Во второй половине XIX века, с началом правления императора Мэйдзи, народ Японии вступил на путь великой модернизации хозяйства своей страны. Ее правители прекрасно сознавали, что для выживания народа Японии как нации ему не обойтись без того, чтобы сравняться по силе с «белым бедствием», пришедшим на острова Страны восходящего солнца с коммодором Мэтью Перри. Правительство Мэйдзи пригласило ученых самых разных специальностей, в том числе военных специалистов, из ведущих стран Запада и основало новые учебные заведения, в которых намечалось готовить молодое поколение японцев к новой жизни. Наиболее перспективных выпускников этих японских учебных заведений потом посылали в Европу и Америку перенимать новые науки, что называется, из первых рук. Составленные программы первоначально казались простыми, так как обучение молодых людей продвигалось вполне успешно. Только вот в скором времени возникли большие затруднения. Модернизация, как стало совершенно очевидно, требовала гораздо большего, чем просто отказ от загадочных старых китайских физических основ жизни и усвоение открытий барона Гельмгольца или лорда Кельвина, а также получение санкции на открытие в Токио иностранных посольств или устройство железнодорожных насыпей для путей сквозь светлые древние леса из туи. Постепенно открывалась истина, состоявшая в том, что модернизация требует кардинальной перемены всего жизненного уклада японского народа.

Подавляющее большинство японцев приняло новые идеи с присущим им смирением. Члены древних феодальных семей натянули брюки, научились сидеть на стульях и занялись коммерческой деятельностью, которая прежде считалась делом унизительным. Они пытались думать в манере европейцев и даже пробовали употреблять в пищу говядину (запрещенную для буддистов), хотя во время еды их часто тошнило.

Не все японцы, однако, были готовы мириться с программой своего правительства. Многие считали, что от них требуют слишком большие жертвы и слишком большие ценности хотят отнять. Другие сопротивлялись переменам из корыстных побуждений. Первое сопротивление в 1860-х годах отличалось прямотой и ожесточением, когда сегуны подобно рыцарям Фруассара подняли мятеж, но потерпели поражение, когда в дело ввели регулярную армию. Представители следующего поколения тем не менее в ту же самую эпоху, когда в Индии появились мыслитель-гуманист Вивекананда Свами, а также писатель и общественный деятель Рабиндранат Тагор, подняли новый, более решительный мятеж против насаждения западной культуры. Стоит отметить, что в Индии реакция на вестернизацию носила религиозную и политическую окраску, а в Японии – нравственную и эстетическую.

Среди самых заметных японских эстетов конца XIX века, которые попытались сохранить ипомею (цветок утреннего сияния) в ходе пересадки этого растения с помощью добавления древней почвы на его корни, числится Какудзо Окакура, написавший на английском языке классическое эссе «Чайная церемония в Японии».

До середины XIX века родственники Окакуры числились самураями в префектуре Фукуи, но потом отец Какудзо Окакуры занялся торговлей шелком и переехал в Йокогаму, где в 1862 году родился Какудзо. Его семья жила в достатке, и Окакуру отправили учиться в Токийский императорский университет, а потом институт английского языка, где ему в 1880 году присвоили степень магистра гуманитарных наук с похвальными грамотами по философии и английской литературе. К тому времени он уже неплохо владел китайским языком.

Одно из основополагающих тезисов восточной философии, существовавших еще до Конфуция, состояло в предположении о том, что вселенной управляют сменяющие друг друга диаметрально противоположные силы, такие как день и ночь. По-китайски они называются «ян» и «инь». Одно понятие связывается с темнотой и женским началом, второе – со светом и мужским началом. Инь и ян торжествуют свой срок, но внутри каждого из них, наподобие корней или драгоценных камней, вызревает противоположная сила, в установленное время выходящая на поверхность во всей красе. То же самое происходило с юным Окакурой, ведь в самый разгар вестернизации он обучался в Токийском императорском университете и узнавал ценность культуры своего собственного народа на курсе знаменитого американского философа, этнографа и педагога Эрнеста Франциска Феноллозы. Познавший науки в Гарварде выходец из Новой Англии, Феноллоза приплыл в Токио преподавать философию и политологию, однако ему не удалось устоять перед очарованием традиционных видов искусства и культурой Японии. Как никто другой, Феноллоза способствовал приостановке вестернизации в японском искусстве и пробудил новый интерес к национальному наследию Японии.

Нынешнему европейцу трудно себе представить, сколь много из старой Японии было выброшено на свалку истории ради безоговорочного подражания Западу. Учителя государственных школ помешались на внедрении европейских воззрений в качестве истины в последней инстанции, а традиционные японские предметы либо высмеивались, либо замалчивались. Дошло до того, что даже традиционную чернильную кисточку, совершенствовавшуюся на протяжении столетий для рисования и письма, в школе запретили, а ее место заняла неуклюжая западная кисть для масляных красок. А сокровища древнего японского искусства теперь не только не понимали, но подчас даже воспринимали с некоторым замешательством. В старых семьях, нуждавшихся в деньгах для нового денежного хозяйства, за бесценок продавали фамильные ценности. И даже можно вспомнить случаи, когда настоятели монастырей и храмов продавали на дрова вышедшие из моды деревянные изваяния Будды. Все наиболее достойные предметы японского искусства скупали по сказочно низкой цене знающие в этом толк американцы типа Феноллозы, Эдуарда Морзе и Вильяма Бигелоу. И теперь японцам, чтобы посмотреть на свое национальное наследие, приходится отправляться в Америку.

Феноллоза, с его энергией и мобильностью, служил достойным примером для Окакуры и всех остальных японцев, и эти два человека работали в тесной связке, причем Окакура служил Феноллозе переводчиком во время занятий и путешествий по стране. Они начали получать поддержку властей и с директивой правительства на руках провести инвентаризацию религиозных предметов искусства занялись исследованием хранилищ древних реликвий, сбором и сбережением сохранившихся на тот момент сокровищ. Ван Вик Брукс в своей книге «Феноллоза и его круг» (Fenollosa and His Circle) прекрасно передает восторг, с которым Окакура и Феноллоза извлекали шедевр за шедевром из чуланов, камер хранения и заброшенных помещений храмов. Их труд был достойно оценен, и, когда власти Японии неожиданно отвернулись от Запада, Феноллоза наряду с многочисленными наградами в 1886 году удостоился поручения императора на изучение истории искусства и музейных технологий в Европе. С ним в Европу отправились Окакура и еще один японец.

После возвращения в Японию, однако, пути Окакуры и Феноллозы разошлись, так как при всем взаимном уважении и общности интересов они сочли невозможным продолжать совместную работу. Причины разрыва заключались в характерах этих двух людей, отличавшихся редкой целеустремленностью, большим самомнением и повышенной эмоциональностью, когда речь заходила об искусстве. К тому же Окакура заметно обошел в их деле Феноллозу, который так и не овладел в необходимой степени восточными языками. В 1890 году энергичный Феноллоза покинул Японию и устроился куратором экспозиции предметов восточного ремесла в Бостонском музее изобразительного искусства. А Окакура, фактически возглавивший движение по сохранению исторического наследия своей страны и Токийскую школу искусств, начал самостоятельную карьеру.

Несговорчивый, пребывающий в состоянии постоянных личных раздоров и участник всех дворцовых интриг, Окакура в 1898 году попал в жесткую опалу своего правительства. Его вынудили подать в отставку с официального поста. Что он и сделал, а потом основал новую школу под названием Учреждение японского искусства, где преподавались различные виды искусства и их философское положение в пределах Великой традиции. Он открыл восточную школу самого крайнего толка: ни у кого не возникало иллюзий по поводу того, кто там служил главным и чье мнение виделось всем предельно ясным. Школа была чисто азиатской, так как на протяжении своего становления как личности Окакура пришел к признанию того факта, что массовая замена традиционных культурных устоев на заимствованные из других культур, другого общества касается не только японцев, но и остальных азиатских народов. Он пришел к выводу о том, что культура Индии и Китая (основных источников азиатской цивилизации) вместе с культурой Японии выступают составными частями большой традиционной культуры, диаметрально противоположной концепциям западников, помешанных на эволюции. Постепенно им овладевало убеждение в том, что его миссия на земле состоит в «предохранении и восстановлении азиатских принципов мышления и жизни». В 1902 году он съездил в Бенгалию к Рабиндранату Тагору, где удостоился пышного приема, ведь он уже считался фигурой азиатского масштаба. Индийцы с большим энтузиазмом восприняли его основополагающее воззрение: «Старинное искусство Азии представляет большую ценность, чем искусство любых современных школ. Точно так же, как процесс идеализации, а не подражания представляет собой суть порыва в искусстве».

При всем этом не обошлось без сложностей: власти отказали в финансировании школы Окакуры, а потребность в фондах для школы ощущалась очень остро. В сложившейся ситуации Окакура собрал несколько предметов искусства и отправился в Америку, где соответствующий рынок находился в очень оживленном состоянии, чтобы их продать. Наступил решающий момент в его жизни, напоминавший тот, когда он познакомился с Феноллозой, так как Окакура остался в Америке, найдя для себя в Бостоне тихую гавань, которую ему не удалось отыскать в Японии.

В Америке Окакура восстановил дружбу с художником Джоном Лафаргом, с которым он познакомился за несколько лет до этого, когда тот с Генри Адамсом приезжал в Японию. В Бостоне Лафарг представил его Изабелле Стюарт Гарднер, чей потрясающий дворец в стиле итальянского ренессанса превращался в центр движения эклектики в искусстве.

«Его можно назвать самым грамотным ценителем искусства, – писал Лафарг миссис Гарднер, – я бы даже сказал, что всего, с чем я познакомился в этой жизни. Его богатейшие знания в определенной мере уравновешиваются его пониманием бесполезности многого из того, в чем он разбирается». Такая реляция выглядит весьма уместной, так как Окакура считался весьма эрудированным человеком и по западным, и по восточным меркам, к тому же его отличало убеждение в том, что знания должны приносить пользу.

Окакура порадовал миссис Гарднер и ее окружение своим умением передать очарование Востока вместе с весьма солидным объемом знаний. Он продал привезенные с собой художественные произведения институту, отправил своих спутников назад в Японию с вырученными деньгами и решил остаться в Америке. Он читал лекции по искусству Востока и через связи миссис Гарднер получил право обратиться к участникам Международной конференции по культуре и литературе, прибывшим на Международную выставку, состоявшуюся в Сент-Луисе в 1904 году. Его речь выслушали с большим вниманием, как и Свами Вивекананда в Чикаго за несколько лет до этого, ведь американцы проявляли живой интерес к грамотным гостям из Азии.

Внешне параллельные пути Окакуры и Феноллозы продолжали пересекаться и тяготеть друг к другу. Феноллоза по неясной до сих пор причине оставил Бостонский музей изобразительного искусства. В 1906 году Окакура устроился советником, а с 1911 года служил куратором китайского и японского искусства.

С его выбором очень повезло, так как его заботами коллекцию удалось довести до невиданного за все время совершенства. Причем для ремонта и восстановления поврежденных шедевров в Бостоне образовалась целая колония японских реставраторов. Восточная коллекция Бостонского музея получила мировое признание, и говорили, что благодаря Окакуре изучение восточного искусства на Западе достигло своей первой зрелости. Он делал акцент на системном занятии целыми разделами искусства (а не отдельными шедеврами) и каждый сезон отправлялся на Восток для сбора новых художественных работ.

Если хотя бы половина легенд о его поездках в Китай представляет собой правду, они могли послужить сюжетом для прекрасных повестей. В своих поездках он менял внешность, цеплял на голову накладную косичку ханьца (свиной хвостик натурального китайца) и полагался на свои знания китайского языка, который, как говорится, должен был довести его до самых отдаленных уголков беспокойной империи. У него получилось добыть сказочные художественные ценности во времена, когда китайские коллекционеры в панике прятали свои сокровища, чтобы их не конфисковали маньчжурские власти. С полной уверенностью можно утверждать, что без таких поездок американские коллекции китайских произведений искусства были бы значительно беднее.

На протяжении данного периода, когда он исступленно занимался образованием, коллекционированием, классификацией произведений искусства, чтением лекций и путешествиями, Окакура к тому же умудрялся писать многочисленные статьи для американских и азиатских журналов. Еще при жизни он увидел выход в свет трех своих книг: «Идеалы Востока» (The Ideals of the East, 1903), «Пробуждение Японии» (The Awakening of Japan, 1904) и «Чайная церемония в Японии» (The Book of Tea, 1906). Четвертая книга – «Сердце небес» (The Heart of Heaven) вышла в 1922 году, через девять лет после смерти автора.

До сих пор я писал об Окакуре как об источнике энергии, который в этой жизни кое-что сделал, как о непоседе, внесшем громадный вклад в изменение хода истории. Что же он был за человек?

На такой вопрос сразу не ответишь, ведь в его личности странным образом перемешались гениальность и инфантилизм, способность к всепроникающему предвидению и реакция страуса, прячущего от страха голову в песок. В этой жизни ему была предназначена великая миссия, а он не мог избавиться от противоречий, которые часто движут миссионерами. С друзьями он был обходительным и очаровательным человеком, но с теми, кто его раздражал (а таких хватало, так как Окакура не терпел возражений), это был человек высокомерный, раздражительный и острый на язык. Он имел ясное представление об опасностях, грозящих японской культуре во время, когда «прогресс» толковался наивными людьми в Западном и Восточном полушарии. При этом большие страдания ему доставляла культурная ограниченность. Стоит вспомнить о его сентиментальной преданности наиболее нелепым мелочам японской истории, и часто он не мог отличить хлам и наносы мертвого прошлого от слабых проявлений живой традиции, заслуживающих самого тщательного ухода. Освальд Сирен очень точно подмечает эту его раздвоенность, когда говорит: «Окакура относится к той редкой категории людей, в ком интуитивное восприятие, быть может несколько неопределенное, всего японского накладывалось на аналитические способности человека Западного полушария».

Возможно, нам удастся понять Окакуру и его «Чайную церемонию в Японии», если обратимся к его личности как многозначному явлению. Во-первых, речь идет об Окакуре-ученом. Безусловно, он относится к людям гениальным, к плеяде великих ученых-историков современного мира. Он знал Восток, как немногие его знали, ведь он овладел острым взглядом Запада и азиатскими знаниями Японии, Кореи, Китая и прочих стран. Для своего времени он обладал несравненными знаниями обо всех областях восточного искусства, а с индийской культурой был знаком не хуже, чем с культурой дальневосточной. К тому же его можно назвать выдающимся лингвистом, доказательством чего служат его книги, написанные на безупречном английском языке.

На второе место поставим Окакуру-мессию. При всем его очаровании и дружелюбии Окакуру следует в целом назвать человеком раздражительным и нетерпимым, большим мастером заводить врагов. На своем жизненном пути он стал участником всевозможных споров. Более того, его отличал выдающийся дар острослова, и он обычно блестяще брал верх в баталиях красноречия, так как мгновенно подбирал нужные аргументы, когда его оппонентам оставалось только жалеть о запоздалых откровениях. К тому же подчас в нем просыпался конъюнктурщик, хотя и совсем не своекорыстный, и совершенно очевидно, что он умудрился одолеть своего бывшего единомышленника Феноллозу. Как учитель он слыл крайним деспотом, требовавшим от своих последователей абсолютного подчинения. Иногда он поступал скорее как настоятель ламаистского храма, чем учитель эстетики. В знак протеста по поводу вестернизации он придумал забавные одежды и прически, которые носил в своей школе на территории Японии. Часто он сам на себя накликал неприятности.

Третья особенность его личности представляется самой странной. Речь тут заходит о выдающемся ученом и религиозно-эстетствующем придире, который к тому же на самом деле служил примером отзывчивости. В письмах миссис Гарднер он мог пуститься в пространные рассуждения по поводу котят. Он мог написать по-английски стихотворение, которое с ходу одобрил бы критик Алджернон Чарльз Суинберн. И он мог составить рассказ о сказочном прошлом Японии, как будто верил во всех героев фольклора в виде призраков, лис в образе женщин и сражающегося самурая. Таким представляется Окакура как сентиментальный человек.

Все эти черты личности проявляются в его трудах. Четвертое место в научных трудах принадлежит великому ученому. Сентиментальному человеку не остается места практически во всех трудах, изданных после смерти в «Сердце небес», некоторые разделы которого можно справедливо назвать ребяческими. Мечтатель и мессия занимают большое место в «Идеалах Востока» и «Пробуждении Японии». Первая из этих двух книг воплощает в себе отчетливое определение эзотерической философии искусства, позже развитое такими деятелями, как метафизик Ананда Кентиш Кумарасвами. Вторая книга может показаться европейскому читателю отталкивающей из-за ее религиозного трепета перед сверхъестественными притязаниями микадо, акцента на чистоте крови и симпатии к неприятным культурным аспектам национализма.

«Чайная церемония в Японии» в огромной степени служит объяснением консервативной составляющей Японии. Автор предпринял попытку объяснить западному миру, почему японцы относятся к граням своей культуры именно так, а не иначе. Никакого кроткого романтизма здесь не предусмотрено, точно так же, как в новеллах или эссе Патрика Лафкадио Хирна. Его струящийся английский и аккуратная недоговоренность скрывают стальную прочность мысли, отточенной, как меч древнего самурая.

Окакура хотел объяснить Восток именно по-восточному и в качестве его символа использовал чайную церемонию. На Дальнем Востоке чай приравнивается к западному пониманию соли. Он может означать внутреннюю суть, придающую вкус всему, что иначе воспринималось бы пресным или безвкусным. Окакура вряд ли открыл такой книжный жанр-символ, ведь, как весьма начитанный человек, он должен был познакомиться с параллельными формами литературы. К тому времени уже существовали многочисленные труды авторов Среднего и Ближнего Востока, в которых «жизнь» выражалась через призму драгоценных камней. А когда писал свои творения Окакура, в Европе и Америке выходили книги, в которых сюжет строился вокруг табака. Можно с большим основанием предположить, что Окакура познакомился с «Книжкой о чае» (Little Tea Book, 1903) Артура Грея. В этом издании автор собрал цитаты о чае и связанный с этим напитком материал.

