Эдгар Пенгборн (1909-1976) дебютировал в фантастике поздно, в 1951 г., и написал в этом жанре очень немного - однако навсегда остался в истории американской и мировой научной фантастики как один из ярчайших и оригинальнейших ее представителей.
Достаточно сказать, что самое известное из произведений Пенгборна, роман "Зеркало для наблюдателей", был удостоен Международной премии по фантастике - "в компании" с "Городом" Саймака и "Властелином Колец" Толкина.
Почему?
Прочитайте - и узнаете сами!
Замечание: герои этого романа выдуманы отчасти — иными словами, они не родятся еще несколько сотен лет.
Посвящается всем из нас, включая Джуди.
Я — Дэви, который некогда был королем. Королем Дураков, для чего нужна мудрость.
Это случилось в 323 году, в Нуине, чья восточная граница — побережье огромного моря, в Былые Времена называемого Атлантическим, моря, которое ныне бороздит этот корабль, прокладывая свой путь через серые или золотые дни и безбрежные ночи. Это произошло на моей родине, в Мога, и я был всего лишь мальчишкой, заполучившим золотой горн и начавшим постигать азы музыки. Затем я провел несколько лет с Бродягами папаши Рамли в Катскиле, Леванноне, Бершере, Вейрманте, Коникуте и Нижних Землях — годы моего взросления, с симпатичными девчонками и хорошими друзьями, когда всегда было достаточно работы. А потом, расставшись с Бродягами, я оказался уже почти мужчиной — ведь иначе женщина, которую я там встретил, моя кареглазая Ники, с остроконечными, точно у эльфа, ушками, никогда бы не обратила на меня внимания.
Я научился читать. По крайней мере, так это называлось там, в скоарской школе, но на самом деле я и понятия не имел ни о чтении, ни о письме до тех пор, пока не связался в Бродягами, пока мое невежество не вывело из терпения мамочку Лору Шо, и она не помогла мне сделать мои первые шаги по пути света. Теперь, когда мне двадцать восемь и я уже искушен в ереси и знаком с отрывками из литературы Былых Времен, я проклинаю законы, которые запрещают большинство книг Былых Времен или делают их доступными лишь для священников…
Сам не знаю, где я набрался такой наглости, чтобы попытаться написать книгу для вас, выдумав вас, поскольку между нами лежит океан и те века, когда вы, люди, не знали ничего о моей части круглого мира. Я просто убежден, что он круглый.
Думаю, мой язык должен больше напоминать стиль Былых Времен, чем речь или письменность настоящего. Те немногие книги, что появляются сейчас, варварски отпечатанные на паршивой бумаге — да и не заслуживающие, впрочем, лучшей, — являются творениями Церкви, произведениями невероятно мрачными: проповеди, притчи, нравоучительные истории. Действительно, в теперешней речи есть какая-то изюминка, но она доведена до той простоты, которая делает ее невыносимо скучной, — стоит лишь кому-нибудь, кроме священника, использовать слово, которое не понятно с ходу любому олуху, как взгляд тотчас же становится косым, подозрительным, а пальцы ищут камень — излюбленное оружие глупцов, желающих потягаться с мудростью. И, наконец, английский Былых Времен — единственный язык, который может связывать меня с вами, теми, кто, возможно, существует и однажды прочтет эту книгу.
Мы — свободные мужчины и женщины на борту этого судна, не обремененные грузом драгоценной невежественности. В стране, которая изгнала нас, кичатся свободой вероисповедания, свободой, которая на деле означает лишь возможность выбирать небольшие отклонения в рамках поддерживаемой большинством религии. Истинные еретики не нужны, хотя в последнем столетии Былых Времен их не преследовали так, как сейчас, поскольку от главенствующей на этом континенте религии осталось лишь бледное подобие ее прежней адской славы. Святая Мурканская Церковь и несколько безобидных шарлатанских сект, которым она позволяет существовать, по всей очевидности, были неизвестны в Былые Времена, но насколько можно судить на таком расстоянии, христианство в Америке двадцатого века — или как там его называли? — вряд ли могло испугать даже ребенка. На нашей шхуне существует свобода от религии, и при написании этой книги она мне понадобится. Если эта мысль оскорбляет ваши чувства, внемлите моему предупреждению и откройте какую-нибудь другую книгу. Наша шхуна, наша «Утренняя Звезда», сделанная по чертежам Былых Времен, не похожа ни на одно современное судно, за исключением ее экспериментальной предшественницы, «Ястреба». Но ту сожгли на причале четыре года назад, в 327 году, во время войны с пиратами с архипелага Код. Когда «Ястреб» строили, люди, наблюдавшие за установкой шпангоутов и видевшие, как ставят сосновые мачты, привезенные из северной провинции Нуина — Гемпшера, говорили, что он пойдет ко дну, едва коснется воды. Он мужественно проплавал многие месяцы, пока его не уничтожил пожар у Провинтаунского острова. В глубинах нашей памяти живет и сам корабль, и то место, где его обугленный остов лежит во тьме, давая приют осьминогам и огромным морским змеям. «Утренней Звезде» пророчили подобную же судьбу. Недоверчивые зрители видели, как ее спускают со стапелей на воду, как устанавливают мачту, как паруса наполняются ветром, и она совершает свой первый круг по Плимотскому заливу, точно истинная леди, прогуливающаяся по лужайке. Они говорили, что первый же порыв ветра неминуемо опрокинет ее. Что ж, нам пришлось пережить не один шторм, с тех пор как мы начали свое путешествие в ту сторону, где встает солнце.
Земля круглая. Но я вовсе не думаю, что вы ходите вверх тормашками, а ваши головы болтаются ниже плеч. Если это правда, то я зря трачу время, ибо для того, чтобы понять книгу, которую я намерен написать, потребуется голова, крепко на плечах сидящая и к тому же часто используемая.
Наш капитан Сэр Эндрю Барр также будет чертовски изумлен, обнаружив, что вы разгуливаете вверх тормашками, равно как и два моих самых любимых человека — моя жена Ники и Дион Морган Моргансон, некогда Регент Нуина, которые, кстати, в известной мере несут ответственность за эту книгу: они настояли на том, чтобы я засел за нее, и теперь наблюдают за тем, как я корплю над этими страницами. Тем не менее капитан Барр полагает, что, даже имея направленный в другую сторону конец, мочиться все равно лучше с подветренного борта.
В тайной библиотеке Еретиков, в Олд-Сити, было достаточно карт и прочей научной информации для того, чтобы дать нам отличную картину мира, каким он был четыре сотни лет назад и каким оказался бы сейчас, кабы… Подъем уровня воды, который, по всей видимости, катастрофически ускорился именно в период краха цивилизации Былых Времен, делает все старые карты бесполезными — берега изменились. Ярость мирового океана, очевидно, привела и к множественным изменениям внутри континентов. Последовали землетрясения, оползни, эрозия на возвышенностях, вызванная продолжительными ливнями, описанными Джоном Бартом в его труде — кстати, запрещенном.
Да, разумеется, именно истина, многоликая истина, скрытая в старинных книгах, заставила Церковь запретить большую их часть и объявить все знания Былых Времен «первобытными легендами». Не должно иметь картину земли, столь разительно отличающуюся от той, что дает Святая Мурканская Церковь — даже в обществе, где едва ли один из двух дюжин достаточно грамотен, чтобы узнать на бумаге свое собственное имя. Слишком много правды и слишком много перца, чтобы это устроило робких, благочестивых и прагматичных бойцов, зарабатывающих себе на кусок хлеба с маслом, помогая Церкви ворочать правительствами.
Земля — шар в пустом пространстве, и вокруг нее вращаются луна и Полночная Звезда, а она сама вращается вокруг солнца. Солнце также путешествует — так гласит учение Былых Времен, и я верю в это; а звезды — это далекие солнца, похожие на наше собственное; а яркие тела, движение которых мы Можем видеть, — это планеты вроде нашей, — кроме Полночной Звезды. Я думаю, что вспышка, промелькнувшая однажды в небе, была одним из спутников, запущенных ввысь в Былые Времена, и это кажется мне куда более удивительным, нежели церковная легенда, которая называет ее звездой, упавшей с небес, дабы объявить людям о том, что Авраам умер на колесе. А еще я думаю, что земля, луна, планеты, солнце и звезды не просто путешествуют (некоторое время или же вечно), но, осмелюсь сказать, путешествуют они, совершенно не заботясь о том, чтобы нам было удобно — ибо мы могли бы, при желании, выдумать Бога, а затем объявить, что он управляет миром… Но лучше я так делать не буду.
Пока я сам не занялся этим делом, я и не предполагал, как нелегко написать книгу. («Просто пиши», — говорит Дион ради того, чтобы видеть как я бормочу, подбирая нужные слова. Ему виднее… От Ники помощи больше: когда я по горло сыт размышлениями, я могу привлечь к себе ее смуглое тело и повоевать с его чудесной теплотой.) Я стараюсь не забывать о том, как много вы не знаете: ведь часто люди не в состоянии заглянуть дальше лесов и полей своего родного края — равно как и дальше лжи и правды, усвоенных в детстве; дальше моментов боли или удовольствия, которые, по-моему, могут сделать любую ложь правдой, а видение, мечту или заблуждение — истиной столь же непоколебимой, как гранитная скала.
Когда бы меня ни ужалила эта идея, я должен продолжать писать до тех пор, пока она не дает мне покоя. Мое образование, как я уже намекал, несколько запоздало. В двадцать восемь я считаю, что мое невежество все увеличивается и увеличивается, но простите, если временами буду говорить вам меньше, чем мог бы, или больше, чем вам хочется. В четырнадцать я был столь же темен, как деревенский дурачок, хотя и был чуть более благовоспитан. Рыжеволосый; маленький, но проворный; с придурковатым от рождения видом и неплохо подвешенным языком…
Республика Мога, где я родился в захудалом публичном доме, — страна маленьких уединенных ферм и обнесенных изгородями деревушек в краю озер, лесов и пастбищ к северу от Кат-скильских гор, где живет суровый народ, который носит то же имя, что и горы. В один прекрасный день Катскил может завоевать всю Мога. Так мне кажется… Я родился в одном из трех крупных моганских городов, Скоаре. Он лежит во впадине между холмами, почти там, где в то время проходила граница с Катскилом.
Жизнь в Скоаре течет в соответствии с сезонами торговли на Зерновом Рынке. Девственная природа зеленой волной подкатывает к довольно обветшалой городской стене-изгороди, за исключением того места, где вырубили кустарник, чтобы сделать Западную и Северо-Восточную дороги немного более безопасными для потоков людей, запряженных мулами повозок, солдат, пилигримов, ремесленников и бродяг.
В этих дорогах есть какое-то грубое величие — за исключением военного времени, когда народ начинает бояться дорог и открытых мест больше обычного. В хорошие времена дороги смердят людьми, воловьими упряжками, лошадьми, скованными медведями и волками, которых везут в город для продажи владельцам балаганов; но при солнечном свете и свободном ветре эта вонь совершенно никого не тревожит. В дневное время на дорогах можно увидеть кого угодно. Можно увидеть великого человека; иногда даже Правителя, совершающего путешествие в одиночестве. Или пилигрима на пути к святым местам — и, поскольку этот человек почти полностью раздет, если не считать тернового венца на голове и серебряного колеса на шее, то скорее всего идет он на рыночную площадь Набера, где по преданиям, Авраам умер на колесе. Он никогда не смотрит ни вправо, ни влево, когда люди подбираются к нему поближе, чтобы робко коснуться его головы, рук или яичек и тем самым приобщиться к его святости и исцелиться от своих личных горестей… Можно встретить на дороге даже толпу уличных певцов и акробатов с белолицыми мартышками, сидящими у них на плечах, и попугаями в клетках, передразнивающими всех, кого слышат.
Время от времени вам доведется увидеть фургоны Бродяг, покрытые пикантными картинками и странными рисунками и запряженные мулами. И вы знаете: где бы они ни остановились, будет музыка, потрясающие представления, смешные до колик цирковые номера, предсказания судьбы, в высшей степени честное надувательство и новости со всевозможных концов мира. Слухи приходят и уходят, а Бродяги считают своей обязанностью при продаже коней надуть вас ловчее, чем профессиональные мошенники. Впрочем, Бродяги даже гордятся тем, что приносят из дальних краев только правдивые истории, и люди знают это и столь высоко ценят их, что немногие правительства осмеливаются приструнить шатунов за нахальство, бродяжничество и тягу к свободе. Я никогда не забуду, что лучшие годы моей жизни до встречи с Ники я провел с Бродягами…
Вы можете увидеть также изящный паланкин со спущенными занавесями и носильщиками, подобранными по росту и передвигающимися не в ногу, чтобы дорогостоящей женщине внутри — возможно, там окажется даже личная шлюха Правителя — не было необходимости высовывать голову из окна и обзывать их «проклятыми неповоротливыми ленивыми сукиными детьми». Еще вы можете встретить партию скованных по двое рабов, которых гонят на рынок в Скоар, или стадо для скотобойни, надоедающее всей дороге своей громогласной глупостью. Эти бычки не желают идти ни туда ни сюда, но дорога проталкивает их по своей кишке — этакий безмозглый дождевой червь, заглатывающий их, пропускающий через себя, выдавливающий с другого конца и тянущийся за новой порцией…
Ночью дороги затихают. Тогда их могут использовать и коричневый тигр, и черный волк — кто скажет хоть слово против, за исключением застигнутого ночью путника, который после встречи с ними больше не скажет ничего.
Фермерство в Мога — такая же тяжкая работа, как и везде. У животных рождается столько же мутов, как и в любом другом месте; пошлины, собираемые бандитами, высоки; труд каторжный и не слишком выгодный, заставляющий уже в сорок лет чувствовать себя глубоким стариком; и лишь немногие фермеры могут позволить себе купить раба. Однако люди приспосабливаются к этой жизни, равно как и в других местах, где жизнь еще более тяжела, чем в Мога. Климат не столь жарок и не так способствует малярии, как в Пене. Развита торговля лесом и скаковыми лошадьми; есть и производство, хотя оно не может тягаться с промышленностью Катскила или Нуина. Фабрика по производству бочонков в Скоаре в качестве побочного продукта стала производить гробы и немало преуспела — они называли это «предприимчивостью янки». Да, они выживают, эта бедная чванливая человеческая раса, совершенно перемешавшаяся и готовая ко всему — какой она была всегда и, возможно, будет всегда, до тех самых пор, пока солнце не спалит ее, что, вне всякого сомнения, случится лишь после дождичка в четверг…
Возможно, будет… Теперь, когда я знаю книги, я не могу забыть, как эта самая человеческая раса выжила в Годы Хаоса по чистой случайности — просто потому, что так вышло.
Еще два крупных центра моего родного края — обнесенные стенами Mora-Сити и Кангар, города к северо-западу от Мога-Вотер, узкого морского залива. Восемнадцатифутовые земляные стены — это достаточно, чтобы остановить прыжок коричневого тигра, и это делает Скоар, с его жалким двенадцатифутовым забором, лишь третьим. Огромные верфи Кангара могут принимать корабли до тридцати тонн водоизмещением — большие корабли, в массе своей из Леваннона и торгующие во всех портах. Mora-Сити — столица, с президентским дворцом. А Кангар — крупнейший город — в нем живет двадцать тысяч, не считая рабов, вместе с которыми наберется и двадцать пять. Закон Мога утверждает, что если считать их за людей, можно закончить тем, что начнешь обращаться с ними, как с людьми, а это приведет великую демократию к революции и краху.
Теперь я думаю, что все государства, кроме Набера, — это великие демократии. Святой город Набер не является государством, а представляет собой всего лишь несколько квадратных миль земли, выходящих на Гудзоново море, а с остальных трех сторон огражденных Катскильскими горами. Это духовная столица мира, иными словами — земное местоположение того небесного изобретения, что называется Святой Мурканской Церковью. Там никто не живет, за исключением высоких должностных лиц Церкви, большинство из которых квартирует в жилых покоях громадного Наберского собора, и еще примерно тысячи человек, призванных удовлетворять мирские потребности святых отцов, от ремешков для сандалий и туалетной бумаги до изысканных вин и заурядных просвир. В Катскиле не производят ни изысканных вин, ни вышколенных постельничих — их приходится импортировать, чаще всего из Пена.
Сам Катскил — королевство. Нуин — конфедерация, с наследуемым президентством, в которой Президент обладает абсолютной властью. Леваннон — тоже королевство, но управляемое Департаментом Торговли. Ломеда и другие Нижние Земли — церковные государства, главный шишкарь которых гордо именуется Принцем-Кардиналом. Род, Вейрмант и Пен — республики, Ко-никут — королевство, Бершер — по большей части смесь всего вместе взятого. Но все они — великие демократические государства, и я надеюсь, что однажды, когда океан станет менее сырым, все это станет более ясным для вас. Да, кстати… Далеко к югу или юго-западу от Пена лежит государство Мисипа, которое является империей, но они не допускают визитеров[1], живут за земляной стеной, которая, по слухам, на сотни миль заходит в тропические джунгли, и уничтожают все прибрежные корабли северян — при помощи пороха, который перекидывают на палубы посредством хитроумных метательных устройств, называемых катапультами. Поскольку производство пороха строжайше запрещено Святой Мурканской Церковью как часть Первородного Греха Человека, эти мисипанцы — отъявленные язычники, так что туда никто не ездит, разве что по случайности, никто не знает, является ли эта империя еще и демократическим государством, и, насколько мне известно, никого это особенно и не волнует. В пятидесяти милях к югу от Кангара лежит Скоар. Там я родился, в доме, который, не будучи самым высококлассным, все же не был и простым дешевым борделем. Мне довелось увидеть его впоследствии, когда я уже достаточно вырос, чтобы стать наблюдательным. Я помню красную дверь, красные занавеси, бронзовые лампы в форме фаллосов, знак «V» над входной дверью, означавший, что заведение лицензировано городским правлением в соответствии со знаменитой церковной Доктриной о Необходимом Зле. О том, что заведение было не из самых высококлассных, свидетельствовал тот факт, что девушки могли сидеть на ступенях, широко расставив ноги или выставив напоказ из вырезов блузок груди, или же и вовсе, завлекая прохожих, высовываться из окон голышом. Высококлассные дома обычно демонстрируют лишь знак «V», красную входную дверь да необычную тишину и спокойствие у этой самой двери — высокопоставленные клиенты предпочитают именно такой стиль. Я сам не слишком-то привередлив: когда дело касается меня, секс может быть и животным, и феноменально возвышенным — коль скоро это секс, и никому не противно, мне нравится по-всякому.
В домах подобного класса времени на детей не остается. Но дети в нашем мире редкость и, следовательно, высоко ценятся. Я был вполне упитан, и ничто во мне не выдавало незаконнорожденного, но как продукт публичного дома я находился под опекой государства и не мог быть усыновлен. Полицейские забрали меня от матери — уж не знаю, кто она была, — и поместили в скоарский приют. Мать получила причитающуюся в таких случаях сумму и должна была сменить имя и переехать в какой-нибудь другой город, ибо Государство предпочитало, чтобы подобные мне дети ничего не подозревали о своем происхождении. Я узнал о своем лишь по случайности, подслушав приютского болтуна-священника, чересчур разговорившегося и думавшего, что я сплю.
Я оставался в приюте до девяти лет — обычного возраста, когда сирот выпускали. Будучи крепостным и по закону все еще принадлежа Государству, я должен был отдавать ему три четверти моего заработка до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать. Тогда, если бы все оказалось в порядке, Государство сочло бы свои издержки возмещенными, и я стал бы свободным человеком. Такова была Система Благотворительности.
В приюте практически все делалось с терпеливыми вздохами или же в молчании. Он отнюдь не был переполнен. Монахини и священники не настаивали на молчании, но если мы соблюдали тишину, наказаний было меньше. Мы выполняли нетрудные поручения вроде уборки, вытирания пыли, стирки, мытья полов, рубили и приносили дрова, мыли тарелки и кастрюли, вскапывали огород, пропалывали его и собирали урожай, работали официантами, что означало следить за тем, как остывает суп, пока молится отец Милсом, и выносили ночные горшки.
Вместо заботы и доброты мы выросли в обстановке болезней и смерти. Я вспоминаю год, когда в приюте осталось лишь пятеро мальчиков и восемь девочек, и работа стала трудной — среднее число воспитанников в приюте обычно достигало двадцати. Наши опекуны мучились за нас, проводя лишние часы в молитвах, сжигая большие экономичные свечи, совмещавшие религиозные функции с окуриванием, обескровливая нас и впихивая в нас то, что они называли витаминным супом — отвар из валерьянки с раскрошенной яичной скорлупой для укрепления костей.
В приюте нас ничему не учили. В Мога обучение осуществлялось возрасте от девяти до двенадцати лет, за исключением детей знати и кандидатов в духовенство, которым приходилось потеть намного больше. Даже дети рабов должны были кое-чему обучиться: в этом отношении Мога была прогрессивным государством. Я хорошо помню районную школу на Каюга-стрит, всю тщетность попыток, которые никогда не попадали в цель, и ощущение чего-то жизненно необходимого, но недостижимого. И все же наша школа была очень прогрессивной. У нас были Проекты. Я сделал скворечник.
Он не очень-то походил на те, что я мастерил ради забавы, уходя в леса своего одиночества, из коры, лозы и обструганных палочек. Птицы сами были слишком необразованны, чтобы им понравилось подобное жилище. Тот, который я сделал в школе настоящими бронзовыми инструментами, выглядел гораздо лучше. Разумеется, вы не захотели бы повесить такой на дерево — Проекты не предполагают подобных вещей.
Мне не приходилось платить за проведенные в школе часы из своей зарплаты — добрый закон следил за этим. Все равно обязательное прогрессивное образование — это не шутка, когда оно отнимает от вашей жизни время, которое можно было бы потратить на то, чтобы что-нибудь изучить.
Единственным в приюте другом, которого я помню, была Кэрон, которой исполнилось девять, когда мне было семь. Она не росла вместе со мной, потому что попала в приют после того, как ее родители поубивали друг друга в поножовщине. Ее выпустили через несколько месяцев, но эти несколько месяцев она любила меня. Она постоянно была на ножах со всеми остальными, и с нею вечно происходили какие-то неприятности. Поздно ночью, когда надзиратель клевал носом при свете единственной свечи, между мальчишечьей и девчоночьей половинами спальни начиналась беготня, хотя за сексуальные игры полагалось наказание в двадцать ударов хлыстом и день в погребе. Кэрон приходила ко мне, забиралась под одеяло, костлявая и теплая. Мы играли в наши неуклюжие игры, не слишком умело; гораздо лучше я помню ее речь, тоненький голосок, который невозможно было расслышать и с десяти футов. Рассказы о внешнем мире, выдумки, а часто (и это очень пугало меня) разговоры о том, что она намерена сделать со всеми в этом заведении, исключая лишь меня… Да все что угодно, начиная от поджога здания и заканчивая умыслом вышибить мозги отцу Милсому, если, конечно, они у него вообще есть…
Я думаю, ее выслали из Скоара. Когда выпустили меня самого, на два года повзрослевшего, но все еще скучавшего по ней, мне так и не удалось отыскать ее след или разнюхать, что с ней случилось. Я узнал лишь, что потерянные возвращаются в нашу жизнь далеко не столь часто, как это сплошь и рядом происходит в слезливых романтических историях, которые за монетку-другую вам расскажет попрошайка-сказитель на перекрестке.
Кэрон сейчас должно быть тридцать, если, конечно, она еще жива. Иногда, даже в постели с моей Ники, я вспоминаю нашу щенячью возню, жуткую непоследовательность детских мыслей и воображаю, что наверняка бы узнал ее, если бы увидел сейчас…
Я вспоминаю и еще одну, сестру Карнейшн, пахнувшую вперемешку дешевым мылом и потом, которая по-матерински нежно относилась ко мне и пела песенки, когда я был еще совсем малышом. Она была непомерно тучной, с глубоко запавшими веселыми глазами и приятным правильным голосом. Мне было четыре, когда отец Милсом пресек мои постоянные жалобные вопросы, сказав, что сестра Карнейшн ушла с Авраамом. И я неистово ревновал ее к Аврааму, до тех пор, пока кто-то не объяснил мне, что таким образом священники иносказательно говорили о смерти. В девять лет меня отдали дворовым мальчишкой в трактир «Бык и Железо» на Курин-стрит, где мне пришлось проработать до четырнадцати лет и одного месяца, с какого момента я и начинаю свой рассказ. Жилье за половину стоимости; после того, как государство забирало свои три четверти, мне оставалось два доллара в неделю, и неофициально приходилось еще и доплачивать за комнату. Овсяный хлеб, каша и все, что могло быть «поднято», как говаривал папаша Рамли — мальчик вполне может вырасти на таком рационе. А каша в «Быке и Железе» была гуще и вкуснее, чем любое приютское блюдо, представлявшее собой нечто среднее между дуракавалянием и религией.
Однажды в середине марта, через месяц после моего четырнадцатого дня рождения, я улизнул из «Быка и Железа» и пошел бить баклуши. Прошедшая зима оказалась тяжелой: оспа, грипп — все сразу, разве лишь без бубонной чумы обошлись. В январе выпало на дюйм снега; я редко видел столько снега сразу. Теперь зима закончилась, и я мучился весенним беспокойством, грезил на ходу. Я хотел и боялся тех ночных сновидений, из которых меня вырывало извержение семени. Я пережил тысячи амбиций, погибших из-за моей лени; меня одолевала усталость от ничегонеделания в то время, как все еще должно делаться, большинство детей называют это скукой, и я поступал так же, хотя детство уже удалялось от меня, и достаточно быстро. Я видел, как ускользают мимо нестерпимые часы, каждый день манил меня новым возможным завтра, но ничего замечательного не происходило.
На мой день рождения в февре[2] стояли лютые морозы; люди говорили, что это необычно. Я помню, как в утро дня рождения увидел из своего чердачного окна сосульку, свисавшую с вывески над входом в гостиницу — это была знатная вывеска, нарисованная для Джона Робсона каким-то бродячим художником, который, вероятно, заработал за это ночлег с ужином и разговором о бедности, который Старина Джон каждый раз заводил в таких случаях. (Кстати, только Эмия, дочь Старины Джона, вспомнила о том, что у меня день рождения; она украдкой сунула мне блестящий серебряный доллар и добавила нежный взгляд, за который я бы отдал все доллары, которые у меня имелись, но поскольку я был лишь крепостной, за подобные мысли о дочери свободного человека меня бы выдрали, как Сидорову козу.) На вывеске красовался рыжий бык с огромными рогами и яйцами, напоминающими размером пару церковных колоколов, а железо представляло собой дротик, какой обычно используют на арене для боя быков. Дротик торчал из бычьей шеи, причем сам бык, казалось, ничего не имеет против такого украшения. Вероятно, это была идея Мамаши Робсон. Для безобидной старой вешалки она на удивление страстно любила волчьи ямы, бои быков, сожжения атеистов и публичные повешения. Она считала такие развлечения богоугодными, поскольку в конечном счете они демонстрировали триумф духа.
Той зимой очень близко от города рыскали волки. Стая черных сожрала семью крестьян из деревушки Вилтон, неподалеку от Скоара, одну из тех семей, что отваживаются жить за пределами крепких стен. Старина Джон расписывал каждому новому гостю все подробности этой бойни, чтобы поддержать добрый застольный разговор и напомнить клиентам, как предусмотрительно они поступили, зайдя в отличный трактир, который находится в пределах городских стен, — да и цены к тому же здесь божеские. Возможно, он до сих пор рассказывает эту байку и, может быть, даже упоминает про рыжеволосого дворового мальчишку, который служил у него когда-то и оказался настоящей змеей, пригретой на его гостеприимной груди, и не справлялся даже с тем, чтобы отнести требуху обитателю медвежьей ямы. У Старины Джона были связи в деревушке Вилтон, и он знал семью, растерзанную волками. Как бы то ни было, его рот никогда не оставался закрытым дольше двух минут, кроме тех случаев, когда среди его клиентов оказывалась знать: тогда, сам будучи Мистером — это низшая ступень знатности, — он прикрывал рот, и его влажные голубые глаза бегали в непрекращающемся поиске зада, который он мог бы вылизать с наибольшей для себя выгодой.
Он не закрывал свой рот и тогда, когда спал. Их с Мамашей спальню от моего чердачка отделял дворик для повозок. Даже зимой, когда их окна были накрепко закрыты, чтобы не впустить демонов сквозняка, я мог слышать, как он исполняет свой супружеский долг, скрипя, точно несмазанная телега. Очень редко до меня доносились и короткие стоны Мамаши Робсон. Ума не приложу, как они ухитрялись заниматься этим, двухсотфунтовая туша и маленький сухой прутик.
Тем мартовским утром я еще затемно накормил лошадей и мулов, рассудив, что закалять свой характер выгребанием навоза из их стойла может кто-нибудь другой. В трактире была пара рабов для таких работ. Единственной причиной, по которой я когда-либо чистил стойла, было то, что я люблю, когда такая работа делается как надо, но в то утро я счел, что они и сами могут убрать это дерьмо. Все равно ведь была пятница, так что вся работа считалась грехом, если только вы не объявите уборку навоза богоугодным делом, а я хочу, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем заявлять такую вещь…
Я прокрался в главную кухню, зная все вокруг, как свои пять пальцев. Хотя я и был дворовым мальчишкой, но все же старался мыться каждый раз, когда представлялась такая возможность, и потому Старина Джон позволял мне прислуживать за столом, следить за огнем в камине в пивной и приносить напитки. Но в то утро я был в безопасности — все постились перед церковью, в тепле и уюте своих постелей. Раб Джадд, кухонный босс, еще не встал, так что его поварята тоже отсутствовали. Если бы Джадд обнаружил меня, самое худшее из того, что он мог бы предпринять, это сделать шаг-другой на своей хромой ноге в попытке догнать мальчишку, но, хвала Господу, он бы ни за что не смог поймать меня.
Я отыскал персиковый пирог. Я уже давно пренебрегал постом и посещением церкви — не слишком трудная задача, ибо кому есть дело до дворового мальчишки? — и до сих пор меня ни разу не поразила молния, хотя нас четко учили, что даже самые скромные создания находятся под пристальным вниманием Бога. В кладовой я взял буханку овсяного хлеба и толстый шмат бекона и начал раздумывать: почему бы не убежать насовсем? Кто это заметит?
Старина Джон Робсон, конечно, заметит — уладить проблемы с государством обойдется старому скряге в копеечку. Но я никогда не просил относиться к моей жизни как к товару.
Возможно, Эмия тоже заметит…
Я все еще раздумывал над этим, крадясь по пустынной с утра Курин-стрит спустя почти час. Я живо раздумывал над этим — четырнадцатилетний юнец, возможно, более сентиментальный, чем большинство молокососов такого возраста. В своем воображении я погиб в схватке с черным волком, потом сменил волка на бандитов, потому что волк не оставил бы от меня достаточного количества костей. А я чувствовал, что кости необходимы. Кто-то ведь должен был принести их Эмии. «Вот и все, что осталось от бедного Дэви, кроме его катскильского ножа. Он говорил, что хочет, чтобы нож остался у тебя, если что-нибудь случится». Но на самом деле я никогда никому об этом не говорил, да и бандиты все равно бы забрали хороший нож себе, чтоб у них чирьи на задницах повылазили!..
Эмии было шестнадцать, она была крупной и мягкой, как и ее папаня, только ей это было к лицу. Пухленькая голубоглазая милашка, обремененная, по сравнению с другими девушками, несколькими лишними фунтами везде, кроме мозгов… Целый год в одиночестве своего захламленного чердака я подогревал себя по ночам, в своем воображении раздевая ее. Настоящей Эмии время от времени приходилось делить ложе с важными гостями, чтобы поддержать доброе имя трактира, но я не вполне принимал этот факт за реальность. Разумеется, я годами слушал избитые сальные истории и шуточки насчет дочерей трактирщиков, но после Кэрон, потерянной еще в детстве, Эмия была моей первой любовью. И я как-то ухитрялся избежать осознания того, что моя милая должна была по совместительству исполнять обязанности шлюхи…
Пройдя городской парк, я перевел дух. Позорный столб, место для порки, и розги уже не маячили передо мной столь неотвратимо, лишь напоминая о том, что могло бы случиться с крепостным, застигнутым за тем, что он положил руку на платье Эмии — не говоря уж о том, чтобы запустить руку под него. Когда я подошел к месту, где собирался перелезть через городскую стену, вся чушь насчет костей испарилась из моей головы. Я на полном серьезе задумался о том, чтобы сбежать.
Если бы меня поймали и вернули назад, меня могли объявить рабом, и государство продало бы беглеца на срок десять лет. Но в то утро я храбро напоминал себе, куда они могут засунуть свой закон. У меня были бекон и хлеб, кремень и огниво и мой амулет — все в котомке, которая по праву была моей собственностью. Мой нож, также честно принадлежащий мне по праву приобретения, висел в ножнах под рубашкой, а все деньги, которые мне удалось скопить за зиму, десять долларов, были завязаны в пояс. Нет, не все — блестящая монетка, подаренная мне Эмией, лежала отдельно, ибо я намеревался ни за что не потратить ее, если в этом не будет крайней необходимости… Дальше, в лесах возле Северной горы, где я в своих прошлогодних одиноких скитаниях нашел пещеру, были спрятаны еще кое-какие вещички — лук из ясеня, сделанный своими руками, стрелы с медными наконечниками, леска, два настоящих стальных рыболовных крючка и еще десять долларов, которые я зарыл в земле. Наконечники и леска были совсем дешевыми; на хорошие крючки пришлось копить пару недель, принимая во внимание то, какой редкой и ценной вещью стала сейчас сталь.
Дождавшись, когда сонный стражник, обходящий стену, исчезнет из виду, я перебрался через частокол и направился к горе. Эмия, чей голос еще звучал в моем сердце, прекратила хныкать над моими костями. Я подумал о ней, настоящей, с мягкими губами, которая несомненно захотела бы, чтобы я вернулся и отслужил весь срок своей крепостной службы, хотя в действительности я отваживался только на то, чтобы вообразить ее рядом на узеньком тюфячке во время довольно грустных игр с самим собой.
Поднимаясь по достаточно крутому склону, уводившему меня от города, я решил, что просто заблужусь на денек-другой, как делал в прошлые разы. Обычно это случалось в мои законные выходные. Правда, не всегда: несколько раз я отваживался заранее пристать к хозяину с просьбой и лестью вырвать у него разрешение. На этот раз я собирался не возвращаться до тех пор, пока не закончится бекон, и придумать несколько воображаемых историй о своих приключениях, которые мог бы рассказать по своем возвращении, чтобы немного смягчить воспитательное воздействие ремня Старины Джона на мой бедный зад — не скажу, чтобы хозяин когда-то причинял мне серьезную боль, ибо для этого ему не хватало ни мускулов, ни жестокости. Это решение несколько успокоило меня. Углубившись в лес, я забрался на высокий клен, чтобы посмотреть на рассвет.
Дороги, ведущие из Скоара, были не видны, скрытые за высокими деревьями. Сам Скоар казался нереальным, иллюзорный город, полускрытый утренней дымкой. Но я знал, что за иллюзорностью кроется прозаичная реальность, представляющая собой толпу из десяти тысяч человеческих существ, готовящихся к еще одному дню, заполненному работой, мошенничеством, бездельничаньем, задиранием друг друга или предпринимаемыми время от времени попытками не делать этого.
Перед тем, как взобраться на клен, я услышал призывное пение первых весенних птиц. Вскоре солнечный диск должен был показаться над горизонтом, и лесные певцы проснулись, их музыка бурлила, переливаясь через вершину мира. Я слышал белошеего воробья, остановившегося на недолгий отдых по пути на север. Дрозд и малиновка — разве могло утро начаться без них? Пролетел кардинал, сверкая блестящим оперением. Из зарослей вырвалась парочка попугаев, запорхавших над деревьями, а потом я слышал курлыканье лесных голубей, и крапивник излил свое маленькое сердечко взрывом радужных трелей…
На камедном дереве поблизости я разглядел парочку белолицых обезьянок, не возражавших против моего присутствия. Самец опустил голову так, чтобы его подруга могла почистить его шею. Когда ей это прискучило, он схватил ее за ляжки и насладился любовью, выразив ее своим излюбленным методом. Затем они уселись рядышком, обняв друг друга, свесив с ветки длинные черные хвосты, и он зевнул в мою сторону: «Ё-о-о-о!» Когда я, наконец, оторвал от них взгляд, на востоке уже вовсю разгоралась заря.
Внезапно я захотел знать, откуда оно приходит, солнце? Как оно загорается утром?
Понимаете, в те дни я не владел даже обрывками достойных знаний. В школе я с трудом одолел две книги: сборник упражнений по правописанию и Книгу молитв. Когда в Скоар приходили Бродяги, я приобрел эротический буклет, потому что в нем были картинки, и чуть было не купил у них сонник, но он стоил целый доллар. Я слышал о Книге Авраама, которую называли единственным источником истинной религии, и был убежден в том, что обычным людям читать ее не разрешается, дабы они не поняли ее неправильно. Книги, говорили священники, это нечто опасное, связанное с Грехом Человека в Былые Времена; они соблазняют людей думать самостоятельно, что само по себе является отказом от любящей заботы Господа. Что касается других типов обучения… Ну что ж, я считал Старину Джона несказанно мудрым, поскольку он был в состоянии подсчитать свою выручку на больших счетах.
Я верил в то, что, как меня учили, мир состоит из куска земли площадью в три тысячи квадратных миль, который некогда был садом, где Бог и ангелы свободно разгуливали вместе с людьми, совершая всяческие чудеса, до тех пор, пока примерно четыреста лет назад люди не согрешили, возжелав запретного знания, и все не испортили. Теперь мы несем наказание до того часа, когда Авраам, Глашатай Божий, Вестник Избавления, чье пришествие было предсказано древним пророком Иисусом Христом, которого иногда называют Поручителем; Авраам, рожденный Девой Карой в пустыне, в Годы Хаоса; Авраам, умерщвленный за наши грехи на колесе в Набере на тридцать седьмом году жизни, не вернется на землю, чтобы судить наши души, даруя спасение лишь немногим, а остальных обрекая на вечные муки в огне.
Я знал, что на дворе 317 год от рождения Авраама и что все страны согласились с этим летосчислением. Я полагал, что по обеим сторонам этого комка земли в три тысячи квадратных миль до самой границы мира простирается море. Но что же с самой границей? Книга Авраама, утверждали священники, не говорит о том, как далеко граница находится — ибо Господь не желает, чтобы люди знали это, вот почему. Услышав все это в школе, я, естественно, заткнулся, но любопытство продолжало меня тревожить.
Все мои сомнения были юношескими и пытливыми, точно новая трава, пробивающаяся сквозь сопревший зимний мусор. Я радовался тому, что молния ни разу не испепелила меня, как бы я ни грешил. Перед завершением последнего учебного года целая неделя была посвящена Греху, и директор школы отец Клэнс лично занялся этим. Алая Блудница озадачила нас: мы знали, что шлюхи разрисовывают свои лица, но похоже было, что та женщина была ярко-красной с ног до головы — я не понял этого. Мы знали, что святой отец имел в виду под Грехом Самоосязания, хотя сами называли это «дрочиловкой»; некоторые самые младшие мальчики испытали настоящий шок, услышав, что у тех, кто так грешит, все синеет и через некоторое время отваливается. Двое упали в обморок, а один выбежал за дверь, чтобы проблеваться. На эту неделю девочек отделили от мальчиков, так что я не знаю, какую уж тайную информацию втюхивали им. Я понял, что слишком ничтожен для того, чтобы Бог обратил на меня свое внимание, поскольку с тех пор, как четыре года назад, в приюте, научился дрочить, ничто у меня не посинело и оставалось там, где ему и полагалось находиться. Отец Клэнс был большим и бледным, он выглядел так, будто у него болел живот, а виноват в этом был кто-то другой. При взгляде на него появлялась мысль, что Бог, прежде чем совершить такую непростительную ошибку, как создание людей мужчинами и женщинами, мог бы сначала, из уважения к приличиям, посоветоваться с отцом Клэнсом.
Церковь давала нам ясно понять, что все, связанное с сексом, — греховно, отвратительно и нечисто (даже сны об этом назывались «поллюцией»), но тем не менее заслуживает глубочайшего почтения. Там были и другие несоответствия — неизбежные, насколько я понимаю. Церковь и послушные ей мирские правительства, естественно, желали, чтобы население увеличивалось; ведь столько браков было бесплодными, а примерно каждый пятый рождался мутом, так что миру попросту грозило вымирание. Но Церковь придерживалась мнения — я не понимаю его истоков, — что все удовольствия сомнительны, и лишь угрюмость может быть добродетельной. Так что власти изо всех сил старались поощрять размножение, хотя официально изыскивали другие методы. Бывало, с Бродягами Рамли мы ставили небольшой спектакль: четыре парочки, хавающие обед вроде аристократического, с рабами, подающими всякие блюда, ни разу не улыбнувшись, разглагольствуют о погоде, модах и церковных делах. Все очень серьезно, однако зрители видят и то, что происходит под столом, где свое потрясающее представление разыгрывают пальцы, голые ляжки и гениталии…
Возможно, разум отца Клэнса мог без труда мириться с этими несоответствиями — но не мой. Религия требует специально развитой глухоты к противоречиям, но я чересчур греховен, чтобы научиться такому.
Конечно, в четырнадцать я понимал, что вслух надо соглашаться со всем, чему учит Церковь. Я увидел свое первое сожжение атеиста уже после того, как начал работать в «Быке и Железе». Это был мужчина, который, по слухам, сказал своему сыну, что никто никогда не рождался от девственницы. Я не вполне понимал, каким образом это делало его атеистом, но знал, что лучше не спрашивать. В Мога сожжения всегда были частью Весеннего Фестиваля — детям младше девяти лет можно было не присутствовать…
Со своего клена я видел рождение и рост нового дня. И неожиданно мне подумалось: а что, если кто-то доплывет до самого края мира?
Это было уже слишком. Я шарахнулся от этой мысли. Я соскользнул с клена и начал пробираться сквозь густые лесные заросли, где всегда царит сумрак. Я шел медленно, чтобы не вспотеть, ибо запах разносится далеко и вполне может заинтересовать и черного волка, и коричневого тигра. Против волка у меня был нож — волки ненавидят сталь. Тигры безразличны к ножам — один удар лапой вполне способен справиться и с ножом, и с его хозяином, — но они обычно избегают гористой местности, где для них нет почти никакой добычи. Говорят, они немного уважают стрелы, равно как дротики и огонь, хотя лично я слышал о том, как тигр перепрыгнул огненный круг, чтобы схватить человека.
В то утро меня не слишком заботили эти древние животные. Большую опасность представляли мои собственные мысли: предположим, я дойду до края мира и увижу, как зажигается солнце?
В густых лесах в любое время суток царит неопределенность полумрака. Предметы, когда свет попадает на них, проходя сначала сквозь листву, кажутся совсем не такими, как в действительности. Здесь всегда задерживается какая-то часть ночи. Вопрос о том, что находится позади вас, может содержать нечто большее, чем простой страх. Хорошее или желанное существо может, конечно, оказаться там вместо опасности, но кто знает?..
Моя пещера в Северной горе была трещиной в скале, расширяющейся внутри, образуя пространство четырех футов в ширину и двадцати в глубину. Трещина уходила во тьму, но, очевидно, должна была где-то выходить на поверхность, поскольку постоянный сквозняк делал воздух свежим. Туда вполне мог зайти черный волк. И даже тигр, хотя ему было бы недостаточно места, чтобы развернуться. Найдя пещеру, я выгнал оттуда медноголовую змею, и теперь мне приходилось следить, чтобы она не вернулась назад; еще приходилось постоянно выметать веткой скорпионов. В пещеру вел узкий выступ, расширявшийся перед самой пещерой, и на нем было достаточно земли, чтобы росла трава. Пещера была на восточном склоне горы, а Скоар располагался к югу от нее. Так что я мог развести маленький костерок на ночь, разглядывая в его пламени мальчишеские видения неисследованных мест, давних времен и других «я».
В это утро я первым делом проверил свой лук и прочее имущество. Все было на месте, но меня не оставляло какое-то странное чувство. Я послюнил свой нос, чтобы обострить обоняние; все вроде бы было в порядке, но…
Когда я обнаружил причину — на задней стене, по которой мой взгляд сначала скользнул, ничего не заметив, — она не слишком многое мне сказала. Картина была нарисована острым концом мягкого красного камня. Очевидно, это сделали уже после того, как я в последний раз наведывался в пещеру в ноябре. На стене теперь были две фигуры без лиц, но с мужскими органами. Я слышал об охотничьих сигнальных рисунках-сообщениях, но здесь от них не было ничего. Просто стоящие фигуры… У одного были пропорции человека, согнутые локти и колени, пальцы на руках и ногах тщательно прорисованы. Второй — такого же роста, но руки чересчур длинны, а ноги слишком коротки, а коленей и вовсе нет… Я не нашел никаких следов пребывания чужого человека, больше не появилось ничего нового, и ничто из моих вещей не пропало.
Я бросил поиски. После ноября кто-то побывал здесь и оставил мои вещи нетронутыми: значит, нет никаких причин думать, что он против меня что-то замышляет. Подкова оказалась спрятанной под тем же самым камнем у входа в пещеру, где я оставил ее. Впрочем, мне никогда не приходилось слышать о рисунках, оставленных ведьмами или еще какими-то сверхъестественными существами. Я набрал веток, чтобы сделать постель, принес охапку дров и растянулся на солнышке, поглощенный мечтами и совершенно голый, если не считать пояса с ножнами. Кабы время от времени нам не выдавался такой досуг, разве смогли бы мы открыть новые методы защиты луны от кузнечиков? Я не забывал о рисунке, но предполагал, что посетитель уже давно ушел. Мои мысли плавали за границами дня. Я думал о путешествиях.
Гудзоново море, Мога-Вотер, Лорента и Онтара — я знал, что все они являются частями большого моря, делящего известный мир на острова. Я знал, что Гудзоново море во многих местах едва достигает мили в ширину, и его можно легко переплыть на лодке. Я знал также, что тридцатитонные корабли из Леваннона плавают через Мога-Вотер в море Онтара, а затем мимо Тюленьей Гавани в море Лорента, где добывают большую часть лампового масла. Тюленья Гавань — все еще земля Леваннона, самый дальний конец этой длинной, точно змея, страны и самый главный источник ее благосостояния, самая северная точка цивилизации, если, конечно, можно назвать такую дыру как Тюленья Гавань цивилизованной. (В пятнадцать лет я увидел ее, путешествуя с Бродягами Рамли. Головорезы Баклана Донована попытались схватить одну из наших девушек — нигде больше не посмели бы сделать такого с одним из Бродяг. Мы оставили троих из ребят Баклана мертвыми, а остальных — в сильном недоумении.) За Тюленьей Гаванью эти леваннонские корабли проходят по морю Лорента и дальше на юг, вдоль пустынных берегов, и торгуют с городами-государствами Мэна и знаменитыми портами Нуина — Ньюбери, Олд-Сити, Ханнисом, Концом Земли. Путешествие длинное и неприятное, как говаривали пилигримы в «Быке и Железе». Туман может скрыть оба берега этой страны черных волков и коричневых тигров, совершенно не подходящей для людей. И все равно этот маршрут считался более безопасным, чем по Гудзонову морю, вдоль побережья Коникута, и леваннонские корабли, груженные промышленными товарами из Нуина, обычно возвращались этим путем, сражаясь со встречным ветром и течениями, но предпочитая их встрече с пиратами с архипелага Код. Теперь мы истребили пиратов, но в то время военные байдары и узкие скиммеры с треугольными парусами вытворяли что хотели.
Нежась тем утром на своем уступе, я думал: если леваннонские тридцатитонники проходят северным маршрутом в торговых целях, почему они не могут из любопытства заплыть еще дальше? Разумеется, я был невежественным. Я ни разу не видел даже Гудзонова моря. Я не знал, что любопытство — вовсе не обычное, а плачевно редкое качество. И вообще, как я мог, не имея никакого опыта, представить одиночество открытого моря, когда земля стала лишь воспоминанием, и нет никакого знака, по которому можно держать курс, если только кто-то из пассажиров не владеет секретом ориентироваться по звездам?.. Поэтому я вопрошал утреннее небо: если никто не отваживается отплыть от островов подальше… и если Книга Авраама не говорит нам, на каком расстоянии находится край земли или что скрывается за ним, то как могут священники заявлять, что им все известно?
Почему по эту сторону от края земли не может быть других стран? Откуда они вообще знают, что есть край земли? Да, возможно, это объяснила Книга Авраама, если кому-то было дозволено прочесть ее, но как же тогда насчет другой стороны? Она ведь тоже должна существовать. Ведь что-то там есть… И если бы я поплыл к востоку…
«А как? — сказал я себе. — Как, дурья башка?!»
Но, предположим, я отправлюсь в Леваннон — ведь это не так далеко, — где молодой человек запросто может наняться на тридцатитонник?
И предположим, я на самом деле отправлюсь туда — если не этим утром, то следующим?..
Я мечтал об Эмии.
Однажды с улицы я увидел в окно, как она раздевалась перед тем, как лечь спать. Под ее окном росло старое толстое дерево, достававшее до второго этажа, где находилась комната Эмии. Сквозь густую листву я видел, как она распустила рыжевато-коричневые волосы, как они упали ей на плечи, как она расчесывала их, глядясь в зеркало, а потом некоторое время глядела в ночную тьму… Окно выходило на глухую стену соседнего дома, у которой я и стоял. Луны не было, иначе бы Эмия непременно заметила меня. Повинуясь какому-то импульсу, она приподняла рукой левую грудь, голубые глаза ее опустились, а я был совершенно зачарован, увидев широкий кружок около соска, крутые бедра и едва заметный треугольник внизу живота.
Обнаженные женщины не были для меня новостью, хотя вблизи я не видел ни одной. В Скоаре были кинетоскопы[3], которые назывались «кино», включая самые дешевые, которые я мог себе позволить[4], Однако это чудо в окне было Эмией. Ни картинка в кинетоскопе, ни кукла, ни потасканная актриса, в дурацких трусиках-стринг и с опухшим лицом, а Эмия, которую я видел каждый день; Эмия, выполняющая свою работу в трактире, в халате или свободных штанах, — штопающая, вытирающая пыль, присматривающая за рабами, зажигающая свечи, прислуживающая за столом, выходящая на мою территорию, чтобы собрать яйца у кур или помочь покормить животных и подоить коз. Эмия очень трепетно относилась к своей юбке — та Эмия, которую я знал. Однажды, старый раб Джадд, не подумав, спросил, не будет ли она так любезна забраться за чем-то на лестницу, чтобы поберечь его хромую ногу, и она пожаловалась матери, и Джадда выпороли за непристойное поведение… Такова была Эмия, и во мне, точно яростная музыка, пробудилось желание.
Или любовь?.. Да, я называл это так. Ведь я был мальчишкой. Эмия исчезла из виду, и ее свеча погасла. Я помню, что в ту ночь заснул в совершенном изнеможении — только после того, как воображаемая Эмия на моем тюфячке раздвинула ноги. Тюфячок превратился в кровать с балдахином: я унаследовал трактир и состояние Старины Джона после того, как спас Эмию от бешеной собаки или от понесшей лошади, или еще чего-то в этом роде. Предсмертная речь Джона, благословлявшая наш брак с Эмией, заставила бы последнего негодяя вернуться в лоно Святой Церкви…
Я больше не видел Эмию обнаженной, но эта картина — девушка, стоящая у окна, — не покидала мою душу (она до сих пор там). Она была со мной и на том горном уступе, когда время подбиралось к полудню.
Уши и нос предупредили меня. Моя рука метнулась к ножу, прежде чем я различил непрошеного гостя.
Он улыбался или по крайней мере старался изобразить улыбку.
У него был ужасно маленький рот на широком, плоском, совершенно безволосом лице. Грязный, омерзительно жирный, вонючий тип… Его длинные руки и короткие ноги сказали мне, что он очевидно, и был существом с того рисунка. Только у реального имелись колени — свисающие валики жира почти скрывали их. Волос не было не только на лице, но и на всем теле; а голени оказались почти такими же толстыми, как уродливые короткие ляжки. И наконец — гость был мужского пола, хотя доказательство этого, рядом с его пузом, выглядело не большим, чем принадлежности маленького мальчика. Несмотря на короткие ноги, стоя, он был одного роста со мной, приблизительно пять футов пять дюймов. Черты его лица: нос-пуговка, маленький рот, крошечные темные глазки, заплывшие жиром, — были очень уродливыми, но вполне человеческими.
— Я уйти? — сказал он булькающим, но мужским голосом.
Я не мог вымолвить ни слова. Что бы ни отразилось на моем лице, это не могло устрашить его больше, чем он уже был напуган. Он просто стоял и ждал, большой физический недостаток, торчащий на солнце…
Церковный и государственный закон повсюду говорит ясно: «Мут, рожденный женщиной или животным, не должен жить».
Вам наверняка доводилось слышать всякие россказни. Женщина, или даже отец, могут подкупить священника, чтобы скрыть рождение мута, надеясь, что с возрастом он перерастет свои недостатки. Это карается смертью, но все же так случается.
Коникут — единственная страна, закон которой требует, чтобы даже мать мутанта была уничтожена. Но церковь склона предоставить ей преимущество сомнения. Предания гласят, что демоны, плодящие мутантов, могут войти в женщин, когда те спят, или навести на них неестественную сонливость; таким образом, женщины могут быть признаны невиновными, если только улики не доказывают, что они сознательно совокуплялись с демонами. Самку животного, принесшую мута, милосердно уничтожают, а из туши изгоняют демонов и сжигают. Терпимый закон также напоминает нам, что демоны могут принять обличье мужчины в ясном дневном свете, и так чертовски искусно, что лишь священник способен распознать обман… В «Быке и Железе» ходили истории о рожденных втайне мутах — одноглазых, хвостатых, заросших волосами, с пурпурной кожей, безногих, двухголовых, гермафродитов — которые достигали зрелости в бегах и обитали в лесной глуши.
В любой стране обязанностью гражданина считается убить мутанта на месте, если возможно, но делать это надо с осторожностью, ибо демон-отец чудища может рыскать где-нибудь поблизости…
Он снова спросил:
— Я уйти?
Огромные руки, хорошей формы для такого тяжеловесного тела, вполне могли бы разорвать пополам быка.
— Нет.
Это был мой собственный голос. Чистейшей воды трусость — если бы я велел ему уйти, он мог разозлиться.
— Мальчик-мужчина-прекрасный.
Он имел в виду меня, черт бы его побрал. Из вежливости я ответил:
— Мне нравится рисунок. Он пришел в замешательство.
— Линии, — сказал я и ткнул пальцем по направлению к пещере. — Хорошо.
Он понял — по крайней мере, заулыбался, пустив слюни и размазывая их по груди.
— Пойти я. Показать штуку.
Я должен был пойти с ним и, возможно, встретиться с его отцом?..
Тут же вспомнились недавно услышанные страшилки о Ченго, городе, расположенном довольно далеко к западу от Скоара. Говорили, что дети там видели демонов. Десятилетняя девочка сказала, что плохая женщина заманила ее в лес и спрятала в одном месте, где заставила смотреть, как она вместе с другими горожанками бесновалась и играла в туда-сюда с дьяволами в обличье мужчин со звериными головами. Девочку чуть было не вывели перед шабашем, когда закричал петух, и оргия закончилась. Девочка не могла поклясться, что демоны улетели в облака, и народ злился на нее за это, поскольку все знают, что именно так делают все демоны, но зато она назвала имена женщин, так что их вполне можно было сжечь… Я накинул одежду и сказал: — Подожди!
Я вошел в пещеру, знаком приказав мутанту остаться снаружи. Меня трясло, его тоже, там, на солнышке. Я надеялся, что он убежит, но он остался, испуганный своей собственной смелостью, точь-в-точь как человеческое существо, — и эта мысль, единожды запавшая мне в голову, больше не покидала ее. В конце концов, что необычного было в нем, не считая противных коротких ног? Тучность — но она сама по себе не делала человека мутантом; и не уродливые сплющенные черты лица; и даже не его безволосость… Я вспомнил, как видел в общественной купальне в Скоаре темнокожего мужчину, у которого почти не было волос на лобке, а под мышками виднелся лишь легкий намек на пушок — и никто ничего такого не подумал. У меня мелькнула мысль: а что если некоторые из этих россказней о мутантах — вранье? Неужели существо, столь похожее на человека, как это, должно жить, словно чудовище, в лесной чаще только потому, что у него слишком короткие ноги? И разве мне не приходилось слышать в «Быке и Железе» тысячи баек, о которых я знал, что все они — чепуха, а рассказчики и не ожидали, что кто-нибудь им поверит?..
Я разрезал пополам буханку овсяного хлеба. Я рассчитывал приручить его, как животное, покормив. Я очень захотел взять в руки амулет. Его шнурок лопнул, и я положил амулет в котомку, пока не найду новый шнурок. Я схватился за котомку — неужели я, ради Авраама, собирался идти куда-то? — и твердость амулета успокоила меня даже сквозь плотную ткань.
Такой хлам вырезают для туристов в Пене, как я выяснил во время более поздних скитаний. Моя мать — или кто-то из того дома, где я родился — дала мне его, поскольку сказали, что он висел у меня на шее, когда новорожденного привезли в приют, и мне разрешили оставить его. Возможно, я чесал об него свой первый прорезавшийся зуб. Это человеческая фигура — с одной стороны мужская, а с другой женская. В голову с двумя лицами вделана медная петля, и амулет можно носить на шнурке. Половые органы и сложенные на груди руки обозначены схематично, так, что кажутся нереальными. Ног нет: бедра сходятся в шарик, обрезанный снизу, так что фигурку можно поставить, и она не упадет. Как маленькие боги обходятся без задниц, я не знаю — возможно, на то они и боги. Я помню, амулет очень восхищал Кэрон. Она любила держать его в руках, когда мы были под одеялом, и говорила, что он означает одно: мы будем вместе вечно…
Я отдал полбуханки овсяного хлеба муту. Он не схватил его. Его плоские ноздри расширились; точно собака, он следил за тем, как я отщипнул кусочек и отправил его себе в рот. Тогда он принял остаток и начал его жрать, жадно — хотя, при его жире, он вряд ли мог быть изголодавшимся… Вскоре от хлеба ничего не осталось, и он сказал:
— Пойти я?
Он двинулся прочь от пещеры и оглянулся. Как умная собака… Я пошел за ним.
Его корявые ноги шагали довольно резво. На ровной дороге он раскачивался, на подъемах упирался руками в землю и быстро карабкался на четвереньках. Крутые спуски доставляли ему массу неудобств, и там, где мог, он старался сходить по пологим склонам. Он передвигался неторопливо (точно так же, как старался ходить в лесу я), явно зная местность и, очевидно, добывая тут себе пропитание. Имени у него, несомненно, не было.
А у меня, как у опекаемого Государством, не было фамилии. Я был просто Дэви.
Не воображайте, что та штука с хлебом случилась из-за моей доброты. В четырнадцать вся доброта, что у меня была, таилась во тьме, скрытая убогим и жестоким хаосом, царившим внутри меня, равно как и снаружи: невежество и страх; презрение к остальным представителям моего класса, из которого, в случае неудачи предпринятого побега, я перешел бы вниз, в класс рабов, хотя все вокруг только и делали, что болтали о демократическом равенстве; мошенничество и попустительство, свидетелем которых я был ежедневно. А оправдывалось последнее просто: это не так плохо, потому что, посмотрите, даже среди знати есть лизоблюды, сводники, мошенники, воры, разве вы не знаете?.. Эта игра, как я предполагаю, очень стара — верить, что вы обеляете себя, перекидывая грязь на кого-нибудь другого. Нет, я не был ни хорошим, ни добрым.
Поскольку человеческие существа сами выбирают свой конец, доброта сама по себе может быть концом без лишних ухищрений, но эта идея не трансформировалась в моей голове в слова до тех пор, пока я не услышал подобные слова из уст Ники. И все же мне кажется, что тогда, в четырнадцать, я смутно понимал: если хочешь быть добрым человеком, тебе придется поработать над собой.
Это был тот первый протест, зародившийся внутри меня, — осознание того, что муты тоже люди. Но когда я шел за ним через лес, мной руководил в основном страх да грязные замыслы. Учеба в школе и услышанные в трактире рассказы говорили мне, что муты не похожи на ведьм или духов. Хотя они и потомки демонов, тем не менее они не могут исчезать, проходить сквозь стены, наводить чары или сглаз. Бог, говорили авторитетные источники, не мог наделить столь презренные создания такими силами. Мут умирает, когда вы вонзаете в него нож, и серебряное острие для этого совсем необязательно.
Закон говорил «когда», а не «если». Вы должны, коли можете; а коли нет, вы должны донести, чтобы мута могли поймать профессионалы с помощью священника.
Кожа ножен жгла мое тело при каждом шаге. Я начал ненавидеть этого мута, воображая за каждым деревом его дьявольского отца, воздвигая эту ненависть, точно дурак, ищущий оправданий ссоре, когда она уже произошла.
Мы дошли до одного из боковых гребней, где росли громадные старые деревья, бросающие глубокую тень со своих соприкасающихся вершин. Это были в основном сосны, годами ткавшие ковер безмолвия. Муту не нравился этот край — на открытой местности с ним могло что-нибудь случиться. Он шагал вперед, бросая встревоженные взгляды по сторонам, и ничего в нем не выдавало того, что он находился под покровительством демона.
Никто не говорил о том, что демон всегда сопутствует муту…
Я решил, что будет лучше, если я убью его на ровной площадке, и наметил место удара — чуть пониже его последнего ребра, слева. После удара я мгновенно окажусь вне зоны досягаемости его длинных рук и смогу подождать, пока из него не вытечет вся кровь. Я вытащил нож и опустил его в котомку, боясь, что мут повернется прежде, чем я буду готов. Он прочистил горло, и это рассердило меня — какое право он имел делать все так похоже на человека? И все же я чувствовал, что спешить не надо. Эта ровная местность тянулась далеко вперед; я лучше подожду, пока не успокоюсь немного.
Я не стану хвастаться в трактире. Я буду сохранять благородное спокойствие, Дворовый Мальчик, Который Убил Мута.
Меня отправят вместе с охраной найти останки, чтобы подтвердить мою историю. Скелет вполне подойдет, принимая во внимание кости ног, и это будет все, что мы отыщем, ибо за то время, которое понадобится, чтобы собрать доказательства, муравьи-трупоеды, вороны, стервятники, шакалы уже сделают свое дело. Возможно, я положу что-нибудь рядом с телом. Мой амулет — это остановит любого, кто решит тайком посмеяться надо мной…
До меня вдруг дошло, что это — не пустая мечта. Возможно, меня будет допрашивать Мэр, может быть, даже Епископ Скоарский. Семейство Курин, сливки аристократии, услышат об этом. Они вполне могут сделать меня таким же, как все эти богатеи, выкупить из крепостных. Да ведь я могу отправиться в Леваннон на лоснящемся чалом коне, с которым не сможет управляться никто, кроме меня, и с двумя слугами… нет, с тремя, и один из них будет ехать впереди, чтобы позаботиться о комнате на ближайшем постоялом дворе, где служанка разденет и выкупает меня, а также ляжет в постель, если я пожелаю. В Леванноне я куплю тридцатитонный корабль и присмотрю себе зеленую шляпу с соколиным пером и еще рубаху из чудесного пеннского шелка, зеленую или, может быть, даже золотую! Как приемный сын аристократа я смогу носить пояс такого цвета, какой мне вздумается, но я буду скромен и остановлюсь на белом цвете свободного человека — главное, чтобы он был шелковым. Не думаю, чтобы мне захотелось купить себе штаны с гульфиком, в стиле, который только что вошел в моду. Те, кого я видел, выглядели в них по-дурацки, а гульфик — просто ненужным бахвальством. Мокасины из шкуры лося — вот что мне будет нужно, и с бронзовым орнаментом. Я могу начать курить, отдавая предпочтение излюбленному богачами маравану и лучшему светлому табаку из Коникута или Ломеды.
Я воображал, как Старина Джон Робсон раскается во всех причиненных мне несправедливостях и захочет погреться в лучах моей славы. Я позволю ему это. Он будет говорить: «Я всегда знал, что в этом мальчишке что-то есть».
Мамаша Робсон может попытаться отыскать несколько моих предков. Ведь даже сейчас, когда мне удавалось ей угодить, она замечала, что я вроде бы напоминаю ей одного ее родственника, который дослужился до чина капитана во Втором Кангарском полку и женился на дочери барона. По ее мнению, это показывало, что люди с квадратными подбородками и большими мочками многого добиваются — камешек в огород Старины Джона, у которого было несколько подбородков, но ни один из них не был явно связан с челюстной костью.
Кто знает, какие люди могли посещать тот дом, где я родился?
Меня беспокоит, что я так скачу во времени — вот одна из причин, почему я заключил этот отрывок в звездочки. Вам лучше свыкнуться с мыслью, что такое царапанье мозгов — некоторые люди предпочитают употреблять термин «отступление» — не остановка в действии, а лишь иной его вид, на другой временной шкале. Ваш ум, весь заполненный мыслями о женщинах, детях и налогах (а также почти бессмысленными тревогами вроде той, существуете ли вы вообще), может и не допустить существование нескольких видов времени, но подумайте об этом, ладно? Между тем, внутри того, что мы можем назвать «временем между звездочками», вы не остановите меня, если я решу вдруг заявить, что мой папашка был знатным вельможей, путешествующим инкогнито по Скоару и зачавшим меня в тот момент, когда у него случилась непредвиденная эрекция и нашлось немного свободной мелочи — почему бы и нет?.. Ну что ж, попозже я расскажу вам: почему нет или почему, вероятно, нет. Не подгоняйте меня…
В детские годы я ненавидел своего неизвестного папаню. Мне было шесть, когда я узнал о своем происхождении. Отец Милсом объяснил мне, что такое родители вообще, поведал, что мой папа несомненно был клиентом шлюхи, а затем, чтобы окончательно ввести меня в замешательство, добавил несколько малоподходящих для шестилетнего ребенка объяснений, что такое «шлюха». Да, я ненавидел своего безымянного отца… и все же, когда Кэрон впервые скользнула под мое одеяло, я сказал ей, что Скоар посещал переодетый Президент Мога, заглянувший в дом на Мельничной улице, чтобы сделать ребенка. Меня… После этого мне стало гораздо легче. Да и кому бы не стало, при Президенте в числе родственников? Кэрон — благослови ее Бог! — быстро сориентировалась и принялась строить грандиозные планы, где не последнее место занимали поджоги и кровопролития, без которых просто не обойтись, если мы желаем восстановить меня в правах, принадлежащих мне по рождению…
Через несколько ночей я узнал, что у ее матери за девять месяцев до рождения Кэрон случился роман с Архиепископом Моганским, который тоже по чистой случайности проезжал мимо, был пленен неземной красотой девушки и прислал за нею паланкин, чтобы она втайне могла посетить его дворец. Так что у нас были грандиозные планы и насчет Кэрон, но мы были достаточно благоразумны, чтобы оставить нашу затею под одеялом. Только там время от времени мы именовали друг друга Президентом и Президентшей, дав страшную клятву никогда не говорить об этом при свете дня.
Если вы находите этот рассказ смешным, идите к черту!..
Шагая за мутом, я в своем воспаленном воображении слышал и Эмию Робсон: «Дэви, милый, а вдруг бы тебя ранили?» И может быть, даже не «милый», а «сладкий» — словечко, которое девушки в Мога использовали лишь в тех случаях, когда имели в виду «ну давай же, смелей». «Нет, сладкая, — отвечу я. — Все в порядке. И разве я не должен был уничтожить эту скотину ради тебя?» Я решил, что этому диалогу лучше всего случиться в ее спальне, и она распустит волосы, перекинет их на грудь, так что они покроют всю ее целиком, и мои руки — нежные, но все же те самые, что освободили мир от ужасного чудовища, — должны будут преодолеть эту мягкую пушистую массу, чтобы добраться до розовых бутончиков. А сейчас, следуя за мутом по лесу, я должен был…
Мут остановился и повернулся ко мне лицом. Возможно, он хотел приободрить меня или сообщить жестом что-то, слишком сложное для его речи. Я вынул руку из котомки, но ножа в ней не было. Я ни за что не смогу убить его, если он будет смотреть на меня. Он сказал:
— Мы идти не… не…
— Недалеко?
— То слово.
Он восхищался: как удивительно знать столько слов, сколько знал я!
— Плохо идти, я здесь, я здесь. — Он махнул своей огромной лапищей. Я… ты… я… ты…
— Мы в порядке, — сказал я.
— Мы… Мы…
Он использовал это слово, но, казалось, оно тревожит его или приводит в замешательство.
— Мы означает «ты и я».
Он кивнул, освещенный пробивающимися сквозь листву солнечными лучами. Озадаченный и задумчивый. Как человек. Он что-то пробормотал, непонятно улыбнулся и пошел дальше.
А я засунул нож в ножны и в тот день больше его не вытаскивал.
— Ты нет, — сказал он.
И показал, что имеет в виду, схватив виноградную лозу и вскарабкавшись на нее футов на тридцать. Его туша закачалась на лозе, мут поймал другую, затем еще одну. Так он очутился на расстоянии многих ярдов от меня, затем с легкостью вернулся обратно. Он был прав: такое было не для меня. Я, конечно, разбирался в деревьях и пару раз даже ночевал на дереве, прежде чем нашел свою пещеру, но мои руки были всего лишь руками человека. Он позвал:
— Ты ходить земля?
Я пошел по земле. Идти стало трудно. Мут передвигался впереди меня над мерзкой чащей — упавшими сучьями, лабазником, ежевичником, ядовитым плющом, гнилыми корягами, в которых поджидали огненные муравьи, готовые яростно накинуться на непрошеного гостя. Здесь могли быть змеи и скорпионы. Крупные черно-золотистые пауки-шарики, здоровые, как большие пальцы на моих ногах, построили множество домиков; от их укуса вы не умрете, но очень об этом пожалеете.
Мут умерил скорость, приноравливаясь ко мне. Через четверть мили сплошной борьбы я угодил в заросли кошачьей колючки, где мое передвижение и закончилось: десятифутовые гибкие стебли сплелись в какую-то сумасшедшую корзину и были жесткими, точно лосиные сухожилия, и беспощадными, как зубы ласки. За этими зарослями я увидел то, что вполне могло быть самым высоким деревом во всей Мога, — тюльпанник, никак не меньше двенадцати футов в основании. Виноградная лоза уже давно облюбовала его и буйно тянулась вверх, к солнечному свету, но ей понадобилось бы еще не одно столетие, чтобы убить такого гиганта. Мут был как раз там, указывая на виноградный стебель, свисавший с моей стороны колючих зарослей и связанный со стеблями, оплетавшими дерево. Я подпрыгнул и ухватился за лозу; мут схватил меня за ногу и аккуратно поднял на толстую ветку.
Как только он удостоверился, что я в безопасности, он начал карабкаться выше, и я последовал за ним, наверное, футов еще на шестьдесят. Это было так же просто, как взбираться по лестнице. Боковые ветви стали меньше, а виноградная листва — гуще, поскольку солнечного света здесь было больше, и мы, наконец, добрались до какой-то кучи перевитых веток и сплетенных виноградных лоз. Не орлиное гнездо, как я по глупости решил с самого начала — ни одной птице не удалось бы поднять ветки такого размера, — но все-таки определенно гнездо, шести футов в поперечнике, свитое на двойной развилке, сплетенное так же хитро, как ивовая корзина на Зерновом Рынке, и выстланное мхом. Мут залез внутрь, оставив место для меня. И заговорил со мной.
У меня не было ощущения, будто все происходит во сне. Приходилось ли вам в детстве играть в воображаемые страны, как иногда делали мы с Кэрон? Вы могли договориться, что, перешагнув промежуток между ветками, окажетесь в другой стране. И если, сделав этот шаг, вы обнаруживали, что все осталось придуманным, я знаю, вам было очень больно. А предположим, на другой стороне ствола вас действительно встречал дракон, синяя химера, Кадиллак[5], девчонка-эльф вся в зеленом…
— Видеть ты раньше, — сказал мут.
Отсюда он, должно быть, наблюдал за мной в мои прошлые визиты на Северную гору — меня, с моим острым зрением и слухом, разглядывало этакое чудище, а я не ведал ни сном ни духом! Впрочем, он не будет судить так, как сделали бы люди, об обезьяньих ухищрениях мальчишки, думающего, что он остался один; эта успокаивающая мысль посетила меня чуть позже.
Он рассказал мне о своей жизни. Простые обрывки языка, которыми он пользовался, изменившиеся за годы, когда он говорил только с самим собой — я не буду записывать тот разговор, который состоялся в действительности. Мут махнул рукой куда-то на северо-восток, где с нашей высоты мир казался зеленым морем под полуденным золотом — он родился где-то там, если я правильно его понял. Он говорил о путешествии в «десять снов», но я не знаю, какое расстояние он мог проходить за день пути. Его мать, бывшая, очевидно, крестьянкой, вырастила его в лесу. Для него рождение было чем-то непонятным. «Начаться там», — сказал он, попытавшись пересказать мне то, что его мать говорила ему о рождении, но бросил эту затею, как только я показал ему, что понял. Смерть он понимал, как окончание. «Мамин мужчина перестать жить» — до его рождения, мне кажется, он это имел в виду. Описывая свою мать, он мог сказать лишь: «Большой, хороший». Я думаю, она была какой-то очень полной крестьянкой, которая умудрилась скрывать свою беременность на первых месяцах, и возможно, смерть мужа все только упростила.
По закону, о любой беременности следует немедленно сообщать гражданским и церковным властям; никакую беременную женщину нельзя оставлять в одиночестве после пятого месяца; и при каждых родах должен присутствовать священник, чтобы решить, нормален ли ребенок, и избавиться от него, если это мут. Существуют случайные нарушения этого закона — Бродяги, к примеру, которые вечно в пути, могли бы обходить его гораздо чаще, чем они делают это в действительности, — но закон тоже существует, и его приходится исполнять как религиозным, так и светским властям.
Матери этого мута никто не помогал растить его до возраста где-то между восемью и десятью годами, кроме большой собаки. Это был один из огромных волкодавов, без которых не обойтись крестьянской семье, вынужденной жить вне спасительного частокола. Собака охраняла ребенка, когда мать не могла оставаться с ним, и старилась по мере того, как он рос.
У нас на «Утренней Звезде» есть два волкодава, принадлежащих Диону, Роланд и Рома. Сейчас они достаточно дружелюбно настроены, но когда Дион пребывал в мрачном расположении духа из-за несчастий, произошедших в Нуине — нашего поражения в войне, вынужденного бегства, краха почти всех реформ, начатых в ту пору, когда он был Регентом, а мы с Ники его неофициальными советниками — никто, кроме самого Диона, не отваживался приближаться к ним; даже Ники и Нора Северн с Гретой Шон, наложницы Диона. Собаки не любят качку — у Роланда целых два дня была морская болезнь, — но запросто выживают на рационе из копченого мяса и галет, которых никто для них не жалеет.
Вчера вечером Ники стояла на палубе, глядя на ту часть горизонта, за которой лежал Нуин, и Роланд подошел и сентиментально прислонился к ее бедру. Она потрепала его по голове; а я смотрел на то, как западный ветерок теребит его серую шерсть и блестящие каштановые волосы Ники. Они подстрижены совсем коротко, по-мужски, но она — женщина во всем, и одевается в несколько простых платьев, что сшила себе из корабельного запаса ткани — увы, большинство из нас оказались на корабле лишь с тем, во что были одеты в тот омерзительный день. Вчера на Ники была блузка и юбка из самой простой льняной ткани… женщина с головы до пят, но в таком настроении, что лучше не подходить близко[6], думал я, так что я и не подошел, несмотря на бешеное желание схватить ее за тоненькую талию и покрыть поцелуями смуглую шею и плечи. Роланд, получив порцию ее небрежного внимания, отошел и лег на палубу поодаль, восхищаясь ею и ожидая, не взглянет ли она на него еще раз. Он вполне мог отдавать себе отчет (как и я), что несмотря на противостояние мужского и женского тщеславия и мужской и женской глупости, женщины все-таки — люди.
Мать обучила мута речи, теперь искаженной многолетним сроком, когда у него было слишком мало возможности использовать ее. Мать научила его выживать в лесной глуши — охотиться, ставить ловушки, ловить руками рыбу в ручьях, находить съедобные растения, подкрадываться и, что гораздо важнее, скрываться. Она учила, что он должен избегать всех человеческих существ, поскольку они убьют его на месте. Ума не приложу, каким виделось ей будущее сына; возможно, ей удавалось не думать об этом. Точно так же не понимаю, что заставило его рисковать жизнью, приблизившись ко мне, если только это не была переполнявшая его жажда общения с тем, кто, как он считал, принадлежал к одному с ним племени.
Однажды, где-то между восемью и десятью годами, «она больше не прийти». Он долго ждал. Собаку запорол лесной буйвол — они маленькие, размером не больше половины домашнего буйвола, но ужасно сильные и умные; как-то раз такой убил одного из наших, когда я был с Бродягами Рамли. Большую часть своей истории мут рассказал мне знаками, горько плача, когда говорил о смерти своей собаки, а заодно и обмочив пол своего гнезда.
Когда он понял, что его мать тоже умерла, он предпринял свое путешествие «в десять снов». Я спросил его о продолжительности в годах; он не понял меня. Он не смог сказать, как часто в мире становилось холодно и лили зимние дожди. Когда мы встретились, ему могло быть около двадцати пяти… Во время того путешествия мута заметил охотник и выпустил в него стрелу. «Кинуть мне острый палка мужчина-прекрасный». Его пальцы сжимали воображаемое горло, он кричал и плаксиво поскуливал, и его рот был раскрыт широко, словно маленькая рана. Затем он спокойно посмотрел на меня, чтобы выяснить, понял ли я, и по моей спине побежали мурашки.
— Показать сейчас, — сказал мут, внезапно поднялся и слез с дерева.
В зарослях колючек земля была усыпана камнями, образующими шестифутовое кольцо вокруг основания дерева; только змея смогла бы проскользнуть мимо этих шипов. Камни прилегали друг к другу так плотно, что и колючка бы не пробилась между ними; должно быть, они лежали в несколько слоев, тщательно подобранные и принесенные сюда по свисающим виноградным лозам неведомо откуда. У мута имелся каменный молоток, нож — остро заточенный осколок камня, и еще несколько вещичек. Он показал их мне, с недоверчивым видом, и дал понять, что я должен оставаться там, где сижу, пока он достает что-то с другой стороны ствола.
Я слышал, как он осторожно двигает камни. Из-за ствола показалась его рука, поставила на место розовую плиту. Я понял, что это метка, указывающая на убогий тайник. Он вернулся ко мне, неся в руке какую-то штуковину, которую я никогда нигде больше не видел.
Сначала я подумал, что это какая-то странная труба, вроде используемой охотниками, либо корнет, как те, что я слышал, когда пришлая шайка Бродяг устраивала в парке свои представления. Но этот золотой горн напоминал те вещи не больше, чем скаковой жеребец напоминает ломовую лошадь — оба они вполне достойные божеские создания, но один из них — настоящий дьявол-ангел с радугой за плечами.
Большой расширяющийся конец, два круглых кольца и прямые отрезки между раструбом и мундштуком — да, даже если предположить, что мы сможем отлить такой метал в наши дни, все равно не удастся придать ему такую совершенную форму. Я сразу понял, что это инструмент из Былых Времен — он не мог быть сделан в наше время, — и испугался.
Древние монеты, ножи, ложки, посуда, которая не ржавеет, — такие предметы сгинувшего мира часто находят во время пахоты или на развалинах, которые еще не поглотил лес, — вроде тех руин на побережье Гудзонова моря, возле деревушки Олбани, что ведут в воду, точно лестница, брошенная богами. Если вещь из Былых Времен несет ясную и безобидную функцию, закон гласит, что владеть ею будет тот, кто нашел — если у него есть деньги, чтобы заплатить священнику за штамп в виде святого колеса и заклинания, изгоняющие из нее нечистую силу. У Мамаши Робсон был котелок из серого металла, который никогда не ржавел. Котелок нашел ее дед, когда вскапывал поле, и подарил внучке на свадьбу. Она никогда не пользовалась котелком, но любила показывать его гостям в трактире, чтобы те начали охать ахать, и рассказывала, как ее мать готовила в нем, и ничего с ним не происходило. А Старина Джон, пренебрежительно фыркая, влезал в ее рассказ, как будто он был вместе с дедом. Лицо Мамаши, похожее не на милое круглое личико Эмии, а скорее на морду вейрмантского мула, становилось грустным, и она говорила, что уж он-то ни разу не нашел ей такую вещь, и вообще ни на что не годен, и миру является чудо, если он отрывает от стула задницу на время, достаточное, чтобы эту самую задницу почесать… Если древняя вещь слишком таинственна, священник закапывает ее в землю[7], где она не может причинить никакого вреда…
Труба в руках мута блестела золотом. С тех пор мне приходилось видеть настоящее золото; оно намного тяжелее и на ощупь другое. Но я называю ту штуку золотым горном, потому что очень долго думал о ней именно так, и в этом имени все-таки заключен некий вид истины. Если вы уверены, что истина существует лишь в единственном виде, давайте, валите отсюда, читайте другую книгу, отвяжитесь от меня…
С большим беспокойством мут позволил мне взять ее в руки.
— Мамин мужчина штука, она сказать.
Я почувствовал себя увереннее, найдя на нем знак колеса, — какой-то священник когда-то давно отогнал нечисть. Горн собирал весь свет этого солнечного места, он сам был солнцем.
— Она принести, сказать я хранить… Ты дуть?
По крайней мере, он знал, что эта штука предназначена для музыки.
Я попытался дунуть — раздалось какое-то противное бульканье. Мут рассмеялся и отобрал у меня горн.
— Я показать.
Его маленький рот стал еще меньше, пухлые щеки разгладились. Я услышал, как горн заговорил.
Интересно, известен ли в вашей части мира этот голос? Я не буду пытаться описать его — есть ли смысл пытаться описывать сосульку, превращающую солнечный свет в волшебную радугу? Есть ли смысл пытаться нарисовать картину ветра?.. Я знаю лишь одно место, где слова гармонируют с музыкой, и это — песня.
Мут нажал на один из рычажков и извлек другую ноту, затем еще и еще. На каждый выдох он извлекал одну-единственную ноту, не догадываясь о том, что их можно соединить, не имея ни малейшего представления ни о ритме, ни о мелодии. И при первом же звуке в мою голову хлынули песни, услышанные когда-то в трактире, на улицах, на представлениях Бродяг и в то далекое-далекое время, когда мне пела толстая сестра Карнейшн. Для бедного мута музыка была лишь бессвязным набором нот, которые он тянул так долго, как ему хотелось.
Я попытался узнать, откуда взялся этот горн, но мут только качал головой.
— Он был спрятан?
Еще один неопределенный жест: откуда ему было знать? Вопросы из чужого мира, не подарившего ему ничего, кроме жестокого рождения.
— Ты дул в него, чтобы звать свою маму?
Его лицо казалось совершенно пустым, как будто у него могли быть такие воспоминания, в которые мне не следовало лезть, и он унес горн назад в свой тайничок, ничего не ответив.
