить но ты говорил про переезд в Пуэрто-де-ла-Сельва и пока мы гуляли я все хотела про это сказать».

В этом месте почерк стал совсем неразборчивым, крупные буквы сливались, и слова набегали одно на другое. Коста поднес листок поближе к маленькой лампе и прочел, напрягая зрение:

«Если я смогу получить деньги через курьера в четверг все уладится но не позже Тогда и не хлопочи зря Извини что прошу у тебя взаймы эти деньги ведь у меня нет на это никакого права».

Дальше Элена написала: «Остаюсь вашим преданным другом и крепко жму вашу руку», но потом зачеркнула эту фразу и добавила постскриптум:

«Если ты достанешь эту сумму, к четвергу я вернусь к тебе если хочешь в деревню, а то уедем в другое место как ты говорил Деньги нужны мне в четверг не позднее потому что в пятницу мой единственный за месяц выходной день и они мне обязательно нужны к этому дню Если этого сделать нельзя я может и увижу тебя еще но не знаю».

А в самом низу, в уголке, она приписала: «Крепко тебя обнимаю», чего раньше никогда себе в письмах не позволяла. Подписи, как всегда, не было.

Коста перечел письмо, отыскивая в нем скрытый смысл, и ему стало еще страшнее. Перечел еще раз, и страх окончательно завладел им. Она, верно, обворовала хозяина, подумал он. Может, отец ее опять заболел. Ведь если человек заразится соблазнами большого города, он способен на что угодно. Труженики земли и моря считали, что соблазнам городской жизни нет предела. На людей, которым хоть недолго приходилось жить в городе, находило настоящее затмение, и они избавлялись от него, лишь миновав установленный на городской окраине шлагбаум. И если Элена схватила городскую заразу, размышлял Коста, она в этом так же не виновата, как человек, заболевший оспой. Нужно только перевезти ее в Пуэрто-де-ла-Сельва, в этот чистый, насквозь продуваемый ветрами уголок у подножья Пиренеев, и там она моментально поправится.

Конечно, она прикарманила деньги, решил он в конце концов, и хозяева дали ей сроку до пятницы, а не то заявят в полицию.

А сегодня уже вторник, ночь, и, значит, чтобы раздобыть деньги, у него есть один только день, до того как курьер отправится в четверг утром в Барселону. Тысяча песет! Только два раза в жизни были у него такие деньги. Имея в пять раз больше, можно со спокойной душой жениться, но чтобы, собрать такую сумму, нужно несколько удачливых лет. За половинную сумму человека могли сравнительно прилично похоронить, хотя через двадцать лет, если родственники не сделают дополнительного взноса, прах будет вынут из погребальной ниши, чтобы освободить место для другого, и брошен в общую яму. Тысяча песет! Сколько же времени могли бы они прожить с матерью на такие громадные деньги, питаясь араной и бобами, а зимой еще и желудями, которые он собирает в лесу? Их сосед вот уже три месяца лежит в постели, дожидаясь смерти, потому что у него нет тысячи песет, чтобы заплатить за операцию, в их деревне не меньше десятка красивых девушек сразу же будут сосватаны, стоит только их отцам упомянуть о приданом в тысячу песет.

Как ни стара лодка, продать ее можно и за тысячу песет, быть может, да только на это нужно время. Лодку покупают не каждый день, и, когда люди решаются на такой шаг, они непременно требуют неделю, чтобы на лодке поплавать, а потом еще несколько дней советуются, брать или не брать, со всеми старыми тетками и дядьями, которые ссужают деньги на покупку, входя в долю. Кроме лодки, у него есть еще рыболовные снасти. Если не запросить дорого, их можно продать и в деревне, а в одном из ближайших городков за них дадут почти настоящую цену. Но для этого надо договориться с владельцем грузовика, заплатить ему вперед за бензин, а потом, глядишь, еще несколько дней прождать, пока не подвернется покупатель.

И тут Коста вспомнил про большую рыбу в подводной пещере; в ней по крайней мере фунтов сто, и на рыбном аукционе за нее можно получить не меньше восьмисот песет. Вот и выход, подумал он, и чем дальше, тем больше крепла уверенность в том, что рыба уже попалась на крючок. Суеверный, как все рыбаки, у которых предрассудки неизменно затмевают доводы рассудка, Коста усмотрел в эпизоде с большой рыбой некое предзнаменование, решительное вмешательство судьбы, которая так долго была к нему сурова, целых пятнадцать лет отворачивалась от него и вот теперь явила знак своей возродившейся благосклонности. Завтра он выйдет в море, уверенность в успехе придаст ему сил, он вытащит из пещеры приготовленную ему прекрасную добычу и уж с ее помощью вызволит Элену из жестокого плена города.

И потому в эту ночь Коста спал спокойно и даже не услышал, как обычно, когда вернулся Молина и осторожно скрипнула отпертая и притворенная дверь.

Глава XVIII

Впервые за много месяцев Молина изменил своей привычке засыпать лишь на рассвете. Пакита с полчаса прислушивалась к его дыханию, затем выскользнула из постели, отерла ладонью с кожи пот в том месте, где соприкасались их бедра, и натянула через голову платье. Потом зажгла тусклую лампу и внимательно вгляделась в лицо Молины. Израсходовав много энергии, он стал похож на покойника: щеки ввалились, рот приоткрылся и перекосился, а зубы при желтом свете несколько посветлели. Разум Молины погрузился в подсознательные глубины детских впечатлений, дыхание с хрипом вылетало из горла, а на лбу сидел и спокойно сосал кровь комар.

Привычным движением Пакита сунула руку во внутренний карман висевшего на стуле пиджака, вытащила бумажник и стала считать деньги. Как мужчина он стоит немногого, размышляла цыганка. Но он куда лучше всех этих пучеглазых лавочников, которые, прежде чем лечь с гобой в постель, крестятся, а потом ведут себя как спортсмены-полуфиналисты… не говоря уже о старых петухах, которые ни на что не способны, пока не заставят тебя выламываться, как мартышка в цирке. Конечно, как мужчина он стоил немногого, и, кроме того, инстинкт подсказывал Паките, что у него, как и у нее, не все в жизни гладко. Тысяча двести песет с мелочью. Она положила деньги обратно в бумажник, а бумажник — в карман пиджака. В конце концов, он обошелся с ней так, словно она была его любовницей. «Хочешь лечь? Если нет, не надо. Как-нибудь в другой раз. Не хочу? Конечно, хочу! За кого ты меня принимаешь?» Иной раз просто необходимо сделать красивый жест. Именно умение делать красивые жесты отличает соль земли — таких людей, как Пепе, — от всего прочего человечества. Оставлю ему его деньги. Все, до последней песеты.

Но теперь, когда красивый жест был сделан, возник все тот же вопрос: а на что же она купит себе утром еду? Пакита взяла стоявший у изголовья кровати электрический фонарик и вышла на крышу; она с облегчением вздохнула, выйдя на воздух из душной каморки, где, как и во всем доме, пахло кошками. На крыше она стала частицей ночи, прохладно струящейся ночи, дарующей тем, кого она сотворила, безграничную свободу.

Пакита нащупала в темноте ручку кладовки, вошла внутрь и зажгла фонарик. Она знала по опыту, что рыбаки из поколения в поколение складывают в таких местах ненужные, отслужившие свое вещи. В кладовке можно было найти сломанные стенные часы, испорченную музыкальную шкатулку, гитару с оборванными струнами — дорогой сердцу забытый хлам, которого в случае пропажи никто и не хватится. Однако не было похоже, чтобы ей удалось поживиться здесь какой-нибудь стоящей вещицей, которую можно спустить приятелю-старьевщику за десятую часть цены, но зато с гарантией, что тебя не предадут. Пакита бродила по кладовке, пробираясь мимо ворохов сетей, трогая старые ацетиленовые фонари и острия гарпунов. На мгновенье взгляд ее задержался на отполированном черепаховом панцире. Большое впечатление произвела на Пакиту картина в перламутровой раме, на которой темнолицый испанский святой поражал неверных, а макет шхуны в стеклянном ларце, искусно сделанный из морских раковин и кораллов, привел ее в восхищение. Этим сокровищем — обладание которым до некоторой степени вознаграждало, как она полагала, за неудобство проживания в доме — Пакита пренебрегла, считая, что такая красота вряд ли имеет какую-нибудь ценность. Единственные стенные часы оказались без механизма, и Пакита совсем было прекратила поиски, когда, приподняв край паруса, обнаружила приемник. Сначала она заколебалась, стоит ли его брать. Его украшало несколько больших кнопок, и только. Взяв в руки приделанные к приемнику наушники, она с сомнением осмотрела выгнутые пластмассовые крышки с хромированной отделкой и подумала: уж десять-то песет за это получить всегда можно. Она вытащила приемник из укрытия, обвязала его куском веревки и отнесла к краю невысокого балкона. С одной стороны дома после итальянской бомбы остался пустырь, где сейчас виднелись кучи битого кирпича, черные гладкие отростки кактуса и пятна лунного света. Сюда-то Пакита очень осторожно и опустила свою находку.

Перед самым рассветом, когда покров ночи вот-вот должен был подняться с поверхности моря, Пакита подошла к дому человека по имени Пабло и разбудила хозяина, швырнув в окно его спальни горсть камушков. В прошлом Пабло был политиком; после бесконечных махинаций и интриг он утвердился в парламенте в качестве независимого радикала, поддерживающего программу социального прогресса и реформ. Это случилось как раз перед победой националистов, упразднивших парламентскую демократию. С тех пор Пабло оставил честолюбивые помыслы. Летом он кое-как зарабатывал себе на пропитание, получая три песеты в час за то, что стоял неподвижно, как истукан, у дверей местного ресторана с меню в руках. Кроме того, он промышлял понемногу контрабандой противозачаточных средств и за умеренную плату мог иной раз охолостить коня.

Пабло сошел вниз и впустил Пакиту. Задыхаясь, он торопливо взбирался вслед за ней по темной лестнице, надеясь где-нибудь на узком повороте коснуться бедра цыганки. Когда они вошли в комнату Пабло, он, совсем задохнувшись, упал на стул. Ему уже перевалило за семьдесят; цвет лица у него был землистый, короткие слабые ноги с трудом носили тело, созданное для преуспевающего буржуа.

— Дорогая крошка, как мило, что ты вспомнила старого друга! — Взбираясь второпях по лестнице за цыганкой, Пабло едва дышал и, вытащив из брюк подол ночной рубашки, отер потрескавшиеся темные губы.

Пакита поставила на стол приемник, и Пабло, отдышавшись, потрогал его приплюснутыми кончиками пальцев.

— Это что еще за музейная редкость, позвольте спросить? Машина для электрошока, что ли?

— Это приемник моего дружка, — ответила Пакита, — я вам про него рассказывала — того, который сейчас отсиживает свое. И между прочим, разрешите вам заметить, это новейшая модель. Он только в прошлом году купил его в Кадисе. На нем можно поймать даже Венесуэлу.

— Любопытно, — заметил Пабло, ковыляя вокруг стола к Паките. — Я бы сказал, что это некая древность, как я сам. Насколько я понимаю, наушников у приемников уже лет двадцать пять как не делают.

— Берешь ты его или нет?.. Да отойди ты от меня, старая обезьяна.

Пабло, пытавшийся заглянуть Паките за лиф, отодвинулся с оскорбленным видом.

Презрительно фыркая, Пакита окинула взглядом комнату — заметила картину на библейский сюжет, под которой увядали со вкусом подобранные цветы, грязную посуду с остатками пищи на столе.

— Какая здесь вонь! — заметила она. — Почему ты не открываешь окна?

— Мы достаточно давно знаем друг друга, дорогая, чтобы быть вполне откровенными, — сказал Пабло. — Должен признаться, твоя машинка меня совершенно не интересует. Но как истинный друг я хотел бы тебе помочь.

— О, без сомнения, — скорчила гримасу Пакита.

— Я имел в виду только лишь денежную помощь. Я бы помог тебе из одного только сочувствия — если ты способна понять, что это такое, — но я сижу на мели. Пришлось отказаться от работы в ресторане — ноги так опухают, что невозможно их втиснуть в туфли… Скажи, дорогая, сколько тебе надо?

Старик наклонился и прикоснулся к цыганке, но она резко оттолкнула его руку.

— Сто, и это лишь пятая часть настоящей цены.

Пабло ушел в другую комнату и вернулся с небольшой пачкой грязных банкнот, из которой отсчитал пятнадцать песет. Он клал бумажку одну за другой на грязную скатерть, и они лежали, съежившись, как осенние листья.

— Это еще за что? — спросила она.

— Есть такая вещь, дорогое дитя, как искреннее сочувствие, — ответил старик, — увы, нет смысла объяснять тебе то, что ты понять не в состоянии… Однако я человечен и, пожалуй, дам тебе двадцать пять песет, если ты…

— С кем это? С тобой?! Господи Иисусе! Надо же!

— Раз так, дорогая, забирай свои деньги и уходи с миром. Боюсь, когда-нибудь и ты узнаешь, что такое старость, хотя, поверь мне, я тебе этого не желаю.

Он посмотрел на свое грузное немощное тело, нетвердо державшееся на тонких усталых ногах, и незаметно прослезился.

— Когда-то… да что говорить, сердце все еще тут, где ему быть положено. На месте! Приходи когда захочешь, дорогая. Буду рад тебя видеть — пусть даже только чтоб поболтать.

Пакита сгребла пятнадцать песет и ушла не попрощавшись.

Глава XIX

«Когда же это я ела в последний раз? — припоминала цыганка. — Вчера, кажется. Да, конечно, меня накормил тот худой парень. Вот и хорошо, что я не взяла его деньги. Этого даже Пепе не одобрил бы!» Она вспомнила, как однажды Пепе, рискуя, что его схватят и повесят за прежние дела, остановил грузовик, в котором батраки с окрестных ферм ехали на футбольный матч. «А ну, вываливайтесь! — услышала она, прячась за деревья, голос Пепе. — А теперь выворачивайте карманы и бросайте все, что есть, на землю». У парней нашлось на всех про всех двадцать песет, и Пепе велел им подобрать деньги, а потом дал им в придачу еще сотню, чтобы выпили за его здоровье. Силой заставил их взять! Вот какой! Шикануть — это он любил и тут уж за ценой не стоял… Ей вдруг пришла в голову мысль, что у Молины есть что-то общее с Пепе. Она не могла бы определить, что именно, но Молина положительно напоминал ей Пепе.

Может, сегодня попозже она его еще встретит. Хорошо бы! И хорошо, что она удержалась и не стащила у него деньги!

Итак, у нее в кармане пятнадцать песет, и одному богу известно, когда она раздобудет еще денег. Пакита была голодна. Вечером ей предстояло участвовать в опостылевшем представлении. Придется спеть две песенки и исполнить два танца, а в зале всего и будет народу, что семь-восемь взрослых, да в переднем ряду два десятка чумазых ребятишек, которых отправили в театр, чтобы они не путались под ногами дома. Вся выручка составит песет пятьдесят, да еще два-три человека наверняка потребуют обратно свои деньги, потому что, мол, программа старая и они видели все номера еще неделю назад. А какая бы ни была выручка, за освещение все равно платить надо и двум музыкантам — они же рабочие сцены — тоже надо: не заплати им один день, и они все бросят и уйдут.

А тут еще Кармен, которая любит повторять, что она-то никогда не торгует своим телом (но не прочь перехватить денег у тех, кто торгует), начнет причитать, что у нее пропадает молоко, и тогда Фернандо, от которого все женщины отворачиваются, потому что у него в животе вставлена трубка, чтобы подлизаться к Кармен, пустит шапку по кругу — на сухое молоко для младенца. А потом все начнут спорить, кому за кем выступать и кому сколько раз выходить на аплодисменты, — это при том, что актеров больше, чем зрителей. Одна из девиц поднимет скандал из-за того, что Антонио, исполняющий андалузский танец, опять пудрился ее пудрой или надел ее корсет; тут же пойдут стоны: «Почему, черт побери, мы не уезжаем из этой дыры куда-нибудь в другое место?» («Потому, дурища, что у нас нет денег на бензин, не говоря уже о том, что сломан грузовик».)

«Господи, что же за жизнь! — думала Пакита. — Что за проклятая жизнь! Чтобы выдержать еще один такой день, я должна сытно поесть. Может, когда поем, мне станет получше».

Она отправилась в «Двадцатый век» и, щелкнув пальцами, подозвала угрюмого старика официанта.

Тот нехотя приблизился.