Окакура познакомил своего читателя с неповторимостью чая. Он первым рассказал о его происхождении, древней истории и распространении, а потом обратил внимание на чайную церемонию как на символ Японии. На особую японскую церемонию, которой не встретишь больше нигде на Востоке. Чайной церемонией называется псевдорелигиозный ритуал, выполняемый по правилам, сложившимся сотни лет назад, когда собиралось несколько человек, и они выполняли такие же невероятно строгие обряды, какие прихожанин выполнял перед изображением строгого божества. Время и место определяются правилами; убранство соответствующего помещения, посуда, действия и даже общение протекает в определенном заранее порядке, причем все поступки и слова должны соответствовать конкретным формулам. Хозяин традиционным жестом приглашает к ритуалу, а гость выражает восхищение посудой такими же бессмысленными и архаическими фразами, как и сам процесс наливания чая.

Тем не менее чайную церемонию, по сути дела, религиозным ритуалом назвать нельзя, так как при ее проведении отсутствует вера в некое сверхъестественное начало. Мы имеем дело с общественным священнодействием. Речь идет о мосте в прошлое, связывающем нас с ушедшими в лучший мир предками. Он предусматривает подчинение собственной воли воле отцов. Все это значит, что мы должны поступать в соответствии с древними традициями.

Но если посмотреть с другой точки зрения, получается так, что чайная церемония во многом помогает в освоении заведенного порядка бытия. Она служит одним из очень немногих примеров попытки превращения в ритуал. Тут играет свою роль вера в то, что утверждение унифицированного «действа» должно пробудить эстетические чувства, возникающие во время общения с прекрасным. Люди на Западе практически единодушно считают эстетические чувства частным делом каждого человека, и вне зависимости от теории причин, природы и проявлений, которой мы придерживаемся, они верят в то, что ощущение прекрасного возникает стихийно. Обычно мы даже не задумываемся над вероятностью того, что оно может возникнуть в связи с ритуалом дромены (инсценировки) или легомены (декламации). Наша ситуация, быть может, выглядит несколько странной, ведь в западных религиях ритуал существует на всех уровнях: от церковной церемонии, посещаемой обывателем, до медитации религиозного атлета. Точно так же, как иезуит выполняет духовные упражнения святого Игнатия, тантрист размышляет по поводу отличительных черт богини или суфий по поводу черт пророчества, участник чайной церемонии размышляет и пытается через свое переживание обрести эстетический опыт.

На Западе приятие и неприятие тех или иных вещей социально обусловлено. И ни в одной сфере нашей жизни, за исключением религиозного опыта, мы не имеем такой полноты и предопределенности эмоционального отклика, какой вызывает чайная церемония. Даже в обычной религии, где жест и слово подчиняются правилу, мы ищем определенную искренность, а в делах искусства, прекрасного и восторженного, подчас проявляем даже больше религиозной настойчивости с точки зрения искренности, чем в религии. Возможно, так получается потому, что мы пережили эмоциональную революцию начала XIX столетия, когда индивидуальное ощущение и откровенность эмоции ценятся выше традиции и пристойности.

Изображение в туристических брошюрах симпатичной гейши, наливающей чай разношерстой компании, далеко от настоящей церемонии, особенно той, что существовала во времена Окакуры. Настоящий чай представляет собой мутную густую серую жидкость, взвесь порошка в воде. И перед тем, как его пить, необходимо убрать с поверхности пенку и отстой. А всю красоту надо искать собственно в церемонии. Сами японцы часто считают чайную посуду неприглядной, а цены, на которые соглашаются энтузиасты, покупающие уродливые старинные емкости, завышенными. Чайные сосуды, венчики и мешалки оцениваются совсем не по тем стандартам, как остальные японские произведения искусства. Их ценность определяется по специфическим параметрам. Привлекательность происходит не от красоты, как это бывает в случае практически со всеми остальными предметами материальной японской культуры, и не от иконологической ценности, как можно ожидать с учетом культового поклонения. Напротив, их ценность в первую очередь выводится из третьего критерия – древности и личного отношения. Практически все дело в поклонении святости реликтов.

Как только на продажу выставляется чайник великого мастера чайной церемонии, ему тут же присваивается громадная денежная ценность.

И все-таки странно, что человек масштаба Окакуры, посвятивший большую часть жизни поискам красоты и сохранению ее хрупкого проявления, нашел главный символ Японии в чайной церемонии. Возможно, свою роль сыграло его сопротивление агрессивной экспансии Запада. В некотором роде чайная церемония расшатывает две великие теории искусства, господствующие в Западном и Восточном полушарии. Ее знатоки отрицают индивидуальную оценку искусства ради искусства, существовавшую на Западе на протяжении нескольких столетий. Но они отрицают еще и иконологию, то есть сами идеи, ради которых создаются изображения, исповедуемую в Индии и на Дальнем Востоке. При выполнении чайной церемонии появляется третья категория – подражание ради сохранения старины, подражание тому, что делали предки. А сомневаться в предках не полагается.

Исходные предпосылки «Чайной церемонии в Японии» тесно связаны с главным вопросом о том, что думать об Окакуре и деле его жизни. Возможный ответ заключается в том, что добро и зло на их весах находятся в равновесии. Он создал и сохранил красоту, но при этом использовал красоту в качестве расчетного инструмента для неподобающей цели. Его великий труд «Чайная церемония в Японии» вызвал у американцев симпатию к японскому способу мышления, а те же самые идеи на Востоке (где других людей можно считать важнее Окакуры в исторической перспективе) служили поводом для враждебности представителей другой культуры.

Сначала чай употребляли в качестве лекарства, и постепенно он превратился в популярный напиток. Как утонченную забаву поэты впервые воспели чай в Китае VIII века. В XV веке японцы возвели его в культ для эстетов, получивший английское название тиизм (от слова «ти» – чай). Тиизм представляет собой культ, в основе которого поклонение всему прекрасному, что обнаруживается среди презренных проявлений повседневной жизни. Его поборниками насаждается чистота и гармония, загадка обоюдного милосердия, романтика общественного порядка. По своей сути, это – поклонение «несовершенству», и оно выглядит робкой попыткой совершить нечто возможное в условиях невыносимого существования под названием жизнь.

Философия чайной церемонии видится отнюдь не примитивным эстетством в обычном значении этого слова. Ею предполагается соединение эстетики и религиозного убеждения при определении взаимодействия человека и природы. Ею предполагается гигиена, потому что от человека требуется соблюдение чистоты своего тела; рачительность уюта в простоте вместо усложнения жизни роскошью; придается нравственная форма нашему восприятию пропорции относительно величия Вселенной. В ней воплощается истинный дух восточной демократии, так как все ее приверженцы ощущают себя аристократами вкуса. Благоприятным условием для распространения тиизма послужила затянувшаяся самоизоляция Японии от остального мира, располагавшая лучших представителей нации к самоанализу. Японские дома и привычки, одежда и кухня, керамика, глазурь, живопись, даже сама литература – все носит на себе отражение влияния тиизма. Всякий человек, изучающий культуру Японии, не может не заметить его присутствия. Тиизм пропитывает изящество благородных будуаров и проникает в жилище простолюдинов. Наши крестьяне владеют искусством составления цветочных композиций, наш самый заурядный труженик способен в полной мере воспринять всю красоту скал и вод. В своем повседневном общении мы говорим о человеке, что внутри у него «отсутствует чай», если он не чувствует трагикомичный смысл личной драмы. А вот неукротимому эстету, не обращающему внимания на будничную трагедию и дающему волю своим необузданным эмоциям, мы ставим диагноз как человеку, внутри которого «перебор чая».

Случайного наблюдателя может озадачить такое большое внимание вроде бы к пустякам. «Что за буря в стакане воды!» – подивится он. Но если задуматься над тем, насколько все-таки мала чаша простой человеческой радости, как быстро она наполняется слезами, насколько легко осушается до осадка из-за нашего неутомимого стремления к неизведанному, то тут же пропадает желание укорять себя за слишком серьезное отношение к чашке чая. Человечество повинно кое в чем и похуже. Слишком большие жертвы принесены поклонниками Бахуса, умудрились даже воздать незаслуженные почести Марсу. Почему бы не вверить свою судьбу царице цветочного мира камелии (чай также называют камелией китайской. – Пер.) и не наслаждаться теплым потоком сочувствия, текущим с ее алтаря? В жидком янтаре, помещенном в керамическом сосуде цвета слоновой кости, посвященный ценитель способен обрести пикантность Лао-цзы [1] с нежной сдержанностью Конфуция и эфирный аромат самого Будды Шакья-Муни [2] .

Неспособный ощутить в себе ничтожность великих качеств человек, скорее всего, не распознает величия мелочей в других людях. Средний европеец с его врожденным самодовольством увидит в чайной церемонии очередное проявление тысячи и одной диковинки, символизирующих для него затейливость и инфантилизм Востока. Он привык считать Японию варварской страной, потому что ее народ исповедовал искусство кроткого мира; а теперь он называет ее цивилизованной, так как японцы сеют безграничное насилие на просторах несчастной Маньчжурии. Последнее время на Западе появились многочисленные отзывы на кодекс самурая как искусство смерти, приносящее японским воинам радость от самопожертвования. Но мало кто уделил внимание тиизму, в котором воплотилось японское искусство жизни. Если наша претензия на цивилизацию должна опираться на ужасную славу войны, лучше уж мы в глазах европейцев останемся варварами. И лучше мы дождемся времени, когда наше искусство и наши идеалы заслужат должное уважение.

Когда на Западе поймут или попытаются понять Восток? Нас, азиатов, часто ставит в тупик все это забавное переплетение фактов и вымыслов, созданных европейцами вокруг нас. О нас пишут, будто нам для поддержания жизни достаточно благоухания лотоса, а то и поесть мышей с тараканами. В этом проявляется либо беспомощное изуверство, либо низкое сластолюбие европейцев. Духовность Индии они высмеяли как невежество, благоразумие китайцев – как тупость, японский патриотизм – как продукт присущего этому народу фатализма. Говорят, что мы легче переносим боль и раны по причине грубости организации нашей нервной системы!

Почему бы не устроить потеху над нами?! В Азии отвечают тем же самым. Поводов для веселья появилось бы еще больше, узнай вы все, что мы придумали и написали о вас. Там можно найти все очарование предстоящим, все неосознанное благоговение перед чудом, все невысказанное возмущение несправедливостью всего того, навязанного нового и не получившего еще определения. Вам присваивали чрезмерные добродетели, чтобы считать их предметами зависти, обвиняли в таких образных преступлениях, что даже осуждению их подвергнуть нельзя. Наши древние писатели – знающие свое дело мудрецы – сообщили нам, что где-то под складками вашей одежды прячутся пушистые хвосты, а питаетесь вы фрикасе из младенцев! Мало того, у нас к вам имелись претензии и пострашнее: мы привыкли считать вас самым никчемным народом на планете, так как вы исповедуете истины, которым никогда не следуете.

Былые заблуждения нас быстро покидают. С торговлей во многие восточные порты без особого приглашения пришли европейские языки. Азиатская молодежь хлынула в западные колледжи за необходимым современным образованием. Наши ограниченные способности не позволяют глубоко вникать в вашу культуру, зато, по крайней мере, мы стремимся узнать как можно больше нового. Кое-кто из моих соотечественников переусердствовал и слишком рьяно перенял многие ваши обычаи и ваш этикет, наивно полагая, будто все достижения нашей цивилизации заключаются в крахмальных воротничках и шелковых цилиндрах. Самое печальное и грустное во всех этих притворных проявлениях – наша готовность ползти к Западу на коленях. К несчастью, представители Запада никогда не пытались достичь достойного понимания Востока.

Христианский миссионер приходил делиться своим учением и совсем не готов был к восприятию традиции паствы. Вы пользуетесь сведениями о нас, почерпнутыми из редких переводов нашей богатейшей литературы, если вообще не из анекдотов заезжих путешественников. И редко случается так, что благородное перо кого-то масштаба личности Лафкадио Хирна или же автора «Сплетения индийской жизни» (The Web of Indian Life) [3] озаряет азиатский мрак факелом наших собственных настроений.

Быть может, многословием по поводу культа чая я выдаю свое незнание предмета. Самый дух учтивости требует, чтобы человек говорил только то, что от него ждут слушатели, и не больше. Но я не собираюсь выступать в роли учтивого тииста. Уже столько много зла причинено взаимным непониманием нового и старого миров, что нет нужды извиняться за свою лепту в достижение взаимопонимания. Начало ХХ столетия было бы избавлено от зрелища кровавой бойни, если бы в России снизошли до того, чтобы лучше узнать Японию. Какие ужасные последствия для человечества лежат в презрительном пренебрежении к восточным проблемам! Вожди европейского империализма, считающие вполне допустимым нелепый крик о «желтой угрозе», не отдают себе отчета о том, что народы Азии тоже могут пробудиться на наступление «белой катастрофы». Вы можете смеяться над нами, что, мол, внутри нас «слишком много чая», но разве нам не дано заподозрить, что у вас, людей Запада, «какой-либо чай» в строении тела отсутствует изначально?

Давайте прекратим перебрасываться эпиграммами с континента на континент и посмотрим если не строго, то мудро на достижения в своем полушарии планеты. Наше развитие шло разными путями, но ничто нам не мешает дополнять друг друга. Вы захватывали сферы влияния в силу своей неугомонности, а мы достигли гармонии, пусть даже не способной устоять натиску извне. Хотите – верьте, хотите – нет, но в некоторых отношениях Восток гораздо состоятельнее Запада.

Древнейшее упоминание о чае в европейской летописи обнаружено в сообщении арабского путешественника о том, что после 879 года основными источниками поступлений в Кантоне (Гуанчжоу) служили сборы с поставок соли и чая. Марко Поло сообщает о смещении в 1285 году китайского министра финансов за самоуправное повышение ставки сбора на чай. Как раз в период великих открытий европейские народы начали все больше узнавать о присущей Востоку крайней противоположности Западу. В конце XVI века голландцы привезли сообщения о существовании приятного напитка, настаиваемого на Востоке на листьях некоего куста. Такие путешественники, как Джованни Батиста Рамузио (1559), Л. Альмейда (1576), Маффеи (1588), Ташейра (1610), тоже упоминали напиток под названием чай. Первые партии чая в Европу прибыли на судах Голландской Ост-Индской компании в 1610 году. Во Франции его узнали в 1636 году, а в Россию чай пришел в 1638-м. Англичане попробовали его в 1650 году и заговорили о нем как о «безупречном и одобренном всеми врачами китайском напитке, называемом китайцами «ча», а другими народами «тай», то есть «ти» (чай)» [4] .

Пропаганда чая, как и всех полезных нововведений в мире, шла с большими потугами. Вечные противники всего и вся вроде Генри Савиля (1678) осудили чаепитие как порочную привычку. Джонас Ганвей (автор «Эссе о чае», 1756) [5] утверждал, будто из-за употребления чая мужчины теряют свою стать и миловидность, а женщины – свою красоту. В самом начале чай стоил весьма дорого (около 15 или 16 стерлингов за фунт) и не мог пользоваться широкой популярностью. Поэтому чай считался «венцом утонченных угощений и развлечений, преподношением, достойным принцев и вельмож» [6] . При всех такого рода препятствиях привычка к чаю стремительно получала широкое распространение. В первой половине XVIII столетия кофейни Лондона фактически становились чайными домами, где находили себе приют такие выдающиеся деятели, как Аддисон и Стиль, коротавшие время за «порцией чая». Этот напиток вскоре стал жизненной потребностью, то есть налогооблагаемым товаром. Нам напоминают в этой связи, какую важную роль он играет в современной истории. Жители колониальной Америки терпели притеснения до последнего человеческого предела, пока на чай не ввели обременительные пошлины. Отсчет американской независимости ведется с момента, когда в воду бостонского порта полетел первый ящик чая.

Признанный ценитель Чарльз Лэм сформулировал истинное значение тиизма, когда написал о том, что величайшее удовольствие, знакомое ему, заключалось в благом деле, совершенном незаметно от других людей, а потом случайно обнаруженном ими. Ведь тиизмом считается искусство сокрытия прекрасного, которое можно обнаружить, предположение того, что страшно открывать. Это – носитель благородной тайны подтрунивания над собой, молча, но в полной мере, и поэтому тиизм – это веселье само по себе, добрая улыбка философа. Всех настоящих юмористов в этом смысле можно назвать философами чая – Теккерея, например, и конечно же Шекспира. Поэтам декаданса (а когда в мире отсутствовал декаданс?) с их протестом по поводу материализма тоже в известной степени открылся путь к тиизму. В наши дни, быть может, Запад и Восток смогут встретиться, к взаимному утешению, в нашем целомудренном созерцании несовершенства.

Даосы предполагают, что в великом начале вечного дух и материя сошлись в смертельной схватке. В конечном счете сын небес Желтый император одержал верх над демоном мрака и подземелья Суюном [Чу Юном]. Этот великан в предсмертной агонии ударил головой по солнечному небосводу и разбил голубой купол из яшмы на части. Звезды потеряли свои гнезда, луна бесцельно блуждала в дикой бездне ночи. В отчаянии Желтый император искал повсюду того, кто сможет починить небо. И его поиски увенчались успехом. Из Восточного моря поднялась императрица, божественная Нюйва [Ню Гуа] – полуженщина-полузмея, блистающая в своих огненных доспехах. Она расплавила радугу из пяти цветов в своем волшебном котле и заделала дыры в китайском небе. Однако, если верить легенде, Нюй-ва забыла залепить в голубом небесном своде две узкие щели. С этих пор возникла раздвоенность любви – две души скитаются в пространстве и не находят утешения до тех пор, пока не соединятся и не восстановят Вселенную. Каждому человеку приходится восстанавливать свое небо надежды и мира [7] .