Я снова увидел его руки на том красноватом камне, услышал как камень встает на прежнее место, и понял, что смогу в два счета найти это место, и понял, что золотой горн должен стать моим.
Он непременно должен стать моим.
Теперь мут снова улыбался, успокоенный тем, что его сокровище в безопасности… К моей чести было лишь то, что я не намеревался снова убить его, даже не думал об этом, кроме одной-двух недолгих секунд. Вот таков оказался кусочек моей добродетели…
Фонарь в нашей каюте трещит, а мои пальцы сводит судорогой. Мне нужно вставить новое перо в ручку — у нас много бронзовых перьев, но я не могу быть расточительным. И хотелось бы глотнуть свежего воздуха наверху. Возможно, я потревожу капитана Барра или Диона, или напомню Ники, что мы с нею еще не опробовали «воронье гнездо» на мачте. Ночь была беспокойной: дул северо-западный ветер, теплый, но довольно сильный. Утро пришло малиновым взрывом, и весь день у меня закладывало уши, предвещая шторм. Других колонистов — в последнее время мы называем себя так — это раздражает. За обедом Адна-Ли Джейсон расплакалась по непонятной причине, невнятно объяснив слезы тоской по дому, а потом сказала, что не хотела этого. Скорее всего, я просто побездельничаю на носу корабля, попробую на вкус погоду и попытаюсь решить, намерен ли я продолжать книгу…
Я продолжаю ее, во всяком случае, так говорит Ники. (В «вороньем гнезде» оказалось здорово. У нее закружилась голова, и она укусила меня за плечо сильнее, чем хотела, но уже через несколько минут начала подначивать меня проделать это там снова, когда будет настоящий ветер. Да, она тоже горазда на выдумки.) Я продолжаю мою книгу, но следующие несколько страниц писать мне будет страшно.
Конечно, я могу соврать насчет того, что случилось между мной и мутом. Все мы лжем о себе, пытаясь обдурить мир образом, с которого стерты все пятна. Но не будет ли грязной уловкой приняться за правдивый рассказ и соврать, в попытке обелить себя, на первом же трудном месте?.. Написав все, я сделаю мои недостатки вашим достоянием — конечно, это не совсем честно, поскольку я никогда не узнаю ни о вас, ни о вашей тетушке Кассандре с ее желтым одноухим котом. Но я помню, как моя Ники говорила по другому поводу: «Лучше побережем наши штучки, моя любовь, моя рыжая обезьянка, мой голубоглазый длиннорукий постельный безобразник, побережем наши штучки, и тогда мы никогда не иссякнем».
Когда мы с мутом снова забирались на дерево, грязь на его спине подала мне идею. Я спросил его:
— Где вода?
Он ткнул куда-то в джунгли:
— Я покажу пить.
— И мыться тоже.
— Мыться?
Он явно не был большим специалистом в этом деле. Возможно, в детстве он знал это слово. Видите, какой у меня был умный план — он начнет мыться по-настоящему, и его не будет дома очень долго…
— Вода уносит грязь, — сказал я.
— Грязь?
Я потер пятнышко на своем запястье и показал ему.
— Вода уносит грязь — это мытье. Мытье — это здорово, будешь красивый.
Великая идея зажгла его, как лампу, — идея, которая была не полностью моей.
— Мыться, быть, как ты!
Я отшатнулся от него на своей виноградной лозе, и не только из страха, что он на радостях расцелует меня. Он последовал за мной, бормоча какие-то слова, которые я не мог слушать; он полагал, что я могу при помощи воды совершить волшебство и сделать его «мужчина-прекрасный». Я никогда бы не сделал этого и никогда не хотел, чтобы он так подумал.
Мы пустились в путь по склону, прочь из мерзкой чащи, и выбрались на более открытую местность. Я следил за ориентирами, чтобы вернуться назад. Когда мы дошли до берега ручья, я дал ему понять, что нам нужен пруд; он повел меня сквозь ольшаник к маленькому тихому пруду, раскинувшемуся в солнечных лучах. Я сбросил одежду и нырнул в воду. Мут смотрел, точно громом пораженный.
Меня тошнило от того, что я собирался сделать; при помощи усмешек, простых слов и на собственном примере я объяснил ему, что значит мыться. Наконец, он отважился залезть в воду, и вся прелесть этого пруда для меня тут же померкла. В пруду нигде не было места глубже, чем три фута, но я не решался поплавать, поскольку боялся, что он попытается повторить за мной и утонет. Теперь я ненавидел саму мысль о том, что мог бы причинить ему вред, за исключением одной потери, которая, как я уговаривал себя, не имеет значения — ну зачем ему золотой горн? Я помог ему, показал, как двигаться в воде и сохранять равновесие. Я даже сам начал оттирать его от грязи.
Испуганный, но усердный, он принялся за работу, плескаясь и фыркая, входя во вкус. Через некоторое время я сделал так, чтобы он увидел, как я смотрю на солнце, и прикинулся, будто беспокоюсь о приближении вечера.
— Мне надо идти назад, — сказал я. — Ты закончи мытье.
Я выбрался на берег и оделся, помахал ему, показывая, где еще осталась грязь.
— Закончи мытье. Я ухожу, но вернусь.
— Закончить я…
— Закончи мытье! — повторил я и пошел прочь.
Наверное, он смотрел мне вслед до тех пор, пока не потерял из вида. Когда кусты скрыли меня, я побежал, и моя тошнота побежала вместе со мной. Назад, по пологой местности, в сень виноградных лоз и прямо к его дереву, вверх по лозе и вниз, за колючки… Я сразу же нашел красный камень и отодвинул его. Горн лежал на ложе из серо-зеленого мха. Я взял и его тоже, чтобы обернуть горн перед тем, как положить в котомку. Затем я перебрался через колючки и выбрался на чистую землю.
На этот раз я бежал, как животное, сведенное с ума погоней. Черный волк мог бы подкрасться ко мне безо всякого труда.
Пару раз с того момента я жалел, что он ко мне не подкрался, — пока не познакомился с Дионом и другими друзьями. А в особенности с самым дорогим и самым мудрым другом — с моей женой, кареглазой Ники.
Три ночи назад — я был свободен от вахты — с северо-запада налетел бешеный ветер, и некоторые страницы взлетели вверх, точно стая рассерженных гоблинов. Ники схватила те, что оказались рядом с иллюминатором, а я схватил Ники. Затем каюта накренилась, будто крыша сарая, фонарь нещадно задымил и потух, и нас бросило на койку — слушать разбушевавшееся море. Однако наша «Утренняя Звезда» поборола упрямые воды, выправила курс и с надменным спокойствием устремилась во тьму.
Капитан Барр почуял опасность и взял рифы в самый подходящий момент; тех, кто был свободен от вахты, он будить не стал.
Я помню его глыбообразную фигуру на острове Провинтаун в 327-ом году, ибо я был там, когда горел «Ястреб». Мы сошли на берег, чтобы принять капитуляцию у пиратов и формально присоединить острова архипелага Код к Нуину. Возможно, пожар начался на камбузе, от искры из плиты. На лице Сэра Эндрю не дрогнул ни единый мускул, когда палубы «Ястреба» принялся пожирать пылающий красный ужас. Слегка побледнев, он повернулся к нам и заметил: «Думаю, джентльмены, не стоит преувеличивать наши сложности». Когда Сэр Эндрю Барр будет умирать в последний раз, это сопроводится каким-нибудь величественным комментарием, произнесенным так четко, что вы сможете расслышать интонацию, обозначающую каждый знак препинания там, где ему следует находиться. Если бы предводитель пиратов, старый Бэлли-Джон Дун, рассчитывал получить выгоду от этого пожара, все его иллюзии растаяли бы при этих словах; после того, как спасшиеся с «Ястреба» доплыли до берега и о них позаботились, церемония продолжалась по плану.
В 322, первом году Регентства, Барр уже мечтал о крепком корабле, полностью оснащенном от носа до кормы. Мечта уходила корнями в чертеж из словаря Былых Времен — чудесной книги, найденной в подземной библиотеке тайного общества Еретиков. Словарь у нас с собой. Обложка и несколько страниц вступления пропали, края хранят следы огня, а на хрупком листе, с которого теперь начинается книга, красуется большое коричневое пятно. Я думаю, это кровь того, кто вынес ее из священного костра, но вы можете придумать собственную историю. Вдохновленный этим чертежом, Барр разыскивал информацию о кораблестроении Былых Времен, пока не связался через Еретиков с Дионом. Так его планы воплотились в постройке «Ястреба», а позже и «Утренней Звезды».
Когда в последние дни восстания генерала Солтера стало ясно, что мы, вероятно, проиграем окончательную битву за Олд-Сити, мы разделили книги между храброй горсткой Еретиков, которые решили остаться. И мы действительно проиграли эту битву и бежали на «Утреннюю Звезду» — через охваченные огнем окраины, зловоние ненависти и ужаса на улицах — тяжкое решение, я считаю, и куда более тяжкое для Диона, чем для остальных. Словарь был необходим нам; я не могу вообразить себе другую книгу, которая помогла бы нам больше.
Не все Еретики, оставшиеся в городе, были стариками. Осталось и большое число молодых, любящих Нуин и надеющихся на что-то, вопреки всему. Они рисковали больше. Мы осмелились лишь на неизведанное; они же отважились остаться в стране, которая снова окажется под управлением людей, полагающих, что они владеют абсолютной истиной.
Капитан Барр доверяет наполненному ветром полотнищу нашего паруса так, как не доверял бы ни один сухопутный человек, и знает море не хуже, чем я, мальчишкой, знал лесную глушь. Непреклонный любитель совершенства, он называет «Утреннюю Звезду» попыткой дилетанта. Но любит судно так, как, по-моему, не любил ни одну женщину. Он никогда не был женат и ни за что не ляжет в постель с девушкой, которая потребует от него постоянства.
В тот вечер, когда разразился шторм, мы с Ники не ожидали, что мир перевернется вверх тормашками, и это застало нас врасплох. Не думаю, чтобы она сильно возражала, после того, как ей удалось оторвать мои руки от своих коленей[8]. Разумеется, теперь, когда она принялась писать свое полное имя и дворянский титул, я вижу, что нам вообще не придется скучать. (Кстати, слово «Дма» обозначает «Домина», как называют знатных леди из Нуина, замужних или незамужних.) Я уже обнаружил, что, когда принимаюсь за эту рукопись после перерыва, лучше проверить ее — примерно так же, как собака оглядывает себя после общения со всякими шавками, у которых может быть совершенно другая энтомологическая среда. Я подцепил слово «энтомологический» в словаре Былых Времен и нахожу его восхитительным. Оно означает «кишащий насекомыми»…
Этот ветер дул до следующего дня — этакий непрестанный гнев природы. На вахте мне пришлось стоять за штурвалом. Я счастлив, что в любую погоду моей собственной силы и ее потребности в порядке достаточно, чтобы преодолеть стремление штурвала к хаосу. Впрочем, я бы добавил к слову «достаточно» слово «едва», но тем не менее стотонное создание человеческих рук стремится вперед, борясь со временем и пространством. Вы можете довольствоваться вашими лошадьми; я же скажу, что нет ничего прекраснее двухмачтовой шхуны, и я надеюсь время от времени вести корабль — до тех пор, пока не стану слишком старым, чтобы держать штурвал; пока мои глаза не ослабнут настолько, что будут не в состоянии читать бесстрастные заверения звезд.
В тот день второй помощник Тед Марш был вынужден передавать приказы, размахивая руками или крича мне прямо в ухо. Приказов, однако, понадобилось не так уж и много. Мы могли лишь идти фордевинд под кливером и штормовым парусом, что благополучно и делали. На следующее утро волнение улеглось: мы едва ползли, а потом и вовсе заштилели. И до сих пор из штиля не вышли. Ветер выплюнул нас в тишину, и кораблем завладел туман. Он и сейчас окружает нас; океан тих, точно мы пришли к венцу всех наших усилий, движений, поисков. Уровень моря теперь не тот, каким он был в Былые Времена, когда были изготовлены наши карты. Земля изменилась — как и те, кто живет на ней. Ни один человек не проплывал здесь с Годов Хаоса.
Сегодняшним вечером фонари освещают палубу всего на несколько ярдов. Из каюты я слышу, как с безжизненно повисшего паруса капает влага. Все животные притихли — и цыплята, и овцы, и даже коровы, мне кажется, дремлют, и ни звука не доносится из загона, где стоят две ослицы Мистера Вилбрэма, которые, возможно, любят его, если его вообще кто-то может любить… Даже свиньи, по всей видимости, прекратили свое тревожное хрюканье. И Ники тоже сладко заснула — вправду заснула: она не может сдержать дрожь своих черных ресниц, когда притворяется[9]. Несколько часов назад она сказала, что туман не угнетает ее, а наводит на мысль, что за ним может скрываться что-то приятное — например, остров.
Начиная эту книгу, я намеревался описывать события в том порядке, в котором они происходили. Но, проснувшись этим утром в туманной тишине, я принялся за размышления о различных типах времени. Моя история принадлежит к четырем или пяти из них.
Собственно, то же самое происходит с любыми историями, но, кажется, литературный обычай требует, чтобы главенствовал один из типов времени, а другие подавлялись или принимались за данность. Я мог бы поступить подобным образом, и вы можете оказаться чересчур упрямыми или слишком занятыми своим младенцем, чтобы ощутить нехватку других времен, но я-то сразу почувствую…
После моего четырнадцатилетия я прямо-таки попал в поток событий. Называйте это основной линией рассказа, если угодно… Кстати, я вскоре заставлю течь этот поток быстрее, поскольку мне не хватит терпения на книгу размером в семь или восемь миллионов слов. Кроме того, если вы существуете, а я своей книгой наступил вам на мозоль, вы всегда сможете ускользнуть от рассказа, заявив, что вас нет.
Это история о том, как я живу (преследуемый сносками) на корабле, который плывет к вам… если только путешествие уже не окончено: я был на палубе и не обнаружил ни намека на ветер — парус безжизненно висит, а топляк покоится на гладкой поверхности воды лишь чуточку ближе к кораблю, чем час назад… Вряд ли вы сможете читать основную линию, не зная ничего об этой, побочной. Все, что бы я ни написал, окрашено жизнью на «Утренней Звезде» — китом, промелькнувшим no-узости неделю назад, или чайкой, которая летела за нами, пока с комической внезапностью не обнаружила, что никого из сородичей вокруг нет, развернулась и поспешила к западу, — да и вообще, я бы не стал начинать эту главу здесь и сейчас, именно так, не оброни моя Ники прошлой ночью небрежное замечание насчет разных видов бури. Она вовсе не думала о моей книге, а просто бездельничала вместе со мной после любовного урагана, когда она была весела и восхитительно дика (во многих аспектах) — царапала острыми ноготками кожу на моей груди; сидя на мне верхом, с искрящимися глазами, издавала ангельско-дьявольские стоны; извивалась, смеялась, плакала, гордая своей любовью и своими бедрами, и танцующими смуглыми грудями; сильная, пряная и нежная… А потом, притихшая, лениво обнимая меня смуглой рукой, она сказала, что ни одна буря не похожа на другие, и ничто не похоже — ни дождь и ветер, ни война, ни открытое море, ни любовь… Эта книга — часть моей жизни, и для меня это значит, что сонные слова Ники дали толчок моим мыслям, вылившимся в пятую главу на этом месте и в это время…
Третий же вид времени… Ну, я просто обязан упомянуть кое-что из истории, поскольку, если вы существуете, вы можете лишь догадываться о том, что случилось в моей части мира с той поры, которую мы называем Годами Хаоса. Я думаю, у вас был похожий период — я догадываюсь об этом. Ваши государства были уничтожены той же самой дурацкой ядерной войной и, возможно, теми же самыми бедствиями. Ваша культура проявляла те же симптомы возможной моральной гибели, то же самое истощение от чрезмерной интенсификации, тот же упадок образования и рост неграмотности, а прежде всего — тот же смущенный отказ позволить морали догнать науку. После напастей ваши люди, возможно, не ополчились в каком-то религиозном безумии на саму память об их цивилизации — как, по всей очевидности, сделали наши, вынужденные, подобно избалованным детям, довести до крушения все хорошее, как и плохое. Однако я подозреваю, что все было, как у нас. Лучшая сторона того, что некоторые из нас сейчас называют «Золотым Веком», была явно непонятна массам, жившим в то время: они требовали от века, чтобы он давал им все больше и больше новинок или же проклинали его за эти новинки. Они сохраняли свою религию в качестве заменителя мысли, готовые и даже жаждущие принять исчезновение разума. Не думаю, что вы в своей части мира лучше нас, иначе бы у вас были корабли и вы бы уже вступили в контакт с нами…
Я продолжаю раздумывать, не победила ли страшная религия Коммунизм своего старшего брата, Христианство. Впрочем, что бы из них ни победило, человеческая личность все равно будет в проигрыше.
Замечал ли кто-нибудь, что только личности думают?.. После краха перепуганные человеческие существа, видимо, на некоторое время сбились в грозные шайки, пока сорняки подготавливали лесу путь для возвращения. Шайки эти волновало только собственное выживание, и даже оно волновало не всегда — так говорил Джон Барт, видевший начало Годов Хаоса. Он дал им такое название в своем труде, оборвавшемся незаконченным предложением в году, который по календарю Былых Времен назывался 1993-им. Книга Джона Барта, разумеется, безоговорочно запрещена в странах, которые мы оставили за спиной, и обладание ею карается смертью «по особому приказу» — то есть, под надзором Церкви. Мы напечатаем эту книгу, как только сможем организовать свою маленькую типографию и если у нас будет возможность пополнить запасы бумаги.
Голоса из книг Былых Времен говорят мне и о гораздо более древних временах, тех миллионах столетий, прошедших с начала вспышки, каковой является человеческая история по сравнению с историей мира. Говоря даже о маленьком периоде времени, вроде тысячелетия, я вряд ли могу постичь то, что имею в виду, но, если уж на то пошло, знаю ли я, что имею в виду под минутой? Да, это — вроде часть вечности, часть, за которую сердце спящей Ники сделает около шестидесяти пяти ударов — если я не касаюсь ее или во сне она не вспоминает обо мне…
Начав с четырнадцатого дня рождения, я принял на себя ответственность еще за одно время, за глубоко скрытые мои прежние годы, за возраст, который никто достаточно хорошо не помнит. Однажды, забравшись не туда, я увидел нижнюю сторону длинного темного стола, себя, окруженного лесом одетых в черное ног и больших ступней в сандалиях, и меня окутал запах немытых тел — и там, в темном углу, висел паук и ткал свою паутину, встревоженный то ли моим вторжением, то ли стуком тарелок, то ли бормотанием и пустой болтовней наверху…
Ники — моя ровесница, ей двадцать восемь, и она беременна в первый раз за всю ту пору, что мы наслаждаемся друг другом. (А что представляет собой время для человечка в ее лоне, который живет во времени, но еще не знает об этом?) Она сказала мне прошлой ночью, когда удостоверилась. Сидя в противоположном от меня углу каюты и глядя в огонь свечи, которую держала в руке, Ники сказала:
— Дэви, а если это мут?
Чувствуя, как во мне просыпается злость, я откликнулся: — Мы не взяли с собой в эту страну законы, написанные священниками.
Она взглянула на меня, Миранда Николетта, в недавнем прошлом леди из Нуина, и я испугался — мне не стоило говорить «эту страну» так бездумно, ибо Ники, естественно, помнит и любит свою родину, и она разделяла мечты своего кузена Диона о будущем отечества. Но потом она улыбнулась, поставила свечу, подошла ко мне, и мы были так близки, как были близки всегда — то есть, учитывая закоренелое одиночество человеческого «я», до чрезвычайности близко. Любовь — это край, где возможно узнавание. Движения Ники, когда она хочет спать, напоминают мне колыхание выросшей травы под ветром — гибкость без хрупкости, податливость без поражения, возвращение к индивидуальности, когда неодолимый ветер умчался…
Капитан Барр всегда называет ее «Домина», потому что это кажется ему естественным даже здесь, где старые формальности больше не имеют никакой силы. Раньше, в Нуине, когда он получил рыцарство, он мог обращаться к ней «Миранда» и даже «Ники», если уж на то пошло, но он родился свободным, а признание пришло к нему поздно — только после того, как Дион стал Регентом и начал искать людей с мозгами и характером, чтобы заменить орду из семнадцати кузенов, профессиональных соглашателей, которые рванулись на государственные посты при слабоумном дяде Диона Моргане III. Уважение к высшей знати в крови у капитана Барра, и в данном случае оно не кажется нелепым, принимая во внимание ту бездну достоинства, которую моя кокетка в любой момент может напустить на себя. Кстати, давайте-ка объяснимся насчет Сен-Клеров-Левисонов. Это означает, что имя ее папы было Сен-Клер, а мамы — Левисон, что оба они были из знати — как она склонна говорить, «шишка на шишке», странное выражение… Если бы сенатор Джон Амадеус Лоусон Марчетт Сен-Клер, Трибун Конфедерации и Рыцарь Ордена Массасуа, женился на женщине незнатного происхождении (правда, я никак не могу вообразить, чтобы этот франт оказался способен на подобное), фамилия Ники была бы просто Сен-Клер.
Де Мога же — фамилия в большей степени воображаемая, как седьмой раунд в первую брачную ночь. Просто, когда я приобрел некоторый вес в Нуине, Дион счел, что мне необходимо более пышное прозвище, для удобства общества. Сломав себе голову, я не нашел ничего лучшего, чем Уилберфорс, и попросил Диона помочь мне, и он предложил де Мога. Оно ко мне и приклеилось. Видели бы вы, с каким облегчением Нижние Классы стирали мое белье и прочее, когда ко мне прилепили это прозвище! А ведь прежде все было совершенно иначе: нигде нет таких безнадежных снобов, как среди бедняков. И с тех пор как, в соответствии с нашими желаниями (но не с желаниями Нуина), мы с Ники честь по чести поженились, она называет себя де Мога, и ничего с этим не поделаешь. Она заявляет, что у меня есть врожденное благородство, которое остается очевидным, даже когда я снимаю одежду, и так очаровала меня, что я, разумеется, соглашаюсь.
— Даже если включен свет? — говорю я.
— Даже если выключен, — говорит она.
Вообще-то, люди в Нуине отлично выговаривают «ч», но нередко просто этим не заморативаются.
А теперь я предполагаю, что вы захотите, дабы я объяснил, почему Нуин называется Конфедерацией, хотя на самом деле управляется монархом, прячущимся за слово «Президент», и Сенатом с двумя левыми ногами, и все это продолжается уже двести лет…
Так вот: я не знаю.
Этим утром мне пришлось разбудить Ники объятием и рассказать ей о множественности времен. Она немного послушала, потом накрыла мой рот ладошкой:
— Минуточку, мой фавн, моя умная головушка, сладкий мой, называемый так потому, что слишком мало времени для столь длинного и слишком эротического слова, как «возлюбленный»… — она перевела дыхание. — Так вот, мой единственный и бесценный искатель неприятностей, перед тем, как обсуждать столь сложный вопрос, не следует ли нам побороться немного… и не беспокойся за малыша… чтобы решить, кто пойдет на камбуз и притащит нам завтрак в пос…
Я начал бороться сразу. И победил. Наверное, Ники — единственная женщина, которая одинаково чудесна в этом и утром, и вечером. Так что в конце концов ей пришлось сходить за завтраком, а вернулась она вместе с Дионом.
Не то чтобы ей самой было не донести галеты и немножко мяса, но мне было приятно видеть, что она нагрузила Диона чайником и кувшином с клюквенным соком — мы все должны пить его по приказу капитана Барра. У нас есть и другие противоцинготные средства — квашеная капуста, например, — с этой радостью нам приходится мужественно бороться в обед и в ужин. Я почтительно остался в постели, Ники залезла обратно ко мне под одеяло, так что недавнему Регенту Нуина оставалось лишь угнездить свою высокородную задницу прямо на полу или на прикрученном к полу стульчике, на котором валялись кое-какие тряпки для Ники. В любом случае, это сиденье было слишком низким для длинных ног Диона.
— Жалкие лентяи! — сказал он. — Я вот с рассвета рыбачил, несчастный трудяга.
— Это ничего, — сказал я. — Я вообще думал.
— Ну и как, наловили чего-нибудь — вы оба?
— Нет, Миранда, — сказал Дион. — Только привязал леску и пошел назад, спать. Мистер Вилбрэм смотрел на меня, и это мешало. Ненавижу, когда осел смотрит мне через плечо.
Я тут же разболтал насчет множественности времен в рассказе.
— Прямое повествование — это главное, — сказал Дион.
— Рассказ о нашем плавании, — заметила Ники, — явно самый лучший, потому что я уже попала в него. А в основной линии меня не будет до тех пор, пока он не доберется до своего восемнадцатилетия.
Дион задумчиво и рассеянно пробурчал что-то. Ему сорок три; наша проверенная дружба может стать мостиком через пропасть, разделяющую наше полностью различное происхождение и воспитание. Но насчет пропасти в возрасте не уверен — откуда мне знать, как выглядит мир для человека, прожившего на пятнадцать лет дольше, чем я? Смуглость его кожи в Нуине была знаком отличия. Морган I, Морган Великий, заваривший огромный котел истории двести лет назад, по слухам, был смуглым, как орех. У Ники желто-коричневая кожа с розовым румянцем. Мне ни разу не довелось увидеть в Нуине аристократа, столь светлого, как я, хотя некоторые приближаются к этому — Принцесса Ханниса, например, была вызывающе огненно-рыжей. Если бы я немного лучше понял древние книги — или хотя бы чуть больше этих книг пережило святые сожжения, — думаю, я смог бы найти в современных людях признаки различных рас Былых Времен. Впрочем, пустое занятие, по-моему…
— Вы оба пошли по неверному пути, — сказал я, — потому что все виды времени важны. Проблема в том, как переходить от одного к другому без потери совершенства, которое моя жена считает столь типичным для меня.
Тут в каюту зашла кошка капитана Барра, Мама Хамфри, с задранным хвостом, беременная, ищущая место, где можно выспаться; она запрыгнула на нашу койку, зная: тут ей будет хорошо.
— Взять историческое время, например. Вы должны признать, что это — самая скромная вещь, которую следует сделать для истории.
— Полагаю, — сказал Дион, — что эти сведения было бы полезно запихнуть в учебники. В последнее время мы были сыты ими больше чем по горло.
Ники вдруг расчувствовалась, целуя черно-белую голову Мамы Хамфри и бормоча что-то, чего Дион не уловил, относительно двух девочек в одинаковом положении. Так получилось, что мы не сказали Диону о беременности сестры, оставив новость на более удобное время.
— И все-таки, — сказал я. — Наше плавание — тоже история.
— А туман все еще густой, — заметила Ники. — Ой, когда я забирала еду, Джим Лоумэн сказал мне, что видел на рассвете, как мимо корабля пролетел щегол. Они ведь — перелетные птицы?
— Некоторые, — я вспомнил Мога. — Большая часть остается на зиму, но в любом случае, для перелета сентябрь — слишком рано.
— Когда туман рассеется, — сказала Ники, — и солнце обнаружит нас, пусть рядом окажется остров, на котором не будет никого, кроме птиц и безобидных пушистых зверюшек. Пусть будут щеглы, которых никто не захочет убивать, и они будут садиться и взлетать, садиться и взлетать… Кстати, чем не ритм жизни? Падение, легкость и парение? Нет, не говорите ни слова о моей фантазии, если она вам не нравится.
— Это может оказаться материк, — сказал Дион, — где живет народ, не слишком приветливый к чужакам.
— Вот чертов принц! — вздохнула Ники. — Я выпустила мыслишку, чересчур большую для моей головы, и вдруг — бац! — вылетает стрела его здравого смысла, и моя птичка, мой честолюбивый цыпленок, тут же падает на лету.
— Ну что ты… Этот щегол мне тоже нравится, Миранда, но я на тысячу лет старше тебя. Я ведь был подобием правителя, а это означает борьбу с недальновидностью, и через некоторое время начинает болеть сердце, ты и сама знаешь. Ничего странного, что мой дядя сошел с ума. Добрый и слабый человек, он, я думаю, просто спрятался в укрытие, в скорлупку, выстроенную для него собственным разумом. Что мы видели? Жирную колоду на полу, пускающую слюни и мастурбирующую с куклами, — вот какой была его скорлупа. Думаю, что через некоторое время добрый и слабый человек внутри умер, а оболочка осталась жить.
Эту колоду, кстати, пришлось кастрировать, и только тогда Церковь разрешила ей втайне продолжить существование и согласилась на учтивую выдумку о «слабом здоровье». Только так можно было уберечь президентскую семью от угрозы бесчестья: производить умственных мутов — это вполне могло бы вызвать опасные общественные волнения. Священник, кастрировавший правителя, сказал Диону, что после первого шока Морган III, казалось, на миг вновь обрел былую ясность сознания и четко произнес: «Счастлив мужчина, который может больше не производить правителей!»
— Укрытие, — спросила Ники, — от недальновидностей, которые он сам боялся совершить?
— Нечто в этом роде. Что же до меня, то, думаю, я на долгие века стану чем-то вроде пугала для нуинских детишек, как Христиане Былых Времен использовали кости императора Юлиана, ошибочно названного Отступником.
— Напиши историю Нуина сам, — сказала Ники. — Это можно сделать и за его границами. Да и как иначе? Не под сенью же Церкви писать.
— Да, — сказал Дион, подумав, — да, я мог бы заняться этим…
— Мы собирались найти материк, — сказал я, — но я могу согласиться и с вариантом Ник. Почему бы и не остров? Капитан все еще говорит, что мы находимся вблизи места, которое карта называет Азорами?
— Да. Разумеется, наши расчеты долготы неточны — по самым лучшим часам уже три минуты расхождения. Они были сделаны Гильдией Хранителей Времени из Олд-Сиди, лучшими расчетчиками во всем известном мире, но по стандартам Былых Времен они — не более чем скромные любители, ограниченные ремесленники…
Тут я начал болтать, давая Диону указания по политическому управлению островной колонией интеллигентных Еретиков. Есть у меня такой грешок. В другом мире — если бы я, конечно, не потратил время с большей пользой, сочиняя музыку и валяясь в постели с моей девчонкой, — я думаю, что вполне мог бы стать преподавателем снобизма…
Позже этим утром мы были заняты. Капитан Барр приказал спустить баркас, попытавшись на буксире вытащить «Утреннюю Звезду» из тумана, и еще несколько часов мы продолжали ползти вперед. Он прекратил попытку, когда люди устали, а лот все еще не доставал до дна. Капитан был уверен, что сквозь туманную влагу чует близкий берег, и я тоже чуял его. Эта земля могла возникнуть из воды внезапно, отвесной стеной… Завтра, если туман подарит нам пятьдесят ярдов видимости, Барр, возможно, снова попробует вытянуть шхуну на буксире.
Тишина беспокоит нас. Мы вслушиваемся в нее, стараясь уловить шум бурунов или плеск воды о камни.
Ники спит; я погрузился в туман воспоминаний, размышлений и невежества. Насколько по-настоящему человек — повелитель собственной судьбы?..
Нас ведет неизвестность. Мы не могли знать, что проиграем войну в Нуине. Откуда мне было знать, что я найду золотой горн? Но внутри моих маленьких пределов знания и понимания, ведомый случайностью, но все же человечный, все же разумный, страстный и упрямый — и не больший трус, чем мои братья, — я сам решаю, куда пойду.
Позвольте другим думать за вас, и вы упустите возможность владеть собственной жизнью даже в этих ограниченных рамках. Тогда вы больше не человек, а бык в человеческом обличье, который не понимает, что может разрушить изгородь, если захочет. В самом начале наших совместных лет Ники сказала: «Научись любить меня, Дэви, овладев твоим собственным «я». Точно так же, как я пытаюсь научиться владеть своим… Я думаю, другого способа нет».
Нет, мы — не быки, мы — люди со свечами во тьме. Окружите свет стенами уверенности или авторитета, и он покажется более ярким… но знаете, друзья, он — лишь отражение от тюремных стен, этот свет, не больше. Я же понесу свой в руке через открытую ночь.
— Да ладно, пошел он к черту, все равно он не существует. Знаете что?.. Ничего не произошло.
Возможно, именно тогда я начал понимать то, что никогда не постигнет большинство взрослых людей — и даже в Золотом Веке не смогли постичь, — а именно: что в словах не заключено никакой магии.
Я сказал (на этот раз про себя), что мне все равно. Горн был моим. Я больше никогда не увижу этого мута. Я убегу в Леваннон, да, но не через Северную гору.
От укуса паука меня начало тошнить, и я вспомнил, как какой-то всезнайка говорил, что лучшее средство от такого укуса — примочка из глины и мочи мальчика. Распустив набедренную повязку, я пробормотал:
— И незачем считать, что я больше не мальчик.
Немного посмеявшись этой мысли, я помочился прямо на землю, чтобы сделать примочку. Я уверен, это помогло не более любого другого «лекарства», которое священники от медицины делают для тех, кто верит, — я от боли не умер, и она не стала сильнее. Я дошел по склону до края леса, где начинался частокол городской стены, и стал ждать темноты и смены стражников.
Широкая аллея, называвшаяся Частокольной улицей, шла вокруг всего города сразу же за бревнами; после смены новый стражник должен будет пройти сотню шагов по этой улице, и мне будет слышно, как он идет. Этой весной из-за постоянных разговоров о войне между Мога и Катскилом они были настороженными больше обычного; приграничным городам обычно в таких заварушках доставалось больше всего. В конце своего участка он встретит следующего стражника, и они перебросятся парой слов, если поблизости не окажется капрала или сержанта, и мое излюбленное местечко окажется неохраняемым. Попозже стражники устроят себе перерыв подлинней где-нибудь в безопасном уголке, куря табак или мараван и расписывая языком картинки[10], но и первая их встреча вполне подходит для моих нужд. Мне нужно было подождать около часа, и я провел это время, неблагоразумно размышляя о муте, который заставил меня задуматься над тем, что я за человек.
Я знал об умственных мутах, самых ужасных из всех, имеющих человеческий облик, так что никто не может догадаться об их натуре до тех пор, пока она не проявится в действиях. Рано или поздно они начинают вести себя таким образом, который в народе называется «мутское бешенство» или полоумство. Они могут лаять, беситься, скакать, точно животные, видеть то, чего не видят другие, деградировать (как это произошло с Морганом III) до поведения дебильного ребенка или сидеть, не произнося ни слова и не двигаясь, по несколько дней кряду. Или могут самым разумным образом говорить и явно верить в ужасную чепуху, обычно подозревая других в греховности и тайных замыслах либо считая себя знаменитыми и важными людьми — даже Авраамом или самим Богом. Когда умственные мутанты обнаруживают себя таким образом, их передают в распоряжение священников — равно как и людей, у которых развиваются загадочные пятна на коже или шишки под кожей, поскольку все это также считается проявлением мутских недостатков.
Книга из Былых Времен, которая есть у нас на борту, описывает «ненормальных» людей совершенно по-другому — как больных, которые могут лечиться и иногда даже выздороветь. В этой книге используется слово «психопатический», и упоминаются «ненормальность» или «сумасшествие» как популярные, но неподобающие термины. А сейчас, если вы назовете беднягу «сумасшедшим», это будет значить, что он всего лишь странный, чудной, с тараканами в голове, недотепа. Наша книга из Былых Времен говорит об этих людях без ужаса, но с каким-то состраданием, которое в современном, одержимом нечистой силой мире люди выказывают очень редко — разве что к тем, кто очень сильно напоминает их самих.
В общем, сидя в кустах за частоколом, я ничего не знал о книгах, за исключением той малоубедительной мешанины, почерпнутой в школе, которую уже закончил. Я думал, поступают ли умственные мутанты так, как поступил я… Утешить меня было некому, и я сказал себе: «Не поступают!» Но сомнение бродило где-то в темноте, точно затаившийся черный волк.
С той стороны частокола пели приятным тенором «Ласточку у трубы», аккомпанируя на мандолине. Голос был, разумеется, мужской, он приближался по боковой улице. В Скоаре эту песню начали мурлыкать с тех пор, как несколько лет назад ее принесли сюда Бродяги. Песня повернула мои мысли к Эмии, и я на миг забыл о своих проблемах.
В воздухе висел тяжелый аромат диких гиацинтов, вечер был жарким и таким тихим, что я слышал, как певец откашливается и отплевывается, испортив высокую ноту — а чего, собственно, можно ожидать от тенора, когда у него больше самоуверенности, чем образования?.. Я все это слушал с удовольствием.
Ведь нельзя жить с мыслью, что ты — умственный мутант.
Певец, по всей видимости, пришел на смену стражнику, ибо вскоре я услышал звуки, сопровождающие церемонию смены караула. Сначала старый стражник заорал новому, чтобы тот перестал вести себя, как чертов мартовский кот. После этого раздался торжественный лязг оружия, и началась оживленная дискуссия — о музыке; правильности городских часов; словах капрала; том месте, куда капрал может засунуть свои слова… Потом последовало предложение, чтобы музыкант проделал над собой кое-какие сексуальные действия, что, по моему мнению, было совершенно невыполнимо. А певец ответил, что не может нести ответственность за желание играть и петь. Я тайком подобрался к основанию частокола, дожидаясь окончания церемонии. Наконец, новый стражник затопал по улице, начиная свой первый круг, — без мандолины, поскольку ему пришлось нести копье.
Укус паука мешал мне перелезать через частокол, но я все же справился с этим, не повредив драгоценного груза в своей котомке. Я прокрался по Курин-стрит к «Быку и Железу». В окне Эмии горел свет, хотя в это время она обычно еще не уходила в спальню. Даже не дойдя до хлева, я был готов поклясться, что она там, делает работу вместо меня. Так оно и оказалось. Она закончила поить мулов и повернулась ко мне, приложив палец к губам.
— Они думают, я в своей комнате. Я сказала, что видела тебя за работой, и они поверили. Клянусь, Дэви, я покрываю тебя в последний раз. Тебе должно быть стыдно!
— Вы не обязаны были этого делать, мисс Эмия. Я…
— Не обязана… Ну спасибо! А я-то старалась спасти твою спину от порки! Убирайся от меня, Мистер Независимость!
Я сбросил котомку на пол, моя рубашка распахнулась, и Эмия увидела распухший укус.
— Дэви, дорогой, что это такое?
И вот она щупает мой лоб, и это вовсе не полоумство.
— О, милый, у тебя еще и жар!
— Это паук-шарик.
— Сумасшедший, зачем тебе понадобилось таскаться туда, где водятся эти ужасные твари? Был бы ты поменьше, я бы перекинула тебя через коленку, да задала такого жару, что ты еще долго помнил это!
И она продолжила в том самом духе, который означает лишь доброту и склонность женщин вечно всеми командовать.
Когда она приостановилась, чтобы перевести дух, я сказал:
— Я не филонил, мисс Эмия, — я думал, что у меня выходной.
Ее нежные руки, поглаживающие укушенное место, так взволновали меня, что я задумался, сможет ли моя набедренная повязка скрыть этот факт.
— А теперь признавайся, Дэви, ты никогда не думал, что твое вранье мне и всем другим — это оскорбление святых, но я не расскажу никому, я сказала, что покрыла тебя, но буду набитой дурой, если еще раз это сделаю, а тебе повезло, что сегодня пятница, так что тебя не хватились, и вообще…
С Эмией вечно было так — если ты хотел что-нибудь сказать, приходилось ждать, когда она остановится, чтобы сделать вдох, и быстренько говорить, пока она снова не возобновит ручеек своего красноречия, который не мог остановиться, потому что должен был спуститься с холма, и ведь было еще много всего, о чем можно сказать.
— А теперь ты пойдешь прямо к себе наверх и ляжешь в кровать, а я принесу тебе припарку из листьев мяты, потому как ма говорит, что это самая лучшая вещь на свете от всяких укусов, укусов насекомых, я имею в виду, змея, конечно, совсем другое дело, тут нужен чуток ликера и вонючий камень, но все равно… Ой, фу, что это ты положил туда? — Однако у нее не хватило терпения выслушать мой ответ. — Бери сейчас же свой фонарь, мне он не понадобится, и марш в постель, и нечего здесь шляться.
— Хорошо, — сказал я и попытался поднять свою котомку, чтобы она этого не заметила, но она могла молоть языком и тем не менее быть начеку.
— Милосердный ветер, что это у тебя там?
— Ничего.
— Он говорит ничего и тащит мешок, огромный, точно дом… Дэви, послушай, если ты вляпался туда, куда не должен был, я не могу покрыть тебя, ведь это грех…
— Да нет там ничего, — взвизгнул я. — Все-то вам надо знать, мисс Эмия, это деревянный чурбак, который я нашел в лесу, чтобы вырезать что-нибудь к вашим именинам, если вам так уж непременно хочется все вызнать.
— О Дэви, сладенький мой! — она снова обняла меня, ее лицо расцвело, точно большая роза.
Я едва успел оттолкнуть котомку с линии наступления прежде, чем меня наградили поцелуем.
После Кэрон никто меня не целовал. Правда, «сладенький» означает не совсем то, что просто «сладкий». Но Эмия держала меня в объятиях, жар ее восхитительного тела не давал мне дышать… Господи, я никогда не думал, что девичьи соски могут стать настолько твердыми, что их чувствуешь даже сквозь одежду. Но со мной было что-то не так, я почувствовал вялость и страх; в животе все колыхалось, укус дергал.
— Ой, Дэви, а я-то тебя бранила, а тебе плохо от укуса, и ты делал все это ради меня. О Дэви, мне так стыдно!
Я бросил мешок и сжал Эмию в руках, чувствуя ее гибкую податливость. Ее глаза изумленно распахнулись, как будто ей никогда не приходили в голову подобные мысли в отношении меня, и, возможно, они действительно не приходили, до тех пор, пока она не почувствовала, что мои руки вдруг расхрабрились в районе ее талии и бедер[11].
— Эй, Дэви!
Мои руки слишком быстро отступились, и она сумела собраться с мозгами.
— Ну-ка марш в постель, я сказала, а я принесу тебе припарку, как только смогу выбраться отсюда.
Я поплелся наверх, все еще ощущая ее плоть рядом со своим телом, добрался до своего тюфячка и, не опуская фонаря, спрятал котомку в сене. Я сбросил с себя набедренную повязку, но оставил рубашку, потому что меня начало знобить. Обмякнув под одеялом я наблюдал, дрожа, как приливает и отливает фантастическое нечто во тьме вокруг чердачных стропил, далеко от жалкой лужицы света, которую разливал мои фонарь. Я вдыхал запах прогорклого лампового масла, сухого сена, пота и навоза стоявших внизу лошадей и мулов. Как бы я хотел показать свой золотой горн и рассказать его историю!.. Но кому, кроме Эмии? В то время она была моим единственным другом.
Крепостные в Мога — несчастные люди, которым достается сверху и снизу. Рабы ненавидят нас за то, что нам немного лучше живется, причем пожизненные не так сильно, как временные — те, возможно, ощущают, что когда-то не слишком отличались от нас и всего лишь были осуждены за незначительные преступления, а не родились такими, как мы. Свободные лелеют возможность смотреть на кого-то сверху вниз — когда смотришь сверху вниз на раба, настоящего удовольствия не получаешь. Эмия могла нажить себе большие неприятности, продемонстрировав симпатию ко мне в присутствии какого-нибудь третьего лица. Я никогда не ожидал, что она сделает что-либо подобное, и даже то, что она так поступила, когда мы были в одиночестве, той ночью просто ошеломило меня; несмотря на все мои буйные фантазии, я имел обыкновение основываться на фактах — до меня просто еще не дошло, что во мне наяву может быть нечто нравящееся женщине.
Я знал целую кучу популярных поговорок: «Все крепостные — воры», «Дай крепостному палец, он всю руку отхватит», «Крепостная может быть хорошей любовницей, но не стоит забывать и про кнут!» Все это — старые бредни, в которых люди нуждаются для того, чтобы потешить свое тщеславие и избежать риска, сокрытого в честном взгляде на самих себя. Точно так же люди говорят: «Все рабы воняют». Они никогда не спрашивают, почему у рабов нет ни ванны для мытья, ни времени, чтобы пользоваться ей?
А еще в Мога вы услышите, что ни одного мужчину из Кат-скила нельзя оставить один на один даже со свиньей. Люди из Коникута скажут вам, что в Ломеде каждый второй мужчина гомик, а остальные — трусы. В Нуине я слышал: «Требуется трое пеннских торговцев, чтобы обдурить леваннонца, двое леваннонцев, чтобы обдурить вейрмантца, а уж двое вейрмантцев без труда обдурят самого Дьявола». И так далее и так далее… Во всем виноваты ваши соседи, и так будет до тех пор, пока через миллионы лет человеческая раса не вылезет из грязи. Может быть…
В школе я слыхал, как один учитель-священник объяснял, о расовые предрассудки были одним их грехов, за которые Бог решил разрушить мир Былых Времен и заставить людей пройти через Годы Хаоса, чтобы получилась всего лишь одна раса, и мое мнение о Боге сильно улучшилось. Внутри меня, правда, еще не готовый продемонстрировать свои мозги мальчик бубнил, что это было слишком странно: если Бог хотел сделать современных людей добрыми и порядочными, почему он не смог воспользоваться другими способами?
Сейчас я знаю, что виной всему лишь исторический случай, приведший нас в этой части мира к одному физическому образцу. Мы — потомки маленькой горстки выживших, а среди них случайно оказалась представители всех рас Былых Времен. Тот, кто слишком сильно отличается от других, до сих пор подвергается гонениям — если ему удастся избежать гибели в раннем возрасте как муту. В Коникуте мне бы пришлось очень нелегко со своими рыжими волосами, если бы вокруг не было крепкой шайки Бродяг, которая заботилась о своих членах.
Мальчики из касты свободных, принадлежащие к бедным семьям и живущие ничем не лучше меня, собирались в уличные компании, в которых не было места крепостным. Разве что один — для забавы… Я мог бы подружиться с мальчиком из свободных, встретив его в одиночестве, но подражание толпе смертельно для дружбы. Если на первом месте стая — ее ритуалы, жестокость, совместные игры, притворное братство, — у вас не остается времени для личности другого, не остается времени для смелости и приветливости.
Против уличных ватаг у меня был катскильский нож, но я так навострился исчезать из виду всякий раз, когда видел больше трех мальчишек вместе, что мне ни разу не пришлось использовать для самозащиты сталь. А это тоже неплохо, ибо если бы меня повесили, такое происшествие могло бы серьезно помешать написанию этой книги, и пусть даже вы не существуете, мне бы ни за что не хотелось, чтобы вы терпели такое лишение[12].
Но даже в лихорадке здравый смысл твердил мне, что я не могу показать Эмии золотой горн и рассказать ей о случившемся. Она ни за что не поймет, почему я не убил мута. Она будет деморализована одной мыслью о том, что рядом с городом живет мут. Как и многие женщины, она едва выносила само звучание слова «мут» — она бы скорее позволила крысе забраться по своей ноге.
Затем на какое-то время лихорадка заставила мое сознание покинуть этот мир.
Пока я писал эти строки, туман рассеялся. Час назад Ники позвала меня наверх — в ее глазах блестели слезы — и указала на зеленое пятно в двух-трех милях к юго-востоку. ока я смотрел, на остров, кружась, опустилась белая птица. Над ним не поднимается дым, спокойный день сверкает голубизной и золотом.
Пока сделаю лишь одно упоминание об этом. У нас легкий ападный ветерок, и капитан Барр намерен обойти остров кругом прижимаясь так близко к его берегам, насколько позволяет безопасность. Мы поищем бухты, течения, рифы, отлогие берега какие-нибудь признаки обитаемости. Да, самое главное. Миран да Николетта счастлива.
Я пришел в себя от того, что меня накрыли еще одним одеялом. Оно было теплым и мягким, и от него исходил девичий аромат Эмии — я имею в виду ее собственный, а не запах купленных духов. Должно быть, она принесла одеяло со своей собственной постели, а я, жалкий дворовый мальчишка, был недостаточно смел, чтобы убить мута, зато достаточно низок, чтобы обокрасть его.
Эмия говорила, но я не понимал: о чем. Наконец я вставил в череду приятных звуков ее имя.
— Ш-ш-ш, Дэви! — сказала она. — Как ты много говоришь! Будь хорошим мальчиком и позволь мне положить эту примочку… Да не дергайся ты так!
Ее голос был таким же добрым, как и руки, откинувшие одеяло и прижавшие пахнущую мятой повязку к моей коже — ее все еще немного щипало. Мне уже не было по-настоящему больно: я притворялся, что мне хуже, чем на самом деле, чтобы продлить нежные ухаживания.
— О чем ты только что болтал, Дэви? Ты сказал, где встает солнце, только сейчас ночь, ты же знаешь, так что, может быть, ты бредил, как я слышала про человека, у которого была оспа, и ему показалось, будто он падает с лошади, и он начал говорить: «Тпру, тпру!», и взаправду упал с постели, а на следующий день умер, ну, знаешь, замерз, подумать только, это был Мортон Симпсон, который женился на родственнице ма и жил на Каюга-стрит на углу у стапой школы…
Я задумался, не мог ли в бреду выболтать о золотом горне. Эмия гладила мои руки под одеялом.
— Вот ты болтал о путешествии, милосердный ветер, я думаю, тебе нравится разговаривать, я почти ничего не поняла… ой, ты так вспотел! Жар спадает, Дэви, и это то, что называют хорошим потом, с тобой все будет в порядке, только не раскрывайся, парень, и лучше бы тебе уснуть.
Я сказал:
— Если человек ушел далеко…
— Ой, ну ты просто так говорил, только теперь надо, чтобы ты поспал, потому как ма говорит, что если хорошенько не выспаться, следующий день пойдет наперекосяк, понимаешь?
Положив руку на одеяло, она смотрела на меня, то и дело отводя глаза. Ручеек ее слов потек дальше, но, думаю, мы уже почувствовали ту особую неловкость, которую ощущают мужчина и женщина, когда каждый из них знает, что другой думает о связи, которая еще не произошла.
— Я поражаюсь — где поднимается солнце, надо же — думать о таких вещах в бреду, и все-таки путешествовать, должно быть, здорово, я всегда жалела, что не могу никуда поехать, как тот друг па, никак не вспомню его имени, ну да ладно, так вот, он прошел всю дорогу до Хамбер-Тауна… ой, да как же его? Пекхэм?.. Дайка подумать, нет, никак не Пекхем, да, Хамлет Парсонз, вот как его звали, помнишь?.. Хамлет Парсонз, точно, так вот он прошагал всю дорогу до Хамбер-Тауна, дай-ка подумать, это было всего два лета назад, потому что это был тот самый год, когда мы отправили в коптильню старого Белонога — он был такой милый…
Ее голос был спокойным, усыпляющим, точно шелестящее на ветру дерево, только, благослови ее Господи, Эмия была сложена отнюдь не как дерево, и кора ее не была шершавой — ни в одном месте. В полуболезненной дремоте я раздумывал, к чему мне бояться Эмии, если она так добра, что даже принесла свое одеяло, а теперь сидит так близко, что мою правую руку просто свело от нестерпимого желания прикоснуться к ее колену. Полагаю, я уже тогда чувствовал, что во мне живут два — или даже больше — человека. Дэви, желающий быть нежным и любящим другом — единственный, кто испугался девушки. Здоровый же парень, которому позарез требовалось сграбастать ее и потратить часть себя, лежа на ней, боялся не самой Эмии, а лишь, в определенном смысле, мира: он не хотел быть привязанным к позорному столбу. Но лишь многие годы спустя мне пришло в голову, что все эти несовместимые и тревожащие «я» реальны, коль скоро ваш разум прошел через боль их рождения.
— Тебе тепло?
Я издал какой-то звук.
— Знаешь, Дэви, они, эти фантазии, ну, которые бывают, когда лихорадка, они не похожи на настоящие сны, ну, те, которые предсказывают судьбу, если ложишься спать с початком кукурузы под подушкой. Ты уверен, что тебе тепло?
— Я хотел бы, чтобы вы всегда были со мной.
— Что?
— Чтобы вы были со мной. В моей постели.
Она не влепила мне пощечину. Я не мог поднять на нее глаз, но тут она легла на мой тюфячок, теплая и близкая, и мои волосы трепетали от ее дыхания. Между нами валялись сбившиеся в кучу одеяла. Она лежала на моей правой руке, а левую, чтобы я не мог обнять ее, отталкивала. Я был по меньшей мере в три раза сильнее, но не смел использовать хотя бы малую часть этой силы.
— Дэви, дорогой, нельзя… то есть, лучше не надо…
Я поцеловал ее, чтобы она, наконец, замолчала.
— Ты плохо ведешь себя, Дэви.
Я поцеловал ее ушко и шелковистую впадинку у плеча. Я не знал тогда, что это лишь разжигает огонь. Ее бедро легло поверх моего, и она, дрожа, прижалась ко мне через одеяло, а еще через некоторое время прошептала:
— Это грех… Матерь Авраама, не позволяй мне быть такой плохой!
Она вырвалась и откатилась прочь. Я подумал, что она поднимется и уйдет, но она продолжала лежать на голом полу, взъерошенная, с разведенными коленями, задравшейся юбкой и прижатыми к лицу руками.
На короткий миг ее сокровенное местечко сладострастно и беспомощно открылось передо мной, и я отреагировал на него так, как отреагировал бы любой мужчина, и я мог бы взять ее, наплевав на то, будет она плакать или нет… Но тут мой разум идиотски занудил: «А что, если Мамаша Робсон придет искать ее? Или сам Старина Джон?»
— Почему ты не делаешь это со мной? — донесся до меня ее слабый голос.
Я отшвырнул одеяла прочь и пополз к ней, и полз, пока меня не настигла последняя убийственная мысль, не словами, но холодной картиной: деревянная распялка на высоком столбе; дырки, чтобы привязать крепостного за шею, щиколотки и запястья; свободная площадка вокруг, чтобы можно было быстро убрать камни и мусор после того, как тело на позорном столбе станет лишь поучительным примером, чересчур неподвижным, чтобы оставаться развлечением для толпы…
Страдающее лицо Эмии повернулось ко мне. Она знала, что я был готов, но теперь от моей готовности не осталось и следа. Она неуклюже обняла меня, пытаясь поправить дело трясущимися пальцами. Возможно, она тоже вспомнила закон, поскольку внезапно вскочила на ноги и, спотыкаясь, ушла. Я заполз на тюфяк и подумал: «Мне конец… Смогу ли я сбежать?»
Но она уже возвращалась. На ее мокром лице не было гнева. Она снова села рядом со мной, не слишком близко, натянув подол на колени. Она поискала носовой платок, но не нашла, и вытерла лицо одеялом.
— Я не хотел обидеть вас, мисс Эмия.
Она ошеломленно взглянула на меня, затем истерически рассмеялась.
— Ах ты бедный глупыш! Это я во всем виновата, и теперь, думаю, ты считаешь, что я из тех девиц, которые готовы делать это с каждым, ты думаешь, что я непорядочная, правда?.. Но я не такая, Дэви, и когда только ты и я, мы же такие хорошие друзья, не называй меня мисс Эмия, ради всего святого! О, Дэви, мне в голову приходят такие вещи, я не могу объяснить, тебе не понять…
По меньшей мере, она снова начала говорить. Моя паника утихла. Ручеек потек дальше, становясь все более и более мирным.
Кстати, о ручейках…
Я прекратил записи неделю назад и вновь возобновил их этим днем, услышав журчание тропического ручейка. День был заполнен трудами по нашему поселению на острове. Мы собираемся остаться здесь по меньшей мере до тех пор, пока не родятся все те, кто пребывает сейчас в материнском лоне, а может быть, и дольше. Возможно, кто-то останется, а остальные продолжат путь — не могу вообразить, чтобы капитан Барр позволил своей шхуне слишком долго стоять на якоре… Ручеек бежит около шалаша, который мы с Ники делим с Дионом и еще троими, пока строятся более постоянные здания для нашей колонии.
Островок небольшой, приблизительно овальной формы, его размер в самом широком месте, с севера на юг, составляет примерно десять миль. Он, по-видимому, находится в том районе, где старые карты показывают нам несколько точек, называемых Азорами. В первый день мы обошли вокруг него на корабле, затем, не видя на горизонте никакой другой земли, осторожно вошли в одну бухточку — залив на восточном побережье. Мы встали на якорь в пяти морских саженях от чистой отмели, где стая серых обезьян перебирала ракушки, отыскивая съестное — крабов-отшельников. Остаток дня и ночь мы провели на борту корабля, изучая прибой — он здесь весьма умеренный — и пытаясь обнаружить следы человека или еще какой-нибудь опасной формы жизни.
Никому не спалось — была глубокая теплая ночь, свободная от усталости и страхов морского перехода, с полной луной — самое время для музыки, выпивки и буйного веселья. Нас сорок — шестнадцать женщин и двадцать четыре мужчины — и почти все мы молоды. Утром мы сошли на берег, не слишком терзаемые похмельем, и все бодрые, за исключением Мистера Вилбрэма, который бодрым не бывает никогда.
Единственными животными, которых мы заметили, были обезьянки, несколько коз, короткоухие кролики и множество птиц. Вчера, бродя по острову, мы с Джимом Лоумэном нашли следы свиньи, лисицы и дикой кошки, а еще видели белок-летяг, очень похожих на тех милашек, которых я встречал в лесах Мога. Похоже, люди не жили здесь с Былых Времен. Мы вполне можем найти на острове развалины.
Бугор рядом с пляжем вполне подходит для домов, и мы очистили его от растительности. Ручеек, текущий мимо бугра, начинается в миле от самого высокого холма, на высоте примерно в тысячу футов над уровнем моря. Вдоль ручья в изобилии произрастает жесткая рыжеватая трава; возможно, она подойдет для производства бумаги, а также для изготовления кровли. Наши дома будут легкой конструкции: тростниковые крыши на высоких опорах, тростниковые же стены, лишь наполовину доходящие до свеса крыши — нечто вроде воздушных домиков, которые я видел в Пене в 320 году, когда был там с Бродягами Рамли. Эти домики сохраняют прохладу даже в самый жаркий день, а если случится ураган… ну что же, вы потеряете не слишком много: можно будет построиться заново.
Кстати, о ручейках…
Послушай, журчал ручеек Эмии, то, что мы чуть не сделали ужасный грех, потому что ты был Просто Мальчиком, и вообще делать это — ужасный грех, только мы ничего такого не сделали, поэтому никакого греха не было, и все это было из-за меня, но я только что помолилась Богу за это и никогда никому не скажу про тебя, из меня ни слова не вытащат даже дикими лошадьми, потому что вообще-то ты был хорошим милым мальчиком, который не мог ничего поделать, потому что родился без привилегий, кроме дикости и бездельничанья, но когда ты исправишься, ты станешь хорошим человеком, которого все будут уважать, правда, ты должен проявить себя и помнить, что, как говорит ма, жизнь — не только пиво и кегли, чем бы там ни были эти кегли, я всегда думала, что это жутко смешное слово, ну вот, жизнь — это тяжелая работа и ответственность, и надо помнить о том, что говорили мудрые, не только священники, но и все, кто жил достойной жизнью, потому что можно жить правильно и неправильно, в точности как ма говорит, и нельзя все время бить баклуши, чтобы другим приходилось вас покрывать, потому что другие немного вас любят и кормят вместо вас, чума их забери, старых мулов…
Я сказал, что мне очень стыдно.
Ну что же, журчал ручеек, тебе следовало бы чувствовать хоть чуточку раскаяния по поводу сегодняшнего вечера, не потому, что ты был в этом виноват, нет, ты не был, не был, ну разве что тебе не следовало целовать меня так, потому что мальчикам следует быть вроде осторожными и стараться остаться чистыми и как бы набожными, и не слишком много думать сам-знаешь-про-что, и в любом случае, после окончания ученичества ты, вероятно, женишься на какой-нибудь славной женщине, и все будет славно, и, кстати, ты не должен расстраиваться от того, что он, ты понимаешь, что я имею в виду… ну как бы не стоял, потому что я случайно точно знаю, что со множеством мальчиков происходило то же самое, если они просто боялись или не привыкли, понимаешь, это не обязательно значит, что у них есть какой-то тайный враг, который делает всякие гадости с восковой куклой, хотя, конечно, если бы ты был совсем взрослый мужчина, так тоже могло быть, и тогда надо было бы поостеречься, но в любом случае, это была целиком моя вина, как я уже и говорила раньше…
Я сказал, что мне очень стыдно.
Я знаю, продолжал журчать ручеек, и это делает тебе честь, и никто никогда не узнает, а что касается законов, им следует взять и засунуть законы себе кое-куда, потому что крепостной слуга, и ты тоже, точно такой же человек, как и кто угодно, и я могу сказать это еще раз: как и кто угодно, и даже больше того, я никогда бы никому не позволила тронуть даже волосок на твоей голове, только то, что я сказала насчет того, что ты должен проявить себя, ну, понимаешь, ты должен сделать что-нибудь трудное я не имею в виду что-нибудь сумасбродное или глупое, просто что-то трудное и хорошее, ну, что-то выдающееся или что-то в этом роде, чтобы… чтобы…
— Мисс Эмия… то есть, Эмия, я сделаю, я так и хотел, чтоб мне пусто было, я сделаю, только вот что, например?
— О, ты сам должен выбрать, что ты не хочешь делать, но знаешь, что тебе следует это сделать, например, постоянно ходить в церковь, только не обязательно это то, что ты должен хотеть сделать. Нет, просто что-то хорошее, честное и трудное, так, чтобы я гордилась тобой, я буду как бы твоим вдохновением… нет, ты не должен снова меня целовать, никогда до тех пор, пока ты не станешь свободным, да, вот так.
Она поднялась, расправила юбку, ее глаза были опущены, возможно, она даже немного плакала, но в неверном свете фонаря я не мог сказать наверняка.
— Я попытаюсь, Эмия.
— Я имею в виду, Дэви, что я хочу, чтобы мы были хорошими, как… как достойные люди, хорошие люди, которые преуспевают и которых вовсюда зовут и все такое. Они именно это имеют в виду, когда говорят «бояться Бога и жить в Аврааме» и все такое, то есть, есть правильный путь и есть неправильный путь, я имею в виду, я… Ну, я иногда была не слишком хорошей, Дэви, ты не поймешь.
Она стояла у чердачного люка, опустив на пол фонарь. Потом она задула его и оставила для меня у лестницы.
— А теперь спи, Дэви, сладенький. И ушла.
Я мог бы рвануться за нею, готовый теперь сильнее, чем когда-либо: я чувствовал себя сейчас не больше, чем чертом из табакерки, но и не меньше… Но я лишь подошел к окну и посмотрел, как ее смутная тень плывет через двор, и нырнул назад под одеяла, погрузившись в сон, терзаемый кошмарами…
Я бежал — скорее даже, брел, точно увязая в какой-то липкой массе, и ноги мои были чересчур короткими и тяжелыми — по дому, смутно напоминавшему «Быка и Железо». Там была тысяча комнат, и в каждой находилось какое-то воспоминание: трехногий стул, на котором дети из приюта сидели, когда плохо себя вели; кольцо, которое носила сестра Карнейшн; тряпичная кукла, мой талисман в одном из малиновых башмачков, которые были на Кэрон, когда ее привезли в приют (их мигом отобрали у нее как греховную роскошь). За мной шел черный волк, шел, не спеша — он мог подождать. Его рык напоминал слова:
— Взгляни на меня! Взгляни на меня!
Если бы я взглянул, хотя бы однажды, то стал бы его добычей. Я шел дальше — ни в одной комнате не было окон, ниоткуда не было видно рассвета. Двери не закрывались за мной. Когда я припер одну из них плечом, черный волк встал, пуская слюни у щели, а я сказал через плечо:
— Я дам Кэрон свой катскильский нож, и она сделает тебе что-нибудь трудное и хорошее.
Тогда он заткнулся, но мне все еще надо было отыскать Кэрон, потому что иначе мои слова были бы пустой угрозой, и, возможно, она пошла вперед, с одной босой ногой и моей свечой, стоявшей в одном из ее малиновых тапочек, но я так и не узнал ее судьбы, поскольку споткнулся и полетел вниз, понимая, что черный волк сейчас начнет обнюхивать мою шею, а потом, осознав, что проснулся на своем тюфячке над хлевом, но на миг не был уверен, что нахожусь в одиночестве…
Увы, я был в одиночестве. Я чувствовал запах сухого сена и аромат Эмии — от ее одеяла. В мое окошко светила поздняя луна. Паучий укус чесался и болел, но все самое страшное уже прошло. Я нашел котомку и нащупал золотой горн. Он не был моим.
Я знал, какое дело должен совершить, доброе, честное и трудное. Мой горн должен отправиться назад, к уродливому созданию, которое не умело им пользоваться. Было ли это добрым делом? Не знаю… По крайней мере, оно было трудным и честным. Я никогда бы не смог рассказать о нем Эмии… разве что немного приукрасить историю — может быть, заменив мута на отшельника?.. Когда же это я говорил ей о чем-то большем, чем простейшие ежедневные дела? Ну, в моих грезах… Там, разумеется, она каждый раз отвечала мне совершенно изумительно…
Черт, мне придется бежать осмеянным и оскорбленным, подвергая свою жизнь опасности, потому что Эмия сообщит властям, что я не убил мута. И тогда… посмотрим: паду ли я жертвой полицейских собак? Поразмыслив, я бы сказал — ни в жизнь. Хм-м, может быть, забраться на дерево и говорить с ними оттуда? Нет, ерунда на постном масле…
Но в какой-нибудь далекий день я смогу вновь посетить Скоар, став мужчиной с изборожденным шрамами грустным лицом, мужчиной, не любящим вспоминать героические поступки в далеких войнах в… Нуине? Или Коникуте? А почему бы мне не возглавить экспедицию, которая покончит с пиратами на архипелаге Код? Так что в благодарность дружественная нация сделает меня Правителем этих благословенных островов…
Откуда было мне знать в те дни, что Коды — несколько клочков земли, разбросанных в водах Нуина так, будто кто-то пригоршнями раскидывал влажный песок из ведра?
Эмия, горестно обвинявшая себя все эти годы, наверняка узнает меня, но увы…
Крыса, пробежавшая по брусу, спугнула мои мечты. Я натянул одежду и нащупал в котомке свой амулет. Надо найти шнурок и носить его, как полагается. Можно отрезать кусок лески, когда я доберусь до своей пещеры. Я старался не думать о горне. Мои мокасины полетели в котомку поверх всего, что там уже было, и я привязал к поясу свои ножны.
Нельзя, чтобы кто-то нашел здесь одеяло Эмии и сказал, что мы вместе провели под ним ночь. Я затолкал его поверх мокасин и начал спускаться по лестнице.
«Ухожу по-настоящему», — думал я.
Но нельзя, чтобы Эмии был причинен вред, а это может случиться, если выяснится, что одеяло пропало. Вся собственность «Быка и Железа», казалось, была привязана к Мамаше Робсон какой-то чертовой мистической веревкой. Еду в умеренных количествах еще можно было стащить, но стоило лишь одеялу, подсвечнику или чему-то в этом роде уйти с Авраамом, как Мамаша Робсон становилась уязвленной до глубины души; она не могла успокоиться до тех пор, пока не выяснит причину этой боли, и лучше всего ей удавалось доводить Старину Джона до полного безумия именно во время таких поисков.
Я стоял под окном Эмии, разглядывая большое дерево Старый ствол был крепким и должен был выдержать мою тяжесть. Спальня старины Джона и Мамаши была на другой стороне здания. Соседние с Эмией комнаты предназначались для гостей; под ней была кладовка… Только сумасшедший рискнул бы забраться в такую пору на это дерево. Я забрался.
Виноградная лоза, цеплявшаяся за кирпичную стену десятью тысячами пальцев, согнулась И затрещала, но выдержала. Я повис, зацепившись рукой за подоконник. Я тащил одеяло наверх в зубах а котомку оставил внизу, в глубоком мраке. Я забросил одеяло в комнату, благоухавшую ароматом Эмии. Я слышал негромкое посапывание, которое должно было означать, что она спит. Но она могла проснуться, увидеть мою тень и завизжать на весь дом…
На этот раз мой страх обрел именно такую форму. Я мигом очутился на земле и со всех ног помчался прочь по Курин-стрит, но еще долго не мог унять дрожь.
Разозленный на себя за то, что не подошел к ее кровати, я тем не менее смог выдумать тысячу причин не возвращаться на этот раз. Они гнали меня дальше — через частокол, вверх, в гору. Я вернусь, говорил я себе, после того, как верну на место горн. Я попытаюсь угодить ей. Черт, да я даже в церковь пойду, если не удастся отвертеться от этого…
И (добавило другое «я») я все-таки добьюсь своего.
Дион предложил колонистам имя для острова — Неонархей. Мне оно нравится. Это из греческого языка, который в Золотом Веке уже был древним и не использовался. Дион — один из немногих Еретиков, который учил его и латынь. (Церковь запрещает общественности все, что не на английском — это может быть колдовством). Он познакомил меня с греческими и латинскими авторами в переводе; должен заметить, что они тоже оглядывались назад, на Золотой Век, предшествующий тому, что они называли Веком Железа…
Название, данное Дионом этому месту, обозначает что-то вроде ново-старого. Оно как-то связывает нас с веком, когда этот остров — и другие, которые должны лежать где-то поблизости за горизонтом, все разной формы и ставшие меньше, чем были до того, как вода в океане поднялась — был португальскими владениями, что бы это ни значило для него… Кстати, во времена гораздо более отдаленные от нас — когда цивилизация, способная сохранять свое прошлое, была на земле еще новой — этот остров был зеленым пятнышком на синем фоне, населенным, как и сейчас, перед нашим появлением здесь, лишь птицами да другими робкими существами, которые проживали свои жизни без мудрости, но и без злобы.
Когда я снова взобрался на Северную Гору, я не увидел настоящего рассвета, поскольку, когда он наступил, я уже был в том краю высоких деревьев, где день назад мог бы с легкостью убить мое чудовище. Я не спешил: нежелание делать то, что я намеревался, заставляло меня ощущать воздух так, будто он сгустился и стал непроходимой преградой. Я не особенно боялся мута, хотя, добравшись до зарослей с его лианами, слишком часто смотрел наверх, до тех пор, пока пугающие фантазии не смыло неприятным запахом — запахом волка.
Я вытащил нож, разъяренный: почему я должен задерживаться, отвлекаться на опасность, никак не связанную с моей задачей?
Запах шел откуда-то спереди, где я должен был пройти, чтобы не потерять замеченные накануне ориентиры. Я находился неподалеку от тюльпанного дерева и не делал попыток затаиться — если где-то в ста ярдах от меня рыскал волк, он точно знал, где я.
На черного волка невозможно смотреть в упор — даже с площадки, расположенной возле ямы для травли. В нем есть нечто, заставляющее отводить глаза. Я однажды заговорил об этом с Дионом, и он заметил, что, возможно, в черном хищнике мы можем увидеть какую-то часть себя. Мой дорогой друг Сэм Лумис, нежное сердце, утверждал, что был порожден разъяренным волком и ураганом. Говоря такую ерунду, он, наверное, пытался выразить что-то, вовсе не ерундовое.
Когда человек слышит длинный холодный крик черного волка в темноте, его сердце сжимается, не способное преодолеть свои человеческие границы. Ваше сердце, мое, да чье угодно… Вы знаете, что не выйдете охотиться сообща с этим зверем, не схватитесь вместе за кусок окровавленного мяса, не побежите с ним и его алмазноглазой подругой по полуночным опушкам, никогда не будете таким, как он… Но мы достаточно глубоки, чтобы это желание жило внутри нас, оно никогда не засыпает полностью. Они дремлют в наших мозгах, в наших мышцах, в голосе нашего пола — все те дикие страсти, которые когда-либо загорались. Каждый из нас — молния и лавина, лесной пожар и рушащая буря…
В то утро я быстро нашел своего черного волка. Она лежала под виноградной лозой и была мертва. Старая волчица — мой нож ткнулся в огромный тощий скелет, шести футов от морды до основания облезлого хвоста. Вся в шрамах, вонючая, когда-то черный мех порыжел от пятен гноя. Когда она еще была жива, несмотря на всю свою дряхлость, она бы вполне могла поймать вепря. Но теперь у нее была сломана шея.
Работая ножом — я бы не смог дотронуться до нее рукой и удержаться от рвоты, — я убедился, что ее шея сломана. Можете сомневаться, если хотите, — вы никогда не видели моего мута с Северной горы и его ручищ. Ее тело было слегка окоченевшим, и вереница крошечных желтых муравьев-трупоедов успела проложить к ней дорогу, так что, очевидно, она была мертва уже несколько часов. Чаща была слишком густой, чтобы пропустить ворон или стервятников, а маленькие лесные шакалы, говорят, не прикасаются к телу черного волка. Я немного попортил муравьиную дорожку и теперь глупо смотрел, как они снуют, восстанавливая ее. Засохшая кровь на камнях, земле и стебле лозы принадлежала не мертвой волчице, у которой, кроме сломанной шеи, не было ни единой раны.
Я понял, что это означает. Она напала на мута, когда тот был рядом с лозой. Кусты были примяты и сломаны; тяжелый валун выдернули со своего места, оставив в земле сырую вмятину. Это должно было произойти вчера — видимо, когда он возвращался с пруда. Очевидно, от горя он потерял бдительность, удивляясь, почему не превратился в «мужчину-прекрасного».
А возможно, он поднял розовый камень, обнаружил, что его сокровище исчезло, и пошел, готовый в ярости нападать на все движущееся…
В любом случае, виноват был я.
Пасть волчицы была раскрыта, зубы сухи. Я заметил, что один из огромных клыков в нижней челюсти давно сломался, оставив лишь почерневший обломок в загноившейся лунке. Мне никогда прежде не приходило в голову, что черный волк, как и любое другое чувствующее существо, может страдать… Другой длинный клык в нижней челюсти был коричневым от засохшей крови.
Я взобрался на тюльпанное дерево. Там пятна крови были повсюду. Я не думал, что он, потеряв столько крови, мог остаться в живых, но все же позвал:
— Я вернулся. Я несу его тебе. Я брал его, но теперь несу назад.
Я забрался на толстый сук над его гнездом и заставил себя взглянуть вниз. Желтые муравьи, должно быть, протоптали свою дорожку по противоположной стороне ствола, иначе я бы увидел их раньше…
Он был человеком. Поняв это, я задумался, сколько же из того, чему меня учили в школе, основывалось на лжи.
Я один помню его. Вы можете помнить только то, что я написал о нем, пустую болтовню. И сейчас, когда я пишу эти строки, я единственный, кто когда-либо знал о нем, кроме Ники и Диона, ибо я никогда не говорил никому другому, как я заполучил свой золотой горн. За исключением еще одного человека, который уже мертв…
Я вернулся в свою пещерку, и день прошел мимо меня. Правильно или нет, к добру или ко злу, но золотой горн был теперь моим.
Я помню получасовую горячку от осознания того, что я, я сам, рыжеволосый Дэви, жив. Мне пришлось скинуть одежду, щипать, шлепать и рассматривать каждую часть своих ста пятнадцати фунтов чувствительного мяса. Я пошлепал ладонью по нагретой солнцем скале, наслаждаясь простым сознанием того, что я могу это сделать. Я покатался по траве, я сбегал в лес, испытать чувство любви к древесному стволу и немного поплакать. Я покидал камни и посмеялся, слыша, как они шелестят далеко в листьях…
Я не поеду в Леваннон на норовистом чалом жеребце, с тремя сопровождающими и служанками, раздвигающими для меня ноги на каждом постоялом дворе. Но я пойду.
Я осмелился в тот день кое-что выучить. Смирение пришло позже: играя сейчас, я знаю, что могу лишь дотронуться до краешка искусства Былых Времен, рядом с которым лучшая музыка наших дней — просто воробьиное чириканье. Но в тот день, прежде чем до крови стереть губы, я на своих ошибках выучился, как подобрать мелодию, которую слышал еще ребенком. Думаю, «Воздух Лондондерри» был первой музыкой, которую я познал — ее напевала моя дорогая толстая сестра Карнейшн. Любопытство заставляло меня преодолеть обычную усталость. Я обнаружил существование нот; мой слух сказал мне, что я играю их верно.
Благодаря огромному словарю, я знаю, что мой горн в Былые Времена был известен под названием «валторна». Систему клапанов можно держать в исправном состоянии: современные ремесленники способны на это — его немного починили в Олд-Сити. Сам же горн мы никогда не сможем скопировать. Я играю на нем вот уже почти четырнадцать лет, задумываясь порой, счел бы меня трубач Былых Времен обещающим новичком или нет.
Когда в тот день я закончил свои лесные занятия, день уже почти прошел. Я запоздало подкрепился остатками бекона и краюхой овсяного хлеба. Затем выкопал в земле яму, довольно далеко от моей пещеры, и зарыл котомку с горном, завернутым в серый мох. Только моя память была мне ориентиром, ибо я знал, что вернусь очень скоро. Я уйду из города — это, я знал, было так же предопределено, как и восход солнца. Но на ту ночь я должен был вернуться в Скоар.
Еще я тогда отрезал кусок лески, чтобы повесить на нее амулет, но обнаружил, что она противно режет шею, и снова положил его в котомку, вместе с горном. И тут же забыл о нем!.. Позже, даже ради спасения своей жизни, я не смог вспомнить, положил ли амулет в котомку или оставил на шее, хотя леска безжалостно терла кожу… Если вы существуете, ваша память, возможно, поступала с вами подобным образом. Если не существуете, почему бы вам не дать мне право на такую оплошность?
После того, как я зарыл горн, все стало выглядеть проще. Я не мечтал и не строил воздушных замков: Я просто снова хотел Эмию.
Я опять спрятался в кустах рядом с частоколом, и, услышав, что стражники меняются — они сегодня почему-то припозднились, — подполз поближе к изгороди и стал ждать. И, должно быть, оказался более утомленным, чем мне казалось, ибо по-дурацки заснул.
Я никогда раньше не спал в столь опасном месте, не решался на подобную выходку и позже. Но в тот день заснул…
Когда я пришел в себя, стояла ночь, а на востоке бледным золотом сияла луна. Теперь мне никак было не догадаться, где находится стражник — до тех пор, пока не услышу его шаги. Пришлось опять ждать, и ожидание было ужасным. По улице за частоколом прошла свинья, выпуская из кишечника многочисленные замечания о низком качестве городских отходов. Никто не запустил в нее камнем, как почти наверняка бы поступил стражник, чтобы развеять скуку. И тогда, совсем уже измученный ожиданием, я решил рискнуть. И полез через частокол.
Стражник позволил мне перебраться через стену. Оказавшись в городе, я тут же услышал за спиной быстрые шаги. Через мгновение сильный удар по голове уложил меня носом в землю. Когда я перевернулся на спину, в живот мне уперся дорогой башмак из сыромятной кожи.
— Откуда ты, крепостной?
Моя серая набедренная повязка сказала ему все — мы должны были носить такие, тогда как рабы носили черные, а свободные граждане — белые. Только знати позволялось носить повязки или трусы ярких цветов.
— Я работаю в «Быке и Железе». Я заблудился.
— Складно болтаешь. Тебя никогда не учили говорить «сэр»? В свете уличного фонаря я видел худое лицо, на котором застыло угрюмое выражение, означающее, что человек не обращает внимания на ваши слова, ибо его ум давно уже все решил. Стражник дотронулся до своей дубинки; его башмак по-прежнему делал мне больно.
— Хорошо, давай-ка сюда твое удостоверение.
Все, кто ночью входил в Скоар или выходил из него, должны были иметь удостоверение с печатью Городского Совета, кроме солдат гарнизона в форме, священников и представителей высшей знати с кастовыми татуировками на плечах. Разумеется, свободные и низшая знать — Мистеры вроде Старины Джона и ему подобных — не шлялись по дорогам после наступления темноты, разве лишь большими вооруженными группами, с факелами и погремушками, чтобы отпугивать волков и тигров, но таких групп (они называются караванами) было вполне достаточно, чтобы Городской Совет мог ставить печати в свое удовольствие. Однако весной, после того, как погода устанавливалась и ночи становились звездными, а хищные звери не подходили к людским поселениям, поскольку вокруг было полным-полно еды, парни со своими кралями часто уходили спать за стену. Это называлось «кинуть палку с перепугу». Я никогда не слышал, чтобы кого-нибудь из них убили или съели, и возможно, подобная обстановка доставляла особое удовольствие девицам — если те, валяясь под парнями, вообще способны хоть что-то ощущать, кроме этой самой «палки». И почти официально считалось, что стражники должны смотреть на подобные игры сквозь пальцы, поскольку, как я уже писал ранее, даже Церковь поощряет размножение, особенно в рабочем классе. По утрам в июне трава прямо за частоколом обычно бывала примята, будто на поле битвы. Впрочем, полем битвы, в некотором роде, эти места и являлись.
— У меня нет удостоверения, сэр. Вы же знаете, как это бывает.
— Не морочь мне голову. Ты же знаешь, что сейчас у всех должно быть удостоверение — ведь идет война
— Война?
Я так привык к толкам о возможной войне с Катскилом, что придал словам стражника не больше значения, чем комариному жужжанию.
— Вчера объявили. Об этом все знают.
— Но я не знаю, сэр. Я заблудился в лесу еще вчера.
— Да, складно болтаешь, — сказал он, и мы пришли к тому, с чего начали.
Если война была объявлена вчера, почему Эмия не сказала мне об этом? А возможно, она и говорила, да я был без памяти…
— Лады, что ты делаешь в своем… как ты назвал это чертово место?
— «Бык и Железов», сэр. Я — дворовый мальчик. Спросите у хозяина, Мистера Джона Робсона. Он — Мистер, да еще и член Городского Совета.
Ничего удивительного, что мои слова его не впечатлили. За Мистера дают полникеля в базарный день. Даже у Эсквайров нет татуировки на плече, а Эсквайр был тем максимум, до которого когда-либо мог дожить старина Джон…
Нога стражника перекатила меня из стороны в сторону, и бок мне прострелило болью.
— Я слыхал, что в Катскиле куча рыжих мерзавцев вроде тебя. Без удостоверения. Перелез через частокол тайком. И несешь какую-то муру о Мистере… Вот еще не хватало, чтобы такой сукин сын учил меня манерам, сопляк, которого ветром сдует. Даже если ты не врешь, тебя стоит взять к ногтю. Отведу-ка я тебя к капитану. Вот там и посмотрим, как тебе поможет твой драгоценный Мистер Как-Его-Там.
Я обозвал его голожопым сыном шлюхи, и теперь, оглядываясь назад, полагаю, что это были как раз те слова, произносить которые ни в коем случае не следовало.
— Ну все, катскилец. Ты наверняка катскильский шпион. Ни один крепостной не станет разговорить с важным членом городского управления в подобном тоне. Встать!
Он тут же сделался непреодолимым препятствием между мной и Эмией, поскольку других препятствий не существовало. И хотя он велел мне встать, его нога все еще прижимала меня к земле. Я схватил ее, дернул, и он полетел кверху задом.
Мою силу обычно недооценивают из-за маленького роста и врожденного бестолкового вида. Бронзовый шлем стражника гулко зазвенел по бревнам изгороди, хрустнула шея, и когда он разлегся на земле, то уже был мертвее некуда.