— Вы хотите что-нибудь заказать?

— А ты, может, решил, что я пришла сюда с тобой любезничать? Что сегодня в меню?

— Кролик.

— Советуешь взять?

— Могу обещать только, что это не кошка. А вообще-то всем известно, что кролики чаще других животных бывают разносчиками сифилиса.

— Ладно, — сказала цыганка. — Мне про это тоже известно. Только я что-то сомневаюсь. Почем порция?

— Восемь песет.

— Грабеж. Наглый грабеж. А что я получу?

— Потроха да ребра, — ответил официант, глядя поверх головы цыганки на страшное, изрытое оспинами лицо сатира, смотревшее на него из попорченного зеркала. — Ножки уже все кончились.

В кафе вошла компания иностранцев, и они стали с любопытством и восхищением разглядывать цыганку. Единственная в компании дама — разведенная особа, которая сейчас только обнаружила, что любит своего покинутого мужа, и потому чувствовала себя несчастной, — немного развеселилась и сказала:

— По-моему, она изумительна. Она так спокойна. Я хочу сказать… она ну просто сама безмятежность.

Ей очень хотелось показать свое великодушие и способность похвалить красоту другой женщины.

Ее спутник счел, что будет разумнее высказаться критически.

— Не знаю, дорогая, не знаю. Конечно, если вам такие нравятся… Лично я нахожу, что из присутствующих здесь женщин только одна заслуживает такого определения.

Молодая дама посмотрела ему в глаза и покачала головой — смелая, не признающая условностей, готовая открыть ему весь свой сложный внутренний мир.

— Я отнюдь не безмятежна, дорогой. Может, когда-то и была, но теперь уже нет. Я свою безмятежность утратила. Все мы утрачиваем ее рано или поздно. — И она порывисто взяла своего спутника за локоть. — Понимаете, мне кажется, будто они знают какой-то утраченный нами секрет.

Пакиту, в свою очередь уставившуюся на иностранцев, поразило изящество дамы, ее маленькое, точеное, непроницаемое личико, яркое платье и больше всего ее светлые, коротко подстриженные волосы. «Вот бы мне быть такой!» Самоуверенность ее как рукой сняло. Темнокожая и нечесаная — вот какая она!

— Ну, так что вы закажете? — спросил официант. — В сутках ведь только двадцать четыре часа.

— Вот что, — сказала она, — будь так любезен, принеси мне стакан воды. Мне что-то расхотелось есть.

Пакита вспомнила, что ее ждет Кальес, за эти дни, конечно, он еще больше распалился. Теперь он каждую минуту может прислать за ней — значит, она должна выглядеть как можно лучше, пусть искусство парикмахера сделает ее похожей на одну из этих светловолосых, спокойных, самоуверенных богинь. Она поставит на каргу все свои пятнадцать песет. Игра стоит свеч. Разительная перемена в ее внешности может сыграть решающую роль.

Спустя пять минут она уже была в театре. Там она переоделась — натянула голубые джинсы, подаренные ей кем-то год назад. Потом, обретя почти прежнюю самоуверенность, отправилась к парикмахеру.

— Мне до смерти надоела моя прическа, — пояснила она. — Хочется чего-нибудь помоднее. Чтобы не было такой копны, ну да вы, конечно, сами понимаете.

— Может быть, подстричь вас и слегка завить концы? — предложил парикмахер. Когда он представил себе, какой аккуратной и заурядной станет ее головка, лишившись роскошной шевелюры, взгляд его поскучнел.

— Во сколько это обойдется?

— Тридцать песет.

— А за половинную сумму что бы вы могли сделать?

— Я рекомендовал бы вымыть волосы и сделать укладку с шиньоном.

— Хорошо, сделайте, посмотрим, что получится.

Через час колпак сушуара был снят, и Пакита увидела свою новую прическу сразу в трех зеркалах; свитые в тяжелый жгут волосы лежали на затылке, открывая шею и смуглые плечи. Она и бровью не повела.

— Расчешите.

— Простите, сеньора…

— Распустите волосы, мне так не нравится.

— Вы хотите сказать, сделать, как было раньше?

— Вот именно! Как было раньше.

«Никогда мне не стать такой, как они, — подумала она. — Надо было бы совсем остричь волосы, а потом покрасить, да только все равно кожу-то не перекрасишь…»

— Если вы, сеньора, не удовлетворены прической… — начал было парикмахер, но Пакита оборвала его:

— Дело не в прическе, а во мне самой.

Она отдала мастеру пятнадцать песет и вышла на улицу, снова повеселев, и тут к ней подошел полицейский и сказал:

— Я тебя повсюду ищу. Лейтенант хочет тебя видеть.

— Куда мы идем? — спросила Пакита полицейского.

— В участок, — отвечал он.

— В участок? Я думала, лейтенанту это почему-то неудобно. Разве он не сказал тебе?

— Мне было велено в участок.

«Интересно», — подумала она. Все идет как по маслу. И даже быстрее, чем она предполагала. Она думала, что он еще денек-другой продержится. Только почему же в участок? Во всяком случае, удачно, что она принарядилась и что волосы у нее хорошо пахнут, хоть и распущены, как всегда, по спине. Кальес заплатит ей за все, что от нее получит, — будьте спокойны, она в этом деле понимает: уж если такой святоша оскоромится, он влипает покрепче всех остальных. Ну, а если даже после этого Пепе не выпустят, тогда она умоет руки. Придется ему отсидеть свое. Больше она им задаром работать осведомительницей не будет.

Когда они свернули к полицейскому участку, цыганка вызывающе сунула руки в карманы джинсов. В таком костюме чувствуешь себя уверенно и независимо. «Теперь всегда буду носить джинсы», — решила Пакита. Поднимаясь по лестнице, она напевала «Бубенцы моей лошадки» — в Валенсии после этого номера публика ревела от восторга.

— Ладно, — сказала она сопровождающему, — дальше я и сама найду. Увидимся попозже.

Но полицейский продолжал следовать за ней по пятам, словно вел арестованного.

Когда она вошла в кабинет Кальеса, он сидел за своим столом выпрямившись и выражение его лица было совсем не такое, как всегда. Сильнее обычного воняло дезинфекцией.

— Привет, красавчик! — бросила Пакита. Она уселась на единственный удобный стул и закинула ногу на ногу.

— Встать, — сказал Кальес ровным сухим тоном, словно они обменивались замечаниями по поводу капризов погоды.

— Чего ради? Я устала.

— Встать, — повторил лейтенант.

Она встала и похолодела от неожиданности: массивный предмет, стоявший на столе Кальеса, оказался радиоприемником.

— Ты, я вижу, времени не теряла.

Голос лейтенанта утратил резкость, он звучал почти ласково, но в то же время уверенно. Это удивило Пакиту — в прежние их встречи Кальес всегда, казалось, немного смущался.

— Откуда у тебя этот приемник?

— Мне подарил его один друг. — Она старалась говорить спокойно, но участившееся дыхание выдавало ее. Плохое начало, а она-то собиралась сегодня произвести на лейтенанта впечатление.

— Его фамилия и адрес? — спросил Кальес, не спуская глаз с Пакиты, сам же при этом небрежно чертил что-то на лежавшем перед ним чистом листе бумаги.

— Вот уж не знаю. Случайный знакомый.

— Почему же он подарил тебе приемник?

— Если вам угодно, за некоторые услуги.

Схватив мухобойку, лейтенант прихлопнул опустившуюся на стол муху. Когда он снова повернулся к Паките, ей почудилась в его взгляде жгучая ревность.

— Какие услуги?

— Зачем же уточнять? — Ей было страшно, но она чувствовала, что начинает злиться.

— А знаешь что? Я тебе не верю, — сказал Кальес. Он улыбнулся улыбкой человека, только что перенесшего удачную пластическую операцию.

— Ладно, я нашла его на свалке.

— Нашла на свалке? Ну конечно! Отлично!

Лейтенант кивнул с облегчением и даже, пожалуй, с довольным видом.

— На свалке, — повторил он спокойно.

Протянув руку, он нажал на кнопку звонка, и в комнату вошел полицейский огромного роста.

— Рибас, — обратился к нему Кальес, — эта молодая особа не очень-то желает с нами сотрудничать. Положи ее на стол и всыпь ей дюжину горяченьких.

Рибас с сомнением взглянул на Пакиту. Кальес, казалось, понял его немой вопрос.

— Ах да, это можешь снять, — показал он на джинсы.

Теперь она поняла, что ему было от нее надо. Предлог, чтобы ее истязать. Вот что скрывалось за его неестественным, зловещим спокойствием. Он знал, что она никуда не денется и в любой момент может ее сцапать. А она-то надеялась победить этого зверя своими чарами. Железные лапы Рибаса срывали с нее одежду, он расправлялся с ней, как с пятилетним ребенком.

— Где ты взяла приемник? — Голос Кальеса звучал снисходительно, почти нежно.

— Пошел к черту! — отвечала она, стараясь вырваться, задыхаясь.

Кальес сказал:

— Я думаю, надо сразу внести ясность. Мне нет дела — украла ты приемник или нет. Меня интересует тот, у кого ты его украла, и ты не уйдешь отсюда, пока не назовешь его.

Громадная рука полицейского придавила голую спину Пакиты, он прикнопил ее к столу, как бабочку. Силы совсем оставили ее.

— Хорошо, — услышала она слова Кальеса, — как только будешь готов, начинай!

«Они ищут какого-то беднягу, — подумала Пакита. — Может, как раз того худого парня. Но я его не выдам, пусть бьют меня, пока у них отсохнут руки. Как я их ненавижу! Никого им не выдам, они ни слова из меня не выколотят. Скорей помру. Какую же боль смогу я вытерпеть? Я никогда не рожала. Таким, как я, достаются аборты, и это тоже жуткая боль! Делала аборты, болели зубы, в детстве сломала ногу, как-то порезала себе ножом руку. Не очень-то все это страшно, терпеть можно. Хуже всего аборты. Пусть это будет даже в три раза больнее, я вытерплю, не доставлю им радости, не закричу от боли».

— Давай! — услышала она голос Кальеса и, впившись зубами в руку, стала считать: раз, два, три, четыре… когда досчитаю до двадцати, все кончится, но тут резиновый шланг обрушился ей на ягодицы, рот ее раскрылся, и всеми легкими и внезапно переставшими ей повиноваться голосовыми связками она закричала:

— Мама — мама — мама…

Они калечили ее, она умирала, и жизни больше не было, осталась лишь эта страшная мука… Под градом ударов она теряла сознание лишь затем, чтобы снова прийти в себя от нестерпимой, захлестывающей боли. Ее тошнило, но желудок был пуст, и изо рта текла лишь струйка горькой слюны.

— Подложи ей под рог газету, чтобы не запачкала стол — не люблю грязи, — сказал Кальес.

Если б только они дали ей возможность перевести дыхание, она бы сказала все, что им было нужно. Пакита исходила криками, она задыхалась и стала захлебываться собственной желчью. Вдруг удары прекратились. В звенящей тишине она впала в забытье. И снова проснулась оттого, что голос, принадлежащий — как она с удивлением поняла — Кальесу, произнес:

— Ну, а теперь, когда эти маленькие неприятности уже позади, может быть, мы не будем терять даром времени и сразу же приступим к делу?

Глава XX

Не прошло и часа после звонка Кальеса, как старательно замаскированный под такси автомобиль специальной полиции на полной скорости спустился с горы в деревню и остановился у полицейского участка. Подчеркнуто вежливый шофер вышел из машины и распахнул дверцу перед тремя мужчинами, род занятий которых не вызывал никаких сомнений — темные костюмы, великолепно начищенные ботинки, на лицах всех троих, просидевших всю дорогу в напряженных позах, застыли меланхолические улыбки. Мужчины стряхнули с одежды дорожную пыль, снисходительно посмотрели по сторонам и по знаку облаченного в траур шефа последовали в кабинет Кальеса. Шофер вернулся на свое место, надвинул на глаза обшитую галуном фуражку и, передвинув давивший в бок пистолет, вскоре заснул.

Кальес встретил приехавших настороженно, как фехтовальщик, готовый парировать любой выпад противника. Все трое отказались сесть и искоса наблюдали за лейтенантом, повернув к нему бескровные, как у всех людей их профессии, лица. Они принесли с собой в кабинет атмосферу следственных комиссий.

— Позвольте узнать, какие меры уже вами приняты? — спросил мужчина в черном. Он говорил строго, словно заранее знал, что принятые лейтенантом меры мало чем отличаются от грубых промахов.

— Прежде всего, когда было обнаружено, что человек этот исчез, мы поместили нашего капрала в доме напротив, чтобы держать это место под постоянным наблюдением.

Человек в черном удивленно вскинул брови.

— Надеюсь, капрал в штатском?

— В деревне прекрасно знают всех наших людей в лицо, поэтому мы сочли такую предосторожность излишней.

— Полагаю, вы догадались объявить, что все проживающие на этой улице находятся под домашним арестом?

— Это было сделано немедленно.

— А люди, у кого он остановился… Вы сняли с них допрос?

— Показания хозяйки дома у меня. Сын же ее еще в море.

— А почему вы уверены, что сын ее в этом не замешан?

— Из всей деревни он самый благонадежный человек. Кроме того, мы установили, что интересующее нас лицо остановилось у них в доме по чистой случайности.

Человек в черном нахмурился.

— Если позволено будет заметить, вы, кажется, готовы слишком многое принять на веру. Я полагаю, вы взяли иод наблюдение все выходы из деревни. Я подчеркиваю: все.

— Да, — ответил Кальес. — Все!

— Вы, конечно, понимаете, о чем я говорю. Мы должны быть уверены, что никто не сможет предупредить этого человека, а уж это они обязательно постараются сделать, если у них появится малейшая возможность.

— Совершенно верно, — согласился Кальес. Он бы дорого дал, чтобы узнать, в каком этот человек чине, и раздумывал, не следует ли к нему обращаться как к лицу высокопоставленному.

Допрашивавший его человек взял в руки маленький томик, прочитал название — «Путь совершенства» — история жизни святой Терезы, фыркнул, положил книгу на место и повернулся на каблуках.

— Все лодки задержаны в порту?

Кальес решился на выпад:

— Тут нет порта. Несколько заливчиков, и только.

Человек в черном не скрыл своего раздражения.

— Послушайте, лейтенант, не будем придираться к словам. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.

— Половина лодок все еще в море. Я послал на берег моих людей. В общем, никто не сможет покинуть деревню или появиться здесь незамеченным, ни по суше, ни по морю.

— Я твердо на это рассчитываю, — кивнул человек в черном.

Один из его подчиненных воспользовался паузой и спросил:

— Нельзя ли взглянуть на регистрационную карточку иностранца?

Кальес раскрыл папку и вынул небольшой продолговатый листок. Пока что он миновал все подводные камни, но по-прежнему был начеку.

Трое приезжих хмуро изучали бумагу, тщетно стараясь найти какие-либо погрешности в заполнении карточки.

— Знаете, лейтенант, — сказал наконец шеф, — убейте меня, но я не понимаю, как это вы умудрились проворонить этого человека: описание его наружности было разослано по всем округам несколько месяцев назад.

Кальес плотнее сжал губы, подавляя усмешку. Из папки была извлечена еще одна бумага.

— Вот оно, это описание: «Мужчина лет тридцати, вес семьдесят девять кило, волосы черные»… читать дальше? Он успел лет на пять постареть, поседел и весит не больше шестидесяти.

— Не подумайте, что я критикую ваши действия. Мы приехали удостовериться, что впредь не будут иметь место никакие упущения. Хотелось бы верить, что это не пустая трата времени; сдается мне, что, обнаружив пропажу передатчика, наш друг сразу же дал тягу. Всего вероятней, кто-нибудь из моих людей перехватит его на пути к границе.

— Вы считаете, что он мог бросить тут свой паспорт и деньги? — осведомился Кальес.

— Признаю, что это дает нам некоторую надежду. Но теперь я хочу подчеркнуть самое главное: человека этого надо взять живьем. Мертвый он нам ни к чему. Труп его нужен нам как собаке пятая нога. Если вы полагаете, что внушить это вашим людям слишком трудно, тогда пусть они патрулируют, вооруженные одними дубинками. Предупреждаю: если кто-нибудь из ваших идиотов прострелит ему башку, неприятностей будет не меньше, чем в случае, если ему удастся скрыться. Вам это вполне ясно?

— Вполне, — сухо ответил Кальес, — по счастью, наши низшие чины имеют привычку выполнять приказы.