Чай относится к произведениям искусства, и требуется рука мастера, чтобы извлечь из его листа благороднейшие свойства. По качеству чай делят на хороший и плохой. Точно так же, как картины относят к высокохудожественным произведениям и профанации (причем преобладает профанация). Единого рецепта приготовления безупречного чая не существует. Ведь не придумал же никто правил повторения таланта Тициана и Сэссона [9] . Каждый раз при заварке листа требуется учитывать его особое взаимодействие с водой при нагреве, его унаследованные свойства, которые требуется раскрыть, пути передачи тайны чая. В нем всегда содержится настоящая красота. Как же нам не страдать от непреодолимой беды общества, упорно отказывающегося признать данный простой и фундаментальный закон искусства и жизни! Поэт эпохи Сун по имени Литилай [Ли Цзилай] [10] как-то грустно заметил мимоходом, что в мире существуют три самые досадные явления: уродование прекрасных молодых людей через привитие им ложных знаний, унижение прекрасной живописи бестактным восхищением и напрасное растрачивание прекрасного чая в силу неумелого обращения с ним.

Как и во всяком искусстве, в приготовлении чая обнаруживаются свои исторические этапы и свои школы. Его основные этапы характеризуются употреблением кипяченого чая, взбитого чая и настоянного чая. Мы принадлежим к школе потребителей настоянного чая.

Существует несколько методов оценки чайного напитка, служащие определителем духа эпохи, в которой они считаются преобладающими. Ведь наши невольные поступки постоянно выдают наши сокровенные мысли, да и вся наша жизнь представляется всего лишь их проявлением. Конфуций утверждал, что «человек – существо без шкуры». Мы слишком раскрываемся в мелочах, быть может, потому, что по большому счету прятать нам нечего. Едва заметные события повседневной жизни служат такими же пояснениями к расовым идеалам, как высочайшие полеты философии или поэзии.

Точно так же, как по предпочтениям в употреблении марочных вин определяют особенности склада характера народов Европы того или иного исторического периода, а также национальности, чайные предпочтения характеризуют особенности настроений у разных представителей восточной культуры. Спрессованным чаем для кипячения, порошковым чаем для взбивания и листовым чаем для настаивания отмечаются контрастные порывы китайских правителей эпохи Тан, Сун и Мин [11] .

Позаимствовав избитую терминологию, служащую для классификации искусства, школы чайной церемонии этих периодов истории Китая можно было бы назвать классической, романтической и натуралистической.

Само чайное растение, изначально произраставшее в Южном Китае, известно китайским специалистам в области ботаники и медицины с незапамятных времен. Оно упоминается в классических трактатах под названиями различных диалектов – тё, ше, цюань, ча и мин. Чай высоко ценили за его полезные свойства, ведь его настой снимал усталость, радовал душу, укреплял волю и служил обострению зрения. Настой чая не только в определенных дозах принимался внутрь, но и часто наносился снаружи в виде мази для ослабления ревматических болей. Даосы считали его важной добавкой к чудодейственной настойке бессмертия. Буддисты нашли ему широкое применение в качестве средства прогонять сон во время своих многочасовых бдений.

К IV и V столетиям чай становится любимым напитком среди обитателей долины реки Янцзы-цзян. Примерно в это время появляется современный иероглиф «ча». Произошла совершенно очевидная эволюция классического прочтения иероглифа «тё». Поэты южных династий оставили нам свидетельства своего обожания «пенки жидкой яшмы». Тогдашние императоры награждали редкими смесями чайного листа своих вельмож за выдающиеся заслуги. Тем не менее способ употребления чайного напитка в то время оставался примитивным до крайности. Чайный лист пропаривали, мололи в ступке, прессовали и варили с рисом, имбирем, солью, апельсиновой цедрой, приправами, молоком, а иногда и с луком! [12] В настоящее время такую традицию сохранили жители Тибета и представители многочисленных монгольских племен, изготавливающие с этими добавками оригинальные похлебки. Употребление чая с ломтиками лимона русскими, приучившимися к чаю в китайских караван-сараях, подтверждает сохранение старинной привычки.

Для освобождения чая из плена примитивного употребления и возведения его в достойный идеал понадобился талант правителей китайской династии Тан. В лице Лу Юя [13] мы теперь знаем первого ревнителя чайного напитка середины XIII века. Он родился в эпоху, когда буддисты, даосы и конфуцианцы занимались поиском точек соприкосновения своих верований. Пантеистический символизм того времени состоял в отражении всеобщего через частное. Поэт Лу Юй видел в чайном обряде гармонию и порядок, воплощающийся во всех своих проявлениях. В прославленном трактате «Ча цзин» («Чайный канон») он и сформулировал этот чайный канон. Китайские торговцы чаем возвели этого поэта в ранг божества – покровителя чайного дела.

Трактат «Ча цзин» состоит из трех свитков и десяти глав. В первой главе Лу Юй касается происхождения чайного дерева, во второй – порядка сбора чайного листа и в третьей – сортировки собранного листа. По его словам, лист высочайшего качества должен «образовывать складки, как на сапоге татарского всадника, свиваться, как подгрудок мощного вола, раскрываться, как дымка, поднимающаяся из лощины, сиять, как поверхность озера, тронутая зефиром, а также казаться влажным и мягким, как плодородная почва после дождя».

Четвертая глава посвящена перечислению и описанию 24 предметов, необходимых для приготовления чая, начиная с котла-треноги и заканчивая устройством бамбукового шкафа для хранения всей нужной утвари. Здесь мы обнаруживаем пристрастие Лу Юя даосскому символизму. К тому же любопытно проследить в этой связи влияние чая на китайскую керамику. Китайский фарфор, как мы прекрасно знаем, возник из попытки воспроизвести тонкий оттенок яшмы, когда при династии Тан на юге Китая появилась синяя глазурь, а на севере – глазурь белая. Лу Юй считал, что синий цвет лучше всего подходил для чайных чашек, так как он придавал напитку дополнительный зеленоватый оттенок, а в белой чашке чай выглядел красноватым и отталкивающим. Все потому, что он заваривал прессованный чай. Позже, когда в эпоху династии Сун чайные мастера перешли на использование порошкового чая, китайцы уже предпочитали тяжелые чайники черного в синеву и темно-коричневого цветов. При династии Мин, когда пришло время настоянного чая, в обиход вошла посуда из белого фарфора.

В пятой главе Лу Юй описывает способы приготовления чая. Он отвергает все добавки, кроме соли. Нам предлагаются его рассуждения по поводу остающихся актуальными вопросов выбора воды и температуры ее подогрева. Автор утверждает, что лучше всего использовать воду из горных родников, за неимением которой можно брать речную и ключевую воду. Он называет три стадии кипения: первое закипание начинается, когда на поверхности воды появляются пузырьки наподобие рыбьих глаз; второе закипание отличается пузырьками, напоминающими хрустальные бусы в фонтане; третье закипание проявляется в биении воды ключом со дна котла. Прессованный чай прожаривают над открытым пламенем, пока он не приобретает мягкость детской ладошки, и измельчают в порошок между листами тонкой бумаги. Соль добавляется при первом закипании, а чайный лист – при втором. При третьем закипании в котел доливают полный ковш холодной воды, чтобы осадить чайный лист и восстановить «свежесть кипятка». Потом получившийся напиток разливают по чашкам и пьют. О, напиток богов! Его тонкие листки свисают, как перистые облака в ясном небе, или плавают наподобие водяных лилий в изумрудных протоках. Именно о таком напитке написал поэт эпохи династии Тан по имени Лю Тан: «Первая чашка чая увлажняет мои губы и глотку, вторая чашка – разбивает мое одиночество, третья – проникает в мои внутренности и обнаруживает в них пять с лишним тысяч свитков, исписанных иероглифами. После четвертой чашки появляется легкая испарина – все пороки жизни выходят из меня через поры кожи. За пятой чашкой приходит мое очищение, а шестая чашка зовет меня в мир бессмертных. Седьмая чашка… Увы, в меня больше не лезет! Я только ощущаю дыхание прохладного ветра, поднимающегося из моих рукавов. Где же архипелаг Хорайсан? [14] Как бы хотелось полететь за этим приятным бризом подальше отсюда!»

В остальных разделах «Трактата о чае» речь идет о пошлости обычных способов чаепития; дается историческая справка о знаменитых ценителях чайного напитка; повествуется об известных всем чайных плантациях Китая, возможных вариантах сервировки к чаепитию и приводятся иллюстрации с чайными предметами. Последний раздел считается, к сожалению, утраченным.

Появление «Ча цзин» должно было в свое время произвести большую сенсацию. Лу Юй дружил с императором Дайцзуном (период правления 763–779), и его известность привлекала к нему многочисленных последователей. Говорят, по некоторым изыскам можно было отличить чайный напиток, приготовленный Лу Юем, от чая других его учеников. Один из мандаринов вошел в историю тем, что не смог оценить чайный напиток, приготовленный великим мастером.

Во времена правления династии Сун в моду вошел взбитый чай, и, соответственно, наступила очередь второй школы чайной церемонии. Чайные листья измельчали в тонкий порошок с помощью миниатюрной каменной мельницы, и этот порошок взбивали в кипятке изысканно изготовленным бамбуковым венчиком. Внедренный новый способ потребовал некоторой замены чайной утвари времен Лу Юя, а также другого сорта чайных листов. О добавлении соли в чайный напиток забыли навсегда. Восторг народа Китая эпохи Сун по поводу чая казался беспредельным. Любители чувственных наслаждений соревновались друг с другом в поиске новых ощущений, и результаты этих поисков оценивали в ходе проводившихся регулярно турниров. Император Хуэй-цзун (годы правления 1101–1124), увлекшийся искусством до такой степени, что пренебрегал государственными делами, промотал свою казну на приобретение редких сортов чайного куста. Он лично составил научный трактат по 20 видам чая, среди которых особенно хвалил «белый чай» как самый редкий и высококачественный вид.

Идеальный чай при династии Сун отличался от чая эпохи Тан просто потому, что отличались взгляды китайцев на жизнь. При Сунах народ пытался претворить в дело то, что их предшественники почитали как символы. В представлении новоявленных конфуцианцев закон упорядоченного мира не получил отражения в явленном мире. Зато явленный мир сам по себе виделся законом упорядоченного мира. Вечность представлялась не чем иным, как мигом существования, а нирвана всегда достигалась практически без труда. Через все их образы мысли красной нитью проходит даосское предположение о том, что в основе вечных перемен лежит бессмертие души. Интерес представляет сам процесс, а не чье-то деяние. По-настоящему насущным представляется доведение дела до конца, а не само завершение дела. Тем самым человек остается наедине с природой. Новое значение жизни вырастает в искусство жизни. Чаепитие перестает считаться поэтическим времяпрепровождением и превращается в один из способов самопознания. Ванн Юаньцзи восхвалял чай как напиток, «наполняющий душу как прямой призыв к чему-то, и его тонкая горечь напоминает о радости доброго совета». Сотумпа [Су Дунпо] написал о степени безупречной чистоты в чае, которая не поддается порче точно так же, как по-настоящему добродетельный человек. Тонкий ритуал чаепития разработали буддисты южного течения под названием дзен, во многом позаимствовавшие программные установки даосов. Их монахи собирались перед изваянием Бодхидхармы [15] и пили чай из общего чана, тщательно соблюдая ритуал священнодействия. Именно из этого ритуала дзен-буддистов в XV веке возникла японская чайная церемония.

К несчастью, в XIII веке на территорию Китая внезапно вторглись монгольские племена, которые принесли китайцам разрушения и порабощение пришлыми императорами династии Юань, а также уничтожили все плоды сунской культуры. Представителям китайской династии Мин, в середине XV века попытавшимся возродить национальную традицию, помешали внутренние неурядицы, и в XVII столетии Китай снова оказался под пятой пришедших извне правителей – маньчжуров. Наступило время новых манер и привычек, так что от наследия прошлого не осталось и следа. Порошковый чай предали полному забвению. Нам достались заметки писателя эпохи Мин, растерявшегося при упоминании в сунской классике формы чайного венчика. Чайный лист теперь настаивали в кипятке, налитом в чайник или чашку. В западном мире ничего не знают о старинных правилах чаепития потому, что в Европе познакомились с чаем только на закате династии Мин.

Нынешним китайцам чай видится напитком изысканным, но далеко не идеальным. За долгие годы невзгод в этой стране он лишился своего предназначения как источника радости бытия. Чай стал модным, можно сказать, еще старинным, но лишенным своего чарующего начала напитком. Он больше не внушает возвышенную веру, питавшую вечную юность и свежесть поэтов и мыслителей. Он стал простой настойкой из трав, под которую человек примиряется с традициями мироздания. Он – плод игры природы, и больше не зовет покорять ее или молиться на нее. Листовой чай подчас радует своим цветочным ароматом, однако романтики церемониала эпохи Тан и Сун в его чашке больше не отыщешь.

Японцы, след в след повторявшие эволюцию китайской цивилизации, познали прелесть чаепития на всех трех стадиях его развития. Уже в 729 году мы прочитали об императоре Сему, угощавшем чаем сотню монахов в своем дворце города Нара. Чайные листья мог прислать японский посол при дворе династии Тан, и он настоял их по тогдашней моде. В 801 году монах по имени Сайтё [16] привез несколько чайных растений и посадил их в Эй-сане. В летописях последующих столетий говорится о многочисленных чайных садах, а также о радости аристократии и священства, найденной в чайном напитке. Сунский чай достиг Японии в 1191 году с возвращением на родину Эйсай-дзэндзи, ездившего учиться в южнокитайскую школу дзен-буддистов. Новые семена, привезенные им домой, успешно прижились в трех местах, одно из которых – префектура Удзи неподалеку от Киото – до сих пор считается родиной лучшего в мире чая. Южный дзен-буддизм распространялся с громадной скоростью, а с ним чайный ритуал и идеал чая династии Сун. К XV столетию при покровительстве сёгуна Асикаги Есимасы чайная церемония сформировалась в окончательном виде как самостоятельное светское представление. С тех пор тиизм в Японии занял подобающее ему место в обществе. Употребление настоянного чая позднего Китая получило распространение среди японцев относительно недавно – с ним в Стране восходящего солнца познакомились только лишь в середине XVII века. Он пришел в массовом потреблении на смену порошковому чаю, хотя последний до сих пор сохраняет репутацию чая чаев.

Связь дзен-буддизма с чаем ни для кого давно не секрет. Мы уже отмечали, что чайная церемония появилась на основе ритуала дзен-буддистов. Имя основателя даосизма Лао-цзы тоже неразрывно связано с историей чаепития. Относительно происхождения народных привычек и традиций в китайских школьных учебниках говорится, что церемония угощения гостей чаем зародилась при знаменитом ученике Лао-цзы по имени Гуань Инь [Ин Си] [17] , который первым у ворот заставы Хань предложил «почтенному учителю» чашку золотистого чудодейственного напитка. Споры о достоверности всех этих легенд не утихают до сих пор. Однако они представляют ценность хотя бы тем, что служат доказательством употребления чайного напитка в древности теми же даосами. Наш интерес к даосизму и дзен-буддизму на текущий момент в основном заключается в тех представлениях относительно жизни и искусства, которые воплотились в теории под названием тиизм.

Приходится признать, что до сих пор отсутствует правдивое представление о положениях даосов и дзен-буддистов на каком-либо из иностранных языков, хотя несколько похвальных попыток предпринималось.

Перевод – это всегда искажение истины. И как отметил один из авторов династии Мин, он в лучшем случае может отражать только лишь изнанку парчи – все нити на месте, но отсутствует изысканность цвета или рисунка. Но, в конце-то концов, разве существует великое учение, поддающееся простому толкованию? Древние мудрецы никогда не укладывали свои теории в систематизированные русла. В их разъяснениях полно парадоксов, так как боялись абсолютизации истины наполовину. Они начинали речь как люди не от мира сего, а в результате их слушатели обретали мудрость. Сам Лао-цзы, с его странным чувством юмора, говорит: «Люди на низшей ступени умственного развития встречают истину дао неудержимым смехом. Если бы они не смеялись, то это было бы не дао».

Дао буквально означает «путь». Его переводили с китайского языка как «путь человека», «абсолют», «закон», «естество», «абсолютная цель», «метод». Такие варианты нельзя назвать неверными, ведь использование слова «дао» даосами зависит от предмета исследования. Сам Лао-цзы говорил о нем таким образом: «Существует вещь, содержащая все смыслы, которая появилась еще до появления небесного свода и земной тверди. В полной тишине! В абсолютном одиночестве! Она стоит отстраненно от всего сущего и не подвергается изменениям. Она вращается без угрозы для самой себя и приходится матерью Вселенной. Я не знаю ее имени и поэтому называю Путем. С большой неохотой я называю ее «бесконечностью». Бесконечное – это мимолетное, мимолетное – исчезающее, а исчезающее – это обращающееся». Дао – это скорее переход, чем путь. Это дух космических перемен, вечный рост, который возвращается на круги своя, чтобы произвести новые формы бытия. Он извивается наподобие дракона, который служил любимым символом даосов. Он сворачивается и разворачивается наподобие облаков. О дао можно говорить как о великом преобразовании. Субъективно оно представляет собой настрой Вселенной. Оно абсолютно и относительно.