Когда я потряс его за плечо, голова стражника замоталась, как у тряпичной куклы. Я почувствовал запах смерти — кишки бедняги опорожнились от газов. И ни души поблизости… Я осмотрелся вокруг. Тьма была почти непроницаемой, только в стороне, далеко, тускло горел фонарь. Стук шлема о бревна был не очень громким. Я мог бы перебраться назад через изгородь и удрать навсегда, но я поступил по-другому.
Когда я, глядя на него, опустился на колени, моя вселенная все еще переполнялась одним чувством — голодом по Эмии. Этот голод тянул меня назад. Казалось, между Эмией и покойником была какая-то связь, поскольку, пока я смотрел на тело стражника, мой любовный жезл затвердел, словно мертвец был моим соперником. Черт, я же не разохотившийся олень, которому обязательно нужно обломать рога о другого самца, чтобы подступиться к самке. Не был я и бессердечным. Помню, как думал, что, кроме меня, найдутся и другие люди — жена, дети, друзья, — кого потрясет совершенное мною. Эта смуглая вещь возле моего колена была человеческой рукой, с грязными ногтями, со старым шрамом между большим и указательным пальцем; возможно, еще недавно она играла на мандолине. А теперь была мертва, мертва, как мут, а я был жив и пылал страстью к Эмии. Я ушел, не испытывая никакой ненависти к мертвому стражнику и не слишком сильную — к себе. Я крался по городу, не задумываясь о Божьем Оке, видящем, как учила меня Церковь, каждое наше деяние. Сейчас тогдашнее мое поведение кажется мне любопытным, поскольку в то время я ни в коей мере не был свободным в своих помыслах.
На улице не было никого, кроме стражников, нескольких пьяниц, прогуливающихся парочек и пятидесятицентовых проституток, и всех их я благополучно обошел. В квартале, где располагался «Бык и Железо», не было вообще ни души. В трактире светилось только одно окно — в пивной; я уловил монотонное гудение Старины Джона, убалтывающего какого-то слишком вежливого гостя, которому, наверняка, до смерти хотелось спать. Луна поднялась довольно высоко. Ее лучи поблескивали на листьях дерева, растущего под окном Эмии. Я быстро и бесшумно вскарабкался по нему и перебрался через подоконник.
В лунном свете я видел лишь смутные очертания: стул, темное угловатое пятно — возможно, стол, — и какое-то бледное шевеление поблизости… ой, да это же был я сам, мое отражение в настенном зеркале у окна. Я смотрел, как отражение сбрасывает набедренную повязку и рубаху, как кладет на них пояс с ножом, как, обнаженное, выпрямляется и стоит, точно не в силах сдвинуться с места. Потом Эмия пошевелилась, что-то пробормотала во сне, и я подошел к ней.
Моя фигура загораживала луну. Как только я пошевелился, лунное сияние облило Эмию; она словно засветилась в темноте. Я наклонился над нею и ощутил тепло девичьего тела, а моя рука почувствовала нежную шелковистость ее кожи. Эмия лежала на боку, спиной ко мне. Она была укрыта до пояса сбившейся простыней, потому что ночь была душной, точно летом, когда цветут розы.
Мои пальцы ласково сдвинули простыню еще дальне, едва коснувшись ее бедра. Я дотронулся до гривы темных волос на подушке, до смутно видимых изгибов шеи и плеча, и удивился: как она может спать, когда мое взволнованное сердце так быстро и шумно колотится?.. Я опустился на кровать:
— Эмия, это я, Дэви… Я хочу тебя.
Моя рука побрела по ее телу дальше, в изумлении, ибо даже мои самые яркие грезы никогда не говорили мне о том, насколько нежной кажется девичья кожа пальцам любовника.
— Не пугайся, Эмия, не надо шуметь… Это Дэви.
Мне показалось, что она не проснулась, я почувствовал лишь ее тепло у своего бедра. Но тут же последовало ответное пожатие ее руки, сказавшее мне, что Эмия не испугалась и не рассердилась, потом я раздумывал, не бодрствовала ли она все это время, притворяясь спящей ради смеха или чтобы посмотреть, что я буду делать. А она глядела на меня с подушки и шептала:
— Дэви, ты плохой мальчишка, плохо-ой, зачем, ну зачем ты сегодня опять убежал? На весь день… Ты своенравный и сумасшедший, и что мне теперь с тобой делать? — Она говорила спокойно и тихо, словно и не было ничего особенного в том, что мы вместе лежали в ее постели, совсем обнаженные, в середине ночи, и я гладил ее левую грудь, а потом мои пальцы, осмелев, опустились ниже, а она улыбалась…
Ну-ну, и где же теперь рассуждения прошлой ночи о добродетели и не-целуй-меня-больше? Улетели, точно старые дубовые листья под порывом потерявшего терпение весеннего ветра, ибо я уже целовал ее по-настоящему, пробуя на вкус сладкие губы и язык, покусывая шею, и говорил ей, что раз есть верный путь и неверный путь, то на этот раз мы, черт меня дери, пойдем верным путем, потому что я намерен засадить ей, какого бы дьявола это мне ни стоило…
— Ой, не надо, — прохныкала она так, что это могло означать лишь одно: «Какой дьявол остановит тебя?» Потом извернулась, пытаясь отстраниться, но это движение лишь напомнило мне, что в этой игре стоит иногда приложить немного силы.
— Эмия, — сказал я потом. — Я уходил, чтобы сделать что-нибудь трудное и честное. И сделал, но это такое дело, о котором я никогда не смогу рассказать тебе, никогда, сладкая. И еще я должен бежать.
— Не-е-е-е-е…
Понятия не имею, услышала ли она хоть что-нибудь, кроме «сладкая». Я снова принялся за ее ушко и целовал милый кончик ее груди, а потом — снова губы.
— Такой плохой, Дэви!.. — бормотала она. — Такой плохо-о-ой…
Ее пальцы тоже начали бродить по моему телу и стали не менее требовательными, чем мои, а я уже нашел маленькое тропическое болотце, куда вскоре должен был проникнуть.
— Сла-а-адкий! — она затрепетала. — Ти-и-игр. Я никуда не отпущу тебя, тигр, не отпущу.
— Я не от тебя убегаю.
— Ты — совсем мужчина, Дэви. О-о-ох!
Я хотел сказать, что люблю ее или что-то еще, но слова вмиг пропали, ибо я уже лежал на ней, неловкий, ищущий, в первый раз познавший притворное насилие, которому любящее сердце не позволяет выйти за границы нежности. А она, возможно, всегда понимала это и сопротивлялась только для того, чтобы мне пришлось сильнее прижать ее, подавить ее сопротивление, и это продолжалось до тех пор, пока жаркая борьба не сплела нас едва ли не в единое целое. Тогда она разом перестала сопротивляться и собственной рукой направила слепой удар, которым я вошел в нее. В тот момент я вообразил себя ее повелителем, потому что она крепко сжимала меня бедрами и стонала:
— Дэви, Дэви, убей меня, я умираю, мой господин, моя любовь, ах ты огромный чертов тигр, ну, давай же, давай же, дава-а-ай!
Но все это она произносила негромким голосом, не позволяя себе ни единого крика, помня о нашей безопасности даже тогда, когда мой мир взорвался радужным огнем.
И потому теперь, спустя годы, я совершенно уверен, что тогда я не смог удовлетворить ее. Эмии было не занимать доброты. Я думаю, что в тот раз она отдалась мне отчасти из доброты и достаточно неплохо действовала, раз зеленый мальчишка смог почувствовать себя счастливым и гордым, императором ее сокровенного местечка, принцем любви…
Неправда, что первый раз бывает только однажды. Кэрон была у меня первой, кто понимал, в какую игру играют взрослые, и мы играли в нее глупо и по-детски — может быть, чуть лучше, чем большинство кувыркающихся щенков, потому что мы заботились друг о друге не как дети, а как люди. У вас происходит первый раз с кем-то новым, как будто прошлое унеслось прочь, и вы опять невинны, и входите в сад, столь обновленный, что все цветы, сорванные в прошлом, кажутся совсем незначительными увлечениями. Не думаю, правда, что это верно для тех мужчин, что неистово гоняются то за одной женщиной, то за другой, и остаются с определенной только до тех пор, пока не обнаружат, что у нее — ну надо же!!! — все устроено совершенно так же, как у предыдущей. То же касается и женщин — охотниц за головами. Но это верно для всех, кто, как и я, считает, что женщины — тоже люди. И, может быть, это верно для женщины, которая видит в мужчине, с которым делит ложе, друга и личность, а не противника, заменителя ребенка или фаллос с ногами…
Эмия пригладила мои волосы:
— Не надо убегать.
— Не от тебя, — снова повторил я. — Помолчим…
На меня вдруг нашла такая ясность мыслей, которая приходит с окончанием лихорадки. Мир уменьшился, но стал резче в деталях. Мертвый стражник у изгороди, блеск золотого горна, мут, ставший пищей желтых муравьев, — все освещенное, маленькое, совершенное, как предметы, которые видно на солнечном свету сквозь донышко стакана с водой. Точно так же я увидел и саму Эмию, эту пышнобедрую девочку, глубокую, словно колодец, и мелкую, как рябь на поверхности ручейка, девочку, к которой я теперь ощущал любовь безо всякой примеси собственничества.
Она прошептала:
— А я знаю, с чего ты вдруг сделался таким решительным любовником. Нашел в глуши лесную девушку, ну, одну из этих, ты знаешь, маленького народца, она оказалась уступчивее меня и наложила на тебя заклятие, чтобы ни одна девушка не могла тебе отказать.
— Ну что ты… Лесная девушка взглянула бы на меня и сказала «фу».
— Нет… Я кое-что знаю о тебе, Дэви. Когда-нибудь я расскажу тебе, откуда знаю, что ты был с девушкой-эльфом.
Эмия смеялась над своей фантазией, одновременно и не веря в нее и веря, ибо эльфы для народа Мога не менее реальны, чем такие серьезные вещи, как колдовство, астрология и Церковь.
— Не-е-е, признавайся, тигр, расскажи мне, что она сделала. Накормила моего парня одним из больших пятнистых грибов, которые похожи на сам знаешь что?
— Да ну… Это была старая ведьма, ужасно вонючая.
— Не говори таких ужасных вещей, Дэви! Я просто дурачусь!
— И я тоже. Ладно, скажи, откуда ты узнала.
— А что мне за это будет? Я знаю… почеши мне спину… пониже, да, вот так… еще… Вот откуда я знаю: у тебя теперь нет амулета?
Меня словно пыльным мешком из-за угла ударили. Я сидел, выпрямившись и помертвев от страха. Я помнил, как отрезал кусок лески, как повесил на нее амулет и надел его на шею. И не трогал его больше… или все-таки трогал?… Я этого не помнил… Неужели леска развязалась, когда я карабкался по дереву?.. Нет, невозможно: я взобрался наверх очень медленно. Значит, когда перелезал через стену?.. Нет, это я тоже проделал с большой осторожностью. А кроме того, бревна подогнаны так близко, что зацепиться невозможно — приходится забираться в скрюченном виде, и моя грудь не могла задеть частокол. Но вот когда стражник залепил мне затрещину, я упал лицом вниз и покатился по земле, а его нога… Должно быть, амулет оторвался, когда стражник ударил меня, а я чересчур обезумел, чтобы заметить потерю…
Через несколько мгновений я уже не мог поверить ни во что другое.
— Дэви, любимый, что такого я сказала? Я только…
— Не ты, сладкая. Я должен бежать.
— Расскажи мне, что случилось.
Она попыталась притянуть меня к себе, решив, что моя тревога была всего лишь мальчишеским волнением, которое вполне мог успокоить поцелуй.
И я рассказал ей про стражника.
— Так что амулет должен быть там, Эмия, на самом виду. Он мог как миленький остаться там, и все сразу поймут, что это сделал я.
— О Дэви! Но может быть, стражник вовсе и…
— Сукин сын сдох. Мертвее не бывает…
Очевидно, до этого момента я считал, что могу убежать, а могу и остаться. Как мне заблагорассудится… Теперь же я был уверен, что придется выбирать между побегом и виселицей. Раньше или позже полицейские докопаются, на чьей шее висел потерянный амулет…
— Эмия, твой па знает, что я уходил сегодня?
— О Дэви, я не могла сегодня прикрыть тебя — я не знала, что ты ушел. К тому же Джадд захотел, чтобы ты вывел мулов вспахать огород… и обнаружил, что ты ушел… пошел и сказал папе, а он сказал… папа сказал, что лучше бы тебе приготовить действительно достоверное объяснение… ну, то есть, он сказал…
— Что он сказал?
— Я не могу… Он не имел в виду это, он просто болтал языком.
— Что, Эмия?
— Он сказал, что отдаст тебя назад, Городскому Совету.
— Ага… Чтобы меня сделали рабом…
— Дэви, любимый, он просто трепал языком.
— Он знал, что говорил.
— Да нет же!
Но я понимал, что он действительно намеревался отдать меня: я, наконец, переполнил чашу его терпения. Объявить крепостного за плохое поведение рабом — слишком серьезно даже для Старины Джона, чтобы он стал попусту трепаться об этом.
— Слушай, Дэви… Но они же не узнают, что амулет был твой, правда?
— Они все узнают.
Я вылез из постели и поспешно принялся натягивать одежду. Она подошла ко мне, вся в слезах.
— Эмия, это правда, что началась война?
— Правда… Я же говорила тебе прошлой ночью! — Должно быть, я был в бреду. — Глупый, ты когда-нибудь вообще слушаешь меня?
— Расскажи снова… Хотя нет, не надо. Я должен идти.
— Ой, это был тот город на западе… Сенека… Катскильцы пришли и заняли его, и тогда объявили войну, разве не ужас? Наш полк идет в Скоар, чтобы они не сделали то же самое здесь… но я говорила тебе все это, Дэви!
Возможно, она действительно говорила.
— Эмия, мне надо идти.
— О Дэви, мы все это время были… Не уходи! — Она вцепилась в меня, по ее щекам струились слезы. — Я спрячу тебя. — Она уже не могла думать. — Вот увидишь, тебя ни за что не найдут здесь.
— Они обыщут весь трактир, каждый угол.
— Тогда возьми меня с собой. Ты не можешь меня оставить! Я ненавижу эту жизнь! Эту вонючую жизнь…
— Ради Авраама, не кричи так!
— Я ненавижу этот дом!
Ее всю трясло. Она дернула головой и плюнула на пол, взбешенная маленькая девочка.
— Вот и все, что я думаю о доме! Возьми меня с собой, Дэви!
— Не могу. Лес…
— Дэви, взгляни на меня. — Она шагнула в полосу лунного света, обнаженная; ее волосы стояли дыбом, грудь ходила ходуном — Смотри! Разве я не вся твоя? Разве это не твое? И это?! Разве я не отдала тебе все?
Нет, никогда я не пойму, как люди могут говорить о любви, словно о вещи, словно о данности — отрезанной, раскромсанной на части, измеренной.
— Дэви, не бросай меня! Я буду делать все, что захочешь — охотиться, воровать…
Она не смогла бы даже перелезть через стену.
— Эмия, я буду спать на деревьях. А бандиты?.. Как я смогу отбиться от целой шайки этих негодяев? Они просто-напросто распластают тебя на земле. А тигры? А черные волки? А муты?
— Дэ-э-эви-и-и…
— И не спрашивай, откуда я знаю, но все эти истории — правда. Я не смогу заботиться о тебе там, Эмия.
— Иными словами, я тебе не нужна.
Я нацепил пояс с ножом.
— Тебе наплевать, если ты заделал мне ребенка… все мужики одинаковы… ма говорит… вам ничего не нужно… ваше дело не рожать — сунул, плюнул и бежать… Я презираю тебя, Дэви. Я презираю тебя.
— Тише!
— Нет, не презираю… я ненавижу тебя, Дэви, трахала я тебя, ты думаешь, был у меня первым?.. Ну, давай, назови меня шлюхой!
— Тихо, милая, тихо! Нас же услышат!
— Ненавижу вас всех, козлов… и тебя, грязный мальчишка, вместе с этой твоей уродливой штуковиной… пошуровал, и в сторону, черт бы тебя по…
Я заткнул ее рот своим, чувствуя, насколько она нуждается в этом, и прижал спиной к стене. Она тут же запустила пальцы мне в волосы; мой нож, оказавшись между нами, мешал жутко, но мы опять сплелись в любовной схватке, и я углубился в нее, не заботясь о том, что могу причинить боль. Она вела себя так, будто хотела проглотить меня заживо. По счастью, мои губы все еще закрывали ее рот, когда она не смогла удержаться от сладкого крика. На этот раз я удовлетворил ее. А потом, измочаленный, в отчаянии, что должен уходить, сказал:
— Я вернусь за тобой, Эмия, как только смогу. Я люблю тебя, Эмия.
— Да, Дэви, сладкий, когда сможешь, когда это не будет опасно для тебя, миленький. — То, что я слышал в ее голосе, было почти облегчением. В обоих наших голосах. — Я буду ждать тебя, — сказала она, веря в свои слова. — Я всегда буду любить тебя, — сказала она, веря в свои слова, и в тот момент это было правдой.
— Я вернусь.
Интересно, как скоро она поняла, что мы оба лжем — пусть и из самых лучших побуждений. Возможно, она знала это уже в тот момент, когда я начал спускаться по дереву. Ее лицо, словно заходящая луна, исчезло из окна еще до того, как я спустился на землю.
И ничто в моей жизни не манило меня с такой поразительной силой, как неизведанная дорога, лежавшая передо мной в темноте.
Сгущавшийся туман делал лунный свет похожим на молоко. Миновав позорный столб на лужайке, я сказал себе: «Я поимел ее дважды, первый раз на кровати, а второй — у стены». Во мне жило такое удивление, как будто не только я, но и никто в целом мире никогда не спал с женщиной. Правда, тихий звук собственного голоса испугал меня, и я двинулся по улице более осторожно, точно кошка, возвращающаяся с маслобойни с добычей в зубах. Однако все еще чувствовал гордость и незнакомое чувство милосердия по отношению ко всему этому жирному миру, за исключением, возможно, лишь отца Клэнса.
Проходя мимо медвежьей ямы, я услышал рык медведя, который вскоре будет убит на Весеннем Фестивале — странно, как часто человеческие существа празднуют наступление хорошей погоды, причиняя вред другим существам. Я ничем не мог помочь медведю, зато он хоть чуть-чуть помог мне, умерив немного мою всеобъемлющую любовь к людям, которые, если бы им удалось поймать меня, прикончили бы меня столь же основательно, как вскоре прикончат его. И я пошел дальше, опять настороженный, к черной аллее, которая должна была вывести меня к стене неподалеку от того места, где я оставил лежать мертвого стражника.
В душе моей открывались незримые ворота в неведомые дали. Но я тут же споткнулся о какую-то дохлятину. Собака, поросенок, кошка — что бы это ни было, едва оно начнет раздражать полицейских, за него тут же возьмется Гильдия Мусорщиков. Несколькими годами позднее, когда мы с Ники жили в Олд-Сити, где даже беднейшие улицы содержатся в чистоте, это привело бы меня в бешенство. Но я родился и провел детство в Скоаре: в Мога люди, не принадлежащие к классу аристократии, испытывали чувство нищенской гордости за то, как они живут, заявляя, что грязь и упадок уменьшают налоги — хотя я не думаю, что найдется сборщик налогов, который бы не смог разглядеть сладкий блеск спрятанного дайма[13] даже сквозь шестифутовую мусорную кучу. Поэтому поскользнувшись, я просто пробормотал:
— Пора звать плакальщиков!
В Скоаре такое замечание столь обыденно, что едва ли потянет на шутку. Гильдия плакальщиков — это достопримечательность Скоара, артель профессиональных певцов и причитальщиков, которые являются в семью, где родился мут, и устраивают священный плач. Рабыня, с которой было приказано жить старому Джадду, родила мута, пятнистого безглазого урода — я видел, как его уносили прочь, завернутого в рогожу. Кошачий концерт, установленный законом, продолжался два дня. Для семьи свободного человека он длился бы пять дней, а для высшей знати — от восьми до десяти, и никто, независимо от того, насколько голубой была его кровь, не мог удрать с торжественного мероприятия на время большее, чем требуется, чтобы сбегать в уборную и обратно. Цель этого мероприятия — усмирить дух мута после того, как священник уничтожил его тело, и напомнить оставшимся, что мы все — лишь презренные грешники, порочные перед лицом Господа. Это называется запланированным благоговением.
Можно нанять членов Гильдии и на обычные похороны, но за это они запросят обычную цену. При погребении же мута семья обязана выложить номинальную плату в одну седьмую годового заработка плюс примерно такую же сумму за гроб, который соседи сочли бы подобающим. Для рабов, вроде Джадда, оплату услуг Гильдии и изготовление липового ящика брал на себя город, списывая их на добрую волю общественности. Это было одно из деяний, которые заставляли граждан Мога раздуваться от гордости…
В конце аллеи, у стены, я увидел свет факела, искаженный туманом, и услышал голоса. Мертвеца уже обнаружили.
Полицейские тихонько переговаривались друг с другом. Я предположил, что они нашли и мой амулет — вот черт! Я потихонечку пошел в другую сторону, пока изгиб улицы не закрыл свет их факела; тогда я подошел к стене и перебрался через нее. С этой частью ограды я знаком не был и сразу угодил в затрещавшие кусты. Собаки услышали бы шум, но на мое счастье собак у полицейских в эту ночь с собой не было.
Рогатый филин в лесу на склоне горы издавал крик смерти и голода. В болоте, раскинувшемся на несколько акров к востоку от города, слышался рев аллигатора — он, как и медведь, принес мне пользу, напомнив, что будет разумно, если я пройду по воде. Так можно сбить с толку полицейских собак. Днем их наверняка выведут за ограду вблизи того места, где погиб стражник, и они вполне могут привести полицейских прямо к моей пещере. Мне придется забрать горн и уйти намного раньше, чем они наткнутся на пещеру.
Между Скоаром и пещерой тек один ручеек, узкий и мелкий. По пути в город я просто перешагнул через него. Чтобы обмануть собак, мне придется с утра отыскать что-нибудь получше, уже уйдя от пещеры. Но и ночью ручеек мог немного помочь мне. Он протекал под изгородью недалеко от того места, где я был сейчас. Так что я мог бы пройти с милю вверх по ручью до ивы, которую, я был уверен, смогу узнать даже в темноте.
Я вылез из кустов и перебрался через поросшую травой лужайку. Туман навязывал мне ужасную медлительность; десять минут тянулись, точно тысячелетие, и я услышал монотонное журчание воды, когда уже почти утратил всякую надежду найти его. Большая лягушка прыгнула из темноты в темноту — я так и не увидел ее.
Пробираясь вверх по течению, я представлял, как меня окружают жуткие опасности. В мелком ручье не могло быть аллигаторов, но зато могли водиться мокасиновые змеи. Я вполне мог оступиться и разбить себе голову. А если черный волк почувствует мой запах, он нападет на меня прежде, чем я успею выхватить свой нож…
Однако напал на меня рой москитов.
К этому времени филин перестал ухать, а аллигатор в болоте, должно быть, догнал свою жертву, поскольку я больше не слышал его. Когда наконец пропал молочный свет луны в тумане надо мной, я понял, что нахожусь под покровом леса. Туман был все еще плотным; я ощущал его сырость собственной плотью. Пальцы выставленной вперед руки целую вечность искали опору и наконец наткнулись на листья ивы. Я ощупывал маленькие ветки, потом нашел толстые и через еще одну вечность натолкнулся на ту, форму которой помнил. Это было то самое, знакомое мне дерево-друг, и я забрался на него. Наверху я снял набедренную повязку, привязал себя за талию к стволу, и черт с ним, с удобством. Коричневый тигр слишком тяжел, чтобы забраться сюда.
Я видел его в своей жизни всего лишь несколько минут, но в любой момент, закрыв глаза, могу восстановить облик этого зверя — его огромное темно-желтое тело, покрытое полосами темного золота, пятнадцати футов от носа до кончика хвоста; лапы, широкие, точно сиденья от стула; и глаза, отражающие огонь, — не зеленые, а красные…
В Книге Джона Барта упоминается один странный чудак, который, когда вот-вот была готова разразиться последняя война Былого Времени, ходил в зоопарки нескольких городов и по ночам освобождал зверей, выбирая только самых опасных: кобр, американских буйволов, маньчжурских тигров. Иногда он убивал ночного сторожа или другого служителя, чтобы украсть ключи, и в конце концов был убит сам — гориллой, которую в ту ночь выпускал. Должно быть, он полагал, что платит человеческой расе за свои обиды. Да-а-а, наверное, не существовало такого животного в мире, которое ненавидело бы нас столь же горячо, как некоторые члены нашего собственного племени…
Люди ненавидят и презирают черного волка, который, несмотря на свою устрашающую силу и ум, склонен к подлости и коварству. Я никогда не слышал, чтобы говорили, что ненавидят или презирают коричневого тигра; наоборот, когда я был с Бродягами Рамли, я слышал о тайном культе, адепты которого обожествляют этого зверя. Папаша Рамли представил меня в Кони-куте одному из таких, дружелюбному шарлатану, который позволил мне подслушать их службу. Они увлекаются алхимией, явно не имеют ничего общего с колдовством и варят что-то вроде любовного зелья для своих оргий, которое, говорят, весьма действенно, хотя я лично никогда не видел его действия.
«Могуч он (так они начинали свои заклинания) — кто бродит, точно мгла в ночи, воистину могуч золотой и благонамеренный, милостивый и всепрощающий Глаз Огня!»
Было чертовски впечатляюще — слышать, как люди молятся созданию, существующему наяву: я наслаждался этим и был склонен закрыть глаза на некоторые выражения, которые, как я чувствовал, немножко не соответствовали действительности…
На моей иве москиты обглодали меня до костей…
Не возражаете, если я еще немножко поцарапаю вам мозги? Мысль о москитах только что пробудила у меня воспоминания о жарком золотом деньке, когда мы с Ники поспорили. Это было в сосновом парке возле Олд-Сити. Ники говорила, что москиты очень смелые, иначе бы они не стали возвращаться из-за глотка крови, рискуя быть прихлопнутыми. Я отвечал, что они просто глупы, ибо разве это смелость — задержаться из-за глотка для того, чтобы сделаться слишком плоским, когда придет время насладиться им. Они задерживаются, чтобы рискнуть ради славы, — утверждала она. Ну и глупо, утверждал я, вот если бы они носили броню поверх мягких мест, как жуки, но они брони не носят, и, чтобы показать Ники, что именно я имею в виду под мягкими местами, я кое-где покусал ее. Толкнув меня на сосновые иглы, она спросила, не имею ли я в виду, что эти москиты совсем развратные и голые? Я опрокинул ее на землю. А ты погляди на них, сказал я. Тогда она решила, что я должен снять с нее одежду со строго воспитательной целью: показать москитам, как ужасно быть голым. А я предложил ей сделать то же самое со мной, если мы не хотим, чтобы она была ужасной в одиночестве. Она тут же принялась хлопать тех, которые кусали меня, когда я помогал ей быть ужасной, а я делал то же самое в отношении ее, что уже само по себе было интересно. Дальше мы решили подсчитывать шлепки, чтобы определить, кого из нас насекомые считают более вкусным. Мы рассеянно гонялись друг за другом между деревьев и камней, хохоча во все горло, и процесс этот занял немало времени, так что мы успели забыть, с чего начался наш спор, но решили, что вопрос: «Кто из нас вкусннее?» — был ничем не хуже первоначального. Мы лежали лицом друг к другу и усиленно готовили друг друга к известному занятию, и тут я вспомнил предмет нашего спора, и то, что случилось дальше, доказало, что москиты действительно глупы: они поняли, что наступило благоприятное время, когда можно безнаканно нас кусать, и само по себе это было достаточно здравым рассуждением, но они забыли, что у каждого из нас была свободна рука, и ею мы могли не менее безнаказанно шлепать их.
Разумеется, Ники совершенно невозможно победить в любой высоколобой дискуссии. Эта маленькая плутовка заявила, что москиты умирают, героически жертвуя собой, ибо видят, какое удовольствие нам доставляет шлепать друг друга, и это с их стороны стопроцентный альтруизм. Подобное проявление доброй воли, сказала она, это знак безграничного мужества, оно сопутствует только очень незаурядному интеллекту. Взгляни на Шарлеманя, сказала она, или на какое-нибудь из этих девяностодневных чудес Былого Времени, вроде Святого Георгия и его вечно любящего вишневого деревца, или бедного Юлия Цезаря, разделившего свою желчь на три части, чтобы не обидеть друзей, римлян, земляков и так далее…
Прежде чем я заснул на той иве, мой разум встрепенулся от еще одной мысли, как встрепенулся бы он, увидь я отблеск огня на далеком облаке. Война!.. Теперь, когда я мог отдохнуть в относительной безопасности, в мою голову вторглась мысль о том, что война с Катскилом стала реальностью, вещью мрачной и действительно происходящей.
Люди говорят, что войны будут всегда; не говорят только — почему. Разумеется, ребенком я размышлял, как здорово было бы погибнуть со славой, первым бросившись рубить головы и выпускать кишки плохим парням, которым случилось оказаться врагами. Армия в том виде, в каком она была представлена солдатами скоарского гарнизона, выглядела не совсем славной, что и поселило во мне некоторые ранние сомнения. Солдат отпускали в увольнение небольшими группами; даже священники из приюта, со всей стоящей за ними силой и властью Церкви, бывало, морщились и вздрагивали, когда по улице шла кучка вояк, мертвецки пьяных, ведущих сальные разговоры, мочившихся там, где им заблагорассудится, насилующих женщин и задиравших мужчин. Полицейские старались управляться с ними одним путем — как можно быстрее заманивали их в дешевые бары и бордели, а затем возвращали назад, в казармы. Мне приходилось слышать подобное и о моряках, но я ни разу не видел ничего, что могло бы запятнать их честь. Зато я слышал о флотилии кораблей, вооруженных палубными арбалетами и огнеметами и предводимых капитанами, которые имели обыкновение храбро умирать на палубах со словами о долге. На эти флотилии легла основная тяжесть войны, предпринятой шестьдесят лет назад, когда, как утверждали наши учителя-жрецы, Мога неохотно признала независимость Леваннона. Неохотно признала, ну надо же! У Мога отобрали святую гнойную рану, и зависеть от Леваннона было все равно что слону советоваться с шавкой…
Тогда это было выше моего понимания; теперь я понимаю, как тяжело и терпеливо Святая Мурканская Церковь работала во время войны третейским судьей. Поддерживая политику любви и добра (в пределах разумного, разумеется), Церковь не принимала участия в войне, за исключением поставки капелланов в вооруженные силы и создания благоприятных условий для богослужений на поле боя — что временами накладывает некоторую нагрузку на монотеизм. За кулисами, однако, церковное начальство будет ждать подходящего момента, когда обе стороны достаточно вымотаются, чтобы можно было начать переговоры. Когда придет такое время, Церковь будет следить за переговорами, изучать любое предложенное соглашение и одобрит его, если оно не окажется чересчур эгоистичным. Ибо государства, в конце концов, не просто великие демократии, а Мурканские демократии — а это означает, что они едины если не в политике, то хотя бы в вере. Церковь очень любит называть себя Матерью-Церковью, наслаждаясь ролью тайного арбитра в грязных кровавых ссорах своих детей (которых она никогда не рождала, но это не имеет никакого значения), и, полагаю, она может справедливо заявить, что является спасительницей и защитницей современной цивилизации в том виде, в каком она существует[14].
С того дня я очень многому научился — у мамочки Лоры из Бродяг, подружившей меня с чтением и письмом, а прежде всего у Ники и у тех лет, когда мы с Ники были помощниками Диона, а он, будучи Регентом Нуина, пытался привнести немного просвещения в интеллектуальный мрак времени. Я узнал так много, что мне стало нелегко выделять из общего объема знаний ту их частичку, что я получил в детстве. Еще мальчишкой я слышал, как один старый путешественник описывал разграбление леваннонской Нассы, города, известного своей греховностью и бывшего колыбелью ереси, в войне, которую Леваннон вел против Бершера вскоре после завоевания независимости от Мога.
Бершерские горцы пятьдесят дней вели осаду города. Если верить рассказчику, это был случай, когда Церковь почти открыто встала на одну сторону, побуждая благочестивых прихожан в других странах оказывать Бершеру материальную поддержку. Это вызвало кое-где яростные волнения еретиков. Когда Насса наконец сдалась, выживших затравили, точно сурков или крыс, а затем весь город запылал, будто огромный факел, — «во славу Господа», как заявил командующий бершерцев. Его высказывание было очень непопулярно, особенно в Нижних Землях, где помощь Бершеру вылилась в повышение налогов. Церковные сановники были шокированы этим «неверным истолкованием» священной точки зрения, и Принцу-Кардиналу Ломеды пришлось выйти на ступени Собора и пережить несколько неприятных минут, прежде чем ропщущая толпа успокоилась и разошлась.
Когда война закончилась, в мирном соглашении было оговорено, что Насса никогда не будет восстановлена, и Леваннону пришлось согласиться с этим. Так и случилось. Наш путешественник не смог вспомнить, в каком году была война, но сказал, что сосны на том месте, где стояла Насса, выросли более двадцати футов высотой. Еще он сказал, что город Нью-Насса, расположенный в нескольких милях от выросших на пепелище сосен, стал более сильным городом как в военном, так и в экономическом смысле… Шутя, разумеется, Старина Джон спросил его: — А не были ли вы, сэр, одним из еретиков Нассы? Путешественник смерил его слишком долгим, немигающим взглядом, точно старая черепаха, а затем засмеялся — из вежливости. Но на вопрос не ответил…
В Скоар направлялся полк, чтобы защищать его, — так сказала Эмия. Они пойдут по Северо-Западной дороге — из остальных недоступна лишь Западная, но она должна быть уже занята, раз у Сенеки были бои.
Мне это было все равно, поскольку я так или иначе собирался держаться подальше от дорог, пока не отойду от Скоара на приличное расстояние. Моя тревога, за недостатком пищи для нее, улеглась, и я погрузился в подобие сна.
Проснулся я в рассветных сумерках, оторванный от теплой возни с девушкой, которая была чуточку крупнее и старше Кэрон. Я не могу вспомнить о ней почти ничего, кроме красного цветка в черных волосах, который щекотал мой нос. Она пела, а я шептал, что лучше бы ей замолчать. И лучше бы нам вообще не делать ничего, до тех пор, пока отец Мильсом не исчезнет за частоколом… Я проснулся, и то, что сжимали мои бедра, оказать всего лишь простым суком. Я тосковал, зная, что никогда не увижу ее снова. Они не возвращаются. Дион говорит, что это как паз и хорошо, ибо надейся мы отыскать свои неоконченные сны, то спали бы вечно, и кто бы тогда приготовил завтрак?..
Когда я проснулся, Скоар, бывший, по сути, всем в моей жизни (и давший мне Кэрон с сестрой Карнейшн), уже превратился в некую смесь звуков далеко-далеко позади, и мне оставалось лишь двигаться вперед и вперед.
Туман превратился в серые водовороты, сменяющие мрак; я стал различать очертания ивовых ветвей. Я спустился вниз в молочно-тихий хаос и поспешил в гору, голодный, не слишком отдохнувший, но с прояснившейся головой. Полицейским тоже не понравится туман, так что я упрямо шагал и шагал, хотя туман и замедлял мое продвижение. Я добрался до своей пещеры через полчаса, совершенно оголодавший. У меня не было времени, чтобы поохотиться. Туман уже расползался под напором невидимого солнца.
Сначала я выкопал деньги — в общей сложности пятнадцать долларов; они мне помогут, как только я приду в какое-либо место, где деньги имеют ценность. В тот миг, когда солнечный луч пробился сквозь туман и разлился по листьям влажным дрожащим золотом, я держал на ладони доллар, который дала мне Эмия: сейчас он казался не таким уж и ярким. Бросив доллар к другим монетам, я едва смог отличить его от остальных. Потом я достал котомку с золотым горном — и своим амулетом, разумеется. А может быть, я все это время знал, что он был здесь, но мне нужна была какая-то побуждающая причина, чтобы сбежать?.. Сбежать от Эмии?.. Или из Скоара?.. Или и вовсе от своей мальчишеской сути, потому что я не хотел ладить с нею?
Глупая дикая курица в поисках насекомых бродила в десяти ярдах от меня. Моя стрела отделила ее голову от шеи — она никогда уже не обнаружит пропажу. У меня не было времени развести костер и пожарить добычу, но я выпил кровь, ощипал ее и съел сердце, печень и желудок сырыми, завернув остатки в листья лопуха — на обед. Помню, что в тот раз я не особенно полагался на свой амулет, хотя во многих смыслах был еще довольно-таки религиозным.
Ближайший водный поток начинался на северо-восточном склоне горы за моей пещерой. Это был звонкий ручеек, чьи берега заросли ольхой и ежевикой. Я знал, что он течет около двух миль по лесу, через Северо-Восточную дорогу, а потом впадает в небольшую речушку. Я мог бы пройти по нему почти до дороги, а потом использовать ее как ориентир, двигаясь на восток, к Леваннону.
Ручей тек по дну каменистого желоба, узенького зеленого ада. Принимая во внимание полицейских собак, у меня не оставалось другого пути. Я снова затолкал свои мокасины в котомку, чтобы не намочить. Босые ноги пошли мурашками при одной мысли о водяной змее, но выхода у них не было.
Конечно, когда собаки теряют след, смекалистые люди идут с собаками по обеим берегам ручья. Увидев просвет, где ежевика уступала место обычным сорнякам, я выбрался из воды и пошел прочь, как будто передумал и отправился назад, в Скоар. Я прошел поблизости от большого дуба, но двинулся дальше, в чащу, где немного потоптался и помочился на листья, чтобы ввести собак в заблуждение. Потом я вернулся по своим следам к дубу и забрался на него, стараясь не ломать веток. Тут я сделал рискованный прыжок, перебравшись с дуба на другое дерево, и так, прыгая с ветки на ветку, проделал весь путь обратно, до ручья.
По меньшей мере, они потеряют время, ломая головы над этими маневрами; решат, к примеру, что я — демон, ждущий, когда придет священник и поможет им справиться с убийцей. Тем не менее я прошел по ручью еще полмили, а когда покинул русло ручья, то снова воспользовался деревьями, добравшись по веткам до еще одного огромного дуба. Тут я забрался на самую вершину и осмотрел окрестности.
Облака темной кучей плыли на восток, наползая на солнце. Погода становилась хмурой, резкий ветер с неприличной настойчивостью трепал дубовую листву. Впрочем, весенняя гроза вполне может быть мне на руку…
Дорога оказалась ближе, чем я думал. Я увидел красную расселину среди зелени меньше чем в половине мили к востоку. Это могла быть только красная глина в том месте, где дорога пересекала возвышенность. Хотя дорога была пустынна, до меня донесся смутный и тревожащий звук, который явно не был частью лесного шума. Повернув голову, я обнаружил сквозь просвет в ветвях низинку с опять же красной глиной и гравием, совсем рядом с моим дубом — не больше чем в пятидесяти футах. Похоже, это был другой отрезок той же самой дороги. Подтверждая это, переменчивый ветерок донес до меня запах конского навоза. Не свежего — эта ближняя часть дороги была столь же пустынна, как и дальняя, но мне это не понравилось, и я быстренько спустился чуть ниже и пристроился на более толстой ветке с более густыми листьями. Что бы ни значил этот звук, он был довольно отдаленным, этакий сухой шелест, не похожий ни на людские голоса, ни на журчание воды.
Я отрезал кусок от своей набедренной повязки и повязал им голову. Ничего не имею против своих рыжих волос, но они не слишком помогают быть похожим на кусок коры. Пока я занимался маскировкой, на дороге между мной и тревожным небом появилась точка.
Даже издалека человека трудно спутать с любым другим живым существом. В Пенне, с Бродягами, я видел вислоухих обезьян, которых там называют шимпами, шимпанзе из Былого Времени. Я всегда мог отличить любую из них от человека, если не был пьян. Человек, которого я увидел на красной дороге, был слишком далеко, чтобы я мог быть уверенным в чем-нибудь, кроме его принадлежности к человеческому роду — разве не узнаешь эту надменную, но изящную позу, при помощи которой даже дурак может с намеком на великолепие противостоять молнии?.. А помимо этого, присутствовали в позе еще и настороженность вкупе с внимательным, профессиональным спокойствием.
Этот человек, ясно вырисовывающийся на фоне неба, рассматривал дорогу. Пока он стоял на месте, шум затих. Затем крошечная ручка вытянулась вверх и вперед. Люди, должно быть, с древних времен использовали этот сигнал, когда у них имелись веские причины не кричать во все горло: «Идите сюда!» Странный звук тут же возобновился.
Появилось еще несколько таких же, как первый, людей, шагающих широкими шагами, привыкших к длительным путешествиям, в коричневых набедренных повязках и красно-коричневых рубахах. Первые разведчики. Звук усилился, когда показался первый всадник.
Топот ног множества людей и лошадей… Услышав однажды этот гул, как произошло со мной в то утро, вы уже никогда не спутаете его ни с чем другим — не важно, маршируют ли люди в едином ритме или же идут не в ногу. Эти двигались не в ногу. Они шли, чтобы защитить город. Через некоторое время я увидел группку людей без копий, окруживших яркое великолепие белого, голубого и золотого — флаг нашей Мога.
Авангарду понадобится не слишком много времени, чтобы достичь этой, ближней ко мне, части дороги. Я спрятался за стволом и стал ждать. Они были хороши — передвижение выдавал лишь легкий хруст гравия. Затем послышалось бормотание и цокот копыт. Я рискнул выглянуть из-за ствола, когда кавалерия проходила мимо: они никогда не утруждались наблюдением за окрестностями, оставляя эту задачу разведчикам. Тридцать шесть всадников — полностью укомплектованное подразделение, по случайности я знал это.
Кони были западной моганской породы, большей частью черные или чалые, и лишь немного пегих — точно превратившийся в живую плоть солнечный свет, — все выведенные для изящества и славы; возможно, самые красивые дети моей родины… Бершар тоже славится лошадьми, но там распространен горный вид, невзрачные и надежные, тогда как эти тонконогие красавцы не могли похвастаться этим бесценным качеством.
Всадники были прилизанными молодыми аристократами. Владея такими лошадьми и упряжью, они считают, что оказывают армии неоценимую услугу. Да, внешне они представляют собой величественную картину. Но эти красавчики и представить себе не могут, что можно ездить на каких-нибудь других лошадях, кроме прекрасной западномоганской породы… Черт, да я бы скорее послал в бой девчонок! На этих нельзя положиться, они не выстоят, а если всадник теряет контроль над лошадью хотя бы на миг, животные тут же становятся дикими, точно ветер.
Для большинства кавалеристов это, наверное, была первая война — так юны оказались эти мальчишки. С пехотой дело обстояло по-иному — немолодые лица, изборожденные шрамами; типы определенно из категории тяжелых случаев, привыкшие к отвратительной еде и владычеству бычьего хлыста. Некоторые явно были болванами, другие выглядели хитрецами — частью бывшие рабы, частью мелкие преступники, которым пришлось выбирать между рабством и службой в пехоте. Вся дисциплина, о которой они имели понятие, была вбита в них снаружи; это были люди, предназначенные для омерзительных заданий и бесславной смерти. За исключением убийств и изнасилований, совершенных ими в силу своих профессий, в их жизни не было других удовольствий, кроме игры в карты, пьянства, дешевого маравана, воровства и того короткого наслаждения, которое можно получить от пятидесятицентовых проституток или услужливого мальчишки-барабанщика. Я думаю, что в некотором роде они приветствовали войну и, таким образом, были добрыми патриотами. Я сказал бы также, что набор в пехоту подобного отребья был еще одной ошибкой властей Мога — ошибкой, которую не повторил Катскил. С армией из людей, способных мыслить по-человечески, наверное, труднее справляться, но зато она выигрывает войны — насколько армии вообще способны их выигрывать.
На холме появилось еще одно конное подразделение. Значит, приблизился второй батальон. Батальон — это три пехотных роты каждая в полторы сотни ног, плюс конное подразделение из тридцати шести всадников, моганский полк состоит из четырех таких батальонов. Как оказалось, по дороге двигались лишь два батальона — либо Эмия не так услышала, либо какая-то шишка в Mora-Сити решила, что, поскольку Скоар — лишь мелкий городишка с двенадцатифутовой стеной-частоколом, то и не к чему разоряться больше чем на половину полка!..
Я смотрел, как проходят пехотинцы. Некоторые шагали с опущенными головами — усталые, вспотевшие, скучающие. Оскаленные рожи, двое из каждых троих — рябые. Время от времени они раскрывали рты, чтобы выплюнуть жижу от десятицентового жевательного табака. Порыв ветра донес до меня их вонь, еще более неприятную, чем их внешний вид. Та еще армия… И вот от нее, говорили люди, зависела наша безопасность. Ведь нам, говорили люди, угрожает Катскильский Террор. И если представить, что любая нация — личность, то личность Катскила была железнобрюхой, честолюбивой, безжалостной. Разумеется, это — всего-навсего политический образ, который есть не более чем иллюзия: сами катскильцы были, есть и будут жестокими и нежными, мудрыми и глупыми — короче, обыкновенными, как и люди любой другой нации.
Мне кажется, тот простой факт, что их территория с трех сторон окружает Святой Город Набер, склонил эту нацию (точнее ту самую политическую иллюзию, имитирующую реальность) к определенной ханжеской заносчивости, которую Церковь вполне могла неофициально оплакивать, но не стала бы открыто порицать. Церковные решения были прокатскильскими (в разумных пределах) уже так долго, что никто и не ожидал ничего другого…
Моганские пехотинцы шагали под моим дубом, сонные, безмозглые, измученные лица.
И тут на холме заревела труба.
Тучи стрел с обеих сторон дороги врезались в наше войско, точно лезвия ножниц. Всадники мигом спешились, лошади разом обезумели и помчались куда глаза глядят. До меня не доносилось ни звука, кроме дьявольского вопля трубы.
Катскильский батальон, сидевший в засаде, позволил пройти половине нашей колонны, а затем врезался прямо в середину. Моганские фланговые разведчики, должно быть, попросту обошли край леса; возможно, какой-то идиот решил, что лес чересчур густой, чтобы в нем могла прятаться вражеская армия. И теперь, когда ловушка сработала, моганцы, повернувшие назад, чтобы прийти на помощь своим товарищам — если бы, конечно, такие нашлись, — должны были бы взбираться на холм, и порывистый усиливающийся северо-восточный ветер дул бы им в лицо. Вопль трубы эхом отдавался в моей голове — три коротких ноты и одна длинная. Я знал, что это должен быть призыв к возвращению авангарда первого батальона, проходившего сейчас под моим деревом. Труба остановила их. Я видел пустые лица шокированных пехотинцев. Кто-то заскулил: «В Скоар… В Скоар…» Начался шум, быстро превратился в громкую брань, а потом сквозь брань прорезался взбешенный молодой голос: «Назад, сукины дети! Шевелитесь, чертовы болваны! Вы слышали, что я сказал? Давайте, давайте, сукины дети, шевелитесь!»
А сзади… что их ждало сзади? Там, под темнеющим небом, из леса высыпали люди в зеленом и принялись убивать людей в коричневом. Тогда в первый раз я услышал боевой клич кат-скильцев. А наш второй батальон все так же поднимался на вершину холма — походным строем, горделивыми шагами…
И все же там было не слишком много солдат в зеленой форме. За первой волной из леса не выкатилась следующая; некоторые уже пали — оказывается, моганская толпа умела воевать. Продолжения обстрела также не последовало. Зажатые в узкой кишке дороги, обе стороны вынуждены были вести ближний бой — страшную в своей смертоносности работу. Я не знаю, сколько коричневых фигур полегло наземь, смешавшись с одетыми в зеленое трупами. Коричневое и красно-коричневое с такого расстояния смешивалось в одну кровавую жижу.
Моганский флаг снова появился на вершине холма. По меньшей мере, солдаты умели не только ходить вдоль городской изгороди. До сих пор удивляюсь, почему крепостной дворовый мальчишка в бегах, у которого не было особенных причин любить родину, глотал слезы гордости и благоговения при виде того, как уверенно действовала моганская гвардия. Белое, голубое и золотое великолепие показалось на вершине холма — эта тряпка безо всякого смысла, за исключением фантазий, вплетенных людьми в ткань. Навстречу ему покатилась зеленая волна, волна людей, которые столь же сильно любили другую тряпку, красно-черную.
Я видел и катскильский флаг, развевавшийся на ветру. Моганская кавалерия ринулась по направлению к нему; лошади тут же попадали, проткнутые копьями. Черный и алый — цвета ночи и огня. Тот флаг был не менее величественным, чем наш, если вообще существует такая вещь, как величие.
Но внизу подо мной царило не величие, а бесчестье и омерзительность паники. Я видел попытку контратаки — один конный галопом проскакал к месту битвы, по пути плашмя ударив лезвием рот, скуливший: «В Скоар!» Только три всадника последовали за ним. Возможно, остальные находились за пределами моей видимости, пытаясь навести порядок в рядах пехоты — людей, шедших в Скоар с целью защищать его, а теперь бегущих в надежде найти укрытие за его стенами. Это было бегство людей, у которых было всего два выхода: либо бежать, либо упасть лицом вниз…
Я вытащил золотой горн. Находясь в сорока футах над ними, я сыграл сигнал, который пела труба в начале боя. Три раза…
Потом взглянул вниз. Никто не заметил меня. Наверное, им показалось, что звук идет от кого-то из своих. Теперь они никуда не бежали. Я протрубил в четвертый раз, теперь спокойнее и размереннее — как будто один из тех, кто не потерял голову, сказал паникерам: «У нас неприятности, парни».
В наступившей тишине с губ какого-то мальчишки-кавалериста сорвались слова:
— Отлично, давайте-ка врежем этим скотам!
И они побежали — но уже в обратном направлении…
В тот день Мога одержала блестящую победу, если вообще существует такая вещь, как победа. Уверен, история называет случившееся тогда победой, поскольку священники, пишущие простые учебники для школы, должны были записать сведения о дурацкой моганско-катскильской войне 317-го, не продлившейся и года. Такова старуха история, жующая свою мешанину истины и предположений, у неверного огня сегодняшнего дня…
Когда я снова взглянул на далекую вершину холма, я увидел, что гвардия все еще отбивается от нападающих. Вокруг знаменосца осталось уже не больше дюжины моганцев. Кольцо защитников редело, но они держались все с той же упрямой отвагой, окруженные темно-зеленой массой. На гребне холма деморализованной кавалерии все же удалось отбить назад небольшой пятачок земли. Тут и там потерявшие всадников скакуны убегали в лес, предоставляя людей их собственной людской изобретательности.
Однако уже вернулась кавалерия первого батальона. Они поднялись на холм; изрыгая страшные проклятия, обрушились на зеленый отряд, окружавший гвардию, и сокрушили его, это оторвавшееся от телеги колесо. Флаг заколебался и двинулся к вершине холма. Затем явились моганские пехотинцы — пришедшие в чувство, энергичные, их паника была теперь побеждена более простым желанием. В своем воображении я слышал, как их мечи со свистом рассекают воздух и с хрустом разрубают плоть — минуту или две я сам дрожал, объятый безумием гордости. Ведь это был успех моего золотого горна.
Я увидел, как мужчина в темно-зеленой форме бежит в лес, преследуемый тремя моганскими солдатами. Один преследователь потерял свою набедренную повязку и большую часть рубашки; расстояние превращало обнаженного воина в букашку — тощую, скачущую, высоко поднимая колени. Копье вонзилось в спину беглецу, и он упал. Обнаженный парень и его товарищи раз за разом тыкали спички-копья в неподвижно лежащее тело… С тех пор мне пришлось сражаться в двух войнах, не запятнав своего имени, — в войне с пиратами в 327-ом и в восстании этого года, когда мы встали на защиту реформ Диона и были вынуждены узнать, что реформы не приносят и не могут принести людям никакой пользы, если только они не проводятся постепенно. И я больше никогда не вынимал свой золотой горн рядом с полем битвы… Теперь все катскильцы обратились в бегство, а флаг Мога во всей своей красе реял на вершине холма. Я не видел красно-черного стяга; должно быть, отступавшие унесли его в лес. Я больше не видел солнечного света. Кавалерийское подразделение первого батальона присоединилось к разбитому, и их командиры начали совещаться под серым небом. Лишь пехотинцы преследовали катскильцев в лесу. Один кавалерийский командир отрывисто махал руками, точно в гневе или оправдываясь. Другой, похоже, даже сидя на испуганно танцующей лошади, умудрился высечь огонь из кремня, чтобы зажечь трубку, поскольку я увидел крошечный призрак серого дыма над его головой.
Вскоре труба позвала пехоту назад — вряд ли солдаты смогли много сделать в лесу, где катскильцы могли перегруппироваться и заставить их пожалеть о погоне, — и моганские батальоны снова пришли в движение. С тех пор, как я увидел того, первого разведчика, прошло не больше двадцати минут. И за это короткое время состоялась стычка, в которую с обеих сторон было вовлечено несколько сотен человек.
Причиной войны стал очень скучный спор о границах, который так или иначе длился уже в течение пяти лет. Насколько я могу понять, государства существуют только из-за границ и ни по какой другой причине; границы же начерчены людьми, более или менее похожими на вас и на меня, и на вашу тетушку Кассандру, и нам нравится думать, что мы знаем вполне достаточно, чтобы не сидеть голым задом в грязи, не поднимать дикобраза за хвост и не отрывать ребенку голову, намереваясь вылечить зубную боль. Это интересная тема; возможно, я сумею представить вам отличное разрешение любого противоречия. После дождичка в четверг. Если, конечно, не просплю… До меня с дороги долетели слова:
— Ты видал, какого катсера я укокошил? Такого высоченного сукина сына с бородой… Ради Авраама, не похоже, чтобы их учили прикрывать свои кишки.
Некоторые голоса были переполнены болью — солдаты несли раненых. Один хотел видеть свою дочь. Ее могли бы привести сюда, считал он, здесь ведь безопасно, никаких вонючих солдат вокруг. Ей девять, и она могла бы надеть коричневый комбинезон, который ей сшила ма… Потом этот голос затих, но послышался другой:
— У меня болит голова.
Раз за разом, ослабевая, заглушаемый шарканьем множества ног, бряцаньем оружия, другими голосами, он повторял:
— У меня болит голова, у меня болит голова…
Они ушли, и утро стало столь же мирным, каким было прежде. Если только на свете вообще есть такая вещь, как мир…
Я не слышал за собой лая собак; теперь я освободился от этого и многих других страхов. Скоро в Скоаре будут праздновать приход славной армии, и всем станет плевать на сбежавшего дворового мальчишку. Соберутся толпы, разведут костры, дети будут танцевать голышом и визжать, в церквях зазвучат благодарственные гимны, таверны и бордели будут готовиться к долгой ночной работе, полицейским тоже придется потрудиться, разнимая ссорящихся и утихомиривая пьяниц и шарлатанов, которые выскочат из своих нор при первом же запахе всеобщего возбуждения, и ораторы поспешат из своих стойл… сами знаете, как это бывает. Найдутся и вожжи с кнутом — на тот случай, если оратор начнет мямлить при исполнении радостной задачи вбивания архиважной чепухи в мозги общественности…
Я оглядел окрестности, желая, чтобы пошел дождь и облегчил духоту. На сцене уже появились вороны; они будут цинично разглядывать все происходящее с близкого расстояния. К ним не замедлят присоединиться крысы, дикие собаки и желтые муравьи-трупоеды.
Солдат, которому давно следовало умереть, поднял и уронил Руку поверх глаз. Это движение, бывшее для меня не более заметным, чем шевеление мушиной ноги, заставило убраться прочь ворону. От руки разлетелся сноп искр, когда солнечный луч коснулся кольца или браслета. Солдат смахивал на спящего, прикрывающегося рукой, чтобы удержать сон.
«Ну же, парень, — подумал я. — Перевернись, давай! Отвернись от света, раз он так щиплет твои глаза!»
В разговорах моганцев, проходивших подо мной, я не слышал ни одного упоминания о звуке горна. Возможно, каждый считал, что музыка звучала только для него одного.
Мне показалось, что я должен подойти к солдату, пошевелившему рукой, или он будет сниться мне всю оставшуюся жизнь. Я спустился со своего дуба и решительно пошел к дороге. Никакой опасности не наблюдалось. Рыжая белка уже сидела на ветке рядом с дорогой, с любопытством глядя на меня. Я вылез из кустов, свернул налево, к полю битвы, и через несколько минут дошел до него — оно оказалось всего за несколькими поворотами дороги. Вороньи часовые хрипло закаркали мне вслед. Одна из них, отвратительная, с перепачканной красным шеей, разбежалась, пошатываясь, набрала высоту и принялась кружить так низко надо мной, что я почувствовал ее вонь и чуть было не попал под струю ее дерьма.
Первый человек, мимо которого я прошел, был в темно-зеленой форме. Он лежал в придорожной канаве, навзничь. На лице его не было ни тени злости. Его лук оказался короче и тяжелее моего; должно быть, его было трудно согнуть, но легко нести в лесных зарослях. Я мог бы взять его, но у меня появилось какое-то суеверное чувство, что, поступив так, я встану в один ряд со стервятниками. У меня было какое-то нелепое ощущение, будто все эти мертвецы задерживают меня, будто они хотят со мной поговорить. Я прошел мимо солдата, на носу которого сидела огромная бородавка. Перерубленная шея его была так выкручена, что, хотя он лежал на животе, его безжизненные глаза смотрели на меня. Он тоже хотел со мной поговорить, несмотря на мою серую набедренную повязку, — а ведь при жизни он бы толь-. ко велел мне убраться прочь с дороги, пренебрежительно скривив физиономию…
Поднявший руку человек лежал там же, где и прежде, но был уже мертв. А возможно, он был мертв все это время, движение же, замеченное мною, было лишь одним из тех бесцельных явлений, которые происходят после смерти. Искорка на его руке оказалась кольцом, рубиновой стекляшкой. Поняв, что он умер, я снова испугался. Ведь катскильские солдаты не могли уйти далеко; к тому же вскоре из Скоара должны были прийти отряды рабов, чтобы унести мертвых моганцев. Я пересек вершину холма и стал спускаться вниз, намереваясь вернуться под защитную лесную сень.
Мое внимание привлек небольшой зверек песчаного цвета, притаившийся возле куста на краю дороги. Это была дикая собака, довольно крупная для своего племени. Говорят, они так умны, что следуют за армиями на марше. А иногда ходят следом за коричневым тигром, руководствуясь той же причиной. Собака, не зная о моем присутствии, смотрела куда-то за кусты справа от меня. Я тихонько подошел поближе. Собака меня не чуяла: ее нос уже был атакован запахом человеческих существ и их крови.
Маленький ручеек тек из леса в придорожную канаву. По направлению к воде полз из густых кустов катскильский солдат, бронзовый шлем был привязан к его руке. Солдат был тощим сероглазым мальчишкой лет около семнадцати. Он подтягивал себя руками, помогая одной ногой. Другая нога была распорота от ягодицы до колена, а из левого бока торчало древко стрелы.
Собака была всего лишь бедным недоноском, но беспомощного человека могла прикончить и она. Мальчик увидел животное внезапно, и его блестящее от пота лицо осталось пустым и странно спокойным. Я натянул тетиву своего лука и, когда собака обернулась на слабый звук, выпустил стрелу в ее желтую грудь. Она зашаталась, попыталась укусить себя за бок и издохла.
Парень в изумлении посмотрел на меня.
— Я принесу тебе воды, — сказал я.
Он позволил мне взять шлем. Ему было трудно пить, трясущиеся руки ничем не могли помочь ему. Потом он уронил голову и пробормотал:
— У меня нет ничего в качестве выкупа… у старика не было денег… никогда не было.
Попытка заговорить заставила запузыриться на его губах кровавую пену.
— Я подниму тебя?
Он посмотрел на воду, явно испытывая жажду, и кивнул. Я ощутил на своей голове первые капли дождя. Когда моя рука коснулась его плеча, я понял, что для него это было чересчур. Я сложил руки ковшиком и дал ему воды, и он проглотил немного, но тут же зашелся в приступе резкого кашля. Стрела вполне могла проткнуть ему желудок.
— Стоило мне стараться, — пробормотал он.
Я снял тряпицу у себя с головы и попытался справиться с раной на его бедре. Попытка перевязать бедро закончилась ничем: мне не хватило ни длины, ни ширины. Грохот и раскаты приближающегося грома почти заглушили голос раненого:
— Ну и пусть… Ты моганец, такие рыжие космы?
Они в Катскиле странно говорили. Я слышал их речь в трактире, хотя в последние два года, когда слухи о войне становились все упорнее, не слишком часто. Они гнусавили, растягивали слова и почти проглатывали окончания.
— У меня нет страны, — сказал я.
— Да?.. Ты не из наших, я знаю каждую чертову задницу в этом батальоне, включая меня самого.
— Я один. Рву когти от хозяина.
— Понятно.
Дождь хлынул внезапным и сильным потоком; дождевые капли забарабанили по моей спине. Мы моментально намокли. Я наклонился над ним; по меньшей мере, моя рубашка не даст ливню хлестать его по лицу.
— Сам однажды убегал… пытался, то есть.
Казалось, ему хотелось поговорить.
— Папаша поймал меня, когда я собирал рюкзак, и уж поверь, я так никуда и не ушел. Он не хотел, чтобы я перся и в армию тоже, говорил, что все это чушь собачья… Ты прикончил эту желтую псину очень ловко.
— Чертов пожиратель падали!
— Там, дома, мы называем их шакалами… Здорово управляешься с луком.
— Я много бывал в лесу.
— Твоя походка выдает это. — Его голос был едва слышен из-за грохота обрушившейся на нас воды. — Рвешь когти… Эта серая штука… твоя повязка… это означает крепостного? У нас в стране так.
— Да.
— Слушай, парень, не позволяй им сгноить себя. Я имею в виду, не давай помыкать собой. Тебе плюнут в глаз, и ты плюнь в ответ, понял? Прекрасная земля, здесь зерно должно хорошо расти. Наше снаряжение всю ночь пролежало в лесу… из-под палки нас гнали, чертовы ослы, вот как они все делают… одна компания вчера откололась… да и дьявол с ней. Хотел сказать, я заметил, какая здесь прорва дубов. Значит, хорошая земля для зерна… Прошлой ночью был сволочной туман, правда?
— Я спал на дереве.
— Надо же! А сейчас дождь, да?
Мы оба промокли до нитки, вода потоками стекала на него со складок моей рубахи и водопадом обрушивалась на его ноги. Но он уже не видел мира вокруг себя, его глаза потеряли даже меня, потом снова нашли.
— Да, капает, — сказал я. — Послушай, я хочу перетащить тебя поглубже в лес, где никто не сможет нас найти, понимаешь? Полежишь там, пока не выздоровеешь. И тогда пойдем дальше.
— Правда?
Я думаю, он видел все то, что пытался увидеть и я — путешествия, дружбу, новые места. Мы пойдем вместе; у нас будут женщины, развлечения, приключения. И прежде всего — путешествия…
Я сказал:
— Все будет в порядке.
— Обязательно. Обязательно будет.
Я так и не узнал его имени. Его лицо совершенно успокоилось, и мне пришлось позволить ему лечь обратно на землю.
Я помню дождь. Вскоре после того, как мой несостоявшийся друг умер, он превратился в дождичек, а потом на меня стали падать и вовсе лишь отдельные капли. Не было никакой надежды выкопать могилу в корнях деревьев и влажной глине. Впрочем, мне никогда не нравилась идея закапывать мертвых, разве что можно делать это так, как поступают в Пенне, помечая место лишь виноградной лозой, собирая с нее урожай в следующие годы и не имея при этом в виду никакого посягательства или неуважения. Если так сделать нельзя, возможно, сожжение — лучше всего. Хотя, имеет ли это значение?.. Ведь весь мир — кладбище, ложе дающих потомство и колыбель.
Я скользнул в лес, уверенный, что теперь ни люди, ни собаки не будут преследовать меня, однако по-прежнему старался передвигаться как можно тише. Направление было прежнее — на северо-восток. Так я прошагал более часа, когда справа от меня, там, где я и ожидал, послышался топот копыт, похожий на негромкое пощелкивание, которое может производить ребенок, стучащий палкой по штакетнику. Возможно, по дороге проскакал гонец с донесением, направляющийся в Скоар. После этого до меня доносился лишь затихающий шепот дождя.
Я проголодался. Хотелось разжечь костер, чтобы зажарить свою птицу — сырая курятина удручает. Утро уже перешло в день, когда я, наконец, обнаружил подходящее местечко. Дуб пригнуло ветром к склону холма еще много лет назад, его корни наискось торчали из земли, тем самым образовывая некое подобие крыши. Я раскопал поверхность лесного ковра под соседним деревом и обнаружил там легковоспламеняющийся материал. Теперь можно было разжечь огонь в яме под навесом из вывернутых корней.
Вскоре я грелся у костра, а моя курица поджаривалась на зеленом прутике-вертеле. Я повесил свою рубаху и набедренную повязку на дубовый корень рядом с костром и остался нагишом, подставив свою спину безобидным дождевым струям. Некоторое время я вообще не мог ни о чем думать — разве только следил за своей курицей. Дождь убаюкивает нашу настороженность, точно друг, шепчущий и объясняющий слишком многое.
Люди подошли тихо. Я заметил их лишь за миг до того, как тощий сказал:
— Не вытаскивай свой нож, Джексон. Мы не причиним тебе вреда.
Его голос был твердым, но усталым, как и его длинное лицо под окровавленной темно-зеленой повязкой.
— Не пугайся, — сказал второй, круглолицый великан. — Благословенный Авраам велел нам не делать никакого вреда как людям, так и…
— Попридержи язык, пока я разговариваю с мальчишкой, — сказал тощий. Джексон, дело в том, что мы хотели бы кусочек этой птицы, потому как ужасно голодны, вот и все.
Он был седой и спокойный, примерно пятидесяти лет от роду. Повязка на голове придавала впадинам под его голубыми глазами зеленоватый оттенок. Длинные морщины тянулись от носа и рта. У темно-зеленой рубахи не хватало большого куска, должно быть, он оторвал его на повязку; охотничий нож на поясе, очень похожий на мой, казалось, был его единственным оружием. Его ремень был широким, точно кушак, с кармашками, удобными для хранения мелких вещей, а тощие ноги, торчащие из-под потертой зеленой набедренной повязки, были темными и неровными, точно седельная кожа.
На втором тоже были лохмотья от формы катскильской армии плюс что-то вроде ремня и сандалии с подвязанными подошвами. У него был меч в бронзовых ножнах, совершенно бесполезная вещь в лесу. На ремнях у обоих висели длинные и довольно плоские фляги, сделанные из бронзы, в которые могло поместиться около кварты.
Я задал вопрос глупее некуда:
— Вы откуда?
Тощий по-доброму улыбнулся мне, сдержанно и дружелюбно.
— С юга, Джексон. Ты поделишься мясом с человеком, который еще вчера получил дырку в голове, и со старым великаном, который вполне годится на то, чтобы пугать детей, но больше не желает воевать?
— Ладно, — сказал я. Они не принуждали меня; я почти хотел поделиться с ними. — Вчера? Разве вы не из той битвы на дороге в Скоар?
— Нет. А когда она была?
— Пару-тройку часов назад закончилась. Я сидел на дереве.
— Не мог найти местечка получше, когда идет чертова война?
— Вы, катскильцы, устроили засаду, и вас побили.
Он топнул ногой со смесью удовлетворения и отвращения.
— Черт, я предсказывал это. Мог ведь сказать начальству, что будет, если разделить батальон. Хотя, сдается мне, эти тупицы никогда бы не выслушали меня.
Он сел на корточки рядом со мной, смерив мою курицу самым угрюмым взглядом, какого когда-либо удостаивалась жареная птица безо всякой в том вины. Круглолицый парень стоял поодаль, глядя на меня.
— Мне неловко, Джексон. Если бы тут были просто мы с моим другом, и ты не согласился разделить с нами свою еду и не был бы так добр…
— Брось, Сэм, — сказал великан. — Брось…
Но Сэм хотел поговорить и не обратил на своего товарища никакого внимания. В его протяжном катскильском голосе веселость сменяла печаль и наоборот, как облака играют с солнцем.
— Если бы здесь были только он, я и ты, Джексон, мы могли бы уже обедать, но самая ужасная вещь в том, что у нас есть еще один рот, который ушиб колено, но по-прежнему хочет есть. Думаешь, эту чертову птичку можно разделить на четверых?
— Конечно, — сказал я. — Есть две ножки и две половинки грудки, а вставать из-за стола с легким чувством голода, говорят, полезно… Где ваш четвертый?
— В кустах.
— Видишь, Сэм, — воскликнул круглолицый. — Я же говорил тебе! У парня открытая натура, полная божественного милосердия и все такое прочее. Как тебя зовут, Рыжий?
— Дэви.
— А дальше?
— Просто Дэви. Я — приютский. Выпустили в девять лет.
— Не хотим лезть к тебе в душу, но, возможно, ты не собираешься возвращаться, откуда пришел?
Сэм заметил:
— Это его дело, Джексон.
— Я знаю, — сказал круглолицый. — Я не заставляю его отвечать, но это честный вопрос.
— Мне все равно, — сказал я. — Я в бегах, вот.
— И я не обвиняю тебя, — сказал круглолицый. — Я заметил серую тряпку, которая тут висит, а то, что в Мога делают с крепостными, — просто национальный позор. Выше голову, парень, и верь в Бога. Вот как надо жить, понял? Выше голову, Душу нараспашку — и верь в Бога.
— Он пудрит тебе мозги, Джексон. Этак ты станешь думать, что в Катскиле не обращаются с крепостными, как с дерьмом.
— Сэм Лумис, — строго сказал круглолицый великан, — я должен удержать тебя от ругательств и богохульства. Не подобает мальчику слушать такие вещи.
Сэм просто взглянул на меня; я понял, что смехом он пытается прикрыть бушующую внутри бурю, и никто никогда не знал об этом, кроме него самого и меня.
Великан продолжил добродушно:
— Мальчик Дэви, ты не должен думать, будто я больше не грешник, это было бы ужасным тщеславием с моей стороны, хотя клянусь, что я очистился от многих вещей и все такое… Как бы то ни было, меня зовут Джедро Север, но ты можешь называть меня Джед. Мы все здесь демократы, надеюсь, и хотя я — грешник, я боюсь Бога и живу по его святым законам, и сейчас я скажу вам вот что… Крепостной ты или нет, в глазах Бога ты такой же человек и гражданин, как и я, слышишь?
Сэм спросил более просто:
— Что, плохи дела?
— Можно и так сказать. — И тут я выпалил правду-матку: — Произошла ужасная вещь. Я случайно убил человека, но никто никогда не поверит, что так и было, а полицейские уж точно не поверят.
Думаю, я не проболтался бы, если бы не принял их за дезертиров, таких же, как и я сам, которым наплевать на законы Мога.
Джедро Север сказал:
— В глазах Господа нет такой вещи, как случайность, Дэви. Ты хочешь сказать, что сделал это не нарочно. У Бога есть свои великие и славные причины, которых не дано понять таким, как мы. Если ты говоришь правду, что сделал это не специально, тогда в случившемся нет твоего греха.
Сэм смотрел на меня с холодной задумчивостью, которой я никогда ни в ком не видел — ни в мужчине, ни в женщине. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем он снял меня с этого крючка — моя куропатка уже хорошо зажарилась и пахла как надо, а дождь превратился в простую изморось.
— Верю тебе на слово, — проговорил, наконец, Сэм. — И не заставляй меня пожалеть, что я сделал это.
— Не заставлю, — сказал я.
И не думаю, чтобы я когда-нибудь нарушил обещание. Доверие между Сэмом и мной было той частью моей жизни, которая никогда не была испорчена. В последующие годы он часто выводил меня из терпения, — как и я его, — но… Пожалуй, выражусь так: мы никогда не переставали доверять друг другу.
— Да, — сказал я. — Я сбежал, и меня бы непременно повесили, если бы поймали и вернули в Скоар. С легкостью уклоняться от виселицы каждый раз, когда я близок к ней, — вот как я действую.
— Послушай, мальчик, — сказал расстроенный Джед. — Неужели ты так часто
…
— Шутка, Джексон, — обрезал его Сэм. — Парень шутит.
— А, понятно. — Джед тревожно засмеялся (так смеются, когда случайно прервали того, кто чуть не проговорился). — Ты знаешь эти края, мальчик Дэви?
— Никогда не заходил в эту сторону так далеко. Мы поблизости от Северо-Восточной дороги. Скоар на западе, в пяти-шести милях.
— Мне доводилось бывать здесь в мирное время, — сказал Сэм. Хамбер-Таун, Скоар, Сенека, Ченго.
— Граница с Катскилом в нескольких милях к югу, — заметил я.
— Ага, — кивнул Джед, — но мы туда не пойдем. Понимаешь, в глазах Господа мы не дезертиры. Я работаю на винограднике, ну вроде как с миссией, а старый Сэм Лумис, ну, он вообще не грешник, несмотря на его ужасные речи. Однажды милость Господня падет на него, как очищающий огонь и все такое. То есть, он просто потерял свою роту в драке, так с каждым может случиться. То же было и со мной — я ушел раньше, услышав призыв доброго Господа.
— Ага, — сказал Сэм. — Я отбился от роты вчера после небольшой потасовки на дороге, в десяти милях отсюда. Что армия делает с дезертирами, Джексон, то есть с людьми, которых она считает дезертирами, — их привязывают к дереву, чтобы лучники потренировались стрелять, а потом оставляют. И экономят на похоронах. Меня ударили по голове, и я ненадолго вырубился, а когда пришел в себя, все уже смотались. Я не виню их за то, что приняли меня за мертвеца, но не верю, что у меня хватит терпения все это объяснить, если снова увижу их. Одна рота отделилась от батальона, была мысль устроить маленький спектакль на дороге, задержать вас, моганцев, и заставить думать, что нас так мало здесь. Тогда главный батальон, который спрячется в засаде, сможет разбить вас. Неглупая мысль.
Моганцы — не моя армия. У меня нет страны.
— Понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Сэм, глядя на меня. — Я сам одиночка… Так вот, эти моганские тыквоголовые, прости за выражение, подошли на девять часов позже. Видимо, сперва пошлялись вокруг Хамбер-Тауна, ну и после того, как нам врезали, стали разбивать лагерь на ночь. Я знаю, потому что напоролся в темноте прямо на них. Должно быть, за ночь они отдохнули и были чертовски счастливы к тому времени, когда наш батальон напал на них этим утром. Мы были не слишком хороши?
— Не слишком. Моганцев было много. Двое на одного, а то и больше.
— Парень-то — джентльмен, — сказал Сэм, положив раненую голову на колени. — Эх, начальство ошибается, а гибнут люди.
Я счел бы Сэма Лумиса человеком, живущим в лесу, — у него была моя привычка время от времени бросать быстрые взгляды по сторонам. Его бы не застало врасплох неожиданное шевеление ветки или приближение хищника. Вот Джеда застало бы — в его глазах не было настороженности. Облысение проредило не только его волосы, но даже брови до скудных клочков; это придавало ему вид большого удивленного младенца.
— Джексон, эта крошечная пташка почти готова, — сказал Сэм. А когда я вынул ее из пламени, добавил:
— Наверное, тебе лучше надеть свою набедренную повязку, потому что там, в кустах… черт, совсем забыл сказать… ну, понимаешь, так получилось, что там — женщина женского пола. — И подняв взгляд на излучающую неодобрение тушу Джеда Севера, ухмыльнулся: — А он быстро соображает для мальчишки, правда?
Когда я надел набедренную повязку, Джед тихонько позвал, повернувшись к влажным кустам:
— Эй, Вайлет!
— Не сердись, — сказал мне Сэм вполголоса, — я бы не стал говорить тебе этого, если бы ум у нее был столь же велик, как задница.
Неуклюже выбравшись из ближних кустов, женщина сказала:
— Я все слышала, Сэм.
Она слегка улыбнулась ему и бросила на нас испытующий взгляд из-под широких иссиня-черных бровей. Ее темно-зеленый халат не доходил до колен, на одном из которых красовался синяк, но не очень большой. Ей было где-то за тридцать, невысокая квадратная бабенка, у которой даже талии не было, но почему-то это было не важно. Даже прихрамывая, она двигалась с какой-то звериной грацией и уверенностью. Ей явно не нравилось быть мокрой, точно лесная крыса.
— Мне бы стоило надавать тебе, Сэм, за такие слова о нежном цветке вроде меня, статридцатифунтовой дикой кошки.
— Ну разве она не острая штучка? — спросил Джед, и я понял, что он совершенно размяк и витает в мечтах о любви.
— Ага, — вздохнула бабенка, — острая, как старая лопата, которой двадцать лет ворочают камни.
Она сбросила с плеч котомку, чем-то похожую на мою, и попыталась кое-как отжать свой халат, задрав подол так, что оголились мясистые бедра.
— Хорошо вам, мужикам, в этих чертовых свободных рубашках.
— Вайлет! — Мигом утратив всю свою мечтательность, Джед заговорил, как строгий дедушка. — Прекрати ругаться! Нам это не нравится.
— Ой, Джед! — взгляд, которым она его наградила, был одновременно дерзким, нежным и покорным. — Ты бы тоже ругался, держу пари, если бы мог выговорить словечки из своей мошны.
— Нет, не стал бы, — круглолицый смерил ее взглядом, торжественный, точно церковная служба. — И «мошна» — тоже не слишком хорошее слово.
— Ой, Джед! — Вайлет выжала воду из своих черных волос.
Они были короткими и неровными, как будто она обрезала их ножом, как делают солдаты, когда в части нет парикмахера. Она плюхнулась на корточки рядом со мной и со звоном шлепнула меня по ноге смуглой квадратной лапой:
— Тебя ведь зовут Дэви, да? Привет, Дэви! Как поживаешь, любовничек?
— Вайлет, дорогая, — сказал Джед очень терпеливо. — С нас хватит. Хватит ругательств, хватит пошлостей.
— Ой, Джед, прости, я не хотела ничего такого, я просто по-дружески.
Ее глаза, темные, зеленовато-серые, с едва видными золотистыми искорками, были необыкновенно красивыми и в сочетании с ее грубоватой сердечностью производили впечатление фиалок, растущих на дикой земле.
— Ты же знаешь, Джед, у меня что на уме, то и на языке.
Она стащила мокрую блузу со своих больших грудей и подмигнула мне, повернув голову так, чтобы Джед не увидел, но она верила в то, что говорила; она не дразнила его.
— Ты должен быть терпеливым, Джед, ты должен сделать так, чтобы я пришла к Аврааму постепенно, вроде того, как я сначала ползала, прежде чем начать ходить.
— Я знаю, Вайлет. Знаю, дорогая.
Я разрезал куропатку так честно, как мог, раздал куски и едва не начал грызть свой, когда Джед склонил голову и забормотал молитву, милосердно короткую. Мы с Сэмом начали есть сразу же после окончания ее, но Джед сказал:
— Вайлет, я не только молился, но и слушал. И не слышал от тебя ни словечка.
Это бесспорный факт: если среди верующих присутствует священник, люди молчат, пока он произносит молитву, но если священника нет, то все говорят одновременно, предоставляя Господу самому разбираться в этом гвалте и отличать правоверных от хиппи. Разумеется, Джед не слышал ни словечка и от меня и Сэма, но наши души, по всей очевидности, его не заботили, или же он полагал, что они ему не по зубам. Душа же Вайлет была совсем другим делом.
— Ой, Джед, — сказала эта заблудшая овца. — Я просто думала… то есть, благодарю тебя, Господи, за хлеб мой каждодневный и…
— Нет, дорогая. Хлеб означает настоящий хлеб. А раз у нас цыпленок, лучше так и сказать — цыпленок, понятно?
— За цып… Джед, но я не ем цыплят каждый день!
— Ой, ну ладно, можешь пропустить «каждодневный».
— За этого цыпленка и заверяю…
— Вверяю.
— Вверяю себя в твои руки во имя благословенного Авраама… Так?
— Так, — сказал Джед.
После еды Вайлет поковыляла в лес, чтобы принести еще дров. Я очень хотел спросить, кто она и откуда взялась, но Джед увидел на моей шее амулет и опередил меня с вопросом.
Я сказал:
— Это всего лишь старенький амулет.
— Нет, Дэви-мальчик, это творец истины. Я видел один почти такой же в Кингстоне, у одной старой ведуньи. Это его изображение, которое обладает такой же силой. Никто не может смотреть на него и лгать. Правда. Дай его мне на минуточку, и я покажу тебе.
Я снял с шеи амулет и передал ему.
— А теперь смотри этому маленькому мужчине или этой маленькой женщине прямо в лицо, и посмотрим, сможешь ли ты солгать.
Я невозмутимо сказал:
— Луна черная.
— И что ты на это скажешь? — спросила подошедшая Вайлет, бросая на землю охапку сухих прутьев. — Что ты на это скажешь, Джед правдивый?
— Он не солгал, — засмеялся довольный Джед. — Другая сторона луны должна быть черной, или мы бы видели ее блеск, отраженный в ночном занавесе, большое белое пятно, движущееся за луной, само собой разумеется. Но мы видим только дырочки, сделанные в занавесе, чтобы пропускать небесный свет, и немного точечек, которые движутся по-другому. Так что они должны быть маленькими крошками, вроде бенгальских огней, которые по велению Бога взлетели с луны. Понятно?
Восхищенный Сэм пробормотал:
— Чтоб меня отпидарасили!
— Сэм, я прошу тебя не использовать грязные выражения в присутствии невинного мальчика и заблудшей женской души, которая пытается отыскать путь в царство вечной добродетели. Я вовсе не собираюсь мириться с этим, определенно не собираюсь.
Сэм сказал, что ему стыдно, таким тоном, который наводил на мысли о том, что он давно привык так говорить и всякий раз старался не слишком соврать. Людям вроде Джеда, думаю, будет скучно, если они не смогут часто обижаться. Что же касается амулета… ну, Джед был много старше меня, за сорок, и чертовски сильнее, равно как и полон божественной праведности. Я полагал, что если попытаюсь еще раз, он не выкрутится. Но Джед был так горд и счастлив тем, что научил меня чему-то новому и удивительному, что у меня просто не хватило духу разочаровать его. А возможно, у меня бы и не получилось. Какую бы хреновину я ни брякнул, он смог бы придумать хитрое объяснение, чтобы доказать, что я не солгал — сделав это с легкостью, пихая и подталкивая Госпожу Истину до тех пор, пока бедная старая вешалка не приползет к нему на брюхе, хныча и скуля, с раздвинутыми ногами и виноградными листьями, запутавшимися в ее жидких всклокоченных волосах.
— Да. — сказал я, — никогда бы не подумал, что он обладает такой силой. Мне его дали, когда я родился, и с тех пор люди говорили мне немало всякой муры, и никогда ничто не останавливало их.
— Просто ты не понимал, как им пользоваться, — сказал он, по-прежнему держа амулет лицом ко мне. И спросил небрежно: — Так это правда был несчастный случай, то, что ты нам рассказывал?
Сэм Лумис выпрямился во весь рост и сказал:
— Адский огонь! Мы что, так и будем сомневаться в парне?