— Рад это слышать, — сказал человек в черном. — Поймать его — ваше дело, а уж после этого приступим к работе мы… Между прочим, сейчас я бы хотел поговорить со старухой.

- Ей было разрешено вернуться домой.

Трое приезжих в ужасе переглянулись.

— Вы не задержали ее? — спросил, не веря своим ушам, шеф. — Означает ли это, что вы всегда действуете подобным образом?

— Я счел возможным отпустить ее, учитывая, что женщина эта очень стара и слаба, — натянуто ответил Кальес.

Глава XXI

Когда кончилось детство, мир сжался, а потом, поначалу незаметно, он снова стал расти, пока теперь, в старости, не стал безмерно огромным. И снова дороги, убегая, пропадали за горизонтом, только теперь они уже не манили неведомым. Холмы разрослись в горы, а рощи сомкнулись в непроходимые леса. Камни преграждали путь на прежде ровных улицах. Кактусы выставляли колючки, точно кинжалы, а цветы стали такими высокими, что до них было не дотянуться.

Марта шла по деревенской улице, стараясь не оступиться и по привычке держась, где можно, в тени. Двери домов были заперты, и только носившиеся над головой стрижи пронзительными криками нарушали великую настороженную тишину — подобную той тишине, что предваряет первые выстрелы и крики революции. Одинокий художник в мексиканской шляпе, с облезшей от солнца спиной, пытавшийся запечатлеть на холсте дарованное ему на отдыхе ощущение безмятежного покоя, недоумевал, почему через плечо ему не заглядывают ребятишки. Из-за угла показалось желтое такси, оно приближалось к Марте, мигая на солнце фарами, и она успела разглядеть три резко очерченных профиля сидевших в машине городских мужчин.

Последний бедный домишко дохнул на Марту запахом прогорклого масла, и она оказалась возле первой виллы. В саду ее толстый флегматичный мальчишка подкрадывался с духовым ружьем к щеглу; приостановившись, он с ленивой неприязнью посмотрел на проходившую старуху. Она начала подниматься по одной из пяти тропинок, разбегавшихся из деревни в поля. Тропинка стала уже и круче, чем десять лет назад, когда Марта поднималась по ней в последний раз, и ежевика сильнее цеплялась за платье, но Молина сказал ей как-то, что любит гулять по тропинке, ведущей на вершину скалы, а сейчас, где бы он ни бродил, ему уже пора возвращаться домой, где его ждет отварная рыба, приготовленная ею на обед.

Это все Себастьян, сказал она себе. Стоило лейтенанту похлопать его по плечу, похвалить, и он согласен играть им на руку. Себастьяну всегда хотелось, чтобы его ценили, хорошо к нему относились, хотелось играть какую-то роль. Лестью от него всего можно было добиться. Еще ребенком он осрамил всю семью, объявив, что, когда вырастет, станет мэром. Кажется, скажи он, что хочет стать золотарем, это не произвело бы худшего впечатления. В нежелании сына следовать по стопам отца было что-то дерзкое, трусливое и немного смешное. Из расспросов выяснилось, что Себастьяну нравится, как односельчане стремятся пожать мэру руку и в воскресенье по дороге в церковь всегда снимают перед ним шляпу. В конце концов он упросил родителей продержать его в школе немного дольше, чем других; ему стали предлагать нести знамя во время церковных процессий, и он помогал соседям заполнять налоговые карточки. Но когда место мэра освободилось, новым мэром избрали молчаливого пастуха, который держался со своими избирателями запанибрата, а когда после смены правительства его автоматически сместили, чуть ли не с радостью вернулся к своим прежним обязанностям.

Марта свернула за угол и очутилась перед гражданским гвардейцем, который о чем-то мечтал, укрывшись за стеклами темных очков. Он был в дурном настроении, скучал и прятал в кулаке запретную сигарету. Находившаяся при нем немецкая овчарка неторопливо подошла к старухе, но, не учуяв ничего подозрительного, повернула обратно.

— Ты куда, мать?

Сердце Марты стучало слишком громко, кроме того, она не умела лгать. Она верила, что человеку, надевшему полицейскую форму, нечистый дарует дьявольскую силу проникать в помыслы людей. С трудом отдышавшись, она сказала:

— Иду наверх, взглянуть на пчел.

— На пчел? — спросил стражник. — Сколько же у тебя ульев и где?

Ему все здесь надоело, хотелось домой, и думал он совсем о другом. Он задавал вопросы машинально, по привычке, но Марте, у которой от волнения пересохло во рту и отнялся язык, казалось, что он видит ее насквозь.

— Во всяком случае, пройти туда нельзя. Сходишь завтра. — Он сунул пожелтевший окурок в рот, давая понять старухе, что она может идти, и снова предался своим думам. «О чем это приятном я только что думал? — припоминал он. — О женщинах? Наверно, о них и о чем-то приятном, с ними связанном. Как же это я, черт побери, не могу вспомнить?»

Марта отправилась в обратный путь, осторожно, шаг за шагом, спускаясь по крутому склону. Она попытала счастья еще на четырех тропинках, но каждый раз ей преграждал путь человек в форме; один из них, казалось, считал деревья на противоположном склоне, другой наблюдал за жуком, который, работая задними лапками, пытался вкатить на бугорок комочек навоза, третий грыз еще не созревший инжир, но ни один из них не утратил бдительности настолько, чтобы пропустить человека, захотевшего пробраться по тропке в горы. Силы Марты иссякли, и продолжать поиски в деревне она уже не могла, не то бы она увидела переодетых сыщиков, прячущихся за стеклянными дверями всех кафе и разгуливающих на пляже среди отдыхающих, — их выдавал землистый цвет лица и штатское платье с чужого плеча.

Тень от густых ветвей постепенно передвинулась, и часа в четыре пополудни спокойно спавшего в лесу Молину разбудил упавший на лицо солнечный луч. Он спустился к шоссе, где его вскоре подобрал ехавший в комфортабельном, заваленном чемоданами автомобиле француз и довез до самой деревни. Молину никто не узнал. По сигналу полицейского водитель притормозил, но ему тут же разрешили следовать дальше. Увидев с трудом тащившуюся домой старуху, Молина попросил француза остановиться и вышел из машины.

— Беги, — сказала она ему. — Все бросай и беги. Повсюду полиция.

Он не понял и с улыбкой попросил у старухи извинения за то, что заставил ее ждать с обедом. Она дергала Молину за рукав, не зная, как заставить его понять, что стряслась беда, — на застывшем как маска старом лице не отражалось охватившее ее смятение, а голос у нее и так всегда звучал пронзительно и возбужденно. К тому же Молина не понимал каталонского наречия, на котором от волнения заговорила старуха.

В конце концов одно слово он все же разобрал — «полиция, полиция, полиция» — и, потеряв несколько драгоценных секунд, все понял, но продолжал стоять, парализованный нерешительностью, сразу постаревший и осунувшийся. Грохот башмаков бегущих в конце улицы солдат и пронзительные свистки заставили Молину очнуться.

Он бросился бежать и пробежал метров двадцать, не думая о том, куда бежит — лишь бы оказаться подальше от свистков, но вдруг на углу возник человек в черном, и сразу же крики и свистки окружили его. Он кинулся назад, обезумев, словно животное в воротах бойни, и очутился в узенькой улочке, стиснутой невысокими, но совсем гладкими стенами, взобраться по которым на крышу было бы под силу лишь атлету. Он бежал вперед, сворачивал, снова бежал и сворачивал: распахнулась какая-то дверь, Молина вбежал в нее, нырнул в полумрак дома, очутился в маленьком светлом дворике и через открытую калитку попал на поросший кустами пустырь, отлого поднимавшийся вверх до самого подножия крутой скалы.

Сначала, пока подъем был еще не крутым, Молина шел быстро, с силой продираясь сквозь кусты. Дальше пришлось лезть осторожно, оступаясь, скользя и падая, когда осыпались из-под ног камни и обрывались обнаженные корни, за которые он хватался. И наконец карабкаться выше стало невозможно — перед ним поднималась отвесная скала метров тридцати высотой. Внизу он видел дворики домов; вначале пустые, они постепенно заполнялись людскими лицами, обращенными кверху. Молина стал огибать скалу, пробираясь к морю, до которого было совсем близко.

Снизу раздались крики, затем послышался треск — можно было подумать, что это продирается сквозь частый сухой кустарник корова, — и Молина увидел бежавшую к нему собаку. Она стремительно пробиралась между кустами, пригнувшись к земле и опустив морду, почти точно по оставленному им следу. Появление овчарки заставило Молину остановиться. Им овладела ярость, и это новое чувство придало ему сил. Пес приближался, мощный, как лев, великолепно рассчитанными прыжками преодолевая все препятствия. «Мне нужно время, чтобы сообразить, как действовать, — сказал себе Молина, — хотя бы несколько секунд!»

Справа, чуть пониже того места, где он остановился, лежал обломок скалы с гладкой, ровной поверхностью, вышиной метра в полтора — на него можно было вползти. Не успел Молина встать на камень, как бежавшая по его следу овчарка показалась слева. Крикнув на манер тореадора: «Гей! Гей!», он заставил собаку поднять голову и переменить направление. Теперь она кинулась прямо к камню, на котором он стоял. Подбежав почти вплотную, собака прыгнула, но откос был слишком крут, и задохнувшийся от бега пес не рассчитал прыжка. Он зацепился передними лапами за край камня, пытаясь найти опору задними лапами, но тут Молина изо всех сил ударил собаку ногой прямо в морду, и она покатилась вниз по откосу с пятнадцатиметровой высоты.

— Скажи этому дураку, чтоб он отозвал собаку, — заорал кто-то внизу. — Вы называете это дисциплиной? Дайте мне рупор, я хочу поговорить с этим парнем! Неужели ни у кого нет рупора?

Двое полицейских с веревкой показались на вершине скалы, но им было приказано отойти от края.

Молина осторожно пробирался к тому месту, где скала вертикально обрывалась в море. Он немного успокоился и теперь уговаривал себя примириться с судьбой. «Ничего не поделаешь! Час настал — час, к которому ты так долго готовился, — думал он. — А потому успокойся!» Как часто видел он себя мысленно перед взводом целящихся в него солдат! И был уверен, что не дрогнет. Никаких последних сигарет или пренебрежительных жестов, скрывающих страх. Никаких лозунгов, выкрикнутых себе в утешение и никому не нужных. Умирать надо молча, с полным самообладанием, не теряя достоинства. «Время мое пришло, и лучше умереть в час, выбранный тобой самим, при свете солнца, с несвязанными руками».

«Но почему же я дрожу? — недоумевал он. — Наверно, потому что я бежал от них, а когда убегаешь — на что-то надеешься, и надежда делает тебя трусом». Но на что он мог надеяться? Молина посмотрел вверх, потом вниз. «Нет! Никакой надежды! Все кончено! А раз так, смело посмотри смерти в глаза! Смело! Смело! Покорись неизбежному, только так ты сохранишь достоинство!»

«Еще пять минут! — взывал в нем какой-то голос. — Всего пять минут. В такое время дня не умирают. Умирают ночью или на рассвете, истощенные от долгого заключения, хлебнув хмельного, если кто-то пожалел тебя, умирают в призрачном полумраке тюремного двора, пройдя через все стадии отчаяния, поняв, что мир для тебя больше не существует. Но ведь сейчас белый день и окружающий мир осязаем, как никогда прежде: рыжая земля под ногтями, вьющийся с жужжанием вокруг рой блестящих мушек, запах тлена, который доносится с ближнего выступа скалы, где лежит дохлая чайка, неумолчный прибой, радостно шумящий внизу, наплывающая с юга тучка, ей понадобится больше времени, чтобы закрыть солнце и смягчить зной, чем мне осталось жить. Вот и все!» Не будет деревушки на Камарге и засидевшейся в девушках бесприданницы-почтальонши, не будет могилы, и никто не узнает, что он умер за дело, которое считал правым.

Толпа все увеличивалась.

— Немедленно уберите всех этих людей, — распоряжался человек в черном. — Нашли себе развлечение! Дадут мне рупор или нет? Один наш неверный шаг — и малый этот для нас потерян.

Он и так уже потерян, думал Кальес. Все это мне уже знакомо. Иногда им нужно пять минут, чтобы решиться, иногда — полчаса. Он увидел, что Молина шевельнулся и стал продвигаться к тому месту, где скала обрывалась в море.

— Бери лодку, плыви туда, да поживее, — приказал лейтенант одному из своих подчиненных, — сейчас он прыгнет в море.

«Почему я все еще тут? — раздумывал Молина. — Чего я медлю? Только теряю мужество. Стараюсь сам себя обмануть. Еще через минуту придумаю какой-нибудь благовидный предлог, чтобы позволить им схватить меня, а потом под пытками соглашусь помочь им заманить в ловушку остальных. Нет, это у них не выйдет. Ни за что! Жаль только, если не удастся кое-что закончить, и потом, есть человек, с которым хотелось бы попрощаться. И интересно, долго ли они будут меня помнить? Было б легче умирать, если бы они видели, что я перед смертью не струсил. Смешно думать о таких вещах за минуту перед смертью, когда мало во что веришь. Так ли уж важно, что они подумают и долго ли будут меня помнить… Нет, все-таки важно!»

Он уже сильно удалился от деревни, карабкаясь вверх по утесу, и теперь внизу, прямо под ним, между обломками скал виднелась вода. Нависавший здесь над деревней выступ скалы был взорван, и по ту сторону широкой — метров в пятьдесят — расселины стоял человек с веревкой и смотрел на то место, где перед этим он видел Молину. Несколько крошечных фигурок отделилось от толпы в поисках места, откуда можно было бы все лучше видеть. Два солдата пересекли мыс, добрались до залива, где были привязаны лодки, и кто-то из рыбаков стал по их приказанию нехотя, не спеша спускать свою лодку на воду. Молина понимал, что на лодке сюда доберутся быстро. Минут через десять-пятнадцать. Не больше.

Он посмотрел вниз. Скалы под ним были уродливые и острые, ржаво-красные над водой, серо-бурые в глубине. Вид этих острых зловещих глыб ужаснул его. Он еще раз посмотрел вниз и содрогнулся. Напрягая последние силы, он продвигался все дальше по уступу, пока не добрался до места, где скала нависала над водой. Назад пути не было. Острые мелкие обломки засыпали тропку, по которой он только что пробрался. «Ну и что же? — подумал он. — Я ведь все равно этого не почувствую». Он вынул пузырек и высыпал на ладонь две пилюли. Они были белые, блестящие, без запаха. Кончиком языка Молина лизнул пилюлю. Она оказалась сладкой. Он громко захохотал. Самое забавное в его жизни приключение подошло к концу! Сладкий яд! Эх, если бы эти пилюли еще и страх смерти снимали! Он положил обе пилюли в рот и с усилием проглотил их.

Ветер донес до ушей Кальеса отголоски смеха Молины, и это подтвердило мрачные предположения лейтенанта.

— Что он задумал, сеньор? — спросил его капрал.

— Сейчас увидишь, — ответил Кальес. И в этот самый момент, словно повинуясь его команде, Молина полетел вниз, перевернулся в воздухе и исчез среди нагромождения камней у подножия скалы.

Глава XXII

Наступивший день был совсем безветренный, но в движении моря еще чувствовался ритм забытых бурь. Хорошо отдохнувший Коста сильно налегал на весла, ведя свою лодку от одного мыса к другому, мимо пляжей, которые в синем сиянии утра казались устланными парадными коврами, мимо утесов, выступавших из облаков сверкающей водяной пыли, будто поднятой усердным подметальщиком.

По мере приближения к Ловушке Дьявола Коста начал терять уверенность в своей удаче и стал загадывать на счастье, по-детски подгоняя результат. «Если я увижу трех чаек, прежде чем доберусь до следующего мыса, значит, рыба попалась на крючок…» Вокруг летало много чаек, но как раз в эту минуту он увидел только двух и решил посчитать за третью пролетавшую в отдалении белую птицу, скорее всего голубя. Самая мысль о возможности неудачи и о бедах, которые она за собой повлечет, могла накликать эту неудачу.