Следует, прежде всего, помнить, что даосизм, как и его закономерный правопреемник дзен-буддизм, представляет собой индивидуалистическую тенденцию в южнокитайском умонастроении в противовес коммунизму Северного Китая, выразившемуся в конфуцианстве. Срединное царство по территории не уступает Европе и отличается специфическими особенностями населения, разделенного системами двух великих рек, пересекающих Китай. Бассейн Янцзы-цзян и Хуанхэ можно представить себе как Средиземноморье и Балтику. Даже сегодня вразрез с предпринимавшимися на протяжении столетий попытками усреднения южные китайцы по своему складу мышления и верованиям отличаются от своих северных братьев точно так же, как латинская раса отличается от тевтонов. В древности, когда общение представлялось куда более сложной задачей, чем в настоящее время, и особенно в период феодализма, такое различие выглядело наиболее выпуклым. Искусство и поэзия одного дышит воздухом, радикально отличающимся от воздуха искусства и поэзии другого. У Лао-цзы, его последователей и у пионера поэтов-почвенников Янцзы-цзян Кунцугена [Цзи-юаня] мы находим идеализм, совершенно несопоставимый с прозаическими нравственными представлениями современных им северных писателей. Лао-цзы жил за пятьсот лет до наступления христианской эпохи.

Сам зародыш даосского суждения можно обнаружить задолго до пришествия Лао-цзы, после смерти названного Длинноухим. В древних трактатах Китая, особенно в Книге перемен, содержатся предзнаменования его умозаключений. Однако глубокое уважение, придававшееся законам и традициям классического периода, достигшего вершины расцвета с учреждением в XVI веке до н. э. династии Чжоу, на протяжении долгого времени служило тормозом развития индивидуализма. Поэтому только после свержения династии Чжоу и образования бесчисленного множества самостоятельных царств возникли условия для возрождения роскоши свободомыслия. Лао-цзы и Соси (Чжуан-цзы) считаются южанами и великими выразителями мыслей новой философской школы. Однако Конфуций со своими многочисленными учениками стремился к сохранению традиций предков. Даосизм нельзя понять без знания конфуцианства и наоборот [18] .

Мы уже договорились о том, что даосские абсолютные понятия считаются относительными. В области этики даосы ругали законы и моральные кодексы общества, ведь для них понятия добра и зла были понятиями относительными. Четкостью определения всегда назначаются пределы, так как понятия «установленный» или «неизменный», по их мнению, означали прекращение роста. Кунцуген (Цзи-юань) сказал: «Мудрецы толкают мир». Наши нормы нравственности возникли из потребностей общества в прошлом, но разве общество навсегда останется неизменным? Соблюдение общинных обычаев предполагает постоянное пожертвование отдельным человеком чего-то государству. Перед системой просвещения стоит задача сохранения великих заблуждений, поэтому ею поощряется некоторое взвешенное невежество населения. Народ учат отнюдь не истинным добродетелям, а правильному поведению. Наша злоба исходит от нашей устрашающей застенчивости. Мы не прощаем других, потому что осознаем собственную неправоту. Мы лелеем высокую мораль, потому что боимся прилюдно говорить правду; мы ищем покоя в гордыне, так как опасаемся признавать истину перед самими собой. Как можно серьезно относиться к окружающему миру, когда этот мир сам по себе такой ничтожный! Повсюду царит закон: ты – мне, я – тебе. Какие уж тут честь и целомудрие! Взгляните на самодовольных торгашей добром и истиной. Кто-то даже покупает так называемую святую веру, которая на самом деле представляет собой всего лишь общепринятую мораль, освященную цветами и музыкой. Лишите церковь ее внешней мишуры – и что от нее останется? При всем при этом буйным цветом распускаются всевозможные верования, так цена вопроса выглядит мизерной до нелепости: билет на небеса оценивается в одну молитву, достойному гражданину достаточно приобрести соответствующий диплом. Присвойте себе меру веса, и, если вашу истинную полезность узнают в мире, вас в скором времени продадут с аукциона тому, кто предложит денег больше, чем другие. Почему люди обоего пола так любят рекламировать сами себя? Неужели исключительно в силу привычки, приобретенной во времена рабства?

Зрелость идеи заключается не столько в силе, способной пронзить современность, сколько в энергии определения последующих движений. Даосизм служил движущей силой в период правления династии Цин, когда произошло китайское объединение и возникло государство под названием Китай. Было бы забавно при наличии у нас времени определить его влияние на современных мыслителей, математиков, составителей законов жизни и войны, мистиков и алхимиков, а также поздних поэтов-почвенников, воспевавших красоты Янцзы-цзян. Нам не следует пренебрегать этими мыслителями, обсуждавшими нашу реальность, которые высказывали сомнения, можно ли считать белую лошадь настоящей только потому, что она белая, или потому, что она из плоти, а также самими мастерами поговорить о шести династиях, которые, как философы дзенов, упивались рассуждениями о чистом и абстрактном. Но прежде всего нам следует воздать должное даосам за все то, что они сделали для формирования гражданина Небесного характера, отличающегося известным терпением и утонченностью, «теплой, как яшма». В китайской истории полно примеров того, как приверженцы даосизма, будь то выдающиеся деятели или подвижники, следовали своему учению с разным, но всегда поучительным успехом. В нашем повествовании тоже не обойтись без своей доли нравоучений и увеселений. Его к тому же обогатят казусы, аллегории и афоризмы. Не помешало бы поближе познакомиться с дивным императором, никогда не жившим в этом мире, потому что он в нем и не жил на самом деле. Мы можем полететь по ветру с Ле-цзы [19] и обнаружить, как это просто, поскольку мы сами представляем собой ветер, или повиснуть в воздухе вместе со старцем Хуанхэ, жившим между небом и землей, так как не относился ни к первой, ни ко второй стихии. Даже в такой гротескной апологетике даосизма, сохранившейся в Китае поныне, находится удовольствие от созерцания богатства образов, неизвестного в других вероисповеданиях.

Однако главный вклад даосов в жизнь народов Азии пришелся на сферу эстетики. Китайские историки всегда вели речь о даосизме как «искусстве пребывания в мире», ведь его теоретики имеют дело с настоящим, то есть с нами самими. Именно в нас Бог встречается с природой, а вчера отделяется от завтра. Настоящее – это проходящая бесконечность, признанная сфера существования относительного. Относительность нуждается в упорядочении, а упорядочение – это искусство. Искусство жизни состоит в постоянном приспособлении к окружающим нас предметам. Даосы принимают обыденность такой, какая она есть, и, в отличие от конфуцианцев и буддистов, стараются найти прекрасное как раз в нашем мире скорби и тревог. Сунская аллегория с тремя дегустаторами уксуса удивительным образом отражает тенденцию этих трех концепций. Как-то перед Шакья-Муни, Конфуцием и Лао-цзы стоял кувшин с уксусом, считавшимся символом жизни, и каждый из них окунул свой палец, чтобы проверить его крепость. В конечном счете Конфуций нашел его кислым, Будда назвал его горьким, а Лао-цзы – сладким.

Даосы утверждали, что человеческую комедию можно наполнить жизнью, если все будут хранить единство общества. Секрет успеха мирской драмы заключается в сохранении пропорции вещей и предоставлении места другим людям без утраты своего собственного положения. Для того чтобы достойно сыграть свои роли, надо знать содержание всей пьесы; нельзя терять замысел всеобщности в какой-то частности. Это Лао-цзы наглядно показывает на своей любимой метафоре, посвященной пустоте. Он утверждал, будто по-настоящему существенное пребывает именно в пустоте. Подлинную сущность помещения, например, можно найти в свободном пространстве между крышей и стенами, а не между самими крышей и стенами. Практическая польза кувшина заключается в пространстве, в которое можно налить воды, а не в форме кувшина или материале, из которого его изготовили. Всемогущество пустоты проявляется в том, что в ней помещается все. Движение возможно при наличии свободного пространства пустоты как такового. Хозяином положения становится тот, кто сможет превратиться в свободное пространство для существования других людей. Целое всегда выше частного.

С такими своими представлениями даосы оказали громадное влияние на все наши теории действия, даже на теорию фехтования и рукопашного боя. Название японского искусства самообороны – джиу-джитсу – позаимствовано из параграфа трактата «Дао дэ цзин». Мастер джиу-джитсу в защите старается утомить противника и измотать его силы за счет уклонения от сопротивления, он навязывает врагу борьбу с пустотой. Тем временем он накапливает силы для победы в финальной схватке. В искусстве актуальность того же самого принципа наглядно демонстрируется через полезность предположения. В недосказанности созерцателю предоставляется шанс домыслить предложенную идею, и тем самым великое произведение искусства неодолимо приковывает к себе внимание зрителя до тех пор, пока он фактически не сливается с ним. Там для вас образуется пустота, в которую вы можете проникнуть и заполнить ее своим художественным пафосом, на который окажетесь способным.

Настоящим даосом считался тот, кто овладел искусством жизни. При рождении он вступает в сферу снов только для того, чтобы пробудиться к реальности в момент смерти. Он совершенствует свой собственный ум для того, чтобы слиться самому с безвестностью других. Он отличается «упорством, как человек, пересекающий зимой стремнину; нерешительностью, как тот, кто боится соседей; уважительностью гостя. Он колеблется, как лед, готовый вот-вот расплавиться; непритязательный, как кусок еще не обработанного дерева; пустой, как долина; бесформенный, как потревоженные воды». Три главные ценности жизни для него составляли сострадание, бережливость и скромность.

Если теперь обратить свое внимание на дзен-буддизм, то легко ощутить его основы в учении даосизма. Дзен – это имя, происходящее от санскритского слова «дхьяна», означающего «размышление». Сторонники дзен-буддизма полагают, будто с помощью сосредоточенного размышления можно достичь предельного самопознания. Размышление-медитация представляется одним из шести путей достижения состояния Будды, и апологеты дзен-буддизма утверждают, будто Шакья-Муни придавал особое значение данному методу в своих поздних учениях, когда излагал их основные постулаты главному последователю Кашьяпе. В соответствии с их традицией Кашьяпа, как первый патриарх дзен-буддистов, поделился тайной с Анандой, который в свою очередь передал ее следующим патриархам, и она перешла к двадцать восьмому патриарху по имени Бодхидхарма. Бодхидхарма прибыл в Северный Китай в первой половине VI века, и его считают первым патриархом китайских дзен-буддистов. В повествовании об этих патриархах и их теориях находим много неоднозначного. В философских аспектах раннего дзен-буддизма просматривается большое родство, с одной стороны, с индийским нигилизмом Нагарджуны и, с другой стороны, с философией Джняна, сформулированной Шанкарачарьей. Формулирование первого учения дзен-буддистов таким, каким оно дошло до наших дней, следует считать заслугой шестого китайского патриарха Эно [Хуэй-нэн] (637–713). Он основал школу южного дзен-буддизма, которая названа так по месту ее укоренения в южной части Китая. Его ближайшим последователем числится великий Басе [Ма-цзу] (умер в 788 г.), при котором дзен-буддизм стал оказывать влияние на жизнь народа Поднебесной. Ученик Басе по имени Хякудзё [Бай-чжан] (719–814) первым учредил буддистский монастырь, а также назначил ритуал и правила для его настоятеля. В спорах представителей школ дзенбуддизма после кончины Басе мы находим влияние традиции жителей бассейна Янцзыцзян, внедривших местные способы мышления, противоречащие классическому индийскому идеализму. Что бы ни возражали горделивые вероотступники, стороннему наблюдателю сложно не заметить сходства постулатов южного дзен-буддизма с положениями учения Лао-цзы и даосских любителей риторики. В «Дао дэ цзин» уже обнаруживаются ссылки на важность сосредоточения внимания на себе и на необходимость правильной тренировки дыхания, считающиеся существенными моментами практической медитации дзен-буддистов. Кое-какие из наиболее толковых комментариев к «Книге Лао-цзы» написали ученые дзен-буддисты.

Предметом поклонения у приверженцев дзен-буддизма, как и даосизма, числится субстанция относительная. Один учитель дзенбуддизма определяет его как искусство ощущения Полярной звезды на южном небосклоне. Истину можно познать только лишь через оценку противоположностей. Опять же буддисты, как и даосы, считаются последовательными апологетами индивидуализма. Сущим они считают то, что касается работы нашего собственного сознания. Шестой патриарх по имени Эно [Хуэй-нэн] однажды наблюдал двух монахов, занятых созерцанием колышущегося на ветру флага пагоды. Один из них молвил: «Движение создает ветер». Другой возразил: «Движение создает флаг». А Эно объяснил им, что на самом деле движение создавали не ветер и не флаг, а нечто в их собственном сознании. Хякудзё [Бай-чжан] прогуливался по лесу с учеником, когда при их приближении с земли поднялся заяц. «Почему этот заяц бросился от вас прочь?» – спросил Хякудзё. «Потому что он меня боится», – последовал ответ. «Нет, – поправил наставник, – он сделал это потому, что в тебе заложен смертоносный инстинкт». Этот диалог вспоминает о даосском мыслителе по имени Соси [Чжуан-цзы]. Однажды Соси с приятелем прогуливался по берегу реки. «Посмотри, как радостно эти рыбы резвятся в воде!» – воскликнул Соси. Приятель возразил ему следующим образом: «Ты же сам не рыба, откуда тебе известно, что они радуются жизни?» – «Ты же не я, – ответил Соси, – откуда ты знаешь, что мне не ведомо, будто эти рыбы радуются жизни?»

Дзен-буддисты часто отвергали предписания традиционного (ортодоксального) буддизма точно так же, как даосы сопротивлялись конфуцианству. Для дзен-буддистов с их абстрактным проникновением в суть вещей слова представлялись не чем иным, как обременением мыслительного процесса, а весь массив буддистских писаний выглядит примитивными комментариями к личным умозрительным построениям. Последователи дзен-буддизма стремились к прямому проникновению во внутреннюю суть вещей и видели в их внешних атрибутах только лишь препятствия для ясного познания истины. Именно из-за любви к абстракции дзен-буддисты предпочитали черно-белые зарисовки искусным цветным картинам классической буддистской школы. Кое-кто из дзен-буддистов даже вступил на путь иконоборчества, так как в них горело желание познать Будду в себе самих, а не через его изображения и символику. Тут мы находим в глубине веков Танаку Осё [Тан-ся], морозным днем поколовшего деревянное изваяние Будды на дрова. «Какое кощунство!» – воскликнул в ужасе свидетель святотатства. «Я хочу добыть Шали (драгоценности) из пепла», – смиренно парировал буддист. «Но ты совершенно определенно не получишь Шали из этого изваяния!» – последовал сердитый упрек, на который Танака ответил: «Если у меня ничего не выйдет, тогда я рублю совсем не Будду, и какое-либо кощунство в моих действиях отсутствует». И тут он повернулся к разгоревшемуся пламени погреться [20] .

Для европейского архитектора, воспитанного на традициях каменного и кирпичного строительства, наш японский подход к возведению домов из дерева и бамбука вряд ли покажется достойным места в архитектуре. Только совсем недавно один знающий свое дело студент архитектурного факультета западного высшего учебного заведения признал величие и оценил достоинства выдающегося совершенства наших знаменитых храмов [21] . При таком отношении к нашей классической архитектуре нам вряд ли стоит рассчитывать на достойную оценку европейцем утонченной красоты чайного павильона, ведь принципы его обустройства и украшения радикально отличаются от признанных на Западе подходов.

Чайный павильон (сукия) представляет собой не более чем простую беседку – как мы ее зовем, соломенный шалаш. Исходное значение иероглифов, из которых состоит слово «су-кия», – «обитель воображения». Позже мастера чайной церемонии стали заменять по собственному усмотрению китайские иероглифы согласно своему личному представлению чайного павильона, поэтому слово «сукия» может превращаться в «обитель пустоты» или в «обитель асимметрии». Он может служить «обителью воображения» в виде временной конструкции, сооруженной специально для воплощения поэтических порывов. Он может являться «обителью пустоты», поскольку лишен убранства, но там разрешается кое-что разместить ради эстетического удовольствия. Он – «обитель асимметрии», так как посвящен поклонению несовершенству, и в нем специально некоторые вещи оставляют в незавершенном виде ради того, чтобы их дорисовало воображение [22] . Идеалы тиизма с XVI века до такой степени повлияли на нашу архитектуру, что крайняя простота убранства японского интерьера с его строгостью и целомудренностью кажется иностранцам практически бессодержательной.

Первый отдельно стоящий чайный павильон считается плодом творения величайшего мастера чайной церемонии Сэнно Соеки, всемирно известного под именем Рикю, который в XVI веке при содействии Тайко-Хидэёси [23] разработал и довел до высшей степени совершенства ритуалы чайной церемонии. Пропорции чайного павильона до него определил знаменитый мастер чайной церемонии XV века Сёо. Древний чайный павильон представлял собой всего лишь угол обычной гостиной, отделенный ширмами специально для участников чаепития. Эта часть гостиной называлась «какои» (камера), и данное название до сих пор в ходу для чайных павильонов, встроенных в жилой дом, а не представляющих собой отдельно стоящее сооружение. Сукия состоит из собственно чайного павильона на пять человек и не больше (как в поговорке «больше, чем граций, но меньше, чем муз»); прихожей (мизуя), где моют и готовят чайные принадлежности перед тем, как их внести в павильон; галереи (матиаи) для гостей, ожидающих приглашения пройти в чайный павильон; и садовой тропинки (родзи), соединяющей матиаи с чайным павильоном. Внешне чайный павильон выглядит весьма непритязательно. Он меньше самого маленького японского домика, а строительные материалы, использованные для его возведения, должны служить намеком на изысканную бедность. Причем следует помнить о том, что все это представляется результатом глубоко продуманных художественных замыслов и что все детали проработаны даже с большей тщательностью, чем изыски, украшающие самые богатые дворцы и храмы. Достойный чайный павильон стоит дороже обычной усадьбы, так как подбор для него материалов, а также мастерство ремесленников требуют громадного внимания и точности исполнения замысла. На самом деле плотники, к услугам которых прибегали мастера чайной церемонии, составляли совершенно определенное и глубокоуважаемое сословие ремесленников, ведь их ремесло считалось практически таким же тонким, как искусство мастеров лакированной мебели.