Я услышал, как Вайлет за моей спиной затаила дыхание. Джед, может быть, и был на сорок фунтов тяжелее, но главным в этой компании явно был Сэм, и раненая голова ничего не меняла. Наконец, Джед проговорил, очень кротко:
— Я не хотел ничего плохого, Сэм. Если мои слова кого-нибудь обидели, прошу прощения.
— Проси прощения не у меня, а у него.
— Я прошу у тебя прощения, мальчик Дэви.
Никто бы не произнес эти слова с большей любезностью.
— Все в порядке, — сказал я. — Ничего.
Когда Джед, улыбаясь, протянул мне фигурку, я заметил, что рука его дрожит, и тут меня осенила одна из тех безумных догадок, которые так напоминают знание, что он боялся вовсе не Сэма, а себя самого. Он спросил — наверное, просто ради того, чтобы нарушить повисшую тишину:
— Ты направлялся в какое-то определенное место, мальчик Дэви, когда мы наткнулись на тебя?
— В Леваннон — вот куда я хотел пойти.
— Зачем? Тамошние еретики ничуть не лучше здешних.
— А ты-то когда-нибудь был там? — спросил Сэм.
— Разумеется, был. И ни за что не пошел бы туда снова.
— Нам придется пройти через Леваннон, если вы с Вайлет собираетесь в Вейрмант, как ты говорил.
— Да, — вздохнул Джед, — но пойти и пройти — разные вещи.
Они все еще были раздражены.
— Не знаю, — сказал я. — Все, что мне известно о Леванноне, это только слухи.
— Некоторые районы, возможно, вполне приличные, — признал Джед. — Но эти шарлатаны! Дай палец — отхватят руку! Церковь говорит, что если все секты переберутся в Леваннон, для остальных будет только лучше, но я не знаю, мне кажется, это неправильно. Грэммиты, франклиниты — вот что свобода религии принесла в Леваннон. Ничуть не лучше, чем выгребная яма атеизма.
Я сказал:
— Никогда не слыхал о франклинитах.
— Правда?.. Они отделились от Новых римлян в Коникуте — ведь Новые римляне там очень сильны. Матерь-Церковь терпит их, пока они не строят свои молельные дома и все такое… То есть, свобода религии, в пределах разумного, конечно, нужна, но так, чтобы она не привела к ереси и тому подобным штучкам. А франклиниты? Не знаю, не знаю…
— Франклиниты, — принялся объяснять Сэм, — начали говорить о том, что имя Святого Франклина было не Бенджамин и что на похоронах золотой штандарт обернули вокруг какого-то другого образованного святого с тем же именем. Теща знала эту историю всю и могла рассказывать ее до посинения. Одному из них в зонтик ударила молния, не помню, какому именно.
— Бенджамину, — сказал Джед, снова ставший самим дружелюбием. — Как бы то ни было, эти франклиниты заварили в Коникуте ужасную кашу, омерзительную… даже бунтовали, и наконец доняли Матерь-Церковь своими прошениями до такой степени, что она позволила им совершить исход в Леваннон, где они и живут по сей день. Ужас!
— Теща была грэммиткой. Неплохая женщина, судя по рассказам жены.
— Не хотел тебя обидеть, Сэм.
— И не обидел. Я же сказал, судя по рассказам жены. Но коли речь зашла о моей жене, я сказал ей… «Джексон, — сказал я, — ты будешь грэммиткой, как твоя уважаемая родительница, и'можешь предсказывать конец света, пока твоя задница не взлетит на воздух, — сказал я, — или ты будешь мне хорошей женой, но ты не будешь тем и этим сразу, Джексон, — сказал я, — потому что я не потерплю такого». И выбил из нее дурь раз и навсегда.
— Ого! — сказала Вайлет. — Да ты, оказывается, подлый старый баран!
— Нет, малышка Джексон, это не подлость, а всего-навсего здравый смысл. Я просто хочу сказать, что после этого она всегда была чертовски хорошей прихожанкой, настоящей святой, и у меня больше не было с нею никаких проблем. Ну, то есть, насчет религии. У нее были другие недостатки, например, она могла заболтать кого угодно. Я потому и в армию пошел, чтобы отдохнуть чуточку в тишине и покое, но настоящая святая, понимаете, абсолютно никаких проблем с религией.
— Аминь, — сказала Вайлет и бросила быстрый взгляд на Джеда, чтобы убедиться: она сказала то, что нужно.
Мы провели в том месте часть дня, обсыхая и знакомясь друг с другом. Я снова заговорил насчет Леваннона и больших кораблей, тридцатитонников, которые осмеливаются ходить в порты Нуина по северному пути. И Джед Север снова забеспокоился, но на этот раз уже не по поводу религии.
— Это дьявольская жизнь, мальчик Дэви. Я знаю — пробовал. Нанялся на работу в рыболовный флот, в семнадцать лет, в Кингстоне. Я был тогда такой же большой, как и сейчас — слишком большой, чтобы послушать па, вот в чем был мой грех, — но когда я по милости Божьей и Авраама вернулся назад, я весил не больше ста двадцати фунтов. Мы ходили на юг за острова Блэк-Рок, где Гудзоново море превращается в большую воду… Ох, смилуйся, Мать Кара, это такое пустынное место, эти Блэк-Рок! Говорят, в Былые Времена там стоял огромный город, и в это нелегко поверить. Что же до большой воды, которая дальше… Ох, это сто тысяч миль пустоты, мальчик Дэви, абсолютной пустоты. Нас не было семь месяцев, мы выходили из маленького лагеря, где коптили рыбу, — жалкий пустой клочок земли, песчаные дюны, пара невысоких холмов и никакого укрытия, ecли сильный ветер. Место называется Лонг-Айленд, часть Леваннона, там еще есть несколько маленьких деревушек на западной конце, их видно с Блэк-Рок. Никто не сможет использовать eго восточный конец — там один песок, и почти не встретишь ничего живого, только чайки летают. Люди начинают ненавидеть друг друга. Вначале нас было двадцать пять, по большей части грешников. Пятеро умерло, одного убили в драке, и хочу тебе сказать, что компания заранее предполагает такие потери. Мы видели новые лица, только когда грузовое судно компании привозило дрова и забирало копченую треску и отходы. А насчет наших плаваний… Иногда нам приходилось пару-тройку часов идти так, что земли было совершенно не видно! Это ужасно. Ты всегда находишься в руках Божьих, и все же это ужасное испытание твоей веры. Без компаса вообще нечего делать, некоторые называют его магнитом. У компании имелся один, изготовленный в Былые Времена, и у нас в команде было три человека, которые умели обращаться с ним и следили, чтобы Бог, в своем непрекращающемся милосердии, не устал держать маленькую железяку концом на север. Вайлет вздохнула:
— Эй, держу пари, что та троица была настоящими шишками в фирме, верно?
— Ты ничего не понимаешь в таких вещах, женщина! Человек умеет обращаться со священным предметом, а твоя собственная жизнь зависит от этого… Разумеется, будешь относиться к человеку с уважением. Ах, Дэви-мальчик, когда не видишь земли, это самое страшное. Ты сидишь в ялике, шесть-семь часов работаешь с сетями, и нельзя потерять из виду большой корабль, на котором компас… опустится внезапный туман или начнется сильный ветер, и что тогда? Нечего и спрашивать!.. А когда вытягиваешь сеть в последний раз, еще нужно преодолеть обратный путь, разбить лагерь и закоптить рыбу, прежде чем класть ее в бочки. До сих пор не переношу запаха рыбы, любой рыбы, в рот бы ее не взял, даже умирай я с голоду. Это кара за мою грешную юность. Море не для людей, Дэви. Я скажу тебе… Когда я наконец вернулся домой, хотя и больной и заморенный, я так изголодался по женщинам, что чуть не сошел с ума, и… ладно, не буду рассказывать в подробностях, но в первую ночь в Кингстоне я поддался побуждению лукавого, и меня ограбили, забрали все, что я заработал за семь месяцев, до последнего пенни. Это была кара. Сэм сказал, обращаясь к костру:
— Ты полагаешь, Бог стал бы сердиться на мужчину за то, что он кинул палку?
— Следи за своим языком! Почему тогда меня ограбили, если это не было воздаяние за грех? Отвечай!.. Ах, Сэм, я молюсь о том времени, когда ты перестанешь насмешничать! Слушай меня, Дэви-мальчик: в море ты будешь рабом, у меня нет другого слова. Это дьявольская жизнь. Работа, работа, работа — пока не свалишься с ног. А свалишься, главный саданет тебя сапогом под ребра, и морской закон заявит, что у него есть на это все права. Как бы я хотел, чтобы все суда оказались на дне! Правда. Послушай меня… Ведь само собой разумеется: если бы Бог хотел, чтобы люди плавали, он бы дал нам плавники.
Вскоре мы тронулись в путь с намерением отыскать местечко для безопасной ночевки. Сэм рассказал мне кое-что, когда мы оказались с ним вне пределов слышимости Джеда и Вайлет. Джед был подслеповат, все предметы, находящиеся от него в двадцати футах и дальше, казались ему лишь размытым пятном, и он очень щепетильно относился к своей близорукости, считая ее еще одним наказанием, которое наложил на него Господь. Я вообще не считал Джеда грешником, но сам он был твердо уверен в том, что Господь специально испытывает его, чтобы убедиться в его вере, пусть с дружелюбием в сердце, но все равно жестоко, не давая ему и дня без того, чтобы не отобрать очередную дань или не напомнить о Судном Дне. Бедный мужик не мог повернуть головы, чтобы сплюнуть, или отойти за дерево, чтобы отлить, — без того, чтобы Господь не поведал ему о греховном поведении десять дней или даже десять лет назад. Несправедливо, я думаю, и неразумно — но если Джед с Богом хотели именно таких отношении, мы с Сэмом не собирались лезть к ним со своими замечаниями, которые не стоили и десяти центов в базарный день.
В Былые Времена людям с плохим зрением помогали, шлифуя стекла в линзы, которые позволяли им видеть нормально.
Вот еще одно утраченное искусство, утекшее по канаве невежества в Годы Хаоса; впрочем, восстановленное и взятое с собой на остров.
В Олд-Сити в подземных цехах, примыкавших к тайной библиотеке Еретиков, был человек, который около тридцати лет работал над проблемой производства линз; он и сейчас занимается этим, если жив и если его не обнаружили победоносные легионы Господа. От рождения его имя было Арн Бронштейн, но он решил принять имя Барух, прочитав о жизни философа[15] Былых Времен, построившего любопытный мостик рассуждений, позволивших ему вознестись над невразумительным Христианством и Иудаизмом тех дней. И, кстати, вдохновившего Арна Бронштейна на изготовление линз… Наш Барух мог бы плыть с нами; он сам принял другое решение. Ему было за пятьдесят, когда началось восстание…
Дион пытался убедить его присоединиться к группе, которая, в случае, если мы проиграем битву за Олд-Сити, собиралась уплыть на «Утренней Звезде», но Барух сказал: «Нет, я останусь там, где достаточно цивилизации, какой бы она ни была. Главное, что можно достичь незаметности». — «Незаметность, конечно, дело хорошее, — сказал Дион. — Ты хочешь незаметности делать очки для людей, которые не смогут пользоваться ими, потому что их сожгут за колдовство». Не ответив и, вполне вероятно, даже не слушая, Барух спросил: «А что за благоприятные условия предусмотрены для достижения цели на вашей… да, на вашей прекрасной «Утренней Звезде»?» Он спросил это, стоя в двери своей старенькой мастерской, скрючившийся, мигающий красными сердитыми глазами, — как будто ненавидел Диона. Крича и бранясь, Дион обозвал Баруха дураком, что, по всей видимости, только доставило тому удовольствие. Потом Барух сказал, что его рукописи и оптическое оборудование слишком тяжелы, чтобы тащить их на корабль, и он, пожалуй, не станет никого утруждать этим…
Я запомнил его именно таким, в дверном проеме, сутулого, сморщенного, мигающего слезящимися измученными глазами, одетого как попало, хотя у него были деньги на хорошую одежду, говорящего о тяжести оборудования, хотя наверняка имеющего в виду совсем другое: что он не доверит небрежным неуклюжим растяпам нести столь драгоценный груз. А потом, готовый мгновенно отвергнуть любые проявления симпатии, он отдал Диону маленькую книгу в самодельном переплете, которую сам и написал — труд чистой любви. Она содержит все, что Барух знал об изготовлении линз, так что были бы мозги и терпение (а у нас они есть), и мы в любое время сможем воспроизвести практическую часть его работы.
Много раз со дня нашего поражения меня беспокоила мысль о линзоделе, пораженном чем-то вроде слепоты; о человеке, любящем человечество, но не способном выносить вид, шум, прикосновение человеческих существ. Я не могу вообразить ничего более смешного или оскорбительного, чем «жалеть» Баруха; его отказ просто причиняет мне боль.
В то утро мы убили оленя. Я заметил его в березняке и выпустил стрелу, поразившую его прямо в шею. Олень рухнул наземь, и Сэм мигом очутился возле, милосердно перерезав ему глотку. Джед щедро рассыпал возгласы восхищения. Вайлет смотрела на нас — меня, самоуверенного и гордого, и спокойного Сэма с окровавленным ножом, дожидающегося, пока из туши вытечет кровь, — и я видел, как в ней пробуждается желание, как расширяются ее глаза и немного припухают губы. Если бы не присутствие Джеда, я мог бы представить, как она соблазняет Сэма распластать ее на земле прямо сейчас. Это жило в ее горящем взгляде на него — и на меня, который, в конце концов, выпустил стрелу. Но Джед присутствовал, и через несколько минут мы занялись срезанием мяса, которое могли унести с собой, и опасный момент прошел.
На ночь мы остановились в овраге, который находился в добрых десяти милях от Скоара. Пару раз мы видели всадников. Костер развели у скал, ниже края оврага, где пламя не было видно с дороги. Когда Джед с Вайлет ушли за дровами, Сэм ответил на мой вопрос прежде, чем я задал его:
— Их называют обозницами, Джексон. Это значит, что она зарабатывала на жизнь проституцией, давала всем парням в полку, у кого был хотя бы доллар. И она знает в своем деле толк — я пользовался ею несколько раз, с ней не заскучаешь. У нее все было в порядке — солдаты хорошо с нею обращались, бесплатно кормили, на шее у нее не сидели сутенер или мадам — неплохой шанс поднакопить деньжат на черный день. У каждого полка есть своя — не знаю, так ли это в моганской армии. Наши мальчики делают из полковой шлюхи настоящую куколку. Это естественно — единственная женщина, которую они должны любить, и все такое… Ну, а старый Джед… он несколько помешался на религии… или всегда был таким… я имею в виду, что у него слетела крыша… в общем, он решил, что Бог не хочет, чтобы он оставался в армии, когда началась настоящая война и у Джеда появилась реальная возможность нанести кому-то вред. И, кажется, Бог велел ему взять Вайлет с собой. Он говорит, что это был Бог.
— А кому еще могла прийти в голову такая идея?
Сэм кинул на меня один из своих долгих холодных взглядов, проверил, не приблизились ли Джед и Вайлет, и продолжил рассказ:
— Это было вчера, уже после той дурацкой затеи, когда мы поджидали моганцев. Я наткнулся на них с Джедом в кустах, думал, они просто решили перепихнуться по быстрому, но все оказалось совсем не так. Джеда посетил святой дух или еще что-то в этом роде, и он попросил меня подтвердить то, что он говорил. Он объяснял Вайлет, как желает Бог, чтобы она прекратила грешную жизнь и полюбила Господа, вместе с ним, Джедом, собирающимся впредь вести жизнь, исполненную милосердия и чистоты. Черт, он уже стал таким вежливым, добросердечным и тупоголовым, даже не подумаешь, что в нем может оказаться достаточно греховности, чтобы обоссать ореховый куст. Впрочем, сам он так не думает. У него совесть, как у бизона, у этого парня, меня все время воротит с него. И сдается мне, что с Вайлет случилось внезапное превращение, и когда старина Джед съехал с катушек со своим покайся-оставь-все-и-следуй-за-мной, черт меня подери, она так и поступила… Джед хотел, чтобы я пошел с ними вместе. Я идти не хотел. Он решил, что они останутся поблизости на несколько дней и будут молиться за меня, и если я передумаю, то смогу улизнуть из части и трижды подряд кричать совой до тех пор, пока они не найдут меня. Ладно, сказал я, и они убрались. Не знаю уж, как они прошли мимо наших часовых, он ведь такой неуклюжий, со своим плохим зрением, но Вайлет — специалист по лесам, она его как-то провела. Я не собирался идти с ними, Джексон, я ведь одиночка по натуре, но потом меня ранили в голову в той заварушке, и часть ушла без меня. Я действительно потерялся. Подошел чертовски близко к моганцам, я говорил тебе. Прошел мимо и потопал дальше по дороге — тоже не в ту сторону, не соображал, что еще до рассвета окажусь в Скоаре. А потом трижды прокричал совой, не ожидая ответа, но Вайлет услышала и ответила, и мы встретились. Знаешь, что замечательно? Они договорились, что дойдут до Вейрманта, вырубят в лесной глуши деревья и устроят ферму, которая, послушай только, будет храмом в безлюдной пустоши и все в таком духе. Я сам не собираюсь туда, но, благослови их Бог, если у них получится.
— Я заметил, вы называете их Джед и Вайлет, а не Джексон.
— Так ведь я не прямо с ними говорю.
— Ясно! Яснее некуда…
Сэм положил руку мне на голову и нажал — не сильно, но в следующий миг я уже сидел на земле. Он потрепал меня по космам; и все, чем я мог ему ответить, — лишь засмеяться да почувствовать себя на седьмом небе.
— Джексон, — сказал он, — не будь у тебя такой же большой головы, как и у меня, я бы не стал заморачиваться и объяснять. Понимаешь, в этом мире человек должен навести шороху, иначе никто не узнает, что он живет на свете. И если бы я, жалкий и обычный, точно засохшее бычье дерьмо, не делал что-то, хоть чуточку необычное… Ну-ка, скажи мне, засохшему бычьему дерьму, что оно делает?
— Просто лежит в траве.
— Точно! Именно это оно и делает. Ты никогда не видел бычьего дерьма, по крайне мере засохшего, которое бы встало на задние лапки и называло людей Джексонами, как будто не знает их правильные имена. И никогда не увидишь. Теперь я честно и полностью ответил на твой вопрос, поэтому скажи: что за хренятина у тебя в котомке? Я весь день голову ломаю.
Я мог бы рассказать ему о золотом горне — и я сделал это спустя многие месяцы, — но Джед и Вайлет уже возвращались. Мне показалось, что вся эта история не для них — я замучился бы объяснять, почему не убил мутанта, и тому подобное. Однако Джед услышал вопрос Сэма, а потом увидел мой несчастный и принужденный вид. И он преподнес мне маленькую проповедь о том, что, поскольку Господь собрал нас в одном месте, мы должны быть все за одного и один за всех, а это означает все делить друг с другом и не иметь друг от друга секретов. Так что, с духовной точки зрения, было бы хорошо рассказать о том, что у меня в котомке, нет, не то чтобы он предположил хоть на минуту, будто у меня там то, что мне не полагается иметь, но…
А тем временем старый Сэм стоял в сторонке, не предпринимая ни малейшей попытки вызволить меня из ловушки. Он просто следил за костром, нанизывал оленину на прутики, чтобы пожарить ее над огнем, и время от времени бросал на меня ничего не выражающий взгляд, который мог означать лишь одно: «Ну-ка, не будь бычьим дерьмом!»
— Джед, — сказал я, — не возьмешь ли ты снова эту фигурку, так, чтобы я мог смотреть на нее, пока буду говорить?
— Ну конечно! — он был изумлен и исключительно польщен. Вайлет села рядышком со мной, положив широкую ладонь мне на спину. Любовь была у нее в крови, неотделимая от секса, хотя это и не одно и то же. Ей нравилось прикасаться, легонько толкать, целовать, оповещать о близком присутствии своего теплого тела безо всякого возбуждения — точно так же, как в другие времена она могла сказать, просто выпятив губки или поведя бедром: «Пойдем-ка перепихнемся!»
— Это правдивая история, — сказал я, не отводя глаз от статуэтки, — о том, как я случайно убил человека.
Знаете, сначала мой ужасный божок немного беспокоил меня. Но я в любом случае хотел рассказать эту часть, о том, как я перебирался через частокол в Скоар и напоролся на стражника. И когда я стал рассказывать дальше — опустив все упоминания об Эмии и заявив, что тут же снова перелез через частокол и убежал в лес, когда понял, что стражник мертв, — мой божок не стал возражать.
— Бедненький Дэви, — сказала Вайлет, пощекотав меня прямо под набедренной повязкой, где Джед не мог видеть ее руку. — Прямо в лес, да? Неужели у тебя не было в Скоаре девушки, любовничек?
— Нет, было что-то вроде, только…
— Как это — «что-то вроде»? Я бы не дала даже пота со стрекозьей задницы за что-то вроде девушки, Дэви.
— Ну, я хотел сказать: да, как будто… Но позвольте я расскажу, что случилось в тот день в лесу, перед тем как я случайно убил того парня. Вы когда-нибудь встречали отшельника?
— Ага, однажды, — сказал Джед. — В пещере на одном из холмов за Кингстоном. Он очень искусно исцелял людей наложением рук.
— Ну, этот был отшельником только отчасти, — сказал я. — Тип, живущий в лесу. Я валял дурака в тот день, удрал с работы. В общем, встретил старого отшельника. У него был всего лишь навес из соломы, никакой пещеры. Будь он настоящим святым, у него бы уже давно была пещера, разве не так?
— Господь защищает свою паству, аллилуйя. У того, из Кингстона, пещера была так себе. Он держал в ней коз.
— А он не подпахивал? — спросил Сэм.
— Немного, — сказал Джед. — Это же отшельник, он не должен, служа Господу, обращать внимание на определенные вещи.
Все получалось хорошо, только черт с ним, с его отшельником, я должен был заинтересовать их собой.
— Этот был ужасно старым и странным. Когда я в первый раз увидел его, он так напугал меня, что я чуть не наступил на здоровенную гремучую змею. Но он увидел ее, велел мне не двигаться, изобразил знак колеса, и — опля!
— Что — опля? — спросил Сэм.
— Ну, я хотел сказать, что она — опля! — уползла прочь, ничего мне не сделав. Старый отшельник сказал, что это было олицетворение, что змея представляла собой сквернословие — мой самый большой недостаток, — чего он никак не мог знать, потому что при нем я совсем не сквернословил, уж можете мне поверить.
Джеда зацепило, как я и хотел.
— Хвала Господу, именно так эти вещи и происходят! Ты пришел туда, ты должен был встретить этого святого человека… Продолжай, сын мой!
— Ну… Он не просто был старым, он умирал.
— Ну надо же! — сказала Вайлет. — Бедный старый ублю… бедный старый отшельник!
— Да. Он выглядел таким спокойным, что я никогда бы не догадался, но он сам сказал мне. Он сказал: «Я собираюсь уйти в мир иной, Дэви-мальчик»… да-да, в том-то и дело, он знал мое имя, а я не говорил ему. Я был поражен, правда. Полагаю, это было второе олицетворение.
— Я тоже полагаю, что это было олицетворение. Давай дальше, Дэви!
— Ну, он сказал, что я первый, кого он видит за долгое время и кто был добр к нему, только вот черт… то есть, я хотел сказать, Боже мой, я ничего не сделал, только остановился и выслушал его. Он велел мне копать под тем навесом, показал — где, взять то, что я найду, и хранить это всю жизнь. Сказал, что это реликт из Былых Времен и что все мои грехи замолены, потому что он сделал это сам.
Помню, под конец я испугался размеров собственного вранья, так что мой голос задрожал. Джед и Вайлет приписали эту дрожь благоговению — если между враньем и благоговением есть какая-нибудь разница…
— Старый отшельник сказал, что Господь привел меня к этой штуковине из Былых Времен с условием, что я перестану сквернословить и так далее.
— Благослови его имя, Господи! И к нам тебя тоже привела Рука Всевышнего, чтобы мы помогли тебе перестать сквернословить. А что случилось потом?
Потом он… умер.
— Ты действительно присутствовал при этом святом преставлении?
— Да. Он благословил меня, снова сказал, где копать, а потом умер — прямо у меня на руках. — Я глянул в чащу, серьезный и смелый, и сглотнул. В конце концов, я в первый раз убивал отшельника. — Так что… так что я руками вырыл могилу для него, и… — я замолчал, внезапно почувствовав себя плохо, вспомнив дождь и то, что произошло на самом деле.
Но очень скоро — нашему мозгу в таких делах иногда совершенно не требуется время — я почувствовал, что тот солдат (который жил только во мне и нигде больше) был бы рад посмеяться вместе со мной над этим дурацким отшельником. Так что я смог продолжить почти без паузы:
— …и взял то, что нашел там, и ушел, вот и все.
Потом я показал им мой горн, но не осмелился сыграть на нем в такой близости от дороги. Джед и Вайлет испытывали слишком благоговейный трепет, чтобы отважиться дотронуться до него, но Сэм взял горн в руки и промолвил:
— Молодой человек мог бы и сыграть на нем. Позже, когда мы уселись за еду, я спросил:
— Среди людей, что участвовали в утреннем бою, я видел парня, что-то около семнадцати, темные волосы, серые глаза, ужасно вежливый… Вы не помните такого?
— Таких там было десятка два, — сказал Сэм, и Джед пробормотал что-то похожее. — Не знаешь, как его звали?
— Нет. Я нашел его уже после того, как бой закончился, и мы немного поговорили. Я ничем не смог ему помочь.
— Он был тяжело ранен? — спросила Вайлет. — Умер?
— Да. И я так и не узнал его имени.
— Он умер при Церкви? — спросил Джед.
— Мы не говорили о религии.
Джед погрустнел и выглядел потрясенным; я не сразу понял, в чем дело.
— Я так и не узнал его имени.
— Джексон, — бросил Сэм и протянул мне еще один кусок оленины.
Больше он не сказал ничего, потому что это могло бы потребовать от меня ответа. Позже, когда настала ночь и мы с Сэмом охраняли лагерь, я понял, что имел в виду Джед, задавая свой вопрос, и все, чему учили меня в детстве, всколыхнулось во мне темным бременем.
Верующий, принадлежащий к Святой Мурканской Церкви, перед смертью должен сделать то, что священники именуют исповедью, если он может говорить — или навеки отправится в ад. А если он забудет из-за боли или недуга, присутствующие должны напомнить ему. Меня этому учили, как и всех детей. Почему же мне и в голову это не пришло, когда умирал молодой солдат?
У меня были сомнения — что верно, то верно, — включая и сомнения относительно ада, но… А что если ад есть? Все остальные принимали его как данность…
Мы с Сэмом разожгли маленький костерок и прислонились к скатам оврага. Мне было почему-то мучительно больно видеть, как Джед и Вайлет исчезают в маленьком шалаше, который мы вместе сделали, хотя я знал, что они больше не будут разговаривать и вряд ли лягут вместе. Потом мне стал мерещиться мой сероглазый друг, корчащийся в яме с горячей смолой; его мозг, кипящий прямо в черепе, как любовно описывал нам отец Клэнс; и крик: «Почему ты не помог?»
Где-то на болоте все время тихо квакали лягушки, так что их кваканье превратилось в часть тишины; урчали голуби и время от времени гулко ухали филины. Когда, наконец, взошла луна, она казалась покрасневшей из-за дымки, которую мы заметили на закате, возможно, дыма от далеких боев на войне. Затем я обнаружил, что меня по уши занимает вопрос: «Откуда священники знают?»
Разве кто-нибудь когда-нибудь спускался на седьмой круг ада и видел, как прелюбодеев подвешивают за мошонки, чтобы отец Клэнс, выкатив глаза, потея и вздыхая, мог потом объяснять нам, как это делается? Откуда он знал?
А в других, менее важных делах разве не приходилось мне видеть людей, получающих удовольствие от власти над другими людьми только потому, что они знали или притворялись, что знали то, чего не знали другие? Милосердный ветер, да разве я сам сегодня не устроил такое же надувательство со своим проклятым отшельником?
Мог ли кто-то доказать мне, что вся эта тягомотина насчет ада и рая не была одной большой выдумкой?…
— В чем дело? — донесся до меня шепот Сэма.
Луна побелела, и его лицо было ясно видно. Я знал, что он не обидит меня и не рассердится, но все еще робел задать свой вопрос. А потом решился:
— Сэм, есть ли люди, которые не верят в ад?
Джексон, ты уверен, что это тот вопрос, который ты хочешь задать? У меня слишком мало ума, чтобы отвечать на такие вопросы.
Конечно, дело было не в самом вопросе; это был лишь способ снять тяжесть со своих плеч и переложить на его плечи.
— Я хочу сказать, Сэм… я что-то не очень в него верю. — Я много раз видел ад на земле, — сказал он, немного помолчав, но ты имел в виду не это.
— Нет, не это.
— Ну, те, кто с Церковью… я заметил, что верящие в него считают, что точно попадут на небеса. Взять вот старину Джеда, его не слишком заботит ад. Да, он верит в него, но мило договаривается с самим собой не думать об этом. Сомнения, Джексон?
— Ага. — Он молчал довольно долго, и я опять немного струхнул.
— Я и сам, кажется, всегда сомневался… Не боишься, что могу сказать священнику?
— А откуда вы знаете, что я не скажу?
— Думаю, просто знаю это, Джексон. В любом случае, будь я на твоем месте, прежде чем мотать себе душу, раздумывая о том, как тот солдат поджаривается в аду из-за несказанных слов, я бы лучше подумал, не священники ли выдумали все это безобразие.
Он доверял мне настолько, что у меня больше не было сомнений. Мы с Сэмом оба ужасные еретики, и с этим ничего не поделаешь. Помню, я даже подумал: «Если они захотят сжечь Сэма, им придется сжечь и меня вместе с ним». И пожалел, что не смогу высказать ничего такого вслух. Но потом мне в голову пришло, что, раз он без труда угадывает так много моих мыслей, то вряд ли пропустит и эту.
То, о чем я писал до сих пор, случилось за несколько дней до середины марта. К середине июня мы находились лишь в нескольких милях дальше, поскольку отыскали такое хорошее местечко, что скрывались там целых три месяца. Там рана Сэма окончательно зажила, хотя ему пришлось победить тяжелую инфекцию. Мы бездельничали, и я одолевал первые ступени обучения игре на золотом горне. Мы подолгу разговаривали и строили тысячи планов, и я постепенно взрослел.
Наше место было прохладной глубокой пещерой в холме, слегка похожей на ту, что была у меня раньше, но эта была низко в крутом склоне холма, в четырнадцати футах над уровнем земли. Из нее не было хорошего обзора, но она выходила на лес в низине — точно в огромную и тихую комнату. Укрытая от полуденного солнца, и без единого поселения вблизи, которое могло бы потревожить нас. Чтобы изучить окружающую местность, надо было всего лишь взобраться на соседнюю сторожевую сосну и оглядеться. С нее я ни разу не видел людей — только клочья дыма над какой-то маленькой уединенной деревушкой в шести милях к востоку от нас. Северо-Восточная дорога была еще на две мили дальше. Названия деревни мы не узнали. Во всяком случае, это не была деревушка Вилтон — мы проскользнули мимо нее еще до того, как наткнулись на пещеру.
Единственным входом в нашу пещеру был приставленный дубовый сук — Джед пользовался им с трудом, — а единственным обитателем, которого нам пришлось потревожить, был дикобраз. Мы стукнули его по голове и съели, поскольку это было проще, чем научить его не возвращаться назад и не шнырять в пещере, пока мы спим.
Около двух недель Сэм был очень плох из-за инфекции; у него была лихорадка и ужасные головные боли. Джед очень заботился о нем — гораздо лучше, чем мы с Вайлет, — и даже позволял Сэму сквернословить от души. Пока Сэм болел, мы с Вайлет добывали еду. Кроме того, Вайлет разыскивала дикие растения, чтобы приготовить какие-то целебные микстуры для Сэма. Ее мать была знахаркой и повитухой в Южном Катскиле. У Вайлет имелась куча рассказов о матери, и интереснее всего она рассказывала, когда поблизости не было Джеда. Сэм безропотно выносил ее знахарские микстуры, однако через некоторое время, когда она приближалась к больному, у того делался такой вид, как у человека, который понимает, что следующее дерево, вывернутое бурей, непременно зацепит крышу дома. Наконец тяжелые времена для Сэма почти прошли. И когда Вайлет в очередной раз подсела к нему с зельем, которое, по ее же словам, могло и медведя поднять из берлоги, Сэм сказал:
— Джексон, не то чтобы я возражал против того, что мою глотку точно огнем дерет во всех закоулках… Думаю, смогу привыкнуть и к ощущению, что скоро рожу трехрогого гиастикуту-са… Но вот чего я никак не могу выносить, Джексон, так это топота.
— Топота? — удивилась Вайлет и посмотрела на свои ноги.
— Да. Эти микробы и бокстерии, которые ползают в моих кишках, пытаются убраться к черту от твоих снадобий. Их нельзя винить за то, что они убегают, только я не могу вынести этого, Джексон, и если ты не против, я просто больше не буду болеть.
Мы живем на острове Неонархей уже больше месяца. «Утренняя Звезда» отчалила два дня назад, чтобы исследовать район к востоку, где на карте есть еще острова. Капитан Барр намеревается совершить двухдневное путешествие, а затем вернуться. Он взял с собой всего восьмерых человек, но этого вполне достаточно, чтобы управляться со шхуной.
Мы пока не называем Диона Правителем, потому что он явно не хочет этого. Тем не менее мы все находим вполне естественным, что важные решения — к примеру, посылать или нет капитана Барра в это путешествие — должны приниматься Дионом, и вскоре, думаю, большинство колонистов захочет оформить это официально. Нам потребуется придумать что-то вроде конституции, хотя наша группа совсем невелика, и написать законы.
Там, в Нуине и других странах, время года должно подходить к холодным зимним дождям; здесь мы почти не замечаем каких-либо изменений. Мы воздвигли двенадцать простых домиков; из тростника получилась хорошая крыша, хотя надо дождаться сильных дождей, чтобы проверить ее как следует. Семь домиков находятся на холме; они расположены так, чтобы все могли видеть пляж и маленькую бухточку, и один из этих семи домиков — наш с Ники. Еще один стоит на пляже, три вдоль гавани, а Адна-Ли Джейсон с Тедом Маршем и Дэйном Грегори решили построить свой домик подальше, на холме, где начинается ручеек. Этот любовный союз начался в Олд-Сити еще до того, как мы пустились в путь; они нуждаются в нем не меньше, чем мы с Ники нуждаемся в нашем более привычном виде брака, и Адна-Ли в последнее время счастлива так, как никогда не была счастлива раньше.
На борту «Утренней Звезды» мы все поняли, на что была похожа жизнь в переполненных городах в последние дни Былых Времен. Я только что перечитывал ужасный отрывок из Книги Джона Барта: «Наши политики периодически открывают основное предназначение войны. Они, бедные маленькие божки, точно фермеры в затруднении: что делать, если у вас тридцать боровов и лишь одна маленькая бадья помоев в день? И таким образом, завершение, апокалиптическая глупость, общее самоубийство ядерной войны для них — просто чертовски неловкая вещь. Их испытанная временем система ограничения рождаемости совершенно не срабатывает». Через несколько параграфов он вскользь замечает, что контроль рождаемости, конечно, был действенным решением с девятнадцатого столетия, да вот только набожное население сделало его рациональное применение невозможным даже в последние годы двадцатого столетия, когда время уже заканчивалось. Как бы оценил Джон Барт наше теперешнее положение — полную противоположность ужасной проблемы перенаселения его дней?..
Осмелюсь сказать, что ни одна цивилизация не исчезает бесследно. Существует по меньшей мере поток материальной наследственности, и какое-то слово, написанное тысячи лет назад, может оказать неузнаваемое воздействие на то, что вы будете делать завтра утром. До тех пор, пока где-нибудь сохранится хоть одна книга — любая книга, любая жалкая горстка чудом уцелевших страниц, закопанная в землю, запертая в чулане или пещере — Былые Времена не умерли. Но точно так же ни одна цивилизация не может вернуться в своем былом качестве. Какие-то осколки мы можем восстановить, память хранит больше, чем мы сами знаем, в любом разговоре отца с сыном есть резонанс прошлого. Но мир Былых Времен не может ожить таким, каким он был, и мы не можем мечтать об этом.
Вайлет частенько ходила вместе со мной на охоту или рыбалку, пока Джед оставался приглядеть за Сэмом. С первого же дня, когда это случилось, я почувствовал, что между нами существует некое соглашение, еще не высказанное, но созданное случайными прикосновениями и взглядами. Например, когда она шагает впереди меня в приятной лесной тишине и без улыбки обернется, чтобы взглянуть на меня через плечо. Думаю, Вайлет нравилось время от времени слушать таинственные рассказы других людей, вроде моей выдумки с отшельником, но сама она была не из тех, кто создает такие рассказы. В тот миг на тропе она с таким же успехом могла и сказать: «Ты запросто сможешь поймать меня, если немного побегаешь».
Работа была важнее, и в тот день нам везло — мы поймали пару жирных кроликов, а потом нашли отличный пруд, где водилось много рыбы, примерно в миле от нашей пещеры. Там был заросший травой берег, вовсю светило солнце, а тишина была такой, будто нога человека не ступала в это место многие века. Мы забросили удочки, и, когда Вайлет встала на колени, чтобы поправить свою, ее рука вдруг скользнула меж моих бедер.
— Мне кажется, у тебя уже была девушка пару раз.
— Откуда ты знаешь?
— По тому, как ты смотришь на меня. — Через миг она уже стояла на ногах и стаскивала через голову изорванный халат. — Пора тебе действительно кое-чему научиться, — сказала она. Я, конечно, не молода и не слишком красива, но зато знаю, как это делается. — Обнаженная, дерзкая, чуть улыбающаяся и плавно покачивающая бедрами, чтобы возбудить меня, она была великолепной женщиной. — Ну-ка, сбрасывай свое тряпье, любовничек, сказала она, — и возьми меня. Тебе придется потрудиться.
И я потрудился, сначала борясь с нею во всю свою силу, пока борьба не разогрела ее и не превратилась в настоящее удовольствие. Затем она внезапно перестала бороться и принялась целовать и ласкать меня, смеясь вполголоса и произнося соленые словечки, которых я тогда еще не знал. Вскоре ее руки вцепились в колени, я вошел в нее стоя, и в моей голове не было ни одной мысли, которая могла бы помешать наслаждению. Когда я кончил, она шлепнула меня по плечу, а потом обняла.
— Любовничек, ты — молодец.
И то, что произошло у нас с Эмией, показалось мне давним и далеким…
Мы повторили это еще несколько раз. Правда, не слишком много, поскольку у Вайлет были и другие стороны: полосы тяжелой меланхолии, когда она ненавидела себя; религиозная сторона, которая всецело принадлежала Джеду и навечно омрачила остаток ее жизни. Часто (однажды она рассказала мне это) она представляла себе, как продает душу Дьяволу, а он, приняв обличье огромной серой скалы, обрушивается на нее… Она не всегда была мне хорошей партнершей для горячей борьбы, когда нам удавалось уединиться, но зато в такие моменты иногда была не прочь поболтать. В один из таких дней, когда мы снова были на рыбалке, — примерно через неделю после нашего первого раза, — она рассказала мне об ее отношениях с Джедом Севером. Каждый раз, когда в отсутствие Джеда мы с Сэмом упоминали его имя, я замечал в добром угловатом лице Вайлет какое-то молчаливое предостережение, как настороженность у животного, готовящегося защититься в случае необходимости. Она бы не пожелала услышать от нас ни слова критики в его адрес.
На пруду, наловив достаточно рыбы для ужина, мы окунулись в воду, чтобы смыть с себя пыль и пот, но она не позволила мне поиграть с ней, да я и сам был не в форме для этого — мы просто сидели на бережке, нежась и обсыхая.
— Я поняла их, Дэви, — сказала вдруг она. — Я имею в виду, нравы. Не надо говорить Джеду о том, что мы делаем, это не настоящий грех. Правда, он может отяготить его горем, но все равно, в прошлом я натворила столько грехов, что этот всего лишь малюсенький. Джед такой хороший, Дэви! Он говорит мне, что я должна вспомнить свои предыдущие грехи и убедиться, что я действительно в них раскаиваюсь, потому что, понимаешь, нельзя расправиться с ними одним внезапным покаянием, ты должен вспоминать их по одному. Джед так говорит… И, понимаешь, я вроде собираюсь раскаяться во всем, что успела совершить раньше, но еще не добралась дотуда. То есть, сладкий мой, если я не буду совершать больше одного греха в день… ну, скажем, самое большее — два… а потом раскаюсь, скажем, в трех грехах прошлого… ну, то есть через некоторое время можно будет нагнать и раскаяться в всех. Только это очень тяжело — вспоминать. Со мной будет все в порядке, к тому времени, когда мы придем в Вейрмант. Джед говорит, что это уж слишком, перестать грешить раз и навсегда — слишком тяжело[16], Бог никогда не хотел, чтобы это было так. Я сказал:
— Джед ужасно хороший, правда?
— Он — святой!
И она продолжила рассказ о том, какой он щедрый и чуткий и как он все ей объяснил про путь к Аврааму; когда у них будет свой уголок в Вейрманте, они каждый день будут приглашать к себе грешников и нести им слово, всем до единого, всем свободным, кто придет… Милая Вайлет, она наконец-то вышла из своего угрюмого настроения и вся сияла, думая об предстоящем, сидя у пруда нагишом и время от времени похлопывая меня по колену, но вовсе не пытаясь возбудить меня, потому что этот день у нас был для другого.
— Понимаешь, Джед тоже очень беспокоится о своих грехах. Почти каждый день он вспоминает что-то из прошлого, отбрасывающее его назад, поскольку он должен в этом раскаяться. Ну, вчера, например, он вспомнил вот что… Когда ему было почти шесть, он только что узнал про удобрения, понимаешь? А у его мамы была клумба с желтыми настурциями, которые она очень любила, а он хотел сделать что-то доброе, чтобы они стали в два раза больше и намного красивше, и он их все описал, особенно большую настурцию старого дедушки, которая торчала выше всех… Ну, то есть, когда он увидел, что ничего не выходит, было уже слишком поздно, он не смог остановиться, пока не выписал все. Вайлет плакала и смеялась, рассказывая это. — И клумбу затопило, лепестки лежали на земле, а он не сказал, и все решили, что это собака сделала, а он не сказал.
— Ох, — сказал я, — да те гадские настурции просто напрашивались на это.
— Ай, я тоже смеялась, когда он рассказал мне, и он смеялся, немножко, но только это серьезно, Дэви, потому что связано с грехом, который он совершил, когда ему было девять, бедный мальчик. Они с маленькой соседской девочкой показывали друг другу свои штучки, и ма поймала их в ягоднике. Девочку она просто отшлепала и отвела домой, но Джеда не выпорола. Он говорит, что поэтому и считает свою маму самой великой святой, которая жила на свете, потому что она только заплакала и сказала ему, что он разбил ей сердце после того, как она родила его в боли и пыталась вырастить из него человека. Поэтому с того раза он никогда не делал это с женщиной, кроме одного раза…
— Он — что? Никогда?..
— Только один раз. С той проклятой шлюхой из Кингстона, о которой он рассказывал, после того проклятого путешествия на корабле… Ну, как бы то ни было… теперь он святой, и все, чего он когда-либо хотел от меня, так это чтобы я сняла свой халат и немного отшлепала его и называла плохими словами — он говорит, это очищает его и, значит, доставляет удовольствие Господу, как порка, только в последнее время он не просил меня делать это, ни разу с тех пор, как мы ушли из армии. — Она вздохнула и перестала плакать. — Он такой добрый, Дэви! И он всегда знает, каково мне, и иногда помогает мне рукой или чем-нибудь еще, он говорит, что это всего лишь маленький грех, и мы оба все время становимся все сильнее и сильнее в Господе. Он называет меня своей маленькой головешкой от сожжений, и я знаю, что это язык Книги Авраама, но он так и думает — иногда он может обнимать меня всю ночь и у него ни разу не встает, разве это не удивительно?
За те недели в пещере я выучился кое-чему в игре на горне. Я посвящал учебе по меньшей мере час каждый вечер, с глубоких сумерек до полной темноты. В дневное время существовала слишком большая опасность того, что меня услышит случайный охотник и подойдет к нашему убежищу незамеченным. А после сумерек даже бандиты не рискнут выйти из своего лагеря в лес. Я изучал свой горн и принимал участие в строительстве планов на будущее.
У меня по-прежнему был план насчет Леваннона и кораблей, но когда я понял, что даже Сэму неприятно слышать о том, что я собираюсь наняться на корабль, я стал держать рот на замке, и хотя намерение не умерло, я не говорил о нем.
У Джеда и Вайлет были планы насчет фермы в Вейрманте. Оба были уверены по поводу грешников, но часто обсуждали скот. В один долгий дождливый день Вайлет предложила коз, тогда как Джед настаивал на цыплятах, и все началось со смеха, но Джед разволновался и закончил тем, что заявил, будто козы слишком похотливы. Вайлет не знала этого слова, поэтому оно заставило ее замолчать.
Сэм когда снова стал чувствовать себя хорошо, больше заботился о планах на ближайшее время. Он обратил наше внимание на то, что мы вообще не сможем никуда пойти, поскольку нам пришлось бы путешествовать в потрепанной катскильской форме халате того же самого темно-зеленого цвета и серой набедренной повязке крепостного из Мога. Он заявил, что видит два способа добыть подходящую одежду, оба нечестные, и один честный способ, из которого ничего не выйдет и который несомненно приведет по меньшей мере одного из нас в тюрьму или на виселицу.
— Нечестность, — сказал Джед, — это грех, Сэм, ты и без меня знаешь. А что за честный способ?
— Один из нас пойдет в ближайшую деревню и купит одежду. Придется идти нагишом. Тут же схапают за непристойный вид. Я бы не рекомендовал.
— Я могу сказать, что потерял одежду, — предложил Джед. (Как это было похоже на него: принять как само собой разумеющееся, что именно он должен сунуть свою голову в пекло.) — Думаю, что смогу объяснить это Творцу как белую ложь.
— Да, но вряд ли ты сможешь объяснить это лавочнику, — сказал Сэм. — И ты не похож на парня, у которого можно одежду отобрать — ты слишком большой и важный. А я выгляжу слишком жалким.
— Может быть, я заявлю, что потерял все, когда налетел смерч?
— Какой еще смерч, Джексон?
— Внезапный. Я просто скажу, что он унес мою одежду. Сэм со вздохом взглянул на Вайлет, а она взглянула на меня, а я взглянул на свой пупок, и все промолчали.
— Ладно, — сказал Джед, — я могу напялить на талию юбку из листьев и сделать вид, что потерялся в лесу.
— Я ни в коей мере не могу одобрить обрывание ни в чем неповинных листьев в таких целях, — отозвался Сэм.
— Слушайте, — сказал я, — все равно придется идти мне, потому что никто из вас не говорит так, как говорят в Мога…
— Сэм, — сказала Вайлет, — а из чистого любопытства, о каком нечестном способе ты говорил?
— Можно остановить какую-нибудь компашку на дороге и отобрать у них. Что нам стоит, но ведь Джексон не смирится с насилием, да и я тоже. Кого-нибудь могут ранить, или они побегут звать полицию. Еще один способ — один или двое из нас могли бы потихоньку пробраться в какую-нибудь деревню или на уединенную ферму и украсть что-нибудь.
— Воровство — грех, — сказал Джед.
И мы остались сидеть с грустными лицами и в молчании, и я выдул несколько нот из своего горна, поскольку уже совсем темнело.
— В любом случае, — сказал через некоторое время Джед, — я не понимаю, как можно пойти и забрать одежду у кого-то без насилия. Надо же знать человеческую натуру, особенно женщин и такое прочее.
Сэм вежливо ответил:
— Есть общее рабочее правило, Джексон: если забираешь одежду, забирай ее, когда в ней никого нет, — например, в магазине или с веревки во дворе.
— Почему бы нам не поступить так, а в придачу не оставить там доллар, чтобы все было честно?
Что бы вы подумали — они все уставились на меня, как будто пыльным мешком по голове ударенные. Так взрослые вечно смотрят на то, что считают невозможным, и я видел, как они становились все счастливее и счастливее, расслаблялись все больше и больше, точно трое святых, которым нарисовалось не только спасение, но еще и манна небесная.
На следующее же утро мы отправились в деревушку в шести милях от нас, рядом с Северо-Восточной дорогой, — Сэм, Вайлет и я. Мы высказали соображение, что временные грешники, участвующие в экспедиции по краже одежды, должны быть способными быстро двигаться и обладать хорошим зрением. Джед с нами согласился. Кроме того, кому-то требовалось присмотреть за пещерой и нашими вещами. Но в придачу он еще до рассвета начал трудиться, намаливая удачу в доллар, отданный Вайлет, потому что если мы оставим за одежду настоящий счастливый доллар, это скостит наш грех почти до нуля. Так что он честно заслужил свой отдых.
Сначала я проник в деревушку один и обыскал ее дважды или трижды. Это была бедная грязная деревенька с обветшалой изгородью, окружавшей клочок земли в двадцать или тридцать акров, и со столь маленькой территорией, расчищенной за этой изгородью, что я понял: ее жители должны жить по большей части охотой и рыболовством, и, возможно, еще несколькими ремеслами. Проселок связывал ее с Северо-Восточной дорогой, но с дальней стороны деревни дороги не было. Я нашел три стоящих в стороне дома с садами приличных размеров — два на северовосточной стороне и еще один около задних ворот, — принадлежащие, скорее всего, человеку, которого в таких деревнях называют Проводником.
Мы остановились на заросшем деревьями холме, откуда был виден дом у задних ворот, поскольку там имелась очень интересная веревка для сушки белья. Пока мы осматривались, из дома вышла тощая девица в желтой сорочке и добавила к тому, что уже висело на веревке, целую корзину белья.
В деревушке, вроде этой, Проводник считается выше всех, кроме разве лишь главного священника да мэра. Проводник руководит любой работой, имеющей отношение к лесной глуши, организует все группы для охоты или рыбалки, которые обычно сам же и водит, следит за признаками изменения погоды и за временами года, распределяет все, что приносят охотники и рыболовы, не обделяя при этом и себя самого. В убогих маленьких деревушках его назначают вместе главный священник и мэр; в баронских — их не слишком много в восточной Мога — он был бы еще и торговым представителем (которого иногда называют вассалом) самого барона, причем пожизненным. В любом случае, деревенский Проводник — не из тех, с кем можно шутить, а мы сидели на холме, намереваясь украсть вещи с его любимой веревки.
Мы наблюдали более получаса, разглядывая не только сам дом, но и большущую собачью будку рядом с ним. После того, как девица, развешивавшая белье, зашла внутрь, мы не увидели ни души. Таков характер работы Проводника — его чаще всего не бывает дома. Как и его собак. А на веревке развевалась огромная белая сорочка — ее хватило бы на три или четыре набедренных повязки. Да и остальное барахло: желтая сорочка вроде той, что была на девице, и набор других вещей (полотенца, коричневые набедренные повязки и тому подобное) — нас очень заинтересовало. Мы не могли упустить такой шанс.
Лес оканчивался в сотне ярдов от дома, и тут начинались грядки, засеянные зерном. Стоял июнь, и колосья были уже достаточно высоки, чтобы в них мог скрыться человек, стоящий на четвереньках. Этим человеком должен был стать я, поскольку я оказался самым маленьким из всех, да к тому же одетым не в катскильское зеленое. И, если бы вора поймали, у меня, с моим моганским выговором, был бы шанс выклянчить помилование. Мы спустились с холма, и я оставил Сэма и Вайлет на краю леса, обещав свистнуть, если мне понадобится помощь. Я прополз между грядок с зерном, используя желтую сорочку как ориентир[17], солнечное утро уже плавно перетекало в день.
Я находился у конца грядки, когда из дома послышались женские голоса, слабые, совсем не похожие на трескотню забежавших поболтать соседок. Дом был низким, выстроенным безо всякого плана, но на совесть, с маленькими окнами, зарешеченными от волка и тигра или бандитов, которые живут в подобных пустынных краях. Веревка была натянута между столбом и углом дома. Я должен был пересечь маленький дворик, который из некоторых окон просматривался. Вход в дом был прямо напротив меня, а справа, не больше чем в двухстах футах, находились задние ворота деревенской изгороди. За столбом, на котором крепилась веревка, я заметил боковую дверь, которая, возможно, вела в кухню, поскольку прямо за ней расположился маленький огородик. Я на четвереньках перебрался через двор, лишь потом сообразив, что мы забыли о маскировке моей рыжей головы. Тем не менее никто не заметил меня, а на углу дома, где была прикреплена веревка, я был уже не виден из окон.
Откуда-то появилась седовласая женщина, постучала рукой по задним воротам, принялась отдавать какие-то распоряжения кому-то за ними — так, по крайней мере, мне показалось. По всей очевидности, она застукала стражника спящим. Я влез в ту желтую сорочку и обмотал голову полотенцем с такой скоростью, что и сам не заметил, каким образом сделал это. Когда почтенная дама окончила свою лекцию и пошла дальше, я уже собрал все белье в кучку, которая прекрасно замаскировала меня.
Мой разум словно раздвоился: теперь, когда я выглядел похожим на прачку в желтой сорочке, мне показалось как-то не очень удобно просто уйти в лес. Я был обязан отнести белье в дом. Пусть оно еще и ужасно мокрое… Если седовласая женщина была близорука, она вполне могла принять меня за законную владелицу этой желтой сорочки, так что, направляясь в сторону кухни, я попытался изобразить своим задом изящное женственное покачивание. Не думаю, чтобы вышло очень привлекательно — зад был в два кулачка.
Кухня оказалась большой, прохладной и благословенно пустой. Пройдя всю деревню, пожилая женщина не могла идти куда-либо еще, кроме как в этот дом. Скорее всего, она шла в гости, поскольку большущая белая сорочка не могла принадлежать ей — она явно предназначалась для кого-то, обладающего фигурой пивного бочонка с двумя прикрепленными впереди арбузами.
Из соседней комнаты донеслись женские голоса. Одна из женщин, которая, судя по всему, подошла к окну уже после того, как я пересек двор, сказала:
— Это она, ма.
Ma ответила:
— Ладно. Ты знаешь, что делать.
Ничего определенного сказано не было, но почему-то от этих слов меня кинуло в дрожь. Молодой голос был жалобным, полуиспуганным; голос ма — высоким, хриплым и грубым, и я понял, что именно она была владелицей огромной белой сорочки и большой любительницей покушать. Я вспомнил, что слышал от кого-то, будто деревенские жители очень любят пользоваться кухонной дверью, забился со всей кипой белья в подвернувшуюся кладовку, закрыл дверь и приник к замочной скважине как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ма и Желтая Сорочка входят в кухню. Я рассчитывал, что в кладовке найдется второй выход, но там было только высокое зарешеченное оконце. Я попал в ловушку.
Ма оказалась не только немыслимо толстой, но еще и шести футов ростом, одетая в невообразимое платье — глухой черный балахон, доходящий до щиколоток. Из-под подола высовывались дорогие шлепанцы из воловьей кожи. Волосы толстухи были убраны под лиловый тюрбан, а в ушах висели костяные украшения. Я до сих пор думаю, что хозяин того дома был деревенским Проводником, серьезным и ответственным, каким ему и положено быть: в кладовке висело охотничье снаряжение, а расположение дома было традиционным для жилья Проводников. Наверное, когда мужчина был дома, жена его прикидывалась образцовой хозяйкой, пряча черный балахон и ужасный тюрбан там, где муж не мог наткнуться на них. Судя по этой одежде, она была ведуньей, к кому люди приходят тайком — за любовными зельями, снадобьями для абортов и ядами.
Толстуха установила на столе хрустальный шар, такой же, какой, по слухам, цыгане и Бродяги использовали в предсказаниях будущего, и повернулась спиной к замочной скважине, но я уже успел разглядеть маленькие безжалостные глазки, умные и быстро бегающие. Ее крупный нос остался острым, тогда как остальное лицо заплыло бледным жиром.
После столь могучего образа ее дочь практически не произвела на меня никакого впечатления. Она выглядела настолько плоской, будто всю ее жизнь — ей было около двадцати — мать использовала ребенка в качестве матраса. Девица подошла к двери, чтобы встретить седовласую женщину. Ее шепчущее приветствие было отрепетированным и фальшивым:
— Мир вам, мэм Байерс! Моя мать уже вошла в контакт с вашей.
— Ох, неужели я опоздала? — Мэм Байерс говорила, как настоящая леди.
— Нет. Время — всего лишь иллюзия.
— Да, — сказала мэм Байерс и светски добавила: — Как хорошо ты выглядишь, Луретта!
— Благодарю вас, — сказала плосколицая худышка в тон гостье. Присаживайтесь, пожалуйста.
Толстуха даже головы не повернула. Она сидела неподвижно, огромная туша, чью жирную шею я имел возможность обозревать сзади, и не поздоровалась, даже когда мэм Байерс села за стол. Тут я увидел лицо гостьи, худощавое, измученное, осунувшееся. Толстуха сказала:
— Смотри в глубины!
Чтобы дневной свет не проникал в комнату, Луретта закрыла внешнюю дверь и опустила тяжелые занавеси на окнах. Потом поставила свечи за хрустальным шаром и принесла горящую лучину из камина в соседней комнате, чтобы зажечь их. Затем она переместилась за спину мэм Байере, ожидая, как мне показалось, знаков матери. Я никогда не видел никого, кто был бы столь похож на безмозглое орудие — точно она перестала быть личностью и превратилась в палку, которой орудовала ее ма.
— Смотри в глубины! Что видишь?
— Я вижу то же, что и раньше, мэм Зина, — птичку, пытающуюся выпорхнуть из запертой комнаты.
— Это дух твоей матери.
— О, я верю, — сказала мэм Байере- Я верю. Возможно, я говорила вам… она, когда умирала, хотела, чтобы я поцеловала ее. Единственная вещь, о которой она попросила… я вам говорила?
— Спокойствие, мэм Байере! — Огромная ведьма вздохнула, положила на стол исполинские руки, и ее толстые остроконечные пальцы показались мне кривыми, как паучьи ноги. — Что сегодня делает бедная птичка, моя дорогая?
— О, то же самое… бьется в окна. Это был рак… такой запах… вы понимаете, я не могла поцеловать ее. Я притворилась. Она поняла, что я притворяюсь… — Мэм Байере поставила на стол дорогой кожаный кошелек.
Я знал, что в бедных деревеньках, вроде этой, бывало не больше одной-двух аристократических семей, и она должна была принадлежать к одной из них; общение с этими кровопийцами явно не шло ей на пользу.
— Возможно ли это, мэм Зина? Можете ли вы действительно привести ее сюда, так, чтобы я могла поговорить с ней?.. О, это было так давно!
— Все возможно, если есть вера, — сказала мэм Зина, а Луретта наклонилась над мэм Байере, касаясь ее плеча и шеи, говоря жалобным шепотом какие-то слова, которых я не мог уловить.
— О, — сказала мэм Байере, — я собиралась отдать вам раньше.
И она начала вынимать из кошелька серебряные монеты, но руки ее тряслись, и вскоре она сунула кошелек в руки Луретты, и, казалось, это принесло ей облегчение.
— Унеси, Луретта, — сказала мэм Зина. — Я не могу прикасаться к деньгам.
Луретта отнесла кошелек на боковой столик, и я увидел, как она съежилась под испепеляющим взглядом ма.
— Возьми меня за руки, дорогая, — сказала мэм Зина, — А теперь мы должны подождать и немного помолиться.
Очевидно, это было сигналом для Луретты, которая выскользнула из комнаты и несколько минут отсутствовала. Она вернулась без единого слова, но дошла только до дверного проема за спиной мэм Байере, чтобы поставить блюдо с курящимся ладаном, которым вмиг провонялось все помещение. При этом Луретта оказалась полностью обнаженной, если не считать мешковатых панталон. Видимо, она переодевалась. Когда она снова исчезла, я решил, что без одежды она выглядит еще более плоской.
Стоит упомянуть, что мэм Зина со своим отродьем могла запросто попасть на костер, если бы было доказано, что они занимались такими вещами — Церковь не терпит конкуренции подобного рода. Но осмелюсь сказать, что не существует такого опасного, постыдного, тяжелого или омерзительного предприятия, которое множество болванов не были бы готовы выполнить за несколько долларов.
Мне это все надоело; кроме того, нужно было уходить с грузом белья. Луретта, по всей видимости, собиралась выступить в роли духа умершей матери мэм Байере. И мне пришло в голову составить плоской девице оппозицию. Я вытащил свой нож и надел поверх желтой сорочки еще и белую. Она должна была оставлять открытыми щиколотки мэм Зины; на мне же эта сорочка с немалым достоинством подметала пол — даже после того, как я подвязал ее одной из белых набедренных повязок. Зато в результате у меня появились два мешочка на груди, отлично подходящих для оставшейся кучи белья. Разумеется, это было уже слишком — больше в стиле двадцатого века, насколько я могу судить сейчас, — и рыжие космы, выбивавшиеся из-под полотенца, вероятно, вносили в мой облик фальшивую ноту. Кстати, могла быть еще пара-тройка особенностей, несовместимых с женственным очарованием… В общем, несмотря на то, что я был одет для этой роли, я вовсе не чувствовал себя почтенной женщиной. Так что я почти сразу же отбросил всякую мысль о роли спокойного характера и, отыскав на полках томатный соус, заляпал им весь перед белой сорочки и свой нож. В конце концов, я вполне могу быть не матерью мэм Байерс, но просто какой-то хорошо упитанной дамой, которая внезапно умерла и все еще не могла смириться с этим фактом.
Снова приникнув к замочной скважине, я увидел, что Луретта вот-вот вплывет в комнату, завернутая в какой-то прозрачный балахон. Вы можете представить себе толсто намалеванные губы и пару глаз, лишь немногим меньше рта?.. Загипнотизированная хрустальным шаром, страстно желающая поверить, мэм Байере увидела бы все, что хотели мошенницы. Это подтвердилось тут же, поскольку Луретта вошла в комнату раньше, чем набрался храбрости я. Мэм Байере — бедняжка, она не могла оставаться за столом, как ей приказала мэм Зина, — вскочила на ноги и воздела руки кверху. Почему-то ее движение и дало мне тот толчок, в котором я нуждался. С криками: «Убийство! Убийство!» я вырвался из кладовки, размахивая своим окровавленным кинжалом.
Мэм Зина поднялась, как из лужи грязи, перевернув стол и свечи, но Луретта в панике завизжала, и сначала я принялся за нее — схватив девицу за подол развевающегося белого балахона и подставил ей ножку, так что она с грохотом полетела на пол. Затем я раздернул шторы, и когда мэм Зина приблизилась ко мне — у нее хватило на это пороху, — я принялся пинать ее.
— Беги! — крикнул я и добавил милую фразу, запавшую мне в память из поучений отца Клэнса: — Спасайся от грядущего гнева!
И она побежала. Не думаю, чтобы кто-то мог оказаться поблизости. Да и не могла она ринуться в деревню — в своем лиловом тюрбане и черной рясе. Она бросилась в соседнюю комнату, и мне пришлось смываться, пока она не вернулась, к примеру, с топором. Тем временем Луретта пришла в себя и метнулась на улицу, в деревню, почти голышом, точь-в-точь как перепуганная курица.
— Убивают! — верещала она. — Насилуют! Горим!
Я так и не смог понять, что именно, по ее мнению, происходило в доме.
Я затолкал кошелек в трясущиеся руки мэм Байере. По меньшей мере, она видела Луретту без покрывала; а я не мог остаться, чтобы сделать что-то большее. Думаю, когда я убегал, она проклинала меня. Вероятно, так проклинают любого, разрушившего святую веру.
Я помчался по грядкам к лесу так быстро, как мне никогда не доводилось, все еще размахивая своим испачканным в томате ножом и совершенно не сознавая этого. Позже Сэм рассказал мне, что, не знай он меня действительно хорошо, он бы забеспокоился о моем состоянии, а так лишь задумался о том, почему женское одеяние не проявило более мягкие черты моего характера Вайлет сказала, что и ей я «понравилась».
По пути в пещеру я рассказал им всю удивительную историю моего «девичества» и вдруг остановился как вкопанный.
— Яйца пророка! — выругался я. — У меня же остался этот чертов доллар.
— Вот беда! — сказала Вайлет, а Сэм помрачнел. Мы присели на бревно, чтобы обсудить новость.
— Было бы грешно, если бы ты нарочно не отдал его, но ты ведь просто забыл, правда, сладкий? — заметила Вайлет.
— Ага. Отвлекся.
— Конечно… И все-таки, думаю, мы должны спросить Джеда, как поступить добродетельно.
Но Сэм возразил:
— Джексон, я думаю, что нам не стоит этого делать. Думаю, что будет добродетельно, если мы сами решим этот вопрос. Например, может ли молодой Джексон… или ты… хранить его у себя?.. Нет, нет, извините, думаю, это не совсем правильно. Лучше, будучи одиночкой по профессии, я сделаю это сам.
— Конечно, — сказала Вайлет, — они, эти люди, плуты и обманщики… Ужас! — Она вскочила на ноги, уронив часть добычи и отряхивая свой ветхий зеленый халат так, будто сидела на огненных муравьях. — А что если эта старая вешалка заколдовала одежду?
— Нет, Джексон, думаю, она не могла на таком расстоянии. К тому же, эти мошенники-спиритисты — не настоящие колдуны. Они вроде шарлатанов-сектантов, а ты знаешь, как Джед думает обо всяких таких. Он не захочет, чтобы доллар шел на поддержку ереси, правда?
— Это факт, — сказала Вайлет.
Она отчищала грязь с одежды, которую уронила на землю, и складывала обратно в аккуратную стопку, ее руки были с одеждой ловкими и деликатными. Она вполне доверяла суждениям Сэма, когда Джеда и Бога не было поблизости.
И подумайте еще вот о чем, — продолжал Сэм. — Молодой Джексон попал в переплет… нет, я не имею в виду, что он был девушкой, я думаю, мы достаточно ясно понимаем, что он такой же парень, как и любой другой болван с яйцами. Я хочу сказать, что он неплохо там поработал, спасая бедную даму от греха и лупости, пока мы рассиживались в кустах. Не буду говорить, что он поседел от пережитого, потому что он не поседел, но думаю, что он заработал этот счастливый доллар. Не так ли, Джексон?
— Ага, — сказала Вайлет.
— Хорошо. Но теперь старина Джед живет так, что мы должны назвать высшим моральным уровнем. Правда, Джексон?
— Правда, — сказала Вайлет.
— И если бы нам пришлось сказать невинную ложь о том, что мальчик оставил доллар себе, это сохранило бы Джеда от переживаний, правильно?
— Правильно, — сказала Вайлет. — Но все-таки…
— Это будет поддерживать колеса прогресса смазанными, я думаю.
— Да, — сказала Вайлет, — да, это так.
— Из-за того, что вы живете на более высоком моральном уровне, Джексон, у вас нет времени выяснять, куда чертов доллар делся. Если Господь не велит вам поддерживать это неправедное желание.
— Ладно, — сказала Вайлет. — Ладно, я думаю, ты прав. Мы прятались в своей пещере еще несколько недель, пока
Вайлет перешивала для нас одежду. У нее с собой был маленький швейный наборчик, и мне никогда не надоедало смотреть, как ловко она с ним управляется. Ножницы, наперсток, несколько иголок и катушка шерстяных ниток: вот что там было, но Вайлет могла наполнить пещеру чудесами так, как мне редко доводилось видеть. Огромная белая сорочка превратилась в три преотличных набедренных повязки свободных людей для нас и часть рубахи для Джеда. Затем Вайлет умудрилась изготовить оставшиеся части этой рубашки и сделать рубашки нам с Сэмом из остатков белья бедной «мисс» Дэви. Закончив с этим, она, бранясь, принялась перешивать желтую сорочку для себя самой, спрашивая лес и небо, какого дьявола Луретта не додумалась отрастить себе пару нормальных ягодиц. Тем не менее, разрезав сорочку, она добавила кое-что тут, кое-что там, и когда она закончила, сорочка сидела на ней, как влитая.
Мы продолжали строить планы. Кажется, это просто необходимо людям — что-то вроде написания вашего имени на чистой стене, которой может и не быть. Я не могу с полным правом осуждать предварительные планы, поскольку даже сейчас всегда сам стремлюсь к этому занятию. Мы планировали, что пройдем несколько дальше этой деревни и храбро выберемся на Северо-Восточную дорогу. Я, с моим моганским произношением, буду вести все разговоры, планировали мы, но мы должны все отрепетировать так, чтобы у нас вышла правдивая история.
Джед и Вайлет, решили мы, пусть будут мужем и женой — все равно они действительно станут ими, когда придут в Вейрмант. Мы все были довольно-таки непохожи. Однако Вайлет клялась, что видит некоторое сходство между лицом Сэма и моим, и была так в этом уверена, что я и сам начал находить это сходство, несмотря на очевидные различия — высокий и жилистый Сэм с острым носом, и я, коренастый, низкий и курносый.
— Рот и лоб похожи, — говорила Вайлет, — и глаза немного. Дэви голубоглазый, но у него темно-голубые глаза, и твои глаза, Сэм, почти не отличаются от его. Был бы ты еще рыжеволосым…
— В молодости меня называли Рыжиком, — сообщил Сэм. — Но я никогда не был по-настоящему рыжим. Будь я таким рыжим, как молодой Джексон, наверное бы пробивался головой сквозь каменные стены чуточку лучше, чем делал это в последние тридцать с лишним лет.
— Знаешь, Сэм, — сказал Джед, — мне не кажется, что Бог мог бы дать человеку силу пробивать головой стены. Если только как образное выражение. Или стены совсем ветхие, или…
— Это было образное выражение, — сказал Сэм Хорошенечко все обмозговав, мы в конце концов решили, что Сэм будет моим дядей и кузеном Вайлет. У Джеда есть брат в Вейрманте, который недавно умер. Джед и сам родился в Вейрманте, но еще в молодости уехал в Ченго, в западный Мога. Умерший брат завещал Джеду семейную ферму, и мы все направлялись туда, чтобы вместе на ней работать. Что касается меня, мои родители умерли от оспы, когда я был еще младенцем, и мой дорогой дядюшка взял меня к себе, будучи холостяком по сути и одиночкой по профессии. Когда мои па и ма умерли, мы жили в Катскиле, хотя вообще-то мы — моганская семья, из Кангара, знатная семья, черт бы ее подрал…
— Не знаю, — сомневался Джед. — Что-то в этом всем не так.
— Манера речи, Джексон. Кроме того, я не думаю, чтобы эти высокородные Лумисы из Кангара были аристократами. Просто семья свободных с несколькими Мистерами. Как мой дядюшка Джешурун — кангарский Городской Совет присвоил ему Мистера, и за что? За налоги, которые он платил за старую пивоварню, как-то делала его семья уже два-три поколения…
— Вино — насмешник, — сказал Джед. — Я не хочу, чтобы ты увлекался воображением таких вещей, как пивоварни. — Да плевать мне на пивоварни, парень, — сказал Сэм. — Я просто говорю тебе, что сделали мои родичи. Какой смысл рассказывать подобные истории, если они не основаны на фактах?.. Я не открывал пивоварню… Кстати, хотел бы я знать, где это ты видел пивоварню, в которой бы делали вино? Моя прабабка открыла ее, понятно? Она работала как проклятая, пока мой дядюшка Джешурун, с деревянной ногой, не навострился пропивать прибыль.
Джед выслушал все это с несчастным лицом.
— Ты хочешь сказать, он сделал это — образно выражаясь?
— Он сделал это вполне наяву.
— Знаешь, Сэм, мне не кажется, что люди поверят этому. Про то, что он пропил целую пивоварню. Он не мог этого сделать.
— Ты не знал моего дядю Джешуруна. У него была деревянная нога, Джексон, пустотелая. Старый сукин сын наполнил ее пивом, пришел домой и всю ночь месил балду. Он не просто умер… нет, только не мой дядюшка Джешурун. Он взорвался. Нагнулся, чтобы задуть свечу, и забыл, в какую сторону надо дуть, потому что всю дорогу был под мухой. Вдохнул вместо того, чтобы выдохнуть, весь алкоголь внутри него и бабахнул… Иисус и Авраам, от старого пьяницы не осталось ни клочка. Кусок его старой деревянной ноги упал на коровье пастбище в миле от того места. Убил теленка. Моя тетушка Клотильда сказала, что это кара… моему дяде, я имею в виду. Хотя, если бы этого не произошло, ему все равно бы пришлось уехать из города…
Мы пустились в путь на следующий день после того, как одежда была готова. Наверное, все мы боялись слишком сильно привязаться к нашей пещере. Впрочем, мы с Сэмом знали — даже не говоря этого вслух, — что в каком-то смысле всегда будем находиться в пути. А Джеду и Вайлет ферма в Вейрманте освещала будущее, точно лампа.
Удивительно, как мало мы думали о войне, проведя три месяца вне всякой связи с миром. Мы, конечно, помнили о ней и даже вели праздные разговоры, но пока снова не пустились в путь — а дни уже не начали перетекать из июня в золотистую середину лета, — мы не ощущали необходимости узнать, что же совершили армии за то время, пока мы наслаждались покоем. Они могли пройти туда и обратно по Северо-Восточной дороге, вполне мог пасть Скоар, а мы бы так и не узнали этого. Приграничные войны тогда очень отличались от того, что я видел и пережил позже в войне в Нуине. Война 317-го года между Мога и Катскилом, думаю, была другой. Вряд ли в битвах участвовало больше двух тысяч людей. Армии вели бои вдоль нескольких важных дорог, по большей части делая отвлекающие выпады и маневрируя. Лесов избегали, насколько это было возможно; лесные засады, вроде той, что катскильцы опробовали под Скоаром, были необычным делом. Случилось так, что я больше той войны и не увидел. Она была улажена путем переговоров в сентябре. Катскил уступил незначительный порт и несколько квадратных миль земли у Гудзонова моря в обмен на город Сенека и тридцатимильную полосу территории, которая давала им долгожданный доступ к морю Онтара. Впрочем, у Брайана VI Катскильского были и другие мудрые причины требовать таких условий мирного договора — я понял это лишь много лет спустя, когда уже был вместе с Дионом в Нуине и обрел свой собственный взгляд на высокую политику. Эта тридцатимильная полоса отрезала Мога от всех сухопутных подходов к западной глуши; так что если этот неисследованный и, возможно, даже богатый край станет вдруг стратегически важным, это уже будет делом Катскила и Пенна — Мога отдыхает в сторонке.
Когда же мы покинули пещеру, меня гораздо больше заботили древние войны людей против других существ, которым тоже требовалось место на земле. Я суеверно полагал, что нам слишком легко все сошло с рук. На охоте и рыбалке, когда мы жили в пещере, мы сталкивались разве что со змеями. Вылезла, правда, однажды из кустов навстречу нам с Вайлет пума, но тут же с почти комическим ужасом убралась прочь. Как-то ночью мы учуяли медведя, который мог бы причинить нам массу проблем, если бы полез за нашими припасами. Разумеется, это был всего лишь черный медведь — мы поняли это утром, по найденным на земле следам. Огромный рыжий медведь — такая редкость в южной Мога, что вряд ли стоит рассчитывать на встречу с ним. Рыжий медведь водится в достаточном количестве к северу от Мога-Вотер — именно в этом одна из главных причин, почему тот огромный треугольник горной страны, окруженный с двух сторон Мога-Вотер и морем Лорента, остается практически неисследованным.
Читая книги Былых Времен, я удивляюсь, видя, как беззаботно люди тогда относились к диким зверям, которые были редкими и робкими, перепуганными количеством людей, их силой и невероятным оружием. В то время человек, кажется, воистину был владыкой мира. В наши дни, несколькими сотнями лет позже, я полагаю, он — все еще самое умное животное из всех; вероятно, когда-нибудь ему даже удастся научиться не перерезать горло своему брату, но положение человека не назовешь слишком устойчивым. Возможно, когда-нибудь мы снова станем владыками мира, но почему бы нам и не опасаться ума, который я заметил у крыс, мышей и белок?.. Если они разовьют речь и начнут пользоваться простенькими орудиями — скажем, ножами и дубинками, — это случится незадолго до того, как они станут толковать Божью волю и проводить выборы.
Порох запрещен законом и религией[18], и положение это скорее всего сохранится вечно, поскольку ружья, для которых он мог бы потребоваться, также запрещены. Правда, не законом — недостатком стали, отсутствием технологии, позволяющей разрабатывать и производить их, а в наши дни — еще и дефицитом веры в то, что такие инструменты когда-либо существовали. К счастью, в Былые Времена существовало огромное количество вымыслов, и потому Церкви сейчас не трудно объявить вымыслом любую нежелательную ей вещь, упоминаемую в уцелевших старых книгах…
Мы должны были помнить, что, по слухам, в лесной чаще бродили банды, хотя у Восточной Мога не слишком плохая репутация в этом отношении — Южный Катскил, к примеру, просто кишит ими. Эти типы плюют на законы и государственные границы и время от времени собирают дань с жителей деревень. Отчаянные души — они убивают, по слухам, всех своих стариков и принимают новых членов только после жестоких испытаний. Эти банды невелики — в Мога или Нуине вы никогда не услышите о банде, напавшей на хоть сколько-нибудь важный город или большой караван[19], даже в молниеносных вылазках. Повсеместно считается, что пираты с архипелага Код начинали с маленькой банды, которая додумалась использовать небольшие военные суденышки, а потом выросла почти до нации. В Коникуте я слышал истории о целом армейском батальоне, наголову разбитом двумя дюжинами бандитов, решивших, что солдаты покушаются на их территорию. Действие происходило в довольно отдаленном прошлом; нищенствующие уличные сказители предпочитали версию, в которой бандиты дрессировали черных волков, делая их помощниками, а руководил всем исключительно необычный персонаж по имени не то Робин, не то Роберт Гуд.
Мы навсегда покидали нашу пещеру, и я находил в этом несколько грустных моментов. Во-первых, я предвидел, что впредь мне уже не придется покувыркаться с Вайлет. Из-за ощущения этой потери я даже вообразил, что влюблен в нее. Здравый смысл Вайлет наверняка бы помог мне, скажи я о своих мыслях вслух; но поскольку я промолчал, пришлось справляться с этой сложностью моим собственным мозгам, и я справился с нею. Уход из пещеры во многих отношениях был прощанием…
Я знаю — то же самое можно сказать о любом другом моменте в жизни. Что случается с тем парнем, что дышал вашими легкими всего пять минут назад? Или вам все равно?..
Мы провели большую часть дня, осторожно пробираясь через лес, пока не уверились в том, что оставили селение, столь любезно снабдившее нас приличной одеждой, далеко позади. Я очень жалел, что не смогу узнать, что же случилось там, когда Луретта пронеслась по деревне, вереща об изнасиловании и пожаре. (Я и в самом деле никогда не узнал об этом, так какая, к черту, разница: допишите эту историю сами, если хватит мозгов!) Затем мы изменили направление и вышли на Северо-Восточную дорогу в месте, где она довольно сильно пошла в гору и крутой подъем был перед нами. Солнце висело за нашими спинами на западе, стояла жаркая тишина. Тут и там на юге виднелись тонкие струйки дыма — дальние деревни. На дороге не наблюдалось никакого движения, и мы ступили на нее добротно одетыми — в белых набедренных повязках свободных граждан, в приличных коричневых рубахах, в перешитой желтой сорочке. И мы ничего не слышали — ни звука, ни скрипа тележных колес, ни мычания коров, ни ржания лошадей, ни человеческого голоса. На другой стороне лежащего перед нами холма могло быть все что угодно.
— Какой сегодня день? — спросил Джед.
Черта с два мы знали!.. Я сказал, что четверг, но Джед засомневался и начал мучиться, что мы могли пропустить утро пятницы, не произнеся молитвы. Он считал, что мы должны произнести еe прямо там, возле обочины, но я сказал:
— Прекратите ваш гомон на минутку — мне надо прислушаться.
На самом деле я хотел большего, чем просто прислушаться. Я сделал им знак остаться на своих местах и прошел несколько шагов вверх по склону, чтобы выяснить, не пахнет ли человеком.
И вообще — изучить ветер. Ведь я вовсе не был уверен, что на дворе четверг.
Я хотел, чтобы хоть какой-нибудь человек присоединился к нам, но жаркий день был тихим, словно сон. Получалось, что Джед прав — была пятница, день, когда, говорят, Бог отдыхал от трудов праведных, когда все путешествия, кроме самых необходимых, запрещены или по меньшей мере не одобряются. Да и война все еще была фактом, препятствующим путешествиям, хотя ничто в летнем воздухе и не говорило о ней. Наконец, было уже достаточно поздно, чтобы любой здравомыслящий путешественник подумал об ужине под защитой крепких стен.
Когда я вернулся, Сэм осторожно спросил меня:
— Ну как, углядел, что хотел?
— Думаю, да. — Я видел, что Джед ничего не понял. — Нам лучше идти прямо сейчас и держаться поближе друг к другу, пока не дойдем до какого-нибудь селения. Мне кажется, я учуял тигра.
Каким крутым был тот солнечный склон, каким длинным! Я хотел, чтобы мы взобрались на него без лишнего шума, и Сэм тоже настаивал на этом, но Джед счел, что лучше сначала помолиться, а когда Сэм попросил его не шуметь и поберечь дыхание, Джед всего лишь снисходительно взглянул на него и продолжил молитву, и мы ничего не смогли с ним сделать.
Дорога словно бы заканчивалась в открытом небе. Так часто кажется, когда дорога идет на холм, и вдруг начинаешь думать о падении в бездну или внезапной смерти. Если бы я мог сейчас вернуться к той дороге и пройти ее без волнения, без слабого аммиачного запаха той твари, что кралась за нами, невидимая и неслышимая, думаю, она бы показалась мне совершенно обычным подъемом. Она не была слишком крутой, и один вол вполне мог затащить на вершину повозку — я осмелюсь сказать, что в Мога вообще умели строить хорошие дороги. И тем не менее, каждый раз, когда казалось, что запах усиливается, или мерещилась рыжина, движущаяся среди деревьев слева, я чувствовал себя безмозглой букашкой, взбирающейся на стену.
Не был тот отрезок дороги и слишком длинным — четверть мили, не больше. Солнце почти не опустилось, когда мы дошли до вершины холма — а мы дошли до нее, оставшись в живых, все четверо — и взглянули вниз, и увидели то, что могло спасти нас от тигра, а могло и не спасти.
Мы увидели обнесенную частоколом деревню, стены выглядели достаточно прочными, и она храбро стояла на краю дороги, не прячась в лесных зарослях, цивилизованная, респектабельная и важная. Она лежала довольно далеко под нами, в низине, так что мы могли видеть все, кроме ее северного конца, который был скрыт лесной порослью, подходящей почти к самой изгороди. За частоколом мы увидели красивый церковный шпиль обычной конструкции — вертикальный брус, поднимающийся от колеса, — и многочисленные крыши. Было даже несколько двухэтажных зданий. Рядом с дорогой, с нашей стороны, простиралась довольно большая расчищенная площадка с грядками, на которых рос хлеб, и черными круглыми пятнами, показывающими, где ночью разводили сторожевые костры, чтобы олени, бизоны, буйволы и более мелкие создания не вытаптывали посевы. Все это находилось далеко внизу, приблизительно в полумиле, и большую часть этого расстояния слева от дороги тянулись деревья и кусты, среди которых могло скрываться все что угодно.