Коста родился в среде, где суеверие пустило глубокие корни. На протяжении многих веков рыбаки бессознательно и беспорядочно изучали повадки богов, дарующих удачу и неудачу, имевших обыкновение коварно вмешиваться в их повседневную жизнь, и установили, как можно предотвращать некоторые их козни. Совсем не похожие на добросердечную и отзывчивую мадонну, которой они молились в церкви, боги эти были недоступны мольбам. И нрава они были жестокого и капризного; зажженными свечами и цветочными подношениями их было не умаслить, молитвы на них не действовали, и, только проявляя величайшую осторожность, можно было избежать их губительных ловушек. Три поступка обязательно приносили несчастье: ни в коем случае нельзя было надевать на рыбную ловлю кожаную обувь, свистеть в море и брать на борт священника — запомнить это было не так уж трудно. Но существовала и еще одна, самая дурная примета, говорившая о немилости богов. И тут уж ничего нельзя было поделать. Это была встреча с лисой. Достаточно было увидеть ее поутру, когда она убегала прочь после ночного разбоя, или встретить нарядную иностранку в пальто с лисьим воротником, или даже просто упомянуть лисицу в разговоре. Минувшей ночью лисы явились Косте во сне, они ухмылялись, скалили зубы и, казалось, готовы были проглотить его удачу. Коста изо всех сил старался забыть этот зловещий сон.

Он нашел место, где опустил свою лесу, и бросил якорь. Лодка плавно покачивалась на небольших гладких волнах. Коста перегнулся через борт, подцепил пробковый поплавок, подтянул его, затем вытащил тяжелый камень, служивший якорем для лесы, и бросил его на дно лодки.

Потом он начал нехотя выбирать лесу. Метров шесть она шла совсем легко. Коста тянул все медленнее и, наконец, испугавшись, совсем остановился. Надежда на лучшую жизнь, даже на теперешнее существование, с которым он уже смирился, — все зависело от того, попалась ли на крючок рыба. Ему не хотелось вытягивать лесу дальше. Не думай о лисицах, думай о благословенной мадонне. Коста держал в руке обвисшую лесу и сосредоточился на мысли о милосердной деве, почитаемой покровительнице их деревни. Он старался представить себе ее смуглое доброе кукольное личико, обрамленное складками парчи, когда ее проносили во главе процессии по деревне, или хотя бы вспомнить ее изображение, прикрепленное к задней стенке деревенской шарманки. Но святой лик не желал являться. Зато хитрые морды лис, которых напустили на него жестокие боги, вершившие судьбами людей, так и стояли у него перед глазами — мерзкие, как кошмар наяву.

Он снова принялся выбирать лесу, чувствуя, что слабеет от страха. Но когда страх подкатился уже к самому сердцу, он вдруг почувствовал, что леса ожила: сначала она натянулась, потом снова ослабла, вырвалась внезапно из рук и опять туго натянулась и замерла, встретив упорное сопротивление неподвижного якоря на другом конце. Коста встал во весь рост, открыл рот и чуть было не закричал от облегчения, но устыдился, хотя море было пустынно и до резко прочерченного горизонта простиралась гладкая пепельно-серая пелена воды. И мгновенно день стал совсем иным — наполнился чудесными запахами, электрическими разрядами, сделался легким и радостным. Сквозь нежный плеск и покашливание воды в гротах он услышал пение птичек, гнездившихся в кустах на прибрежных скалах. Они взмывали в воздух и, пропев свою коротенькую четкую мелодию, снова пропадали в листве. Лисы исчезли, и, когда он, воспрянув духом, постарался представить себе мадонну, она явилась ему, милостиво покачиваясь на своем троне над головами толпы.

Коста перегнулся через край лодки и ухватил лесу указательным и большим пальцами. Он тянул очень осторожно, чувствуя, как леса натягивается и где-то в глубине трется об острый выступ скалы. Скала перетирает лесу по крайней мере в двух местах, подумал он.

Он нашел свои очки для подводного плавания, поплевал изнутри на стекла, растер слюну пальцем и ополоснул стекла в море. Надел очки, пояс со свинцовыми грузилами, за который был заткнут нож с пробковой рукояткой, и перевалился через борт лодки. Набрав в легкие побольше воздуха, он наклонился вперед, оттолкнулся ногами, и вода сомкнулась над ним, окутав безмолвием, оборвав крики чаек, и, по мере того как тяжелый пояс увлекал его все дальше в глубину, перед ним все отчетливее вырисовывалась фантастическая красота подводного мира.

За голубой завесой воды медленно, задумчиво шевеля плавниками, уплывали в разные стороны рыбы, а ближе к морскому дну, покато уходившему вниз, другие рыбы, попадавшие в погоне за добычей в золотистый солнечный луч, вспыхивали, словно огни далеких маяков. Коста погружался быстро, головой вниз, следуя за лесой, вода давила ему на уши железными пальцами, а все члены обрели плавность невесомости. Со всех сторон возникали и исчезали скалы, похожие на глухие тюремные стены, то желтые и отполированные морем, то покрытые складками застывшей лавы, пышно поросшей какими-то серыми цветами; у подножия этих скал колыхались чахлые водоросли, среди которых неустанно шныряли рыбы.

Следуя за лесой, Коста доплыл до входа в пещеру. Через трещину в дальней стене пробивался свет и, рассеиваясь, превращался в желтоватую мглу, в которой мелькали похожие на серебряные монетки рыбешки… Он ухватился за выступ скалы и вплыл в пещеру. В узком проходе морские анемоны касались его тела нежными, как у младенца, губами, а острые кораллы небольно царапали кожу. Запомнив, где расположена расщелина, в которую уходила леса, он поджал ноги и, сильно оттолкнувшись, выплыл головой вперед из пещеры. Лицо его было обращено кверху, глаза же устремлены к далекой, покрытой рябью поверхности моря, из порезов струилась темная кровь, а грудь стиснул спазм, словно он тонул. Он всплывал и видел, как, вырвавшись из его стиснутых губ, уносилась вверх струйка серебристых пузырьков. Вынырнув, он уцепился за край лодки и долго жадно вдыхал всеми легкими воздух. Потом перевалился в лодку и вытянулся на дне ее; горячие деревянные доски согревали и утишали дрожь озябшего в воде тела и саднящую боль порезов и царапин от колючек морских ежей. Он в полудреме подумывал, что же предпринять дальше. В прежние времена он натренировал себя так, что мог нырять за кораллами и омарами на глубину до двадцати метров. Но погружение в эту пещеру, глубиной не более десяти метров, показало предел его выносливости. Он был явно не в форме, ему не хватало дыхания, мускулы утратили необходимую крепость и сильно болели уши. С каждым новым погружением сил будет оставаться все меньше; устав под водой, он станет хуже соображать и перестанет чувствовать боль, обдираясь об острые скалы. Но Коста ни на минуту не усомнился, что сегодня, рано или поздно, он поднимется на поверхность моря с большой рыбой.

Ныряя в первый раз, он не ощутил холода неподвижных глубин, но, нырнув снова, уже почувствовал, как проходит сквозь студеный слой воды, лежащий сразу за слоем, прогретым солнцем. Ледяные струйки и ядовитозеленые водоросли оплетали ему руки и ноги, и, когда он проскальзывал в пещеру, поясницу ломило от холода. Черное опахало, закрывавшее расщелину, вдруг сложилось и исчезло из виду. Он запустил в пещеру руку и получил сильный удар по запястью; в следующий момент он почувствовал, что рядом бьется в смятении что-то огромное — казалось, будто это содрогается внезапно затопленная водой мощная машина. Волнение притупило чувствительность. Он больше не ущущал холода и страшной боли в ушах.

Пошарив вокруг, Коста нашел лесу, потянул за нее, и бурное содрогание сразу прекратилось, словно он выключил какой-то источник энергии. Он повел рукой по лесе дальше и обнаружил, что расщелину полностью закрывает нечто большое, скользкое и гладкое. Сначала ему показалось, что он тронул что-то очень твердое, ребристое и неподатливое, но, когда его пальцы наткнулись на пружинистый круг громадного глаза и обвисшую мякоть огромного толстогубого рта, все сразу стало ясно. Раздвинув рыбьи губы, он нащупал лесу, почти перетертую там, где она проходила сквозь тесно посаженные иглы зубов. Он вытащил нож, стараясь нащупать два места, не защищенные панцирем костей. Под таким углом всадить нож в глаз было невозможно, но имелось еще одно незащищенное место — на горле. Он ударил, острие ножа угодило в твердую поверхность, чуть скользнуло, и нож вошел вглубь. Шесть раз вонзал он острие, каждый раз дотрагиваясь костяшками пальцев до неподатливой рыбы, которая, не дрогнув перед оружием, до предела напрягала железные мускулы, удерживаясь в расщелине при помощи растопыренных жабр.

Легкие Косты были готовы лопнуть. В полном изнеможении он начал выбираться из пещеры, из последних сил проделывая нужные движения. На какой-то момент он оказался замурованным в зеленоватом айсберге, на него нахлынула боль, временно заглушенная нервным напряжением, уши почти лопались, и сознание мутилось. В следующий момент он очутился в теплой ванне верхнего слоя воды.

До самого полудня он лежал в какой-то прострации, привычные прибрежные шумы будили и снова убаюкивали его, лодка мягко покачивалась, припекало солнце. Иногда, очнувшись от дремоты, он видел небо; сквозь едва разомкнутые веки оно казалось фиолетовым. Служившие наживкой рачки-отшельники смело карабкались по бортам лодки и, забирая вбок, ползли по тыльной стороне его рук. Жук, известный под названием «фараонова маска», покружил над ним, опустился, как крошечный геликоптер, и отведал выступившую из уха капельку крови.

Разбудили Косту обдавшие его брызги: море разыгралось и потемнело, ветер гнал белые барашки, и волны уже по-новому, нетерпеливо, бились о борт лодки. Чтобы немного согреться, Коста надел фуфайку и рубашку и заправил их под пояс. На этот раз он хотел добраться до пещеры как можно быстрее, чтобы не перенапрягать легкие, и потому, ныряя, прихватил два тяжелых звена старой якорной цепи, чтобы, достигнув дна, их бросить. Он вслепую прошел сквозь бурлящий вспененный слой воды, держась подальше от тех мест, где волны бились о скалы, и погрузился в неподвижные глубины, в леденящий холод и сверкание подводной арктической ночи. Через семь секунд после того, как он покинул лодку, и имея в запасе тридцать секунд, достиг пещеры, где, словно по орбите, двигались любопытные рыбешки, — он просунул руку в расщелину, стараясь найти лесу. Все эти часы из меру непрерывной струйкой вытекала кровь, которой у нее вообще было немного, и сейчас рыба должна была совсем обессилеть. Но и в смертельной агонии, потеряв сознание, она все еще продолжала бороться, по живучести не имея себе равных среди теплокровных земных животных.

Коста нашел лесу, потянул и почувствовал упорное сопротивление. Потянул сильнее — отчего немедленно удвоился расход кислорода в легких, — и леса слегка подалась, чуть вибрируя, готовая лопнуть. Продолжать тянуть ее было рискованно, и Коста обмотал лесу вокруг левого запястья. Упершись в скалу коленями и левым плечом, он нащупал правой рукой глаз рыбы, запустил в него указательный и средний пальцы и, уцепившись за глазную впадину, изо всех сил потянул к себе. Коста почувствовал, что рыба подается — она вышла из расщелины неожиданно легко, словно лежала в смазанном жиром углублении. Громадная, с разинутым ртом, она была прекрасна в своем жабьем уродстве. Тело ее еще раз страшно содрогнулось, едва не переломив Косте запястье. Он был совершенно обессилен — как будто пытался сдерживать разъяренного быка. Рыба сильно ударила его, подтолкнув к выходу из пещеры. В отчаянии он вытянул руку, в которой держал лесу, вонзил пальцы во вторую глазную впадину и, нелепо обняв рыбу, которая ранила его острыми плавниками, увидел прямо перед собой ее огромный, безнадежно разинутый рот и кроваво-красное пульсирующее горло. Сначала сверху находился Коста, а потом меру, колотившая хвостом и напрягавшая все силы, чтобы сбросить его. Но ослепшая рыба позволила вывести себя из пещеры, и как раз в эту минуту у Косты лопнула барабанная перепонка, а море перевернулось, так что, глядя вниз, он увидел его покрытую пеной поверхность, и, продолжая бороться, не выпуская из объятий рыбу, он очутился в бурлящем сиянии бьющихся о скалы волн. Впоследствии ему так и не удалось вспомнить, каким образом он добрался до лодки, как сумел затащить в нее огромную рыбу и взобраться сам.

Глава XXIII

Темнота сгустилась, но Коста мог определить, где находится бухта, по огонькам ацетиленовых ламп на лодках, которые отчаливали от берега и уходили в море на ловлю сардин, медленно прокладывая по черноте воды светящийся след.

Пока ночной мрак не скрыл ее, Коста не спускал глаз с рыбы, с ласковым любопытством наблюдая мельчайшие подробности последних минут ее жизни:-вот уж совершенно поблекли краски, в последний раз вздрогнули жабры, навсегда сжались челюсти и остекленели выдавленные глаза. Она лежала перед ним, чуть запятнанная кровью, сухая и темная, дно лодки под ней побурело, и планки украсила россыпь чешуек — след последних яростных конвульсий. «Ну и рыба», — подумал он. Фунтов сто, не меньше. А может, и сто десять. Никогда уж больше он такой не поймает, да и не увидит. Как жаль будет расставаться с ней, видеть, как она переходит из его рук в руки профанов, не посвященных в трагедию и таинство ее поимки, которые осквернят ее, искромсав на куски. Будь обстоятельства иными, Коста целый день продержал бы ее на рынке в холодильнике, чтобы продлить восхитительное чувство обладания и чтобы дать время всей деревне почтительно подивиться на рыбу… Но времени не было. Как только он доберется до рынка, ему придется сразу же созвать всех трех перекупщиц и устроить аукцион, и через три минуты все будет позади: ему заплатят деньги и драма завершится. Он уже видел лица этих трех закутанных в черное, пропахших рыбой гарпий, которые привычно схватятся друг с другом, набивая цену, но не сумеют на сей раз скрыть за пренебрежительной миной своего изумления.

Семьсот песет. Так он оценил ее. Может, и на несколько песет больше — если учесть наехавших дачников, с которых не грех и содрать за такую редкую рыбу. Перекупщица, которая купит у него рыбу, распродаст ее по кускам, получив триста песет барыша (на эти деньги они с матерью могли бы жить целый месяц), нажившись на том, что раз в жизни Косте привалило счастье. Такую удачу перекупщик всегда с тобой разделит, а уж неудачи предоставит расхлебывать тебе одному. Будь рыбаки поумнее, давным-давно бы надо было организовать кооператив, тогда б этих перекупщиков можно и побоку, размышлял Коста, да где уж там. Как бы то ни было, семьсот-то песет он получит, а когда деньги будут у него в кармане, он разыщет Молину и, сто раз извинившись, объяснит, в каком критическом он положении, и попросит его уплатить за комнату и стол за неделю вперед. Это будет уже девятьсот пятьдесят песет, плюс деньги на ведение хозяйства, которых должно быть уж никак не меньше недостающих пятидесяти песет. И вот в десять вечера, как раз когда муниципальный курьер закрывает свою контору, Коста придет к нему с запечатанным сургучным пакетом, в котором будут лежать деньги и на котором он с двух сторон аккуратно напишет печатными буквами фамилию Элены и ее адрес. Курьер выдаст Косте расписку и на ночь запрет пакет в сейф. Тогда уж Коста сходит к доктору, чтобы тот полечил ему ухо.

До тех пор ухо подождет. Острая, то пульсирующая, то сверлящая боль сменилась болью вполне терпимой, а вечерняя прохлада взбодрила Косту. Силы вернулись к нему, и он греб, пока мимо не проплыл и не потонул во мраке последний темный силуэт, закрывавший от него вход в бухту. Навстречу выплывала лодка с зажженными фонарями, и, повинуясь внезапному порыву, Коста стал грести прямо на нее — ему хотелось, чтобы рыбаки увидели его рыбу. На мгновение его залило желтым светом, а потом лодка в своем светящемся ярко-синем ореоле проплыла мимо, унося в темноту ряд лиц, сначала с интересом посмотревших на него, а потом отвернувшихся;' «Ну, не увидели, так завтра услышат», — подумал Коста.

На берегу у самой воды в свете лодочных фонарей слонялось несколько парней, едва вышедших из школьного возраста.

— Кто хочет заработать пару песет? — крикнул им Коста. — Помогите мне дотащить рыбу.

Ему никто не ответил, и парни исчезли в темноте, словно и не слышали его слов.