Типичный чайный павильон не только отличается от любого серийного порождения западной архитектуры, но он к тому же совершенно не похож ни на один объект классической архитектуры самой Японии. Наши древние величественные сооружения, причем как светские, так и церковные, заслуживают почитания хотя бы из-за самого их размера. Немногие из тех, что сохранились и не сгинули в гибельном пламени веков, все еще волнуют нас своей величественностью и богатством убранства. Громадные деревянные колонны от 60 до 90 сантиметров в поперечнике и высотой от 9 до 12 метров служат опорой для громадных балок, несущих на себе тяжесть покрытых черепицей покатых крыш. Сам материал и методы его скрепления при всей своей пожарной опасности доказали стойкость в условиях землетрясений и прекрасную приспособленность к своеобразному климату нашей страны. Заслуживающими упоминания примерами долговечности нашего деревянного зодчества служат золотой храм Хорюз-ди и пагода Якусидзи. Эти здания сохранились практически в первозданном виде на протяжении почти двенадцати веков. Интерьеры старинных храмов и дворцов Японии отличаются пышным убранством. В храме Бёдо города Удзи, упоминавшегося еще в X веке, можно до сих пор любоваться тонкой работы пологами и золочеными балдахинами, украшенными зеркалами и перламутром, а также сохранившимися картинами, в свое время покрывавшими стены, и деревянными статуями. Дальше, в замке Никко и Нидзё города Киото, мы видим, как красоту строительства приносят в жертву богатству убранства, которое по цвету и тонким деталям не уступает пышности арабских или мавританских творений.

Простота и чистота стиля чайного павильона происходит от аскетизма монастыря дзен-буддистов. Монастырь дзен-буддистов отличается от храмов остальных буддистов тем, что служит просто жилищем для монахов. Такой храм предназначен не для отправления обряда поклонения или паломничества. Он служит помещением для занятий, где собираются ученики на семинары и для освоения тайны медитации. Этот зал выглядит пустым, но он снабжен нишей, расположенной по центру за алтарем, в которой находится статуя основателя дзен-буддизма по имени Бодхидхарма или изваяние Шакья-Муни со статуями первых патриархов дзен-буддизма Кашьяпы и Ананды [24] . На алтарь приносят цветы и ладан в знак признания того великого вклада в дзен-буддизм, который в свое время сделали эти мудрецы. Мы уже говорили о существовании ритуала монахов дзен-буддистов, положенного в основание чайной церемонии. Он заключался в употреблении чая по очереди из одной чаши перед образом Бодхидхармы. К сказанному можно добавить, что алтарь храма дзен-буддистов послужил прототипом токономы – почетного места в японском чайном павильоне, где размещаются цветы и назидательные рисунки для гостей.

Я выглянул наружу

И не нашел ни цветов,

Ни изменивших свой цвет листьев.

На берегу моря

Стоит одинокий домик

В унылом свете

Приближающейся осени.

Другие из них, как, например, Кобори Энсю, рассчитывали на несколько иной эффект. Энсю сказал, что замысел садовой тропинки можно отыскать в следующих виршах:

Рощица летних деревьев,

Скромный вид на море

И бледная вечерняя луна.

Угадать значение этих строк совсем несложно. Кобори стремился создать ощущение пробуждения души, все еще остающейся в смутных объятиях мечтаний прошлого, но уже погружающейся в сладкую неосознанность мягкого душевного света в ожидании свободы, находящейся в окружающем пространстве.

Подготовленный всем этим антуражем гость безмолвно приближался к святыни, и если он числился самураем, то должен был оставить свой меч на стеллаже под карнизом, так как чайный павильон считался храмом мира. Потом он должен был низко поклониться и проникнуть в помещение через дверцу не больше 92 сантиметров высотой. Эта процедура считалась обязательной для всех гостей (как высокопоставленных, так и простых без разбора) и предназначалась для пробуждения смирения. Очередность согласовывалась на основе взаимности во время ожидания в матиаи. Потом гости один за другим должны были без шума войти внутрь и занять свои места, предварительно проявив почтение картинам или аранжировке цветов в токономе. Хозяину полагалось входить в помещение только после того, как все гости усаживались, и воцарялась тишина. Полную тишину мог нарушать только бурлящий в железном чайнике кипяток. Чайник приятно пел, ведь листочки железа располагались на его дне так, чтобы производить особую мелодию, в звуках которой можно было услышать шум ливня, приглушенный тучами, и плеск морских волн, разбивающихся где-то вдали о скалы, и шорох дождя в бамбуковом лесу, и шелест сосен на холме вдалеке.

По этому поводу сохранился рассказ о Рикю, служащий прекрасной иллюстрацией понимания чистоты, достойной мастера чайной церемонии. Рикю наблюдал за своим сыном Сёаном, подметавшим и смачивавшим водой садовую дорожку. «Чисто, но не совсем», – сказал Рикю, когда Сёан вроде бы закончил выполнение порученного ему задания, и приказал ему все переделать. Потратив на утомительную работу еще целый час, сын обратился к Рикю: «Отец, здесь больше нечего делать. Ступени я помыл три раза, каменные фонари и деревья щедро спрыснул водой, мох и лишайник светятся свежей зеленью. Ни веточки, ни прутика, ни листика на земле не осталось». – «Юный глупец, – проворчал мастер чайной церемонии, – садовую дорожку надо чистить по-другому». Сказав это, Рикю вошел в сад, потряс дерево и рассыпал по саду золотые и темнокрасные листья, выглядевшие как обрывки осенней парчи! Ведь Рикю требовал не только чистоты, но и естественной красоты.

Название «обитель воображения» применяется к помещению, предназначенному для удовлетворения личной художественной потребности. Чайный павильон служит конкретному мастеру чайной церемонии, а не наоборот. Потомкам его никто передавать не собирается, и поэтому он выглядит явлением сиюминутным. Истина того, что каждый человек должен пользоваться собственным домом, коренится в старинном обычае японского народа, а синтоистским поверьем предопределяется так, что обитателей жилища следует выселять со смертью его главного жильца. Быть может, для такого установленного порядка даже существовала непознанная санитарная норма. Еще по одному древнему обычаю, каждой паре, заключающей брак, полагалось строить новый дом. Как раз в силу данного обычая в древние времена наблюдалось такое частое перенесение столицы империи из одного места в другое. Примером подобных древних ритуалов, которые сохранились до наших дней, можно привести строительство заново каждые двадцать лет синтоистского святилища богини Аматэрасу в храме города Исэ. Соблюдение древних традиций представлялось возможным только в условиях распространения деревянного зодчества, когда строения можно было без особого труда разобрать и относительно просто возвести снова. Более долговечный архитектурный стиль строительства с применением кирпича и камня оказался бы для переселения народа нерациональным, и его внедрение началось после завершения периода Нара, когда в моду вошло заимствование у китайцев неподвижных и массивных строений.

С укоренением в XV веке индивидуализма дзен-буддистов в японском обществе в качестве господствующей идеологии, однако, древние представления обогатились более глубоким значением, и это чувствуется в интерьере чайного павильона. Дзен-буддисты, вооруженные теорией мимолетности, с их воззрением верховенства духа над материей считали дом только лишь временным прибежищем тела. Само тело представлялось шалашом в пустынном пространстве, зыбким прибежищем, сооруженным из связанных между собой растущих вокруг трав. Когда ослабнут связывающие их веревки, они снова распадутся и обратятся в первозданное ничто. Тщетность бытия в экстерьере чайного павильона иллюстрируется тростниковой крышей, хрупкостью тонких колонн, легкостью бамбуковых подпорок, а также демонстративной небрежностью применения пользующихся широкой популярностью материалов. Незыблемое следовало только в самом духе, который, воплощенный в этом незатейливом пространстве, украшал его нежным светом своей утонченности.

То, что чайный павильон надо было сооружать отнюдь не ради удовлетворения чьего-то индивидуального вкуса, навязывалось принципом жизненной силы искусства. Ценность искусства при этом заключалась в правдивом отображении современности. Это не значит, что можно забыть об интересах грядущих поколений, просто надо стремиться к более полному наслаждению настоящим. Дело не в том, чтобы отказываться от творений прошлого, а в том, чтобы постараться приучить к ним свое сознание. Рабское подчинение традициям и чужим формулам сковывает выражение индивидуальности в архитектуре. Остается разве что только лить слезы по поводу бессмысленного копирования европейских зданий, расплодившихся на территории современной Японии. Нас поражает, почему архитектура самых прогрессивных западных государств настолько лишена оригинальности и настолько переполнена повторениями отживших свое стилей! Можно предположить, что мы переживаем период демократизации искусства и одновременно ждем пришествия великого мастера, способного провозгласить новую династию. Быть может, мы больше любили древность, а повторяли их достижения все меньше?! Ведь было сказано, что греки достигли величия потому, что отказались черпать вдохновение в античности.

Под термином «обитель пустоты», кроме передачи смысла теории даосов о всеобщей содержательности, подразумевается представление о непрекращающейся потребности в изменении мотивов декора. Чайный павильон не заставляется практически ничем, кроме того, что можно туда внести на время для поддержания скоротечного эстетического настроения. На этот случай в него вносят кое-какие подходящие произведения искусства, а все остальное подбирается и расставляется таким образом, чтобы усилить красоту основной темы. Человеку не дано наслаждаться несколькими музыкальными произведениями одновременно, и истинное восприятие прекрасного представляется возможным только лишь через сосредоточение на каком-то центральном мотиве. Следовательно, при желании можно увидеть, что система убранства нашего чайного павильона радикально отличается от той, что принята на Западе, где жилые интерьеры домов часто превращаются в музейные экспозиции. Японцу, привыкшему к простоте убранства и частой смене декоративных приемов, интерьер западного дома, постоянно набитого самыми разнообразными картинами, статуями и просто безделушками, представляется примитивным выставлением напоказ своего богатства. Требуется бескрайнее знание предмета, чтобы по достоинству оценить неизменность вида даже рядового шедевра, и на самом деле требуется беспредельный объем художественного чутья у тех, кому приходится изо дня в день существовать среди такого изобилия цвета и формы, которое мы часто видим в домах европейцев и американцев.

Для «обители асимметрии» предназначается еще один сегмент схемы убранства. Западные критики многократно обращали внимание на отсутствие в японских произведениях искусства симметрии. Это тоже результат воплощения идеалов даосизма в реальность через дзен-буддизм. В конфуцианстве с его укоренившейся идеей двойственности и в северном буддизме с поклонением триединства отсутствует какое-либо противопоставление симметрии. На самом деле при исследовании древних бронзовых китайских изделий или религиозного искусства династии Тан, а также периода Нара напрашивается вывод о необходимости признания постоянного стремления человека к симметрии. Убранство наших классических интерьеров отличалось предельной геометрией расположения предметов. Однако представление о безупречности у даосов и дзен-буддистов сложилось иначе. Динамичным характером их философии основной акцент переносится на сам процесс, посредством которого достигается совершенство, а не на совершенство само по себе. Истинную красоту может открыть только тот, кто в своем воображении дорисует незавершенное произведение. Зрелость жизни и искусства наступает через наличие перспективы для роста. В нашем чайном павильоне каждому гостю предоставляется право в собственном воображении дорисовать суммарный эффект в переложении на свое «я». Поскольку дзен-буддизм воспринимается основой образа мысли, носители искусства предельного Востока специально избегают симметрии как выражения не только завершенности, но и повтора. Единство замысла считалось смертельно опасным для предохранения свежести творческой фантазии. Таким образом, любимыми объектами для воспроизведения стали пейзажи, птицы и цветы, а не человеческая фигура. Причем последняя предстает в личности самого зрителя. Мы очень часто выступаем в качестве свидетелей всего, как оно есть, и вопреки нашему тщеславию даже эгоизм надоедает своей монотонностью.

В чайном павильоне ощущается постоянное присутствие страха повторения пройденного. Разнообразные предметы для украшения любого помещения надо подбирать таким образом, чтобы не повторялся ни один цвет или сюжет. Если у вас уже стоит живой цветок, никаких рисованных цветов добавлять уже нельзя. Если вы пользуетесь круглым чайником, тогда кувшин подберите граненый. Чашка, украшенная черной глазурью, не смотрится с коробкой для чая из черного лака. Решив поставить вазу на курильницу в токономе, постарайтесь ее немного сдвинуть в сторону, дабы не получилось так, что пространство разделилось на две равные половины. Чтобы предотвратить любой намек на единообразие помещения, опору токономы следует заказать из дерева другой породы, тогда она будет отличаться от других опор.

Здесь снова японский принцип внутреннего убранства отличается от принципа европейского, которым предусматривается симметричное расположение предметов на каминной полке и где бы то ни было еще. В западных домах нам часто встречаются предметы в их внешнем бессмысленном повторении. Мы находим это настоящей пыткой, когда приходится разговаривать с человеком на фоне его же портрета в полный рост, уставившегося на нас нарисованными глазами. У нас возникает путаница, кто из них настоящий: тот, что изображен на картине, или тот, что ведет с нами беседу. При этом появляется забавное ощущение того, что один из них может оказаться мошенником. Множество раз, когда мы садились за праздничный стол и рассматривали картины, в нашем пищеварении происходил сбой от изобилия изображений съестного на стенах гостиной. К чему эти изображения жертв погони и стрельбы, утонченных изгибов рыб и блеска фруктов? К чему демонстрация фамильных столовых приборов, напоминающих нам о тех, кто на них трапезничал и давно умер?

Простота чайного павильона и его достоинство без малейшей вульгарности делает его настоящим святилищем, куда не проникает томление внешнего мира. Здесь и только здесь можно сосредоточиться на безмятежном обожании красоты. В XVI веке в чайном павильоне можно было позволить себе роскошь отдохнуть от трудов и беспощадным воинам, и вельможам, занятым объединением и восстановлением Японии. В XVII веке после установления власти строгого формализма династии Токугавы в нем появлялась единственная возможность для свободного общения носителей художественного духа. Перед великим творением искусства все были равны – даймё (средневековый японский феодал), самурай и простолюдин. В наши дни индустриализации настоящая утонченность становится все труднее доступной по всему миру. Разве нам не нужен чайный павильон больше, чем когда бы то ни было?

Вы слышали когда-нибудь сказку даосов о том, как приручали волшебную арфу?

В давние-давние времена в ущелье Лунмынь [26] росло дерево Кири [павловния войлочная – Paulownia tomentosa ], считавшееся королем леса. Его крона тянулась к звездам, его корни уходили глубоко в землю, и их бронзовые кольца переплетались с кольцами хвоста серебряного дракона, спящего в глубине недр. В один прекрасный день могущественный колдун изготовил из этого дерева волшебную арфу, причем ее упрямый нрав мог укротить только самый ловкий музыкант. Долгое время этот инструмент как большая ценность хранился у императора Китая. Попытки всех тех, кто по очереди брал ее в руки, чтобы извлечь мелодию из ее струн, оказались тщетными. На старания музыкантов арфа отвечала фальшивыми нотами презрения, не годящимися для сопровождения песен, которые им хотелось исполнить. Арфа отказывалась кого бы то ни было признавать своим хозяином.

Наконец-то пришел сам король арфистов Пай-я. Заботливой рукой он приласкал волшебную арфу, словно необъезженного коня, и мягко тронул ее струны. Арфист запел о природе и временах года, о высоких горах и текущих реках, и в дереве музыкального инструмента пробудились все его воспоминания! Среди его ветвей снова заиграло прекрасное дыхание весны. Молодые ливни заплясали вниз по долине, смеясь над распускающимися цветами. А вот послышались мечтательные голоса лета с его мириадами насекомых, мягко барабанящим дождем и причитанием кукушки. Послышался рев тигра, и долина откликнулась ему эхом. Послышались звуки осени: над травой в инее в пустынной ночи замерцал острый, как меч, серп луны. Зима вступает в свои права, стаи лебедей рассекают воздух в снежинках, и грохочущие градины бьют по веткам с неистовым наслаждением.

Но вот Пай-я переменил тему и запел про любовь. Лес принялся раскачиваться, как пылкий влюбленный, погрузившись в свои думы. В вышине появилось белое и чистое, как гордая девушка, облако; плывя по небу, оно отбрасывало на землю тени, черные, как отчаяние и тоска. Тема снова переменилась: Пай-я запел о войне, о звоне мечей, о несущихся во весь опор боевых конях. И арфа пробудила серебряного дракона ущелья Лунмынь ото сна. Дракон, оседлав молнию, принялся бурей носиться по темному небу, взывая к грому, чьи раскаты разносились по холмам. Восторженный монарх Поднебесной попросил Пай-я раскрыть ему секрет победы над арфой. «Повелитель, – ответил музыкант, – ни у кого прежде не получалось извлечь приятный звук из этого инструмента, потому что все они хотели петь о себе. Я же дал арфе свободу, я позволил ей самой выбрать тему. И честно говоря, я так и не понял, то ли Пай-я был арфой, то ли арфа превратилась в Пай-я».