Когда мы начали спускаться, Джед Север не смотрел ни на дорогу, ни на деревья, ни на чудесный солнечный свет. Он доверял своему инстинкту выбирать место, куда ступить, и смотрел вверх, на своего Бога, прося прощения за грехи всех нас. «И если будет на то воля твоя, — сказал он, — пусть грехи их лягут на меня, Авраам избранник Божий, Выразитель, Спаситель, а не на них, но пусть они дочиста омоются в моей крови[20], ныне и присно и во веки веков, аминь».
Кроме того, Джед пытался отодвинуть бедную Вайлет подальше от себя, на другую, возможно, более безопасную сторону дороги, сам шагая крайним от леса, и пот тек по его лбу, точно слезы. Его большие ручищи праздно свисали по бокам, с виду совершенно не готовые схватиться за меч.
Я помню, какие мучения причинила мне его молитва, несмотря на мои собственные страх и тревогу. Мне казалось, особенно после моего нового знакомства с ересью, что если и существует вещь, которую я не могу ни на кого переложить, так это мои грехи. Сегодня я не найду греха ни в чем, кроме жестокости и ее вариаций, — по причинам, не имеющим ничего общего с религией, — но тогда мне только предстояло пройти этот путь.
Мы все дальше спускались вниз по холму, и запах тигра становился менее отчетливым. Думаю, произошло какое-то изменение в едва ощутимых воздушных течениях. Он был рядом, но не напал. Мы шли все дальше по дороге — миновав лес слева, дойдя до хлебной плантации, пройдя ее, приблизившись к расчищенному участку и деревенским воротам, — а он так и не напал.
Из деревни доносился нежный перезвон тройных колоколов. Они часто делаются из лучшей катскильской или пеннской бронзы — Церковь может себе это позволить, — и ремесленники стараются отлить каждую группу так, чтобы она звучала мажорным трезвучием с квинтой в басах. Терция, извлекаемая последней, высоким дискантом переплывает к спокойствию, напоминающему мир, а обертоны рассыпаются сотней радужных капель. Эти деревенские колокола били пять часов: «Пора заканчивать работу, молиться и ужинать».
Молитвы Джеда закончились спокойно. Я все еще оглядывался назад, каждый раз, когда слева от нас оказывались деревья, но тигр не напал, в тот раз не напал. Я не видел его, в тот раз не видел.
Главные ворота таких деревень обычно открыты в дневные часы, и на посту стоит стражник, но не по пятницам, когда считается, что народу лучше быть в зоне досягаемости Бога. Так что в тот день огромные ворота из бревен оказались закрыты, но я заглянул в щелочку между бревнами и увидел, что стражник находится в своем соломенном шалаше, не спит, но отдыхает, лежа навзничь, закинув ногу на ногу и закрыв глаза полицейской фуражкой. Он довольно быстро вскочил, когда я окликнул его:
— Эй!
Ну что же, существуют вещи, которые говоришь и делаешь, когда подходишь к незнакомой деревне, а существуют вещи, которых не делаешь ни в коем случае. Я по своему обыкновению сглупил, а Сэм или Вайлет не успели остановить меня. Я это понял, когда стражник важной походкой уже подходил к изгороди с дротиком наперевес.
— Прикинься Мистером, — прошептал я Сэму. — Сможешь? Он кивнул и встал впереди меня как раз к тому времени, когда стражник открыл ворота и обрушился на меня с бранью за нарушение пятничного покоя. Что это за «эй»?.. Никакого воспитания!.. И вообще — что стряслось?
— Любезный, — сказал Сэм. — Я извиняюсь за неосмотрительную речь моего племянника. Я — Мистер Сэмюэль Лумис из Кангара, в последнее время из Ченго, а дама — моя кузина. Это ее муж Мистер Джедро Север, также в последнее время живущий в Ченго, но законный гражданин Манстера, в Вейрманте. Можешь обращаться к кузине «мэм Север», когда будешь просить прощения за свои собственные дурные манеры.
Сэм слегка поддернул рубаху, так, чтобы была видна рукоятка его ножа, потер мозолистым большим пальцем его кончик и искоса посмотрел на этот большой палец — не так, как будто ему было на все наплевать, а грустно, терпеливо и задумчиво.
— Мэм, я… — сказал стражник. — Мэм Север, я… Мэм, я… Так могло продолжаться до бесконечности. Сэм решительно прервал его потуги, учтиво спросив:
— Довольны ли вы извинениями, кузина? А ты, Джексон?
— О вполне, — сказала Вайлет, слегка переигрывая, но не слишком много, и я пробормотал свои собственные заносчивые вежливости, а Сэм кинул стражнику четвертак за беспокойство.
Сэм поразил меня так же сильно, как и стражник, — я никогда не предполагал, что он способен говорить в такой благородной манере. Возможно, Дион и нашел бы в его речи изъяны, но я не отыскал ни единого. Он напомнил мне о том, что я воображал об одном из старинных исторических персонажей, которого проходил в школе, по предмету с названием «Краткое изложение истории Былых Времен». Правда, правда, Сэм был столь же невозмутимым и величественным, как самые лучшие из них — Сократ, Юлий Цезарь, Шарлемань или тот знаменитый вспыльчивый засранец… сейчас я вспомню его имя… ну, тот, который разозлился и выгнал баронов, датчан, римлян и прочую шваль из очаровательной Англии и освободил Делавэр… Магнум Картер, вот кто это был.
— Ладно, любезный, — сказал Сэм, — в этом городке можно найти что-то вроде пристойного жилья?
— О да, сэр, в таверне «Черный Принц» найдутся свободные комнаты, я знаю тех людей и…
— Сколько отсюда до Хамбер-Тауна?
— Около десяти миль, сэр. Должна быть карета из Скоара, которая идет через Хамбер-Таун, завтра, раз в неделю, по субботам, и всегда останавливается здесь, хотя с этой войной…
— Да, остальные из нашего каравана ждут эту карету в последней деревне, где мы останавливались… Ну и дыра, я даже не запомнил ее название.
— Перкунсвил, — сказал стражник с мрачным удовлетворением.
В захудалых деревушках вы вряд ли промахнетесь, начав чернить репутацию соседних деревень.
— Да, что-то вроде. Нам надоело ее ждать. А что это за городок?
— Это Ист-Перкунсвил.
— Приятное местечко. Да, кстати, там у вас тигр бродит. Много их обычно?
— Что? Нет, сэр, это вряд ли возможно.
Джед заговорил в первый раз за все время, и его голос звучал упрекающе:
— Почему же нет, любезный? Коричневый тигр — как пламень Божий, который горит, где угодно.
Стражник поклонился с таким видом, будто услышал святой звук, но остался непреклонен.
— Сэр, могу вам сказать одно: коричневые тигры никогда не подходят к этому городу. Мы не спрашиваем, какие у Господа есть причины для особой милости к нам, но это так.
Я заметил, что каждое селение обязательно гордится чем-нибудь особенным. Это может быть факт, что ни у кого в деревне никогда не было оспы или что все младенцы рождаются с черными волосами, или что афродизиаки[21] местной ведьмы самые афродизиачные на сорок миль вокруг — неважно что, лишь бы существовал отличительный признак от прочих селений. В Ист-Перкунсвиле, я полагаю, на памяти старейшего жителя тигр ни разу не перебирался через изгородь, и деревушка была уверена, что Бог позаботится о том, чтобы так продолжалось и впредь.
Сэм вежливо поклонился и ответил:
— Вам везет, вне всякого сомнения, это — проявление Божьей воли.
— Да, сэр, вполне возможно, что и так. — Теперь стражник был абсолютно дружелюбным и почтительным. — Да, сэр, я прожил здесь всю свою жизнь, а это двадцать шесть лет, и ни разу не видывал этого зверя.
— Так взгляни вон туда! — сказала Вайлет.
Мне никогда так не везет. Если бы эти слова произнес я, зверь бы прекрасно скрылся с глаз прежде, чем повернулась хоть одна голова. И, думаю, у Вайлет никогда раньше тоже не было такого случая, потому что позже, когда мы уже разместились в «Черном Принце», она рассказала это трижды или четырежды и всякий раз прямо-таки лучилась счастьем:
— «Так взгляни вон туда!», — говорю я, и тут он как высунется, прямо в ту самую секунду… Ужас!
И она вскакивала со стула, шлепала себя по ноге и снова начинала эту историю.
Когда она произнесла эту фразу впервые, я повернулся так же быстро, как и все остальные, однако у меня было ощущение, будто моя голова борется с неким сопротивлением, не готовая узреть того, кого я всю свою жизнь и боялся, и желал увидеть. На дороге я узнал зверя по запаху, с которым уже встречался как-то раз в гористой местности к западу от Скоара. От него несет хуже, чем от пумы, — запах, висящий в воздухе, кажется еще более тяжелым. В тот, предыдущий, раз он показался мне просто не таким, как у пумы, и я забрался на дерево и провел там всю ночь, дрожа, чувствуя его запах и думая, что увижу и слышу его, но этого так и не случилось. Утром я слез со своего дерева и обнаружил его огромные следы на пятачке голой земли неподалеку. Следы были глубокие, многочисленные, будто старый Огненный Глаз топтался там некоторое время, наблюдая за мной в темноте и думая: «Ладно, подождем, пока Рыжий не станет чуточку побольше и потолще…»
Теперь я увидел его.
Недалеко от вершины холма, с которого мы спустились, между лесом и дорогой, футах в тридцати от нее, лежал валун. Плоская верхушка камня была наклонена в сторону леса, так что с дороги ее было не видно. Лежал ли он на камне уже тогда, когда мы проходили мимо, или же прыгнул туда только что? Возможно, он не был голоден или же его сдерживал тот факт, что нас четверо. Возможно, он знал, что мой лук опасен. Я представил, как он играл, делая вид, что собирается прыгнуть на нас; как ходила туда-сюда его задница; как он наслаждался этими кошками-мышками и, наконец, по каким-то ему одному известным причинам, позволил нам пройти. А вот теперь, подчиняясь сиюминутному капризу, он стоял на камне во весь рост, и я видел это темное золото на фоне темнеющего летнего неба.
Он взглянул на нас, а может, и не на нас вовсе. Должно быть, он знал, что расстояние слишком велико для моей стрелы, если был опытен в подобных делах… Потом он грациозно, безо всякой спешки, повернулся и начал смотреть в противоположную сторону, на юг, через долину — наверное, с безразличным видом разглядывал дымки над другими населенными пунктами.
Постояв так, он сел и поднял переднюю лапу, лизнул ее и почесал макушку. Потом вылизал свой бок, задрал заднюю левую лапу — точь-в-точь, как большая кошка, — наклонился и обнюхал собственные причиндалы. И очень забавно скатился с наклоненной верхушки валуна, тут же непринужденно выпрямился, снова завалился на спину и принялся кататься по земле с задранными лапами. Когда эта игра ему прискучила, он прыгнул в сторону, прошествовал в лес и был таков.
Тогда я впервые увидел деревню изнутри. С тех пор мне пришлось повидать много больше, и далеко не все я могу ясно вспомнить, поскольку, когда я был с Бродягами Рамли, мы посетили массу деревень в Леванноне, Бершере, Коникуте, Катскиле и провели больше года в Пенне. Атмосфера и люди могут очень отличаться друг от друга, но общая ситуация в целом одна для всех стран. Где бы вы ни наткнулись на деревушку, они построены с единственной целью: дать маленькому человеческому сообществу немного безопасности в мире, где наше племя давно уже не многочисленно, не богато, не умно и не слишком храбро — как это было в Былые Времена.
Обычно они имеют форму прямоугольника и расположены в местечке, где ручей течет по довольно ровной земле. Питьевую воду берут вверх по течению, а ниже деревни он считается сточной канавой — можно не закапывать нечистоты в землю. Главная улица, делящая деревню пополам, бывает довольно широкой и, как правило, прямой, так что, входя в главные ворота, вы увидите на другом конце деревни ворота задние; остальные улицы будут узкими. Еще имеется расчищенная площадка, чаще всего называемая парком. Парк может располагаться за пределами изгороди, а может занимать центр селения, выходя на главную улицу. Обычно он оборудован эстрадой, скамьями для порки, позорным столбом и, возможно даже, симпатичным бассейном для детей. Вы непременно обнаружите один квартал, выглядящий лучше остальных — дворы больше; кроме обязательных овощных грядок, клумбы; даже раб выглядывает из-за сортира, демонстрируя всем, что семья владеет двумя-тремя слугами, а не арендует их в рабских бараках. Рядом с бараками вы можете найти то, что люди иногда называют «фабрикой», а на самом деле это склад для местной промышленности — домашнего текстиля, корзин, столярных работ и так далее. В том же районе будет полицейский участок, тюрьма, общественная конюшня, законный бордель, кузница и, возможно, яма для травли, если селение может позволить себе содержать ее. Будут еще и несколько кварталов, застроенных домишками, прижавшимися друг к другу, покосившимися, с хозяевами-пьяницами, предпочитающими чаще спать во двориках, чем в этих домах — в конце концов, будучи независимыми свободными людьми, они могут позволить себе такой ночлег. И если какие-нибудь свиньи из процветающих соседних кварталов заглядывают в эту часть селения, они предпочитают ходить парами.
Между этими крайностями стоят кварталы среднего класса, где общественные идеалы возвращаются назад, к Былым Временам; где дома абсолютно похожи друг на друга; где дворы и сады абсолютно похожи друг на друга; и даже сортиры абсолютно похожи друг на друга — с маленькими окошечками в форме полумесяца, абсолютно одинакового размера, испускающими одинаковый аромат общественно важного единения…
Теперь, когда я столь поспешно сделал Сэма Мистером, он уже не мог выйти из этого образа, обнаружив, что вполне может командовать и наслаждаться этим. Он все еще выдавал себя за любимого советника господа Бога, когда мы ворвались в «Черный Принц». В результате тощий старец, ответственный за спальные мешки, лебезил перед нами дальше некуда, но и содрал с нас вдвое большую плату за две своих лучших комнаты, которые сделали бы честь любой свиноферме; Сэм хотел было поторговаться, но испугался, что это испортит наш образ — большие шишки не торгуются. Позже он признался, что принятое решение очень опечалило его, происходившего из длинной династии знаменитых куриных воров. Он наверстал свое позже, когда мы присоединились к Бродягам. Я слышал, как папаша Рамли говорил, что Сэм смог бы задешево купить бороду пророка, имея в виду самого Иеремию, что было практически самой высшей похвалой в устах папаши Рамли. Вы же знаете, как пророки привязываются к своим бородам, а Иеремия был энергичным типом, сумевшим так преуспеть в скорби и стенаниях, что его в конце концов затолкали в ковчег и пустили по реке, чтобы избавиться от такого пророка.
Группа каких-то паломников с севера уже заняла самые лучшие комнаты в «Черном Принце», выходящие на Майн-стрит; наши две, полагаю, по лучшести были вторыми, каждая с длинным узким окном, смотрящим на север. Я бы удавился, если бы обнаружил что-нибудь менее комфортабельное. Стены над расшатанными койками, которые именовались кроватями, пестрели темными пятнами, свидетельствовавшими о постоянных столкновениях между человеческой расой и одной из наиболее близких к ней рас, искренне обожающей человечество. И поверх всего, точно святое благословение, витал капустный дух. В клопах, насколько я понимаю, нет ни радости, ни доброты. Даже человечество они обожают из-за глубоко укоренившейся жадности. Они обладают интеллектом, что правда то правда, — а как бы еще они могли определить точный момент, когда вы уже почти заснули, и выбрать этот момент для нанесения удара?..
Дион говорит, клопы действуют инстинктивно. Я спросил его: «А что такое инстинкт?» Он сказал: «Иди ты к черту!» Тогда Ники вставила замечание, что если вы делаете нечто чертовски умное, не зная почему, то это и есть инстинкт. Однако я все-таки считаю, что у них есть разум, и, возможно, они размышляют слишком много, до тех пор, пока излишние размышления не портят все их поведение, ибо сами посудите: я никогда не видел клопа, который продемонстрировал бы мне хоть намек на симпатию, что бы я для него ни сделал. Презрение — вот что они демонстрируют. Пре-зре-ни-е… Я знавал одного клопа, который смотрел прямо мне в глаза, когда с его пасти сочилась моя кровь, и по его язвительной морде кто угодно мог бы понять, что он сравнивает меня с другой своей едой и отмечает одни сплошные недостатки — слишком соленый, с душком, не хватает соуса и так далее… Он бы не похвалил меня, даже поперчи я свою задницу и намажь ее маслом. Так что я презираю их в ответ. И ненавижу, черт бы их побрал!..
Важный философский момент, который я пытаюсь донести до вас сквозь туман вашего непонимания, вот каков: если человеческой расе суждено вымереть, что получится из клопов? Простите меня за то, что я проклинал их. Мы должны отвечать добром на зло, говорят…
В эволюционном смысле они выросли вместе с нами и не смогут без нас. С блохами все в порядке. Блохам мы не нужны. Они могут есть все, что угодно, даже сборщика налогов. Но клопы зависят от нас, и мы за них в ответе. Мы сделали их тем, что они есть. И они кричат нам: «Ну же, боритесь, иначе мы тоже погибнем!» Поэтому давайте-ка будем бороться[22]…
Я отвлекся, прежде чем начать описывать, что перебродивший экстракт винограда, растущего в диком виде здесь, на острове Неонархей, обладает любопытным побочным эффектом, а именно — способностью опьянять. Во всяком случае, прошлой ночью это было; сейчас следующее утро и несколько поздновато — но зато я, наконец, понял: жить буду…
Вчера вернулся капитан Барр, и мы устроили праздник. Капитан заплыл дальше, чем намеревался. Он сказал, что отчасти его вело нежелание верить в то, что он обнаружил.
Больше нет никаких сомнений в том, что остров, на котором мы поселились, самый маленький и самый западный из архипелага в Былые Времена называвшегося Азорами. Все острова — меньшего размера и другой формы, разумеется, из-за повышения уровня воды — находятся там, где и должны быть по старым картам. И ни на одном из них капитан Барр не смог обнаружить никаких признаков человека. Козы, дикие овцы, обезьяны — есть; на одном острове люди мельком заметили стаю животных, похожих на коричневых диких собак, преследующих оленя. Птицы были повсюду, а в заливе, где «Утренняя Звезда» бросила якорь, в мелкой воде резвились огромные змеи и твари, описания которых нет ни в одной книге Былых Времен. Но — ни одной человеческой фигуры, ни дымка на фоне неба. В ночные часы с корабля не было видно ни одного огонька, не слышно ни звука, кроме стрекотания насекомых, кваканья лягушек и криков ночных птиц да шепота прибоя, набегающего на песчаный берег. В самых лучших естественных гаванях джунгли подходили прямо к краю воды, скрывая развалины того, что могли построить люди в Былые Времена.
Наша древняя карта показывает, что на этой промежуточной станции между Европой и Америками сходились морские и воздушные пути. Мы знаем, что здесь были гавани, аэропорты, города.
Здесь не упало ни одной бомбы в тот момент, который Джон Барт назвал «Днем взрыва». Их вообще упало очень мало, и уцелевшие правительства позже назвали случившееся «несчастным случаем» — Барт добавляет, что уничтожение двадцати с лишним миллионов нью-йоркцев и москвичей может, пожалуй, быть признано «довольно крупным несчастным случаем». Видимо, на этих островах запустение произошло вследствие бедствий, которые стали следствием войны. Джон Барт размышляет в своей книге, сколько несчастий стали непосредственным творением человеческих рук, а сколько — результатом мутаций вирусов и бактерий, и приходит к обоснованному выводу, что никто не может с уверенностью сказать этого… А может, здесь, на островах, шло длительное, спокойное, почти методичное угасание: увеличение количества бесплодных, превышение смертности над недостаточной рождаемостью — в популяции, которая так привыкла, что о ней заботятся передовые технологии, что уже не могла заботиться о себе сама, и так продолжалось до тех пор, пока где-то в кустах не умер старик, которому некому стало вырыть могилу.
В конце концов, в наших собственных родных краях по тем или иным причианм вымерло множество нечеловеческих видов. К примеру, я никогда не видел синей птицы…
Эти паломники были забавной компанией, которую опекал любезный худощавый священник. У него были длинные желтые волосы, которым не помешала бы хорошая помывка, и простодушное спокойное лицо. Казалось, его нос сужался слишком сильно, потому что кончик был маленьким, а расстояние между молочно-голубыми глазами — достаточно большим… В общем, как у мыши. Мне он понравился. Когда человек носит длинную священническую рясу, трудно сказать, ходит ли он на цыпочках, но казалось, отец Фэй именно так и поступал, ибо в его походке наблюдалось какое-то забавное покачивание вверх-вниз, прекрасные светлые волосы плавно вздымались при каждом шаге, а на губах все время играла радостная, задумчивая или робкая улыбка Все паломники уважали его, даже одиннадцатилетний мальчик Джерри, который доставлял отцу Фэю немало хлопот — неуважение тут ни при чем, просто все десятилетние таковы.
Я заметил Джерри даже раньше, чем мы оказались в «Черном Принце». Когда мы приближались к гостинице, паломники как раз выходили из церкви, ровненькой колонной, с отцом Фэем, топающим во главе. И Джерри ухитрился оказаться в хвосте колонны так, что его па и ма не заметили этого. И тут он отстает еще больше и начинает откалывать фокусы, и волнистый хохолок на мальчишеской макушке торчит так, что сами ангелы не смогли бы пригладить его. Сначала пацан отклячивает зад и сутулится, изображая бедную пожилую даму, одну из паломниц; затем он распрямляется, задирает до пупка свою белую паломническую рясу и шагает дальше с голым задом, искусно изображая походку отца Фэя, с небесной улыбкой на веснушчатом лице, а его маленький конец подпрыгивает при каждом шаге, точно крошечный флажок на ветру. Это было ужасное кощунство, но помню, что даже Джед не смог удержаться от смеха…
Они направлялись в Святой Город Набер, как почти все группы паломников, которых можно было встретить к западу от Гудзонова моря; их белые одежды вкупе с черной рясой отца Фэя сразу говорили, кто они такие, и ни один солдат с любой стороны не осмелился бы потревожить их.
После того, как мы с Сэмом улеглись в свои постели и попробовали уснуть — тем же были заняты и Джед с Вайлет в своей комнате, — я услышал, что Джерри принимает ванну. Его ма, очевидно, настояла, чтобы слуги помогли ей поднять в комнату жестяную бадью и натаскать воды. Пацан наслаждался купанием и устроил адский шум — хохоча, плескаясь и отпуская дурацкие замечания, — можно было подумать, что бедная женщина моет короля бандитов. Потом снизу поднялся па; на миг повисла робкая тишина, послышался звонкий шлепок по мокрому заду, и впредь Джерри вел себя, как уж-жасно хороший мальчик.
Что касается нас с Сэмом, то наши койки очень скоро оказались чересчур избитыми и окровавленными, чтобы ими можно было воспользоваться. Мы бросили попытки заснуть, хорошенько перетряхнули одеяла и расстелили их на полу, надеясь, что вражеские силы потратят много времени на поиски, и мы успеем хоть чуть-чуть отдохнуть.
Душная летняя тьма жужжала и звенела голосами насекомых и лягушек, но я слышал и другой голос — и вовсе не лисица и не дикая кошка его подавала. В гостинице, окруженный сотней других тяжелых запахов, я не мог уловить смрад тигра, но я ощущал его присутствие. Я видел его снова и снова, таким, каким он был на своем камне в свете позднего летнего дня, и знал, что он где-то здесь, в темноте, и возможно, совсем недалеко.
Когда, наконец, он подал голос, даже насекомые затихли на миг, как будто каждое безмозглое стрекочущее создание задрожало своим крошечным тельцем, спрашивая: «Что это было?»
Рык был резкий, короткий, грубый. Он кажется не слишком громким, но обладает хорошей способностью разноситься далеко и по всем закоулкам. Он никогда не длится слишком долго, и зверь не скоро повторяет его. Возможно, он рычит, чтобы до предательской дрожи испугать смельчаков. Его рык слишком всепроникающ, слишком басовит, и ваше сердце слишком сильно сжимается и дрожит, чтобы вы могли составить себе верное представление о его местоположении. В ту ночь он мог находиться в полумиле от нас, а мог — и в самой деревне, шагая по одной из темных улиц, тяжелый, спокойный и готовый убивать. Я подкрался к окну, робко, как будто внутри этого здания издаваемый мною шум мог подвергнуть меня же опасности. В темноте раздался голос Сэма:
— Похоже, поганец где-то поблизости.
Я слышал, как он шевельнулся и приподнялся на локтях, прислушиваясь к ночи — точно так же, как и я сам.
Тигр больше не подал голоса, зато в соседней комнате неожиданно вскрикнула Вайлет:
— Ох, Джед! Ох, ох…
Ее возглас был заглушен ритмичным скрипом койки, а затем раздался тяжелый удар, точно деревянная рама грохнула о стену; на миг-другой стало слышно, как Джед стонет, точно раб под плетьми, и Сэм сказал вполголоса:
— Черт бы меня побрал!
Вскоре за стеной все затихло — по крайней мере, до нас не доносилось ни звука. Сэм подошел к окну и пробормотал:
— Забавно… Не думал, что он может.
— Только один раз… Вайлет говорила мне. Только один раз, с той шлюхой из Кингстона, о которой он так часто рассказывает.
— Да, мне она говорила то же самое.
Я чувствовал, что Сэм смотрит на меня сквозь тьму добрым и изучающим взглядом. Потом он высунулся из окна, его лицо, тускло освещенное светом звезд, было обращено к темной деревне.
— Маленькая п…зда давала тебе, Джексон?
— Да.
Думаю, мое легкое смущение было результатом приютской выучки, смесью угрюмого ханжества и благочестия — этой клейкой дряни, которой человеческая раса так часто наказывает своих детей, ничуть не хуже, чем смолой и перьями.
Мы с Сэмом услышали, как где-то в деревне плачет ребенок, возможно, испуганный тигриным рыком; это было нескончаемое беспомощное хныканье, которое пытался успокоить усталый и добрый женский голос. Я слышал, как она говорила, где-то далеко, бесплотно, как будто слова сами по себе висели в темноте:
— Ну, малыш, он ведь не доберется до тебя…
Когда утром я оделся, до меня окончательно дошло (а подозрения закрались еще за ужином прошлым вечером), что не так-то это просто — разом превратиться из крепостного дворового мальчишки, самой низшей категории после рабов, в племянника длинноногого Мистера. Я совершил это чудо, разумеется, но это было не слишком большим утешением. За то, что притворяешься аристократом, положено суровое наказание — точно так же, как и крепостному дворовому мальчишке, напялившему белую набедренную повязку свободного человека. Я должен был потолковать с Сэмом о замечательной силе простой белой набедренной повязки, но он был больше заинтересован в практической стороне, нежели в заумной философии.
— Сдается мне, Джексон, ты должен постоянно следить за этими чертовыми мелочами. Например, не ковырять в носу и не вытирать его так громко рукой. По крайней мере, не делать это во время еды. Вчера вечером за ужином я не хотел тебе ничего говорить, когда эти паломники чавкали прямо у нас под носом.
— Ладно, — сказал я. — Просто у меня был насморк. И потом я видел, как джентльмены делали так же в «Быке и Железе».
— Есть старая поговорка: «У аристократов свои привилегии», но племянник Мистера — вовсе не такая важная птица, Джексон. И еще — придерживай язык. Например, когда вчера принесли ту забытую Богом копченую треску, которая воняла, как куча кошачьего дерьма… Так вот, аристократ, конечно же, сказал бы, чтобы ее унесли прочь, и сказал бы так, что надолго бы запомнили но… Когда за столом сидит целая шайка святых паломников, Джексон, он не станет орать: «Кто обосрал всю мою тарелку?» Он просто не станет так делать, Джексон.
— Прости, — сказал я мрачно; в ту ночь мне так и не удалось выспаться. Я не знал, что паломники так не говорят.
— Да нет, дело не в том, Джексон. На самом деле, я думаю, они тоже так делают, фигурально выражаясь. Но самое главное — то, что ты должен думать, как влияешь на молодежь, чума ее побери. Возьми хотя бы этого малыша Джерри. В следующий раз, когда его ма велит ему съесть что-то, от чего он не в восторге, спроси себя, что он сделает и скажет — если его па будет далеко и не сможет это услышать. Просто спроси себя.
— Понимаю, что ты имеешь в виду. Хотя он все равно засранец. Увы, я не мог унять Сэма, когда на него находило настроение читать лекции.
— Или, к примеру, бздение, Джексон. Обычные люди, вроде тебя или меня, не обратят на это внимания или просто посмеются, но если ты собираешься быть племянником Мистера, ты должен действовать немного по-другому. Если тебе нужно испортить воздух, не говори: «Ха, а разве нельзя?» Нет, сэр, ты должен напустить на себя печально-мечтательный вид и оглядеть всех остальных, как будто ты и представить не мог, что они могут совершить такую неприличную вещь.
Тут в комнату вошли Вайлет и Джед, и Сэм от меня отвязался. Джед выглядел хуже некуда — под глазами темные круги, как будто он всю ночь не спал; большие неуклюжие руки трясутся, — так что Вайлет, разумеется, беспокоилась о нем. Сэм вежливо осведомился о клопах, однако Джед, не слушая, посетовал:
Я всю ночь молился, но слово Божье осталось скрыто от меня.
Вайлет сказала:
— Ну, Джед…
И принялась гладить его руку, а он просто стоял — две сотни фунтов мрачности, огромная безобидная туша, выбитая из колеи, утратившая весь свой боевой дух. — Я должен покинуть вас, — сказал он, — неисправимый грешник.
Джед устало и тяжело опустился на мою койку. Я видел, как он смотрит в пол, и смутно удивился, обнаружив, что его рука лежит на моей котомке, на золотом горне, но он тут же убрал руку, как будто был недостоин касаться вещи, к которой притрагивались руки святого отшельника.
— И Господь сказал: я изрыгну тебя изо рта моего… вот что он сказал, это есть где-то в книге. И это не все…
— Ну же, Джед, миленький…
— Нет, тише, женщина. Должен напомнить тебе, что молвил апостол Саймон: «Господь сказал, но я отвернулся от него». Помнишь? Это то, что он молвил после того, как отказался от Авраама, умирающего Выразителя, колесованного на рыночной площади Набера. «И они привели Саймона на площадь»… вот как все было, помнишь?.. «на площадь, и Саймон сказал: «Я не знаю этого человека». И снова они спросили его, но он сказал: «Я не знаю этого человека»… А потом… помнишь?.. после этого, когда Саймона вздернули на дыбу в Наберской тюрьме, он сказал им другие слова, которые я упомянул: «Господь сказал, но я отвернулся от него». — Джед тяжело вздохнул. — Я такой же, друзья. Господь сказал, но я отвернулся от него. Молния поразит и вас тоже, если я буду с вами, когда она ударит. Я не хочу покидать вас, вы были так добры ко мне и мы всегда были друзьями, но это то, что я должен сделать, и…
— Но ты не сделаешь, — с плачем сказала Вайлет, — ты не сделаешь, потому что мы не отпустим тебя, ни я, ни Сэм, ни Дэви…
— Я недостоин, — скорбно сказал Джед. — Я погряз в грехе.
— Да нет же, ты не делал этого, — сказала Вайлет. — Ты всего лишь воткнул мне на пару минут, и мне это нравилось, мне наплевать, что ты скажешь, святой вроде тебя может делать это, оно не может быть грехом, это не честно, и вообще, даже если бы это и был грех, это я должна гореть…
— Ох, да замолчи же ты, женщина! Твои грехи простятся тебе, потому что твоя душа невинна, но мне, владеющему всем данным Господом знанием о добре и зле, мне нет прощения!
— Ладно, пойдем спустимся вниз и позавтракаем, прежде чем ты примешь какое-то решение.
— Ох, я не смогу проглотить ни кусочка.
— Черт подери! — сказала Вайлет, все еще плача. — Ты пойдешь вниз и съешь завтрак!
Паломники уже уселись завтракать — ни больше ни меньше чем беконом с яичницей. Благодаря сбережениям, которые Вайлет несла в своей котомке, мы могли позволить себе то же самое. Она на этом и настояла, в утешение Джеду, поскольку верила в теорию, очень популярную среди женщин, что девяносто процентов мужского горя проистекает исключительно от пустого желудка.
Столовая в «Черном Принце» была такой маленькой, что из одного ее конца можно было запросто доплюнуть до другого, и, судя по виду стен, многие прежние постояльцы именно так и поступали. Тут было всего пять столов. У немощного трактирщика имелась пара-тройка рабов для кухонных работ, но он, очевидно, не доверял им прислуживать за столами и делал это сам. Вспомнив наполненный аппетитными запахами, аккуратный и вместительный «Бык и Железо», я без труда запрезирал эту таверну — точь-в-точь как аристократ.
«Бык и Железо» был отличным кирпичным зданием, построенным, по меньшей мере, сто лет назад. Дело в том, что, когда его строили, вокруг было намного больше свободной земли, и после того, как из-за расширения городской территории была построена новая изгородь и цены на землю возросли, отец Старины Джона распродал большую ее часть с немалой выгодой. В «Быке и Железе» наверху было пятнадцать комнат для гостей, никак не меньше, не считая комнаты Старины Джона и Мамаши Робсон и комнаты Эмии, где я распрощался со своим детством. Внизу была огромная кухня с двумя кладовыми и отличным погребом и пивная, и большая столовая с дубовыми угольно-черными потолочными балками четырнадцати дюймов в ширину, и столы, за которыми могли свободно усесться тридцать человек и ни разу не задеть друг друга локтями. Возможно, лучше всего я запомнил прохладную пивную и картину над баром, настоящую, полную людей в странных одеждах, сидящих на крышах железнодорожных поездов, и других, пасущих автомобили или стреляющих бомбами, но все эти люди собрались там в восхищении от здоровущей обнаженной фигуры с огромными глазами и громадными грудями — точно полка под подбородком. Она сидела со скрещенными ногами, демонстрируя потрясающие белые зубы и принимая восхищение, так что сразу становилось понятно, что это изображение языческого фестиваля в честь Святой Бра в Былые Времена. На картине был разрешающий знак Церкви — колесо, иначе бы Старина Джон не имел права вывесить ее на всеобщее обозрение. Церковь не возражала против подобных предметов искусства в подобающем месте, если они не выходили за рамки приличий и благочестия и показывали Былые Времена как бурлящую клоаку омерзительных пороков.
Но «Черный Принц» в Ист-Перкунсвиле… Черт, единственной картиной здесь было пятно размером с мою голову на стене — там отвалилась штукатурка, и никто не вернул ее на место. Единственной приличной картиной, я хочу сказать. Разумеется, в сортире имелись и рисунки иного рода. В одной из книг Былых Времен упоминалось что-то в этом роде, найденное в раскопанных развалинах Помпеи — стиль нисколько не изменился.
Паломников было семеро — обычное число, потому что оно считается счастливым: у Авраама было семь апостолов, в неделе семь дней и так далее. К востоку от Гудзонова моря группы паломников часто достигают мест, менее священных, чем Набер. Обычно поклоняются местам, где, как говорят, побывал Авраам, читая свои проповеди, и эти группы, особенно в Нуине, крупнее по численности и часто более веселые и забавные. Странствующие студенты присоединяются к ним, чтобы попроказничать и просто ради компании, и такая группа может устроить действительно веселую суматоху. Группа в «Черном Принце» была иной — вне всякого сомнения, религия тут была на первом месте у всех, кроме Джерри. А при взгляде на его родителей становилось понятно, что и он наберется некоторой святости, когда они подойдут к Наберу. Другие паломники в группе слились в моей памяти в одну безликую массу — три женщины и один мужчина. Одна из женщина была молода и довольно красива, но все, что я помню о ней, это выражение робости на очень бледном лице… Думаю, одна из двух более старших женщин была ее матерью или тетей.
— Развалины, — сказал отец Фэй, — принадлежащие городу Былых Времен по имени Олбани, встреченные нами несколько дней назад возле современного селения с таким же именем, последние, которые мы увидим на пути к Наберу. Для такого худощавого человека он неплохо налегал на бекон. — Этот край, по которому мы сейчас проходим, в древние языческие времена был в основном сельскохозяйственным, так что не стоит ожидать никаких крупных памятников.
У отца Фэя был густой баритон, приятный и на удивление сильный. Он наводил меня на мысли о теплом меде, капающем на булочку, и когда я взглянул на паломников снова, чтоб мне сдохнуть, если они ели не булочки, настоящие кукурузные булочки, только что из печи, ибо я увидел поднимающийся пар, когда Джерри разрезал одну из них и шлепнул туда кусок масла
— В прошлом территория Катскила была более гористой, чек сейчас, продолжал отец Фэй.
— Я вот думаю, сэр, — подал голос отец Джерри. — В чем источник благосостояния Катскила. Изобилие в горной стране как то неожиданно.
Сэм пробормотал мне на ухо:
— Леваннон, судя по его акценту.
— Причина в его южных провинциях, — сказал отец Фэй. — Богатый сельскохозяйственный край к югу от гор, до самого устья великой реки Делавэр, которая, как я полагаю, служит границей между Катскилом и Пенном. Меня мучает совесть. Боюсь, я не показал вам наиболее поучительное в развалинах Олбани, поскольку меня всегда глубоко трогает грустное величие…
У Джерри, глядящего на меня теплыми странно вытаращенными глазами, похоже, было шило в заднице.
— …и достоинство древней разрушенной архитектуры, увиденной при отливе, — продолжал чесать языком отец Фэй. — А тем более, при лунном свете!..
— Ма, — позвал Джерри.
— Нам повезло оказаться там при свете луны. Будучи паломником, часто чувствуешь указующий перст небесной власти.
— Ма!
— Вон та дверь — ты отлично знаешь…
— Нет, мне не надо. Я хочу…
— Джерри, святой отец говорит.
— Все в порядке, мэм Джонас, — сказал отец Фэй с натренированным терпением. — Чего хочет мальчик?
— Ма, я не хочу булочку.- (Еще бы ему хотеть — он уже стрескал две: одну открыто, а вторую, когда на него никто не смотрел, кроме меня). — Можно я отдам ее вон тому мальчику?
Черт бы меня побрал, если он говорил не обо мне!.. Я почувствовал, что мое лицо стало столь же красным, как и мои волосы, но вскоре все прошло. Я отчасти понимал, что чертенок не был щедрым принцем, снизошедшим до скромного подданного: просто ему понравились мои взгляды, и его потянула ко мне одна из тех самых фантастических волн детской интуиции.
— Ну конечно же, — сказал отец Фэй. — Мэм Джонас, это то самое начало, о котором я говорил, проявление истинно Мурканского духа.
И отец Фэй подмигнул мне в своей беспомощной манере, открыто требуя подыграть ему, раз уж Джерри оторвал эту булочку от своего благочестивого организма.
Введение в официальную праведность смутило Джерри, и он застеснялся, но тем не менее принес мне эту булочку, а все остальные уставились на нас. Вы когда-нибудь просыпались на коровьем выгоне, обнаружив, что эти твари окружили тебя и глядят и глядят, и жуют и жуют?.. Будто ты напомнил им о чем-то, они и сами не понимают о чем и силятся понять, силятся…
Я взял булочку, как мог поблагодарил его, и Джерри удалился с сияющим лицом, не промолвив ни слова. Паломница, которая, готов биться об заклад, была чьей-то тетушкой, сказала:
— Ах, разве это не мило?
Тут мы с Джерри обменялись взглядами, полными искренней симпатии, потому что убить эту дуру не было никакой возможности.
— Осматривая такие развалины, — сказал отец Фэй, — в особенности в лунном свете, всегда чувствуешь, всегда говоришь себе: «Ах, если бы была воля Божья на то, чтобы они оказались хоть чуточку мудрее, хоть чуточку внимательней к предостережениям!» Такие прекрасные строения и такие безбожные, грешные существа!
— Отец Фэй, — сказала хорошенькая бледнолицая девушка. — А правда, что они строили эти огромные здания с плоскими крышами, там, в воде, для… э-э-э… человеческих жертв?
— Ну, Клаудиа, ты должна, разумеется, понимать, что тогда эти здания не были затоплены.
— О да, я знаю, но… э-э-э… разве…
— К несчастью, поневоле приходится сделать такой вывод, моя милая Клаудиа. Часто действительно…
Я думаю, Джерри облегченно вздохнул, принимаясь за новую булочку; я доел свою под строгим и благоговейным взглядом Сэма.
— …часто эти здания не просто квадраты или овалы, — тарахтел отец Фэй, — но имеют четкую форму креста, что, как мы знаем, в древние времена было символом человеческих жертв. Это грустно, да, но мы можем найти утешение в мысли, что сейчас у нас есть Церковь, — он начертил у себя на груди знак колеса, и мы все последовали его примеру, — которая может предпринять правдивое изучение истории в свете Божьего слова и современной исторической науки, так что причастные к ней не должны нести бремя старых грехов и трагедий, и ужасных глупостей прошлого…
Где-то снаружи, в жарком туманном утре, возможно, еще в лесной тени, но явно очень близко от хлипкой, сделанной человеческими руками изгороди, зарычал тигр.
Когда этот резкий рык потряс наши сердца, все в столовой — за исключением Джеда, я думаю — посмотрели на Сэма Лумиса. Вероятно, они даже не отдавали себе в этом отчета, и, конечно же, у них не было сознательной мысли, что он способен защитить их; просто они повернулись к нему, как дети, которые в случае опасности бросаются к самому сильному взрослому. Даже Вай-лет, даже отец Фэй…
Сэм встал и допил свой чай.
— Если вы не против, — сказал он в пустое пространство между отцом Фэем и дряхлым трактирщиком, — я выйду и гляну, что к чему.
Не думаю, что они хотели от него столь многого, поскольку все знали, чей это был рык. Сэм шагнул к двери и вышел наружу.
Я сказал (не знаю кому, может быть, Вайлет):
— Мой лук наверху.
Неуклюже поднялся Джед, покачал головой. Не думаю, чтобы мы перебросились с ним хотя бы одной фразой с тех пор, как спустились к завтраку. Я не мог ждать, чтобы разобраться, чего он хочет, и метнулся наверх, в нашу комнату. Когда я вернулся с луком и колчаном стрел, они все бродили по столовой. Я видел, как Джед вполголоса разговаривает с отцом Фэем, и священник слушает его со смущенным, недоверчивым видом, одновременно приглядывая за своей паствой и качая головой. Я не слышал, что говорил Джед. Джерри стоял у окна; его мать вцепилась в него — не то бы он уже оказался на улице. Отец Фэй, нахмурившись, посмотрел на мой лук, когда я проскользнул мимо них с Джедом, но ничего не сказал, равно как и не попытался остановить меня.
Сэм стоял на солнечной и пыльной улице вместе с несколькими другими смельчаками. Я видел, как поднимались, закручивались и умирали редкие песчаные вихри, — резкий ветер спешил по своим недобрым делам.
Старший деревенский священник — один из жителей называл его отцом Дилуном — вышел из своего дома рядом с маленькой церквушкой и встал на улице, задрав голову, чтобы взглянуть на колокольню. Он крикнул — нам, я полагаю, поскольку мы стояли ближе всех:
— Йан Виго собирается поглядеть, в чем дело. Мы не хотим, чтобы на улицах было слишком много народу. Возможно, это обман слуха. — У него был приятный голос, дружелюбный и наполненный сдерживаемым страхом. — Пусть все остаются в доме и молятся, чтобы это оказался обман слуха.
Сэм кивнул, но смотрел он на меня. В этот момент тощий мальчишка выбрался через окно на колокольне и уселся верхом на колесо добрых десяти футов в диаметре, из которого возвышался церковный шпиль. Он находился примерно в тридцати футах над землей и, вероятно, мог видеть, что происходило за оградой деревни. Я помню, как подумал, что Йан неплохо с этим справился.
Подойдя к Сэму, я понял, что он хочет отослать меня назад в дом. Но я принес лук, и он не мог так оскорбить меня. Он просто сказал:
— Слышишь, что делается, Джексон?
Я слышал — в направлении ворот, где снова стоял стражник, впустивший нас вчера в деревню. Сегодня он был в легких латах — шлеме, бронзовом нагруднике, кожаных чехлах на бедрах и промежности. Все это было не слишком действенно против тигра, разве лишь в таком одеянии он чувствовал себя увереннее. В руках у него было тяжелое копье вместо дротика — это было разумно, — и его честные руки передавали копью такую дрожь, будто у бедняги был жестокий приступ малярии. Тем не менее он находился на своем посту.
Звук же, который имел в виду Сэм, был слабым пощелкиванием вперемешку с негромким сопением — будто гигантские мехи работали возле невидимого огня. Возможно, вам приходилось замечать, как домашняя кошечка щелкает челюстями, когда видит птичку, летящую за пределами ее досягаемости или сидящую на высокой ветке; вместе с движением челюстей слышится хриплый мяв и нечто не очень понятное, не фырканье и не рычание, простое разочарование, просто намек на то, что бы она сделала, если бы поймала птичку. Но этот звук доносился из-за ворот, которые были больше чем в пятидесяти футах от нас с Сэмом, и я слышал его неотчетливо.
Стражник закричал:
— Я вижу его тень сквозь щели в частоколе! Сэм сказал:
— Джексон, ты… Сходи-ка ты и скажи тем людям, чтобы оставались в доме.
Я неуверенно двинулся к двери в гостиницу, когда отец Дилун спокойно прошел мимо нас к воротам. Мне пришлось остановиться, оглянуться и посмотреть, что задумал священник. Тот стоял прямо напротив ворот, молясь с простертыми руками, точно пытался защитить всю деревню своим худеньким старым телом, и его голос мелодично разносился над жаркой улице. Ветер, который доносил до меня его слова, принес и запах тигра.
— Если ты слуга Сатаны, зверь ли, ведьма ли, колдун ли в зверином обличье, заклинаем тебя уйти во имя Авраама, Святой Девы Кары, во имя Святого Эндрю Уэста, покровительствующего деревне, во имя всех святых и сил, населяющих свет дня, уйди, уйди, уйди! Но если ты слуга Божий, если ты послан, чтобы возложить на нас наказание, и все, кроме одного из нас, невинны, тогда дай нам знак, слуга Божий, чтобы мы узнали грешника. И если так должно быть, войди к нам, слуга Божий, и да свершится воля его! Аминь!
Раздался срывающийся голос Йана Виго:
— Он уходит… вроде бы… — Его указующий перст повторял движения тигра, который, судя по всему, вышел из-под частокола в зону видимости наблюдателя. — Стоит на дороге, святой отец! Это самец, старый самец.
— Уходи! Во имя Авраама, уходи!
— У него темное пятно на левом боку, святой отец, как у того, который напал на Ханнаберг в прошлом году… Просто стоит там, и все.
Я совсем забыл о своем задании, но тут из гостиницы вышли Джед с отцом Фэем, и, хотя я что-то пробормотал, ни один из них, казалось, даже не заметил меня. Вайлет стояла у входа, глядя на Джеда, и белые одеяния паломников образовывали за ее спиной колышущееся облако.
— Нет, сын мой, — сказал отец Фэй. — Я не могу позволить это и тем более не могу благословить такой поступок, и вы не должны мешать обязанности моей паствы — молитвам.
И все паломники — Джерри, его отец и мать, бледнолицая девушка, пожилые люди — высыпали на улицу, и думаю, они скорее смели бы меня с дороги, не отступи я в сторону, чем остановились по моей просьбе.
— Отец мой, — сказал Джед, — если вы не сделаете этого, мне придется просить другого служителя Божьего.
И он пошел к воротам, к отцу Дилуну, пройдя мимо Сэма так, будто не знал его.
— Дэви! — крикнула мне Вайлет. — Он не слушает ни слова из того, что я говорю. Не позволяй ему так поступить, Дэви!
Что он собрался сделать, я не знал. Я чувствовал себя так, словно все мы не слышим друг друга — если бы маленький Джерри на крыльце прекратил ухмыляться и сказал мне что-нибудь, я бы увидел, как открывается его рот, но услышал бы лишь тигриный рык и то самое влажное щелканье зубов.
Йан Виго снова закричал сверху:
— Он уходит на запад. Не видно куда — дом Катона заслоняет.
Для мальчишки на церковной крыше это, наверное, был величайший день во всей его скучной жизни: в голосе Йана так и звучало веселье, точно музыка за дверью. Я сам был еще довольно близок к детскому образу мышления, поэтому без труда смог уловить это веселье и прочитать зависть в глазах Джерри, когда тот смотрел на крышу.
Отец Дилун отошел от ворот, слушая Джеда. Несколько минут мы бесцельно бродили по улице — отец Дилун, Сэм, Джед, я и безымянный человек откуда-то с другого конца улицы. Я не видел никого похожего на охотника, не говоря уж о Проводнике.
Я видел всю Майн-стрит до самого конца, где выходили в лес меньшие ворота. Дом Проводника должен был находиться возле тех ворот.
Джед внезапно встал на колени перед отцом Дилуном:
— Так должно случиться, отец мой! Благословите меня выйти за ворота, чтобы спасти деревню и снять с себя бремя греха. Я не стану бояться, если выйду с вашим благословением.
Сэм сказал резко:
— Ты не больший грешник, чем любой из тех, кто здесь находится.
Но отец Дилун остановил его движением сморщенной руки, поднял ее, призывая всех остальных к молчанию,
— Так не годится, — сказал он. — Я никогда не слышал о подобном деянии, это не благоразумно. В этом может присутствовать греховная гордость… Сын мой, кто вы?
— Мое имя — Джед Север. Я — жалкий грешник всю мою жизнь, и кто может поручиться, что этот тигр пришел в деревню не из-за меня? Отец мой, благословите. Я хочу умереть с надеждой на прощение у трона Авраама.
— Нет, но… Мы все грешники от рождения, но я не могу подумать, что вы такой… такой… — и отец Дилун с любопытством и беспокойством взглянул на Сэма и на меня, желая какой-то помощи от нас, но едва ли представляя, чем мы можем помочь, и еще меньше — как ему просить о ней. — Грех, Джед Север… он написан на лице, можно сказать. Вы, чужеземцы, вы — друзья этого человека?
— Он мой кузен по браку, — сказал Сэм, — и доброе сердце, добрейшее, отец мой, но чересчур пылкое. Его совесть…
— Ты не понимаешь, — сказал Джед. — Не слушайте его, отец мой. Он не может видеть греха в моем сердце. Зверь не уйдет до тех пор, пока я не сделаю этого. Я знаю, я чувствую.
— Нет, — сказал отец Дилун, — Может быть, он уже ушел, и нет никакой нужды во всем этом.
— Где ваш Проводник, сэр? — спросил Сэм.
— Ушел. На трехдневную охоту вместе с нашими лучшими людьми.
Тигр зарычал где-то за теснившимися в кучу старыми домишками на западном краю деревни. Потом послышался какой-то всхрап и хруст ломающихся деревьев.
— Он уже в деревне, парень? — крикнул Сэм церковному мальчишке.
— Нет. — Голос Йана Виго стал высоким, как у девчонки. — Думаю, он вцепился когтями в обвязку и что-то сломал, но она не упала.
Виго имел в виду крепления, державшие бревна частокола. Это были кожаные ремни, которые использовали сырыми, дали им высохнуть, и они плотно стянулись. Только богатые города могли позволить себе железные болты или проволоку.
— Он ходит кругами у задних ворот.
— Святой отец, благословите меня и позвольте мне выйти! Я набрался храбрости:
— Святой отец, я ни разу не промахивался из этого лука. Можно я попробую с одной из крыш?
— Нет, сынок, нет. Ранишь его, и тогда он разрушит всю деревню.
Это была неправда, и я знал это. Тигр — всего лишь большая кошка. Если ранить кошку, она убегает, а не нападает — разве лишь ее загнали в угол или она не может бежать. Но я знал также и то, что бесполезно учить священника. Я увидел, как паломники опустились на колени прямо на улице, перед церковью. Несмотря на голос здравого смысла, я все же сделал еще одну попытку:
— Святой отец, я обещаю вам, я могу попасть ему в глаз, я тренировался на глазках от сучков с пятидесяти ярдов.
Это лишь рассердило отца Дилуна.
— Ни в коем случае! А что если тигр — посланник Божий? Я не желаю больше слушать. — Он повернулся к Сэму: — Это ваш сын?
— Мой племянник, он мне вместо сына. Это не пустое бахвальство, святой отец. Я сам видел, как он пригвождал…
— Я сказал, что не желаю больше этого слушать! Заберите у мальчика стрелы, сэр, и держите их у себя до тех пор, пока все не закончится.
Сэму пришлось забрать стрелы, мне пришлось отдать их, мы оба сделали это с ничего не выражающими лицами. Паломники пели.
Гимн назывался «Скала Времен», ничем не примечательный, но переживший века, в то время как беспредельное множество гораздо лучших музыкальных записей погибло. Голос Джерри изумил меня — невероятно чистый и нежный… Что ж, я никогда раньше не слышал поставленного мальчишеского сопрано. И впоследствии не слышал — до тех пор, пока не пришел в Нуин, в Олд-Сити, где их учат в Соборе. На втором куплете я услышал, как кто-то поет позади меня, Вайлет, моя мягкая теплая все еще плачущая Вайлет пела, время от времени хлюпая носом, и более или менее попадала в тон. Я не мог петь, как и Сэм, который стоял рядом со мной, держа в опущенной руке мои стрелы.
В дальнем конце деревни, над восьмифутовыми задними воротами, в переливающейся жаре летнего утра, показалась морда, наблюдающая за нашими человеческими колебаниями. Смуглое и бледное, ужасное и великолепное… Поперек светлого золота — золото темное, как будто между нами существовала некая изгородь, отбрасывающая на него тени своих прутьев.
Мы знали, что он придет; мы все знали, что он найдет нас, неготовых, и каждого на своем человеческом пути. И паломники знали об этой морде в конце улицы, но голоса их даже не дрогнули. Только Вайлет перестала петь. Я видел, как Джед мягко высвободил свою ладонь из ее руки и двинулся на пару шагов вперед.
В этот момент тигриная морда исчезла за воротами.
— Он ушел, — сказала Вайлет. — Видишь, Джед?.. Он ушел, говорю тебе.
Она должна была знать, как и все мы, что тигр не ушел. Джед теперь не выглядел человеком, готовым безумно броситься навстречу опасности. Он улыбался, и в улыбке этой жило какое-то странное удовлетворение. Он сделал еще несколько шагов и прошел мимо коленопреклоненных поющих паломников. Отец Ди-лун тихо молился, его старческие руки сплелись под подбородком. Я думаю, он смотрел на Джеда. Однако ничего не делал для того, чтобы остановить его.
И я ничего не делал. И Сэм. Мы все были словно парализованы, одиноки; мы не слышали друг друга и видели только пустоту у дальних ворот, неясную серо-коричневость бревенчатого частокола и тропическую зелень леса за ним.
Лицо Джеда лоснилось от пота, как если бы он весь день провел в дороге. Его руки и ноги тряслись, как если бы под ним вибрировала земля. Однако он продолжал идти, медленно, неуверенно, так, как иногда движешься в скорбных или ужасных, или кажущихся нелепыми снах.
Тигр перелетел через ворота, как стрела — по дуге.
Он задержался на секунду, изучая обстановку, рассчитывая направления атаки и отступления, взвешивая все с присущей котам удивительной быстротой ума. Джед не остановился, он продолжал шагать, неловко и смело, на обращая внимания или не слыша двух священников, теперь в ужасе призывающих его вернуться. Он держал свои руки широко раскинутыми — как чуть ранее отец Дилун, молившийся перед главными воротами, — однако скорее казался слепцом, идущим на ощупь во мраке.
Тигр бежал к нам по раскаленной улице, вроде бы ни капельки не напрягаясь, но быстрой рысью, с высоко поднятой головой — так котенок, играя, бросается в атаку на мячик. Думаю, он совершенно не ожидал обнаружить на своем пути человеческое существо, идущее к нему с такими странными, некрасивыми, раскинутыми руками. Он поднялся перед Джедом на задние лапы и отмахнулся правой передней. Движение казалось игривым и легким, но оно заставило массивное тело Джеда перелететь через улицу, рухнуть возле воротного столба ближайшего дома и остаться лежать там, изломанным, распотрошенным, залитым кровью.
Потом тигр сделал стремительный бросок, настолько быстрый, что успел раздаться лишь один женский вскрик. Я увидел зеленый огонь его глаз, испепеляющий всех нас, и блеск зубов, сомкнувшихся через мгновение на спине Джерри. Мать Джерри снова закричала и бросилась на тварь со своими маленькими беспомощными ручками. Тигр без усилий ускользнул от женщины и рысью помчался вдоль улицы туда, откуда пришел, снова с высоко поднятой головой, и тело Джерри казалось в его пасти не больше воробьиного. Он перемахнул через ворота и ушел в лес, а подавившаяся криком женщина молча рвала на груди одеяние паломницы. Потом она рухнула на колени и заколотила кулачками по дорожной пыли.
Я вырвал из рук Сзма одну из стрел. Я помню, что успел наложить ее на тетиву, еще когда тигр бежал по улице, но тут на меня обрушилось что-то темное. Это был отец Дилун, он дернул меня за руку, и стрела бесполезно пронеслась над крышами. Возможно, он был прав, делая это…
Несколькими мгновениями позже Сэм, отец Фэй и я уже были рядом с Вайлет, теребившей тело Джеда так, будто у нее была какая-то возможность оживить его.
— Мэм Север, — сказал отец Фэй, сжал ее плечо и оглянулся на других женщин, которые были нужны ему.
Однако отец Дилун и другие паломницы суетились возле матери Джерри.
— Мэм Север, вы должны подумать о себе.
Вайлет присела на пятки, смотря на нас снизу вверх,
— Вы могли остановить его, вы, все… Ты, Дэви, я же сказала тебе остановить его!.. О-о, что я такое говорю?..
— Наверное, мы все виноваты, — сказал отец Фэй. — А теперь пойдемте. Позвольте мне поговорить с вами.
Рука Сэма на моем плече тоже побуждала меня уйти отсюда…
Мы оказались в каком-то замкнутом пространстве — в торговой лавке, я думаю, — и Сэм рассказывал, ошеломив меня больше, чем когда-либо, поскольку действие рассказа происходило в Скоаре он потряс меня, чтобы привести в чувство.
Дэви, ты хоть раз можешь послушать? Я тебе говорю, это было вроде около пятнадцати лет назад, и в одном из этих обычных местечек…
— Ты сказал «Дэви»…
— Да… в одном из этих местечек среднего класса, не в самом высококлассном, но и не в самом плохом… не могу вспомнить название улицы… Зерновая, что ли?.. Нет, не Зерновая…
Должно быть, какая-то часть меня понимала его, ибо я помню, что сказал:
— Мельничная улица?
— Ну да, точно. Она была рыжая, ласковая и… славная — не то что все эти потасканные…
— Черт бы тебя побрал, ты воткнул ей за свои денежки к ушел, это ты хочешь сказать?
— Дэви, мужчина в таком месте… то есть, ты не знакомишься с ней, да и девушка… она не хочет знать тебя, пойми ты. И тем не менее, наверное, ты узнаешь не меньше, чем в некоторых браках. — Он не отпускал мое плечо, но смотрел поверх моей головы. — Я был женат… я до сих пор женат, пойми. Жена там, в Катскиле, заболтала меня чуть не до смерти. Но та рыжая крошка в Скоаре… то есть, полчасика в постели, а потом: «Свободен, парень!» — и я бы никогда не узнал, что оставил ей подарочек. Может быть, я подарочек и не оставил, мы никогда не узнаем наверняка. Но я бы хотел, чтобы так оно и было.
— Не знаю, почему говорю с тобой об этом…
— Все еще сердишься?
— Нет. — Я никогда не плакал с того утра, но склонен думать, что слезы, очень изредка, полезны и в юности. — Нет. Я не сержусь.
— Так предположим, что я — твой па… Хорошо?
— Да.
В январе на острове Неонархей зарядили такие дожди, каких на нашей памяти никогда не было. Мы были вынуждены приостановить работы по расчистке новых земель на целых две недели. Ники не слишком хорошо переносит беременность, и Дион тоже — я хочу сказать, что он, как и я, пытается родить книгу, излагая все, что может вспомнить относительно истории Нуина, прежде чем оно сотрется из его памяти или исказится. Теперь у нас есть бумага: тростник, растущий по берегам ручья, дает нашему примитивному производству сырье для готового продукта, на который чернила из ламповой сажи ложатся вполне сносно.
От ламповой сажи моя мысль перескочила на сами лампы и ламповое масло. Когда бочки с керосином, привезенные нами на
«Утренней Звезде», будут опустошены, нам негде будет пополнить наши запасы. Мы можем продержаться на местных растительных маслах и восках, а когда поголовье овец увеличится, у нас будет сало, чтобы возобновить запас свечей. Время окота овец через пару месяцев станет главным событием. Тем не менее керосин стоит экономить, но мы с Ники, разумеется, редко возражаем против необходимости рано отправляться в постель.
Лампы, свечи, животноводство — у нас достаточно хлопот, чтобы занять наших людей на сотню лет, если у нас есть столько времени. А ведь его может и не быть. Впрочем, нет смысла гадать об этом, поскольку за несколько веков мы были первыми, кто переплыл безбрежное море, и наши враги не станут преследовать нас — по крайней мере, в ближайшее время. У них столько же простодушной отваги, сколько и у нас, иначе бы они не смогли выиграть битву, даже несмотря на свою превосходящую численность. Правда, потребовалось воображение Сэра Эндрю Барра, запрещенное знание из старинных книг, приказы и защита Диона, бывшего тогда Регентом самой сильной и богатой из всех стран, и труд множества рук, чтобы создать шхуны — сначала «Ястреб», а позже и «Утреннюю Звезду». У победоносной армии Солтера нет таких судов, чтобы пуститься за нами в погоню, равно как и людей, способных ими управлять. Однако, получив искру озарения, они вполне смогут построить что-нибудь такое, на чем отважатся выйти в открытое море, если Церковь ослабит свои запреты.
Мы увезли с собой все эскизы и рабочие чертежи, сделанные нашими собственными людьми. Рабочие сначала имели лишь самое смутное представление о том, на строительство какого корабля их наняли, но некоторые из них запомнят подробности, и все они заговорят, если этого захочет Солтер. Святая Мурканская Церковь до сих пор придерживается учения, что это нравственное преступление, оскорбительное для Господа, — заплывать туда, откуда не видно земли. Разрешено лишь то, что рыбаки называют эстафетной системой: одно судно держит в зоне видимости другое, с которого и видно землю. Даже Дион не смог бы безнаказанно заказать такой корабль, как «Ястреб», не объяснив представителям Церкви необходимость судна для того, чтобы держать в благоговейном страхе пиратов с архипелага Код, и не пообещав, что он никогда не заплывет дальше этих островов. А «Утренняя Звезда», заверял он, нужна как… ну… э-э-э… на случай возможной перегруппировки этих сатанистов. Причина не в том, что Всемогущий разозлился бы, увидев человека, достаточно глупого для того, чтобы сорваться с края плоской земли; причина в учении, утверждающем, что любое любопытство грешно, в учении, которое были вынуждены поддерживать все религиозные течения прошлого в качестве практической защиты от скептицизма. Тем не менее, в известных пределах теологические препятствия можно устранить: если бы Церковь узнала, что горстка сбежавших Еретиков благополучно пристала к этим берегам и живет в усердном труде и счастье на островах, которые вполне могут оказаться ценными, я уверен, что Божье благословение на карательную экспедицию было бы получено в два счета.
Наша военная разведка выяснила, что пираты с архипелага Код вне всяких сомнений были разгромлены армией Солтера. Да, они не знают больших кораблей, зато знают море; в прошлом, до 327-го года, когда мы разбили их нацию на осколки, их корабли с треугольными парусами вполне могли забираться гораздо дальше, чем мы предполагаем. И они вполне сумели бы управиться с большим судном, если Солтер когда-нибудь ухитрится построить его.
Люди с островов Код — пираты, их женщины, рабы и последователи — поклонялись Сатане, древнему темному рогатому богу старинного и современного колдовства. Я уверен, что они до сих пор втайне делают это. Вероятно, они считают его логичным противником существующему порядку вещей, любить который у них нет никаких причин. А кроме того, оргии — это забавно. Тот факт, что Дион, будучи Регентом, не разрешил широкомасштабное сожжение людей с островов Код после того, как пираты сдались, стал одной из наиболее серьезных причин, по которой недружелюбно настроенная часть нуинской общественности — равно как и Церковь — затаила против него недовольство. Острова были переданы во владение уважаемой Гильдии рыбаков и присоединены к провинции Ханнис. Массе преступников, изгоев, их женщин и детей было позволено исчезнуть под предлогом всеобщей амнистии. Поскольку мы надеялись отменить рабство в Нуине и не собирались заводить новые тюрьмы, я не знаю, что бы нам еще следовало предпринять. Помнится, я предупреждал Диона, что большинство пиратов будет испытывать чувство благодарности не дольше пяти минут, а Церковь не ценит ничье милосердие, кроме своего собственного. Он знал это, но все равно продолжал в том же духе — и я полагаю, мы с Ники перестали бы его уважать, если бы он передумал в результате наших предостережений. Через четыре года пираты оказались тут как тут, в повстанческой армии Солтера, готовые рьяно биться на стороне Церкви против человека, спасшего их от рук этой же самой Церкви.
Кстати, я думаю, то, что Дион настоял на помиловании вместо мести, было первым случаем в современной истории, когда светский правитель выдержал давление Церкви и продержался целых четыре года. В правление Моргана Великого этот вопрос не возникал Морган был руками и ногами за Церковь; он был воином Господа и энтузиастом, который был одинаково счастлив, как обращая человеческие мозги в другую веру, так и круша их топором. Полагаю, все зависело лишь от того, осмеливались ли возражать ему.
И через некоторое время Церковь может обнаружить недовольство окончанием династии Морганов и президентством Эрмана Солтера. Солтер прекратит ту предварительную работу, которую мы вели в направлении освобождения от рабства; он разрушит наши начинания в развитии светских школ, и больше не станет кощунственных разговоров о смягчении запретов на книги Былых Времен и серьезную учебу. Но когда с этими делами будет покончено, медовый месяц Церкви с Солтером, скорее всего, подойдет к концу. Солтера снедает жажда власти, а это заболевание заканчивается катастрофой так же неизбежно, как и рак. Солтер уважает Церковь только за ту материальную силу, которую она извлекает из власти над людскими умами, но вовсе не по религиозным соображениям, и уж точно не за то временное добро, которое делает Церковь (как один из искреннейших ее врагов, я признаю, что добра она делает немало). Солтер — прагматичный человек в самом грустном смысле этого слова: искусство для него — чепуха, красота несущественна, милосердие — слабость, любовь — иллюзия, из которой можно извлечь пользу, а философские вопросы — пустая трепотня. Я хорошо знаю его, потому что парень пытался подобраться к Диону именно через меня, вскоре после того, как забавный случай забросил нас с Ники в президентское окружение и сделал важными персонами. Солтер был довольно откровенен относительно своих взглядов, пока считал, что я имею какую-то ценность. У него не было никаких убеждений — ни религиозных, ни агностических, ни атеистических, — а просто религиозная маска, одна из многих, которые он носит для удобства. Когда подобный человек правит — а так случалось и в Былые Времена, — держи ухо востро!
Нет, правда — в одно прекрасное утро мы можем увидеть на западе маленький неуклюжий парус в океане…
Вчера днем Дион, бродя под дождем с Норой Северн, зашел к нам и сказал, что не хочет быть Правителем. Мы уже слышали подобные слова раньше, и они имеют некоторый смысл, но все же большинство из нас надеется, что его можно уговорить. На последнем общем собрании было избрано пять человек, чтобы написать пробную конституцию, как это было в Былые Времена. Теперь мы обсуждаем множество политических идей. А и в самом деле, ведь наступит день, когда на этих островах будет проживать большее количество народа, которому понадобятся большие формальности.
— Я должен быть признан неспособным правителем из-за самого факта, что я правил в Нуине, — сказал Дион. — Автократ, в подчинении у которого находилось около миллиона человек… Нелепо рассчитывать, что какой-то человек не изменится на таком посту, не правда ли? Я буду все время бояться, что во мне воскреснут старые привычки. Дэви, тот день восемь лет назад… когда ты и эта Симпатяшка очутились на службе… Мне кажется, это было восемь лет назад, так ведь?
— Первое мая триста двадцать третьего года, — сказала Ники, посмеиваясь.
— Да. Как вы думаете, почему я так вцепился в вас по того, как Фестиваль Дураков закончился? Да, конечно, нашлась Ники, которую я два года не видел и даже думал, что она мертва. Маленькая негодница всегда была моей любимой кузиной. Но причиной было не только это. Я начал не доверять себе уже тогда, хотя моему Регентству не было и года…
Я вспомнил тот день. Я часто его вспоминаю, это доставляет мне удовольствие. Нам с Ники было по двадцать лет. Мы уже два года жили в Олд-Сити — тайком, потому что Ники сбежала из семьи и очень боялась, что ее обнаружат. Она прекрасно знала, насколько серьезными будут попытки вернуть ее назад и как шум и суета помешают той работе, которой она отдавалась душой и телом. Ее работа с Еретиками была нелегальной, важной и опасной. Я же работал ради денег, на мебельной фабрике — Сэм Лумис научил меня столярному делу, когда мы странствовали с Бродягами Рамли, — а другой моей работой была учеба, чтение запретных книг под руководством Ники и Еретиков, принявших меня в свои ряды именно из-за Ники. И моя любимая вспыльчивая женушка победила там, где была вынуждена оступиться моя приемная мать — мамочка Лора из Бродяг. Однако в тот день, двадцать девятого апреля, — накануне Фестиваля Дураков, который на сутки погружает Нуин в веселое безумие перед более изысканными радостями первого мая — в тот день мы с Ники были беззаботны. Весь город веселился, охваченный восхитительной бездумной силой ясного весеннего вечера, когда по небу плывут подсвеченные лиловым облака. Повсюду выступали уличные певцы, и цветочницы разносили аромат сирени.
Мы сказали, что пойдем немножечко прогуляемся, что будем держаться подальше от празднеств и безрассудных выходок. Однако поскитавшись по улицам, забежали в таверну, где пиво оказалось чересчур уж хорошим… Ох, не успели мы и глазом моргнуть, как уже спрашивали друг у друга: что может быть плохого, если мы заглянем на пару минут на Дворцовую площадь чтобы послушать певцов? А если из укромного местечка посмотрим избрание Короля и Королевы Дураков?.. И все же Ники рассказала мне потом, что у нее было предчувствие грядущей концовки нашего легкомыслия. Я помню, что во время прогулки Ники пыталась определить, как точно она сможет управлять мною без помощи рук — она то и дело пихала меня бедром, и именно при таком управлении мы добрались до Дворцовой площади и были совершенно не пьяные, просто счастливые…
Этому обычаю, пожалуй, лет сто — накануне Фестиваля Дураков по Дворцовой площади проезжает мальчишка на белой лошади. На голове его — шапка с бубенчиками, а в руке — длинный хлыст с мягкой шелковой кисточкой на конце. Он появляется между закатом и десятью часами вечера, но точного момента не знает никто. Мальчишка скачет по площади, задирая толпу, а его забрасывают цветами. Наконец, он отмечает ударом хлыста мужчину и женщину, избирая их на следующие двадцать четыре часа Королем и Королевой Дураков. Их возводят на трон, установленный на ступенях президентского дворца, и сам Президент выходит, чтобы короновать их. Он преклоняет перед ними колени с подобающими церемониями, и далеко не все они комичны. Обычай омывать ноги Короля и Королевы уже вышел из употребления во времена Диона, но…
Это случилось с Ники и со мной. Толпа была большой, дневной свет угасал, и все же моя госпожа должна была выделяться из толпы хорошеньких девчонок, как бриллиант среди стекляшек. А я определенно был ее спутником, и у меня были рыжие волосы… В общем, мальчишка на белом коне, заставив толпу расступиться, устремился прямо к нам, и кисточка на его хлысте коснулась Ники и меня. Затем набежали люди, смеющиеся, добрые, шумно-пьяные, неуклюжие, подняли нас на плечи и понесли к трону. И Регент Нуина, Дион Морган Моргансон, показался в своем смешном одеянии и увидел Ники, испуганную — я знаю, что она испугалась, — растрепанную, смотрящую прямо перед собой… У Диона побелели губы. Он тут же приказал одному из служителей принести серебряную лохань, которую раньше использовали в этой церемонии — я был чересчур невежествен, чтобы понять, что такого поворота не ожидал никто, — и омыл в лохани наши ноги, хотя это не было частью ритуала уже добрых тридцать лет…
— …и не доверяя себе, — говорил Дион, здесь, в нашем легком шалаше на острове Неонархей, обнимая одной рукой свою красавицу-наложницу Нору Северн и слушая, как шумит снаружи теплый дождь, — я нуждался в тебе, Миранда. Потом я обнаружил, что нуждался и в Дэви тоже, — он сказал это не просто из вежливости, — чтобы этот дьяволенок смотрел на все искоса и высказывался.
Я понял еще в тот вечер, перед Фестивалем Дураков, что Дион любил мою женщину, любил много раньше, чем я узнал ее. Это действительно было много раньше, ибо ему было пятнадцать, когда она родилась. Ее мать, Серена Сен-Клер Левисон, была двоюродной сестрой Диона. Он часто бывал у них в гостях и носил малышку на руках, когда она еще не научилась ходить. И первое ее отчетливое слово, произнесенное, когда он подкидывал девчушку к потолку, было: «Ди-ён»… Я не мог не понять это, услышав, как он произнес ее имя на ступеньках президентского дворца, горячо, беспомощно, держа в своих ладонях ее маленькую смуглую ножку. Сейчас это уже не любовь юноши к маленькой девочке, ибо Ники — давно не ребенок. Сейчас это любовь друзей, а с его стороны даже больше. Мы как-то даже немного поговорили об этом, все трое; но в присутствии Норы Северн такие разговоры совершенно исключены, хотя она тоже знает. Просто ситуация не может быть разрешена тройственным браком — как это сделала Адна-Ли Джейсон со своими возлюбленными. Мы с Дионом чересчур собственники, и Ники уверена, что для нас такой выход выходом не станет. Ох, сколько же человеческих проблем оказываются делом наших собственных рук!..
— Слушай, — сказала Нора Северн, — а разве человек, осознающий опасности автократии и следящий за собой, не будет лучшим правителем, чем тот, который знает себя хуже? Я, правда, не настаиваю на этом, мне больше нравится, когда ты — простой гражданин.
На ней не было ничего, кроме маленькой юбочки — большинство наших девушек ходит в таком виде. Глядя на нее, белокурую и прелестную, вы бы никогда не подумали, что она — опытная ткачиха и прядильщица, настолько искусная и одаренная богатым воображением, что многие более старшие женщины спрашивают у нее совета. На работе она не тратит ни секунды на лишнее движение, хотя каждый из ее проворных тонких пальцев, похоже, живет своей собственной жизнью. Она пробует свои силы и в скульптуре. И хотя заявляет, что достигла не слишком больших успехов, уже обошла весь остров в поисках подходящей глины.
— Некоторое время назад, — сказал Дион, — я боялся, что мне нравится быть милостью Божьей Его Превосходительством Регентом Сената в Нашем Теперешнем Чрезвычайном Положении — правда! Чрезвычайное положение растянулось на восемь лет и действовало бы до сих пор, если бы нас не вышвырнули вон. Думаю что термин «чрезвычайное положение» изначально имел смысл «до тех пор, пока милостью Божьей Его Превосходительство Морган Третий и Президент Сената Конфедерации не будет исключительно любезен сыграть в ящик». Но время шло и шло, и оно стало означать «этот период продлевается с того времени, когда ваше Превосходительство захапал этот пост, до того времени, когда ваше Превосходительство, милостью Божьей и Сената, не будет благополучно вытурен с него к черту на рога…»
Мы были вынуждены остаться в Ист-Перкунсвиле до похорон Джеда. Мало того, ради Вайлет мы должны были вешать всем лапшу на уши, поскольку у нас с Сэмом не было ничего подобного тем деньгам, которые требовались на все необходимые религиозные отправления. Как бы то ни было, нас считали аристократами, у которых все карманы набиты… Милый Джед объяснил бы, что все это вранье — наказание за ложь стражнику, у ворот, тем вечером. Вне всякого сомнения, религия возникла как раз для таких благородных и простодушных умов, и, пожалуй, им было бы столь же трудно обойтись без нее, чем мне смириться с нею… Впрочем, в котомке у Вайлет оказалось припрятано достаточно, чтобы покрыть все расходы, а теперь… Что ж, теперь Вайлет стала паломницей, и ей уже не нужны никакие деньги.
После долгого разговора наедине с отцом Фэем она вновь присоединилась к нам тем ужасным утром и передала моему новоиспеченному па сумму, в которую, по словам отца Дилуна, должна была обойтись приличная церемония, наш скромный способ показать Богу, что мы понимали и любили Джеда за то, что он был таким мучеником. Вайлет сказала нам, что отец Фэй принял ее в группу своих паломников, что когда-нибудь она сможет так очиститься, что получит возможность носить покрывало. Возможно, отец Фэй смог дать Вайлет утешение и спасти ее. В той же степени никто не оказал такой помощи, как отец Дилун, в моем вступлении на путь Ереси. Я хотел намекнуть ему, что коли Бог так всезнающ, он мог бы все понять и сам, безо всякой церковной церемонии. И если он действительно всезнающ, то почему бы не спросить его: на кой хрен сдалось мученичество Джеда нам всем, а в особенности — Джерри?.. Разумеется, я ничего не сказал, заботясь как о шее Сэма, так и о своей собственной, но конец моим религиозным чувствам наступил именно тогда. И я никогда не скучал по ним.
Когда Вайлет разговаривала с нами, я ощутил в ней совершенно незнакомое спокойствие. Я никогда не замечал скрытого существования спокойной грустной монахини в той симпатичной партнерше по совместным забавам, множество раз открывавшей мне свою теплую плоть. А теперь эта монахиня неудержимо проглядывалась в лице женщины, которая за последние несколько часов состарилась на двадцать лет. Не думаю, чтобы она спраши-вала нас с Сэмом, что мы собираемся делать. Время от времени она теряла нить своих слов, точно прислушивалась к разговору где-то в другой комнате. Возможно, отец Фэй велел ей носить власяницу — ее халат выглядел странно, а сама она двигалась осторожно, точно испытывая физическую боль. Ее левый глаз дергался в тике, которого я раньше не видел. Паломники устроили молебен за ее скорое посвящение — после которого, по ее словам, до окончания епитимьи[23] она не должна разговаривать ни с одним мужчиной, кроме отца Фэя. Расставаясь с нами, она расцеловала меня в обе щеки и велела быть хорошим мальчиком.
Я видел ее еще раз, одетую в белое, с остальными паломниками, на похоронах, через два дня. Если она и знала, где мы сидим, то сочла за лучшее не смотреть на нас… Сейчас мне кажется, что я очень любил ее — может быть, так же, как Кэрон, возможно, уже умершую.
Я вспоминаю указ, который произнес с того трона на ступенях президентского дворца. Вечер продолжался. Принесли терпкое вино, которое ударило нам в голову. Я приказал, чтобы все без исключения с этого вечера и впредь жили счастливо — почему-то мне показалось, что лучшего указа Королю Дураков и выдумать нельзя.
После похорон — они оказались достаточно угнетающими, но наш Джед счел бы их намного лучшими, чем он заслуживал — мы с Сэмом не стали ждать экипажа, который должен был появиться в субботу, но решили отважиться пройти пешком хотя бы до Хамбер-Тауна.
После несчастья я не слышал в Ист-Перкунсвиле ни слова о тигре, ни одного мимолетного упоминания о его возможном возвращении. Деревенский Проводник привел свою группу только на следующий день — они расстроились и рассердились, услышав новости, — а уже в полдень люди вышли за ограду, чтобы заняться полями, без какой-либо защиты, за исключением двух лучников. В ту ночь они так же оставались за оградой, поддерживая огонь в кострах — не против тигра, а чтобы отогнать от своих хлебов жвачных животных. Охотники, старухи и прочие источники абсолютной мудрости сходились во мнении, что даже старый и больной тигр нападает на какую-нибудь деревню, только раз в сезон, а потом уходит. Это даже могло оказаться правдой, хотя я лично в этом сомневаюсь.
Бессмысленная случайность всего происшедшего — вот что потрясло и ошеломило меня тогда. Сэм оказывал мне поддержку: мы не слишком много разговаривали; он просто был рядом, позволяя мне оставаться в его присутствии наедине с собой. Ники — единственная из всех, кого я знал, кто тоже умеет делать это[24]. Когда похороны закончились и мы снова отправились в путь, я начал понимать, что если и есть какой-либо порядок, значение или цель человеческих обстоятельств, люди должны создавать их сами.
Мы вышли рано утром. В такое летнее утро — когда с холмов дует западный ветер, солнце еще не окончательно поднялось, все вокруг дышит свежестью, звучат птичьи трели, а под сенью леса мелькает белохвостый олень, — истиной становятся тепло настоящего и буйная жизнь твоей собственной крови. И разве может быть иначе?
Хамбер-Таун — оживленное и претенциозное место, слишком маленькое для города, но чересчур большое для деревни. Скажем, примерно шесть-семь тысяч человек населения… По дороге мы с Сэмом обдумывали кое-какие планы, но так ничего и не решили. Я все еще бредил Леванноном и кораблями. Однако уже заметил, что планы часто так и остаются воздушными замками. Сэм заявил, что мог бы наняться плотником или каменщиком — он знал оба эти ремесла — в Хамбер-Тауне. Тогда мы сможем поправить наши дела. Он сказал, что безопаснее всего было бы отложить путешествие в Леваннон, если война все еще не закончится к тому времени, когда мы дойдем до Олбани на Гудзоновом море. В Ист-Перкунсвиле слышали, что, якобы, произошли две битвы: одна — при Ченго, на западе; другая — на побережье Гудзонова моря, немного к северу от Кингстона, неподалеку от территории Катскила.
Мы с Сэмом совершенно не вспоминали о родственных отношениях, которые могли существовать между нами. Но когда подошли к воротам Хамбер-Тауна, я сказал:
— Если ты хочешь быть моим па… а я этого хочу… то, может быть, все равно, родился я от тебя или нет?
— Ну да, — сказал он. — Я для себя так и решил, Дэви. — В то утро он, как обычно, называл меня Джексоном. — Мы можем так все и оставить…
Стражник у ворот был очень рад чему-то, и эта радость заставила его проявить необычно добрые манеры для полицейского. Когда он пропустил нас в город, я услышал где-то короткий звон и дрожь мандолины. Затем свое «ум-та-та-ум-та-та» с воодушевлением пробухал барабан, и тут же вступили флейта и корнет, совершенно не заглушая друг друга, и я узнал «Ирландскую прачку». Музыка звучала за углом, неподалеку. Откуда бы ни появилась «Ирландская прачка» — а я полагаю, она пришла к нам из Былых Времен, — она отличная стойкая девчонка, и я всегда ей рад.
— Пожалуйста! — сказал нам стражник, и я заметил, что его ноги притопывают в такт музыке точно так же, как и мои. — Самые замечательные ребята из всех, кто когда-либо бывал тут. Вы не из Хамбер-Тауна?