Потащу сам, решил Коста, мне же лучше. Он кое-как взвалил рыбу на спину, закинув за голову руки, вцепился пальцами в жабры и стал с трудом взбираться на берег. Ноги вязли в м©кром песке. Где только возможно, он приваливал рыбу к борту лодки и переводил дух. Тонкие гладкие жаберные косточки впивались в суставы пальцев. В ухе что-то лопнуло, и из него потекла струйка теплой крови.

В этот вечерний час деревня, днем казавшаяся сонной и почти безлюдной, оживала. Все, у кого выбиралась свободная минутка, выходили прогуляться по главной улице или вдоль берега моря. Этот короткий прохладный промежуток времени между заходом солнца и ужином отдавался светской жизни. Девушки разгуливали парами и по трое, демонстрируя себя на не слишком бойком брачном рынке. Богатые дачники, ужинавшие поздно, прохаживались энергичным шагом взад и вперед, нагуливая аппетит. Уже отужинавшие рыбаки, которым предстояло встать затемно, чтобы забросить сети, прежде чем рыба на рассвете уйдет на глубину, старались как можно полнее использовать свой недолгий досуг. Они толпились кучками на рыбном рынке возле пустых прилавков, где обычно выставляли на торги только что выловленную рыбу. Случайные уловы поступали сюда в любое время дня и ночи, и таков был интерес ко всему, что касалось их профессии, что рыбакам и в голову не приходило проводить свободное время где-либо в другом месте — ведь здесь каждый сразу узнавал, чем еще может порадовать ловцов море.

Три перекупщицы — Энграция, Лола и Лючия, рабыни своих тридцати трех с третью процентов, — безотлучно находились дома, получая от разветвленной сети агентов сведения о состоянии рынка, и являлись по первому зову. За тридцать три с третью процента им приходилось срываться с постели в любой час ночи и быть на рынке не позже чем через пять минут после доставки туда улова. Говорили даже, будто эти тридцать три с третью процента довели Энграцию, в которой жадность уживалась с набожностью, до того, что она распорядилась вызывать ее из церкви во время мессы, если на рынок поступает улов, превышающий стоимостью десять ящиков сардин.

В этот вечер Энграция проводила досуг за своим любимым занятием — с увлечением вырезала некрологи из газет, которые покупала пачками, чтобы заворачивать рыбу, и вклеивала их в толстую тетрадь. «„Безболезненная и мирная кончина…“ — неплохо сказано… и все же если человек член общины Святого Таинства, то я, пожалуй, предпочитаю, когда пишут „убитые горем“…»

— Кто там? Иду, да иду же. Уже и подождать не могут…

Она распахнула дверь, и тусклый свет упал на лицо человека, стоявшего у порога.

— Вечер добрый, Симон. Что-нибудь стоящее? Если опять полкорзины макрели, я и слышать об этом не желаю.

Симон, не дожидаясь приглашения, вошел в комнату.

— Мне надо кое о чем с тобой поговорить. Ты не возражаешь? — Он закрыл дверь и, не обращая внимания на удивление Энграции, задвинул засов.

Когда Коста дотащил рыбу до рынка, ему снова стало плохо. Небольшая компания стоявших без дела рыбаков расступилась, давая ему дорогу; он сбросил на прилавок рыбу и выпрямился, с трудом переводя дыхание, ожидая возгласов удивления. Но никто и виду не подал, что заметил его. Всего в трех шагах от него стоял Марко, рыбак, который лишь накануне так приветливо разговаривал с ним, но сейчас он не спеша повернулся к Косте спиной. Измученный Коста почти не чувствовал ни обиды, нц удивления. Сквозь толпу равнодушных рыбаков просочилось несколько мальчишек, они заглядывали в разинутую пасть мертвой рыбы и с опаской тыкали в закованную в твердую чешую тушу.

— Ну-ка, Фернандо, — обратился к одному из них Коста, — сходи узнай, идут сюда перекупщицы или нет.

Вообще-то это было излишне — торговки, конечно, уже спешили на рынок. Едва не теряя сознание, он тяжело опустился на прилавок рядом с рыбой. Фернандо растерянно оглянулся и ушел, сунув руки в карманы, подшибая ногой невидимые камушки.

Мимо, как и каждый вечер в течение последних пяти лет, всегда в одно и то же время и в сопровождении тех же двух приятелей, проходил доктор Росас. Он только что продемонстрировал им свое последнее приобретение — украшенную надписью зажигалку.

— Как я уже говорил, меня восхищает в них трезвый взгляд на вещи. Вот, например, возьмите мой случай. Я пытаюсь дать разговору определенное направление, я страстно вздыхаю, беру ее за руку, а потом говорю: «Как тут романтично! Эти места просто очаровывают, где бы вы ни были, вас вечно тянет сюда». — «Было бы еще романтичнее, — говорит она, — если бы в туалете хоть изредка спускалась вода». Вот это я и называю трезвым взглядом. Нам это не свойственно. — Доктор умолк. — Простите, я должен взглянуть на эту рыбину.

Он подошел к Косте.

— Ничего себе! Очень недурна. Дала тебе жару? Похоже, тебе крепко досталось.

— Кажется, я оглох, — сказал Коста.

Росас подошел поближе и заглянул ему в ухо.

— Ну конечно! Лопнула барабанная перепонка. Ничего страшного, если вовремя принять меры. Умойся-ка да приходи ко мне в кабинет.

— Спасибо, — отвечал Коста, — вот только сбуду с рук эту рыбу.

Росас пощупал у Косты пульс.

— Ведь на ногах не стоишь! Пульс еле прощупывается. Лучше пусть рыба подождет.

— Да нет, я ничего, — возразил Коста, — добрался сюда своим ходом.

— Вот, полюбуйтесь, — обратился Росас к своим друзьям. — Ему, видите ли, сейчас не до того. И все они такие. А потом подхватывают какую-нибудь инфекцию, которая укладывает их в постель на месяц, и тут уж другая песня: «Что же вы меня не предупредили, доктор?» Ну как знаешь, — сказал он Косте. — Ты в любой момент можешь потерять сознание, имей это в виду. Дело твое, но ты сам себя доконаешь.

Доктор и его спутники пошли дальше.

— Лечить их — пустое занятие, — продолжал Росас, — они готовы ковылять на сломанной ноге, лишь бы сэкономить десяток песет.

Коста, страдая от боли, с трудом сдерживая нетерпение, увидел мальчишку, которого послал за перекупщицами.

— Ты сказал им, чтобы поторапливались?

Но мальчишка буркнул что-то, чего Коста не расслышал, и, скорчив от смущения рожу, убежал в другой конец улицы, где шумно веселились его приятели.

Коста закричал ему вслед, и от напряжения ухо снова пронзила боль. Он зажал его ладонью, а когда отнял руку, она оказалась в крови.

Кто-то из рыбаков бросил, не глядя на Косту:

— Он сказал, их никого нет дома.

Где-то в пространстве еще чей-то голос произнес:

— Энграцию срочно вызвали к умирающей сестре. Сеньору Лючию увез на машине в Барселону свояк на крестины.

Коста повернул голову, и третий голос произнес у него за плечом, словно поймав его врасплох:

— А у Лолы, похоже, будет выкидыш. — И прибавил, словно продолжая разговор не с Костой, а с кем-то другим: — Бедняжка, ей даже за нуждой не разрешают вставать с постели.

Коста заставил себя подняться и пошел, нетвердо ступая, смущенный тем, что рыбаки сторонились, давая ему пройти. Лола жила наискосок от рынка и поэтому, когда приносили улов, обычно оказывалась у прилавка первой. Обычно дверь ее дома была открыта и днем и ночью. Он подергал ручку, постучал ногой в дверь и громко позвал через замочную скважину. Изо всех окон высунулись головы. Шедшие за Костой по пятам ребятишки опасливо остановились посреди улицы. Рыбаки на рынке оставались на своих местах и только исподтишка наблюдали за ним. Он снова подергал дверную ручку, над головой у него заскрипели, отворяясь, ставни, на балконе появилась разгневанная старуха и крикнула:

— Пожалуйста, потише — ведь в доме больная!

Он повернулся, и ребятишки бросились врассыпную. Он не раз видел, как они точно так же разбегались, услышав ругань идиота, который, убежав с чердака, где его держали взаперти, прыгал по улице, расстегнув штаны и корча рожи.

Коста добрался до прилавка и, взяв рыбу за жабры, поднял ее. С минуту он стоял в полной растерянности, не зная, что предпринять. И внезапно ответ нашелся. Он увидел, что позади толпы движется, стараясь не привлекать к себе внимания, Сервера, заведующий муниципальным холодильником. Снова бросив рыбу на прилавок, Коста направился к нему.

— Эй, Сервера! Слыхал, какую я поймал рыбу? И дала же она мне жару! Вот что, видно, старик, ее сегодня ночью продать будет несподручно, так что давай сунем ее до утра в холодилку, если ты не против.

В худшем случае он получит нужную сумму завтра утром, осилит как-нибудь шесть миль до шоссе, а там уж кто-нибудь подбросит его в Барселону.

Лицо у добряка Серверы вытянулось, перед Костой стоял маленький, грустный, припертый к стене Понтий Пилат.

— Боже ты мой, дело-то ведь в том…

— Мне надо сходить к доктору, чтоб меня немного подштопали. Не стал бы тебя торопить, да ведь сам видишь, что у меня с ухом. Перед глазами все плывет…

— Да дело-то в том… разве ты не знаешь? На заводе поломка, и льда нету. Ведь мы же от завода зависим, а там поломка — вот потому и нет льда. Ни кубика. Короче говоря, завод не работает, и льда нет.

Коста беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то сказать.

— Положить ее в камеру мы, конечно, можем, — горестно сказал Сервера. — Безусловно, можем. Ключи-то, вот они, я их всегда ношу при себе. Вот этот большой от холодильника. Отпереть его ничего не стоит. Ты не думай. Да только ведь безо льда она к утру все равно протухнет.

На мгновение голову Косты затопила звенящая тишина, и, словно отвечая на какое-то невысказанное возражение Косты, Сервера добавил:

— Я знаю, что лодки вышли в море за сардиной, но, если, с божьей помощью, улов будет, его повезут продавать в Пуэрто-де-ла-Сельва.

В голове у Косты помутилось: ему вдруг представилось, что где-то в кромешной тьме бурным потоком мчится темная река, унося с собой водоросли и гальку. Мавританская башня как бы осела, стряхнув тонкий слой пыли. И пища в животах у людей, глазевших на него, протиснулась немног о дальше в своем движении по кишечнику. Что-то причиняло ему боль, но что именно, он никак не мог вспомнить.

Слишком много музыки зазвучало вдруг в воздухе, и звуки тут и там падали на землю ленивым летним дождем. Музыка стала громче, и в мозгу у Косты что-то плавно встало на свое место — он узнал Каньядаса, гостиничного слугу, исполнявшего самые разнообразные поручения. Он приближался, наигрывая на гитаре. Каньядас все время играл роль — он усердно изображал из себя испанца, который, по его представлению, отвечал бы запросам иностранных туристов; сейчас он направлялся к вытянутому крылу гостиницы, чтобы развлечь серенадами молодых иностранок, обитавших в пропахших кухонным чадом номерах. Остановившись, он убрал с лица выражение томности и печали и пропел несколько строчек из Верди:

— «Привет, привет всем! Уж полночь наступила! Но что же происходит тут? Ответьте либо смолкните навеки».

Рыбаки смотрели мимо него. Коста был теперь в цирке, где по кругу галопировали белые лошади. Внезапно на спине каждой лошади очутилось по лисице. Он старался собраться с мыслями, но земля по-прежнему уплывала из-под ног.

Сервера, которого мучила совесть, решил воспользоваться случаем.

— Смотри, Каньядас, какая рыба! Может, ты сумеешь с ней что-нибудь сделать? Если б мы могли продержать ее ночь, тогда б и говорить не о чем, да вот холодильник испустил дух.

— Теперь рыба. О господи! — вздохнул Каньядас. — Чего только мне в жизни не предлагали. Но такое — впервые. Что это, молодая китиха, что ль?

Ветер надул маскарадную рубаху Каньядаса, и крошечные тореадоры встрепенулись, готовые отразить нападение врага.

— Да я не тебе предлагаю, — продолжал Сервера, — я про ресторан гостиницы говорю. Можно ведь подработать.

Каньядас прикинул в уме, и его простоватое лицо обрело твердость.

— Извиняюсь, да только бюджет утверждается на неделю вперед. Сразу видно, что ты не больно-то понимаешь, как управляют гостиницей. Вот что я тебе скажу, — повернулся он к Косте, — если ты ее никуда не пристроишь, приходи ко мне. Могу дать тебе за нее сотню. Все лучше, чем ничего. — Взяв на гитаре еще несколько аккордов, он двинулся прочь, но дорогу ему загородил Франсиско. Он был во всем черном и выглядел торжественно, словно собрался на свадьбу или на похороны. Тусклый желтый свет играл на его выдававшихся свежевыбритых скулах.

— Грабежа под каким угодно предлогом мы здесь не допустим, — сказал он. — Если кому нужна рыба, он покупает ее за настоящую цену у торговок, а если торговки не хотят эту рыбу покупать, это их дело. Значит, у них есть свои причины.

Остальные рыбаки стали в замешательстве расходиться, как бы снимая с себя ответственность за происходящее. Коста же, слушая Франсиско, постепенно приходил в себя: ему словно вылили на голову ведро холодной воды. Он понял: это приговор.

— Почему не сказать прямо? Я этого никак не пойму. Незачем ломать комедию. Давайте лучше начистоту. Не хотят торговки покупать у этого джентльмена рыбу — что поделаешь, дело хозяйское. А тут торговать мы ему не позволим. Пусть продает ее где-нибудь в другом месте. Вот и весь сказ. А ты иди с ним и покупай ее там, если хочешь.

Коста убил бы его, если б мог, и с радостью отправился бы за это на казнь, но, хотя в голове прояснилось, силы окончательно покинули его.

«Я все равно убью его, только вот оправлюсь немного, — стучало в мозгу. — Сломаю ему хребет об его же собственную лодку. И с остальными со всеми расправлюсь, до кого успею добраться. А потом уж наложу на себя руки».

Он поднял глаза и, шатаясь, двинулся вперед, зеваки расступились перед ним, и опять в голове у него помутилось, и ему уже казалось, что он стоит среди ветряных мельниц и от поднятого ими ветра дрожит его ничем не защищенное тело. Он что-то искал — лихорадочно, отчаянно, но ему мешала боль в голове, которая все время вытекала наружу и окрашивала красным полевые маки. И времени у него оставалось мало, потому что солнце быстро садилось, и вскоре должно было стать совсем темно.

Коста бежал, спотыкаясь, по улице, а они бежали за ним: впереди ребятишки, трусливые и безжалостные, за ними несколько хулиганов и затем толпа взбудораженных зевак, которые ничего толком не знали, а лишь прослышали, что кто-то сошел с ума. Все добропорядочные рыбаки, члены братства, повинуясь гневным взглядам и жестам Франсиско, разошлись кто куда.

Рынок обезлюдел, и лишь огромная рыба осталась лежать на прилавке, усохшая и бесформенная, при тусклом свете единственной лампочки сливавшаяся с собственной тенью. Пять минут тишину нарушал лишь стрекот цикад да далекий лай собак, а затем со стены легко, как балерина, спрыгнул громадный уродливый кот.

Кошки Торре-дель-Мар резко отличались от своих собратьев: это была особая порода, питавшаяся исключительно падалью, порода выносливая, которая создавалась в течение столетий, с того самого дня, когда рыбаки выкинули за дверь отбросы своего первого улова; их терпели как ассенизаторов. Кошки эти были безмерно прожорливы, но благоразумны; у них развилось какое-то особое чутье, помогавшее им безошибочно определять, что трогать нельзя и что предназначается им. Бесхвостый кот, который сейчас обозревал лежавшую на прилавке добычу, держал под своим началом целую компанию подобострастных молодых кошек, целиком полагавшихся на умение своего вожака разыскивать пищу. Зловещесмиренно принюхиваясь, кот настороженно замирал, и они тоже нерешительно медлили в отдалении. Когда же он, как сейчас, упругим шагом шел прямо к добыче, двигались вперед и они. Наконец, неторопливо и тщательно все взвесив, кот вспрыгнул на прилавок рядом с рыбой. И тотчас со всех сторон к ней ринулись нетерпеливые жадные тени.