В данной сказке получила художественное отражение тайна оценки прекрасного искусства. Шедевр представляет собой гармоничное сочетание звуков, затрагивающих наши лучшие чувства. Настоящее искусство – это Пай-я, а мы – это арфа из ущелья Лунмынь. При волшебном прикосновении прекрасного просыпаются тайные струны нашего существа, в ответ на такое прикосновение в нас возникают возбуждение и дрожь. Рассудок откликается на зов разума. Мы слышим недосказанное и всматриваемся в невидимое. Настоящий мастер воспроизводит неизвестные нам ноты мелодии. Давно забытые события всплывают у нас в памяти в новом своем обличье. Подавленные страхом надежды, тоска, причины которой мы побоялись признать, возникают в новом свете. Наше сознание выступает в роли полотна, на которое художник наносит свои краски; их цвет определяется нашими эмоциями: свет радости проступает контрастно, боль досады – тенями. Шедевр получается из нас, а мы – из шедевра.

Отзывчивая общность умов, необходимая для оценки прекрасного искусства, требует взаимных уступок. Настоящий ценитель должен вырабатывать надлежащее отношение к теме, чтобы воспринимать предназначенный ему посыл, точно так же, как художник обязан знать, как свой посыл передать ценителю. Мастер чайной церемонии Кобори Энсю, сам числившийся даймё, оставил нам следующие слова, которые стоит запомнить: «Приближайтесь к великой живописи так, будто вы приближаетесь к великому принцу». Желающему понять шедевр человеку следует опуститься перед ним пониже и ждать, затаив дыхание, его малейшего откровения. Один видный сунский критик как-то выступил с очаровательным признанием. Он сказал: «В молодости я хвалил мастеров, чьи картины мне нравились. Но по мере созревания моих суждений я стал хвалить себя за любовь к тому, что эти мастера выбрали для того, чтобы заставить меня полюбить». Заслуживает большого сожаления то, что совсем немногие из нас проявляют старание к познанию настроения настоящих мастеров. При нашем своенравном невежестве мы отказываем им в этой незатейливой любезности и тем самым часто не замечаем богатое торжество красоты, предстающее перед самыми нашими глазами. Мастеру всегда есть что предложить ценителю, а мы ходим вечно голодными духовно только потому, что не умеем по достоинству ценить прекрасное.

Шедевр для настоящего ценителя становится реальностью жизни, к которой мы притягиваемся узами товарищеских отношений. Настоящие мастера не умирают, так как их любовь и страхи остаются жить в нас снова и снова. Нас привлекает скорее душа, чем рука творца, скорее сам человек, чем его техника, – чем гуманнее призыв, тем глубже наш отклик. Все дело в тайне понимания между мастером и нами, когда, слушая произведение поэзии или романс, мы переживаем и радуемся вместе с героем или героиней. Наш японский Шекспир по имени Тикамацу Мондзаэмон заложил в качестве главного принципа театральной композиции завоевание доверия аудитории к автору пьесы. Несколько его учеников сдали ему свои пьесы для одобрения, но только одна из них пришлась учителю по душе. Ее сюжет напоминал «Комедию ошибок» (Comedy of Errors), в которой братья-близнецы страдали от того, что их путали. «В ней, – объяснил Тикамацу, – заложен настоящий дух драмы, так как эта пьеса наводит зрителей на размышления. Публика имеет право знать больше, чем сами актеры. Она знает, где кроется ошибка, жалеет несчастных персонажей на сцене, которые невинно движутся навстречу своей судьбе».

Великие мастера как Востока, так и Запада постоянно помнили о ценности предположения как средства завоевания доверия зрителя к себе. Кому из нас дано созерцать шедевр и не погрузиться в мощный океан мыслей, предложенных нам для оценки? Как же они нам все знакомы и близки по духу и как же, наоборот, холодны современные банальности! В первых мы чувствуем теплоту человеческой души; во вторых – только лишь официальный поклон. С головой увлеченный своей техникой, современный автор редко поднимается над самим собой. Подобно сказочным музыкантам, терзавшим без толку арфу из дерева ущелья Лунмынь, он поет только для самого себя. Его труд становится сродни науке, но он отдаляется от гуманизма. У нас в Японии сохранилась старинная поговорка, смысл которой состоит в том, что женщина не может по-настоящему любить поверхностного мужчину потому, что в его душе отсутствует малейшая трещина, через которую ее можно было бы наполнить любовью. В искусстве поверхностность у артиста и зрителя точно так же губительна для сопереживания.

В искусстве выше всего ценится соединение родственных душ. В момент знакомства любитель искусства превосходит самого себя. Одновременно он существует и не существует. Он ощущает мимолетность бесконечности, но не может выразить словами своего восторга, так как у глаз отсутствует язык. Освобожденный от оков материи, его дух трепещет в ритме вещей. Именно так искусство уподобляется религии и одаривает человечество благородством. Именно благодаря этому шедевр приобретает свой сакральный смысл. В древности японцы хранили произведения великих художников с большим благоговением. Мастера чайной церемонии охраняли свои сокровища с религиозным умением, и подчас приходится открывать несколько вложенных один в другой ящиков, пока доберешься до самой святыни – свертка шелка, среди складок которого находится святая святых. Редко когда предмет выставлялся напоказ, да и то только для посвященных гостей.

Во времена, когда тиизм находился на подъеме, генералы Тайко предпочитали награду за победу в виде подношения редких произведений искусства крупным наделам земли. Многие сюжеты наших любимых драм основаны на рассказах об утрате и возвращении выдающегося шедевра. Так, по сюжету одной пьесы во дворце сёгуна Хосокавы, в котором хранится ценное изображение Дарумы [Бодхидрамы] работы Сэссона, по небрежности дежурного самурая внезапно возникает пожар. Решив любой ценой спасти драгоценный рисунок, он спешит в горящее здание, добирается до какемоно и тут обнаруживает, что все пути к отступлению отрезаны бушующим пламенем. С единственной мыслью о спасении картины он мечом полосует свое тело, оборачивает своим оторванным рукавом картину Сэссона и вкладывает его в разверстую рану. Пламя в конечном счете потушено. Среди дымящих развалин находят обгоревший труп, внутри которого сохранилось не тронутое огнем сокровище. Какими бы ужасными ни показались все эти легенды, они служат наглядным примером того, как высоко ценили японцы шедевр, а также преданности честных самураев.

Стоит помнить тем не менее, что искусство ценится до той меры, в какой оно общается с нами. Язык может представляться универсальным, если мы сами проявляем универсальность в своих симпатиях. Ограниченность нашей натуры, сила традиций и условностей, а также наши врожденные инстинкты сужают наши способности к художественному наслаждению. Наше собственное своеобразие служит в известном смысле препятствием для нашего понимания вещей; а наша художественная личность ищет своих собственных взаимосвязей с творениями авторов прошлого. Совершенно справедливо говорят, что по мере воспитания наши способности к достойной оценке высокого искусства расширяются, и у нас появляется возможность наслаждаться многими до того неведомыми проявлениями красоты. Тем не менее в конце-то концов мы видим только наше собственное отражение во Вселенной, так как наши частные предпочтения диктуют образ наших восприятий. Мастера чайной церемонии собрали всего лишь предметы, подпадающие строго в пределы их собственного восприятия.

В этой связи на память приходит рассказ о Кобори Энсю. Энсю получил признание со стороны своих последователей за свой достойный самого искреннего восхищения вкус, продемонстрированный при подборе собственной коллекции. Их оценка выражена такими словами: «Каждый предмет вызывает неподдельное восхищение. Видно, что у вас вкус тоньше, чем у Рикю, потому что его коллекцию мог бы оценить по достоинству только лишь один посетитель из тысячи». Услышав такое, Энсю печально ответил: «Вы тем самым просто указали на степень моей заурядности. Великий Рикю осмелился публично проявить свою симпатию лишь к тем предметам, которые понравились ему лично, а вот я бессознательно угождаю толпе с ее вкусами. Поистине таких эстетов, как Рикю, у нас один на тысячу мастеров чайной церемонии».

Очень жаль, что в наши дни все показное восхищение искусством идет совсем не от души. В условиях внедрения западной демократии люди шумят по поводу того, что толпой считается лучшим, без оглядки на свои чувства. Они хотят изделий дорогих, а не изысканных, модных, а не на самом деле красивых. Народным массам листание иллюстрированных периодических изданий, представляющих собой продукт их собственного индустриализма, доставляет больше легко перевариваемой пищи для художественного развлечения, чем произведения итальянских мастеров Раннего Возрождения или мастеров эпохи Асикага. Хотя они притворяются, будто восхищаются и ими тоже. Само имя художника для них важнее, чем качество его творчества. Один китайский критик уже жаловался много столетий назад так: «Народ критикует картину по слухам, не видя ее как таковую». Как раз отсутствие настоящего понимания следует назвать причиной появления псевдоклассического ужаса, который сегодня встречается нам, куда ни повернись.

Еще одна распространенная ошибка кроется в том, что мы смешиваем искусство с археологией. Преклонение перед древностью можно назвать одной из прекраснейших черт человеческой натуры, и похвально развивать его в себе еще дальше. Древние мастера совершенно справедливо заслуживают почитание за открытие пути к просвещению грядущих поколений. Наше уважение вызывает уже тот факт, что они блестяще выдержали испытание критикой на протяжении всех этих веков и дошли до нас во всей своей славе. Было бы на самом деле глупо оценивать их достижения просто по категории древности происхождения. И все же мы уступаем нашей исторической симпатии, пересиливающей нашу художественную разборчивость. Мы приносим цветы с чувством признательности художнику, когда он уже упокоился в своей могиле. В XIX веке, когда зарождалась теория эволюции, у нас к тому же развилась привычка упускать из виду частности, характерные для конкретного предмета. Коллекционер занят поиском предметов определенного исторического периода или школы, и он забывает, что один-единственный шедевр способен рассказать нам больше, чем любое множество рядовых изделий конкретного времени истории или художественной школы. Мы слишком увлеклись классификацией, и поэтому нам достается совсем мало радости. Проклятием многих музеев стало принесение эстетики в жертву так называемому научному методу составления экспозиции.

В дрожащей серости весенней зари, когда птицы в зарослях дерев щебетали свои загадочные мелодии, у вас не возникало ощущения, что они разговаривают между собой о цветах? Любование цветами у человечества совершенно определенно должно было возникнуть одновременно с поэзией любви. Где лучше, чем в цветке, прекрасном в его бесчувствии, восхитительном в силу своего молчания, мы можем представить раскрытие целомудренной души? Пращур, преподнесший первый венок своей девушке, тем самым вышел за пределы своих животных инстинктов. Он стал человеком, поднявшись таким способом над примитивными потребностями природы. Ему открылась сфера искусства как раз тогда, когда он постиг тонкий смысл бессмысленного.

Цветы преданно сопровождают нас в радости и горе. Мы рядом с ними едим, пьем, танцуем и заигрываем. В присутствии цветов мы вступаем в брачный союз и крестим детей. Без них мы даже отказываемся умирать. Мы возносим молитву при лилии, медитируем при лотосе, несемся в боевом строю с розой и хризантемой. Мы даже пытаемся говорить на языке цветов. Как мы вообще могли бы прожить без них? Представить себе мир без цветов просто страшно. Какое утешение они приносят к постели больного, какой свет безмятежности появляется в измученных душах! Их невозмутимость восстанавливает в нас утраченную веру в мироздание точно так же, как внимательный взгляд красивого ребенка восстанавливает наши рухнувшие надежды. Когда нас похоронят, именно они склонятся в трауре над нашими могилами.

Как это ни печально, но мы не можем отрицать тот факт, что при всех наших сложившихся теплых отношениях с цветами мы совсем невысоко поднялись над своими животными инстинктами. Под овечьей шкурой внутри нас все еще скалит свои клыки волк. Сказано же, что в десять лет человек остается зверем, в двадцать – теряет рассудок, в тридцать – чувствует себя неудачником, в сорок – превращается в мошенника и в пятьдесят – становится законченным уголовником. Он становится уголовником, быть может, потому, что всегда оставался зверем. Настоящим для нас всегда был и остается голод, ничего святого, кроме собственных желаний. Перед нами рушатся святыня за святыней, но навсегда сохраняется только один алтарь, на котором мы возжигаем благовония для своего единственного божества – себя самого. Велик наш бог и его пророк деньги. Мы уничтожаем природу ради принесения ее ему в жертву. Мы хвалимся, будто покорили материю, но при этом забываем, что сами превратились в рабов материальных благ. На какие только злодеяния мы не решились во имя культуры и изысканности!

Поведайте мне, смирные цветы – слезинки звезд, растущие в саду, кивающие соцветиями пчелам, жужжащим вам о росе и солнечных лучах, – знаете ли вы о страшной судьбе, уготованной вам? Мечтать не вредно, качаясь и резвясь, пока мечтается при нежном дуновении ветерка лета. Завтра пальцы беспощадной руки сойдутся на вашем горле. Вас выдернут, вырвут одного за другим и оттащат подальше от уютной клумбы. Злая судьба может похвалить вас. Злодей отметит, как вы прекрасны, не обращая внимания на свои обагренные вашей кровью руки. Признайтесь, считаете ли вы это великодушием? Ваша судьба может обернуться украшением в волосах той, кого вы считаете бессердечной, или в петлице пиджака того, кто не посмел бы взглянуть вам в глаза, будь вы человеком. Вам даже может выпасть жребий в виде узкого сосуда с оставшейся застойной водой, чтобы утолить сводящую с ума жажду, служащую предупреждением об угасании жизни.

Цветы если бы росли на земле микадо, то в какой-то момент могли познакомиться с пугающим персонажем, вооруженным ножницами и тонкой пилкой. Он бы представился мастером цветочных композиций. Он бы объявил о своих полномочиях врача, а вы подсознательно возненавидели бы его, ведь вам известно, что врач всегда старается продлить страдания своим жертвам. Он срежет вас, загнет и скрутит ваши стебли самым причудливым образом, который считает правильным для вас в своем замысле. Он сомнет ваши мышцы и сместит кости, как заправский костоправ. Он обожжет вас раскаленными докрасна углями, чтобы остановить кровотечение, и вставит внутрь проволоку, чтобы облегчить циркуляцию питательного раствора. Он будет давать вам подкормку в виде соли, уксуса, квасцов, а иногда и купороса. Когда возникнет впечатление, что вы собираетесь упасть, вам на основание будут лить кипяток. Он будет гордиться тем, что смог продлить в вас жизнь недели на две больше, чем это возможно без всех этих издевательств. Разве вы не предпочли бы погибнуть сразу же после пленения? Какие же преступления надо совершить во время предыдущего возвращения к жизни, чтобы заслужить такие наказания в этой?

Своенравное уничтожение цветов представителями западных общин выглядит еще ужаснее, чем издевательство над ними мастерами цветочной композиции. Количество цветов, срезаемых каждый день ради украшения бальных залов и банкетных столов в Европе и Америке, чтобы наутро их просто выбросить, должно быть неисчислимо громадным: связанной вместе гирляндой можно обмотать целый континент. Рядом с таким откровенным пренебрежением жизнью вина японского мастера цветочной композиции видится несущественной. Он, по крайней мере, бережет хозяйство природы, тщательно выбирает своих жертв заранее и после их гибели воздает почести их останкам. На Западе выставление цветов напоказ выглядит одним из проявлений пышности бытия богачей – мимолетного каприза. Куда отправятся все эти цветы, когда закончится такой разгул? Не существует безрадостнее картины, чем вид безжалостно выброшенных цветов на компостной куче.

Почему цветы вырастают такими красивыми и такими несчастными? Насекомые могут укусить, и даже самые кроткие животные способны дать отпор в безвыходной для них ситуации. Птицы, на которых охотятся ради украшения их перьями своих головных уборов, могут улететь от своего преследователя. Пушные звери, чьей шкурой вы хотели бы согреть свою плоть, могут спрятаться при приближении человека. Увы! Единственный цветок, располагающий крыльями, называется бабочка; остальные предстают перед своим губителем беспомощными созданиями. Если они издадут звук агонии перед смертью, их крик никогда не достигнет нашего грубого слуха. Мы всегда жестоки к тем, кто любит нас и служит нам молча, но может настать время, когда из-за нашего бездушия нас покинут самые преданные друзья. Разве вы не заметили, что диких цветов становится все меньше год от года? Быть может, их мудрецы приказали им уйти до тех пор, пока в человеке не проснется гуманизм. Быть может, они переселяются на небеса.

Много доброго можно сказать о том, кто выхаживает растения. В человеке с горшком гораздо больше гуманизма, чем в человеке с ножницами. Мы с большой радостью наблюдаем, как он переживает по поводу воды и солнечного света, за его борьбой с паразитами, его боязнью мороза, за его нетерпением, когда бутоны наливаются медленно, его восторгом, когда распускается листва. Искусство цветоводства на Востоке зародилось в глубокой древности, и любовь поэта к избранному им растению воспета в повестях и балладах. С появлением керамики во времена династий Тан и Сун мы слышим о прекрасных сосудах, предназначенных для цветов, причем не горшках, а целых украшенных драгоценностями дворцах. Для ухода за каждым цветком назначался свой слуга, обязанность которого заключалась в заботе о нем и мытье его листьев кисточкой, изготовленной из мягкого кроличьего пуха. Сохранилось письменное свидетельство того [27] , что пионы должна поливать симпатичная девушка в полном наряде, а зимнюю сливу – бледный, худой монах. В Японии сюжет одной из опер театра, но под названием «Хатиноки», поставленной в период Асикага, позаимствован из рассказа об обнищавшем рыцаре, который морозной ночью не смог добыть дров для поддержания огня, и срезал свои любимые растения, чтобы как-то согреть странствующего монаха. Этим монахом оказался не кто иной, а Ходзё Токиё-ри (герой японских сказок Гарун аль-Рашид), который щедро наградил рыцаря за его жертву. Даже сегодня зрители этой оперы не могут удержать слез.