— Я бывал здесь проездом, — сказал Сэм. — Меня зовут Сэм Лумис, а это мой сын Джексон. Джексон Дэвид Лумис… А кто это играет?
— Бродяги Рамли?
— Да?.. Что ж, этот корнет неплох, но ему далеко до моего сына…
Небольшая толпа зевак уже расселась на изгороди, окружавшей городской парк, хотя не было никакого специального представления, и вообще было только утро, когда большинство горожан должно быть занято работой. Музыканты сошлись вместе и решили поразмяться — вот и все. Но любой, у кого есть глаза и уши, не прошел бы мимо. Как можно пройти мимо Бонни Шарп, сидевшей по-турецки на траве и пощипывающей струны своей мандолины? Как можно не заметить Минну Селиг, с ее банджо, и Стада Дэбни, дразнившего барабан, седого, как лунь, и согнувшегося в подобии поклона, точно собирающаяся улетать белая сова?.. Маленький Джо Далин, насвистывающий на флейте, тоже был там, и крупный Том Блэйн стоял позади него — далеко позади следуя своему собственному правилу, ибо Том всегда утверждал, что не может выжать из корнета ни одного приличного звука если у него нет во рту плитки доброго жевательного табака затыкающего дырку там, откуда давно выпали два зуба. Это означало плевок в конце почти каждого такта, а Том не мог от души сплюнуть, если нельзя свободно вертеть головой, предупреждая мир о своих намерениях. Да, он был там во всей своей красе, когда мы с Сэмом присоединились к другим бездельникам, чтобы дать отдых ногам, — Длинный Том Блэйн, тычущий концом своего неистового корнета прямо в небо, человек, пьющий музыку и крутящий головой, точно кошка, чтобы сплюнуть и пить дальше… Эх, я забегаю вперед, и мне по хрену. Это были люди, которых я вскоре узнал и полюбил; и когда я взялся за перо, их имена вышли из-под него сами собой.
Парк в Хамбер-Тауне был большим и хорошо обустроенным — все казалось вместительным и отличным. Если, конечно, я не приукрашиваю его в своих воспоминаниях, потому что именно тогда началась светлая полоса в моей жизни. Фургоны Бродяг образовали внутри парка аккуратный квадрат; я видел большущие развеселые разноцветные плакаты на брезентовых крышах и стенах; и откормленные сильные мулы, распряженные, были оставлены там, где могли найти тень и пространство, чтобы бродить, никому не мешая…
Рамли были довольно крупным табором, с четырьмя большими крытыми повозками и двумя обычными для снаряжения и припасов. Крытые фургоны, не имеющие ничего общего с цыганскими колымагами, используются как жилища, в которых обитают все члены табора, неважно — в пути они или разбили лагерь. Один крытый фургон может обеспечить уютные комнатенки для восьмерых человек, вместе с их пожитками, и вам не будет слишком тесно, поскольку одежда и вещи — пижонки, если использовать слово Бродяг, — надежно запрятаны. Привыкаешь быстро, и как только это происходит… Что ж, жизнь в фургоне довольно схожа с жизнью на корабле, а это не слишком плохой способ жить вообще…
К тому моменту, когда мы с Сэмом добрались до них, музыканты уже расправились с «Прачкой». Девушка с мандолиной бесцельно бренчала. Другая опустила банджо, поймала мой взгляд, и ее рука тут же потянулась к черным кудрям — поправить их тем самым женственным движением, которое происходит из времен, когда (как говорят ученые Былых Времен) мы жили в жутко антисанитарных пещерах, и женщинам приходилось уделять внимание прическам, чтобы кости мамонта, которыми они их украшали, побрякивали элегантно и призывно. Минна Селиг была очаровательна. И Бонни Шарп — тоже. Через некоторое время — около шести месяцев, если не ошибаюсь, — стоило мне обратить более пристальное внимание на одну из них, как другая тут же начинала пудрить мне мозги. Так у них и было задумано…
Флейтист и корнетист отошли чуть в сторону и уселись на траву с колодой карт. Я увидел высокую широкоплечую седую женщину, босоногую и одетую в вылинявший голубой халат, которая вышла и села на ступеньку одного из фургонов, раскуривая глиняную трубку. Беловолосый барабанщик-сова тоже закончил играть, но остался рядом с девушками, улегшись на спину, закрыв лицо фермерской соломенной шляпой и прижав ее поля барабанными палочками на случай, если вдруг внезапно налетит порыв ветра и найдет его не склонным к движению. Стад Дэбни был потрясающ вот в чем: папаша Рамли называл его главным изобретателем покоя, черт тебя дери!.. Стад посвящал столько размышлений разработке новых методов не шевелиться, что это иногда ужасно утомляло его, однако он заявлял, что все ради благого дела и что он не бросит это занятие, пусть даже оно преждевременно сведет его в могилу. Ему было шестьдесят восемь…
Седовласая женщина на ступеньках фургона привлекла мое внимание почти так же сильно, как и девушки. Причиной тому, мне кажется, было ее спокойствие. Она закончила утреннюю работу и наслаждалась ленивым отдыхом, но это было нечто большее, чем просто ленивый отдых. Она распространяла вокруг себя спокойствие, как другие люди могут распространять атмосферу беспокойства, страсти или еще чего-нибудь. После того, как я немного узнал эту даму — двумя годами позже, когда мне было уже шестнадцать, — мамочка Лора заметила, что ровное расположение духа было отчасти результатом ее профессии. Она была предсказательницей.
— Не станешь ведь, — говорила она, — предсказывать этим олухам что-то ужасное. Это плохо для бизнеса, даже если бы они могли принять такое предсказание, а они не могут. Однако внутри меня живет тяга к истине, Дэви, такая же, как у твоего отца. Так что, пока я выкладываю сладенькие пророчества, чтобы осчастливить олухов и отправить их прочь с мыслью о собственной значимости, я в то же самое время думаю о настоящих событиях, которые, скорее всего, произойдут с ними — да и со мной, милосердный ветер! — на пути к смерти. Это успокаивает, Дэви. Что толку обращать внимание на мелкие происшествия — я имею в виду десять миллионов каждодневных похожестей, которые через некоторое время оставляют тебя выветренным, точно старую скалу. После таких мыслей я очищена и умиротворена, хочу быть милой с людьми и в большинстве случаев сохраняю спокойствие. Философия, вот что это такое, Дэви… Нет, в нашей бродячей жизни есть еще одно преимущество… правда, я предсказываю тебе, что оно не продлится всю твою жизнь — у тебя запутанное будущее, любовь, старой женщине и не разобраться… Так вот, это преимущество заключается в том, что женщина в моем возрасте может позволить себе чуток философии, чего не может себе позволить женщина, которая тянет на себе дом и пытается определить, куда ушла романтика юности и что за чертовщина тревожит ее молоденьких дочек…
Она распространяла вокруг себя спокойствие и в то самое первое утро, когда я увидел ее курящей трубку и разглядывающей всех, кто попадал в поле ее зрения.
Я заерзал на изгороди и спросил:
— Сэм, только честно… Я хорошо играю на горне?
— Все, что я могу делать с музыкой — это любить ее. Даже петь не умею. Ты дуешь в него, и мне это нравится.
— «Зеленые рукава» нравятся?
У девушки с мандолиной все время спадал на глаза непокорный каштановый локон… а у девушки с банджо были большие полные губы, которые сразу же придавали мыслям определенное направление… Ну, раз я написал здесь слово «мыслям», то вычеркивать его не буду… Девушка с мандолиной все еще бренчала, но теперь они в основном перешептывались и хихикали, и у меня появилось впечатление, что мне перемывают косточки.
— Да, «Зеленые рукава» получаются неплохо, — сказал Сэм. — Бродяги… ну, они — вспыльчивые люди, ты, наверное, слышал такие разговоры. Они верные, умные и храбрые. Народ говорит, что они всегда готовы к драке, но никогда не начнут ее первыми. Они ездят на своих повозках в такие места, в которые никогда не направится ни один обычный караван, и я слышал, что цорой бандиты отбирают вещи у Бродяг, но я никогда не слышал, чтобы бандиты отобрали у них самое лучшее. У каждого главы Бродяг есть серебряный знак, который помогает им проходить через все границы стран безо всякого шума. Ты знал об этом?
— Нет. А что, это правда? Эх, если бы мы были с этими людьми, то смогли бы пойти прямиком в Леваннон, и нам бы не пришлось красть лодку и бегать от таможенников? Он поймал мою ладонь и немного потряс меня.
— Джексон, ты обдумываешь, не украсть ли судно, чтобы переплыть Гудзоново море и все такое прочее?
— Ох, — сказал я. — Может быть, я и обдумывал все такое прочее, но не слишком много. Но ведь правда, Сэм? Они могли бы перевести нас через границу, если бы захотели?
— Они не станут заниматься контрабандой — иначе вмиг лишатся своих знаков. Я слышал, что они никогда так не делают.
— Но, может быть, они возьмут нас к себе в табор? Он посерьезнел и отпустил мою руку:
— Может, и возьмут… во всяком случае, тебя. У тебя этот музыкальный инструмент и все такое.
— Ну и черт с ними тогда! Я не пойду, если ты не пойдешь. Он расставил свои большие руки, опершись на забор, как никогда спокойный и задумчивый. Его глаза явно изучали всех Бродяг, которые находились на виду. Один из фургонов стоял так, что его открытый задок был обращен к забору, около которого хихикали девушки. В фургоне стояли несколько больших ящиков. Это могла быть торговая повозка, я знал это по Скоару — днем они устроят здесь базар, будут торговать снадобьями от всех болезней и всяким прочим хламом, часть из которого вовсе и не хлам: я купил свой катскильский нож у одного из Бродяг… Еще одна повозка, крытая, стояла передом к огороженной веревками площадке; на этом месте будет театр.
— В таком случае, — сказал Сэм, и я почувствовал, что он сейчас почти столь же счастлив, сколь мы были счастливы совсем недавно, в Ист-Перкунсвиле, — в таком случае, думаю, ты можешь попытаться, Джексон, ибо, думаю, я достаточно ясно вижу путь, по которому собираюсь идти.
— Что у тебя на уме?
— Ужасные мысли, Джексон, все время… Если я хочу пробиться, проползти или прошмыгнуть куда-нибудь, где меня не ждут, я обычно так и поступаю. Погоди капельку.
Я чуть было не перебрался через изгородь, но тут рядом с фургоном, где сидела седовласая женщина, появился еще один человек, наклонился к ней и что-то зарокотал.
Он был достаточно худощавым и ниже Сэма ростом, но ухитрялся выглядеть крупным и высоким — отчасти благодаря черной косматой бороде, которая доходила ему до середины груди. Черный колтун на голове размерами и ухоженностью мало отличался от бороды — его явно не стригли уже месяца два или три, — но я заметил, что у этого типа есть и свои слабости: так, коричневая рубаха и белая набедренная повязка были, без сомнения, выстиранными и свежими, а волосатые ноги оказались обутыми в пару мокасин из лосиной шкуры. Чудеснее обуви мне в жизни видеть не приходилось, поскольку мокасины были с позолоченными украшениями в виде обнаженных женских фигурок, и те позы которые принимали эти золотые девушки, когда он просто шевелил пальцами ног, заставили бы учащенно забиться сердце самой запыленной египетской мумии, даже женатой…
— У меня такое чувство, Джексон, — сказал Сэм, — что это их глава. Глянь на него. И попытайся представить, как он сходит с ума по какой-нибудь причине.
Я перевесился через забор. Я чувствовал, что все смотрят на меня — девушки, картежники, седовласый мужчина из-под своей соломенной шляпы и чернобородый главарь, чей голос по-прежнему звучал мягким рокотом, точно раскат грома в десяти милях отсюда.
— Па, — сказал я, и Сэм с мимолетной улыбкой вздрогнул, точно к удовольствию примешивалась боль, и я осмелюсь предположить, что так оно и было. — Я запросто могу представить это, но никак не могу выразить.
— Ага… Ты слыхал, наверное, о подвыпившем старике-фермере, который стал так плохо видеть, что начал доить быка?
— И что дальше?
— А ничего, Джексон! Ничего особенного, кроме того, что, по слухам, он до сих пор с дойки не вернулся.
Я должен был идти к ним сейчас или же никогда. Моя белая набедренная повязка очень мне помогла, но у меня дрожали руки и колени, когда я преодолел эти бесконечные двадцать ярдов, отделявшие меня от музыкантов, поднял золотой горн и позволил солнечному лучу заиграть на нем. Однако интерес и удивлением на их лицах при виде горна как рукой сняли мой страх и позволили мне стать еще одним дружелюбным человеческим существом.
— А можно мне поиграть с вами? — спросил я напрямик. Киска с локоном на лбу и девица с губами, которым самое место в постели, тут же приняли деловитый вид, и в них не осталось и следа от насмешки. Музыка была серьезным делом.
— Когда это сделали? — спросила Бонни. — В Былые Времена?
— Да. Он у меня недавно. Я знаю всего несколько мелодий.
— Басовый диапазон?
— Нет, по-моему, средний… Но я знаю, что с обоих сторон есть ноты, которых я сыграть не могу.
Кто-то сказал:
— Мальчонка, кажется, не врет.
Я понял, что все это время из-под соломенной шляпы за мной следили. Девушки не обратили на Стада никакого внимания.
— И какие мелодии ты знаешь? — спросила Минна Селиг, и я понял, что голосу ее тоже самое место в постели.
Впрочем, сейчас она была сама деловитость, и Бонни — тоже.
— Ну, — еказал я, — «Зеленые рукава»… «Воздух Лондондерри»…
Мелодичное банджо Минны тут же выдало мне несколько аккордов, и я принялся играть «Зеленые рукава» — не имея, разумеется, ни малейшего понятия ни о том, какую тональность я использую, пи о том, как подстроиться под другого музыканта. Все, что у меня было, это мелодия, и естественное чувство горна, и немного храбрости, и море желания, и острый слух, и восхищение тем, как эта очаровательная черноволосая девушка сидит рядом со мной по-турецки с банджо и округлыми бедрами, которым и вовсе самое место только в постели…
Потом к нам присоединилась мандолина, плача и смеясь серебристым голосом. Большие серые глаза Бонни играли со мной — это не отвлекало ее от музыки, ибо она могла прикончить мужчину такими штучками, ни на миг не задумываясь, — а ее мелькающие пальцы создавали моей игре просвечивающий вибрирующий фон до того, что я счел концом.
Беловолосый барабанщик помахал рукой, подзывая товарищей. Люди выходили из повозок. Флейтист и корнетист бросили свои карты и просто стояли рядышком, слушая и размышляя. Горн так хорошо отвечал мне, что на минуту я едва не проникся опасной идеей, будто именно моя игра привлекла их, а вовсе не магия Былых Времен, заключенная в горне. Когда я играю сейчас, возможно, это и правда; тогда же это быть правдой никак не могло, хотя милая резкая Бонни и сказала потом, что я управлялся с ним лучше, чем невежда.
Когда я закончил (как я думал) мелодию, ладонь Минны сжала мою руку, чтобы пресечь любую возможную глупость с моей стороны, и в небеса полилась песня мандолины, игривая и разрывающая душу, отражающаяся от другой стороны облаков и танцующая в солнечном свете. Кто-то принес гитару, которая тут же принялась радоваться веселью мандолины. А Минна сосредоточенно напела три ноты прямо мне в ухо, едва слышно, и прошептала:
— Когда она начнет петь, сыграй их на своей штуке, только очень тихо. Доверься своему слуху. Пусть мы приврем, но давай попробуем.
Знаете, мы приврали не очень сильно. Я был готов, когда зазвучало светлое сопрано Бонни, и Минна неожиданно присоединила к нему свое контральто, бархатистое, точно кожица персика. Что ж, эти девушки были не просто хороши, они были великолепны. Они музицировали вместе с детских лет, а кроме того, между ними существовал тот редкий тип дружбы, которую не смог бы разрушить ни один мужчина. Я не знаю, являлись ли они любовницами. Папаша Рамли не очень одобрял такие вещи — скорее всего, из-за обычного религиозного воспитания, — так что это был вопрос, которого задавать не стоило… Впрочем, если и являлись, это не настроило их против мужской половины: через некоторое время мне довелось услышать из их уст «ой-не-надо-ой-давай», и обе они оказались тем более восхитительны, что не принимали меня чересчур всерьез, поскольку мы не были, что называется, влюблены друг в друга.
Когда Бонни запела второй вариант «Зеленых рукавов», я услышал, как в песню вплелось еще что-то. Сосредоточенный на том, чтобы заставить мой горн делать ожидаемое этими людьми, я почувствовал новый голос лишь как поддерживающий аккордный шепот, далекий-далекий, хотя я знал, что певцы стоят почти рядом со мной. Здесь были все лучшие — Нелл Графтон и Чет Спендер, и красавец Билли Труро, тенор, который мог и Ромео играть, и мулов свежевать. А низким громоподобным басом был сам папаша Рамли.
Поющая Бонни не играла, но, держа одной рукой мандолину, положила другую мне на плечо… Ну и что с того? — рука Минны и вовсе лежала на моем колене, и отчасти это было сделано с целью создать романтическую картину для толпы, которая все увеличивалась и увеличивалась там, на дороге. Однако еще больше в нашей живописной группе было настоящего, чувственного. Бонни где-то выучилась петь так, что ее круглое личико совершенно не искажалось и не теряло своего очарования. Впрочем, у нее были красивые зубы, восхитительная фигура и блестящие глаза — никто бы и внимания не обратил, если бы она, беря одну из трудных нот, позволила солнечному свету упасть на свои миндалины. И по чудесному совпадению в тот день на ней была зеленая блузка с длинными руказами… Нет, вы бы наверняка подумали, что все представление тщательно спланировано. Я уверен, что те олухи так и решили.
Когда песня закончилась, Бонни помахала толпе рукой и послала им воздушный поцелуй, встреченный восторженным топотом и хлопками, а кое-кто даже восторженно сопел… А потом она потянула меня за рубашку, чтобы поставить на ноги.
Давай, малыш! — сказала она. — Они тебя тоже любят, в этом было головокружительное удовольствие, ничуть не умаленное тем, что я знал: больше всего они хлопают Бонни.
Ведь так и должно было быть. Да, мне нравилось происходящее, и я стремительно взрослел, и меня это не слишком демилиризовало…
Ники и Дион все еще время от времени спорят об исправлении некоторых моих ошибок. Я не могу вмешиваться, потому что сам просил их об этом, когда только начинал книгу. В последний раз они ругались совсем недавно, всего несколько минут назад, понятия не имею — почему. Я задремал на солнышке или делал вид, что задремал, и услышал, как Ники спросила Диона, почему он так уверен, что я задумал написать это слово именно таким образом.
— Не уверен, — согласился Дион. — А даже если и не задумал, почему я должен исправлять родной язык от покушений со стороны рыжеголовой певчей птицы, политика, трубача и накирявшегося матроса? Разве этот язык не насиловали веками с тех самых пор, как Чосер[25] устроил неразбериху, пытаясь установить правила, и разве этот язык не жив до сих пор?
— Бессердечная, подлая, ленивая скотина, — сказала Ники. — Я ненавижу тебя, Ди-ён, за то, что ты даже не хочешь прийти на помощь Евтерпе, которая лежит в пыли, истекая кровью.
— Евтерпа… Ты ошибаешься.
— Что терпко?
— Не понял…
— Я отчетливо слышала, как ты произнес «И терпко!»
До Диона, наконец, дошла орфографическая игра моей Ники.
— Миранда! Евтерпа не была музой правописания!
— Ой, и вправду… Это была Мельпомена.
— Прости, пожалуйста, но та была музой трагедии.
— Ну и все в порядке! Поскольку английское правописание всегда было трагедией, какая еще девчонка способна справиться с ним! Так что не перечь мне, а то разбудишь Дэви.
Я только что завершил теорию об истоках английского правописания, так что официально проснулся, чтобы поделиться с ними ею. Видите ли, сказал я, существовал на заре истории один древний философ, у которого была ворчливая жена, больной желудок и подагра, но английский тогда еще не изобрели, что ставило философа в демебелеризованное положение, лишив его возможности даже браниться. Однако ответственные за политику люди уже приняли алфавит, а потом разделили его на куски и пустили их по рукам, чтобы на всех хватило букв. Так что когда старику слишком досаждала его жена или у него болела нога, или его взгляды доставляли ему неприятности, он мог схватить кусок алфавита и швырнуть его в пропасть, и пропасть была единственной формой ругательства, принятой в те давние дни, и все швыряли туда свои куски. Через много веков ученый с большой головой и совсем без сострадания забрался в ту пропасть и тут же изобрел английский. Но к тому времени все комбинации, которые мог бы произнести приличный человек, были смыты дождями или растащены воронами, и потому…
— А как же, — перебила Ники, — жена старого философа ухитрялась браниться, если английский еще не изобрели?
Ничуть не демобилизированный, я сказал своей жене:
— Она слегка опередила свое время.
«Зеленым рукавам» все еще аплодировали, но я услышал, как чернобородый пророкотал:
— Сворачивайтесь-ка, ребятки. Кажется, они созрели для мэм. И едва я пожалел, что не понимаю, о чем он, чернобородый сказал мне беззаботно и весело — будто я годами путался у него под ногами, и он так привык ко мне, что мог бросить мельком:
— Побудь пока здесь, Рыжик.
Я сглотнул и кивнул. Он поковылял к повозке, в которой стояли ящики. Девушка с банджо потянула меня, чтобы я сел с нею рядом, и обвила дружеской рукой мою шею.
— Это папаша Рамли, — сказала она. — В следующий раз, когда он заговорит с тобой, ответь ему «Ага, Па». Ему это нравится, вот и все. И не волнуйся — я думаю, ты ему понравился. Меня зовут Минна Селиг. А тебя, дорогой?
Опаньки! Вот это, если хотите, было уже демурализующим. Я, правда, вскоре выяснил, что Рамли все время называют друг друга «дорогой» и «дорогая», и это не обязательно означает какое-то особенное отношение, но тогда я этого не знал, и она знала, что я не знаю. Тут же маленький дьяволенок с мандолиной при-близил губы к моему второму уху:
— И не волнуйся — я думаю, ты понравился Минне. Меня зовут Бонни Шарп. Скажи и мне свое имя… дорогой.
— Дэви, — сказал я.
— О, нам кажется, оно очень милое, правда ведь, Минна?
Да, они действительно принялись за меня всерьез. Правда, из-за них и их беззлобного озорства, сердечности и доброго юмора, конец «Зеленых рукавов» вполне мог бы стать концом моего мужества: я мог бы подхватить лохмотья своего достоинства и спастись бегством через забор, и не сказать Сэму больше ни слова о том, чего мне хотелось больше всего на свете — быть принятым в компанию этих людей и оставаться с ними, пока не выгонят.
Папаша Рамли, стоя у задка повозки, взмахнул руками:
— Друзья, я пока не собирался рассказывать вам хорошие новости, но вас захватила наша музыка… И наши ребята любят вас за аплодисменты, которые вы дарите им… Ну что ж, я приму их как знак одобрения и произнесу несколько слов, а вы передадите все своим близким. Откройте ворота и встаньте в круг, ибо я несу надежду больным, несчастным и страждущим… Подходите ближе!
Практически во всех деревеньках и небольших городках, где не было больших парков, существовал обычай сдавать Бродягам скверы на весь срок их пребывания. Как место для лагеря и арену для представлений… Горожане обычно не вторгались на их территорию, если не приглашали. Я нарушил правило. Думаю, причиной, по которой девушки ничего не сказали мне, был мой от рождения бестолковый вид, который часто творит для меня чудеса. Зрители открыли ворота по приглашению папаши Рамли и зашли внутрь — робко, с неизменной тревогой болванов, остерегающихся мошенничества… Ну и чем эта тревога им помогает?
Вокруг повозки собрались десятка два мужчин и раза в полтора больше женщин, вызывающе доверчивого вида, жаждущих убедиться в чем-то, и не слишком важно — в чем именно. Я видел, как Сэм зашел вместе с ними. Он остался позади. Поймав мой взгляд поверх капоров и соломенных шляп, он слегка покачал головой, и я истолковал движение его головы как знак, что он задумал то, во что мне лучше не вмешиваться.
— Пожалуйста, друзья, подойдите поближе!
Любой мужчина дорого бы дал, чтобы иметь такой голос, как у папаши Рамли, — то громкий, будто церковный колокол, то подобный шепоту малыша в темноте.
— Это будет благословенный день, — продолжал Рамли, — который вы все запомните надолго. Вы кажетесь мне разумными людьми, ответственными гражданами, мужчинами и женщинами, сохранившими в своих сердцах богобоязненность, вечно молящимися и внесшими свой вклад. Вот что я буду говорить себе каждый раз, вспоминая Хамбер-Таун, и доброго мэра Банвика, предоставившего нам это чудесное место и так много сделавшего для нас… Нет, люди, Бродяги не забывают добра, никогда не верьте тому, кто скажет вам, что они забывают. Моя дружба с вашим мэром Банвиком и Клубом прогресса, и Женским Мурканским обществом трезвости — это воспоминания, которые я буду бережно хранить в своем сердце до конца своих дней.
Что касается Банвика, этого старого пердуна наверняка не было здесь в такую рань, но выводок его злобных кузин, вне всякого сомнения, присутствовал, не говоря уж о его подружках… А кроме того, папаша всегда говорил, что если уж ты собрался лизать чью-то задницу, почему бы не сделать это хорошо.
— Друзья, вы все знаете, — голос папаши Рамли стал проникновенным, как у святого отца, — что этот мир — юдоль скорбей и несчастий. О Боже, разве Смерть на своем белом коне не рыщет днем и ночью, неистовствуя среди нас? А ведь это может быть любой из вас, за исключением детей, благослови их Господь! Хотя, могут быть и дети: ведь их тоже уводит за собой Костлявая. И всему виной болезни — да, я намерен говорить с вами об этих горестях, которые раньше или позже настигают всех нас. Никто не выдумывает о них рассказов, никто не поет грустных песен, но человек, пораженный болезнью, покидает нас, люди, точно так же, как и герой, погибший в битве за свою возлюбленную родину, аминь! Это факт.
Он дал им время окинуть друг друга мудрыми и серьезными взглядами и согласиться с тем, что так оно и есть. И продолжил:
— Друзья, есть несчастья, которые нельзя исцелить ничем, кроме любящей руки Господней, руки того, кто лечит удары судьбы и осушает слезы, и нежно направляет, и позволяет зеленой траве расти поверх многих ран. Но что касается обычных болезней, у меня есть для вас, друзья, новость. — Он вновь сделал многозначительную паузу. — Сорок семь лет назад, в маленькой деревеньке среди холмов Вейрманта, зеленой и уединенной, жила женщина, — простая, скромная, богобоязненная, кроткая, как, наверное, любой из вас, друзья и подруги, кого я вижу сейчас перед собой в этом прекрасном городе — где, должен признать, я не видел еще представительницы прекрасного пола, на которую не было бы приятно смотреть. (На самом деле, среди присутствующих было всего лишь две симпатичные женщины, и я сидел между ними.) Это факт, а не лесть, о господа!.. Так вот, эта милая женщина из Вейрманта, о которой я говорю, потеряла своего мужа, будучи в среднем возрасте, и после этого посвятила остаток своей долгой и благословенной жизни исцелению больных.
Даже имя ее было таким же скромным, как и она сама — ее звали Евангелина Аманда Спинктон, и я хочу, чтобы вы запомнили это имя, ведь вы будете благословлять ее до последнего вздоха. Некоторые даже говорят, и я им верю, что в жилах мэм Спинктон — так ее называет теперь весь благодарный мир — течет таинственная кровь индейцев Былых Времен. Возможно, это правда, но в чем действительно нет сомнений, так это в том, что ангелы Господни вели ее на всем жизненном пути, в поиске исцеляющих эссенций, которые Бог, в своей безграничной мудрости и милосердии, тайно поместил в простые травы, которые растут в шепчущих лесах или в полях, которые целует солнце, или вдоль. нежно журчащих потоков…
Полагаю, это дает вам понятие о его стиле. Папаша никогда не позволял никому другому рассказывать о мэм Спинктон. Даже лежи он в постели больным или при смерти, он поднялся бы со своего ложа, чтобы рассказать о ней. Он говорил, что слишком сильно почитает ее, чтобы доверить чертову дураку-помощнику наложить лапу на ее священное убежище. Он также уверял, что способен чувствовать толпу так, как не чувствует никто — кроме его дедушки, разумеется, но тот умер сорок лет назад, — и способен безошибочно понять, использовать ли ему нежно журчащие ручейки или же мрачно шепчущие пещеры. Любой из этих двух приемов может сработать, но олухи, поддающиеся воздействию нежно журчащих ручейков, — это одно, а олухи, поддающиеся воздействию мрачно шепчущих пещер, — совсем другое дело, и признак настоящего артиста — его способность уловить эту разницу и вести себя соответственно. Длинный Том Блэйн, бывало, спорил с ним, когда папаша бывал в духе, — Том утверждал, что олухи всегда олухи, и все тут.
Папаша Рамли нес свою ахинею дальше, не заявляя впрямую, что Господь вместе с Авраамом и всеми ангелами трудились, показывая мэм Спинктон, как создать Единственное Эффективное Лекарственное Средство от Всех Смертельных Хвороб Человека и Зверя… Это было что-то вроде дыхательного упражнения — он делал его, потому что не мог позволить толпе уйти от него, в любое время, даже ничего ей не продавая. Еще пять-десять минут подробностей о жизни и характере мэм Спинктон — и он свернул на краткий анализ доброй дюжины заболеваний, и был столь восторженным, оптимистичным и ужасающим в своем рассказе, что заставил бы вас найти столько симптомов в вашем собственном организме, что вы бы просто умерли от изумления. Он закончил эту часть рассказом об армии вдов и сирот у могил и напоминанием, что «Мэм Спинктон» вполне бы могла предотвратить набор в эту армию, — и раз присутствующие теперь знают об этом, то давай, налетай!.. Его титанические усилия были вполне оправданны — «Мэм» стоила целый доллар за бутылку. Вот только расходилась ли она?
Да, расходилась.
Я это знаю, потому что папаша сам верил в нее или делал вид, что верил, и имел к нам не больше снисхождения, чем к публике. Если вы заболевали и признавались в этом, вам приходилось выпить «Мэм Спинктон» или столкнуться с неудовольствием папаши, а для этого мы все слишком сильно его любили.
Виной тому, что извлечь всю пользу из «Мэм» не удавалось, был ее непредсказуемый характер. «Мэм Спинктон» могла справиться с чем угодно — с эпизоотией, корью, импотенцией, сломанными ребрами, насморком. Если же она не могла вылечить, значит, и не пыталась — она просто начинала так жечь где-нибудь в другом месте, что больному становилось все равно. Нанесите немного «Мэм» на смертельную рану, и процесс так заинтересует вас, что умереть вам не удастся — из чистого любопытства, как долго, как сильно и где будет жечь. Разумеется, может выйти и совсем по-другому, но это уже случай, не имеющий никакого отношения к психологии.
Вера в «Мэм» со стороны папаши Рамли была для меня загадкой, но я просто принял ее за факт. Я видел, как он готовил новую порцию по секретному рецепту, автором которого сам и являлся. Он возился с «Мэм» осторожно, многообещающего блестящими глазами и распушенным хвостом — как физик Былых Времен с бомбой новой конструкции. А потом он обязательно пробовал сам. В рецепте присутствовало много чего — мокрицы, хрен, жгучий перец, ликер из сырого зерна, смола, мараван, моча гремучей змеи, куриный желчный пузырь и еще около дюжины более загадочных трав и частей животных, обычно включая и яички козла. Этот последний ингредиент достать было трудно, разве что мы случайно оказывались в нужное время на нужной ферме, и папаша признавал, что без них можно и обойтись, но говорил, что они придавали «Мэм» тот отличительный Привкус, к которому он был неравнодушен. Привкус был важен. Конечно, папаша Рамли стал бы пить ее как с Привкусом, так и без него, и для олухов, наверное, это было не суть важно, поскольку уже первый глоток был рассчитан на то, чтобы олух напрочь забыл о пытливости своего ума… и все же, если вы были знатоком, Привкус имел значение. А еще папаша Рамли любил обсуждать урожаи. Я так и не поднялся до его уровня. Я замечал только максимальные отклонения: при плохом урожае «Мэм Спинктон» была способна лишь заполнить смрадом здание Городского Совета, но в свои лучшие годы вполне могла очистить поле в десяток акров от всего движущегося, включая и мулов.
Тем утром в Хамбер-Тауне, когда папаша Рамли закруглился со своей трепотней и почти начал торговать бутылочками, а Том Блэйн принялся собирать монеты, вдруг откуда ни возьмись появился, сопя и постанывая, древний старикашка, пробирающийся через толпу с прижатой к груди рукой, с длинным тощим лицом, сморщенным в самом неистовом выражении горя, так что мне пришлось дважды вытаращить на него глаза, прежде чем я узнал в этом воплощении несчастья физиономию своего па, Сэма Лумиса, притворяющегося так, как я никогда раньше не видел.
— Эй вы! Вы говорите об исцелении? Я иду к вам, но у меня нет никакой надежды, никакой, потому что моя болезнь вызвана жизнью во грехе. Ах, Господи, Господи, прости жалкого ужасного старика и позволь ему умереть, пожалуйста!
— Эй, дружище! — ответил папаша Рамли. — Господь прощает множество грешников. Выйди и расскажи о своем горе!
Он слегка встревожился. Он сказал нам потом, что не был уверен, видел ли Сэма возле ограды рядом со мной.
А Сэм, этот старый пройдоха — мой па, помните? — продолжал:
— Молите Его вечно, но позвольте мне скинуть с плеч свою ношу!
— Пусть несчастный страдалец подойдет ко мне, добрые люди, он болен, я вижу это. Освободите место, пожалуйста!
Добрые люди послушались, возможно, даже из жалости, потому что в облике Сэма было что-то трогательное. Он выглядел почти конченным — кашлял, шатался, блевал у задка вагона и позволил Тому Блэйну поддержать себя. Если бы он тогда, в самом начале, не покачал головой, я бы мог сломя голову помчаться к нему и испортить всю затею.
— На меня находит внезапно, — сказал он, чтобы убедить любых сомневающихся, которые могли заметить его рядом со мной, здорового и крепкого, как бык. — Слишком внезапно! — и отвернувшись от толпы, он подмигнул папаше Рамли.
После этого вы бы решили, что они проделывали такие штуки годами. Я прошептал в ближайшее ко мне ухо, которое оказалось ухом Минны Селиг:
— Это мой па.
— Да? Я видела вас вместе.
А Бонни сказала:
— Каков засранец!
Я чуть не раздулся от гордости.
Папаша Рамли склонился над ним с нежной ангельской улыбкой. Его голос был точно выливающийся из кувшина сироп:
— Не отчаивайся, парень, и думай о райском блаженстве, которое ждет раскаявшегося грешника. Где у тебя болит?
— Ох, грудь крутит и зигзагообразно мертвеет.
— Да, да. Болит, когда дышишь?
— О Боже, именно так!
— Ага… Я могу читать в людских сердцах, сэр, и вот что я скажу тебе об этом грехе. Он уже почти смыт раскаянием, и все что тебе надо — вылечить боль в груди, чтобы прямой дорогой направиться к святому духу… Только осторожно, разумеется.
Том Блэйн был тут как тут с бутылочкой «Мэм Спинктон», со счастливым видом и деревянной ложкой. Я никогда не мог понять, почему с кленовой деревяшкой ничего не происходит — ведь «Мэм» жгла будь здоров! Однако ничего поделать с этим не могу, мне остается только рассказывать историю так, как она происходила. Черт меня подери, если два старых обормота не устроили разговоры еще на добрых пять минут, а Том так и держал ложку, прежде чем Сэм позволил уговорить себя немного отхлебнуть. Я думаю, они явно испытывали судьбу: если бы старая дама разъела ложку, пока они болтали, толпа бы линчевала всех нас.
Наконец, Сэм принял микстуру, и несколько секунд все было довольно тихо. Впрочем, поначалу и не почувствуешь ничего, кроме ощущения, что наступил конец света. Сэм, конечно, вырос на ликере из сырого зерна, жареной еде и религии… но все равно, я не верю, что жизнь человека может подготовить его к «Мэм Спинктон». Сэм проглотил ее…
Когда черты его лица снова превратились в единое целое и он опять стал похож на самого себя, мне показалось, что я расслышал его бормотание:
— Это случилось со мной!
Все было в порядке: олухи, которые расслышали его, вероятно, подумали, что он взглянул на приятное лицо Вечности. Потом, едва обретя способность двигаться, он повернул голову так, чтобы олухи могли видеть ореол блаженства, окруживший его голову, и сказал:
— Ах, благословенно имя Его, я снова могу дышать!
Ну да, человек всегда чувствует неземное блаженство, когда обнаруживает, что все еще способен дышать после глотка «Мэм Спинктон». Но олухи еще не попробовали ее, так что, полагаю, они поняли его слова в несколько ином смысле.
— Я был близок к смерти, — сказал старикашка, — но вот я снова жив!
И все засуетились вокруг, желая потрогать человека, которого буквально вытащили из могилы; они были готовы даже затоптать его в порыве дружелюбия.
Папаша Рамли спустился с фургона, и они с Томом выдрали Сэма из толпы. Затем Том принялся продавать бутылочки — несколько минут он сбывал их с такой скоростью, с какой только мог управиться, — а папаша Рамли повел больного туда, где все еще сидела седовласая женщина, куря свою трубку и наслаждаясь жизнью. Я поплелся за ними, девушки составили мне компанию.
Трудно поверить, сколько места можно найти в крытом длинном фургоне. Ребра каркаса, поддерживающего брезент, обычно сделаны из граба и находятся чуть выше головы, а легкая плетеная платформа-потолок покоится на поперечинах, образуя что-то вроде чердака для хранения легких вещей. Эти же поперечины несут висячие перегородки, образующие уютные отсеки, идущие вдоль обеих сторон фургона с узким проходом между ними. В голове фургона находится место, где нет спальных отсеков, только брезент с окном с каждой стороны. Мы ради смеха называли это место передней.
Вот в переднюю папаша Рамли нас и привел. Поскольку это был фургон-штаб, передняя здесь оказалась почти вдвое больше тех, что были в других фургонах. А главное — в ней имелись книжные полки, вещь, которую я не только никогда раньше не видел, но и не представлял. В этом фургоне было всего четыре спальных отсека, два двойных и два одиночных: одиночные для мамочки Лоры и старого Уилла Муна, который обычно правил мулами; двойные для Стада Дабни с женой и для папаши Рамли с любой женщиной, которая делит с ним койку. Папаша собрал там нас всех — Бонни, Минну, Сэма и меня. Последней вошла мамочка Лора со своей глиняной трубкой. Она уселась по-турецки с неменьшей грацией, чем девушки. Я никогда не слышал, чтобы у Бродяг имелся хотя бы один стул — вы или сидите на полу, или лежите, как вам удобнее. Пол в передней фургона-штаба (десять на двенадцать футов) был целиком покрыт шкурой рыжего медведя, и мы всегда гордились этим ковром. Папаша дождался, пока седовласая женщина не уселась, но так ничего и не сказал — просто взглянул на нее и хмыкнул.
Мамочка Лора пыхтела трубкой до тех пор, пока она не погасла, и потерла мундштуком свой острый нос. Она внимательно изучала Сэма, а тот отвечал на ее взгляд, и у меня появилось такое чувство, будто они обмениваются сигналами, и все это нас не касается. Седины в ее волосах было гораздо больше, чем у Сэма, но по возрасту, думается, она была моложе. Наконец она произнесла:
— С севера Катскила, верно?
— Верно. О войне что-нибудь слышно?
— Об этой-то? Да она закончится месяца через два-три. Похоже, тебя привлекает жизнь Бродяг?
— Похоже… Особенно, если учесть, что я по профессии — одиночка.
— Ты — молодец, неплохое представление устроил. Ничего похожего не видала.
— Да вот пришло внезапно в голову. Не хотелось, чтобы подумали, будто мой сын — единственный талантливый человек в семье.
— Так ты его отец?
— Да, но это отдельная история. И я не стану рассказывать ее без его позволения.
Мамочка Лора взглянула на меня. Я почувствовал в ней доброту и рассказал нашу историю, с удивлением обнаружив, что делаю это безо всякого труда. Бонни и Минна притихли. Во всяком случае, под взглядом седовласой женщины они не решились продолжать игру по дележке моей скромной персоны. Я рассказал чистую правду, не чувствуя необходимости врать и приукрашивать. Когда я закончил, Сэм сказал:
— Он — наверняка мой сын. И явно похож на меня, понимаете?.. Просто он еще не до конца вырос.
— А ты, — повернулась ко мне мамочка Лора, — тоже по профессии одиночка?
— Наверное, я должен быть одиночкой, — ответил я, — потому что когда па так говорит это, у меня внутри будто колокольчик звенит. Но люди мне нравятся.
— Так и папе твоему они тоже нравятся, — сказала мамочка Лора. — Неужели ты считаешь иначе, Дэви? По правде говоря, иногда я думаю, что одиночки — вообще единственные, кому они нравятся.
Я вдруг обнаружил, что ее речь изрядно отличается от речи всех остальных. В то время я бы не смог объяснить, в чем разница — я просто чувствовал, что она использует слова лучше, чем кто бы то ни было из моих знакомых, и очень хотел научиться так говорить.
— Жизнь, которой мы живем, всегда небезопасна, часто одинока, трудна и утомительна. Ты действительно хочешь присоединиться к нам, Дэви?
— Да, — ответил я. — Да!
— И достаточно сильно, чтобы даже потерпеть ради этого немного обучения?
Я не имел ни малейшего понятия, что за обучение она имеет в виду — ведь рассказывая историю своей жизни, я уже упомянул, что прекрасно умею обращаться с мулами. И тем не менее я сказал:
— Да… честно, я буду делать все!
При этих словах папаша Рамли засмеялся, булькая в бороду, но мамочка Лора адресовала свою улыбку не столько мне, сколько всей Вселенной.
— Вот так, Лора! — сказал папаша Рамли. — Разве не говорил я, что где-нибудь да добуду тебе чертова ученика, чтобы получить хоть какую-то пользу из книг, которые все эти годы отнимают силы у мулов? А может быть, я добыл и не одного. Ты как, Сэм Лумис, годишься для книг?
Мой отец выглянул в маленькое окошечко — они были из настоящего стекла, вшитые в брезент так искусно, что никакой ветер бы не смог выдавить их или задуть внутрь капли дождя. На миг он показался мне много старше, чем был когда-либо прежде; если и была в его морщинистом лице скрытая радость, то я не обнаружил ее.
— Не судьба мне, папаша Рамли, — сказал он. — Я попытался однажды немного поучиться, когда мои молодые годы уже давно прошли… А впрочем, это не важно. Если леди станет учить моего сына, ручаюсь, он будет ходить на уроки и они пойдут ему на пользу.
Папаша Рамли поднялся, хлопнул Сэма по плечу и кивнул мне.
— Он и с горном своим неплохо управляется, — сказал он. — Ну что ж, оставайтесь, джентльмены. Вам повезло! Просто так получилось, что вы заглянули ко мне в удачное время: я давно оправился от шока при рождении. А главное — я пока не умер. Когда еще приниматься за человека, если не между его рождением и смертью? И если сукин сын не возразит вам в это время, значит, не возразит никогда.
Мы остались — на четыре года.
Папаша Рамли был наблюдательным человеком. Трезвый ли пьяный ли, он все еще относился к себе критично — если только не переходил порог, который и сам не всегда осознавал, и не погружался в черную пучину отчаяния. Тогда ему не хватало рассудительности, и кому-нибудь приходилось быть с ним и пить с ним до тех пор, пока он не назюзюкивался вдрыбадан. За исключением этих нечастых случаев, его грусть всегда была окружена нимбом веселья — так же, как даже в самом веселом его смехе всегда таилась нотка печали. Это верно для любого из нас, но в нем присутствовало в более явном виде, как будто эмоционального сырья, которого природа, не желая рисковать, выдала нам всем по ложечке, папаше Рамли досталось целое ведро.
Папаша, бывало, заявлял, что он боролся, трудился и возглавил лучшую чертову шайку на свете по одной простой причине — потому что в глубине души был благодетелем дерьмовой лядской расы, которая без него наверняка бы сдохла от скуки, собственного убожества и всеобщей глупости. И если добираться до сути, то он вовсе ничего не имел против лядей, за одним исключением — он ни за что бы не произнес это дерьмовое название через «лю»…
У него был длинный и толстый нос, оканчивавшийся двойной шишкой. Этому органу когда-то в далеком прошлом изрядно досталось, так что, когда я познакомился с папашей Рамли, нос был уже нацелен куда-то в район правого плеча. Папаша сказал, что его согнули не в драке; просто кто-то в молодости уселся на него. Он утверждал также, что никогда не дрался — ну разве иногда, крайне редко, дубиной, — и потому ему ни разу не доводилось быть побитым. Однако, когда я видел, как папаша Рамли лично уложил Баклана Донована, который считал себя боссом в Тюленьей Гавани, у папаши не было никакой дубинки, за исключением кулака, но все две сотни футов Баклана были вырублены на совесть. (Я немного помог в той заварушке, мне стукнуло пятнадцать, и я был драчливым — временное состояние, нечто вроде болезни роста.) А в другой раз папаша сказал, что его нос приобрел крен на правый борт от постоянной необходимости держать ушки на макушке и чуять праведников, которые обычно подбираются к человеку с тыла.
В любом случае, это был отличный нос, полезный для всей шайки, поскольку он говорил о настроении его владельца: пока нос оставался красным или закатно-розовым, можно было ни о чем не тревожиться, но если он белел, когда папаша был трезв, а у вас было что-то на совести, благоразумнее всего было убраться лаз подальше и надеяться на лучшее. Глаза тоже были важными знаками, маленькие, черные, беспокойные. В противоположность носу, они наливались кровью, когда папаша вступал на тропу войны — но если вы оказывались так близко, чтобы заметить это, вам бы уже не удалось спастись бегством.
Я никогда не видел, чтобы он ругал кого-то не по делу. Все, кто заслуживал порции брани, испытывали ощущение падающего на них высокого здания, а когда выбирались из-под обломков, всегда поразительно уцелевшие, они могли поступить так, как велел папаша, или убираться к чертовой матери. За все время, что я был с Бродягами, добровольно никто не ушел, кроме меня, а когда ушел я, в этом не было вины папаши Рамли или моей собственной: я ушел с его добрыми пожеланиями. Если бы я когда-нибудь увидел его снова — пустая надежда в сложившихся обстоятельствах, — это бы непременно стало поводом для душевного разговора и длительной попойки. Ему должно стукнуть уже семь десятков, и все же он кажется мне вечным, и я бы ничуть не удивился, узнав, что шайка все еще носит его имя, все еще попирает колесами дороги, а он сам — все еще царь и бог.
Он никогда не бывал груб с женщинами, за исключением любовных игр, когда брал кого-нибудь в партнерши — на ночь или на неделю… В общем, на то время, которое устраивало обоих. Время от времени я слышал, как они мелодично причитали в его спальном отсеке, а в следующий миг уже смеялись или бессвязно лепетали задыхающимся голосом, и в этом не было ни капли притворства — одна откровенная страсть. А потом они выходили из фургона, изрядно помятые, но всегда с удовлетворением во взоре.
Папаша Рамли не болтал о своих постельных играх — тем, кто болтает о таком, на самом деле похвастаться нечем, — но некоторые из женщин рассказывали, в том числе и мне, когда я, довольно долго пробыв с табором, развил в себе привычку слушать, что для подростка почти немыслимо. В особенности любила анализировать свои чувства Минна Селиг. Она была на два или на три года старше меня и получала от постельных воспоминаний какое-то непонятное удовольствие. Я помню один случай, когда она не могла успокоиться до тех пор, пока не сравнила в мельчайших подробностях мое исполнение (это было ее словосочетание) с исполнением папаши. Мне нравилась эта крошка, но в тот раз я страстно хотел, чтобы она заткнулась. В конце концов, я никогда не заявлял, что чертовски хорош в этом деле! Бонни Шарп вразумила бы Минну с легкостью, но я с нею совладать не мог. Когда Бонни не было поблизости, Минна умудрялась вцепиться в какой-нибудь пустячок так, будто это была жуткая проблема, которую надо решать немедленно, а все остальное вполне способно и подождать. Я не хочу сказать, что она была жестокой; просто она каким-то образом получала от всего этого удовольствие, примерно такое же, как глупый невежа, вроде меня, — от смеха. Именно искренность папаши Рамли, объяснила она, делает его в постели лучше мальчишки… Не хочу тебя обидеть, Дэви, но думаю, мужчина осваивает это лишь с возрастом. Папаша — как скала, понимаешь, я хочу сказать, что даже его лицо становится жестоким и почти холодным, как будто он вообще тебя больше не слышит, и ты знаешь, что можешь кричать, драться, вырываться — ничего не поможет. Пусть даже фургон загорится, но он не остановится до тех пор, пока не добьется своего. (Я сказал: «Ты имеешь в виду, что это будто тебя трахает гора», но она не слушала.)
— А ты, Дэви, обычно слишком вежлив, — сказала милая девушка-Бродяга, поучая бывшего дворового мальчишку, — а женщинам, Дэви, обычно не нравится чересчур много этого добра.
Я сказал:
— Не нравится вежливость?
— Да, — ответила она. — Это может удивить тебя, но женщины не всегда имеют в виду именно то, что говорят.
Я спросил:
— Точно?
— Да, точно, — сказала она.
И продолжила прочищать мне мозги самым дружелюбнейшим образом, а я говорил «ага», «да», «я подумаю об этом» — ну, понимаете, вежливость у меня в крови, — а снаружи доносился громкий ленивый скрип колес и дорожный шум. Во время этой беседы мне было семнадцать, если не подводит память, и за стенками фургона находилось почти тропическое великолепие Южного Пенна. Мускусная сладость винограда в воздухе смешивалась с ароматом Минны, я вежливо лежал на ее койке, моя нога удобно устроилась под ее горячей и потной смуглой попкой, и я дожидался (вежливо), когда неспешный фургон подпрыгнет так, чтобы кинуть нас в объятия друг к другу… Я знаю, что Минна, конечно же, была права, и ее наука, несомненно, возымела некоторый эффект — иначе бы позже мне пришлось выслушивать новые жалобы на вежливость, а я не помню, чтобы подобное случалось…
Папаша никогда не был женат. Глава Бродяг вообще редко женится. По традиции он должен успокаивать тревожащихся, рассуждать споры, утешать вдов, учить молодых и умиротворять всех такими методами, которые не очень к лицу женатому человеку.
Он был изумительно терпеливым с детьми, по крайней мере, с маленькими; до тех пор, пока им не исполнялось семь-десять лет, он никогда не пытался отвязаться от них. Их было семеро, когда прибавились мы с Сэмом. Такими показателями могут похвастать далеко не все таборы — семь детей, двенадцать женщин, пятнадцать мужчин… Так что мы с Сэмом довели общую численность табора до тридцати шести человек. За те четыре года, что я провел у Бродяг, родилось еще три ребенка. Самым старшим из детей был Джек, сын Нелл Графтон — десяти лет, когда я впервые увидел его. Его отец Рекс Графтон, ослепший от катаракты примерно в то время, когда родился Джек, скоро выучился шорному делу, плетению корзин и другим ремеслам. Джек был очаровательным озорником, рожденным для того, чтобы доставлять всем одни неприятности. Нелл, крупная милая женщина, заботилась обо всем таборе и умудрялась обращаться с гордым мужем так, что это оберегало его чувствительные нервы и одновременно удерживало от жалости к себе. Однако со своим необузданным сыном она справиться не могла. Пару раз я пытался выбить из него жестокость, но мое вмешательство тоже не помогло,
Рождение детей у Бродяг представляет собой постоянную проблему для Святой Мурканской Церкви. Могут ли быть уверены власти, что обо всех беременностях сообщается, что ни одну женщину не оставляют в одиночестве после пятого месяца, что на каждых родах присутствует священник, если речь идет о компании, которая вечно в пути, периодически оказывается в необитаемой местности, переходит государственные границы безо всякого досмотра и даже освобождена от налогов и прочих обязанностей, которые идут рука об руку с оседлым местожительством и национальным гражданством?.. Вы правы: не могут. Бродяга является — по закону и с согласия Церкви, потому что Церковь ничего не может с этим поделать, — гражданином мира.
Конечно, Церковь делала попытки бороться с Бродягами, но неизменно терпела поражение. Время от времени какой-нибудь деятельный прелат производит на свет мысль, которую считает новой. С архиепископом Коникутским это случилось в 318-ом, незадолго до того, как он объехал эту страну и достиг Катскила и Пенна. Он повелел, чтобы каждая шайка Бродяг, проходящая через Коникут, имела среди своих членов священника. Это же просто — как они смогут возражать, и почему никто не подумал об этом прежде?.. Слухи распространились раньше, чем закон вступил в силу; когда это произошло, все шайки покинули Коникут. За каждым важным пограничным постом — в Ломеде, в Дэмбери на юге Бершера, в Норроке, который является единственным южным портом Леваннона, и даже далеко на границе со Родом, в Мистике, — шайки Бродяг разбили свои лагеря в пределах видимости коникутских таможенных офицеров, с которыми у них были достаточно дружеские отношения, но три месяца ни одна шайка не ступала на землю Коникута, и ни один предводитель Бродяг не потрудился объяснить, почему.
Они были вежливы со всеми посетителями, но в этих лагерях не проводили ни одного представления, которое можно было бы увидеть с коникутской стороны. Музыки не было вообще, ибо музыка не признает границ. Никакой торговли для коникутских покупателей и никакой передачи новостей. Они просто сидели там. Трехмесячного бойкота оказалось вполне достаточно, чтобы довести все города и деревни в стране до гневного недовольства и протестов — более того, на «забастовку Бродяг» жаловались еще многие месяцы после ее окончания, и я очень жалел, что мы не смогли поприсутствовать на этой потехе, но мы тогда оказались у черта на куличках, в северном Леванноне. Не раз за эти три месяца к Бродягам в лагеря приходили учтивые священники, предлагая себя в качестве членов, временных членов и даже членов с ограниченными привилегиями — делалось все, чтобы завлечь Бродяг назад в страну, прежде чем общественность взбунтуется. Исполненным надежды святым отцам с сожалением говорили, что глава еще не принял окончательное решение, но с огромным удовольствием даст знать, когда примет. Сейчас, имея те исторические знания, которые дали мне Ники с Дионом, я думаю, что попытайся Церковь прижать Бродяг, и вся эта заваруха разгорелась бы в религиозную войну с совершенно непредсказуемыми результатами. Однако святые отцы оказались достаточно умны, чтобы не делать этого. Потом, наконец, табор, пребывающий в Норроке, — по предварительной договоренности, и это отдельная история о том, как вестники Бродяг пробирались по тайным тропинкам и проселочным дорогам от шайки к шайке, сопровождая нескольких мудрейших, принял милого маленького священника в свои ряды как временного члена, и отправился через страну.
Бродяги приготовились к предстоящему вояжу. Это был табор Билла Шэнди по кличке Свиное Сало. Папаша Рамли был знаком со Свиным Салом; он сказал, что этот человек все делал во время еды и ничего не совершал наполовину. Перед тем, как пуститься в путь со священником в шайке, большие плакаты с голыми красотками на повозках Бродяги закрасили серой краской — тусклой и унылой. Когда они останавливались, не было никаких обычных представлений — никакой музыки. Ни пьес, ни кинетоскопа. Только гимны. Вместо новостей из отдаленных мест, которые глава Бродяг обычно сообщает в начале приезда, священника попросили прочитать проповедь. Это очень обидно, поскольку, как я уже говорил, Бродяги — единственный источник новостей, которому люди могут доверять: больше ничто в нашем робком, обнищавшем, безграмотном мире не может заменить газеты Былых Времен. Меньше чем через три месяца весь Коникут бурлил слухами — землетрясения в Катскиле, восстания атеистов в Нуине, Вейрмант наводнен революционерами, пророками и трехголовыми телятами. Этот бедняга священник — Свиное Сало специально выбрал прирожденного простофилю — на самом деле читал проповедь дважды, и второй раз группе активных законопослушных дам; они были глуховаты, но чрезвычайно удовлетворены новостью, что Бродяги сменили свои грязные развлечения в пользу скромных семейных наставлений.
Закон, который рожден Церковью, разумеется, никогда не будет аннулирован[26]. Но еще прежде чем табор Билла Шэнди достиг границы с Родом, архиепископ объявил в соборе Нью-Хэвена, что презренный клерк, переписывавший обращение архиепископа, по недосмотру допустил ужасную ошибку, за что сейчас несет наказание, которое займет его на определенное время — здесь, по слухам, архиепископ причмокнул губами и улыбнулся отчасти мирской улыбкой. В действительности же архиепископ сказал — и не будь он так занят заботой о духовном благосостоянии своей паствы, то заметил бы и исправил ошибку намного быстрее — что любой табор Бродяг, который пожелает этого, может принять в свои члены священника и т. д. и т. п. Заметьте, пожалуйста, сказал архиепископ, к какой огромной разнице может привести наличие или отсутствие всего трех маленьких слов, и попытайтесь вести себя соответственно, и восхвалите Господа, и внимательно относитесь к тому, что говорите… В общем, на улицах начала танцы. Не понимаю, смог бы лучший из архиепископов наговорить больше всякой всячины, чем этот.
Так что на практике граждане мира живут по большей части в условиях, которые Церковь, точно беспокойная учительница, называет «системой чести». Это означает, что предводитель у Бродяг должен соединять в себе функции полицейского, священника и судьи. Считается, что он должен следить, чтобы обо всех беременностях сообщалось властям, даже если табор через несколько месяцев окажется в сотнях миль отсюда. Он должен обеспечить должный присмотр за женщинами в критическое время И если ненароком, когда табор будет вне досягаемости священника, родится мут, предводитель должен взять нож в свою собственную руку и убедиться, что нож поразил сердце, и своими собственными глазами проследить, чтобы тело погребли под молодым деревцем, которое согнуто в форме колеса…
В каждом из трех фургонов у Бродяг Рамли, за исключением театрального, хватало места для двенадцати человек, так, чтобы никому не приходилось спать в «передней», которая, как считалось, приносит несчастье — у Бродяг полным-полно маленьких суеверий вроде этого, зато, как ни странно, они свободны от суеверий больших. Включая фургон-штаб, верхняя граница численности табора не должна превышать сорок два человека. У некоторых Бродяг по шесть повозок или даже больше — это уже чересчур. Тридцать шесть человек, после того, как присоединились мы с Сэмом, было самое то: не так много, чтобы папаша не мог отслеживать происходящее, но достаточно, чтобы на нас не могли напасть самые опасные шайки бандитов. Кстати, ребята Баклана Донована были не бандитами, а городскими хулиганами — намного более глупым племенем.
В тот первый день в Хамбер-Тауне, когда нас приняли в ряды Бродяг, папаша Рамли отправился присматривать за лагерем, а Бонни Шарп уселась рядом с мамочкой Лорой, прижавшись затылком к ее коленям и наигрывая какую-то мелодию на своей мандолине. Мы с Сэмом остались на попечении Минны.
Жизнь Бродяг подчинена именно такому ритму, быстрым и явным переходам от напряжения к спокойствию, и наоборот. Бонни явно получила удовольствие, выслушав мою историю, расспросы мамочки Лоры и периодические замечания моего папы; ее большие глаза с веселыми искорками, большие и серые, перескакивали с одного собеседника на другого, ничего не пропуская. Когда же все закончилось, Бонни прекрасно знала, что Минна присмотрит за нами, так что Вселенная для Бонни, думаю, уютно сузилась до рыжей медвежьей шкуры, блестящих струн мандолины, чистых звуков музыки, которую она играла, удовольствия от молодости своего здорового тела и теплоты коленей мамочки Лоры. От времени напряжения до времени простого покоя с музыкой — я тоже вскоре изучил этот ритм. И если бы ики не изучила его, я бы не смог уживаться с нею так, как мы уживаемся сейчас… Впрочем, тогда бы она была уже кем-то другим, неузнаваемым. Избавьте меня от жизни с доброй душой, чьи всплески энтузиазма никогда не сменяются периодами расслабленного отдыха…
Минна Селиг отвела нас в один из фургонов, и под ее черными кудрями возникла прелестная гримаска задумчивости…
До меня только сейчас дошло, что некоторые из вас могут вообще-то оказаться женщинами. И если так, вы захотите узнать, что еще было надето на Минне. Эта постоянная озабоченность одеждой других женщин — неискоренимая черта, которую мне так и не удалось вытрясти не из одной из вас. Ладно, ловите кайф — темно-вишневая блуза, замызганные льняные штаны и мокасины вроде тех, что носили мы все — кроме, конечно, папаши Рамли, который прибил бы любого, кого застал бы рядом с имитацией своих позолоченных босых ног.
Минна по чистой случайности (сказала она) нашла нам место в том же самом фургоне, где спали они с Бонни. Счастливая случайность: я занимал один и тот же отсек все четыре года. Бонни перебралась в другой фургон, когда вышла замуж за Джо Далина в 319 году, а Сэм позже переехал к мамочке Лоре — событие, о котором я расскажу потом, но только самую малость, ибо я знаю одно: в этом была глубина, естественность, неизбежность, которую они бы не захотели объяснять, даже если бы и смогли. И что бы я ни написал о их совместной жизни, это будет не больше, чем простые догадки.
Да, я остался в том самом месте, которое для меня отыскала Минна. Я создал свой дом из каморки размером четыре на восемь и на семь футов, учась жить сжато и небогато, но не в прямом смысле… Правда, вы можете сказать, что мы все сжаты тем отрезком времени, который редко достигает всего одного столетия, на частичке космической пыли, которая неустойчиво кружится в пустоте каких-то жалких три или четыре миллиарда лет. А еще я учился тому, как мало значит материальное имущество, если его нельзя без труда уместить в объеме четыре-на-семь-на-восемь, оставляя место для себя самого, а время от времени — и для Минны.
Я пришел в Леваннон, к кораблям, и не стал моряком.
Что же это за штука, некая судьба, которая застигает врасплох все наши предвидения, все наши разумные планы вместе с фантастическими мечтами? Возможно, когда мы раздумываем о будущем (а этим мы непременно должны заниматься, если считаем себя людьми), это действие обычно включает в себя нечто безмерное, как будто мы со всей человеческой глупостью ожидаем что судьба под воздействием нашей суеты изменит свое направление. Мальчишка воображал огромные корабли, великолепные тридцатитонники, направляющиеся на восток по северному маршруту; в своих мечтах он видел высокие, огромные паруса, светящиеся в золотистой дымке. Юноша поздним летом 317 года, самый ничтожный член шайки Бродяг, о которой он ничего не слышал еще месяц назад, сошел с плоскодонного парома в вонючем порту Ренслар, помогая старому Уиллу Муну погонять мулов. Думаю, он был всего на четверть дюйма выше того, кто овладел Эмией Робсон. Когда парочка погонщиков бранью и уговорами заставила переднюю повозку въехать на пандус и выехать с пристани — папаша Рамли носился вокруг, изрыгая из пасти советы, на которые старый Мун не обращал ни малейшего внимания, — Уилл кивком привлек внимание юноши к соседнему судну, плюнул табачной жижей и заорал, будто был слегка глуховат:
— Ты умеешь читать, сынок?
— Да, умею.
— Лора учит тебя учению, я слыхал?
— Я умею читать, Уилл.
— Ладно, тогда прочти мне имя вон той старой калоши.
— Пожалуйста. Там написано — «Дейзи Мэй».
Бедная уродливая приземистая посудина пахла гнилым луком и дохлой рыбой. Она была широкой посередине, с низким тупым носом и квадратной кормой, с нескладным утлегарем[27], напоминающим деревянную ногу. Весельные банки были вытерты до блеска ноющими ягодицами рабов. Сами рабы, наверное, в этот момент дожидались следующего испытания запертыми в каком-нибудь бараке. Это был единственный блеск во всей этой посудине; благодаря тому, что паруса были взяты на рифы, часть заплат оказалась не видна.
— А какие догадки насчет тоннажа? — закричал Уилл.
— Никогда раньше не видал такой лодки. Он разразился хохотом.
— Лодка… Это хорошо! Эй, да они бы содрали с тебя кожу за такое слово! «Корабли» — вот как надо их называть, когда они такого размера. Давай, скажи, какого он размера.
Корабль выглядел древним и маленьким, покрытым морозными кристаллами соли и серым — цвет одиночества и запущенности. Он высоко сидел в воде, пустой, выжженный солнцем; если вахтенный находился на борту, он должен был ходить ниже, где, бьюсь об заклад, жаркая вонь была просто невыносимой. Я решил, что перед нами какая-то грузовая шлюпка, построенная для коротких рейсов между портами Гудзонова моря, которую, вероятно, скоро пустят на дрова.
— Она не такая уж рухлядь, как кажется, — сказал Уилл. — Ее покрасят перед тем, как снова выйти в море, и ты будешь удивлен.
Убогий портовый пес прибежал на запах отбросов, но не осмелился спрыгнуть на палубу. Он поднял кудлатую лапу у пиллерса[28], плохо прицелившись и обрызгав планшир[29]. Уилл Мун свободной рукой сделал движение, будто бросает камень; пес удрал, в ужасе поджав хвост. Я представил, как старая унылая калоша кротко вздыхает от унижения, слишком немощная, чтобы возмутиться.
— Давай же, Дэви, на глазок…
— Может быть, пара тонн?
— Тебе еще есть чему поучиться, — сказал Уил, удовлетворенно хмыкнув.
Когда мне будет шестьдесят, возможно, я тоже буду вовсю поучать молодежь.
— Есть чему поучиться, парень, — повторил Мун. — Да ведь старой «Дейзи Мэй» тонны не хватает до тридцати трех…
Нет, я никогда не ходил на леваннонском корабле, равно как никогда не скакал по дороге на лоснящемся жеребце, сопровождаемый тремя слугами и рассчитывающий на то, что служанка на ближайшем постоялом дворе искупает меня и согреет мою постель своим жаждущим телом. Зато я прошел с Бродягами Рамли через все страны известного мира, кроме Нуина, где папаша Рамли однажды напоролся на неприятности с законом, и Мэйна, которого нельзя достигнуть по суше, не пройдя через нуинскую провинцию Гемпшер. Я помог Уиллу справиться с мулами на пристани, а уже вечером участвовал в представлении вместе со своим горном, не пропустив ни одного за все четыре года — я им нравился. В тот год мы ушли на север по Нижней дороге.
Это величайшая дорога современной истории. Северо-Восточная в Мога, по которой я ушел из Скоара, — замечательная вещь, но рядом с Нижней в Леванноне она выглядит просто коровьей тропой. Есть, правда, путешественники, утверждающие, что величайшей из всех является Старая Почтовая дорога в Нуине, ведущая из Олд-Сити в Ненслар: таково упрямство человеческой расы — пылко спорить о недоказуемом. Проблема в том, что они знают о моей правоте, но никогда не признают ее. Нижняя в Леванноне — не просто дорога; это сила природы и образ жизни. Она идет из Норрока, расположенного на берегу великого моря — Атлантики, на север, к богатой мерзостью Тюленьей Гавани, протянувшись более чем на триста семьдесят миль. Она не просто удерживает вместе весь Леваннон, как спинной хребет змеи; в полном смысле слова эта дорога — и есть Леваннон. И, пожалуй, задумаешься, обслуживает ли эта дорога города, нанизанные на нее, как позвонки, или же города эти существуют для того, чтобы обслуживать ее.
Двигаясь на север, вы утонете в утренней тени прекрасных зеленых гор справа. И сразу же поймете, зачем здесь нужно столько маленьких, но сильных городков и деревень. Бдительные и хорошо укрепленные, они связаны с Нижней целой системой хороших проселочных дорог и троп, и предназначены для того, чтобы защищать главную артерию торговли и путешествий от бандитов и других диких зверей. Леваннон ни в чем не похож на Мога, ленивую и неаккуратную в отношении своих дорог. В Леванноне дороги слишком много значат. Что же касается Нижней, то горы, несомненно, и защита, и угроза — в зависимости от того, кто господствует на этих высотах. Леваннон мечтает владеть обеими сторонами этой огромной цепи; для Вейрманта, Бершера и Кони-кута исполнение этой мечты — просто кошмар, который они постараются предотвратить, если смогут. Потому эти три государства и не воевали между собой по меньшей мере лет пятьдесят — они слишком хорошо знают, что в любой момент может возникнуть надобность стать союзниками…
Я всегда с большим трудом сознавал, что весь наш известный мир являлся в Былые Времена лишь малой частью очень большой страны. Идея войны за обладание тем, что они называли беркширами и гринмаунтинсами, заставила бы людей того времени снисходительно улыбнуться: войны, которые беспокоили их, были, в смысле материальности, многим больше! А больше ли в смысле нравственности?.. Думаю, нет. Да, им по силам было разрушить весь мир. Ну так они это, в общем-то, почти и сделали. Далеко на севере горы превращаются в низкие холмы и, наконец становятся плоской равниной вдоль южного побережья моря Лорента. Там находится Тюленья Гавань, местосредоточие вони и гниения в устье реки, которая, как и в Былые Времена, называется Сент-Франсис.
Тюленья Гавань, откровенно говоря, не что иное, как гигантская печь для вытапливания жира. Котики, иногда называемые тюленями, сотнями расплодившиеся на бесплодных островах далеко на севере, за тем местом, где море Лорента расширяется в Атлантику. Те острова рассыпаны вдоль пустынного побережья того, что старые карты называли Лабрадором; современные леваннонцы называют его Тюлений Берег. Животные, очевидно, извлекли пользу из упадка человеческого племени в Годы Хаоса и неимоверно размножились: люди из Тюленьей Гавани рассказывают о современных исследовательских экспедициях, которые были совершены на север от известных котиковых лежбищ. И там, дальше, тянутся одни только котиковые острова, котиковые острова, котиковые острова… До того самого места, откуда дальнейшее путешествие становится невозможным — потому что люди не смогут вынести его. Они называют происходящее там Северным Ужасом, и это нечто, непостижимое умом, — отчасти холод, отчасти яростный ветер, но больше всего то, что именуется «сумасшествие солнца».
Тем не менее в южной части лежбищ люди могут вести свои дела, и, к счастью, котики, похоже, ничему не учатся. Неспешные корабли, специально построенные для этих целей, выходят из Тюленьей Гавани в конце марта и ползут по морю Лорента, держась его опасного северного побережья. Они проходят мимо острова, все еще называемого Антикости, и через пролив, который нынешние моряки называют Белли-Вил. Когда то он назывался Белл-Айл, что значило «прекрасный остров», но если вы скажете это современному моряку, он вытаращится на вас с придурковатым непониманием одной из бедных тварей, которые обеспечивают его заработок. А если станете настаивать, то и в лоб даст.
Пройдя сквозь Белли-Вил, корабли продолжают плыть вдоль берега на северо-запад. Это нелегкое дело, мне кажется: моряки не отваживаются ни отплыть слишком далеко от суровой земли, ни подплыть слишком близко, ибо приливы и течения могут выбросить суденышки на берег. Они прибывают к лежбищам с попутным ветром и в спешке плывут к берегу в маленьких лодках, чтобы устроить с помощью дубинок бойню. Они берут только ворвань и кожи детенышей и годовалых котиков. У всего остального два пути: либо растерзают стервятники, либо волны унесут на пропитание кишащим там акулам. Если бы путешествие не было столь тяжелым, а люди оказались более многочисленными, менее суеверными и чуточку посмелее, котиков бы уже истребили, несмотря на их огромную численность. Зверобои не имеют ни малейшего представления о скотоводстве или милосердии — только о быстром заработке. Они убивают и убивают, и продолжают убивать до тех пор, пока не заполнятся толстые туши кораблей. Они делают это, чтобы мы по вечерам могли зажигать свет.
Необработанную ворвань везут назад в Тюленью Гавань. Я слышал, что горожане узнают о приближении флота, когда он еще находится в десяти милях от них, — по тошнотворному запаху, даже когда не дует восточный ветер. Тут же начинается праздник — ведь это происходит лишь один раз в году. Затем наступают несколько недель работы, а потом все добрые граждане Тюленьей Гавани возвращаются к длинному периоду ничегонеделания, охоты, распутства, рыбной ловли, перебранок — главным образом, перебранок — и общипыванию карманов друг дружки до «жирной недели» следующего года. Во время перетапливания жира и еще много дней после этого, если не подуют милосердные ветры, дым от плавильных печей черно-лиловым облаком накрывает убогий город, и даже закаленные долгожители чувствуют тошноту. Это одна из главных причин, по которым в городе живет всякая мразь: неудачники, преступники, обманщики. Здесь не станет жить ни один человек, который способен заработать себе на жизнь в другом месте и которого не прогонят оттуда… Мы двигались на север в последние дни 317 года довольно медленно, часто останавливаясь больше, чем на неделю, в какой-нибудь деревушке, если нам нравилась тамошняя жизнь. Папаша Рамли вообще любил неспешность; я слышал его замечание о том, что если к вашему приезду какой-то вещи уже нет, то вряд ли стоит спешить за ней. Немногие шайки Бродяг отваживаются направляться на север, когда приближается зима. Поэтому, когда мы кочевали по Нижней дороге, в деревнях, изголодавшихся по развлечениям и новостям, были рады видеть нас, да и торговля шла хорошо. В довольно большом городе Саназинт мы повернули к востоку и перешли через границу в северную часть Вейрманта. Зимние месяцы с декабря по март мы провели не по-бродяжьему — в уединенном лагере у Вейрмантских холмов. В мае, как объяснил папаша Рамли, надо отправляться в Тюленью Гавань, где компании расплачивались с рабочими, но те еще не успевали спустить все деньги плутам и мошенникам. Впрочем, не это было главной причиной «зимних каникул» вдали от людей. Папаша Рамли устраивал трехмесячные «зимние каникулы» каждый год — причем даже в Пенне, где вряд ли существует кое явление, как зима. В общем, взрослые могут бить баклуши чинить упряжь, а молодежь, во имя Иисуса и Авраама, должна немного угомониться и кое-что изучить. Папаша говорил, что есть две вещи, способные выбить хоть какую-то дурь из молодых, — розги и учение. А из этих двух факторов, по его мнению, учеба была более достойной, даже если и доставляла значительно большее количество страданий.
Мамочка Лора была согласна с ним. Спокойная и философски настроенная большую часть времени, способная часами сидеть в одной и той же позе, не делая ничего — лишь куря трубку и глядя на природу, — мамочка Лора становилась демоном энергичности в присутствии человека, выказывавшего некоторые наклонности к тому, чтобы немного поучиться. Тогда в ход шло все — сердитая брань; язык, который заставил бы покраснеть моего папу (иногда он и заставлял); сарказм; сдержанная, но чуткая похвала; пощечина — все, вплоть до поцелуя или одного из медово-ореховых леденцов, которые она втайне хранила в собственной каморке и которые никто, кроме нее, не умел делать. Все шло в ход, если она могла надеяться, что это поможет вбить в вашу голову хотя бы капельку истины.
Мамочка Лора была родом из Вейрманта, с юга безмятежного пустынного края, где мы той зимой и квартировали. Название ее родного городишка было Ламой, горный городок вблизи границы с Леванноном. Позже, когда мы проходили там, в Ламой мы заходить не стали, хотя это было процветающее место, и мы могли бы неплохо подзаработать. Мамочка Лора ничего не имела против, но она давным-давно полностью порвала со своим детством, и у нее не было ни малейшего желания снова окунуться в прошлое. Она была дочерью школьного учителя. Я едва смог сдержать изумление, узнав, что в Вейрманте, где Святая Муркан-ская Церковь, разумеется, тоже контролирует все школы, не все учителя обязательно священники. Отец мамочки Лоры был светским человеком, ученым и мечтателем, который втайне дал ей образование, далеко превосходившее рамки тех сведений, которые ему было позволено сообщать другим детям: у него была безумная надежда, что, возможно, когда-нибудь жизнь переменится, и станет возможным, чтобы обычная женщина, не монахиня, преподавала. Это была странная идея, за которую его вполне могли бы выпереть из школы и отрядить к позорному столбу. В приступах мрачного настроения мамочка Лора иногда говорила, что ему повезло, что он умер молодым. В этих же приступах она иногда чувствовала, что его учение попросту было лишним для нее в любом мире, за исключением того, что существовал в его воображении.
Я не понимал в те дни, когда боролся за собственный путь в край знаний, который она открыла для меня, что мамочка Лора жертвовала себя всю без остатка… А какой ребенок когда-либо понимает мотивы, скрывающиеся за неблагодарным учительским трудом, или, если уж на то пошло, ценность самого этого труда? Осмелюсь заявить, что ребенок с такой проницательностью был бы чем-то вроде чудища. Но теперь, когда остались позади наши с Ники двадцать девятые дни рождения, мне кажется, я начал понимать мамочку Лору и ее обучение — теперь, когда мы так волнуемся за дитя, которое носит под сердцем Ники; теперь, когда мы так много думаем о его будущем и так не уверены в том, какой мир придется исследовать этому ребенку.
На острове Неонархей конец апреля. В последнее время я писал только от случая к случаю, часто очень неохотно, сердясь на принудиловку, которая может как подтолкнуть, так и оттолкнуть от пера человека, в других случаях довольно разумного… Да, черт возьми, кто бы еще, кроме безумца, стал писать книгу? Вероятно, вы заметили, как изменился мой метод повествования некоторое время назад. Это отчасти потому, что разум мой испуган и отвлечен — Ники не слишком хорошо себя чувствует.
Она настаивает на том, что ее боли и недомогание совершенно естественны для седьмого месяца беременности. Опасности этого величественного положения безмерно преувеличиваются, говорит она — она еще ни разу не оставалась без мужа от этого. Ребенок живет и двигается, мы знаем это; часто она хочет, чтобы я тоже почувствовал, как он толкается.
Но есть и еще одна истинная причина, почему я пишу о времени, проведенном с Бродягами, более торопливым стилем — никаких подробных повествований, просто краткое освещение моментов, которые я лучше всего помню. У меня нет желания извиняться. Ваш собственный самый большой недостаток как раз противоположен спешке: я имею в виду ту ужасную неуверенность, безобразную неспособность решить, существуете ли вы. Вы справитесь, если окажетесь в силах. В моих словах — не извинение, в моих словах — сдержанная попытка объясниться.
Это была история, о которой я вынужден написать — внутренне вынужден, побуждаемый той смутной надеждой, что, изложив на бумаге, я смогу лучше понять ее сам. Это была история со ого периода взросления (насколько вообще такое длительное событие может иметь какие-то «периоды»), история мальчика, который переходил из одного состояния в другое, более свободное, хотя, возможно, стал лишь на четверть дюйма выше в смысле физического роста. А теперь эту историю я закончил, к своему собственному удивлению заметив это совсем недавно. Случившееся же со мной, когда я был с Бродягами, происходило с более старшим мальчиком; а история моей встречи с Ники (о которой, я думаю, вскоре расскажу вам) и вовсе произошла с мужчиной. Имеются и другие истории — возможно, подвластные моему перу, а возможно, и нет. Однако — ибо мы плыли по морю; ибо жизнь течет, точно день от рассвета до заката; ибо меня беспокоила множественность времени; ибо я не слышал возражения от вашей тетушки Кассандры и даже от ее желтого кота — эта подлинная история путешествия мальчика неразделимо росла из тех, над теми, под теми, вокруг тех, при помощи тех, с теми и для тех других историй, что обязывает меня закончить и их тоже — хотя бы отчасти. (Спросите вашу тетушку К., как можно закончить что-нибудь «отчасти» — вам придется существовать, чтобы проанализировать и насладиться ученой болтовней, а вы, возможно, и не способны на это.) Я думаю, нет особой нужды объяснять, где всякая история закончилась или отчасти закончилась, поскольку это практически сразу же станет очевидно любому образованному, сострадающему, восприимчивому ученому и джентльмену — или девчонке, — вроде вас.
Просто примите к сведению и, если хотите, запомните, отсюда и до конца книги, когда бы и где бы это ни произошло, мы — я имею в виду себя и вас, а значит, в конце концов, признаю, что вы можете существовать… В общем, мы похожи на людей, закончивших очередной день в дороге и обнаруживших, что здесь, в трактире, у нас еще есть немного времени, чтобы выпить и поболтать перед сном.
— Посмотрите на него! — сказала мамочка Лора. — Нет, вы только посмотрите на него! Сидит тут со своей рыжей головой, с мозгами навыворот, и пытается сказать мне, что нельзя расколоть инфинитив[30]! Нельзя, нельзя, нельзя, мать-перемать! А почему, Дэви? Почему?
— Ну, в той книге по грамматике написано…
— В задницу еб…ную книгу! — рассердилась она. — Я хочу услышать хотя бы одну вонючую причину, почему нельзя!
— Честно говоря, я не могу придумать ни одной. Книга не объясняет.
— Не объясняет, — сказала она, опять умиротворенная, ласковая и улыбающаяся. — Видишь, Сэм, он очень смышленый. Надо только выбить из него эту школьную чепуху, как пыль из ковра… Ладно, Дэви, книга ничего не объясняет, потому что она основана на авторитетных источниках, что в пределах такой книги нормально и необходимо. Если бы она пыталась объяснять все подряд, она бы перестала быть грамматикой и превратилась в учебник по этимологии… Кстати, что такое этимология?
— Ну… наука о словах?
— Не спрашивай меня, брат Дэвид! Это я у тебя спрашиваю.
— Ну… наука о словах.
— Это мне ни о чем не говорит. Наука о каком аспекте слов? Что о словах?
— А-а-а?!. О происхождении слов.
— В этот раз пришлось тебе подсказывать. В следующий раз чтобы от зубов отскакивало, и без глупостей. Согласна, этот учебник, вероятно, ничем не хуже других по предмету, к тому же он единственный, который у меня есть. Разумеется, все написанное в наши дни гроша медного не стоит. Дэви, английский произошел от намного более старого латинского языка, я уже говорила тебе. А в латыни инфинитив — единое слово: ты не расколешь его, потому что не сможешь. И поэтому в один прекрасный день какой-то чугунноголовый грамматист решил, что законы латыни должны управлять английским, потому что ему так понравилось и, боюсь, потому что так грамматика становится более загадочной и трудной для обычных людей, а это поднимает престиж духовенства. Но язык — по крайней мере, английский язык — всегда сводит на нет деспотические мнения такого рода. Раскалывай, когда это хорошо звучит, милый, — я не возражаю, — если словосочетание достаточно короткое, так, что читатель не забудет коротенькое «to», прежде чем доберется до самого глагола. А что имеется в виду под словом «деспотические»?
— Определенные скорее желанием или капризом, чем здравым смыслом.
— Видишь, Сэм? Он молодец.
А как здорово он играет на горне, — сказал мой папа…
В то время я упражнялся в игре на горне в некотором отдалении от лагеря. Это было довольно опасно, и Сэм, как правило, сопровождал меня, околачиваясь поблизости и наблюдая за местностью. Я помню один день в конце апреля. Табор начал готовиться к следующему годовому путешествию, и мы знали, что перед тем, как снова повернем на юг, сначала предпримем серьезную попытку освободить Тюленью Гавань от некоторой части заведшихся там монет. В тот день голова у Сэма была явно чем-то занята. В моей собственной голове было совершенно пусто, если не считать музыки, весеннего томления да желания, чтобы Бонни перестала меня дразнить и дала мне, как это уже сделала Минна. Бонни больше нравилось, чтобы ее преследовали, чем преследовать самой, — во всяком случае, в то время. Позже, как я уже упоминал, она вышла замуж за Джо Далина, явно проявив здравый смысл. Когда я закончил в тот день свои упражнения, Сэм потянулся и сказал:
— Ну вот, Джексон, я сделал это.