Глава XXIV

Очнувшись, Коста с удивлением увидел, что лежит в убежище, почти забытом с детских лет, где давно в минувшие годы они частенько собирались с ребятами. Со скалы по-прежнему падала тоненькая струйка родниковой воды, а внизу темнел заплетенный паутиной водоем, в который он когда-то бросал на счастье монетки, твердо веря, что счастье ему обеспечено. Печурки из кирпича, наполовину скрытые высокой травой, еще были черными от огня, на котором много, много лет назад они готовили себе еду.

Он поднялся на ноги, потянулся, чтобы расправить онемевшие члены, ополоснул руки и лицо холодной ключевой водой. События минувшего вечера медленной чередой проходили перед его мысленным взором и представлялись ему эпизодами нелепой истории, происшедшей с кем-то другим. Он словно как-то отупел, и чувство это отнюдь не было неприятным, потому что одновременно с ним пришло ощущение свободы. Свобода эта далась ему без усилий. Он не рвался из темницы. Он просто вышел на волю через дверь, которая никогда и не была заперта. Его только немного удивляло, почему он раньше не вышел оттуда. Он заметил, что оглох на одно ухо, но боль прошла. Коста выстирал в ручье запачканную кровью рубашку, надел ее мокрую на себя, спустился вниз на дорогу и пошел к шоссе, ведущему в Барселону.

На перекрестке Коста остановил первый же ехавший в город грузовик — подняв руку, он уверенно пошел прямо навстречу машине. Водитель, маленький человек с поджатым ртом, с удивлением смотрел на него. Он открыл дверцу, и Коста залез в кабину. Миль сорок они молча ехали мимо ферм и сосновых рощ. Потом водитель спросил:

— Видать, работу ищешь?

— Нет, — отвечал Коста, — собираюсь забрать кое-кого из Барселоны.

— Вон оно что.

Полчаса спустя водитель спросил:

— Перекусить хочешь? — и протянул Косте половину булки с сосиской. — Давай ешь все. Я-то не могу. Мне только что все зубы выдрали. Они мне организм отравляли. На вот, запей!

Шофер снял одну руку с руля и потянулся за флягой — грузовик резко вильнул влево. Сзади раздался громкий негодующий гудок, и, когда грузовик выровнялся, его обогнал лимузин. Он прошел так близко, что передний бампер грузовика поцарапал ему заднее крыло. Вспыхнули сигнальные лампы лимузина, и водитель грузовика, навалившись всем своим щуплым телом на тормоз, остановил машину почти у самого обтекаемого багажника великолепного лимузина. Рослый молодой человек с черной ниточкой усов над верхней губой и ярким румянцем на щеках вылез на дорогу и подошел к ним, размахивая руками.

— Как я тебе сейчас дам в… — начал он, но, увидя лицо Косты, осекся.

— Вот тебе и Барселона, — сказал водитель, когда они двинулись дальше. — Одно слово, свиньи! Вести себя не умеют.

И тут Коста заметил, что они уже едут по пригороду. Но впечатления это на него не произвело. Барселона и ее жители больше его не пугали. Одно только оставалось непонятным. Как же это он не додумался до такого простого решения раньше? Ведь, казалось бы, чего проще.

— Моя девушка работает тут прислугой, — объяснил он водителю. — Думаю, пора ее забрать домой.

Водитель одобрительно кивнул.

— Правильно. Разве можно, чтобы хорошая девушка болталась долго в таком месте? Где же мне тебя высадить?

Швейцара в роскошном мундире нигде не было видно, а на дверях служебного лифта висела табличка «Не работает». Коста поднялся в пассажирском лифте вместе с двумя неизвестными мужчинами, которые благоухали духами. Один был худощавый и в летах. Он морщился, видимо превозмогая боль, но бодрился, и, хотя Коста был поглощен своими думами, он не мог оторвать глаз от перчаток этого господина, белых, с изящной желтой отделкой. Спутник его был невысокого роста, черноволосый. Он говорил с андалузским акцентом и по-петушиному выпячивал грудь. Ни тот, ни другой не обратили на Косту никакого внимания.

Тот, что был в белых перчатках, вышел из лифта первым. Он позвонил у дверей, подождал и позвонил еще раз. Нетерпеливо прищелкнув языком, он отошел, пожимая плечами, в сторону, и андалузец в свою очередь нажал на звонок. Они услышали, как щелкнул автоматический дверной звонок и бесстрастный голос из микрофона пригласил их расположиться в приемной.

Коста очутился в маленькой комнате с белыми стенами, похожей на приемную недавно появившегося в Торре-дель-Мар зубного врача. Они сели на стулья из хромированных трубок. На столике под стеклом лежала лаконичная записка: «Чеки просим не предлагать — не хотим обижать вас отказом». Коста дважды прочитал написанное и ничего не понял. Низкорослый заговорил шепотом, заполнившим все уголки пустой комнаты:

— Я вижу, у них тут новшества, даже горничную электрифицировали.

Болезненное выражение на лице второго стало еще заметнее.

— Как все это убого, друг мой. Просто невыносимо. От этой белой краски меня мутит. Вот увидите, они еще выложат стены кафелем.

— Лично я не против чистоты, — возразил андалузец. — Мне кажется, что лучшего в Барселоне не найти. — Он говорил, как все южане, глотая слова.

— Всегдашняя история, — пожаловался посетитель в белых перчатках. — Отыщешь местечко. Ну прямо рай. Сболтнешь сдуру одному приятелю, другому и не успеешь оглянуться, как про него уже все знают. И пиши пропало. Цены взвинчивают до небес, а прелести, своеобразия остается не больше, чем в уборной в аэропорту. Стандартное заведение, и только.

— Извините за откровенность, но мне кажется, вы чересчур привередливы, — сказал его собеседник. — Вам никогда не приходило в голову, что при своей разборчивости вы можете иной раз кое-что в жизни и потерять?

— Во всяком случае, я никогда не испытывал желания приходить в такое место в такое время дня. Вы, Педро, бесподобный жуир.

Низкорослый вытянул шею, словно собираясь закукарекать.

— Я жертва своего темперамента — готов в любое время дня, — отвечал он. Оба вдруг заметили стоящего перед ними Косту.

— Это что, бардак? — спросил он.

Приятели уставились друг на друга, подняв брови; низкорослый хихикнул.

— Боюсь, что вас могут исключить из членов, если услышат, как вы отзываетесь об их храме Венеры, — заметил посетитель в белых перчатках. — Сюда… во всяком случае, раньше принимали с большим разбором. Не сочтите за дерзость, вы случайно не ошиблись адресом?

— Где они? — спросил Коста.

— Кто «они»? Те, кто возглавляют заведение?

— Те, что тут работают. Девки.

— По ту сторону двери, — ответил человек в белых перчатках. — Мы, как всегда, пришли слишком рано. Они отопрут, когда будут готовы. — Увидев, что Коста направился к двери, он добавил: — Они не любят спешить, и торопить их вряд ли имеет смысл.

Коста подошел к двери, налег на нее и услышал, как треснуло дерево, когда замок подался. Медленно и неуверенно вступил он в логово дракона, где все сверкало позолотой, искрились стеклянные побрякушки и отовсюду следили чьи-то глаза. Цветник порочных лилий дохнул на него запахом сигар. С потолка игриво улыбались откормленные херувимы, а в тени застыли в разных позах статуи. Он переходил из одной комнаты в другую — везде был полумрак. Раздвинув тончайшую паутину шелка, скрывавшего какой-то альков, он увидел толстопузого восточного бога, сидевшего, скрестив ноги, в облаках фимиама. Он попятился, опрокинул резной китайский столик, а с ним музыкальную шкатулку, которая нелепо затилинькала. Все тут было мягко, как пушистый живот ангорской кошки, и загадочно, как камера пыток. Дневной свет был отсюда навеки изгнан.

Коста растерялся, словно бык, загнанный в лабиринт с обитыми мягкими стенками; кровь стучала у него в висках, а в голове шумело, как будто он прижал к ушам морские раковины. Словно по его велению, отворилась дверь, и он очутился в комнате, где три девицы, усевшись вокруг граммофона, пили кофе. Он уставился на них — одна чашка упала на пол, граммофонная иголка соскочила, оборвав избитый скрипичный пассаж из «Сказок Венского леса». Высокое зеркало свалилось на Косту и разбилось вдребезги, а появившаяся неизвестно откуда седая, похожая на тюремщицу женщина со связкой ключей на поясе в панике схватилась за телефон и стала набирать номер.

Зазвенели сигнальные звонки, кто-то засвистел в свисток, и крошечная белая собачонка, подстриженная так, чтобы казаться мохнатой игрушкой, тявкая, бросилась на Косту… Из кокона сбившихся простынь, разевая рот, высвобождался какой-то мужчина. Две девицы с визгом кинулись от него в разные стороны, путаясь в воздушных струях своих ночных рубашек.

Коста ринулся напролом, обрывая шелковые шнуры, которые пытались накинуть ему на шею, расшвыривая все препятствия, нагроможденные у него на пути. Внезапно он очутился в помещении, где в глаза ему ударил резкий дневной свет; какой-то мужчина в рубашке и брюках с болтающимися подтяжками дергал спуск автоматического пистолета. Коста вырвал пистолет и бросил его на ковер.

Тут он заметил постель и соскользнувшую с нее фигурку. Прошло лишь мгновение, и дверь захлопнулась, но какое-то знакомое движение, волна развевающихся волос и подавленный крик напомнили ему, зачем он сюда пришел.

Человек сорвал со стоявшей у кровати лампы абажур и, когда Коста повернулся, с размаху ударил его по лбу. Комнату осветила голубая вспышка. Коста услышал, как взорвалась лампа, но ничего не почувствовал. Он отер с глаз кровь. Человек теперь стоял спиной к окну, с перекошенным от страха лицом. Но тут внимание Косты привлек звук, долетевший с улицы, которая была где-то далеко внизу. Это была полицейская сирена. В голове у него вдруг все смешалось. «Они за кем-то охотятся, — подумал он. — За кем же? Да за мной, конечно. Ясно без слов. Меня всегда травили. Но почему же непременно меня? Почему всегда меня? Что я сделал?»

Вслушиваясь, он шагнул вперед, и человек снова замахнулся на него лампой. Коста отвел удар. И вдруг почувствовал, что всем своим существом ненавидит этого человека. Это тоже был преследователь, и самый последний, самый подлый.

«Никогда раньше я не думал сопротивляться, — сказал себе Коста. — Всегда позволял себя травить, склонял голову, молчал, держался в стороне, надеялся, что в конце концов отстанут. А конец — вот он какой». Его загнали в угол, окружили: дальше хода нет. Коста снова отчетливо увидел крысиную мордочку этого человека и его оскаленные зубы и понял, что, прежде чем его схватят, он сможет получить хоть какое-то удовлетворение.

Он сгреб человека в охапку и понес к открытому окну.

Глава XXV

— Как видите, кашель у меня наконец прошел, — сказал дон Федерико. — Я сумел взять себя в руки. И вот я — новый человек.

— Как же это вам удалось? — поинтересовался Росас. — Ваш метод может оказаться ценным вкладом в медицинскую науку.

— Диета, только и всего. Я экспериментирую.

— Какое же ваше последнее увлечение?

— Увлечение? Полноте, доктор, всем известно, как огорчается ваш брат, когда жертва ускользает у вас из рук. Я просто решил, что слишком много ем, и теперь живу, питаясь исключительно черными бобами да еще вот этой панорамой. — Виланова повел рукой в сторону моря.

— И вашей экономке пришлось приноравливаться к новому режиму?

— О нет, зачем же. Мы живем каждый своей жизнью. Панораму она переваривает плохо, и ей приходится заменять ее чем-нибудь другим.

— По крайней мере не экономьте на бобах — вот все, что я могу вам сказать. Вы и так совсем уже прозрачный. — Росас отодвинулся в тень глицинии, чтоб солнце не пекло шею. — Собственно, я пришел узнать о вашем сыне. Есть что-нибудь новое?

— Ничего, помимо того, что вам уже известно. Думаю, в ближайшие дни он будет здесь.

— Что же вы намереваетесь предпринять в отношении его?

— Намереваюсь сказать ему, чтобы он снял пиджак, засучил рукава да занялся нашим имением.

Росас обвел взглядом скудные земли вокруг. Этим летом вредители объели на пробковых дубах все листья, и лишенный зелени ландшафт казался покрытым ржавчиной. Сквозь оголенные, искривленные ветви, не приглушаемые листвой, до них особенно четко доносились различные звуки: собачий лай с дальних ферм, мелодичный перезвон козьих колокольчиков, автомобильные гудки в низине. Голые вершины гор, замыкавшие пейзаж, были цвета заплесневелого шоколада.

— Не представляю, что он сможет тут делать, — сказал Росас.

— А может, нет худа без добра. Слишком много развелось на свете паразитических профессий.

И чтобы скрыть свои чувства, дон Федерико взялся за бинокль. Он навел его на видневшуюся вдали деревенскую площадь, где только что выплеснулась из автобуса новая партия туристов — белые домики впитывали в себя яркую кляксу.

Не могу понять, что там у них происходит. Людей не видно, и лодки с утра еще не выходили в море.

— Когда я шел сюда, меня остановил патруль, — сказал Росас. — Кстати, вы замечали, что половина этих патрульных страдает близорукостью? Очевидно, так удобнее бороться с контрабандой. Ну да вот идет и ваш друг, самый осведомленный в Торре-дель-Мар человек. Уж он-то, вероятно, расскажет нам, в чем дело.

Дон Федерико посмотрел вниз на нищего, который остановился и взмахнул палкой.

— Ave Maria!

— Вечно он бубнит себе под нос, — сказал Виланова, ни к кому не обращаясь. — Я и половины не слышу из того, что он говорит. Хотя, конечно, может, я сам глохну. Найдется у тебя сдача с пяти песет? — спросил он нищего.

— Нет, не найдется.

— Ладно, принесешь в другой раз. — Он засунул бумажку в расщепленный конец палки нищего. — Что там у них творится в деревне?

— Облава! — отвечал нищий. — Только это совсем не так интересно, как в кино.

Росас в знак согласия кивнул.

— Без канализационных труб какая же облава? У нас о настоящей погоне и мечтать нельзя… Слишком отсталая страна. Кого же они ловят? Контрабандистов?

— Да нет, — ответил нищий. — Бандитов. Вернее сказать, одного бандита — француза, который совершил несколько зверских убийств. В деревне полно полицейских, во всех домах под кроватями шарят. В первый раз таких дураков вижу. Когда я шел сюда, один из них обшарил меня — оружие, вишь, искал. Между прочим, дон Федерико, я принес вам письмо. Почтальонша сюда идти побоялась.

Нищий сунул письмо в расщепленный конец палки и протянул Виланове.

— А этого бандита, — сказал Росас, — как же они его здесь выследили?

— Да никто его не выслеживал! Надо же было ему поселиться как раз у Косты! Понятно, он его и выдал.

Виланова распечатал конверт. И положил письмо на стол.

— Отчего же это понятно?

— Да ведь всякому известно — Коста заодно с полицией.

— Ничего подобного, — возразил Виланова. — Мне, например, это неизвестно.

— Если он убил француза, так пусть бы французы его и ловили, — сказал нищий. — А Косте нечего было в это соваться… Хотя чего еще ожидать по нынешним временам, когда даже в церковных процессиях хоругви всякие сукины дети носят… Важное письмо?

— Я не могу его прочитать, — отвечал Виланова, — и, позвольте заметить, я не одобряю занятую вами позицию. Вы слишком торопитесь с выводами. — Он взял отпечатанный на машинке лист и, сощурившись, стал его снова тщательно изучать. — «В соответствии с полномочиями, представленными… настоящим уведомляем, что площади, означенные на прилагаемом…» — Виланова передал бумагу Росасу. — Прочтите и объясните мне, в чем дело. Это какая-то официальная бумага. Мне всегда нужно по крайней мере полчаса, чтобы понять, что в них сказано.

Росас взял бумагу и прочитал. Прочел еще раз, нахмурился, взглянул, нет ли чего на обороте, проверил почтовый штемпель на конверте и отложил письмо в сторону.

— Что там? — спросил дон Федерико. — Новый налог?

Росас поджал губы. Потом вздохнул.

— Им нужна ваша земля.

— Кому? — мягко спросил дон Федерико.

— Какому-то министерству. Военному, кажется. — Росас взял бумагу и перечел в ней какой-то абзац. — Не ясно, разрешат ли вам остаться в вашем доме, но во всяком случае всю эту территорию хотят превратить в полигон, так что, если в вас попадут, пеняйте на себя.

— Я землю не отдам, — сказал Виланова все тем же ровным голосом. — И не подумаю.