Громадные усилия прилагались для предохранения нежных растений во время их цветения. Чтобы отпугивать птиц, император династии Тан по имени Сюань-цзун приказал на ветки деревьев в своем саду повесить золотые колокольчики. Это он в весеннее время со своими придворными музыкантами ходил услаждать цветы нежными мелодиями. До наших дней в одном из японских монастырей [28] сохранилась причудливая табличка, традиционно приписываемая герою наших типа кельтских легенд по имени Ёсицунэ [29] . На ней написано распоряжение по предохранению конкретного прекрасного сливового дерева, и она привлекает наше внимание мрачным юморком, характерным для эпохи войн. Вслед за описанием красоты цветения сакуры следует такое вот предупреждение: «Тот, кто срежет хотя бы единственную ветку с данного дерева, должен поплатиться за это своим пальцем». Вот бы такие законы применить сегодня к тем, кто злонамеренно уничтожает цветы и причиняет ущерб произведениям искусства!

Причем даже в случае с разведением горшечных цветов мы склонны подозревать в этом занятии человеческий эгоизм. Зачем изымать цветы из естественной среды их произрастания и ждать от них цветения в чужеродном окружении? Разве это не то же самое, что принуждать птиц петь и спариваться, сидя в клетках? Кто знает, но можно предположить, что орхидеи задыхаются в искусственной жаре ваших оранжерей и беспомощно скучают по проблеску своих родных южных небес?

Сорвав тебя, о цветок,

Я собственной рукой опорочу твою красоту.

Оставляя в лугах стоять нетронутым,

Я дарю тебя Будде прошлого, настоящего и будущего.

Однако не будем чересчур отдаваться сентиментальности. Не стоит стремиться к ненужной роскоши, лучше обратим внимание на настоящее великолепие. Ведь сказал же Лао-цзы: «Нет жалости ни на небе, ни на земле». Ему вторит Кобо Дайси: «Вечное течение – поток жизни – никогда не кончается. Все смертны – смерть не минует никого». Куда ни глянь, везде увидишь следы разрушения. Разрушение снизу и сверху, разрушение сзади и впереди. Вечными остаются только перемены, и почему смерть не так желанна, как жизнь? Они противоположности друг другу – ночь и день Брахмы. Через распад старого появляется возможность для возрождения на новом уровне эволюции. Под самыми разными именами мы поклоняемся смерти, которую чтим как неумолимую богиню милосердия. Гребры (огнепоклонники) видели в пламени тень поглощения всего и вся. Даже сегодня синтоисты-японцы падают ниц перед ледяной чистотой души боевого меча. Волшебное пламя поглощает наши слабости, священный меч избавляет от пут желания. Из нашего праха появляется птица феникс высших надежд, от обретенной свободы исходит понимание человечества на новом уровне.

Так почему бы нам не рвать цветы, если тем самым можно создать новые формы облагораживания мировой идеи? Ведь мы всего лишь предлагаем пожертвовать их чему-то прекрасному, новому. Мы должны искупить вину за содеянное тем, что сосредоточимся на чистоте и простоте. Именно этим оправдывались мастера чайной церемонии, когда пестовали культ цветов.

Всякий знакомый с деятельностью наших мастеров чайной церемонии и аранжировки цветов должен был заметить благоговейное почтение, с каким они относятся к цветам. Они ничего не делают случайно. Каждую ветку или побег они выбирают самым тщательным образом с оглядкой на художественную композицию, сложившуюся в их представлении. Ведь какой же это стыд, если вдруг отрежешь больше, чем на самом деле нужно. В этой связи можно отметить, что они постоянно к цветам подбирают листья, если это к месту, так как в их произведении они представляют всю красоту жизни растения. В этом отношении, как и во многих других примерах, их труд отличается от труда составителей букетов в западных странах. На Западе мы видим только лишь стебли и соцветия в чистом виде без тела, вставленные в вазу без всякого эстетического порядка.

Когда мастер чайной церемонии собирает цветы для своего собственного удовольствия, он ставит цветочную композицию в специальную нишу под названием токонома, считающуюся почетным местом в японской комнате. Рядом, чтобы не нарушить вида цветов, ничего ставить нельзя. Даже картину стараются не вешать, разве что ту, которая отвечает эстетическому единству получающейся композиции. Такое украшение в нише удостаивается глубокого почтения, все гости или ученики мастера чайной церемонии при входе в помещение отвешивают ему низкий поклон и только после этого обращаются к хозяину. В назидание дилетантам создают рисунки шедевров и делают их достоянием публики. По данному предмету изданы многочисленные тома литературы. Когда цветок вянет, мастер аккуратно опускает его в реку или заботливо предает земле. В честь цветов иногда даже ставят памятники.

Рождение искусства композиции цветов относят к тому же времени, что и появление тиизма – к XV веку. В наших легендах первая композиция цветов относится к тем первым буддистским святым, которые собрали разбросанные бурей цветы и в соответствии со своей бескрайней заботой обо всех живых существах поместили в сосуд с водой. Среди первых приверженцев этого искусства называют великого художника и ценителя прекрасного при дворе Асикаги Ёсимасы по имени Соами. Его учениками числятся мастер чайной церемонии Юко, а также основатель дома Икенобо Сенно, родственники которого прославляются в анналах о цветах точно так же, как члены семьи Кано в художественном искусстве. Одновременно с совершенствованием чайного ритуала при Рикю в конце XVI века к тому же достигло своего абсолютного роста искусство икебаны. Рикю с его прославленными учениками в лице Оды Ураку, Фуруты Орибе, Коэцу, Кобори Энсю, Катагири Секисю соревновались друг с другом в создании новых цветочных комбинаций [31] . Не следует, однако, забывать о том, что в поклонении мастеров чайной церемонии цветам сформировалась только лишь одна часть художественного ритуала, и она сама не стала самостоятельной формой поклонения прекрасному. Аранжировка цветов, как и остальные произведения искусства в чайном павильоне, служила целостности его оформления. Поэтому Секисю постановил так, что, когда в саду лежал снег, запрещалось ставить белые цветы сливы. Безжалостно запрещалось вносить в чайный павильон «кричащие» цветы. Цветочная композиция, составленная мастером чайной церемонии, утрачивала свое значение, если ее удаляли с места, изначально для нее предназначенного, так как ее линии и пропорции специально создавались с учетом окружающего пространства.

Преклонение перед цветами как таковыми начинается приблизительно в середине XVII века с подъемом авторитета мастеров цветочной композиции. Теперь цветами украшают не только чайные павильоны, а икебана не подчиняется каким-либо законам, кроме тех, что диктуются особенностями ваз. Появляется возможность применения новых концепций и методов цветочной композиции, и на их основе формируются многочисленные принципы и школы. Один из писателей последнего столетия хвалился тем, что может назвать больше сотни разных школ аранжировки цветов. В общих чертах эти школы можно разделить на две ветви: школы формализма и натурализма. Школы формализма во главе с родственниками Икенобо ориентировались на классический идеализм, проповедниками которого выступали каноники Кано. В нашем распоряжении находятся трактаты по составлению композиции, написанные древними мастерами данной школы, в которых практически воспроизводятся цветочные натюрморты Сансецу и Цуненобу [32] . Представители школы натурализма, с другой стороны, отвечали названию своего течения, принимая за образец природу, и вносили только те изменения в форму, которые помогали отображению художественного единства. Таким образом, мы признаем в их работе те же самые посылы, с помощью которых формировались школы изобразительного искусства укие-э и сёдзе.

Представляется весьма интересным, но на это потребуется время, полнее, чем сейчас возможно, познакомиться с законами композиции и деталей, сформулированными различными мастерами аранжировки цветов данного исторического периода правления Токугавы и содержащими основополагающие теории украшения. Получится так, что они отсылают к Руководящему принципу (Небеса), Подчиненному принципу (Земля) и Примиряющему принципу (Человек). Причем любая цветочная композиция, составленная вразрез с этими принципами, считалась бесплодной и мертвой. Они к тому же много размышляли о важности обращения с цветком в трех разных аспектах: формальном, псевдоформальном и неформальном. О первом можно сказать, что цветы представляются в парадном виде бальной залы, второй аспект состоит в том, чтобы цветок подавался легко и элегантно в послеобеденном убранстве, и третий – в непринужденной очаровательной атмосфере будуара.

Свои личные симпатии мы отдаем аранжировке цветов, выполненной мастерами чайной церемонии, а не мастерами цветочной композиции. Первые исповедуют искусство в его натуральном понимании, и оно привлекает нас своей естественной связью с жизнью. Нам бы хотелось назвать такую школу естественной в противоположность школам псевдонатурализма и формализма. Мастер чайной церемонии считает свою задачу выполненной после подбора цветов, после чего они сами должны поведать ценителю свой собственный вариант замысла композиции. Посетив чайный павильон поздней зимой, можно увидеть тонкую ветку птичьей вишни в единой композиции с бутонами камелии; почувствуйте намек на отзвук поступи уходящей зимы и появление предвестника весны. Опять же, зайдя на полуденный чай в летний знойный день, в затемненной прохладе токономы можно увидеть единственную лилию в висячей вазе; роняющая капли, она как бы улыбается по поводу глупости жизни.

Некое соло цветов представляет определенный интерес, но в сочетании с рисунком и скульптурой их комбинация становится завораживающей. Секисю однажды поместил несколько водных растений в плоский сосуд в манере растительности озер и болот, а сверху на стену повесил рисунок Соами с летящими дикими утками. Еще один мастер чайной церемонии по имени Сёха [33] изобрел сочетание поэмы «Красота уединения у моря» с бронзовой курильницей благовоний в форме шляпы рыбака и с несколькими дикими цветами побережья. Один из гостей в своем дневнике написал, что он почувствовал в этой композиции дыхание уходящей осени.

Цветам посвящено бесконечное число рассказов. Мы должны упомянуть хотя бы об одном еще. В XVI веке у нас весьма редким растением считалась ипомея (утренняя слава). Рикю засадил ею весь свой сад и выращивал ее со всем усердием. Слухи о красоте его вьюнкового бражника достигли ушей Тайко, и он изъявил желание на него посмотреть. После этого Рикю пригласил его на утренний чай в свой дом. В назначенный день Тайко прошелся по саду, но нигде не увидел даже следа вьюнка. Земля выглядела ровной, выполотой и покрытой мелкой галькой с песком. Пылая праведным гневом, деспот вошел в чайный павильон, где его ждал такой вид, от которого доброе расположение духа полностью восстановилось. На полке токономы в редкой бронзе сунского мастера лежал один-единственный цветок утренней славы – царицы всего сада!

В религии будущее не зависит от нас. Настоящее в искусстве вечно. Мастера чайной церемонии придерживались такого мнения, что настоящую оценку искусства может дать лишь тот, кто с его помощью оказывает влияние на жизнь. Тем самым они пытались строить свою повседневную жизнь по высочайшим стандартам утонченности, достижимой в чайном павильоне. При любых обстоятельствах следовало сохранять душевное равновесие, а беседу следовало вести так, чтобы никоим образом не нарушать гармонии окружающей обстановки. Крой и цвет одежды, осанка и манера ходьбы – все это должно производить впечатление о человеке как артистической личности. Ни малейшего послабления в этом деле не допускалось, так как прикасаться к прекрасному имеют право одни только красивые люди. Таким образом, мастера чайной церемонии стремились выступать в качестве не просто художника, а материального воплощения искусства как такового. Можно сказать, что речь идет об эстетстве дзен-буддистов. Если мы избрали признание данного учения, тогда надо искать совершенство во всем. Рикю любил приводить древнюю поэму, в которой говорится так: «Тем, кто соскучился по цветам, я охотно покажу весну, вступившую в свои права, которая терпеливо пробивается цветами на заснеженных склонах холмов».

Вклад мастеров чайной церемонии в искусство следует признать весьма многогранным. Они полностью преобразили классическую архитектуру с внутренним убранством и внедрили новый стиль, который мы описали в главе, посвященной чайному павильону. Этому стилю подчинялись в известной мере строители всех дворцов и монастырей, возведенных после XVI столетия. Отличавшийся многосторонностью таланта Кобори Энсю оставил после себя наглядные примеры своего гения в виде императорской виллы Кацура, замков в Нагое и Нидзё, а также монастыря Кохоан. Все знаменитые сады Японии заложили мастера чайной церемонии. Наша керамика никогда бы не достигла своего высокого совершенства, если бы мастера чайной церемонии не вложили в нее свое вдохновение, ведь изготовление принадлежностей для чайной церемонии требовало от наших ремесленников по производству керамики вкладывать в нее всю свою изобретательность без остатка. Семь печей Энсю прекрасно освоили все ученики японского ремесла керамики. Многие из наших текстильных материалов носят имена мастеров чайной церемонии, приложивших руку к изобретению их расцветки или фактуры. Практически невозможно отыскать ни одного направления искусства, в котором мастера чайной церемонии не оставили бы следа своего таланта. Кажется абсолютно лишним упоминание громадных заслуг этих людей в рисовании и резьбе по лаку. Происхождение одной из величайших школ рисования числится заслугой мастера чайной церемонии по имени Хонами Коэцу, прославившегося к тому же как резчик по лаку и мастер керамики. Рядом с его произведениями прекрасные труды его же внука Кохо и внучатых племянников Корина и Кендзана [34] просто теряются в тени. Задача школы Корина по своему предназначению состоит в материальном воплощении тиизма. В размашистых линиях произведений искусства представителей этой школы просматривается жизненная сила самой природы.

Все величие влияния мастеров чайной церемонии на поприще искусства совсем ничто по сравнению с тем, что они привнесли в образ жизни своего народа. Мы ощущаем присутствие мастеров чайной церемонии не только в проявлениях изысканного общества, но и к тому же в расположении всех наших домашних деталей. Многие наши тонкие блюда, а также наша манера их подачи на стол изобретены именно ими. Они учат нас носить одежду только сдержанных тонов. Они научили нас в надлежащем настроении подходить к цветам. Они привили нам естественную любовь к простоте и показали нам красоту смирения. Фактически вместе с их постулатами в жизнь народа вошел чай.

Тех из нас, кто владеет тайной достойной организации нашего собственного существования в этом неспокойном море глупых бед, которое мы называем жизнью, никак не оставляют напасти при всех безуспешных попытках казаться счастливыми и довольными. Мы проявляем нерешительность, пытаясь сохранить душевное равновесие, и видим предвестника бури в каждой туче, появляющейся на горизонте. При всем при этом существует своя радость и красота в накатывающихся волнах, так как они откатываются в бесконечность. Почему бы не проникнуться их духом или наподобие Ле-цзы не оседлать сам ураган?

Т олько тот, кто живет красиво, может красиво умереть. Последние мгновения великих мастеров чайной церемонии наполнены такой же тонкой изысканностью, как и вся их жизнь. Постоянно стремясь к гармонии с великим биением Вселенной, они в любой момент были готовы переселиться в мир неизведанного. «Последний чай Рикю» навсегда останется кульминационным моментом его трагического величия.

Дружба между Рикю и Тайко Хидэёси выдержала испытание временем, и великий воин очень высоко ценил своего давнего друга, мастера чайной церемонии. Однако дружба деспота всегда сомнительная честь, причем скорее опасная, чем выгодная. То было время, когда измена считалась нормой, и люди не могли доверять даже ближайшим родственникам. Раболепным холопом Рикю никак не назовешь, и он часто позволял себе не соглашаться со своим покровителем, отличавшимся крутым нравом. Воспользовавшись моментом, когда в отношениях между Хидэёси и Рикю произошло некоторое охлаждение, враги мастера чайной церемонии обвинили его в заговоре с целью отравления деспота. Хидэёси передали слухи, будто смертельное снадобье подадут ему в чашке зеленого напитка, приготовленного Рикю. Одно только подозрение Хидэёси было достаточным основанием для незамедлительной казни человека, и ждать помилования от рассерженного правителя было делом безнадежным. Приговоренному к смерти подданному делалось единственное послабление: ему разрешалось самому наложить на себя руки.

В день, установленный для его самоубийства, Рикю пригласил любимых последователей на свою последнюю чайную церемонию. В назначенное время объятые скорбью гости собрались в крытой галерее. Когда они взглянули на садовую дорожку, им показалось, что деревья задрожали, а в их листве как будто послышался шепот потерявших пристанище призраков. Серые каменные светильники напоминали торжественных стражников перед вратами ада. Из чайного павильона шла волна редкого благоухания: она означала приглашение гостям войти внутрь. Друг за другом они входили и занимали свои места. В токо-номе висело какемоно в виде прекрасного образца каллиграфии, созданного древним монахом и посвященного мимолетности всех земных вещей. На меднике стоял один-единственный чайник, и кипяток в его чреве издавал звуки цикады, жалеющей об уходящем лете. В скором времени в павильон входит хозяин. Всем по очереди подают чай, и каждый молча выпивает свою порцию из чашки, хозяин делает это последним. По сложившемуся этикету старший гость теперь просит разрешения осмотреть чайную посуду. Рикю ставит перед гостями различные предметы вместе с какемоно. После того как все присутствующие выразили свое восхищение их красотой, Рикю дарит им по предмету чайного сервиза на память. Себе он оставляет одну чашку. «Больше никогда эту чашку, оскверненную губами несчастья, человек не возьмет в руки», – говорит он и разбивает емкость вдребезги.

Приветствую тебя,

О меч Вечности!

От Будды до Дарумы

Ты остаешься верным своему пути.

С улыбкой на лице Рикю отошел в мир непознанного.

Сноски

1

Вероятно, Окакура так и не удосужился прочитать свою «Чайную церемонию в Японии» ни в виде корректурного оттиска, ни в сброшюрованном томе, ведь его первое издание содержит просто неприличное множество опечаток и ошибок. Часть этих ошибок можно оправдать невнимательностью наборщика, а остальные отнести к провалам в памяти или спешке в написании рукописи автором. Все эти ошибки сохранились в последующих выпусках, хотя редакторы не раз предпринимали попытку исправления написания японских слов и придания им современного вида.