— Сделал что, Мистер?
— Отважился… В общем, вчера, когда Лора закончила занятия с тобой, я послонялся вокруг и прямо спросил ее, как она думает, не поздно ли и мне узнать чуть-чуть в свободное время. «Узнать о чем?» — спросила она сразу же, и когда я сказал ей… Понимаешь, Джексон, вы, молодые, вечно бегаете за зелеными девицами и никогда не поверите, до чего же Лора — добрая женщина, кроме того, она — твоя учительница, и вообще это тебя не касается, но это так. — Он посмотрел на меня в упор. — «Узнать о чем, Сэм?» — спросила она. И чтобы расставить все на свои места, я рассказал ей про жену, которая у меня осталась в Катскиле, поскольку думал, что Лора может об этом беспокоиться. А с моей женой, Джексон, вышло очень грустно и по-глупому. Кажется, она всегда точила на меня зуб, потому что у нас не было детей, а потом без ее ведома я сделал тебя с другой, более хорошей женщиной. Но и это еще не все. Казалось, она решила, что ее обязанность — изводить меня. Год за годом она пилила-пилила, говорила всем, что я никогда не получу лицензию плотника, потому что я чертовски ленив, чтобы перетащить свою задницу даже в такой город, как Кингстон, где полным-полно денег и возможностей. Только, конечно, она никогда не говорила «чертовски» — она была настоящей святой… В общем, Джексон, так жить нельзя… И когда Лора спросила: «Узнать о чем?» — я и говорю… Послушай, говорю, я ничего не понимаю в чертовой этимоголологии, говорю, потому что мне пришлось сожрать слишком много невежества в молодости, но я имел в виду — узнать о тебе, говорю… — Он опять посмотрел на меня в упор. — Нет, Джексон, женщина прямо так и сияет, когда внезапно чувствует счастье… то есть, я хочу сказать, настоящее счастье. Не думаю, что мужчина увидит это чаще, чем раз в жизни. Она молчит, а я говорю… О тебе, говорю, и какая у тебя постель, говорю, и какие твои ночи и дни, говорю, и помогать тебе, можно сказать, пока я живу… И вот что случилось, Джексон. После того, как я сказал это и уже переминался с ноги на ногу, и раздумывал, куда бы мне удрать если она рассердится, но… но, Джексон, она сказала: «Я научу тебя всему этому, Сэм». Так и сказала: «Я научу тебя всему этому, Сэм, если мальчик будет не против».
— Милосердный ветер, мальчик будет не против! — сказал я.
Помню, что сумел произнести эти слова быстро, чтобы Сэм мог быть уверен, что я сказал их не после того, как мне в голову пришли какие-нибудь другие мысли. А если и имелись какие-нибудь мысли, то они были слишком глубоко, чтобы я сам знал об их существовании. Думаю, я честно был счастлив за него и мамочку Лору, которая, в конце концов, была женщиной, которую я выбрал бы себе в матери, если бы у меня не было чувства, будто она забирает его у меня.
В ту ночь, помню, я хотел Бонни — услужливая Минна не годилась, только Бонни, и плевать мне было на ее быстрые и надменные «нет» и «может-быть-когда-нибудь». И я получил ее — думается, вспоминая Эмию. Я поймал ее за нашим фургоном, распалил поцелуями, а когда она вырвалась от меня, бросив напоследок такой одобрительный взгляд, какого мне от нее в жизни получать не приходилось, я пошел за ней в ее каморку. А когда она попыталась у входа дать мне от ворот поворот, я просто вошел внутрь следом за ней и продолжил атаку. Тогда она попыталась обдать меня холодом, но я просто пощекотал у нее под мышками, и ей ничего не оставалось, как рассмеяться. Тогда она сообщила мне, что сейчас завизжит и позовет папашу Рамли, а тот всыплет мне по первое число, но я сообщил ей, что скорее всего она этого не сделает — по крайней мере, если она та столь милая, страстная и красивая малышка, как мне кажется. И что она вообще красивее, чем все встретившиеся мне девушки… В общем, я продолжал в этом духе, лаская ее то тут, то там, пока у нее не остался один-единственный выход — попросить меня подождать, пока она снимет оставшуюся одежду, чтобы не помять ее. И черт бы меня побрал, если она не оказалась девственницей!
А когда, с удовлетворением переведя дух, она перестала быть девственницей, она стала благодарной женщиной — и прекрасной женой Джо Далину, когда пришло время, — но прежде всего дьявольски хорошей музыкантшей, сохрани ее Господь! Я не знал никого лучше, включая и меня самого. Вы можете извинить меня (если хотите) за нахальство, вспыльчивость и хвастливость, которыми я отличался в следующий год или два. Однако моя полусмешная удача с Бонни была только одной из причин. Я думаю, что все вместе, включая и огромные открытия из книг, распахнутых передо мной мамочкой Лорой, толкнуло меня на стезю временного и безобидного хулиганства. Как и большинству полных невежд, мне казалось, что, прикоснувшись к самому краещ-ку знаний, я проглотил их все. Поскольку нескольким женщинам доставляло удовольствие кувыркаться со мной, я посчитал себя самым большим жеребцом со времен Адама — у которого, признайте, были чертовские преимущества, которые никто из нас не сможет воспроизвести. Я думал так, хотя и видел всю нелепость мечтаний о том, чтобы купить тридцатитонный корабль, поднять на его борт уступчивую служанку вместе с кроватью и отправиться к краю гадского мира… В общем, я вырос. Вырос. Я много воображал о себе, но тем не менее все было в порядке. Рано или поздно приходит сдержанность. И наша человеческая природа хороша тем, что сдержанность приходит к большинству людей достаточно рано, так что мы успеваем немного насладиться ею, прежде чем умереть.
Мы налетели на Тюленью Гавань, как майский ветер. Баклан Донован и дюжина его громил залепили в нас, точно ветер из сточной трубы. Как я вроде бы уже упоминал, трое из них отбросили копыта, но большой драки не было. Четверо налетели на наш маленький театр, когда мы ставили нашу слегка исправленную версию «Ромео и Джульетты». Минна, как обычно, играла Джульетту. Бандиты надеялись затащить ее в кусты, пока лагерь стоит на ушах. Но папаша Рамли сразу почуял неладное. Этот дар редко его подводил, и мы были наготове. В стычке, конечно, присутствовал элемент личного: папаша встречался с Донованом несколько лет назад, и ничем хорошим это тогда не закончилось. Зато на сей раз он получил настоящее удовольствие, охладив Баклана прежде, чем дело приняло серьезный оборот. Двое из троих мертвецов были наказаны за то, что скрутили Минну и разодрали на ней одежду — изнасилования здесь были в моде, и, подозреваю, считалось, что гости тоже должны привыкать к этому. А мы привыкать не согласились, и Сэм с Томом Блэйном выразили свое несогласие чуточку сильнее, чем намеревались. К счастью, с Минной ничего плохого случиться не успело. Третий мертвец пал жертвой «Мэм Спинктон». Он уносил ноги, а я гнался за ним с ножом в руках и налитыми кровью глазами; он оказался возле одного из наших грузовых фургонов как раз в тот самый миг, когда четверо его дружков перевернули повозку; и полный ящик приземлился парню на хребет.
Подвыпившая толпа была на нашей стороне. Однако им приходилось уживаться с бандой Донована, а нам нет, так что они предоставили возможность драться нам и помогли лишь тем, что сперли меньше, чем можно было ожидать. А в том ящике несколько бутылочек с «Мэм Спинктон» разбились, после чего наши гости тут продемонстрировали поразительное желание убраться подальше. Так что можно сказать, что войну выиграла «Мэм Спинктон».
Кстати, мы включили полную стоимость тех разбитых бутылочек в счет, который папаша Рамли на следующий день выставил Городскому Совету. И не думайте, что они не заплатили. Они распыхтелись, что делают это только с целью избавиться от нас прежде, чем мы нарушим городской покой. Папаша Рамли подсчитал серебро и привязал кошелек к поясу, не задавая вопросов. В жизни в Тюленьей Гавани есть свои светлые и темные стороны, вот и все. Небольшая веселая толпа сопровождала нас до городских ворот и проводила аплодисментами, когда мы отправились на юг…
И если уж речь зашла о «Ромео и Джульетте», то мы всегда старались обойтись с ней самым наилучшим образом, хотя, поскольку наш театр был всего лишь занавесом, открывавшимся сбоку повозки, нам пришлось несколько ее упростить. Взять, к примеру, сцену с балконом… Весь фургон был балконом, а Ромео стоял на земле, что было вполне реалистично — при условии, что он в самый душещипательный момент не задевал колесо фургона и не заставлял весь балкон трястись и скрипеть. Билли Труро, романтический тенор, обычно играл роль Ромео, и иногда его немножечко заносило, чаще всего когда он доходил до следующей строфы: «Не покидает страсть любовная меня!» Повиснув на этом чертовом колесе и обнимая свободной рукой Минну, он не мог не завоевать симпатию публики.
Что касается текста, папаша ручался, что это была подлинная запрещенная версия. Мамочка Лора признавала, что он прав. Среди ее книг этой не было, так что я ни разу не читал ее целиком до тех пор, пока не дорвался до секретной библиотеки Еретиков в Олд-Сити. Правда, мы умудрились втиснуть всю пьесу в два пятнадцатиминутных акта, да еще добавили дополнительный бой на мечах, но разве мы были виноваты в том, что олухам нравилось именно это? Мы должны угождать публике, а что еще может делать артист?..
Минна Селиг в роли Джульетты была просто неподражаема. Я до сих пор слышу, как она произносит:
Очень часто Минна опускала строки со словом «луна», ибо она чувствовала публику не менее тонко, чем папаша Рамли, и могла понять, присутствуют ли среди публики олухи того типа, что, услышав незнакомое слово, будут настолько раздражены, что начнут свистеть и топать. Честно говоря, не знаю, к чему олуху луна…
Ах, малютка Минна в своей ночной рубашке, с черными волосами и огромными глазами с поволокой!.. Да, она была Джульеттой, ибо выглядела невинной, как котенок, и немногим умнее котенка, и достаточно хорошенькой, чтобы заставить плакать самого тупого олуха. Бонни восхищалась, когда смотрела ее выступления. Я помню, как мы еще раз крутили «Ромео» на самой первой стоянке после ухода из Тюленьей Гавани. Это было в Вейрманте, ибо мы направились по дороге, идущей вдоль восточного склона гор, где Рамли не появлялись уже несколько лет. Мы с Бонни смотрели представление вместе — Бонни все еще очень тепло относилась ко мне после нашей апрельской возбудиловки, — и она приходила в экстаз каждый раз, когда Минна-Джульетта открывала рот. Она хватала меня за руку и снова и снова восклицала шепотом:
— Ну послушай этот грудной голос! О, Дэви, я сейчас расплачусь… 0-о-ох, ну и зассыха!
Дорога к востоку от гор через некоторое время привела нас к западному лазурного берегу чудесного Коникута, и мы задержались в этой замечательной стране, полной маленьких деревенек, каждая из которых хороша для торговли. Папаша никогда не объяснял, какая причина заставляла его обходить стороной Ну-ин: это был вопрос, который просто не задавали. Но он был родом из Нуина и знал всю его историю, причем большую ее часть не одобрял. Я помню, как мы шли вдоль реки, приближаясь к маленькому городу-государству Холи-Оук, к северу от Ломеды. Старый Уилл Мун был слишком пьян, чтобы управлять мулами — имелся у него такой недостаток, — и папаша Рамли сел на козлы сам, пока тот отсыпался. Папаша любил править и постоянно сердито понукал Старую Молнию, заднего левого мула в фургоне-штабе. Старая Молния, казалось, никогда не обращал на него никакого внимания, но обычно мог понять по голосу папаши, когда можно безнаказанно заснуть на ходу. Сэм в тот день сидел на переднем сиденье вместе со мной, а папаша сгорбился между нами держа в руках поводья, и великолепная лазурь Коникута творила под ласковым солнышком прекрасную музыку цвета.
Одного имени Холи-Оук было достаточно, чтобы папаша пустился в рассказы об истории Нуина, затронув тему, которая его всегда раздражала.
— Эта маленькая страна была частью Нуина, — рассказывал он нам, — в давние дни Моргана Первого, Моргана Великого — так называли старого засранца. Думаю, после войны за независимость они отделились так же, как Ломеда и другие долбанные страны на этом берегу реки. Дух-черт-побери-овные государства — вот как их называют. Морган Великий… Слушайте, джентльмены вы не поверите своим ушам, больше того, и никогда бы не смогли поверить, во всяком случае, в отношении Моргана Великого. Заявляют, что вы больше не увидите никого похожего, и я вам скажу, это здорово. Поскольку он был тот еще дятел. Говорят, эта маленькая страна, Холи-Оук, названа в честь дерева[31], которое посадил Морган Великий. Я видел его — ничего особенного, просто дуб. Но давайте взглянем на то, что говорит история. Вы представляете себе, сколько гадских дубов, как говорят, посадил этот старикан? Да если бы у меня на шкуре росло столько волос, сколько, по слухам, старик посадил дубов, я ходил бы на четвереньках, как медведь, до тех пор, пока бы с меня не сняли шкуру на коврик. Вы могли бы спросить, почему он не мог пойти и посадить вишню или орех пекан, или еще что-нибудь для разнообразия… Подымайся, Старая Молния, ты, драная треть ублюдочной конской задницы, подымайся, говорят, подымайся!.. Так вот, вы могли бы спросить, и я отвечу вам. Чертова общественность бы ему не позволила, вот и вся причина. Дуб, и все тут — вот вам и вся королевская власть.
— Тем не менее, — заметил Сэм, — он называл себя президентом, а не королем, против этого не попрешь.
— Да, — закричал папаша, — и это самая большая куча конского дерьма, которую когда-либо оставляли неубранной! — (Вообще-то Сэм сделал свое заявление только для того, чтобы папаша и дальше продолжал рассказывать.) — Президент моей прославленной задницы! Он был королем, и это единственное его оправдание. То есть, королю надо делать скидку, потому что он над всеми и должен командовать с утра до ночи — сажать дубы, акладывать краеугольные камни, и все такое, яйца Авраама и исуса Христа, они никогда не оставляли этого парня в покое… подымайся, Молния, разрази Господь это гребаное мышиное дерьмо, которое у тебя вместо души, мне что, взяться за тебя как следует?.. Никакого покоя ему не давали. Хотел бы я знать, как он вообще находил время для того, чтобы командовать! Ведь как все было?.. В любой обычный день, когда этот бедный старый поганец пытался выступить в Сенате по вопросу жизни и смерти, думаете, у него был шанс? Вы только послушайте! Нет, мать их, нет, — а почему? Да потому что тут же возникает министр по общественным связям: «Простите, Ваше Величество, у нас тут срочное сообщение относительно кровати в Вустере, в которой еще не спал ни один король, только Ваше Величество должно спать в ней, так что давайте быстренько, уладьте все с Лоуэллом, чтобы отправить доллар через Мерримак, потому что в этой книге сказано, что вы делали это 19 апреля. К тому же, Ваше Величество, мы только что получили новую партию дубов»… Боже, джентльмены, как тут можно жить, особенно великому человеку? Так же всю душу вытрясти можно! Разве можно ожидать, что мальчик захочет стать президентом, если он знает, что его будут изводить весь день напролет?.. Эй, Молния, черт подери твою драную бессмертную душонку, ты подымешься, наконец?..
Но не только история Нуина так раздражала папашу Рамли. На самом деле он не любил никакую часть истории и никого в ней, кроме Клеопатры. Он говаривал, что с удовольствием повстречался бы с нею в ее родной Калифорнии, когда был чуточку моложе и у него было побольше жизни в карандаше. Никакие доводы мамочки Лоры не смогли убедить его в том, что Клеопатра не жила в Калифорнии. Иногда даже я сам верил ему.
Из Холи-Оука мы переехали через другие маленькие Нижние Земли в Коникут, где все еще чувствуется реакция на «забастовку» Бродяг, о которой я вам рассказывал. Бизнес там был очень оживлен, но мы появились слишком поздно, когда многим таборам пришла в голову такая же идея. Мы добрались до Рода, маленькой сонной страны, которая едва ли больше Ломеды и где главное занятие жителей — прибрежное рыболовство, а главное развлечение — пробные браки (это единственное государство, где Святая Мурканская Церковь дозволяет разводы по соглашению). Церковь называет Род «площадкой общественных испытаний»; они там испытывали пробный брак пятьдесят с лишним лет и не поняли ничего, кроме того, что он нравится почти всем. Насколько я понимаю, Церковь считает это несущественным, так что они продолжают испытывать — в надежде пролить на проблему больше света. Мы пробыли там большую часть лета, и я, естественно, провел столько испытаний, сколько было возможно: Бонни тогда уже впала в вечную верность своему Джо Далину, а Минна (пусть мне и неприятно говорить это) временами бывала просто занудой. Испытания прошли замечательно, и я не пришел ни к одному заключению, которого не мог бы избежать.
Поскольку в Нуин отправиться мы не могли, пошли обратно через Коникут, через границу в южный конец Леваннона, перезимовали в Норроке, где шум великого моря большую часть времени много тише, чем то, что через несколько лет я услышал в Олд-Сити — там мы с Ники жили в шуме сильных ветров и воды в бухте. В ясные дни с нашего лагеря на холме мы могли разглядеть далеко на юге размытое пятно песчаного берега — тот самый Лонг-Айленд, о котором нам рассказывал Джед Север. Это казалось далеко в прошлом, равно как и его смерть, и мои игры с Вайлет, и стрелы зеленовато-золотого света, падающего с небес, напоминали теплую тишину леса в Мога. И у океана всегда один и тот же голос, стары вы или молоды и где бы вы его ни слушали-в Олд-Сити или в Норроке. Один голос — мечтаете вы о грядущих приключениях, живя на тянущемся на многие мили побережье Южного Катскила или думаете о покое на пляже острова Неонархей.
Весна 319 года застала нас в пути на север. Мы опять двигались по великой Нижней дороге, но в этот раз мы дошли по ней только до Бекона, леваннонского портового городка, по другую сторону Гудзонова моря от Святого Города Набера. Бекон — это первое место, в котором оказалась надежная паромная переправа, достаточно большая для Бродяжьих фургонов. Есть еще одна в Райбеке, напротив Кингстона, столицы Катскила, но она бы нам не подошла: в Кингстоне могли узнать Сэма и шепнуть его жене, а она бы вызвала полицейских и напустила бы на него все законы, какие только есть на свете. На него могла бы окрыситься даже армия, хотя к тому времени идиотская война между Мога и Катскилом уже давно закончилась. В Набере, как казалось Сэму, большого риска не было. Там мы проводили морализаторские представления, впихнутые в рамки слащавой добродетели, и сорвали отличный куш, продавая из-под полы картинки с голыми красотками, чтобы сделать личную жизнь наших собратьев более яркой. Кстати, в других местах, даже продавая эти картинки открыто, мы ни разу не выручили и половину этой суммы.
Мы медленно двигались из Набера к югу. Люди из окрестностей Кингстона редко путешествовали в этих местах. Однако светиться тут Сэму было рискованно везде. Он не участвовал в рассказах о лекарствах, но просто помогал везде, где это было нужно, — сдирал шкуры с мулов, менял декорации, помогал Графтону в его шорных делах — и держался более-менее в стороне от публики.
Особенное удовольствие ему доставляло быть тем, что мамочка Лора называла фоном в сеансах предсказания судьбы, которые она проводила. Для этого ей всегда разбивали маленький брезентовый шатер, разделенный на два отсека. В переднем не было ничего, кроме маленького столика и двух стульев — ни хрустального шара, ни ладана, ни прочих атрибутов. Но мамочка любила хороший фон. И в заднем отсеке у нее было несколько приспособлений — колокольчик, барабан с трещиной, который уже не мог удовлетворить Стада Дабни, но все еще мог издавать зловещий шум, точно бычьи кишки, урчащие в туманной ночи. Услышав определенное слово, Сэм использовал эти предметы или бросал что-нибудь на пол, а иногда и вовсе испускал долгий, леденящий душу вздох, который мамочка Лора просила его использовать не слишком часто, потому что и сама едва его выносила. Сэм шумел, пока мамочка Лора не выкрикивала: «Хут-мон-салям-алейкум!» или «Покойся с миром, беспокойная душа!», или еще что-нибудь успокаивающее, и тогда он прекращал шуметь. Олух никогда не бывал совершенно уверен в том, что брезентовый занавес внезапно не поднимется и его взгляду не предстанет какое-нибудь ужасное видение, вроде Асмодея или четырехрогого Гиастикута, или его безрогой тещи. Сэм утверждал, что эта работа как раз по нему, поскольку она вроде связывает его с искусством, но без какой-либо настоящей чертовой ответственности. А еще время от времени он говорил, что стареет.
Это не могло быть правдой, поскольку ему было лишь около пятидесяти. Однако, как я предполагаю, это могло быть правдой до некоторой степени.
Южный Катскил совершенно не похож на неугомонную северную часть. Призрачная, ускользающая земля — большие богатые фермы находятся в центральной части, а не на юге. Маленькие песчаные дороги извиваются по заросшей соснами бесплодной земле, точно вслепую преследуют цель, которой никогда не достигнуть. Если такая дорога приходит к явному концу, будешь уверен, что пропустил где-то поворот, за который ушло продолжение ее. Во многих местах, как вдали от побережья, так и рядом с чудесными белыми пляжами, вместо сосновых рощ — настоящая глушь, глушь такая же абсолютная, как и в субтропических джунглях Пенна, которые мне приходилось видеть. Говорят, что стаи вислоухих обезьян иногда встречались и в заросших джунглями лесных краях Южного Катскила — тот же вид, что хорошо известен в Пенне: пугливые, дикие, немного опасные.
В Южном Катскиле нет городов, разве что вы захотите дать такое название скучной гавани Вайланд на крайнем юге, в беспредельности залива Делавэр. Она вряд ли того заслуживает и едва ли стоит усилий, которые необходимо приложить, чтобы добраться туда по длиной дороге через пустоши, джунгли и огромные болота. Некогда Вайланд был пиратским городом, штабом флота, который погубил прибрежную торговлю с северными странами. Тогда Катскил с Пенном единственный раз о чем-то договорились, соединили свои силы и уничтожили грабителей, как и нам в Нуине пришлось поступить с пиратами с островов Код. Впрочем, вайландские пираты не обладали ни мерзким характером, ни несговорчивостью кодских, да и не было у них островов, куда можно было бежать. В общем, это была просто бойня. Сегодня Вайланд почти ничем не может похвастаться, за исключением рыбного промысла и монастырей, по запаху неотличимых друг от друга. На юге Катскила нет нормальных городов, зато есть множество милых маленьких деревушек, далеко отстоящих друг от друга, чьи жители часто очень не доверяют незнакомцам. Так что нам редко удавалось что-нибудь продать. У меня создалось впечатление, что поведением людей здесь по большей части руководили глисты с малярией в придачу.
Одну деревню в этом краю я просто обязан вспомнить. Мы подошли к ней осенью 319 года, когда уже направлялись на северо-запад с мыслью перейти границу с Пенном около замечательного города Филадельфия. Мы катили по дороге с обычным веселым гамом, распевая «Я больше не буду бродяжничать» — песню, которая обычно встречала наиболее горячее приветствие. Когда мы остановились перед закрытыми воротами, я продудел в свой горн, чтобы сразу дать понять, что мы пришли с дружбой. Однако нам никто не открыл. Это рассердило папашу Рамли; а впрочем, целое лето, проведенное в Южном Катскиле, рассердило бы и святого.
Чтоб мне пусто было, — сказал папаша, — но мы в любом случае войдем внутрь и вежливо спросим, почему не открывают.
Бедняги, они просто не могли — те несколько человек, что находились в деревне, были мертвы уже многие месяцы. Дома начинали разваливаться, пока слегка — где-то дыры в соломенных крышах, проделанные белками; где-то дверь слетела с петель, потому что ветер чересчур часто хлопал ею… Мы зашли во все двадцать с лишним жилищ, найдя лишь скелеты, дочиста обглоданные муравьями-трупоедами и жуками-мусорщиками, — немного, около дюжины. Большинство из них лежали на плетеных из шнура или лозы койках, которые в этой стране использовали вместо кроватей. У двоих сохранились остатки седых волос. Все было спокойно. Поскольку все мертвые были в домах, а деревенские ворота закрыты от волков и собак, обо всем позаботились муравьи и жуки. Мы были удивлены, обнаружив, как мало кости пострадали от мышей и крыс. Папаша Рамли сказал, что крысы умирают от бубонной чумы точно так же, как и люди, чего я в то время не знал. Однако у меня было какое-то шестое чувство — думаю, оно было у нас у всех, — что это мог быть и какой-то другой вид чумы.
Один мужчина (а может, и женщина) был оставлен у городской виселицы. Вороны и стервятники расправились с ним: кости лежали маленькой кучкой под все еще болтающейся веревкой. В любом случае, преступник оказался сейчас в том же положении, что и уважаемые жители, которые оказались безнадежно больны или чересчур стары, чтобы уйти. Один скелет все еще сидел в кресле-качалке у закрытого окна. Судя по форме таза, это была женщина и, вероятно, старая. Высохшие хрящи все еще удерживали вместе позвоночник, ноги и одну руку. Я почувствовал, как ужас мой немного отступает, и заставил себя взглянуть на ее спокойствие. В том мире, который оставили нам люди Былых Времен, подобные вещи происходили достаточно часто. И произойдут еще не раз… Пени — страна искусных мастеровых, фермеров, художников, философов, поэтов, изобилия, лености… А почему бы им и не быть ленивыми, с такой мягкой природой, с этим запахом винограда и магнолии? В некоторых частях страны климат даже чересчур мягкий: кажется, что жара идет не от солнца, а от вас самих, изнутри. Эта иллюзия сильнее всего в восточной части страны, где морской ветер несет свежесть с залива Делавэр. Филадельфия-на-Заливе — чудесный маленький городок, расположенный довольно близко к развалинам Былых Времен, которые, как полагают, вполне безобидны. А по слухам, часть современного города и вовсе построена на месте старого. В Филадельфии делаются все необходимые работы — улицы чисты, дома аккуратны, — но вы никогда не увидите, чтобы хоть один человек, будь то раб или свободный, серьезно напрягался. В целом граждане больше похожи друг на друга, чем люди северных стран. Возможно, их предки в Годы Хаоса были исключительно доминирующей национальностью — темные, высокие люди, до странного напоминающие полинезийцев, какими они изображены на картинках Былых Времен, которые мне доводилось видеть. Тамошние девушки крупные; восхитительно красивые в юности, они остаются привлекательными до возраста примерно лет тридцати, когда вдруг начинают выглядеть старыми. А еще они очень добры.
Почти все в Пенне кажутся добрыми — в рамках, дозволенных религией и политикой. Их политика заключается в защите границы, каковой является река Делавэр, и получении преимущества в весьма прибыльной торговле лошадьми. Всего этого они умудряются добиваться с помощью отличного флота, состоящего из маленьких речных суденышек, и искусной армии, которой никогда не приходилось терпеть поражения и вступать на чужую землю. Торговле помогает пеннский посольский корпус, который представляет собой сборище самых заслуживающих доверия лгунов в мире — это слова Диона. Впрочем, наш с Ники опыт участия в высокой политике подтверждает его мнение.
Географическая особенность Пенна такова, что, кроме реки Делавэр между ним и Катскилом, и крохотного клочка земли на севере, который является границей с Мога, республика граничит лишь с лесной глушью. Полагаю, никто, кроме правительства республики, не имеет понятия о том, как далеко за границы этой глуши могут проникнуть пеннские исследователи. Я не могу вообразить никого более любезного, чем гражданин Пенна, меняющий тему, когда разговор касается запада. Мы были в Джонтауне летом 321 года. Это наиболее западная точка Пенна, в которой разрешено бывать какой-нибудь шайке Бродяг или другой группе иностранцев. И все же из этого города на запад, в горы, ведет небольшая дорога, хоть и проходит она мимо огромного знака, который гласит:
Что касается религии, пеннцы воспринимают ее легко и спокойно, проходя все отправления, принимая всю святую болтовню и помалкивая при этом, как, наверное, поступала в Былые Времена немалая часть населения, избегающего, ради поддержания мира с соседями, резкостей истинно верующих священников. Это не совсем честный метод, равно как и не слишком красивый. Думаю, я никогда бы не смог так поступать. Но это служит хорошим манерам и некоторому спокойствию, и я не стану рьяно обвинять человека за то, что он пользуется таким методом, если У него нет достаточно прочных убеждений, чтобы принести им в жертву ангельский характер, или если он понимает, что молчаливое согласие с законами дураков — необходимая защита его дел.
Впрочем, я не считаю, что пеннцы — суперраса, тайно действующая при помощи всяких сказочных штучек. В Пенне вы столкнетесь с полным набором старинных мифов, невежества, набожности, неграмотности, варварства. Но у меня иногда появлялось ощущение, что за праздным и ленивым фасадом скрывается нешуточное волнение и любопытные мысли. И в присутствии пеннцев я часто чувствовал себя деятельным варваром — разумеется, не потому, что они мне давали это понять. Думаю, что Иенн и Нуин — самые цивилизованные из всех государств, которые мы оставили позади. И если придется жить где-то, помимо Неонархея, можно сделать гораздо худший выбор, чем оказаться в Пенне с одной или двумя полногубыми и полногрудыми женщинами и состариться там, имея достаточно забот, чтобы насладиться часами отдыха или любовью на теплом солнышке… Да-а-а, Пени не похож на другие страны.
Здесь умер мой отец.
Это случилось осенью 321 года, в Бетлэме, который находится в сорока милях к северу от Филадельфии — в Пенне все расстояния внушительны — и недалеко от Делавэра. Сэму в тот год исполнилось пятьдесят шесть — так он говорил мне. Пятьдесят шесть, полный энергии, желчи и подлости, говорил он. Но иногда, как я уже упоминал, он замечал, что стареет.
Мы шли в Джонтаун по южной границе Пенна, вдоль широкой извилистой реки, называемой Потомак, до городка с названием Камберленд. Там единственная дорога, которая ведет на север, к Джонтауну. А оттуда мы вернулись назад, на восток, уже по северному маршруту. Папаша Рамли рассчитывал зазимовать в Западном Катскиле, когда настанет ноябрь. (Папаша не восторгался Пенном, как и большинство из нас — «Мэм Спинктон» плохо расходилась там, поскольку люди предпочитали своих собственных травниц и при этом были необычайно здоровыми. Кинетоскоп тоже не имел большого успеха, поскольку граждане Пенна невосприимчивы к наготе, вопреки всему, что делает Церковь, чтобы привести их в ажиотаж при виде голого тела. Я лицезрел в Пенне девушку, которая, почувствовав укус блохи, сорвала с себя юбку прямо на улице и стала искать место укуса, не проявляя ни малейших признаков смущения, а зрители не смотрели на нее с ужасом в глазах — они лишь смеялись и давали ей дурацкие советы.) Там, в Бетлэме, многие из нас заболели тем, что сначала показалось нам просто тяжелой простудой с сильным кашлем и лихорадкой. Но дела очень скоро пошли совсем плохо. Множество горожан, как мы узнали, мучилось этим недугом уже несколько недель. Они встревожились, решив, что мы подхватили болезнь от них — славное великодушное место, где понимали музыку и действительно слушали ее, что весьма редко делают толпы, и они помогали нам всем, чем могли.
Папаша даже и не заикался о лекарствах там, в Бетлэме. Он брюзжал — вокруг лагеря не было пеннских ушей, способных услышать его, — что все они тут благородные тупицы, ничего не понимающие в науке, и что мы бы просто перевели на них «Мэм». Когда болезнь начала тревожить нас, мы сами приняли «Мэм Спинктон» и принялись ворчать, что напиток не слишком хорош — возможно, стареющий и теряющий сноровку папаша упустил некоторые чертовы элементы, и придется кому-то похоронить его, если он станет еще дряхлее, — а он жалко бродил среди нас с бутылкой «Мэм» и потерянным взглядом. Никакого приставания к больным, никаких настояний, чтобы мы проглотили микстуру. Некоторым из нас настолько недоставало его привычных манер, что мы пили «Мэм» в надежде излечить его. Это было тяжелое время.
Джек, сын Нелл Графтон, которому в тот год исполнилось четырнадцать, умер первым.
Сэм все время сидел с ним, потому что и Нелл, и Рекс были сами серьезно больны. Это происходило в моем фургоне. Я уже почти выздоровел. Я слышал, как Сэм с тревогой позвал меня, и вошел в отсек Джека как раз вовремя, чтобы увидеть, как бедный ребенок с пылающими красными щеками — лишь две недели назад я задал ему взбучку за то, что он мучил бездомную кошку — задохнулся собственной мокротой. Это случилось слишком быстро: ни я, ни Сэм не могли ничего сделать. Отец послал меня за папашей Рамли, и, выскочив из фургона, я услышал, как он сам захлебывается кашлем, — он уже пару дней был заражен, но отказывался побеспокоиться о себе. Я обнаружил папашу от бессилия напившимся, и разбудить его не было никакой возможности, так что вместо него я привел мамочку Лору. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять случившееся с Джеком. Сэм, раскачиваясь, сидел на табуретке рядом с койкой Джека, его глаза были не вполне сфокусированы.
— Иди-ка ты в постель, Сэм.
— Нет, Лора, со мной все в порядке. Надо тут кое-что сделать.
— Мы сделаем. Ты должен пойти отдохнуть.
— Отдохнуть… Послушай, Лора, у меня просто было тяжелое время, можно сказать. Понимаешь, я как одиночка по профессии…
— Сэм…
— Нет, подожди. Похоже, я заболел… я хочу кое-что сказать тебе, пока у меня ясная голова… Ты видела, как это происходит… все начинается с головы. Сейчас…
Она не позволила ему говорить, пока мы не отвели Сэма в их Фургон и не уложили на койку. Я никогда раньше не видел ее одержимой одной мыслью и перепуганной несоразмерно с опасностью. Когда мы сумели уложить Сэма в постель, он говорил уже совсем немного. Я смог понять из его путанной речи одно: он хотел поблагодарить нас — мамочку Лору и меня, — потому что — мы знали его, но он от этого не перестал быть одиночкой по профессии. По крайней мере, я думаю, он пытался сказать именно это.
Казалось, его разум улетал порой куда-то далеко, но тело было безмерно упрямо и не желало поддаваться. Оно боролось за каждый свой вдох еще три дня и часть четвертой ночи. Помогающие нам священники-лекари — их в Бетлэме было двое — приходили и уходили; они были люди добрые и несколько менее невежественные, чем те, кого я встречал за границами Пенна. Мы заставили их думать, что Сэм не может разговаривать. В тот миг он был в сознании, кинув мне за их спинами благодарный взгляд и останки былой усмешки, когда я заявил гостям, что мой отец совершил истинную исповедь веры прежде, чем стал неспособен говорить.
На третий день мы подумали было, что можем и победить — ведь так произошло с Нелл Графтон, и Рексом, и Джо Далином. Но ухудшение продолжалось. Он на час обрел дар речи и рассказал о своем детстве и о тех, кого любил. После этого каждый вздох был уже очередным боем проигранной войны. Сейчас я совершенно четко знаю из книг, что медицина Былых Времен могла бы излечить его. Но у нас не было такого искусства.
В мире, который оставили нам Былые Времена, такие вещи случаются достаточно часто. И случатся еще не раз.
Даже во время последних хриплых попыток вздохнуть глаза моего отца часто становились понимающими. Иногда они обращались на меня, задумчивые и узнающие, иногда смотрели куда-то вдаль. Они не были сердитыми, капризными, умоляющими или напуганными. Раз или два я заметил в них изумление, спокойное и саркастическое изумление одиночки по профессии. Вопреки моему страху, религия, которую впихивали в него в детстве, не вернулась к нему, чтобы мучить: он был истинно свободен, и таким он и умер, свободный человек, храбро глядящий в спокойное лицо вечера…
Несколькими неделями позже, когда мы ехали через Катскил, я сказал папаше Рамли и мамочке Лоре, что должен уйти. И обнаружил, что мои объяснения никому не нужны.
— Да, — сказал папаша, — я знаю, это не то, что когда ты родился и вырос с Бродягами.
Он не казался рассерженным, хотя мой горн был ценной вещью в наших представлениях, да я был полезен также и во многом другом.
Мамочка Лора сказала:
— Ты такой же, как мой Сэм… как твой отец… один из тех, кто идет туда, куда ведет сердце, а такие люди — часто очень уязвимое племя, и ничего с этим не поделаешь.
Я начал снова подумывать о морском путешествии, чего со мной не случалось за все четыре года, проведенных с Бродягами. Нет, не к краю света: мамочка Лора знала так же хорошо, как и капитан Барр, что нельзя найти край на частичке звездной пыли… Но, может быть, я сумею совершить кругосветное плавание? Другие ведь (мамочка Лора рассказывала мне об этом) совершали подобное в прошлом. Тридцатитонным кораблям больше не было места в моих фантазиях: их смыло прочь, когда бедный тощий пес поднял лапу в порту Ренслар. Я понятия не имел, как осуществить мечту, но Нуин, по слухам, был страной смелых предприятий… Желание обойти вокруг света на корабле жило во мне тогда, сразу после смерти Сэма, и сейчас оно не умерло, хоть я и прошел такой длинный и такой короткий путь до острова Неонархей…
— Иди, куда ведет тебя сердце, — сказала мамочка Лора. — Сердце, правда, изменяется так, как ты этого не ожидаешь, и мечта тоже изменяется, становясь порой серою. Но ты иди.
В тот день папаша Рамли был серьезным и холодным, как лед.
— Лора, когда у мужчины умирает отец, у него наступает странное время. Он знал это так, как, при всей своей мудрости, не могла знать она. — В его душе какое-то время нет мира, Лора, все равно, был ли его отец хорошим человеком или нет, и неважно, был ли он хорошим сыном своему отцу или плохим.
Папаша Рамли знал людей; но знал он и проклятую расу лядей, что не одно и то же. Он, кстати, уже опять продавал «Мэм Спинктон», в этих катскильских городках, и снова сам верил в нее… или, по крайней мере, ожидал, что она сотворит чудесные исцеления, которые ей иногда удавались. Возможно, он догадался, вытащив догадку из туманных давних закоулков своей собственной жизни, как я мечтал иногда о том, чтобы Сэм Лумис был все еще жив. Он мог догадаться и о том, что в этих мечтах, неспособный поприветствовать своего отца в действительности, я чаще был несчастным и озадаченным, а не довольным. Пару раз У меня ничего не получилось с Минной, и я ей надоел. Сомневаюсь, чтобы папаша догадался и об этом: какие бы тревоги ему ни приходилось переживать за полвека бродячей жизни, я не могу представить себе, чтобы у него возникла подобная проблема… — Я собираюсь, — сказал папаша, — пересечь Гудзоново море у Кингстона, а потом зазимовать где-нибудь в Бершере. Почему бы тебе не остаться с нами на зиму? Тогда, если весной ты все еще захочешь оказаться в Нуине, я возьму тебя с нами до Ломеды, и тебе придется только пересечь Коникут.
— Ладно.
— Тьфу ты черт, мы будем скучать по тебе.
Наверное, тогда я сказал какие-нибудь правильные слова. Мне было восемнадцать, и я начал понимать, что это такое и зачем их говорят.
Папаша также не мог догадаться, как часто я желал увидеть свою мать: сиротское детство было еще одной вещью, которую ему не доводилось переживать. Его собственная мать жила в его памяти. Она держала мастерскую по пошиву одежды. Именно ее смерть, когда папаше было пятнадцать, заставила его пуститься бродяжничать. Он не одобрил бы это мое желание, ибо был разумным человеком. Желание невозможного в будущем — неплохое упражнение, особенно для детей; желание того же в прошлом — несомненно, пустейшее и печальнейшее из занятий.
Единственным, что я хорошо помню о той зиме в Бершере, последней моей зиме с Бродягами, была муштра, которую мамочка Лора устроила мне по поводу хороших манер. Я столкнусь с ними в Нуине, сказала она, и я должен делать это сознательно, встречаясь с людьми, которые знают, как себя вести. Манеры важны, сказала она, и если я так не думаю, то я последний осел. При этом у меня хватило нахальства спросить, почему.
— А ты хотел бы ехать в фургоне с несмазанными колесами? — сказала она. — Но и это еще не все. Если у тебя просто честное сердце, внешнее впечатление может сделать тебя чем-то большим. Будь обходителен с кем угодно и по какой угодно причине, и тебе начнет нравиться этот бедняга, а это еще никому не вредило.
В Ломеде они устроили для меня вечеринку в лучшем духе Бродяг, остановив всю работу на пристани и напоив капитана парома до такой степени, что он был не в состоянии возражать. Я помню, как Минна говорила ему, что запомнит его на всю жизнь, ибо моряки приходят и уходят, но с тех самых пор, когда она достаточно повзрослела, чтобы заводить марлинь, она мечтала о том, чтобы увидеть живого морского капитана с яйцами. Я тоже был прилично надравшись, когда они запихали меня на паром, все разом крича, плача и давая советы. Я перестал петь, когда отдали концы, и понял, что действительно покидаю друзей, но не протрезвел даже тогда, когда капитан причалил паром к пристани, находящейся уже в Нуине. Он сделал это так, что сорвал обшивку с причала, и начал бранить всех на свете за то, что построили такой убогий причал, который даже не может стоять под натиском мужчины с яйцами… Это было забавно.
К моему удивлению, даже воздух в Нуине оказался другим, чем в остальных странах. За исключением Пенна, это старейшая цивилизация нашего времени, по крайней мере, на этом континенте… нет, так тоже нельзя говорить, ибо что я знаю об известной Мисипанской империи далеко на юге, и кто может отрицать возможность существования огромного государства — а то и множества таковых — в отдаленной западной области, которая, я знаю, существует на континенте? Пожалейте меня, друзья, если только я утрачу убежденность в собственном невежестве…
В Пенне, кажется, в последние два-три столетия не слишком заботятся о записи фактов своего прошлого — возможно, виной тому излишнее добродушие. Нуин же просто загружен историей, ошеломлен ею, сверкает ею; но в то же время и находится в ее тени. Дион, все еще упрямо занятый сегодня записыванием того, что может вспомнить из случившегося, так и не вышел из этой тени… Впрочем, как он может это сделать и, если уж на то пошло, почему должен? До того, как мы отплыли, это был его мир.
Ох, иногда я все-таки… нет, не устаю от слов, но становлюсь обескураженным и немного одуревшим от усилий, удовольствия и пытки законсервировать отрывок моей жизни посредством постоянно приходящих слов. И я думаю попросить этого бедного принца — равного мне и в то же время стоящего выше меня — продолжить эту книгу, если я сдамся, остановлюсь на пути, намеченном самим собой, и сойду с него. Точно так же, как ушел от Бродяг, когда в этом не было подлинной нужды. Но Дион не смог бы продолжить мою книгу, и, оставаясь с крупицей здравого смысла, я удерживаюсь от такой просьбы…
Когда я сошел на берег напротив Ломеды, оказавшись в Хамдене, нуинском городке, я тут же заметил статуи. Там были некоторые современные, пусть и слегка неуклюжие, но неплохие — Моргана Великого, к примеру, и некоторых других хорошо откормленных величеств, — но всех их безжалостно заслоняло искусство Былых Времен. Там имелось и множество бронзовых статуй, которые определенно пустили бы в переплавку в любом Другом месте, кроме Нуина. Хамден гордится ими — нарядный, здоровый город среднего размера, чистенький и дружелюбный, открытый со стороны реки и хорошо защищенный с других трех сторон. Гордится он и своими крашеными белой краской домами, и замечательным парком, и хорошим рынком.
Однако в Олд-Сити столько статуй, что Хамден или любой другой город просто бы позеленели от зависти. Большинство из них из Былых Времен, которые в Нуине иногда кажутся почти вчерашним днем — иллюзия, которой у меня не было ни в одном другом городе. Я вспоминаю великолепного бронзового джентльмена, сидящего на Дворцовой площади. На трещинах и углублениях его, покрытых патиной одежд, видны явные следы древней окраски. Говорят, это краска из Былых Времен. Какой-то президент — Морган II, думаю, — покрыл его толстым слом современного лака, чтобы сохранить эту старинную краску. Она кажется пятнами алого, зеленого и пурпурного, но только не синего. Странно думать, что этот неизвестный религиозный ритуал должен был происходить в самые последние дни уходящего мира Былых Времен. Имя объекта поклонения высечено на постаменте — Джон Гарвард[32]. Никто, кажется, не может четко сказать, кем он был, но он скромно сидит там, с вечным и великолепным безразличием.
В тот день на мне была новая одежда, новый заплечный мешок для горна, сшитый Минной, а в моем поясе были зашиты деньги, ибо Бродяги скинулись и буквально осыпали меня дарами. У меня до сих пор не было ясной цели, никакого плана, никакого четкого решения, какой работой я буду заниматься. Я немного знал плотницкое дело, немного музыку; я хорошо знал глушь и дороги. И очень хорошо, что я — одиночка по профессии.
В гостинице в Хамдене я обнаружил кучку паломников, завершающих последний этап того, что нуинцы зовут Петлей Праведности. Петля представляет собой путешествие из Олд-Сити в величественный горный край провинции Гемпшер — там, на прохладных холмах, живет гораздо больше людей, чем можно предположить, — затем на юг, вдоль великой реки Коникут до Хам-дена или Шопи-Фоллз, а затем назад, в Олд-Сити, но уже по южным дорогам. Это светское паломничество. Церковь одобряет его, а остановки делаются у всех святых храмов и других средоточиях благочестия по пути, но в самой поездке нет ничего особенно священного. Любой может присоединиться к ним, и многие так и делают, включая респектабельных грешников, карточных шулеров, музыкантов, проституток и прочего народа, который старается убежать от скуки.
Сняв комнату на ночь, я пошел в пивную и тут же подружился со смуглым парнем, приняв его из-за доброты и открытости за отъявленного грешника. Он по собственной воле поприветствовал меня, и я сразу почувствовать себя непринужденно. Одет он был по нуинской моде, которая уже начала распространяться и за границами этой страны, но еще не настолько, чтобы я успел примкнуть к ней, — мешковатые бриджи до колена и свободная рубаха вылезающая из-под ремня повсюду, за исключением того места где торчала рукоятка кинжала, чтобы не помешать его быстрому выхватыванию. Около половины паломников в пивной были одеты в том же стиле, но парень оказался единственным, у кого на бедре вместо обычного короткого ножа висела рапира. Как я узнал позже, нож у него тоже был, но он носил его под рубахой — точно так же, как я носил свой до того, как попал к Бродягам.
Рапира была замечательной смертоносной штучкой, менее двух футов в длину, легкая и изящная, едва ли достигавшая полдюйма в самом широком месте, из пеннской стали, и такого превосходного качества, что от одного прикосновения она пела, почти как тонкая стеклянная посуда. Оружие богатого человека, подумал я, но мамочка Лора говорила мне, что о цене подобных вещей спрашивают лишь тогда, когда хотят купить, да и то не сразу. Молодой человек так ловко управлялся с ней, будто она была продолжением его руки. Парню нравилось почти бесшумно вытащить ее из ножен и легонько провести пальцами вверх и вниз по лезвию, с задумчивым видом, что почему-то крайне нервировало всех в зале, причем они изо всех сил старались скрывать эту нервозность. Ничто не указывало, сколько времени он уже наслаждается этим, но какой-то инстинкт, похоже, подсказал ему, когда наслаждение стоит прекратить. Впрочем, возможно, это был и не инстинкт, а особенные нотки, зазвучащие в покашливании одного из священников, возглавляющих группу.
Их было двое: отец Блэнд и отец Мордэн, толстый и тонкий, один — заплывший салом, другой — высохший и покрытый перхотью. Толстый отец Блэнд сам замечал вслух, что представляет собой живое свидетельство того, как процветает религия, и все вежливо смеялись, кроме отца Мордэна, тощего, который выдерживал характер, то есть казался до крайности раздраженным. Я вряд ли бы принял кого-либо из этой толпы за паломников, если бы хозяин не предупредил меня заранее. А потом я понял, что некоторые из них были простыми путешественниками, примкнувшими к паломникам ради безопасности или компании в дороге. Наилучшие пожелания от отца Блэнда и отца Мордена, сказал юноша, приветствуя меня. — Не выпьете ли вы с нами сейчас или немножечко вскоре?
В то время мне приходилось не очень часто слышать, как говорят нуинцы. Они не слишком часто выезжают за границы своей собственной страны — они утверждают, что в Нуине есть все, а потому зачем им это нужно?., Юноша, как мне показалось, был приблизительно моего возраста, хотя вел себя, как более старший. В нем были хрупкость и женское изящество, но без женской слабости. Я помню, что в первые полчаса нашего знакомства раздумывал, не имеют ли его игры с рапирой практическую сторону — этакий метод обескуражить всякого, кто сделал бы ложные выводы о его характере…
— Почту за честь, — сказал я, случайно вспомнив обрывок светской чепухи из наставлений мамочки Лоры. — Почту за честь и с удовольствием напьюсь с кем угодно.
— Нет, мы — сборище трезвенников, — сказал он. — Во всем проявляем умеренность. Включая, я настаиваю на этом, и саму умеренность… Но это точка зрения, которую я редко излагаю своим старшим. — Он смотрел на меня со сверхъестественной проницательностью. — Я — Майкл Саммерс из Олд-Сити. Простите мне мое дерзкое любопытство… Кто вы, сэр, и откуда?
— Дэви… то есть, Дэвид, из… ну… из Мога… то есть…
— Дэвид де Мога?
— О Господи, нет! — сказал я и заметил, что все в пивной заткнулись, чтобы полнее насладиться нашей беседой. — Я просто хочу сказать, что я из Мога, если считать в самом начале. Моя фамилия… э-э… Лумис.
Я уверен: он решил, по крайней мере на некоторое время, что я назвался выдуманным именем, и хотел помочь мне в этом направлении. Он привел меня к остальным, с величайшей непринужденностью представил как Дэвида Лумиса, усадил в удобное кресло, заказал свежие напитки — все происходило так, будто я почему-то был важен, но я не мог понять, почему…
Из отдельных реплик, которые я расслышал прежде, чем они заткнулись, я понял, что отец Мордэн, сухой и тощий, наставлял компанию относительно первородного греха — обычная обязанность, которую он в тот день уже завершил на отлично, — и встретил меня кислой улыбкой. Улыбка заставила бы мгновенно застыть жир на обжигающем сливовом пудинге, но он послал мне ее от всей души: просто некоторые люди рождаются с уксусом вместо крови и лимонами вместо яиц, вот и все.
— Отдохните, — сказал мне Майкл, — и присмотритесь к нам, поскольку вы можете решить пройти с нами немного, а то и до Олд-Сити, если хотите. Мы отправляемся туда завтра, заключительная часть Петли Праведности, возвращаемся домой, в наши целомудренные постели, к нашим кошелькам и тайнам.
Я не мог сказать Майклу «нет» — ведь это было как раз то, чего я хотел. Я проторчал в пивной до ночи. Мы разговаривали и пели. Там оказались два или три неплохих певца и девушка с веселой гитарой; вместе с моим горном у нас получился вечер музыки, а выпил я достаточно, чтобы не замечать, как далеко происходящее было от стандартов Бродяг. Нет, только питье и Майкл помогли мне не впасть в ностальгию — другого слова не подберешь, — в ностальгию по фургонам на колесах, катящимся без определенной цели, кроме следующей деревушке по дороге. За исключением Майкла, двух священников и еще одного типа, те паломники почти стерлись из моей памяти, да и как звали того типа — я забыл. Он был нарядно одетым седым стариком с обвислыми четырехдюймовыми усами, которые вызывали желание дернуть за них и позвонить в него, как в колокольчик, но он настолько казался ученым человеком, что это недостойное желание быстро проходило. Когда Майкл представил нас, тип, негромко вздохнув, сказал:
— М-м-м-дэ.
Майкл рассказал мне позже, что так говорят «Очень приятно!» на оксфутовском английском, которым пользовался этот старик. Я не знаю, почему его так называют, — в нем очень мало настоящего смысла, и уж вряд ли это английский.
Разумеется, я всегда буду помнить лицо Майкла, подмигнувшего мне, когда мы должны были затянуть Мурканский гимн, чтобы доставить удовольствие отцу Блэнду, ибо это подмигивание родило во мне лихорадочное желание поговорить с парнем с глазу на глаз и узнать, не познакомился ли я с еще одним одиночкой вроде себя, а может, даже с еретиком. И едва в мою голову забрела такая мысль, мне показалось, что с тех пор, как мы познакомились, Майкл все время прощупывает меня, исподволь, будто вдыхает ветер.
Он приступил к делу той же ночью, проскользнув в мою комнату со свечой, которую не зажег до тех пор, пока не закрыл Дверь.
— Не поговорить ли нам, Дэвид Лумис? У меня есть кое-что на уме, но отошлите меня прочь, если вы слишком устали и хотите спать.
Я заметил, что он до сих пор полностью одет, включая и рапиру.
Я не хотел спать. Он подвинул стул к моей кровати и сел на него верхом, расслабившись, точно котенок. Я чувствовал, что сразу по нескольким причинам боюсь его и в то же время испытываю к нему сильную тягу, и опять удивлялся, каким хрупким он выглядит — хороший порыв ветра может запросто унести его прочь. Его голос казался больше похожим на контральто, чем на тенор, он не пел с нами, заявив, что медведь ему на ухо наступил. Это не было правдой, но у него имелись на то свои причины.
— Дэвид Лумис, когда я повернулся лицом к тебе, я почуял ересь. Нет, не тревожься, пожалуйста. Я ищу таких, но со стороны еретиков — понимаешь? — а не с противоположной.
Никто никогда не смотрел на меня таким пронзительным взглядом, как Майкл перед тем, как выпалил колкий вопрос:
— Не побежишь ли рассказать отцу Мордэну?
— Конечно, нет, — сказал я. — За кого ты меня принимаешь?
— Я должен был спросить, — сказал Майкл. — Я ведь почти открыто сказал тебе, что я — еретик, опасный тип. Так что мне надо приглядывать за тем, чтобы у тебя не возникло желания сбегать к святому отцу. Иначе мне бы пришлось принять одно решение.
Я взглянул на рапиру:
— Этим?
Вопрос был ему явно неприятен. Майкл покачал головой и отвел свой пронзительный взгляд:
— Нет, не думаю, что смог бы сделать это с тобой. Если бы была опасность, что ты меня выдашь, думаю, я бы исчез — взяв тебя с собой, до тех пор, пока бы мы не оказались на безопасном расстоянии. Но я не вижу такой опасности. Я думаю, ты сам еретик. Ты веришь в то, что Бог создал мир для человека?
— Уже очень долгое время, — сказал я, — я не верю в Бога вообще.
— И это не пугает тебя?
— Нет.
— Ты нравишься мне, Дэви.
В ту ночь мы проговорили, наверное, часа два. Вся моя жизнь превратилась в слова, потому что он убедил меня, что хочет знать о ней, убедил меня, что это важно для него — как личная вещь, а не только потому, что мы были единомышленниками и путешествовали по одной дороге. В прошлом только Сэм и мамочка Лора (и в очень далеком прошлом, пусть и на другом уровне, маленькая Кэрон, которая, наверное, мертва) заставляли меня почувствовать, что мои слова важны, а мои дела по-своему представляют собой кусочек истории. Теперь же внимание и понимание исходили от человека моего возраста; от человека, явно поучившегося и имеющего манеры, сравнимые или даже лучшие, чем у мамочки Лоры; от человека, бывшего, как и я, авантюристом, занятым опасной работой, которая запалила огонь моего собственного честолюбия.
Я рассказал Майклу про свои мечты о путешествиях, как в давние времена думал, что обязательно увижу, каким образом солнце зажигается перед началом нового дня.
— Есть еще много огней, которые надо зажечь, — сказал Майкл. — В некоторых отношениях они меньше, чем солнце, но в остальных — ничуть. Огни в человеческих умах и сердцах…
Да, в те дни он считал, что нужна революция. Здесь, на острове Неонархей, я, разумеется, никогда ни в чем не был уверен настолько, насколько, полагаю, мы должны быть в чем угодно уверены в восемнадцать.
Внимание и понимание… Эх, взросление — это вообще в известной мере непрерывный ряд пониманий. А старение — это непрерывный ряд прощаний. Последнее сказал капитан Барр, совсем недавно.
В ту первую ночь, когда вся гостиница давно храпела, Майкл не рассказал мне в ответ свою историю. Кое-что он не мог рассказать, пока не узнает меня получше, а кое-что — не нарушив своей клятвы члена Общества Еретиков. Но он мог рассказать, что такое общество существует в Нуине и начинает распространять влияние за границы Нуина. Но он мог рассказать о своем убеждении, что Церковь не будет править вечно, и возможно даже, ей осталось уже недолго — эх, оптимизм юности!.. А перед тем как уйти, он сказал, что если я хочу, он очень скоро свяжет меня с человеком, который примет меня кандидатом в члены Общества. Они называют это «испытательный срок»… В общем, заинтересован ли я в этом?..
А плавает ли рыба?! Я хотел выскочить из кровати и обнять его, но прежде чем смог исполнить намерение, он извлек из-под рубахи маленькую фляжку и передал мне.
— «Молоко девы Марии», — сказал он. — Его еще иногда называют тростниковый сок… эй, полегче, сучонок, нам должно хватить его на весь путь до Вустера. Теперь спи, Дэви, а утром отправимся в путь с нашим стадом и снова сможем поговорить. Но в следующий раз, если тебе подмигнет еретик, посмотри, нет ли поблизости священника, который может уловить взмах твоих ресниц.
— Ох!
— Нет, не бойся, они ничего не заметили. Но будь осторожен, друг. Только таким образом парни вроде тебя и меня остаются в живых.
Утром отец Мордэн все еще не мог расправиться с первородным грехом, и это, возможно, помешало его внутренностям переварить очень хороший завтрак, потому что лекция на первых двух милях пыльной дороги была прервана внезапной отрыжкой. Отец Блэнд выносил ее, сколько мог, а затем прицепился к теологическому вопросу — я уверен, что только один Бог смог бы оценить его, тем самым дав отцу Мордэну возможность справиться с отрыжкой и переключиться с первых отца и матери на менее опасную тему. Под прикрытием этого пыла и жара мы с Майклом отдалились от всех так, чтобы никто не мог нас услышать, и продолжили ночной разговор.
Казалось, сегодня он был в более созерцательном умонастроении, правда, несколько больше принимая меня за данность. Но все-таки между нами стояло еще множество невысказанных вещей, несмотря на любые соглашения и открытия неожиданной дружбы. Большую часть того утреннего разговора я помню лишь обрывочно, хотя общее ощущение от него все еще остается со мной.,
— Дэви, ты, наверное, чувствуешь, что отец Мордэн не владеет абсолютной истиной?
— Ну, ведь…
— Понимаешь, отец Блэнд честно хотел бы видеть всех спасенными в уютном раю — без боли, без греха, только вечное блаженство всю дорогу. Это может свести с ума тебя и меня, но он действительно верит в то, что хочет этого и что все остальные хотят. Этот парень, Дэви, отказался от богатства, чтобы остаток жизни служить мелким священником. А если ты думаешь, что все его разговоры — пустая болтовня… Понимаешь, месяц назад он вместе со мной пошел в деревню, зараженную оспой, в Гемпшере. Мы сопровождали повозку с едой для тех бедняг, кто еще мог быть в живых. Извозчик не хотел ехать без священника. Никто из остальных паломников туда не пошел, и отец Мордэн решил, что его обязанность — остаться с ними. Только отец Блэнд, крепостной извозчик и я… А я был вне опасности, потому что переболел этим заболеванием в детстве и знаю, что в результате появляется невосприимчивость, во что большинство людей не верят… Но у отца Блэнда никогда не было оспы. Как, по-твоему, он обладает абсолютной истиной?
— Нет.
— Почему?
Ночью он оставил меня перебирать мои собственные мысли, прежде чем я смог заснуть, — перебирать и бороться с ними, до страдания. Но потом я заснул, глубоко и спокойно. Не то чтобы я не испытывал смущения или неуверенности — я и сегодня не свободен от них, — но то, что Майкл делал со мной в то утро, было неким видом борьбы, требующим одного: чтобы я задумался. Точно так же поступала мамочка Лора, но только по-своему. Я сказал:
— Ну, Майкл, мне кажется, абсолютной истины не существует и ее нельзя найти. Смелость и доброта еще не делает человека мудрым.
Некоторое время мы шагали в тишине, но длилось это недолго А потом Майкл взял меня за руку и сказал без улыбки:
— Теперь ты связан с тем, кто может принять тебя кандидатом в члены Общества Еретиков. Ты все еще желаешь этого?
— Ты сам? У тебя есть такая власть?
Он ухмыльнулся, как мальчишка:
— Уже шесть месяцев, но за это время я не нашел никого, кто соответствовал бы требованиям. Я не хочу вводить тебя в заблуждение. Только испытательный срок — большего я сделать не могу, но я могу гарантировать тебе гостеприимство в Олд-Сити. Там ты познакомишься с другими, кто сможет вести тебя дальше. Они дадут тебе задания, которые ты должен будешь выполнить, хотя некоторые и не поймешь сразу.
Я смог произнести лишь невразумительные выражения благодарности, от которых он отмахнулся.
Мы остановились на солнечной дороге, и я вдруг понял, что больше не могу даже слышать паломников. Это было спокойное открытое место. Загнанный в специальную трубу маленький ручеек пересекал дорогу под нами и убегал в поле. Спор Блэнда и Мордэна был меньше, чем пылью на ветру, но я спросил:
— Мы должны их догнать?
— Признаюсь, что мне они больше не нужны, — сказал Майкл. — Мне нравилось путешествовать с ними, хотя бы ради возможности слышать «Свят, свят, свят!» на оксфутском английском под аккомпанемент гитары, но теперь я скорее продолжу свой путь в Олд-Сити вообще без попутчиков. Разве лишь с тобой — если тебе нравится такая мысль. У меня есть деньги, и я умею обращаться с ножом, который восполняет мне недостаток мускулов. Я не знаю глушь так, как ты рассказывал о ней прошлой ночью, но отсюда в Олд-Сити ведут дороги, а для того, чтобы переночевать, есть хорошие гостиницы. Ну, что скажешь?
— Именно этого я и хочу.
Он пристально смотрел на ручеек, исчезающий в высоких зарослях на некотором расстоянии от дороги.
— Эти ивы, — сказал он, — там, на другой стороне зарослей… Могут они означать пруд, Дэви? Я хотел бы окунуться, чтобы смыть первородный грех Мордэна.
Думаю, тогда я впервые услышал, как имя священника упоминают без титула. Меня пробрала дрожь, которая сначала была страхом, потом удовольствием, потом обычным изумлением.
— Да, там должен быть пруд, — сказал я, — иначе бы они не росли так кучно.
Думаю, на этом лугу могла таиться угроза, но он казался безопасным местом. Когда мы пробирались сквозь траву, паломники стали чем-то очень давним, а потом вообще были забыты, потому что я нашел пруд. Я понял всю правду о Майкле только тогда, когда рубашка стремительно слетела со смешной повязки, закрывавшей его грудь. А затем и повязка тоже полетела на землю, обнажив маленькие женские груди.
Девушка осторожно сняла рапиру, но грубые штаны стянула столь же стремительно, как и рубашку. Да еще пинком отшвырнула прочь. Она стояла рядом со мной, серьезная и задумчиво-милая, гордая своей смуглостью и стройностью, ничего от меня не скрывающая. Видя, что я чересчур ошеломлен и зачарован настолько, что и пальцем не могу шевельнуть, она дотронулась до голубоватой татуировки на своем предплечье и сказала:
— Это не волнует тебя, правда, Дэви? Аристократия, привилегированный класс… Все это ничего не значит среди Еретиков.
— Это не волнует меня, — пролепетал я с трудом. — Ничто не будет волновать меня, если я смогу быть с тобой до конца своих дней.
Я помню, что Ники положила свою золотистую руку мне на грудь и легонько толкнула, глядя на пруд и улыбнувшись в первый раз с тех пор, как разделась.
— Он достаточно глубокий? — спросила она меня. — Здесь можно нырять?
Шесть лет назад я дописал этот последний эпизод и отложил ручку, чтобы зевнуть и с удовольствием потянуться, вспоминая пруд и тихое утро, и любовь, которой мы предавались на нагретой солнцем траве. Я предполагал, что через пару дней продолжу книгу и, возможно, допишу еще несколько глав, несмотря на ощущение, что я уже закончил основную часть истории, которую намеревался рассказать. Я думал, что продолжу, живя одновременно здесь, на Неонархее, и в нашей воображаемой гостинице на невидимой стороне вечности или там, где бы предпочли ее видеть вы — кем бы вы ни были, — со множеством событий, произошедших в более позднее время.
В особенности я хотел рассказать о двух годах, которые мы с Ники провели в Олд-Сити до того, что случилось с нами на Фестивале Дураков. Это другая книга. Я думаю, что попробую написать ее, после того как «Утренняя Звезда» снова уйдет в плавание, и я уйду вместе с нею, но, возможно, я и не смогу этого сделать. Я не знаю. Мне тридцать пять, следовательно, я уже не тот человек, который написал вам те двадцать четыре главы, когда Ники была от меня на расстоянии сноски и поцелуя. Я оставлю то, что написал, позади, вместе с Дионом, когда отплыву.
Годы в Олд-Сити после Фестиваля Дураков, работа с Дионом в головокружительной, захватывающей, наполовину отталкивающей атмосфере высокой политики, атмосфере законов, советов и попыток реформ, атмосфере войны против горстки воров, которую мы выиграли, и войны против орды фарисеев, которую мы проиграли — все это, разумеется, другая книга, и у меня есть подозрение, что Дион сможет написать ее сам, защищаясь от возможных сносок[33] при помощи исполненной достоинства скрытности. Если я попытаюсь сделать это, мне не хватит терпения.
Я отложил ручку в тот вечер, шесть лет назад, и через несколько минут услышал, что меня зовет Ники. Ее голос вытащил меня из глубокой задумчивости: думаю, я вернулся ко времени смерти моего отца и банально раздумывал о том, как горе превращается в философию, если у вас есть силы дождаться этого. Просто потому, что так должно быть…
Как мне кажется сейчас, смерть моего отца действительно была частью истории, которую я был обязан написать. Я думал сначала, что эта история завершилась, когда тигр ворвался в деревню, и я узнал, кем приходится мне Сэм. Но потом понял, что все закончилось со смертью Сэма Лумиса, одиночки по профессии. Ибо это был, несомненно, тот случай, когда тема этой книги… А впрочем, черт возьми, почему я должен забивать себе голову размышлениями о том, что принадлежит, а что не принадлежит к этой истории? Ведь было такое множество историй, что я никогда не мог быть уверенным, о чем я рассказывал, и это вовсе не так важно, как я думал, докучая вам и вашей тетушке Кассандре множественностью времен. Может, и неплохо взглянуть на загадку, великолепие и мрак нашей жизни и смерти с пером в руках, но попытайтесь сделать это сами — и вы обнаружите больше историй, чем вам казалось, и найдете радость, трагедию, грязь, величие, экстаз, скуку, смех, ярость и слезы, так замысловато зависящие друг от друга, переплетенные, точно совокупляющиеся змеи или ветви ползучего винограда… Просто не беспокойтесь о противоположностях и равновесиях, ухватитесь за одну ветку, и тогда вы прикоснетесь сразу ко всем…
Я услышал, как Ники зовет меня. У нее начались схватки. Было то же время, что и сейчас — только сейчас 20 мая 338-ого года — в том же самом доме, который отлично выстоял эти шесть лет, было то же кресло и тот же письменный стол, и тот же вид на тихий пляж. Но, поскольку прошло шесть этих долгих лет, все стало другим — даже плоть моих пальцев, держащих другую ручку. И свет кажется тем же, яркий поток, и бледный песок и несколько высоких белых облачков, плывущих на восток, куда через несколько дней возьмет курс старая «Утренняя Звезда».
Схватки начались на месяц раньше срока. Само по себе это не слишком встревожило нас в первые часы. Тед Марш и Адна-Ли Джейсон, лучше всех знакомые с медициной Былых Времен, делали все, что возможно. Те знания Былых Времен, которыми мы обладали, были ужасно неполными. Лекарств и оборудования у нас не было — они недостижимы, как Полночная Звезда. Поэтому диагнозы по большей части являются лишь предположениями, существенная хирургия немыслима, а наше умение — зачастую просто насмешка.
Ники боролась с болью восемнадцать часов и наконец разрешилась существом с огромной головой, которое прожило лишь час или два, заливаясь пронзительным бессмысленным криком, но кровотечение было не остановить. Мут весил двенадцать фунтов, а она… В нашей квартире в Олд-Сити я, бывало, ради смеха нес ее на руках целых два лестничных пролета и в конце подъема едва ли выбивался из дыхания. Кровотечение было не остановить. Несмотря на все наши ухищрения, она увидела мута и все поняла, так что не могла даже умереть с утешительной иллюзией. В мире, который Былые Времена оставили нам, такие вещи случаются достаточно часто. И случатся еще не раз…
Вскоре я отплываю на «Утренней Звезде» вместе с капитаном Барром и маленькой компанией — пятью женщинами и девятью другими мужчинами. Все мы были выбраны Дионом, потому что в каждом из нас кипит то, что он называет «сдерживаемым недовольством». Все, естественно, было добровольно, а меня он и вовсе не выбирал, лишь спросил:
— Ты хочешь уехать, Дэви?
Я сказал, что хочу, и он поцеловал меня в лоб в духе старинной нуинской знати, чего я много лет за ним не замечал, но больше мы о плавании не говорили и, наверное, так и не заговорим до того дня, который выберет Барр.
Мне тридцать пять, а Диону пятьдесят. Мы прошли вместе две войны. Мы пытались вытянуть великое государство на шаг или два вперед от тупого невежества нашей эры. Мы вместе переплыли великое море и нашли остров Неонархей. Мы любили одну женщину… «Сдерживаемое недовольство» — что ж, я думаю, это определение предназначалось мне не меньше, чем остальным. Это комплимент, но с неизбежной тенью осуждения: капитан Барр, я и еще четырнадцать человек, подходящих по темпераменту и обстоятельствам на роль исследователей и не подходящих больше ни для чего другого.
В работе исследователя, сказал бы я, очень мало того блеска, который ему придает мальчишеское воображение. Я выдумывал множество фантазий, лежа на солнышке перед моей пещерой в Северной горе, но сейчас мы с капитаном Барром больше озабочены галетами и кислой капустой и пытаемся немного перестроить нос корабля с целью отнести его подальше от кормы, если вы простите мне такое выражение. Но все это не означает, что в исследованиях нет славы. Она там есть, и внутренние награды достаточно реальны. Море невежества безмерно огромно, но я, фосфоресцирующий микроб, зажигаю свой свет в этом море и не вижу причин стыдиться своей гордости.
За эти шесть лет мы смогли построить еще одно судно, аккуратное и маленькое, которое кораблестроители Былых Времен назвали бы ялом. Те, кто остаются, смогут плавать на другие острова, пока мы будем отсутствовать.
Наше льняное семя хорошо разрослось, так что у «Утренней Звезды» новые крепкие паруса. Мы везем с собой провиант на четыре месяца. Наша ближайшая задача — достичь континента, который назывался Европой, что должно занять намного меньше четырех месяцев, узнать о ней все возможное и вернуться. Нашим первым берегом станет побережье того, что называлось Пор-угалией или Испанией. Правда, течения и ветры не такие, какими они были в Былые Времена…
Все мы, отправляющиеся в плавание, бездетны. Возможно, женщины и не стерильны, но ни одна ни разу не беременела, а самой молодой двадцать пять лет. За шесть лет на Неонархее у нас родился двадцать один здоровый ребенок, от семи женщин. Я не стал отцом ни одного из них. Нора Северн забеременела от меня. Это было ее желание, и Диона тоже; они надеялись, что рождение ребенка вытащит меня из мрачного саморазрушающего настроения, которое долгое время не отпускало меня. Не знаю, что действительно вывело меня из него — возможно, всего лишь время. Милая Нора была отличной любовницей, и эта часть эпизода, безусловно, помогла мне вернуться назад и вновь принять повседневную жизнь. Но, хотя Нора смогла подарить Диону двух здоровых дочерей, ребенок, которого она родила от меня, оказался мутом, не слишком отличавшимся от того, чье рождение унесло жизнь Ники.
Таким образом, мне пришлось понять, что дефект был не в Ники, а во мне. Я не столь алогичен, чтобы сказать, что это я убил ее; кто смог бы жить с такой ношей? Правда в том, что ее убило зло, порожденное Былыми Временами, которое передалось мне по наследству через многие поколения, через тело Сэма или моей матери — кто может знать? — чтобы затаиться в той части меня, которая должна быть самой безопасной и наименее испорченной. Такое случалось — со мной и с бесчисленным множеством других людей, И случится снова.
Мои единственные дети — мысли, которые, возможно, я смогу передать вам. Иногда сердце мое становится спокойным насчет этого, когда я вспоминаю, сколько еще исследований предстоит совершить. Кругом достаточно неоткрытых территорий, в моей памяти и в остальном мире — думаю, я мог бы написать «в мире и в остальной моей памяти» — так что мы сможем нанести все на карту только после дождичка в четверг.
Прошлой ночью я спустился на пляж, потому что услышал песню ветра и заунывный голос океана, лижущего песок. И звезды сияли в небе… Уже скоро я вновь услышу эту музыку, этот неумолчный шепот, стоя на носу корабля, или же за штурвалом. Я ухожу в плавание потому, что желаю этого; у меня нет детей, кроме тех, что воспитываете вы, но можно я не буду говорить вам о том, что это мое путешествие — тоже акт любви?
Прошлой ночью я говорил с бурунами — игра, в которую я часто играл, безобидный способ помочь разуму поговорить с самим собой. Вы можете спрашивать за землю и отвечать за море, и если услышите истину, то вы будете знать ее источник,
Я спрашивал, смогут ли поколения когда-нибудь возродить достоинства Былых Времен без присущих им недостатков, и океан, который был голосом в моем мозгу, ответил: «Может быть, очень скоро; а может быть, лишь через тысячу лет».
Джону В. Падовано.
Внимание: все герои этого романа являются вымышленными, кроме, возможно, марсиан.
…Но заметил я, что даже искусные ремесленники заблуждаются не хуже поэтов. Поскольку они хорошо знали свое дело, они считали, что знают и все виды высоких материй, и этот недостаток затмил их здравый смысл. А потому от имени оракула я спросил себя: хотел ли я быть таким, как я — не имеющий ни их знания, ни их невежества, — или таким, как они
— имеющие и то, и другое? И ответил я себе и оракулу, что я богаче таков, каков есть.
Офис Руководителя Североамериканских миссий представляет собой залитой голубым светом помещение. Находится офис в Северном Городе, который, в свою очередь, расположен двумястами сорока шестью футами ниже поверхности тундры на северо-западе Канады. Здесь до сих пор есть наземный вход, существующий уже несколько тысяч лет. Впрочем, если климат будет меняться нынешними темпами, от наземного входа придется отказаться еще в этом веке. Среди беспорядочно разбросанных валунов вход кажется обычной медвежьей берлогой. И, если вы не сальваянин, или не марсианин, говоря человеческим языком, — вы никогда не сумеете воспользоваться лифтом, расположенным, в этой берлоге. Лифт замаскирован сдвигающимся в сторону камнем, а камень придет в движение только в том случае, если электронный замок среагирует на определенную фразу, произнесенную по-сальваянски. К тому же, код периодически меняется.
Отказник Намир не был осведомлен об этом нововведении, и его настроение быстро испортилось. В самом деле, попробуйте-ка проторчать, трясясь от холода, несколько дней в медвежьей берлоге, дожидаясь, пока не появиться возвращающийся с миссии законный резидент и с обычной учтивостью не проводит вас в офис Руководителя.
Впрочем, так, в конце концов, и случилось.
Руководитель миссий Дрозма, едва увидев Намира, тут же спросил:
— Почему вы здесь?
— По закону от 27140 года, — сказал Отказник.
— Ага, — согласился Дрозма и позвонил, чтобы принесли прохладительные напитки.
Столетие назад Дрозма принес бы забродивший грибной настой и сам, но теперь он был болезненно стар и мучительно толст, а потому имел право на соответствующее обслуживание. Ему было уже более шести веков — возраст, которым могут похвастать немногие из марсиан. Дрозма родился в 1327 году по западному человеческому календарю — в том самом году, который видел смерть Эдуарда II Английского,[34] тринадцатью годами ранее выступившего против Роберта Брюса[35] в Браннокберне и кровью заплатившего за это. На морщинистой коже Дрозмы до сих пор были заметны рубцы — результат хирургической операции, которая более пяти веков назад сделала его физиономию достаточно похожей на человеческое лицо. Свое первое задание, связанное с человеческим обществом, он получил в 1471 (30471) году, обретя статус квалифицированного Наблюдателя во время войны Йорков с Ланкастерами.[36] Позднее он изучал жизнь трех южно-американских племен, и по сей день неведомых человеческой антропологии. В 30854 году он завершил «Историю тасманийцев», до сих пор являющуюся признанным марсианским научным трудом.
Однако теперь все его задания были уже в прошлом. По-видимому, он никогда больше не покинет свой офис, пока не отправится в последний путь. Помимо Руководителя миссий, он был так же Советником Северного Города, несущим ответственность перед несколькими сотнями его граждан и — после них — перед Верховным Советом, резиденция которого расположена в Старом Городе, на африканском континенте. Дрозма тащил груз оказанной ему чести с легкостью, а ведь во всем мире было всего лишь три подобных ему Советника — в Азия-Центре, в Олимпе и в самом Старом Городе. Еще совсем недавно Городов было пять. Мы не забудем Город Океанов… Впрочем, лучше думать о будущем или о глубоком прошлом…
В скором времени преемник снимет с Дрозмы его тяжелое бремя. Между тем, мысли Руководителя по-прежнему кристально-чисты и спокойны, словно каналы, вьющиеся в Нижних Залах Земли.
Отказник Намир молча смотрел, как Дрозма ласкает маленького орка, свернувшегося в клубок на коленях Советника. Орки — единственные животные, сумевшие перенести тридцать тысяч лет назад наш исход с медленно умирающего Марса. Зверек замурлыкал, облизал розовый мех, умыл мордочку и снова заснул.
— Недавно мы говорили о вас, Намир.
— Я знаю.
Отказник сел и взял напиток. Несмотря на возраст, в движениях и жестах его все еще сохранилось изящество. Дождавшись, когда улыбающаяся и суетящаяся девушка, принесшая напитки, поправит подушку Дрозмы и удалится, Намир продолжил:
— Один из ваших Наблюдателей узнал меня. Отчасти поэтому я и явился. Предупреждаю: не мешайте мне.
— Серьезно? Мы не боимся вас, Отказников. Я ценю доклады Кайны — она способный Наблюдатель.
Намир зевнул:
— В самом деле? Она упоминала Анжело Понтевеччио?
— Конечно.
— Надеюсь, вы не вообразили будто можете что-нибудь сделать с этим мальчиком?
— Во всяком случае, полученные сведения нас чрезвычайно заинтересовали.
— Ха! Это человеческий ребенок, а значит, потенциально испорченный. — Намир достал из кармана изготовленной людьми одежды изготовленные людьми сигареты и закурил. — Он разделяет мнение, что жизнь такова, как ее характеризует все эти человекообразные скоты, — отвратительна, груба и коротка.
— Оказывается, вы явились сюда с целью выразить недовольство человечеством.
Намир рассмеялся:
— Напротив, я испытываю жалость к этим тварям, но сама по себе жалость — не более чем скука. — Он небрежно перешел на английский. — Нет, Дрозма, я просто заглянул поздороваться.
— Через сто тридцать четыре года! Я с трудом…
— Так долго?.. Правильно, я же ушел в тридцать тысяч восемьсот двадцать девятом.
— Вижу, кое-какие человеческие манеры вы уже переняли.
— Я перебил вас… Прошу прощения! Пожалуйста, сэр, продолжайте.
Дрозма сложил реки на животе и углубился в размышления. Минут через пятнадцать он, усмехнувшись произнес:
— Вам не надоело общество других Отказников?
— Нет. Отказников мало. Я редко вижу их.
— Скажите как сальваянин сальваянину… Чем вы хоть занимаетесь?
— Болтаюсь по миру. Я стал асом маскировки. И если бы не израсходовал дистроер[37] запаха, ваша Кайна никогда бы не могла подслушать мой разговор с мальчишкой Понтевеччио.
— По закону от 27140 года сальваяне, живущие в городах, не имеют права предоставлять помощь Отказникам.
— Ну, Дрозма… — Намир развел руками. — Вы зря принимаете мои слова за намек на то, что я хотел бы получить от вас дистроер. Мне совсем не трудно избежать встреч с лошадьми: они стали редки в наше время… Как странно, ведь ни одно другое животное не обращает внимания на запах марсианина… — Намир взглянул на Руководителя миссий и поправился: — Сальваянина… Вы все еще предпочитаете древнее название? Даже говоря на английском? — Он удивительно замолчал, но, не дождавшись ответа, продолжил: — Должно быть, тяжело приходилось нашим в те времена, когда еще не был изобретен дистроер. Думаю, пять тысяч лет назад стоило бы организовать лошадиную эпидемию и навсегда избавиться от этих чертовых животных… Впрочем, мне они не мешают, а потому, если я и нуждаюсь в дистроере, то только для того, чтобы пореже встречаться с вашими Наблюдателями.
Дрозма, не сумев скрыть отвращения, поморщился:
— Я начинаю понимать, почему вы отказались от должности. Думаю, за всю вашу жизнь вы так и не научились терпению.
— Терпение — наркотик для слабых. У меня ровно столько терпения, сколько мне требуется.
— Если у вас его достаточно, вам не к лицу возмущаться людьми. И давайте не будем продолжать спор — мы все равно не придем к общему мнению… Я спрашиваю еще раз: зачем вы явились сюда?
Намир стряхнул пепел на мозаичный пол.
— Я хотел выяснить одну вещь… Скажите, вы по-прежнему считаете, что человеческие существа могут когда-нибудь чего-нибудь достичь?
— Да, мы так считаем.
— Понимаю… Даже после потери Города Океанов?
— Не надо о Городе Океанов, Намир. Хотя бы из уважения ко мне. — Дрозма помолчал. — Чего вы пытались добиться своей отставкой, Намир?
— Добиться? — Отказник выглядел удивленным. — Впрочем, ладно… Ну, хотя бы удовольствия, которое получает зритель. Разве не интересно наблюдать за беднягами, своими руками плетущими веревку для собственного повешения?!
— Не думаю, чтобы это было правдой. Такая причина не вынудила бы вас повернуть против нас.