— Добровольно, конечно, не отдадите. Но боюсь, что так или иначе они ее заполучат. Скорее всего, выйдет так: в один прекрасный день вам придет официальное уведомление с указанием дня передачи земли министерству, и вы, не читая, порвете его. А потом, через месяц-другой, когда вам уже станет казаться, что про вас забыли, они явятся с указателями и колючей проволокой, и на этом дело кончится. Разумеется, что-то вам выплатят в качестве компенсации.

Дон Федерико заморгал, словно ослепленный ярким солнечным светом. Наступило молчание. А потом, как бы поясняя Росасу возникшие обстоятельства, он сказал:

— Они хотят отнять у меня землю.

— Вот именно, — подтвердил Росас.

Дон Федерико испуганно окинул взглядом бесплодную красоту своих владений.

— Ведь это же несправедливо? — сказал он.

И снова наступило долгое молчание. На прощальное приветствие нищего никто не ответил, и Росас только услышал, как тот зашаркал прочь по дороге. Доктор наклонился и дружески взял старика за локоть.

— Не знаю, что и делать, — сказал дон Федерико.

Росасу хотелось сказать что-нибудь, что могло бы отмести жестокую неотвратимость отпечатанных на машинке фраз. И вдруг его осенило.

— Возможно, все обстоит не так уж безнадежно, как кажется. По-моему, я знаю человека, который мог бы вам помочь… Только Нельзя терять времени.

— Я хочу умереть тут, — сказал дон Федерико. — Право, больше мне от жизни ничего не нужно. Просто оставили бы меня в покое. Я слишком стар, чтобы привыкать к новому месту.

— У меня есть один знакомый, некто Вале, — сказал Росас. — Не хочу вас слишком обнадеживать, но уж если кто и может в таком деле помочь…

— Не надо, — сказал Виланова.

— Вы его знаете?

— Да, — отвечал дон Федерико, — я слышал о нем.

— Больше нам надеяться не на кого, — настаивал Росас. — Неприязнь вашу я вполне понимаю.

Негодование заставило старика взять себя в руки, в голове прояснилось.

— Я, между прочим, знаю, что́ Вале может потребовать за услугу, которую сочтет нужным оказать. Уж скорее я дам военному министерству разбомбить мою землю, чем позволю наложить на нее лапу Валсу. — Он с подозрением взглянул на Росаса. — Надеюсь, что вас не подослал ко мне этот выродок?

— Вы старый дурак, — сказал Росас. — Иной раз я просто диву даюсь — и чего я только ввязываюсь? И так уж я у вас единственный друг.

— Единственный, — согласился Виланова. — Что правда, то правда.

Вошла Мария и села за стол напротив них.

— Дождались-таки! — сказала она. — Что же вы теперь намерены делать?

Виланова ласково поглядел на нее. Мария была одной из тех прекрасных редких женщин, которые лишь в несчастье способны обнаружить всю глубину своей любви. К тому же в свое время она была настоящей красавицей и заслуживала участи несравненно лучшей.

— Я неудачник, дорогая, — сказал он, — к сожалению, страдаю от этого не я один.

— Господи, да не хнычьте вы, — сказала она, — тошно на вас смотреть, когда вы так расхнычетесь.

— Не вижу причин, почему вы должны разделять мою печаль, — сказал Виланова. — Вы всегда ненавидели это место.

— Конечно, ненавидела. Да какая женщина могла его полюбить? Тут как в тюрьме. Но если вам нравится жить в убожестве, так это устраивает и меня. — Она быстро отвернулась, чтобы смахнуть слезу. — Я пришла сказать вам, что сегодня утром лисы загрызли еще двух ваших драгоценных кур.

— Душегубы! — закричал он, по привычке впадая в ярость. Но тут же утих. — Двух? — переспросил он удрученно.

— И породистого петушка — того, с мохнатыми ногами. Все, что от них осталось, я сложила в сарае — пригодится для приманки в капкан.

Виланова глядел в пространство; он слышал голос Марии, но смысл ее слов дошел до него не сразу.

— Лисы, — сказал он. — Да, конечно, лисы.

— Да, — подтвердила Мария, — лисы. Если так и дальше пойдет, они за неделю очистят весь птичник. Разрешите узнать, вы намерены в связи с этим что-нибудь предпринять или вы считаете, что, помимо своих дел, я должна исполнять и ваши?

— Что-то надо сделать, — сказал дон Федерико.

— Ну так делайте, чего же тянуть, — не отставала Мария. — Если бы вы меня раньше послушали, ничего бы не случилось. Любой человек скажет вам, что капканы надо ставить у лисьих нор, а не в курятнике. Чего им возиться с дохлятиной, когда кругом полно живых кур?

— Значит, сразу и поставить?

— А почему бы и нет? А то ведь отложите и опять забудете. — Мария быстро переглянулась с доктором. — Я посижу с доктором Росасом.

Дон Федерико поднялся с места.

— Все бы вам меня пилить, — сказал он.

— Если я уйду, не дождавшись вас… — заговорил Росас.

Виланова обернулся.

— Да, разумеется. Вы еще здесь? — Он что-то вспомнил. — Между прочим, Росас, никаких переговоров с Валсом за моей спиной. Ни в коем случае!

Глава XXVI

Дон Федерико отправился в сарай, нашел там подобранные Марией окровавленные останки петушка и бросил их в мешок. Лисьи норы находились в некотором отдалении от дома, они были прорыты у подножия осыпающегося утеса из песчаника, размыв который море образовало неширокий залив.

Он пошел по узкой тропинке, вьющейся среди кустов ежевики и горьких, пахучих трав, с каждым годом все ближе подступавших к дому, прошел шагов сто и остановился. Внизу сквозь узорчатые листья поблескивала морская гладь. Его внимание привлекли два турмана из его стаи, которые одновременно взмывали и падали, словно связанные веревочкой, и трепетали крыльями, будто старались отполировать кусочек неба.

У дона Федерико возникло чувство, будто что-то должно произойти, и действительно, пока он рассеянно наблюдал за птицами, откуда-то из небесной глубины появился вдруг парящий сокол, и в следующее мгновение один из голубей исчез — только перышко, кружась, полетело на землю. Непостижимо, подумал Виланова. Вредители на дубах, лисы, а теперь еще и сокол. Можно было подумать, что животный мир с присущим ему нюхом на чужую беду почуял его близкий конец и пожиратели беззащитной плоти поспешили, дабы не упустить свою добычу. Он забросил свой мешок в кусты. К чему все это? Раз уж они так спешат разделить добычу, он им мешать не станет.

«Вот так и кончается всякий род, — размышлял дон Федерико. — Никчемные, прахом рассыпающиеся останки. Ну что ж, да будет так! Раз наш род пришел в упадок, значит, лучшего мы не заслужили. Испокон веков считали себя аристократами, а на деле ничем не отличались от крестьян, которые умудрялись из века в век жить на одном месте, не оставив после себя ничего, кроме груды черепков, закатившихся куда-то монет, собачьих костей да рассыпающегося праха тайно рожденных младенцев, упрятанных под полом. Отныне мы станем называться крестьянами — людьми, которые не живут, а прозябают. Мой сын станет крестьянином, а сын Валса попробует, каково это — быть аристократом. Желаю ему успеха.

В нашей родословной есть только один человек, оставивший после себя след», — вспоминал Виланова, и мысли его обратились к далекому предку, который однажды, весенним днем 1560 года, нашел свой конец в открытом поле, за стенами Севильи, где устраивали лошадиные ярмарки и сжигали еретиков. О человеке этом было мало что известно, кроме обстоятельств его смерти. Его казнили, потому что он придерживался взглядов, чуточку отличавшихся от общепринятых, и не пожелал от них отречься.

Во время мрачной и торжественной церемонии казни предок Вилановы держался с таким благородным достоинством, что о нем сложили легенду. Молча, с улыбкой покинул этот человек мир жалких посредственностей и навеки занял место главы рода. Своих потомков он безнадежно затмил — они тоже осторожно протестовали, лавировали, выжидали, но то, что у него получалось с блеском, они делали вяло, только в силу семейной традиции. И сейчас, в горькую минуту прозрения, Виланова понял, что его собственный протест против неугодного ему порядка мало чем отличался от ворчания капризного старика. Этот протест уже давно воспринимают просто как чудачество, которое кое-кому, например Росасу, кажется даже милым.

Ноги сами собой несли дона Федерико вперед по неровной тропинке, исхоженной им тысячи раз. В какой-то момент он почувствовал, что стоит на месте, и, вернувшись к действительности, заметил, что дошел до большого удобного валуна, на котором, гуляя в этих местах, имел обыкновение отдыхать. Дон Федерико не без удивления увидел, что на этот раз место его уже кем-то занято. При его приближении лежавший плашмя на плоском камне человек с трудом приподнялся и сел. Виланова увидал землистое, невероятно осунувшееся лицо, на ресницах и в уголках рта запеклась кровь. Потом он с удивлением отметил, что одежда человека совершенно мокра и облипает его костлявое тело. Когда человек попытался встать, в швах его башмаков, булькая, выступила вода, и ноздреватая поверхность камня начала впитывать оставленный им мокрый продолговатый след.

Человек, казалось, был ошеломлен и не желал верить, что это происходит с ним, — такое выражение Виланова уже однажды видел у осужденного на смерть, которого вели на казнь.

Чрезвычайность момента заворожила дона Федерико. Ему почудилось, что он участвует в сцене из апокалипсиса, где льву полагается возлежать рядом с ягненком.

— Je suppose, — спокойно сказал он, — que vous êtes le bandit?[4]

У полузахлебнувшегося Молины голова тоже работала плохо, и дон Федерико показался ему посланцем с того света, чуждого земным страстям.

— Я политический преступник, — сказал он по-испански. — Меня ловит полиция. — Он поднялся на ноги, и ручейки морской воды, чуть окрашенные кровью, потекли по тыльной стороне его рук.

— Вы ранены? — спросил дон Федерико.

— Я принял яд и бросился в воду. Но яд не подействовал.

— А может, еще слишком рано? — с машинальной заботливостью осведомился дон Федерико.

Молина прикинул, давно ли у него стала проходить тошнота, и покачала головой.

— Яд этот если действует, то мгновенно. Меня начало рвать в воде, и, наверное, я его выплюнул.

Он рыгнул, и рот его наполнила соленая жидкость. Молину всего передернуло; оправившись, он сказал до нелепости торжественно:

— Я должен немедленно лишить себя жизни.

От яда и морской воды он опьянел не меньше, чем от полбутылки коньяка.

— Почему немедленно? — осведомился дон Федерико.

— Потому что мне не убежать. Они кругом. Люди и собаки, надежды на спасение нет.

— А вам не приходило в голову, что они могут всего лишь убить вас, и ничего больше? И если даже случится худшее, они, по всей вероятности, сумеют сделать это лучше, чем вы сами.

Молина, пошатываясь, встал и сказал с неожиданной горячностью:

— В этом деле замешано слишком много людей. Если они схватят меня, всем остальным тоже крышка.

— Понимаю, — сказал Виланова, — вы хотите сказать, что не сможете выдержать пыток.

— Вопрос не в этом, — пояснил Молина, — можете вы или нет, теперь это не имеет значения. Они сейчас работают научно. Для них вы помешанный. Вот вас и лечат электрошоком, а в крайнем случае производят операцию мозга. И результаты отличные. Зачем же пачкать руки допотопными пытками?

— Раз так, должен признать, что у вас действительно нет выбора…

Не успел дон Федерико закончить фразу, как оба они услыхали донесшийся издалека и сразу оборвавшийся собачий лай и тут же, когда смолк на мгновение шум прибоя, совсем с другой стороны, снизу, долетели голоса, близкие и отчетливые. Молина вздрогнул и отвернулся.

— Вы можете идти? — спросил дон Федерико и взял Молину под руку. — Мне кажется, к берегу подходит лодка.

Поднимаясь бок о бок с Молиной по тропинке и поддерживая его, дон Федерико сам с трудом удерживался на ногах.

— В некотором смысле мое положение не менее затруднительно, чем ваше, — сказал он, — хотя в моем случае необходимость покончить с собой не столь безотлагательна. Да, не повезло нам с вами, что живем мы в этом веке. Мой дом рассчитан как раз на такие вот ситуации. Живи мы на несколько поколений раньше, все было бы очень просто: мы вошли бы в дом, заперли бы входную дверь и подождали бы, пока наши преследователи не уберутся восвояси… Как вы? Голова не кружится?

— Сейчас пройдет, — отвечал Молина. — Через несколько минут я совсем приду в себя.

— В таком случае давайте прибавим шагу, — предложил Виланова. — Если даже, пренебрегая собственным достоинством, я захочу пробежать последние пятьдесят метров, не уверен, что мне это удастся.

Свернувшая тропинка привела их к полуразрушенным постройкам, возле которых возвышались небольшими желтыми вулканами два стога сена, увенчанные ночными горшками, — скудная доля урожая, причитающаяся арендатору. Сразу за ними поднималась отвесная изогнутая стена, сложенная из обломков скалы, на которой и стоял дом: цемент, соединявший глыбы камней, был похож на слои крема в торте, а выше, метрах в десяти над землей, темнело недремлющее око единственного окошка, заключенного в ободок белой рамы.

Дон Федерико приостановился, чтобы перевести дух.

— В последний раз из-за недоплаты каких-то церковных сборов этот замок осаждал епископ, — сказал Виланова немного назидательно. — Пушка, которую подвезли на корабле, упала при разгрузке в море. Говорят, она и по сей день лежит там. В те дни нападением угрожали либо чужеземцы, либо церковь. Только недавно главной угрозой стало собственное государство.

Они пошли дальше, и дон Федерико поддерживал Молину под руку.

— Еще несколько метров. Кажется, мы добрались вовремя.

Они вошли в замок через двустворчатые огромные ворота, одна створка которых была приоткрыта.

— Боюсь, что без вашей помощи мне их не закрыть, — сказал дон Федерико. — У моего отца желание жить в безопасности было прямо-таки манией. Дубовые ворота в шесть дюймов толщиной казались ему ненадежными, и он приказал оковать их железом. А потому человеку, не обладающему сверхъестественной силой, их просто не сдвинуть с места.

Прямо у них над головой гулко прозвучали по каменному полу быстрые шаги, и они увидели закутанную в черное Марию; обойдя безголовых каменных львов, украшавших галерею, она спустилась по открытой лестнице во двор. Дон Федерико крикнул ей:

— Помогите нам задвинуть засовы, дорогая! Мне все кажется, для этого можно было бы придумать какой-нибудь нехитрый механизм.

Спустившись по лестнице, Мария окинула еле державшегося на ногах Молину быстрым испытующим взглядом.

— Что вы еще придумали? — обратилась она к дону Федерико.

— Насколько я помню, у вас была где-то бутылка отличного коньяка? — спросил Виланова. — Это мой старый друг. Как видите, он промок до нитки и совсем обессилел. И потом, мы собираемся кое-что отпраздновать.

— А позвольте узнать, что именно? — спросила Мария, с неприязнью глядя на Молину — так могла бы смотреть женщина, чей муж испортил семейное торжество, притащив с собой домой какого-то забулдыгу.

— День лисицы.

— Чей, говорите, день?

— Лисицы, — отвечал Виланова, — всяких лисиц, самых разнообразных. Ушел домой Росас? Ну и бог с ним!

— Что-то вы чудите, — сказала она.

— Я имею на это право. Я сейчас в состоянии нервной экзальтации. Ведь у меня как-никак отнимают мое поместье. — Он повернулся к Молине. — Вы, возможно, заметили примыкающую к дому башню. Лет сорок назад я еще вполне бы мог забраться наверх с ружьем и уложить наудачу несколько человек… Хорошо, что я уже стар, потому что когда-то я был метким стрелком и, конечно, кого-нибудь бы убил, да только не тех, кого надо. Ведь тех, кого надо, пулей не достанешь!

— Но они же гонятся за мной, а не за вами, — сказал Молина.

— Да, конечно, — согласился дон Федерико. — Но я хочу как-нибудь помочь вам. Потому мы и пришли сюда. Только как? В этом весь вопрос.

— Мне бы только какое-нибудь оружие, — вымученно сказал Молина. И в эту минуту они услыхали за воротами топот ног. Сморщившись и поманив Молину, дон Федерико пересек двор и через открытую дверь ввел его в напоминавшую келью комнату, где стояли лишь грубо сколоченный стол и несколько стульев да на стене висела картина, изображавшая распятие Христа. Мария принесла коньяк и две рюмки. Она поставила их на стол и застыла, не сводя глаз с Молины. Каждая черточка ее лица дышала негодованием.