Там, где ошибка появилась просто по недосмотру сотрудников типографии (как в написании имени Восимана вместо японского сёгуна Ёсимасы), мы исправили без сопроводительного замечания. Когда дело касалось более существенной проблемы, мы делали примечания, не меняя текста Окакуры, чтобы не нарушить его особый стиль и прелесть.

Еще одно затруднение в переводе возникло из-за укоренившейся привычки Окакуры использовать японские варианты китайских слов и имен собственных. Например, он несколько раз использует японское имя Соси, когда повествует о китайском философе, известном китайцам и на Западе под именем Чжуан-цзы. К сожалению, получается так, что большинство читателей, как-то знакомых с восточной философией, должны узнать китайские термины, зато очень немногие, знакомые с их японским прочтением, поймут, что они лучшем случае заужены в своем значении. Поэтому во многом смысл повествования Окакуры для них останется непознанным. По этой причине мы вставили принятые китайские имена в скобках после слов Окакуры (в оригинале в написании по системе Уэйда-Джайлза. – Пер.).

Лао-цзы – китайский философ, живший в VI веке до Р. Х. и, по традиции, считающийся современником Конфуция возрастом постарше. Ему традиционно приписывается труд под названием «Дао дэ цзин», стоящий на втором месте после Библии по числу переводов на английский язык. Хотя такое отнесение кое-кем из современных ученых подвергается сомнению. Его система представлений считается мистической, индивидуалистической, эмфатической с Вселенной и созерцательной, чем кардинально отличается от общественных представлений последователей Конфуция.

2

Шакья-Муни – в истории известен под именем Будда, при рождении получил имя Сиддхартха Гаутама. Его имя переводится как «святой племени шакьев», так как Гаутама принадлежал к племени шакьев.

3

Сестра Ниведита – Маргарита Нобль (1867–1911). Англичанка, обращенная в индуизм через орден Рамакришна и получившая имя сестры Ниведиты. Она заведовала школой для индийских девочек разных возрастов, а в основу «Сплетения индийской жизни», в которой представляются во всех цветах и красках духовные ценности индуизма, положен опыт ее многогранной деятельности.

4

В данном абзаце можно обратить внимание на несколько ошибок. Арабского путешественника звали Абусаид ибн Хасан, и его упоминает Евсевий Рено до в «Отчетах о посещении Индии и Китая двумя магометанскими путешественниками, которые отправились в эти страны в IX веке» (Лондон, 1933). Не понимаю, зачем Окакура привел этот европейский документ.

Сообщение о Марко Поло приводится некорректно. В рождественском издании Марко Поло отсутствует упоминание о чае, хотя сомнительную фразу по поводу одежд из высокогорного Ассама можно притянуть в качестве доказательства существования этого напитка и растения.

Джованни Рамузио (1485–1557) числится не путешественником, а организатором вояжей; первое упоминание чая появляется в его справочнике Navigatione et Viaggi (1559), том II. Льюис Альмейда служил миссионером, и он сообщил о чае в письме в 1565 году; это письмо было опубликовано в коллекции материалов, изданной Джованни Маффеи (в исходном тексте Окакуры названном «Маффено») в 1588 году. Ташейра (названный «Тарейрой» в исходном тексте Окакуры) числится португальцем, побывавшим в Малакке до 1600 года.

Точная цитата «Прекрасный и одобренный всеми врачами китайский напиток под названием китайский теа, другими народами называемый тай или ти, продается в магазинах «Голова султанши», «Кофейный дом» на Свитин-рентс, на Королевской бирже в Лондоне». Эта первая реклама чая появилась в номере Mercurius Politicus от 30 сентября 1658 года. Она приводится в виде факсимиле в труде Уильяма Г. Юкерса «Все о чае» (All About Tea) (Trade Journal Company ; Нью-Йорк, 1935 г.), том 1, стр. 42. (Ссылки в прочих изданиях на Mercurius Politicus от 1656 года до распространения чая в России следует считать ошибкой.)

5

«Журнал восьмидневного путешествия из Портсмута в Кингстон-на-Темзе с приложением «Эссе о чае», считающемся вредным для здоровья, служащим тормозом развития промышленности и разоряющем государство» (Лондон, 1756). Перепечатка «Эссе о чае» осуществлялась отдельно.

6

Данная цитата позаимствована из обзора книги Ханвея, составленного Самуэлем Джонсоном. Она приводится с мелкими отличиями в текстах разных авторов. В варианте из собрания трудов Джонсона говорится, что Ханвей не мог рассчитывать на беспристрастность «закоренелого и бессовестного любителя чайного напитка, который на протяжении многих лет разбавлял свою трапезу только лишь настоем этого удивительного растения; чей чайник редко остывает; кто с чаем коротает свой вечер, чаем утешается в полночь и чашкой чая встречает утро». Как известно, Джонсон в день запросто выпивал чашек 30–40 чая.

7

Поэтический миф Окакуры существенно отличается от варианта, обычно встречающегося в китайских источниках. Нюйва-си, или Ню Гуа, числится одним из древнейших правителей Китая, сестрой, наперсницей и преемником первого из трех императоров по имени Фуси. Она правила сверхъестественной властью дерева или по принципу созидания; один из ее вассалов по имени Кун Кун поднял мятеж и попытался свергнуть ее власть силой воды или разрушения растворением. Кун Кун потерпел поражение от генерала Чу Юна, назначенного позже богом огня. Мятежник ударился головой о Несовершенную гору, она зашаталась, и из-за этого раскололись опоры, поддерживавшие небеса. Увидев все это, Нюйва расплавила пять разноцветных камней в своем котле и отремонтировала небеса; в качестве опор под четыре угла небесного свода она поставила лапы громадной черепахи. С более подробной версией этого этиологического мифа на английском языке можно познакомиться в «Мифологии всех рас» (The Mythology of All Races) Джона К. Фергюсона (Бостон, 1937) и в «Мифах и легендах Китая» И.Т.К. Вернера (Лондон, 1922).

8

Великое воплощение Бога.  – Согласно постулатам буддизма, откровение считается непрерывным процессом, а рождение нового Будды на земле следует ждать в совсем скором будущем. Его назовут Майтрейя (на японском языке – Миро-ку), он послужит воплощением добродетели и продолжит деятельность по спасению человечества, начатую предыдущими Буддами.

9

Сэссон – японский художник (1485–1570). Прославился своими туманными, сдержанными пейзажами; принадлежит к школе Сэссю.

10

Литилай [Ли Цзилай]. Можно предположить ошибку в написании данного имени Окакурой. Издатель японского выпуска «Чайной церемонии в Японии» (Токио, 1938) Хироси Мураока высказал предположение о том, что имеется в виду поэт Ли Чжи-цин. В японском произношении последний иероглиф звучит как «кэй», а в написании по-английски это слово можно перепутать с «лай». Однако Мураока добавляет, что такой цитаты у Ли Чжи-цина найти не удается.

11

Китайские династии:

Шан XVIII–XII в. до Р. Х.

Чжоу XII в. – 249 г. до Р. Х.

Цинь 246–207 гг. до Р. Х.

Хань 206 г. до Р. Х. – 220 г. после Р. Х.

Троецарствие

Суй 589–618 гг.

Тан 618–906 гг.

Период «пяти династий и десяти царств»

Сун 960—1279 гг.

Правление монголов (Юань) 1280–1368 гг.

Мин 1368–1644 гг.

Маньчжуры (Цин) 1644–1911 гг.

12

Приготовление чая. Из книги Чан И «Куан я» (Ku-ang Ya) V века н. э.: «Для приготовления чая как напитка надо обжарить плитку до красноватого цвета, расколоть ее на мелкие кусочки, высыпать их в заварной чайник, залить кипятком, добавить лук, имбирь и апельсин». Взято из книги Юкерса «Все о чае» (All about Tea) .

13

Лу У или Лу Юй (умер в 804 г.) – автор первой известной книги о чае. С подробной биографией Лу У и расширенным описанием его труда «Ча цзин» с разделом перевода можно познакомиться в книге Юкерса «Все о чае».

14

Архипелаг Хорайсан – в китайском произношении – Пэнлайшань. Сказочные острова в Восточно-Китайском море, на которых якобы жили те, кому даровано бессмертие. Эти острова занимают важное место в китайском и японском литературном фольклоре, особенно в традиции алхимиков-даосов, искавших там эликсир жизни. Китайцы сложили легенду о том, что там росли грибы, дающие бессмертие, а японцы верили в то, что на центральном острове растет древо жизни. Существует множество легенд о том, что в китайские Средние века множество отдельных авантюристов и целые экспедиции отправлялись на судах на Восток в поисках этих островов.

15

Бодхидхарма – японцы его часто называли Дарумой. Считается, что полулегендарная личность по имени Бодхидхарма принес махаяна-буддизм из Индии в Китай, причем он прибыл в Кантон по морю где-то в 520 году. Его считают первым патриархом дзен-буддизма и приписывают ему недюжинные способности в области медитации йогов. По легенде, у него атрофировались и отпали ноги, так как он совсем не ходил. Поэтому его обычно изображают без ног, а нечестивые люди называют снежным человеком. Судя по другой легенде, когда он почувствовал, что от переутомления у него слипаются веки и мешают ему медитировать, он отрезал эти веки, и они превратились в чайные листья.

16

Сайтё шире известен под более поздним именем Дэнге-дайси. Его в Китай отправил император Японии для сбора культурной информации. Считается, что он внедрил в Японии учение школы буддизма под названием Тэндай.

17

Гуань Инь [Ин Си]. Эту личность не стоит путать с китайским буддистским божеством Гуань-инем, то есть милосердной своеобразной мадонной, изображение которой часто появляется на китайских и японских художественных полотнах. (Образцом японской формы бодхисатвы считается Гуаннон или Каннон.) В соответствии с традиционной биографией Лао-цзы, в преклонные годы он видел, что царство Чжоу, где он жил, обречено на крушение, и признавал, что с его учением никто не считается. Оседлав болотного буйвола, он отправился на запад прочь из Китая и исчез. На пути через перевал Хань в современной провинции Хунань у ворот его остановил стражник по имени Инь Си, известный также как Гуань Инь, который упросил Лао-цзы сделать остановку. Инь Си, сам числившийся знаменитым мудрецом, несколько лет прождал в соломенном шалаше в надежде встретить путешествующего через перевал Бессмертного. Инь Си убедил Лао-цзы составить письменный вариант его учения, и получился трактат под названием «Дао дэ цзин», или великий учебник даосизма.

18

Спор представителей культуры Южного и Северного Китая. Однако заявление Окакуры следовало бы отнести к более позднему времени, так как неправильно относить Лао-цзы и первых даосов к южанам или считать, будто их идеи возникли на юге. Китайская культура времен Конфуция все еще сосредоточивалась на севере, там в это переломное для Китая время существовало громадное разнообразие религиозных и философских воззрений, а Лао-цзы жил практически по соседству с Конфуцием.

19

Ле-цзы – даосский философ, традиционно относимый к IV веку до Р. Х. «К тому же жил Ле-цзы, который позволил ветру унести себя с полнейшим равнодушием. Он отсутствовал на протяжении пятнадцати дней. У него полностью отсутствовало мирское стремление к приобретению состояния». Перевод из DschuangDsi, Das Wahre Buck vom Sudl’tchen Blutenland, выполненный Ричардом Вильгельмом (Йена, 1923).

20

Буддисты с давних времен исповедуют преклонение перед реликвиями, ведь после смерти Гаутамы все, что оставалось на месте его кремации (в том числе угольный шлак), хранится как святыня. Согласно канонам некоторых школ буддизма, достижение состояния Будды (достижение бодхисатвы) отмечается физиологическими признаками, в том числе предметами, остающимися после смерти. Ожерелье из окаменевших желез на шее, например, известно как ожерелье Будды, и индивидуальные шарики можно использовать для магических целей. В примечании Окакуры к шах-ли («Шали») сказано: «Драгоценные камни, появившиеся в телах Будд после кремации». Я так считаю, что правильнее сказать «найденные», а не «появившиеся».

21

Имеется в виду труд Ральфа Н. Крама «Черты японской архитектуры и родственных ей видов искусства» (Impressions of Japanese Architecture and the Allied Arts. Нью-Йорк: The Baker & Taylor Co., 1905).

22

Из-за широкого заимствования слов китайского происхождения японцы пользовались полной свободой пополнения языка, порождавшей двусмысленность и неоднозначность терминов. Точным термином для обозначения чайного павильона следует считать слово «сукия», практическим эквивалентом которого в английском языке является «помещение для отдыха и развлечений». Однако можно привести несколько японских слов, созвучных «суки», но различающихся по значению; каждому из них служит свой собственный китайский иероглиф, так как с помощью иероглифа передается значение, а не звучание:

 сукия помещение (дом) для отдыха и развлечений

 сукия место пустоты от слова «суку» – пустой

 сукия место для изящества и убранства

 сукия прибежище разных судеб

Последнее сочетание, которое Окакура переводит как «асимметрия», в современном идиоматическом смысле означает «взлеты и падения, неровная карьера, колоритная жизнь» с некоторым оттенком неодобрения.

Эти фигуры речи приведены не до конца точно, понятное дело, но в японском языке (и даже больше в китайском) в них заключена определенная неоднозначность. Поэтому партнер по разговору подчас пальцем на ладони изображает скорописью иероглиф, передающий подразумевающийся смысл.

23

Хидэёси (1535–1598) – фактический правитель Японии с 1582 по 1598 год. Его часто называют Наполеоном Японии. На протяжении указанного выше периода японской истории император считался ритуальным номинальным руководителем, выполнявшим только протокольные обязанности, и не обладал реальной властью; сёгун, числившийся при императоре, тоже становился номинальным руководителем со своим наследуемым штатом в семье Минамото; реальная же власть сосредотачивалась в руках феодалов-ратников и военных диктаторов. Хидэёси родился в крестьянской семье, поступил на службу к самураю Нобунаге, а после смерти Но-бунаги занял его место диктатора Японии и позже получил титул Тайко. Во время правления Хидэёси произошло объединение Японии, расколотой на наполовину самостоятельные феодальные владения; образовалось авторитетное центральное правительство, с интригами европейцев было покончено, и японцы предприняли не до конца удачное вторжение на территорию Китая и Кореи. Хидэёси проявил себя как достойнейший военачальник и правитель, но его к тому же отличали вспыльчивость, подозрительность и беспощадность.

24

Кашьяпа и Ананда – последователи исторического Будды Гаутамы. После смерти Гаутамы руководителем его группы стал Кашьяпа, а потом к нему примкнул любимый ученик Будды – Ананда. Историки дзен-буддизма утверждают, будто Кашьяпа и Ананда знали секрет традиции дзен, который передали всему миру, не называя его. Представители прочих школ буддизма отказываются разделить такую точку зрения.

25

Манджушри – бодхисатва, олицетворение мудрости и знаний, почитаемый в Китае и Японии.

26

Каньон дракона Хонани.

27

«Пин-цзу» Юань Чунь-ляна.

28

Сумадера, находится неподалеку от Кобе.

29

Сравнение Окакурой Ёсицунэ с королем Артуром корректным назвать сложно, разве что два этих сказочных персонажа стали героями бесчисленных народных сказаний, поэм, драм и повестей. Ёсицунэ (1159–1189) – исторический персонаж, чей героизм и трагическая судьба всегда вызывали у японцев сострадание. Во время войны Гэмпэй, когда за контроль над Японией вели сражение кланы соперников Таира и Минамото, в большой степени благодаря таланту Ёсицунэ удалось разгромить Таира на суше и на море. Его старший брат Ёритомо, возглавлявший свой клан, стал сёгуном, но из зависти к популярности Ёсицунэ в народе и его способностям отправил его от двора в ссылку. Впоследствии ему пришлось скрываться в пустынных районах Северной Японии, куда он ушел от наемных убийц. Существует вероятность того, что он покончил с собой.

Ёсицунэ считается благородным героем средневековой Японии, и эпизоды его жизни иногда напоминают жизнь таких персонажей, как Робин Гуд, Байяр, а также сэр Галаад, а его судьба напоминает их судьбу. Детство его выпало на начало семейных передряг, и его приняли в буддистском монастыре, но вечерами он тайком осваивал военное ремесло. Перед началом своей карьеры в качестве странствующего рыцаря и генерала он после рукопашной схватки у моста приобрел не менее знаменитого оруженосца, громадного роста монаха по имени Бенкей. Этот случай напоминает знакомство Робина Гуда с Малюткой Джоном. Судя по народным сказаниям, он выиграл множество битв и победил нескольких великанов, только после чего имел право служить генералом у Минамото.

30

Тао Юань-мин, Линь Хо-цин, Чжоу Мо-шу – прославленные китайские поэты и философы.

31

Мастера чайной церемонии и периоды их жизни: Юко (1422–1502); Рикю (1521–1591); Ода Ураку (1552–1621); Фурута Орибе (1543–1615); Коэцу (1568–1637); Кобори Энсю (1579–1647); Катагири Секисю (1605–1673) (см. к тому же сноски на с. 172, 175, 184).

32

Сансецу (1589–1651); Цуненобу (1636–1713).

33

Сёха (1524–1600).

34

Кохо (1601–1682); Корин (1661–1716); Кензан (1663–1743).

35

Прощание Рикю описано в японской и китайской поэмах, которые Окакура как-то смешал по своему усмотрению в одном куплете. Дайсэцу Судзуки в своем труде «Дзенбуддизм и японская культура» (Zen and Japanese Culture, Нью-Йорк, 1959) дал буквальный перевод обеих поэм.