— Принесите еще одну рюмку, — сказал ей дон Федерико. — Я хочу, чтоб и вы выпили с нами. Случай совсем особый. — И он обратился к Молине: — Вы что-то говорили об оружии… Правильно ли я понял, что вы все-таки решили покончить с собой?

— Совершенно правильно, — кивнул Молина.

— Не смею вас удерживать. Это было бы противно чести. — Он поднял свою рюмку. — Да здравствует то, за что бы вы там ни боролись. И да не будет у наших врагов ни капли хорошего коньяка, чтобы поднять дух, когда придет их черед.

Осушив свою рюмку, Виланова вышел из комнаты и вернулся с мотком веревки.

— Вот вам оружие. — И бросил веревку на стол.

Молина взял веревку в руки и стал разматывать. Через открытую дверь было слышно, что шум за воротами усилился — теперь уже в них стучали. Молина потрогал жесткие волокна веревки. Пристально глядя ему в лицо, дон Федерико сказал:

— Пеньковой веревкой можно удавиться не хуже, чем шелковой, — и кивнул в сторону арки в дальнем конце комнаты. — В буфетной на потолке есть крюк.

Молина встал, взял веревку и остановился. Провел рукой по лицу, стерев внезапно выступивший пот. И спросил:

— А ружья у вас нет?

— К сожалению, могу предложить вам только два вида оружия, — отвечал дон Федерико. — Одно вы держите в руках, второе — это прыжок с пятнадцатиметровой высоты на камни у подножия башни. Сочувствую вам — я вижу, вы не способны на настоящее отчаяние. А без истинного отчаяния, которое нам ниспослано во спасение, трудно решиться на такое.

В ворота снова забарабанили, и сквозь толщу дерева стали слышны какие-то крики. Дон Федерико снова наполнил рюмки:

— В прежние времена они могли бы три дня ломиться в ворота. Даже сейчас у нас есть еще в запасе несколько часов — пока кто-нибудь не догадается послать за динамитом.

— Несколько часов?

— Если мы решим, что имеет смысл заставлять их ждать так долго. Но как бы то ни было, если весьма проблематичная надежда на спасение может вас заинтересовать, я могу вам кое-что предложить.

Пульс у Молины участился, словно ему сделали переливание крови. Он готов был ухватиться за малейшую надежду на отсрочку — так, вероятно, христианские мученики цеплялись за свою веру в вечное блаженство. В час отчаяния Молина уже не стыдился.

— Я трус, — признался он дону Федерико, — сегодня я уже один раз заставил себя принять смерть. Меня это сломило. Я опустошен. Сейчас это в тысячу раз труднее.

— Вполне понятно, — сказал дон Федерико. — Тот, кто действительно решил умереть, имеет право покончить с этим делом быстро и освободиться. Вам удивительно не повезло с ядом.

Отвращение к самому себе душило Молину.

— Я рад, что остался жив.

— Это доказывает, что вы больны. В таком состоянии трудно умирать. Будь у вас несколько часов, чтобы прийти в себя, вы бы, наверное, снова нашли в себе достаточно сил. Поэтому я решил сделать свое предложение: не думаю, чтобы это дало вам реальный шанс спастись, но по крайней мере вы получите передышку.

В комнату вошла Мария.

— В саду полно полицейских, — сказала она. — Они притащили лестницу.

— Чтоб им провалиться! — воскликнул дон Федерико. — Воображаю, во что эти мерзавцы превратят цветочные клумбы. Только все равно оттуда они в дом не ворвутся. Задняя дверь крепка, как вход в подвалы банка. Разрешите наполнить вашу рюмку. Не могу же я допустить, чтобы этот отличный коньяк допивали профаны, которые даже не способны его оценить по достоинству.

Молина осушил свою рюмку, дон Федерико налил ему еще. Он наполнил третью рюмку и подал ее Марии.

— Мне жаль, дорогая, что нам так и не удалось обо всем поговорить. В шкатулке у меня под кроватью лежит для вас письмо. Ключ куда-то запропастился. Придется вам взломать замок.

— Не впадайте в мелодраму, — сказала Мария и поджала губы.

— Мне надо бы съездить в Барселону и договориться с каким-нибудь антикваром в Кале-де-Паж о продаже мебели. Все они жулики, и выбирать особенно не приходится. Смотрите только, чтобы ничего не попало в лапы Валса… И прошу прощения за мелодраму. Снова сказка про серого волка. Ну, а теперь нам пора уходить, — обратился он к Молине.

Он встал и повел Молину сквозь темную, гулкую пустоту дома, через старинные сумрачные комнаты необычного вида и привел во внутренний дворик, почти целиком занятый массивным основанием дозорной башни.

— Если б можно было своими глазами увидеть минувшее! — сказал дон Федерико. — Как часто, должно быть, в прошлом обитатели этого дома должны были искать здесь спасения от зверей в образе человеческом!

Он толкнул ногой башенную дверь, и из темноты на них пахнуло безмолвием и гнилостью забытых столетий.

— На ваше счастье, в полицию из-за мизерного жалованья идут служить только отъявленные тупицы, — продолжал дон Федерико, — из башни ведет потайной ход, он тянется несколько сот метров и выходит наружу на обращенном к морю склоне вон того холма. В этом нет ничего особенного. Все старые замки имели потайные ходы. Раньше вход в туннель с того конца был замаскирован, теперь же в нем играют дети. Все так к нему привыкли, что совсем забыли о его существовании. Прямо под ним небольшая бухточка, и тут же на берегу полуразвалившийся сарай, и в нем моя лодка. Протекает она или нет, не знаю. В последний раз я рискнул довериться морским волнам год, а то и два назад. Может быть, она камнем пойдет ко дну, но, как бы то ни было, она в полном вашем распоряжении.

Молина ощупью вошел в башню.

— Сейчас ваши глаза привыкнут к темноте, и вы увидите крышку люка. Он открывается довольно легко. Когда вы туда войдете, я запру за вами дверь и брошу ключ в колодец.

Дон Федерико вынул из-за спины руку, протянул ее, и Молина почувствовал у себя в руке большой старинный пистолет.

— Он старый, но стреляет без осечки, — сказал Виланова. — Если не будет иного выхода, стреляйте в рот. Мне известен случай, когда один человек, стрелявший себе в висок, остался жив.

И он пошел прочь от башни, бормоча себе под нос:

— Гнилое место. Меня в эту дыру никакими палками не загонишь.

— А знаете, — сказал он немного погодя Марии, — люди должны иметь возможность умирать, как в кинофильмах — без унизительных подробностей, отсрочек и явных увечий… А теперь, с вашего позволения, я пойду и немного приведу себя в порядок, прежде чем впустить в дом наших друзей. Случай как-никак торжественный, и мне хотелось бы выглядеть как можно лучше.

Глава XXVII

— Ну что ж, — сказал полковник, — вряд ли можно назвать эту операцию успешной.

— Да, сеньор.

— Просто не верится, что этому человеку все-таки дали ускользнуть у нас между пальцами. Я не возлагаю вину на вас лично. Плохо руководили сверху. Слишком много нашлось охотников заниматься этим.

— Да, сеньор, — согласился Кальес.

— Да сядьте вы, бога ради. Просто уму непостижимо, что стало с полицейской службой. Не хвастаясь, скажу, что в те времена, когда начинал свою карьеру я, такого случиться не могло, даже если б нам пришлось искать беглеца во всей Сьерра-Неваде.

Обманщица-память услужливо подсунула полковнику героическую картину давно минувших дней, когда его еще радовали чины и ордена, и он увидел себя не скачущим даже, а летящим на боевом коне по голым, выбеленным солнцем горным перевалам. Полковник грустно вздохнул. Накануне он решил, что пора ему заканчивать свою поэму, и сейчас, когда труд был завершен, он не испытал ничего, кроме скуки и разочарования. Ритм, с которым он сжился, был нарушен, и мысли полковника беспокойно рассеивались.

Он подошел к окну, откуда открывался вид на Торре-дель-Мар, и немного утешился — при вечернем освещении деревушка походила на трогательную картинку, написанную заезжим художником-иностранцем. Внизу, во внутреннем дворике, тесно росли лимонные деревья, и выглядывавший из густой темной зелени плоды походили на только что народившиеся луны.

— Вам понятно, — сказал он, возвращаясь на свое место, — что старик Виланова делает из нас посмешище?

— Мне дали понять, сеньор, что он не отказывается сотрудничать.

— Сотрудничать? Слово-то какое! Пока что его показания под присягой заняли уже пятьдесят машинописных страниц. Мы не в силах заставить его замолчать. Вначале мы были склонны верить его показаниям, но потом он имел наглость заявить, что замешан в преступлении, совершенном на фосской электростанции. Это же означает, что нам придется это дело пересматривать. Я вас спрашиваю, лейтенант, можете ли вы представить себе его главарем какой-нибудь организации? Старый негодяй. Вы бы видели при этом выражение его глаз. Он постарается причинить нам как можно больше неприятностей. Между прочим, о Молине ничего нового не слышно?

— У одного типа по имени Гомес, он же Кабрера, владельца маленькой палатки на берегу, было обнаружено несколько досок от пропавшей лодки. Он показал, что нашел обломки лодки среди скал. — Кальес кое-что припомнил. — В этом месте, сеньор, не раз прибивало к берегу трупы. Наверно, их сносит течением.

— Но на этот раз трупа не оказалось?

— Гомес говорит, что трупа не находил, хотя сам он одет в то, что снимает с утопленников.

— А на него можно положиться?

— Нет, сеньор, он интеллектуал.

— Кто?

— Интеллектуал. Человек с очень темным прошлым. Первым делом, мы выяснили, он дезертировал из рядов националистов и перешел к красным. Он возглавлял у них один из отделов пропаганды.

Полковника передернуло.

— Все это время ему удавалось заметать следы, симулируя потерю памяти. Но мы его живо вылечили.

— Вы добились от него толку?

— Прямо скажу, за всю мою службу в полиции я не сталкивался с бо́льшим упорством.

— В общем, это как раз тот человек, который мог бы помочь Молине скрыться.

— Если бы он имел возможность, сеньор, уж конечно помог бы! Только все здешние говорят, что в таком месте обыкновенному пловцу не уплыть далеко.

«Большего обо всей этой загадочной истории мы, пожалуй, и не узнаем, — подумал полковник. — Потянули сорняк за стебель, он сломался у нас в руках, а корень остался в земле. Он даст первые ростки. Старик Виланова, который относится к своему аресту, как к забавной шутке, сидит в тюрьме, а его затаивший злобу сын сумел выбраться из страны, и в будущем от него еще можно ждать немало неприятностей».

— Угодно ли вам, сеньор, послушать отчет о состоянии текущих дел? — Голос Кальеса нарушил ход мыслей полковника, и он в знак согласия кивнул.

Монотонным, казенным голосом Кальес начал перечислять повседневные ущемления, ограничения в передвижении, штрафы за нелегальное владение имуществом и постоянный надзор, которому подвергались люди, сражавшиеся на стороне красных. Вынужденный прислушиваться, полковник пришел в крайнее раздражение.

«Друг мой, — так и хотелось ему сказать, — ведь ты же продукт коротенького отрезка нашей истории, который уже на исходе. Уясни себе это. Ты отстал от жизни. Сейчас нужны люди — и даже в полиции они нужны, — способные толковать испанские законы на испанский лад. Время осатаневших ищеек миновало. Хватит разговоров о красных, да и о фалангистах тоже. Неужели у нас как у нации недостанет величия признать, что, возможно, не правы были как те, так и другие?» Полковник поморщился.

— Чем это здесь так пахнет? Даже в носу щиплет.

Кальес удивленно вскинул глаза.

— Может, сеньор, это зотал, которым я велел мыть здесь полы? Деревня ведь насквозь провоняла рыбой.

Полковник достал носовой платок и вдохнул запах одеколона. Внезапно он принял решение.

— Возможно, вы удивитесь, узнав, что вас вскоре переведут в другое место.

Лейтенант глотнул, но продолжал смотреть в одну точку, чуть повыше головы полковника.

— Ну, так удивлены вы или нет?

— Да, сеньор.

— И не слишком огорчены?

— Нет, сеньор.

— Если вы думаете, что решение это каким-то образом связано с недавней неудачной операцией, смею вас заверить, что это не так. Дело в том, что полицейская служба теряет от того, что вы работаете среди людей, которых презираете. Это не эффективно.

— Вполне понимаю, сеньор.

«С ним обошлись несправедливо, — подумал полковник, — сделали из него козла отпущения, но ничего не попишешь».

— Может, у вас есть какие-нибудь пожелания относительно места вашей дальнейшей службы? — спросил он.

— Нет, сеньор, никаких.

— И сказать вы, видимо, тоже ничего не хотите?

Кальес собрался с духом.

— Хочу, сеньор. Я бы хотел просить вас об одном одолжении.

— Об одолжении, лейтенант? — Полковник почувствовал облегчение. — Разумеется, если я могу быть чем-либо полезен…

— Прошу прощения, сеньор, я бы хотел… Дело в том, что тут произошла одна неприятная история, и я подумал, может, сверху могли бы чем-нибудь помочь…

— Продолжайте, — сказал полковник.

— В этом деле замешан человек по имени Коста.

— Очень знакомое имя.

— Вы же мне его рекомендовали, сеньор. Может, помните — он был героем нашего движения. Молина, между прочим, снимал комнату у его матери.

— Как же, помню. Он вам помогал, не так ли?

— Очень помогал и содействовал. К несчастью, у него серьезные неприятности.

— Насколько серьезные?

— Его обвиняют в убийстве, сеньор.

— В убийстве? Я что-то не припомню, чтобы об этом упоминалось в вашем отчете.

— Преступление было совершено в Барселоне. Его невеста по глупости поступила прислугой в дом терпимости, и владелец заведения соблазнил ее… Эго известный способ вербовки девиц.

— И что же?

— Коста узнал об этом.

— И?

— Он вступил в пререкания с этим человеком.

— Вы называете это пререканиями? Вы же сказали, что он его прикончил?

— Набросился на него в припадке умопомешательства. Я видел копию медицинского заключения. Преднамеренности тут никакой не было, сеньор.

— Из чего вы это заключаете?

— Он не применил оружия.

— Отчего же наступила смерть?

— Во время ссоры жертва была выброшена из окна пятого этажа.

— Акт самообороны, — заметил полковник, — любопытно. Есть в этом что-то классическое. И с какой же целью вы все это мне рассказываете?

— Если бы этим занялись надлежащие инстанции наверху, возможно, дело удалось бы свести к непреднамеренному убийству.

— Вы так считаете? Мило с вашей стороны, что вы мне об этом сказали. Должен ли я это рассматривать как просьбу употребить мое влияние, как вы выразились, в надлежащей инстанции?

— Коста для меня — товарищ по оружию, — сказал лейтенант.

— Значит, вы меня об этом просите. Ну что же, о делах такого рода, пожалуй, лучше всего говорить начистоту. — Впервые за время их знакомства полковник мысленно одобрил Кальеса. — А где же девушка?

— Она, сеньор, вернулась в деревню.

— С ней все в порядке?

— По-моему, да, сеньор.

— Никаких дурных последствий? Здоровье ее не пострадало? Она не забеременела?

— Насколько я понимаю, что-то в этом роде было, но деревня помогла ей всем миром. О подробностях я не расспрашивал.

— Вы когда-нибудь, лейтенант, изучали обычное право древнего королевства Арагон? — внезапно меняя тон, спросил полковник.

— Нет, сеньор.

— А стоило бы. Законы эти гуманны, терпимы и исполнены здравого смысла. Я упомянул о них только потому, что, по законам Арагона, приговоренному к смерти часто уже на эшафоте предлагали помилование, в случае если он согласится взять в жены падшую женщину. Вас это удивляет, лейтенант?

— Должен признаться, да, сеньор.

— Вы еще больше удивитесь, узнав, как часто такие предложения отвергались.

Кальес изо всех сил постарался изобразить на лице изумление. Он понимал, куда клонит полковник.

— Так вот этот Коста. Представьте себе, к примеру, что мы добьемся смягчения приговора. Как по-вашему, такой ли он человек, чтобы взять девушку обратно?

— Не знаю, сеньор.

— Так узнайте, лейтенант. Узнайте. Почему, черт возьми, мы воображаем, что закон окажется более мудрым, чем люди, которых он призван защищать?