— Я не против вас лично, — ответил Намир и вернулся к предыдущей мысли: — Я думал, они надели петлю на свою шею еще в девятьсот сорок пятом году, но они до сих пор не повесились.
— Устали, наверное, ждать-то, Намир?
— Да-а-а… Но даже если я не доживу до их конца, сын мой обязательно доживет.
— Сын?.. Кто ваша сальваянская жена, можно узнать?
— У меня нет жены, Дрозма. Она умерла во время родов, сорок два года назад. Ее звали Аджона. Она подала в отставку в семьсот девяностом, но продолжала страдать болезнью, называемой «идеализм», пока я ее не вылечил. К сожалению, мне удалось это сделать лишь частично… — Намир вздохнул на человеческий манер. — Мальчику уже сорок два года, почти взрослый. И потому вы понимаете, что моя надежда засвидетельствовать конец Homo quasi-sapiens зиждется хотя бы на родительских интересах… Кстати, могу я поинтересоваться текущими данными о населении?
— Около двух тысяч, Намир.
— Во всех… э-э… четырех Городах?
— Да.
— Гм… Побольше, конечно, чем наши несколько дюжин просвещенных. Впрочем, ваша цифра вполне может оказаться неверной — вы ведь фантазеры.
— А когда люди исчезнут, вы собираетесь восстанавливать население из нескольких дюжин, Намир?
— Не думаю, чтобы они исчезли полностью. Их чертовски много, Дрозма.
— И у вас есть планы по использованию выживших?
— Ну, старина, я не считаю возможным знакомить вас с нашими планами.
— Закон от двадцать семь тысяч сто сорокового года…
— …есть шаблонное выражение сальваянского благочестия, — Намир усмехнулся. — Вы не можете использовать против нас этот закон. В конце концов, у нас тоже имеется оружие. Думаю, с небольшой посторонней помощью люди вполне могли бы обнаружить… оставшиеся Города.
— Неужели вы способны предать ваш собственный род?!
Намир молчал.
— Значит, вы считаете Отказников особо просвещенными? — спросил Дрозма после некоторой паузы.
— Да! Благодаря страданиям, скуке, наблюдениями, разочарованиями, истинным контактам… Что может быть более поучительным, чем потери, одиночество и утрата надежды? Спросите хотя бы двенадцатилетнего Анжело Понтевеччио. Он обожал своего умершего отца, ему не с кем общаться, детство он провел в клетке, оторванный от жизни, но тем не менее он вполне образован. Конечно, пока он неуправляемый котенок, котенок в волчьих джунглях. И волки дадут его образованию другое направление.
— Любовь, если вы простите мне подобный оборот речи, более способствует образованности.
— Я никогда не соглашусь с этим. Я видел, какими идиотами становятся влюбленные человеческие существа. Главным образом они, конечно, влюблены в себя, но их не красит и любовь к работе или идеям. Как и любовь к друзьям, лицам противоположного пола, родителям и детям. Вряд ли найдется человеческая иллюзия более комичная, чем любовь.
— Вот как? — сказал Дрозма. — А могу я поинтересоваться, что вы еще делали снаружи?
Намир отвернулся:
— До сих пор наблюдал. По-своему…
— Как вы могли наблюдать, заболев такой ненавистью?
— Я проницательный наблюдатель, Дрозма!
— Вы путаете проницательность с тщательностью. Если сидящий за микроскопом забудет об относительности размеров, он вполне может принять амебу за слона… Коли мне не изменяет память, впервые после отставки вы были замечены нами в восемьсот девяносто шестом на Филиппинах.
— Был замечен? — Намир усмехнулся. — Не знал об этом. У вас повсюду глаза!
— Нам сообщили, что вы обрабатывали испанцев. В Маниле, через день или сразу после убийства Хосе Рисаля.[38] Его смерть — тоже ваших рук дело?
— Скромность украшает мужчину. — Намир снова усмехнулся. — Нет, правда, его убили сами люди. Они прекрасно справились и без меня. Рисаль был идеалистом, а значит, изначально обречен. Его убийство — чисто рефлекторная акция для людей.
— У других идеалистов… Впрочем, полагаю, не хватит и вечности чтобы переспорить вас. Неужели вы не можете сказать о человечестве ни одного доброго слова?
Намир только улыбнулся. Дрозма внимательно посмотрел на него и спросил:
— И даже для Анжело Понтевеччио у вас не найдется добрых слов?
— Вы и в самом деле заинтересовались этим ребенком?! Смех да и только!.. Я уже сказал, он всего лишь котенок. Но я сделаю из него тигра. И ваши прелестные мечты будут погребены под телами захлебывающихся кровью агнцев.
— Вряд ли. — А хотите пари?
Дрозма потянулся к примитивному телефону устаревшей конструкции:
— Как вам угодно! У вас нет шансов на победу. Даже если я пошлю другого Наблюдателя. — Он покрутил ручку. — Не имеет значения, кого я пошлю, Намир. Вам предстоит борьба не с Наблюдателем. И не со мной. Ваш реальный противник — сам Анжело.
— Конечно-конечно… Ну и телефончик! Такие войдут в моду не ранее, чем на следующей неделе!
— Мы изобрели телефон всего лишь в прошлом веке, в восемьсот тридцать четвертом, — заметил Дрозма. — Когда Белл независимо от нас придумал эту чепуховину в восемьсот семьдесят шестом, он не остановился на достигнутом. А его преемники пошли еще дальше. К счастью, мы не нуждаемся во всех этих излишествах, наш девиз — простота. Тем не менее, нам пришлось ждать, пока люди проведут свои линии к северу от Виннипега. В результате у нас появилась возможность говорить с другими нашими Городами. Теперь даже вы можете позвонить нам… э-э… неофициальным порядком. У нас есть постоянно живущий в Торонто Коммуникатор, но, к сожалению, я лишен возможности назвать вам его имя. Алло!.. Алло!..
Намир хихикнул. Дрозма посетовал:
— По-видимому, оператор в созерцании. Впрочем, неважно. Я всегда могу позвонить еще раз. Вы знаете, Намир, я завел это… э-э… хитроумное устройство только потому, что мне стало тяжеловато прогуливаться. Я ведь не люблю такие вещи. Я… Алло!.. Наконец-то!.. Спасибо, любезный, храни вас закон! Если у вас есть время, не могли бы вы передать, что я хочу видеть Элмиса?.. Да, историк. Он, вероятно, в библиотеке или еще в музыкальном кабинете. Я не помню, закончилось ли уже его время занятий музыкой… Спасибо дорогой! — Дрозма осторожно положил пухлыми пальцами трубку на место и неодобрительно произнес: — Хитроумное устройство!..
— Вряд ли удастся дождаться, пока вы дорастете до радио.
— Радио? — Дрозма добродушно улыбнулся. — Почему же? У нас есть отличные приемники с тех пор, как человеческие существа изобрели их. Конечно, мы не имеем права транслировать радиопередачи, но вполне можем слушать их… Кстати, неужели вы забыли нашу историю? Ведь радио было известно на Сальвае. Оно было одним из тех маленьких технических приспособлений, от которых наши предки отказались — я думаю, вследствие отсутствия в них существенной надобности в первые века, проведенные на этой убогой планете. Вы никогда не задумывались о тех временах, Намир?.. Потрясение, одиночество, отсутствие всякой надежды на возвращение… Даже если бы Сальвай не был гибнущей планетой. Исключение составили лишь амураи, отгородившиеся от здешнего мира стенами своих подземелий. Мы же отвергли подземную жизнь, хотя в конце концов и нам пришлось согласиться на нее. А каким тяжким испытанием стала адаптация! История рассказывает, что до первых успешных родов прошли две сотни лет, да и после этого матери чаще всего умирали. Это была эпоха великих испытаний!
— У истории мертвый язык, Дрозма.
— Не могу согласиться с вами. Ну да ладно, наши математики изучают человеческое радиовещание. Математика выше моего понимания, но я уверен, что радио — чрезвычайное благо.
— Такое же благо, как рвотное. Пока мы ждем вашего неторопливого оператора, вас не заинтересует мой совет?
— Конечно. Телевидение — тоже благо. Черт возьми, я без ума от телевидения!.. Вы собрались что-то сказать?
— Направляясь сюда, я посетил шесть поселений северной Манитобы и округа Киватин. Поселения появились уже после того, как я был в этих местах в последний раз, то есть позже девятьсот двадцатого года. Все это время ледяной купол тает. Вы теряете арктический щит. Меня эта информация не касается, но, думаю, вам она покажется интересной.
— Спасибо. Наши Наблюдатели следят за процессом изменения климата. Сооружение водного шлюза будет закончено раньше, чем мы окажемся перед необходимостью ликвидации наземного входа. Кстати, вам известно, что земная химическая промышленность почти готова к производству целых поселений типа оранжерей? Их размеры обуславливаются исключительно соображениями удобства. Так что через несколько десятилетий по всей Арктике возникнут целые поселки, практически не зависящие от климата. А через век население Канады, возможно, превысит население Штатов, если к тому времени оба государства не станут единой страной. Лично я этому рад… Входите, Элмис!
Элмис оказался длинноногим, стройным и сильным. Цветом кожи он был очень похож на представителя земной белой расы. Давняя хирургическая операция сделала его лицо и руки абсолютно человеческими. Каштановые волосы и искусственный пятый палец на руках за двести лет стали неотъемлемой частью его тела. А четырехпалые ноги — если бы ему пришлось оказаться босым — скорее всего были бы восприняты людьми как редкое, но вполне возможное уродство.
— Элмис! — сказал Дрозма. — Я сожалею, но приходится отрывать вас от работы, которая вам так нравится. Я знаю, что вы не собирались впредь покидать Город в качестве Наблюдателя. Однако ваша квалификация выше, чем у кого бы то ни было, и я не могу поступить иначе… Это Отказник Намир.
Элмис сказал по-английски:
— Мне кажется, я помню вас.
Голос его был неотличим от человеческого.
Намир рассеянно кивнул.
— Вы вернулись к нам? — спросил Элмис.
— С чего вы взяли! Я просто проходил мимо и должен следовать дальше. Так, причуда… — Намир повернулся к старику. — Кстати, Дрозма… Чтобы сделать наше пари интересным, вам не мешало бы отдать кое-какие распоряжения. — Он помолчал и добавил: — Значит, говорите, человеческая душа?
— Ну, если допустить, что кто-нибудь способен освободиться от своей души… — начал старик.
— Простите, — оборвал его Намир. — Мне вдруг показалось, что вы претендуете на роль Господа Бога. — Он застегнул клапаны своей одежды. — Пока, детки! Держите ушки на макушке!
Элмис с удивлением посмотрел ему вслед, уткнул голову в колени и погрузился в размышления.
Так прошло некоторое время. В конце концов Дрозма шумно вздохнул:
— Фактор времени, Элмис! Я вынужден прервать ваши размышления. Имя Бенедикт Майлз вас устроит?
— Майлз?.. Да, прекрасная анаграмма.[39] Это срочно, сэр?
— Может статься… Человеческие дети взрослеют быстрее, чем мы пишем стихи. Ваша работа на такой стадии, что вы не можете оставить ее?
— Мою работу способен продолжить любой.
— Расскажите-ка мне о ней поподробнее.
— По-прежнему прослеживаю процесс развития нравственных концепций. Стараюсь продраться сквозь пену конфликтов, войн, переселений, социальной неоднородности и идеологий. Я перечитывал Конфуция,[40] когда вы меня вызвали.
— Каковы предварительные выводы?
— Они подтверждают ваше интуитивное предположение, высказанное столетие назад. Нравственная революция, сравнимая по значению с открытием огня, земледелия и общественного сознания, может начаться в самом конце нынешнего тысячелетия и способна продолжаться в течение нескольких веков. Предпосылки ее налицо, предпосылки трудноопределимые, но несомненно существующие — так же, как в доязыковых родовых группах скрывался зародыш будущего общества. Естественно, невозможно учесть такие непредсказуемые события, как атомная война, массовые эпидемии или всемирный потоп. К счастью, стремление к безопасности — не та человеческая слабость, которую мы вынуждены разделять. В качестве весьма преждевременного предсказания, Дрозма, я бы осмелился утверждать, что союз с людьми возможен уже при жизни моего сына.
— Правда?.. Кажется слишком уж скорым, но звучит ободряюще… — Дрозма изгнал со своей физиономии улыбку. — Ладно, ваша миссия такова… Вчера вернулась Кайна. Она опаздывала. Худшая часть поездки ей еще предстояла, а тут пришлось ждать пересадки на железнодорожном узле в Латимере. Латимер — это меленький городок в Массачусетсе. Убивая время, Кайна прогуливалась в местном парке и наткнулась на любопытную парочку. Симпатичный пожилой джентльмен и мальчик лет двенадцати. Джентльмен кормил голубей и рассказывал, мальчик слушал. Кайна уловила марсианский запах. Использовав дистроер, она устроилась на соседней скамейке и прислушалась к беседе. Пожилым джентльменом оказался Намир. Однажды Кайна уже сталкивалась с его нынешней личиной. Это случилось несколько лет назад, в Гамбурге. Вам известно, что мы стараемся не упускать Отказников из виду, если этому не мешают более важные проблемы. У Кайны было вполне определенное мнение об Отказниках, и потому она хотела последовать за Намиром. Учитывая, что ей следовало отправляться сюда, она оказалась перед проблемой выбора. Однако, пока она слушала беседу Намира и человеческого ребенка, возник и третий вариант поведения. На нем она, в конце концов, и остановилась. Когда пожилой джентльмен и мальчик разошлись, Кайна последовала не за Намиром, а за землянином. Мальчик привел ее к меблированным комнатам. Кайна навела кое-какие справки о жилище и проживавших в нем. Этого достаточно, чтобы завязать беседу и войти в контакт. Имя мальчика — Анжело, он единственный ребенок владелицы дома. Владелицу зовут Роза Понтевеччио… Кайна употребила для ее характеристики выражение «душечка». Роза не слишком образована и по психофизическому уровню совершенно не похожа на своего сына. По внешнему виду — толстушка со слабым здоровьем. Кайна поняла достаточно, чтобы предположить у Розы порок сердечных клапанов, но не вполне уверена в этом. — Дрозма вздохнул. — Наведя справки, Кайна отправилась домой. Она руководствовалась здравым смыслом. Чего и вам желаю.
— А Намир?
— Увы, он все-таки узнал ее. Упомянул об этом, когда мы беседовали.
— Что же привело его сюда? Минуло уже больше века, как он подал в отставку.
— Думаю, Элмис, у Намира достаточно грязные намерения относительно Анжело Понтевеччио, и он хотел бы выяснить наши планы, если таковы у нас есть… А у нас вообще нет никаких планов! Разве только что-то родит ваш острый ум, ум Наблюдателя. — Дрозма снова вздохнул. — Мальчик может оказаться, а может и не оказаться столь потенциально важным, как представилось Кайне. Я надеюсь, что он важен… Вы знаете, я бы не стал загружать вас чепухой. Вы поедете в Латимер и под именем Бенедикта Майлза поселитесь в меблированных комнатах или поблизости от них. Работать будете в одиночку. Мне нужно ваше непредвзятое мнение. Поэтому я больше ничего не скажу вам об этом ребенке и не хотел бы, чтобы вы говорили о миссии с Кайной. Что касается Намира, вам известен закон от 27140 года. Пока Отказник не причиняют явного вреда, против них не могут быть предприняты никакие действия. — Дрозма погладил орка, вытянувшего мускулистые лапки. Голос старика дрогнул: — Я могу представить ситуацию, в которой вы способны пересмотреть определение этого туманного понятия «вред». Вам известно, что Наблюдателю не следует рисковать, нарушая человеческие законы, за исключением тех случаев, когда он готов… воспрепятствовать обнаружению сальваянской физиологии.
— Сэр! Ни вы, ни я не нуждаемся в эвфемизмах. Я попрошу Снабженца дать мне повторное разрешение на пользование суицид-гранатой. И на запасную гранату, если вы не возражаете.
Дрозма закусил губу:
— Не возражаю. Снабженец уже получил от меня необходимые указания… Элмис, я только теперь понял, что душу Намира переполняет горечь… Я почти забыл, что могут существовать такие чувства. Будьте осторожны! Боюсь, он болен навсегда. Его мысли направлены на самого себя и съедают его, как раковая опухоль. Помните — болен сальваянин! Не имеет значения, сколь гуманны его действия… Никогда не забывайте — у него наш нижний порог страдания вкупе с нашей огромной выносливостью. Я уверен, что он все еще медитирует, пусть он даже отрицает это. И если его злое сердце восстало против чего-то, ничто, кроме высшей силы, не собьет его с пути! — Дрозма раздраженно поерзал по своей подушке. — Это длительная миссия, Элмис. Если вы почувствуете, что вам следует остаться с мальчиком на все время его жизни, у вас есть на это мое разрешение. И не экономьте! Будьте уверены, вам выделят любые необходимые человеческие деньги. Я уполномочу Коммуникатора в Торонто удовлетворять в срок все ваши чрезвычайные запросы. Но даже если вы вернетесь достаточно скоро, меня может здесь уже и не оказаться. Поэтому я решил отдать вам это.
Дрозма вытащил из-под подушки небольшой сверток. Несмотря на свои размеры, сверток казался достаточно тяжелым.
— Здесь зеркало, Элмис. Позже, если пожелаете, можете развернуть и посмотреть его, но не сейчас. Наблюдатель, имя которого безвозвратно утеряно, привез его в 23965 году с острова, который в настоящее время называется Крит. Оно из бронзы. Мы удалили патину с отражающей поверхности. Вряд ли это первое зеркало, изготовленное человеческими руками, но одно из первых наверняка. Возможно, вам потребуется, чтобы Анжело Понтевеччио посмотрел в него на себя. Видите ли, нам представляется вероятным, что мальчик — один из тех, кто способен научиться смотреть в зеркало.
— Ох!.. Справлюсь ли я с таким заданием?
— Постарайтесь справиться. Сделайте все, что сможете. И хранит вас закон!
Перед человеком, пристально глядящим на звезды, не стоит проблема тьмы. Несомненно, тьма существует, тьма фундаментальная, всеобъемлющая и непобедимая ничем, кроме крошечных точек, названых звездами. И проблема не в том, почему существует такая тьма, но что это за свет, так удивительно прорывающийся сквозь мрак. И если считать существование света доказанным, то зачем нам глаза, видящие его, и сердца, радующиеся ему?
Примите, Дрозма, уверения в моей безграничной преданности. Исходя из соображений безопасности, вместо предпочитаемого вами английского пишу на сальваянском.
Ответ я начинал, имея гораздо больше свободного времени, чем теперь, и он был задуман в форме модной человеческой повести — зная, как вы наслаждаетесь работами земных авторов, я, разумеется, хотел доставить вам удовольствие, и единственным моим желанием было иметь их мастерство. Как вы убедитесь, с поставленной вами задачей я не справился.
Будущее покрыто мраком, во мраке пребывает и мой здравый смысл. Если не сможете одобрить сделанное мной — как и то, что еще предстоит совершить, — то, умоляю вас, примите во внимание, что не всякому по силам восхищение людьми.
Латимер 30963 года — это царство доброты и сердечности. По сравнению с моим последним визитом в Штаты, семнадцать лет назад, жизнь вечерних улиц изменилась в лучшую сторону: люди чаще гуляют и реже устраивают автомобильные гонки.
Я прибыл в Латимер июльским субботним утром. Город наслаждался уик-эндом. Все прибывало в покое. Сосны, вязы и клены, печеные бобы и спящие вечным сном предки — массачусетский тип покоя, к которому я так неравнодушен. Да, если уж суждено быть человеческим существом, то предпочтительнее всего родиться в Федерации.
Латимер расположен слишком далеко от Бостона, чтобы испытывать сильное влияние того, что Артемус Уорд[41] назвал «Аткинсами Запада». Латимер не прочь претендовать на собственное лицо: здесь пять крупных фабрик, более чем десятитысячное население, расположившийся на холмах железной дорогой район заселен состоятельными горожанами, есть два или три парка. Несколько лет назад город был более людным. Поскольку на производство все шире проникают кибернетические устройства, фабрики выносят из городов, и поэтому интенсивнее развиваются районы сельской местности и пригороды. Латимер в этом десятилетии неизменно уютен… Впрочем, нет. В городе пустеют меблированные комнаты — процесс, в котором немногие заинтересованы разобраться. Двадцатый век (по человеческому исчислению) в Латимере живет бок о бок с Новой Англией восемнадцатого и девятнадцатого. В полуквартале от лучшего кинотеатра торчит статуя губернатора Брэдфорда. Восстановленный особняк колониальных времен смотрит через Мэйн-стрит на железнодорожно-автобусно-коптерную станцию, современную, как завтрашний день.
На этой станции я купил научно-фантастический журнал. Их число до сих пор растет. В моем, как оказалось, преобладали разные кошмары, поэтому я читал его, посмеиваясь. Галактики слишком малы для рода человеческого. Впрочем, иногда… Не был ли жуткий исход наших собственных предков тридцати тысячелетий назад лишь намеком на грядущие события?.. Я понял, что люди создадут свою первую орбитальную космическую станцию не позже, чем через четыре-пять лет. Они называют ее «средством для предотвращения войны». Спи же в пространстве, Сальвай, спи в мире!..
Номер 21 по Калюмет-стрит — это старый кирпичный дом на углу квартала. Два этажа и полуподвал рядом с неизменной Майн-стрит,[42] связывающей богатых и бедных, живущих по разные стороны железной дороги. Номер 21 — с той стороны, где бедные, но соседние дома не выглядят слишком убогими. Этакая тихая заводь для фабричных рабочих, низкооплачиваемых «белых воротничков» и приезжих. Через пять кварталов к югу от номера 21 Калюмет-стрит вступает в трущобы, где на крошечной Скид-роу обосновались отбросы общества, отбросы столь же ничтожные, как и обширные человеческие болота в Нью-Йорке, Лондоне, Москве, Чикаго или Калькутте…
Табличку «Сдается» я обнаружил в окне полуподвала. Впустил меня тот, в чью жизнь мне предстояло вмешаться. Я сразу узнал его, этого мальчика с золотистой кожей и глазами темными настолько, что зрачки и радужка почти не отличаются друг от друга. В тот самый первый момент, прежде чем он заговорил со мной и подарил мне небрежный дружелюбный взгляд, я, по-видимому, узнал его до такой степени, до какой не узнаю уже никогда. Впрочем, если мы признаем, что даже простейшие умы являются бесконечной тайной, то какой же должна быть сила высокомерия, чтобы утверждать, будто я знаю Анжело!..
Он держал книгу, заложив пальцем страницу, и я вдруг обнаружил, что он хромает: на левой его лодыжке была наложена шина. Он проводил меня в полуподвальную жилую комнату, где мне предоставилась возможность поговорить с его матерью, чье тело, подобно тесту на опаре, вздымалось над креслом-качалкой. Роза Понтевеччио штопала воротник рубашки, которая, словно ребенок, приютилась на ее громадных коленях. У Розы оказались такие же, как и у сына, волнующие глаза, широкий лоб и чувствительный рот.
— Свободны две комнаты, — сказала она. — Дальняя комната на первом этаже, умывальник и ванная пролетом выше. Кроме того, дальняя комната на втором этаже, но она меньше и не очень тихая… Кстати, здесь ужасный шум от коптеров. Клянусь, они пытаются определить, на какой высоте допустимо летать, чтобы с домов не сорвало крыши.
— Первый этаж меня, похоже, устроит. — Я показал портативную пишущую машинку, которую неожиданно для самого себя купил в Торонто. — Мне предстоит писать книгу, а потому нужна тишина.
Она не проявила любопытства и не изобразила на лице заискивающее удивление. Мальчик раскрыл свою книгу. Это было дешевое издание избранных произведений Платона, и он читал не то «Апологию», не то «Крития».
— Меня зовут Бенедикт Майлз.
Чтобы уменьшить трудность при запоминании деталей, я предпочел упростить свою легенду. Сказал, что был школьным учителем в одном (ничем не отличающемся от других) канадском городишке. Благодаря полученному наследству, судьба подарила мне свободный год, который я хочу потратить на книгу (без подробностей!), и меня вполне устроит простое жилище. Я старался придерживаться академической манеры общения, соответствующей моей личине. Тощий мужчина средних лет, бедно одетый, педантичный, скромный и порядочный.
Роза оказалась вдовой, с домом ей приходилось управляться в одиночку. Дохода от него не хватало, чтобы платить наемной прислуге. Розе было около сорока, половина ее крошечной жизни уже позади. Оставшаяся половина, скорее всего, будет заполнена тяжелой работой, все увеличивающимся беспокойством за свое тело и одиночеством, хотя Роза и была жизнерадостна, болтлива и добра.
— Я не собираюсь вас обихаживать. — Подвижные руки Розы только подчеркивали громоздкость ее тела. — Утренняя приборка — предел моих возможностей… Анжело, покажи мистеру Майлзу комнату.
Он захромал впереди меня вверх по узкой лестнице.
Этот дом явно был построен до того, как американцы влюбились в солнечный свет. Дальняя комната на первом этаже оказалась большой и обещала быть относительно тихой. Два окна выходили во двор, где на июльском солнышке грелся маленький толстенький бостонский бульдог. Едва я открыл окно, Анжело свистнул. Собака встала на задние лапы и неуклюже задрыгала передними.
— Белла у нас задавака, — сказал Анжело с нескрываемой любовью. — Она почти не лает, мистер Майлз.
Неизвестно, разумеется, как собака будет реагировать на марсианский запах, но против отсутствия дистроера эти животные, по крайней мере, раньше никогда не протестовали. У Намира ведь дистроера не было.
— Любишь собак, Анжело?
— Они честные.
Банальное замечание — только не в устах двенадцатилетнего ребенка.
Я подверг испытанию одинокое кресло и нашел, что пружины еще достаточно прочны. Вмятина, оставленная на сиденье чужими телами, выглядела трогательно и придавала мне чувство сопричастности с человеческими существами. Я прощупал Анжело, как прощупал бы любого другого человека. Две вещи казались очевидными: ему не хватало осторожности и детского избытка энергии.
Отец его уже ушел из жизни, мать не была ни сильной, ни здоровой, и поэтому преждевременно свалившись на Анжело ответственность вполне могла оказаться причиной его уравновешенности. Однако приглядевшись к нему, понаблюдав, как он отдернул занавеску в углу комнаты, показав мне водопроводную раковину и двухконфорочную газовую плиту, я несколько изменил свое мнение о мальчике. В нем был избыток энергии и избыток достаточно большой, просто он не растрачивал ее на беспорядочные суматошные движения или крики.
— Нравиться комната, мистер Майлз? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Двенадцать в неделю. Мы иногда сдаем ее как двухместную.
— Да, вполне подходит.
Комната была похожа на все меблированные комнаты. Но вместо обычных календарей с изображением сверкающих белозубыми улыбками полногрудых красоток на стене висела написанная маслом и вставленная в простенькую раму картина. Картина изображала залитый солнцем летней пейзаж-фантазию.
Я был удивлен, как если бы обнаружил вдруг в лавке старьевщика ограненный изумруд.
— Плачу за неделю, но передай своей матери, что я не прочь пожить здесь и побольше.
Он взял деньги, пообещав принести квитанцию и ключ от комнаты. И тогда я решил проверить возникшее у меня предположение:
— Много ли ты написал картин, подобных этой, Анжело?
По его щекам и шее разлился румянец.
— Разве это не твое произведение?
— Мое. Годичной давности… И чего я вам надоедаю?!
— А почему бы и нет?
— Тратим время попусту.
— Не могу с тобой согласиться.
Он был поражен: похоже, до сих пор ему приходилось слышать нечто совсем иное.
— Допускаю, что твоя картина не соответствует нынешним канонам, — сказал я. — Но разве это имеет значение?
— Да, они… — Тут он опомнился и усмехнулся. — Девчоночье занятие. Детский лепет.
— Дурачок! — сказал я, внимательно наблюдая за ним.
Он засуетился, стал больше походить на двенадцатилетнего мальчишку.
— В любом случае я не думаю, что она так уж хороша. Разве это береза?
— Конечно. И трава под ней. А в траве полевая мышь.
— Знаете… — Он не верил и не льстил себе надеждой. — Я принесу вашу квитанцию.
И тут же сорвался с места, словно боясь сказать или услышать нечто большее.
Когда он вернулся, я распаковывал вещи. Позволил ему понаблюдать за моей возней над заурядным барахлом. Краситель для волос, делающий меня седым, выглядел пузырьком с чернилами. Дистроер запаха скрывался под маской лосьона после бритья. Впрочем, аромат его у обладателя человеческого носа не мог вызвать никаких подозрений. Зеркало я распаковывать не стал, а плоские гранаты всегда носил на теле.
Анжело тянул время, любопытный, желающий продолжить знакомство. Похоже, он злился на меня за то, что я не спешил возобновить разговор о его живописи. Каким бы он ни был смышленым, двенадцатилетнему ребенку тяжело бороться с собственным тщеславием. Наконец, приняв донельзя простодушный вид, он спросил:
— Этот футляр от пишущей машинки достаточно вместителен, чтобы хранить в нем вашу рукопись?
Он оказался слишком смышленым. Когда я решил, что «мистер Майлз» работает над книгой, я совершенно не позаботился о том, чтобы, помимо пишущей машинки и пачек бумаги — из которых, кстати, еще ни одна не вскрыта, — взять с собой еще что-нибудь, присущее профессии писателя.
— Пока вполне, — сказал я и выразительно постучал пальцем по лбу. — Книга на сегодняшний день в основном здесь.
Мне стало ясно, что придется сочинить и напечатать какую-нибудь словесную мешанину на английском языке. Причем заняться этим надо незамедлительно: вряд ли, конечно, он или его мать станут копаться в моих вещах, но Наблюдатель обязан избегать даже малейшего риска. Остановиться придется либо на фантастике, либо на философии — эти направления литературы представляют богатейшие возможности по части машинописных упражнений.
Я устремился к креслу и зажег сигарету. Кстати, в очередной раз рекомендую табак Наблюдателям, лишенным наших тридцатичасовых периодов отдыха: курение — не заменитель созерцания, но я верю, что оно снижает потребность в последнем.
— Школьный год закончен, Анжело?
— Угу. На прошлой неделе.
— В каком ты классе?.. Если это не мое дело, можешь предложить мне заткнуться.
На лице Анжело появилась улыбка. И тут же исчезла.
— Я студент-второкурсник.
Мне было понятно, что он притворяется сдержанным в целях самозащиты. Такой ответ дал бы шестнадцатилетний.
— Тебе нравится «Критий»?
Сквозь деланное смущение на его лице проступила очевидная тревога.
— Да-а-а…
Конечно, стоило бы убедить его, что я просто болтаю и подсмеиваюсь над его ранним развитием. И я строил из себя праздного болтуна:
— Бедный Критий! Он и в самом деле старался. Но, я думаю, Сократ хотел умереть. Ради доказательства рассуждений ему пришлось остаться. Тебе не приходило в голову, что он больше беседовал с собой, чем с Критием?
Ни малейшего расслабления. Неестественная юношеская вежливость:
— Может быть.
— Он ничего не был должен Афинам и имел возможность спорить о том, что несправедливые законы могут быть нарушены, дабы послужить великим. Но он не стал спорить. Он устал.
— Почему? — спросил Анжело. — Почему кто-то может желать умереть?
— Потому что устал. После семидесяти лет так бывает.
А что еще мне оставалось сказать? Я раздумывал, подходящ ли такой разговор для данного момента или я все же перегнул палку… Во всяком случае, я попытался дать ему понять, что уважаю его умственные способности, и это могло в будущем мне помочь. Думаю, если бы мне пришлось ловить своими неуклюжими руками мыльный пузырь, я оказался бы в более легком положении, — пусть бы он даже лопнул, ничего бы особенного не произошло. И продолжая разыгрывать из себя «мистера Майлза», я спросил:
— Интересно, не побеспокоит ли моя работа других жильцов? У меня достаточно шумная старая машинка.
— Не-а. — После такого поворота в прозу жизни Анжело успокоился. — Между комнатами ванная мистера Фермана и туалет.
Комната над вами свободна, а живущие на верхнем этаже старые леди и Джек Макгуайр… Нет, они вряд ли услышат стук машинки. Мы внизу тоже — ваша комната находится над кухней. Не берите в голову!
— Даже если я разобью инфинитив?[43]
Он засунул в рот палец и щелкнул им: как будто пробка вылетела из бутылки с шампанским.
— Даже если вы будете обращаться со спондеем, как с ямбом.[44]
— Ого! Не подождешь ли ты, пока я тоже стану образованным?
Он мило улыбнулся и исчез.
И это ребенок, которого Намир хочет пристегнуть к себе, подумал я. Вот с этого момента, Дрозма, меня по-настоящему начала мучить загадка самого Намира. Я должен признать: и для человека, и для марсианина вполне возможно увидеть нечто прекрасное, осознать, что оно прекрасно, и немедленно захотеть уничтожить его. Я знаю, что это так, но не понимаю и никогда не пойму подобного желания. Неужели не ясно, что краткость жизни должна служить напоминанием: уничтожать красоту значит уничтожать самого себя?
Я волновался из-за пустяков, как волновался бы всякий человек в новом для него окружении. Я повторил «Правила поведения Наблюдателей». Меня очень беспокоила опасность того, что пустяковая царапина способна обнаружить оранжевый цвет нашей крови. У меня есть милая привычка сдирать кожу на голенях и украшать синяками руки. То, что у нас пульс бьется с частотой один раз в минуту, не только риск, но и достойно сожаления. Ведь я вынужден быть очень осмотрительным при близких контактах и всячески избегать врачей — их обязательно заинтересует подобная аномалия. Работа Наблюдателя должна стать более интересной и более безопасной (не забыть и о проблеме лошадей), как в старые времена, когда магия и суеверия были шире распространены и всячески работали на нас.
Я крутил в руках сверток с бронзовым зеркалом, пытаясь угадать смысл ваших слов, Дрозма. Я не разворачивал его. Я вдруг пожалел, что не рассмотрел его как следует еще в Северном Городе. Вы несомненно полагали, что я подобным образом и поступлю, но последние минуты пребывания в Городе были заполнены неотложными делами, а я уже изучил так много человеческих древностей, что моя любознательность пребывала в глубокой спячке. В общем, я не познакомился с зеркалом до тех пор, пока его сущность не застала меня врасплох. Но это случилось позже, а в тот вечер я спрятал сверток в комод, под одежду, и, намереваясь поближе познакомиться с городом, вышел на прогулку.
Я встретил Шэрон Брэнд.
Конкретной целью моей прогулки были масло, хлеб и нарезанная ломтиками ветчина, хотя я, буде возникнет в том необходимость, не собирался манкировать и обязанностями Наблюдателя.
Развлечения в субботний вечер, как правило разнообразием не отличаются. Народ болтается по улицам, всеми доступными средствами убивая время, ругает погоду и рассуждает о политике.
Я направился в сторону более грязного конца Калюмет-стрит и почти тут же нашел то, что мне требовалось. Это был крошечный угловой магазинчик в трех кварталах от дома номер 21. На вывеске горели буквы «ПРО.У.ТЫ».
Магазинчик был пуст, только из-за прилавка торчала детская головка. Я подошел ближе. Это оказалась девочка лет десяти, читающая книжку комиксов. Она сидела на стуле, положив левую ногу на другой стул. Правая нога ее обвивала левую так легко, как будто напрочь была лишена костей. Подобная легкость достигается длительными тренировками, но здесь, похоже, о тренировках и речи не шло: просто девочке было удобнее сидеть именно в этой позе.
Я рассматривал витрину, ожидая, пока читательница обратит на меня внимание, но она была далеко-далеко отсюда. Из ее рта, придавая детской физиономии неожиданно глубокомысленный вид, торчала деревянная палочка от леденца. Картину дополняли курносый нос и темные рассыпавшиеся по плечам волосы.
— У вас самообслуживание?
Не поднимая глаз, она кивнула и произнесла:
— Фофифэ фофэфу?
— Еще бы!
Она пролепетала по-младенчески, но это не значит, что я ошибся в возрасте. Просто она не видела срочной необходимости вытащить изо рта свою долгоиграющую соску, но желала знать, не хочу ли я составить ей компанию.
Впрочем, она тут же взглянула на меня — глаза цвета потрясающей океанской синевы смотрели оценивающе, — раскрыла коробку, с трудом разлепила губы и сказала:
— Ну берите, черт! Они всего за пенни, черт. — Она поменяла ноги, обернув левую вокруг правой. — Вы так не можете!
— Кто сказал, что не могу?
За прилавком был третий стул. Я тут же устроился на нем и продемонстрировал свое умение. С нашими-то костями и мышцами я, конечно, имел перед ней преимущество, но проявил максимальную осторожность, чтобы не превысить человеческие возможности. Тем не менее она была слегка ошеломлена.
— У вас неплохо получается, — признала она. — Резиновый человек… Вы забыли ваш леденец.
Она достала из коробки и бросила мне лимонный леденец. Я занялся им без промедления, и мы тут же стали друзьями.
— Смотрите, — сказала она. — Черт, могло так случиться само собой?.. Я имею в виду, взаправду.
Она повернула в мою сторону книжку комиксов. На странице присутствовали космонавт и красивая дама самого разнесчастного вида. Дама была привязана ремнями к метеору — не удивлюсь, если здесь не обошлось без участия Сил Зла, — и космонавт спасал ее от столкновения с другим метеором. Спасение заключалось в уничтожении другого метеора с помощью лучевого ружья. Работа выглядела тяжелой и героической.
— Я бы не хотел, чтобы меня цитировали.
— О!.. Я — Шэрон Брэнд. А вы?
— Бенедикт Майлз. Только что снял комнату на этой улице. У Понтевеччио. Ты случайно не знаешь их?
— Черт! — от важности она залилась румянцем. Потом отбросила в сторону комиксы и расплела свои тощие ноги. Приняв более подходящую для землянина позу, она свесила локти за спинку стула и посмотрела на меня глазами человека, которому недавно исполнилось десять тысяч лет. — Случайно Анжело — мой лучший друг, но вам лучше не упоминать об этом. Это может оказаться крайне неосмотрительным. Есть шанс нарваться.
— Я бы ни за что не стал упоминать об этом.
— Скорее всего, я оторву вам ногу и буду бить вас ею по голове. Если вы меня заложите…
— Как это — заложу?
— Вы что, неуч?! Закладывать — значит болтать. Трепать языком. Некоторые считают Анжело заносчивым, потому что он все время читает книги. Вы ведь не считает его заносчивым?
Выражение ее лица было достаточно красноречивым.
— Нет, я вовсе о нем так не думаю. Он просто очень смышленый.
— Тогда я скорее всего пальну в вас из лучевого ружья. Бдыщ-бдыщ!.. Так получилось, что он годами останется моим лучшим приятелем, но не забудьте, чего вы мне наобещали. Черт, ненавижу доносчиков!.. Знаете что?
— Что?
— Вчера я начала брать уроки на пианино. Миссис Уилкс показала мне гамму. Она слепая. И немедленно показала мне гамму. Они собираются заставить меня заниматься летом на школьном пианино.
— Сразу гамму? Это ужасно!
— Все ужасно, — сказала Шэрон Брэнд. — Только одни вещи ужаснее других.
Ближе к ночи я снова оказался на улице. Я надеялся, что моя новая подружка Шэрон уже заснула, но воображение почему-то рисовало обоих детей лежащими в кроватях при свете тайком включенных ночников — Шэрон с ее героями-космонавтами и Анжело, пробирающегося сквозь путаные мечты Платона.
Я отправился вкусить аромат городского вечера. Перебравшись через железнодорожный туннель на «причальную» сторону, я двигался в толпе прочих масок мимо витрин магазинов, мимо помещений для игры в пул, мимо дансинг-холлов и развлекался проверкой собственной наблюдательности, пытаясь сорвать с окружающих их маски.
— Одно я хотел бы знать. Проблеск интеллекта…
— Лицо, лишенное закладной…
— Печать ожесточения…
— Классная девочка!..
— Ставший добрее с возрастом… Ставший ожесточеннее с возрастом…
Наверное, школьная учительница. А вот тот — вор-карманник. А дальше — переодетый коп… Коммивояжер… Банковский служащий…
В этой игре у вас есть только их голоса.
— И тут он, понимаешь, целится в этого парня из винтовки, а за кустом — «рейнджер»…
— Я говорю ей: неужели я не знаю размеров своей собственной талии!..
— Я бы не поверил ему, если бы у него не было латунного кастета…
Я шагал по улице, постепенно поднимающейся к холмам. С обеих сторон — отдельные особняки, окруженные лужайками; то и дело навстречу попадаются угрюмые мужчины, выгуливаемые крошечными собачками. С вершины холма кто-то смотрел вниз, на огни удивительно спокойного города. Мое ночное зрение, землянам и не снившееся, позволяло мне видеть отдаленные поля и леса, недоступные человеческим глазам даже при свете дня. Трава и кустарник кишели очаровательной, едва заметной живностью.
На востоке поднималась луна. Я еще погулял по тихим улочками этого района. Особняки демонстрировали всему миру, что здесь живут такие же люди, что и в нижней части города. Во всяком случае, при болезнях хозяева этих особняков лечились точно таким же аспирином.
В деловой район я вернулся другим маршрутом. Мне очень хотелось знать, нет ли за мной слежки, не раздадутся ли сзади приглушенные шаги, не шевельнется ли возле ограды почти незаметная тень. Намир беспокоил меня больше, чем я ожидал. Это всего-навсего усталость, сказал я себе.
Кинотеатр был уже закрыт. Толпа на улицах поредела, да и характер ее изменился: меньше добропорядочных граждан, больше хищных физиономий с бегающими глазами. Я купил вечернюю газету и, бегло проглядев, сунул ее в карман. Настоящее, казалось, было пропитано тишиной и покоем, но люди теперь стали слишком умными, чтобы тешить себя надеждой, будто вулкан затих навсегда. Они одурачили сами себя в 880-м и 890-м годах, однако с тех пор кое-чему научились. Соединенные Штаты Европы достаточно сильны — если не развалятся! — но всех пугает следующий логичный шаг Атлантической Федерации. Мальчики и девочки из всемирного правительства привычно пудрят всем мозги хорошо разыгрываемым энтузиазмом. Теперь существует уже три «Железных занавеса»: российский, китайский и новенький, любопытнейший «занавес», появившийся после смерти Сталина и с каждым годом вздымающийся все выше и выше. Этот занавес вырос уже между Россией и Китаем. Впрочем, остальные семь или восемь основных цивилизаций мира, не опутанные, подобно этим двум, древнейшим деспотизмом, умудряются согласовывать свои действия и способно, двигаясь осторожно и постепенно, отыскивать путь к продолжительному компромиссу. Никто не ищет предпосылки нравственной революции в газетных заголовках: океанские течения, как известно, не порождаются океанскими бурями… Преемнику Эйзенхауэра следует быть очень осмотрительным человеком: я заметил, что, несмотря на сложности с заменой личности подобного масштаба, некоторые уже всерьез недолюбливают его. По-видимому, падение Эйзенхауэра начинается в 1964 году с того, что маятник общественного мнения качнется влево чуть сильнее, чем следовало бы. Впрочем, это меня не беспокоит.
Обойдя бедные кварталы с другой стороны, я вышел к парку, находящемуся рядом с Калюмет-стрит. Он был образован изгибом улицы, пересекающей Калюмет. Мощеные дорожки, слишком неровные, чтобы по ним можно было кататься на роликах; пятна упрямо тянущейся к небу травы. Прямо под парковым фонарем два старика никак не могли расстаться с шахматной доской. Может быть, боялись, что без нее они сразу умрут…
Я отыскал скамейку, спрятавшуюся от лунного света в густой тени нависшего над нею клена. Сел. Задумался: не тот ли это парк, где Наблюдатель Кайна подслушала некую важную беседу?
В сотне ярдов от меня расположились несколько скамеек. На ближайшей сидел, склонив голову к коленям, худой парень самого разнесчастного вида. Пьяный, больной или брошенный возлюбленной, подумалось мне. Откуда-то явился два солдата с подружками, уселись недалеко от парня. Тот поднялся и двинулся, шатаясь, по дорожке, которая должна была привести его к моей скамейке. Однако он тут же сошел с дорожки и поплелся прямо по траве, словно хотел обойти фонарь, под которым сооружали друг другу матовые сети любители черно-белых клеток.
Я находился в глубокой тени, и глаза пьяного человека вряд ли могли разглядеть меня. Марсианского запаха я не улавливал, но дул достаточно сильный ветер. Мой собственный дистроер был свеж, однако лицо у меня было тем же, какое Намир видел в Северном Городе.
Отогнав беспокойство, я вернулся к ночной жизни Майн-Стрит и заглянул в бар — кстати, не в первый раз за этот вечер. Атмосфера бара была насыщена парами алкоголя и глупыми и непристойными выкриками. Здесь мне было спокойно: никто не интересовался тощим пьяницей, разделившим компанию со стаканчиком хлебной водки, пока я сам не привлек к себе внимание, затеяв с каким-то водопроводчиком дискуссию о будущем энергетики. В последнее время это стало модной темой. Мы провели с водопроводчиком три раунда. Я предложил солнечную энергию, силу воды и ветра и алкоголь, но в конце концов дал и ему возможность пробежаться по поводу его атомов, черт с ними!..
— Все бы вам хвататься за светило! — сказал он. — Когда я представляю себе то, что увидят мои детишки… Как считаете, есть на Марсе жизнь?
— Там нет атмосферы, — произнес толстяк, которого водопроводчик назвал Джо.
— Но все же очевидно! — Водопроводчик шлепнул ладонью по лужице на стойке и извинился за то, что забрызгал меня. — Они же видели зелень в телескопы!
— Это лишайники, — авторитетно заявил Джо. — Я имею в виду — недостаточно атмосферы, понял?
— Можешь запихать свои лишайники в задницу, — сказал водопроводчик, — и… Ладно, это все очевидно. Почему бы им не жить под землей? Черт возьми, там же можно сохранить воздух!
— Это не для меня, — сказал Джо. — У меня клаустрофобия.
— Все равно можешь запихать свои лишайники в задницу…
Незадолго до полуночи я вполне счастливым вернулся в меблированные комнаты. Я был счастлив от лунного света на площади, окруженной тихими домами, счастлив оттого, что за задернутыми занавесками кто-то запоздало тренькал на мандолине, рождая негромкие звуки, счастлив из-за способности сальваян воспринимать алкоголь. Моего водопроводчика с энтузиазмом взялись отконвоировать домой Джо и трое других друзей. Со стороны их группка была очень похожа на минный тральщик, ведомый по фарватеру одноглазым лоцманом.
Холл на верхнем этаже был залит лунным светом, но еще более мощный поток света лился из открытой двери ближней комнаты. Я вспомнил, что там живет мистер, кажется, Ферман, и тут же увидел его: в кресле, поставив ноги на скамеечку, сидел пожилой седовласый джентльмен и сосал пенковую трубку в форме лошадиной головы. Я нарочно споткнулся. Он тут же прокашлялся и, тяжело ступая, подошел к двери.
— Все в порядке?
— Да, спасибо… Чуть-чуть подвернул лодыжку.
Некоторое время мы, словно встретившиеся на дороге путники, изучали друг друга. Он явно страдал от одиночества.
— Очень плохо, — сказал он наконец и с некоторой враждебностью посмотрел на ковер. Судя по всему, его волновали только неприятности, грозящие миссис Понтевеччио. — Кажется, ковер не виноват.
— Это не из-за ковра. Просто я слегка перебрал.
— О! — мистер Ферман выглядел солидным пожилым человеком, высоким и не толстым. — Иногда спотыкаешься только потому, что недопил…
Так я оказался в его комнате. У него нашлась пинта бурбона, и мы в течение часа проверяли его идею насчет недопития. Поначалу он утверждал, что открыл дверь исключительно с целью проветрить комнату от табачного дыма, но потом признался, что надеялся на появление возможного гостя.
Он был инженером-железнодорожником и двенадцать лет назад ушел на пенсию, частично по возрасту, частично из-за того, что дизели стали сдавать позиции, а он оказался уже слишком стар для технических новинок. Его жена умерла шесть лет назад, а единственная дочь была замужем и жила в Колорадо. В былые времена работа гоняла его по всем Штатам, и он с удовольствием вспоминал свои «Странствия по стальным магистралям», но теперь его домом стал Латимер, и он вряд ли когда-нибудь покинет этот город.
Я не пытался повернуть разговор на сына домовладелицы. Старик вспомнил о нем сам. Джейкоб Ферман жил в этом доме с тех пор, как умерла жена, и я понял, что Понтевеччио стали для него второй семьей. Их проблемы были и его проблемами, и, возможно, он даже знал, что странности Анжело наложили отпечаток и на него самого.
Он познакомился с Анжело, когда тому было шесть лет. Мальчуган с огромными глазами, малоразговорчивый, но впечатлительный и наблюдательный, Анжело был подвержен приступам гнева, вызванным, как полагал Ферман, разочарованиями, которые вряд ли бы так сильно расстраивали обычного ребенка. Теперь, глядя в прошлое, Ферман даже испытывал определенную гордость за эти вспышки гнева. Анжело никогда не был непослушным ребенком, сказал он. Мальчик воспринимал наказание спокойно и редко допускал тот же проступок, но отказ купить ему игрушку, попытки уложить спать или пропажа обломка ножовки могли вызвать у него настоящий взрыв негодования.
— Даже теперь, когда он уже миновал все это, вы вряд ли назовете его счастливым ребенком, — сказал Ферман, — и я не думаю, что тому виной его больная нога…
Когда Ферман появился тут впервые, Роза была в отчаянии. Из-за выходок сына ее мысли все чаще крутились вокруг слова «умопомешательство» (этим туманным словечком люди до сих пор терроризируют человеческое существо, не желающее придерживаться рамок так называемой «дисциплины»). Она очень полагалась на Фермана.
Помнил он и ее мужа. Сильвио Понтевеччио казался бестолковым спивающимся идиотом. Тем не менее Ферман считал его достаточно умным, но неспособным извлечь из своего ума хоть какую-нибудь выгоду. Не менее двенадцати раз Сильвио начинал свое собственное дело — не говоря уже о мелких спекуляциях — и не менее двенадцати раз с кротким удивлением встречал очередную неудачу. Даже перед рождением Анжело только работа Розы, которая содержала меблированные комнаты, спасала семью от нищеты. Сильвио прогорал, пепел очередного лопнувшего предприятия жег его душу, а потом все повторялось сызнова. В конце концов, по-видимому, окончательно смирившись со своей судьбой и пропив деньги, предназначенные для страхования жизни, Сильвио бросился под грузовик на обледенелой дороге.
— Бедный ублюдок, — сказал Ферман с искренним сожалением, — даже умереть нормально не сумел.
Это случилось, когда Анжело достиг семилетнего возраста. Мальчик любил своего отца: тот рассказывал ему сказки и был с ним добр. Через год после смерти Сильвио Анжело сказал матери: «Я больше не буду выходить из себя».
Свое слово он сдержал. Роза перестала волноваться за его рассудок, но теперь ей не давали покоя маленький рост сына и его раздражительность, связанная со школьной рутиной. («Навязанная игра» — такое определение использовал сам Анжело. Впрочем, это было гораздо позже, в разговоре со мной).
— В средней школе он перескочил через три класса, — продолжал Ферман. — Учителям это не нравилось. Ребенок слишком перегружал их работой, он загонял их в ситуацию, когда они должны были позволять ему сдавать экзамены, а экзамены эти были для него сущей чепухой. Он выставлял их в глупейшем свете, и они принимались суетиться вокруг его «поведения», «прилежания» и — что за понятие такое? — «социальной приспособляемости», черт ее подери! Бр-р!.. Все дело в том, что мальчик был смышлен, но недостаточно, чтобы скрыть от них, насколько он смышлен.
— Гений?
— Объясните мне, что это такое и с чем его едят.
— Превышающие норму способности к обобщению, скажем…
— Такие у него налицо.
— Мне иногда очень хочется знать, чем же сейчас заняты школы.
Он понимал, что я искренне интересуюсь его мнением, и некоторое время раздумывал, набивая свою трубку. Потом сказал:
— Возьмем мою Клэр… С тех пор как она была в средней школе, прошло уже почти двадцать лет. Помню, как я забивал себе голову мыслями об ее учебе. Они никогда не пытались научить ее хоть чему-нибудь, кроме того, как стать похожей на всех. Когда она закончила школу — а я бы не сказал, что Клэр была дурой, моя дочь способная девочка, — она умела сложить числа в столбик да немного читать, если в этом появлялась необходимость. Книги возненавидела и до сих пор ненавидит. Будучи заядлым книгочеем, я представить себе не могу, как их можно не любить. И будь я проклят, если знаю, чему ее в этой школе учили! — он фыркнул. — Самовыражению?.. До того, как она научилась хоть что-нибудь выражать! Социальной сознательности?.. Да она даже сейчас недостаточно владеет языком, чтобы объяснить, что она подразумевает под словом «социум»! Обрывки оттуда, обрывки отсюда, и никакой логики, чтобы связать их вместе. Все максимально упрощено… А как можно сделать образование простым? Это ведь все равно что пытаться вырастить атлета, держа его в гамаке на булочках со сливками и пиве! Боже, Майлз, я ухлопал семьдесят лет, стараясь получить образование, но сумел за это время осилить только половину задачи! — Он помолчал. — Я догадываюсь, что школа, в которой учится Анжело, ничем не отличается от школы, где училась моя дочь. Если не хуже!.. И будь я проклят, если он не воспринимает свою школу, как шутку! А стало быть, чертовски сильно подшучивает над самим собой…
— Возможно, школы уже дошли до того, что считают образование чем-то вроде побочного продукта своей деятельности, — предположил я. — Чем-то, что хорошо было бы иметь, если бы это не доставляло слишком много хлопот.
— Ох! — сказал старый джентльмен. — Я бы не стал так говорить, Майлз. Я думаю, они стараются. — И добавил, похоже, безо всякого намерения пошутить: — Может быть, если бы они начали с обучения учителей, это хоть чем-то могло помочь… Тем не менее, и до сих пор есть учителя высокого класса. Я обнаружил это, когда было уже слишком поздно, чтобы сделать из Клэр хоть что-нибудь стоящее… Как бы то ни было, Анжело хороший мальчик, Майлз… Славный, — несколько слов он промямлил про себя, — чистый и с добрым сердцем. Я бы не сказал, что он чертовски капризен. Если бы не его малюсенький рост да не бедная искалеченная ножка…
— Полиомиелит?
— Да, в четыре года. Это случилось до того, как я приехал сюда. Но с возрастом его состояние улучшается. Доктор сказал Розе, что, может быть, годам к двадцати появится возможность снять шину. Она изрядно мешает мальчику… Впрочем, кажется, болезнь его не слишком заботит.
— Возможно, это и помогло ему развить ум.
— Очень может быть.
На сем мы и расстались, так как моему новому другу уже едва удавалось сдерживать зевоту. Я отыскал свою комнате и уснул мертвым сном. Думаю, у меня это получилось не хуже, чем у любого усталого землянина.
Разбудил меня храп. Я с трудом открыл глаза — голова казалась железобетонной — и посмотрел на наручные часы. Была половина пятого. Состояние показалось мне странным: просыпаться с железобетонной головой не входит в привычки сальваян. В мои привычки, во всяком случае, такое не входило никогда.
Я прислушался. Храп доносился с первого этажа и был непомерно громким. По-видимому, этими музыкальными упражнениями занимался Ферман. Я вдруг обратил внимание на мерзкую сладковатую вонь, наполнявшую мою комнату, и оторвал от подушки неподъемную голову. Что-то упало на пол, и прорвавшийся сквозь сладкую вонь другой, очень знакомый запах, запах марсианина, поднял меня на ноги. Не было бы странным, если бы запах был мой, но этот запах оказался чужим.
Я щелкнул выключателем. На полу валялся упавший с подушки комок ваты, пропитанный хлороформом.
Сначала мне показалось, что в комнате ничего не пропало. Потом я добрался до флакона с дистроером и остолбенел: двух третей содержимого как ни бывало.
Дверь оказалась приоткрытой. Выйдя в холл, я понял, почему храп был таким громким: дверь в комнату Фермана тоже была приоткрыта. Уличный фонарь сквозь окно освещал постель старика. Никаким хлороформом в его комнате не пахло. Я удостоверился, что Ферман цел и невредим, что его ненормально шумный сон является тем не менее вполне естественным.
Вернувшись к себе, я полез в комод. Бронзовое зеркало лежало на месте. Потом я вдруг понял, что чужие руки касались моей одежды, развешенной не стуле. Я достал бумажник. Денег не тронули, зато между документами я нашел записку. Записка была написана нашим крошечным сальваянским шрифтом, который человеческие глаза приняли бы за набор разбросанных в беспорядке точек. В записке было всего два предложения:
Подпись автора отсутствовала.
О боже, подумал я, докатиться до кражи со взломом в человеческом стиле!.. И тут же рассмеялся: ведь Намир всего лишь последовал старейшему правилу Наблюдателей — «Действуй по-человечески». Впрочем, мой смех быстро затих, потому что я вспомнил об одном неземном факторе в этой земной ситуации — я не могу сдать преступника в руки полиции, не предав свой народ. А Намир сей фактор из виду не упустит и обязательно использует его в своих интересах. Если бы мы играли в шахматы, получилось бы, что я дал равному со мной по силам игроку фору в две ладьи.
Одно окно оказалось открытым шире, чем я оставил его, ложась спать. Все стало ясно: Намир проник в дом с заднего двора. Лестница была приставлена к стене прямо под моим окном — залезть проще некуда. Вчера она лежала вдоль стены, словно забытая после недавней покраски оконных рам. А где же бульдог?..
До рассвета было уже недалеко. В деревянной ограде заднего двора виднелась открытая калитка на боковую улицу — Мартин-стрит. Возле калитки валялась куча тряпья. Эта куча обеспокоила меня — по-моему, вчера ее там не было.
Сопя, я напялил поверх пижамы купальный халат и снова вышел в холл. Со второго этажа тоже доносился храп — словно собака ворчала за углом. Запаха не ощущалось. Намир, разумеется, должен был уже убраться отсюда. Вряд ли он стал бы зря растрачивать дистроер. Умнее было бы добраться до места, где можно раздеться и смазать дистроером зоны запаховых желез. Тем не менее я проверил второй этаж. Ванная была пуста, свободная комната надо мной — тоже. Двери других комнат оказались приоткрытыми. Из средней комнаты доносился храп-ворчание и легкий запашок, присущий женщинам-землянкам. Никакого хлороформа. Анжело упоминал вчера о старых леди. С ними, по-видимому, ничего не произошло.
Я прошел мимо и заглянул в переднюю комнату. Здесь запах хлороформа присутствовал. Я включил свет, скинул комок ваты с подушки спящего молодого человека и тряхнул его. Он с трудом разлепил веки, схватился за голову:
— Кто вы такой, черт подери?!
Джек Макгуайр был сложен так, что вполне мог позволить себе подобный тон. Этакая гранитная глыба, особенно — плечи. Рыжеволосый, голубоглазый и резкий в движениях.
— Ваш новый сосед со вчерашнего дня, первый этаж. К нам проник вор, но…
Я не успел еще закончить фразу, а Мак уже оказался в брюках и вылетел в холл. Оттуда донеслось:
— Эй, мисс Мапп! Миссис Кит!
Славный мальчик. Откровенный. Он в три минуты поднял весь дом на ноги. Тем временем я взглядом сфотографировал его комнату. Бедность вперемежку с чувством собственного достоинства. Рабочая рубаха с масляными пятнами — механик?.. Фотография на комоде — миловидная девушка с личиком в форме сердечка. Рядом другая фотография — мускулистая леди. Без сомнения, мамаша. Бритва, зубная щетка, расческа, полотенце — все разложено так, словно ждет субботней проверки младшим лейтенантом. Чтобы доставить себе удовольствие, я передвинул зубную щетку и, нарушив таким образом казарменный порядок, вышел в холл. Шагнул в среднюю комнату, навстречу истошным крикам.
Картина изображала приятных пожилых леди в растревоженном гнездышке. Сдвоенное окно выходило на Мартин-стрит. В нормальной обстановке здесь, наверное, была настоящая штаб-квартира, но сейчас тощая леди стояла прямо на кровати и пронзительно вопила, а толстая спрашивала ее, все ли в порядке. Мак сказал, что все. Вызвав извержение, он тут же голыми руками запихал лаву назад, в кратер. Нет, Мак мне определенно нравился.
Полной была Агнес Мапп, а худой — Дорис Кит. Позже я узнал, что они из Нью-Лондона и весьма невысокого мнения о Массачусетсе, хотя и живут здесь на вдовьи пенсии в течение последних двадцати шести лет. Эта кража со взломом была первым случаем, когда они вдруг утратили ощущение бесконечной силы государства.
В конце концов миссис Кит приняла горизонтальное положение и утихла, но тут ей на смену пришла Мапп. Нависнув над комодом, она завизжала:
— Тут все перепутано!
Я заглянул и удивился, как она могла узнать об этом в мешанине пуговиц, кнопок, корсетов, вязальных спиц, китайских орнаментов, салфеточек и прочих дамских чепуховин.
— Мы никогда не допускаем, чтобы красный футлярчик для иголок лежал за розовыми щетками для волос, — говорила сквозь слезы миссис Мапп. — Никогда!.. О Дорри, взгляни! Он похитил наш фотоальбом!
Я пробормотал, что вызову копов. Миссис Кит окончательно пришла в себя и строгим баритоном потребовала, чтобы Мак немедленно предоставил им объяснения. Мы с ним посмотрели друг на друга с симпатией, которая напрочь уничтожила разницу между землянином и сльваянином. Я пошел вниз.
На лестнице я встретил Анжело. Одетый в желтую пижаму, он ковылял на второй этаж. За ним брел поднятый воплями дам Ферман. Я попросил его вызвать полицию, и он шмыгнул в холл, к телефону.
Анжело посмотрел на меня и пробормотал:
— Избавьте маму от необходимости подниматься по лестнице.
— Конечно, — сказал я. — Этого и не требуется. Пойдем-ка вниз. У нас всего-навсего побывал вор. Он уже удрал, прихватив несколько долларов. Лестница под моим окном. Хлороформ.
— Ого! — Анжело явно заволновался. — А что же Белла…
Едва мы вошли в жилую комнату полуподвала, он забыл о Белле и бросился к матери. Роза Понтевеччио сидела в своем кресле-качалке, у нее было серое лицо, пальцы вцепились в голубую накидку. Я вовсе не был уверен, что она может подняться. В обстоятельном отчете о случившимся, который я ей предоставил, я постарался быть раздраженно-смешным, рассчитывая заменить собой успокоительное.
— Никогда ничего подобного не происходило, мистер Майлз, никогда!..
— Мама, — увещевал Анжело, — не волнуйся. Ничего и не произошло.
Она притянула к себе его голову. Он подвинулся добровольно, погладил ее бесцельно бегающие руки. Цвет лица Розы несколько улучшился. А когда к нам присоединился Ферман, дыхание ее стало почти нормальным. Убедительно-важным тоном Ферман сказал, что полиция по всей видимости, скоро прибудет, а тем временем нам стоило бы проверить, что же все-таки исчезло. Здравый смысл старика был непоколебим, его же величественная суета принесла Розе больше пользы, чем все мои потуги. Анжело пробормотал что-то насчет Беллы и выскользнул наружу. Я сообщил о пропаже фотоальбома, принадлежавшего старым леди.
— Странно, — сказал Ферман. — Если они утверждают, что он пропал, значит так и есть… В их комнате невозможно шпильку передвинуть, чтобы они не заметили. Они даже не позволяют Розе вытирать пыль… Кстати, мой альбом тоже пропал. Вы помните, Майлз, я показывал вам снимок старой пятьсот девятой модели, когда она была еще новой?.. На сортировочной станции?.. И фотографию, на которой были я, Сузан и двенадцатилетняя Клэр?.. Куда я положил альбом, когда мы покончили с ним?
— На книжный шкаф.
— Верно. Как и всегда. И мне кажется, когда я выключил свет, его уже не было. Зачем вору могут понадобиться эти снимки?
Хотел бы я знать!..
Они не расслышали тихого вскрика, донесшегося с улицы. Мои марсианские гиперакусисы бывают порой просто отвратительны: я слышу так много, что лучше бы не слышал вовсе. Но иногда они приносят чрезвычайную пользу.
Я не помню, как бежал. Я сразу очутился там, на заднем дворе, в луче света из кухонного окна, рядом с Анжело. Он стоял на коленях над кучей тряпок. Из-под тряпок наполовину торчало тельце Беллы со свернутой шеей.
— Зачем? — спрашивал Анжело. — Зачем?
Я поднял его на ноги, хрупкого, в мятой пижаме.
— Пойдем домой. Ты можешь снова понадобиться матери.
Он не заплакал и не выругался. Я бы хотел, чтобы он плакал или ругался. Но он только покосился на лестницу, на землю между нею и оградой. Почва была сухой, никаких следов. И тогда Анжело сказал:
— Я убью его, кто бы он ни был.
— Нет.
Он не слушал:
— Билли Келл может знать. И если это был «индеец»…
— Анжело!..
— Я найду его. И сверну ему шею!
— Анжело, — сказал я, — не надо. — Потом я откопал в памяти отрывок из «Крития»: — «И будет ли жизнь иметь ценность, если эта часть человека, которая совершенствуется справедливостью и развращается несправедливостью, окажется уничтоженной?»
Он узнал. Его глаза, затуманенные и скорбные, но теперь, по крайней мере принадлежащие ребенку, пристально смотрели на меня.
— Будь они прокляты!.. Будь они…
Проклятия наконец сменились плачем, и я облегченно вздохнул.
— Согласен! — сказал я. — Безусловно!
Его начало тошнить. Я придерживал его голову, но рвота так и не наступала. Тогда я отвел его на кухню, заставил плеснуть холодной водой в лицо и расчесать пальцами встрепанные волосы.
Из комнаты теперь доносился незнакомый бубнящий голос. Сияющий широкой улыбкой коп слушал Фермана, с симпатией поглядывая на Розу. Его проныра-собрат уже был наверху, беседовал с Маком. Я вытащил его наружу, показал лестницу. И Беллу.
— Почему, будь они прокляты…
Разница была в том, что слова Анжело переполняла внутренняя страсть. Патрульный же Данн привычно возмущался жестокостью и нарушением порядка. Он не говорил о свернутой шее. И не читал «Крития». Я понял из его замечаний, что в работе он узнает почерк некого Чаевника Уилли — проникновение с заднего двора, осторожное, без летального исхода, применение хлороформа. У Чаевника наверняка будет алиби, сказал Данн, а как было бы приятно упечь его за решетку!..
— Он — специалист по меблированным комнатам?
— Нет, — сказал Данн, не скрывая своей антипатии ко мне. — Да и не водятся здесь денежки, видит Бог. Но зацепку всегда можно отыскать. У вас что-нибудь пропало?
— По правде говоря, я не проверял, — солгал я. — Бумажник лежал у меня под подушкой.
Данн пошел в дом, бормоча на ходу:
— Я знаю здешнюю хозяйку уже десять лет. Люди вполне довольны миссис Понтевеччио, мистер.
В словах его звучало предостережение, но только потому, что я был тем, кто в Новой Англии зовется чужаком.
Они ухлопали около часа и в конце концов послали за дактилоскопической бригадой. Чаевник Уилли, будучи знаменитым опытным правонарушителем, разумеется, предугадал их ход — полагаю, Данн будет сильно удивлен, если дактилоскописты найдут хоть что-нибудь. Я сразу мог бы сказать ему, что взломщик был в перчатках. В 30829 году, когда Намир ушел в отставку, мы еще не пересаживали ткань на кончиках пальцев.
Данна мучили украденные альбомы с фотографиями. Думаю, он решил, что Уилли свихнулся от напряжения, присущего его профессии. Ферман и Мак потеряли немного денег. Старые леди хранили свои сбережения — по выражению миссис Кит — «в укромном местечке». Она не настаивала на более глубоком расследовании, намекая, что все полицейские — мошенники и враги бедных.
Я подумал: «Ого!»
В половине седьмого Данн и его приятель с добрыми пожеланиями оставили нас в покое. Партнер Данна при этом заявил мне, что ни один камень не останется неперевернутым. Больше мы о случившемся никогда от них ничего не слышали, поэтому я до сих пор представляю себе этого копа переворачивающим камни в изменчивых мировых пространствах. При всем моем уважении к мисс Кит я думаю, что полицейские — очень славные ребята, и только пожелал бы человеческим существам не совершать поступки, ожесточающие таких парней.
Предыдущим вечером, после приятного получасового космического путешествия, Шэрон Брэнд сумела-таки настроить себя на продажу мне таких вещей, как кофе и хлеб. Ее мать находилась в задней комнате («Она там с мигренью», — сказала Шэрон), а отец ушел на профсоюзное собрание. Шэрон наслаждалась заботой о магазине. Она очень квалифицированно разделалась с двумя-тремя покупателями, посмевшими прервать наши межзвездные приключения. И вот теперь сверток с моим завтраком напомнил мне о Шэрон. Если я вообще нуждался в напоминаниях…
Я посчитал оправданной озабоченностью. Уж если Шэрон была, по ее же определению, подружкой Анжело, то ею следовало заняться хотя бы ради целей моей миссии. Впрочем, я тут же перестал обманывать себя — Шэрон пробуждала во мне чувство одиночества вдали от моей собственной дочери, оставшейся в Северном Городе. Полагаю, Элман и мой сын будут живы спустя четыре или пять сотен лет, а о маленькой Шэрон Брэнд никто уже и не вспомнит. Цветок-однолеток и дуб — но очень-то справедливо.
Тем не менее семена живут, и цветение личностей может быть чудным даже на протяжении жалких семидесяти.
Я признался себе в большем. Шэрон как личность неким образом обогатила меня, что-то помогла понять в мальчике. Ей недоставало его раннего развития, ей могло не хватать его кипящей любознательности. Но вы представили меня себе самому, Дрозма. Наблюдатель Кайна не сообщила о Шэрон. Если бы она…
Еще не было девяти, когда я увидел в окно, что Анжело и его мать, нарядно одетые, отправились по Мартин-стрит к мессе. Роза чуть не падала от усталости, Анжело же казался слишком маленьким и тонким, чтобы хоть чем-то помочь ей. Я тоже вышел и не спеша двинулся в другую сторону — вниз по Калюмет-стрит.
Утро было теплым, сырым и безветренным. Солнце пробивалось сквозь легкий туман. Тропический день — день для ленивых, день, заставивший меня вспомнить пальмы Рио или океан, дремлющий возле пляжей Лусона,[45] где я когда-то жил, но это было так давно…
Я ощутил тревогу еще до того, как достиг «ПРО.У.ТЫ». Голос Шэрон, холодный, сдавленный и испуганный, донесся из-под входной арки дома, расположившегося по соседству с магазином:
— Не надо, Билли! Я никогда не скажу… Не надо!
Я заторопился, и мои шаги, по-видимому, наделали шуму. Во всяком случае, когда я приблизился, ничего особенного как-будто не происходило. Шэрон неуклюже опиралась на заколоченную дверь, почти скрытая от меня широкоплечим мальчиком. Правую руку она держала за спиной. У меня сложилось впечатление, что мальчишка только что отпустил руку Шэрон. Он повернул белокурую голову и пристально посмотрел на меня. Гораздо выше Шэрон, тринадцати, а то и четырнадцати лет, крепкий, красивый, но с таким тупым выражением лица, как будто только что нацепил маску. Да, иногда у людей это хорошо получается.
Шэрон слабо улыбнулась мне:
— Привет, мистер Майлз!
Мальчишка пожал плечами и двинулся прочь.
— А ну-ка вернись, — сказал я.
Он обернулся — взгляд дерзкий, руки в карманах.
— Ты обидел эту девочку?
— Нет.
Он был спокоен и нагл. Голос взрослого человека, ничего похожего на карканье подростков. Он вполне мог быть старше, чем казался на вид.
— Он обидел тебя, Шэрон?
Она еле слышно проговорила:
— Нет-нет-нет.
У нее был красный мячик на резинке. Она с задумчивым видом подкидывала его. Я вдруг заметил, что она держит мячик левой рукой.
— Шэрон, можно мне посмотреть на другую твою руку?
Она вытащила ее из-за спины неохотно, но рука была как рука — ничего особенного. Когда я решил перевести взгляд на мальчишку, того уже и след простыл. Шэрон с досадой ткнула кулачком в мокрые глаза и сказала в манере, витиеватой даже для суда Святого Джеймса:
— Мистер Майлз, как я могла бы наидостойнейшим образом отблагодарить вас?
— Не бери в голову… А кто был этот желтоволосый феномен?
Это помогло. Она кивнула, подтверждая ценность услышанного слова:
— Просто Билли Келл… Черт! Он и вправду феномен.
— Боюсь, мне он не понравился. Что ему было нужно?
Она поджала губы:
— Ничего. — Она подкидывала мячик с ужасной сосредоточенностью. — Он явный феномен. Не берите в голову. — И добавила вежливо, стремясь не обрывать разговора: — Я слышала, у вас побывал взломщик.
— Да быстро расходятся новости!..
— Черт, да я просто заглянула в ваш дом утром. Перед тем как Анжело начал наряжаться в церковь. Он говорит, что Догбери никогда не доберется до сути происшедшего… Ну и плевать на Догбери, как вы думаете?.. Кстати, вы клянетесь никогда не проболтаться, если я вам чего-то покажу?
Я сказал, что клятвы — дело серьезное, но ей это было известно. Она изучала меня столь долго, что кто-нибудь слабонервный успел бы сойти с ума, и наконец приняла решение. Бросив пристальный взгляд на улицу, она направилась в полуподвал, расположенный ниже уровня тротуара. Вход в него прятался за ступенями фасадного крыльца. Вместо деревянной двери он был заколочен доской.
— Вам придется поклясться, мистер Майлз.
Я проверил свою совесть и сказал:
— Клянусь!
— Вам придется перекреститься, чтобы все было по закону.
Я перекрестился, и она, сделав легкое усилие, левой рукой сняла доску. Однако левшой она не была: я замечаю подобные вещи. Я последовал за ней, по ее приказу закрыв за собой эту насмешку над дверью, и мы оказались в жарком грязном мраке, затхлом и туманном, пахнущем крысами и старой сырой штукатуркой.
Я заверил Шэрон, что прекрасно вижу дорогу, но она взяла меня за большой палец и повела мимо множества пустых упаковочных коробок и гор не поддающегося описанию мусора в дальнюю комнату, которая раньше — до того как дом был покинут жильцами — исполняла обязанности кухни. В Латимере очень много подобных домов, и отток населения на окраины вряд ли способен дать объяснение этому факту. Хотел бы я знать, не начинают ли люди понемногу ненавидеть города, которым они отдали столько сил…
Посреди заброшенной кухни неясно просматривалось огромное хрупкое сооружение — нечто собранное на скорую руку из старых упаковочных ящиков, этакий дом внутри дома.
— Подождите!
Шэрон нырнула куда-то в недра сооружения. Зажгла спичку. Родились два огонька.
— Теперь можете зайти.
Когда я протиснулся внутрь, она была молчалива и торжественна. Морская синева ее глаз напрочь растворилась в жутком мраке.
— Никто никогда не делал этого раньше. Кроме меня… Это Амагоя. — Она немного подумала и, явно опасаясь, что я окажусь недостойным правды, добавила: — Конечно, это не игра в «воображалки».
Это была игра и не игра. Дно перевернутого ящика изображало собой алтарь. На импровизированном престоле (полка над ящиком) лежало то, что всякий принял бы за тряпичную куклу.
— Амаг, — Шэрон кивнула на куклу, — просто образ, привыкший быть куклой. Куклы — это так по-детски, не правда ли?
— Возможно, но фантазия — всегда реальна. То, что находится внутри твоей головы, не менее реально, чем то, что окружает тебя снаружи. Просто это другой тип реальности, вот и все.
Две горящие свечи стояли в карауле, оберегая предметы, лежащие на ящике-алтаре. Обтрепанная мальчишеская кепка, перочинный нож, серебряный доллар.
— Я и в самом деле единственный человек, кто видел это, Шэрон? А Анжело?
— О нет! — она была потрясена. — Амагоя — это я, когда мне одиноко. И теперь вот вы… Потому я и заставила вас поклясться. Ну потому, что вы не смеетесь, когда это нельзя.
Увы, Дрозма, мне пришлось прожить триста сорок шесть лет, чтобы услышать в свой адрес столь значительный комплимент.
— Доллар. Он получил его как школьную премию и подарил мне на счастье. Перочинный нож, потому что я хотела и он сказал: «Держи!»
Слышали бы вы то выражение, с каким она произнесла местоимение «он»!..
— Кепку он просто выбросил.
Любые комментарии были сейчас неуместны — даже вежливые, даже со стороны марсианина. Впрочем, Шэрон и не ждала комментариев. Я глядел почтительно, и ей этого было вполне достаточно. Она с облегчением сменила тему, заговорила порывисто дыша и словно ни о чем.
— Отец вернулся с профсоюзного собрания пьяным. Устроил настоящее сражение… Ударил крышкой подъемника по плите, просто чтобы наделать шуму. Разнес ее ко всем чертям. Откровенно говоря, вы не поверите, с чем мне приходится мириться. Откровенно говоря…
— Подожди-ка, Шэрон! Этот Билли Келл… Мне кажется, он повредил тебе руку. Ты можешь сказать мне, что случилось?
— Я не могла позволить вам избить его. Откровенно говоря, я не могла бы взять на себя такую ответственность.
— Я не избиваю людей. Я бы просто слегка припугнул его.
— Он не из пугливых, да и все равно я не боюсь его. Он на самом деле не ломал мне палец, просто притворился, что сломает.
Она не была изобретательной во лжи, и я добился своего простым молчаливым ожиданием.
— Ну, он пытался заставить меня сказать… кое-что, о чем я не скажу, и все. При меня и Анжело. Билли может пойти утопиться. Он явный феномен, мистер Майлз…
— А палец?
— Все в порядке, честно… Смотрите, как играют гамму.
Она продемонстрировала, прямо на полу. И я обнаружил, что ее рука цела и невредима. А потом я обнаружил, что ее большой палец прекрасно знает, как с абсолютной четкостью подкладываться под остальные пальцы. И это после одного-единственного урока. Медленно, разумеется, но правильно!..
Вы сами, Дрозма, благожелательно отзывались обо мне как о пианисте. Но я знаю, что мы никогда не сможем сравниться с лучшими музыкантами-людьми. И совсем не потому, что наши искусственные пятые пальцы недостаточно подвижны для фортепиано… Вам никогда не приходило в голову, что причина только в том, что человеческие существа, живущие столь короткое время, всегда помнят об этом в своей музыке?
— Я озадачен, Шэрон. Сегодня утром Анжело говорил что-то о Билли Келле. Вроде бы они друзья, как я понял.
В ее голосе зазвучала взрослая горечь:
— Он думает, что Билли ему друг. Однажды я пыталась доказать обратное. Он мне не поверил. Ведь он считает, что все вокруг хорошие.
— Не знаю, Шэрон… Не думаю, чтобы кому-то, кто бы он ни был, удалось дурачить Анжело достаточно долго.
Что ж, это была удачная мысль, и она, казалось, заставила Шэрон почувствовать себя гораздо лучше.
Она снова искусно переменила тему:
— Если вы хотите, мы могли бы сделать Амагою космическим кораблем. Иногда я так делаю.
— Здравая идея.
Откуда-то из глубин мертвой кухни донеслись крадущиеся быстрые шаги.
— Не берите в голову, — сказала Шэрон. — Знаете, когда я ухожу отсюда, я все закрываю другим ящиком. Чтобы не подпустить феноменов…
Когда я вернулся с космического корабля, на ступеньках крыльца меня встретил нарядно одетый Анжело и передал приглашение хозяйки на чашечку кофе. Ферман был уже внизу. Чашечка кофе, согласно воле Розы, состояла из пиццы и полудюжины других соблазнительных блюд. Сама Роза в воскресном наряде выглядела увядающей от чего-то более значительного, чем утренняя жара.
— Вы хотели тишины и покоя, мистер Майлз, — произнесла она с сожалением.
— Зовите меня Беном.
Я старался расслабиться, но не потерять чопорности «мистера Майлза». Уж тот-то не имел никаких шансов сойтись с Шэрон поближе, подумалось мне.
Мы опять вспомнили альбомы с фотографиями. Ферман снова и снова возвращался к одному и тому же вопросу: зачем они могли понадобиться вору?
— А у нас внизу ничего не пропало, — сказал Анжело. — Я проверял.
Через некоторое время Ферман нерешительно произнес:
— Анжело, Мак сказал мне, что он… ну… выкопает место. Во дворе. Если ты хочешь, чтобы он это сделал.
Анжело поперхнулся:
— Если это позволит ему чувствовать себя лучше…
— Дорогой мой, — почти прошептала Роза. — Angelo mio… пожалуйста…
— Извините, но не передаст ли кто-нибудь Маку, что я уже вышел из пеленок?
— Ну, сынок, — сказал Ферман. — Мак как раз подумал…
— Мак как раз не подумал!
Наступила натянутая тишина. Потом я не выдержал:
— Слушай, Анжело… Будь терпелив к людям. Они стараются.
Он с раздражением глянул на меня поверх симпатичного кухонного столика, но раздражение это тут же исчезло. Теперь он казался озадаченным: вероятно, его одолевали мысли о том, кто я и что я, какое место я занимаю в его тайно расширяющимся мире. Справившись с собой, он извинился:
— Простите, дядя Джейкоб! Пусть Мак сделает это. Я обозлился, потому что из-за моей поганой ноги не справляюсь с лопатой.
— Анжело, не употребляй таких слов!.. Ведь я же просила тебя!
Его лицо сделалось свекольно-красным. Ферман не выдержал:
— Пусть, Роза. На этот раз… Я бы и не так выражался, если бы Белла принадлежала мне. Ругань еще никогда никому не приносила вреда.
— Воскресное утро, — захныкала Роза. — Всего час, как закончилась месса… Ладно, Анжело, я не сержусь. Но не говори так. Ведь ты же не хочешь быть похожим на этих мальчишек-хулиганов с улицы!
— Не такие уж они и хулиганы, мама. — Билли Келл напускает на себя такой вид, но это ничего не значит.
— Хулиганские слова делают хулиганским мышление, — сказал Ферман, и эта мысль, похоже, не возмутила Анжело.
Вскоре я откланялся. Анжело вызвался проводить меня. Едва мы подошли к лестнице, он вдруг спросил:
— Кто вы, мистер Майлз?
Это было в его стиле — закончить разговор пренеприятнейшим вопросом. Я не имею в виду, будто меня обеспокоило мое марсианское происхождение — нет, конечно. Мне не понравилось то, что придется уклоняться от правдивого ответа.
— Ничем не примечательный экс-учитель, как я уже говорил твоей матери. А в чем дело, дружок?
— Ну-у, ваша манера истолковывания некоторых вещей… э-э…
— Не такая, как у большинства людей?
Он пожал плечами, и от этого телодвижения за версту несло тщательной продуманностью — так оно было изящно.
— Я не знаю… Я встретил в парке одного старика, около месяца назад. Возможно, и он… Он обещал дать мне на время несколько книг, но больше я его не видел.
— Что за книги, не вспомнишь?
— Некто по имени Гегель. И Маркс. Я пытался взять Маркса в публичной библиотеке, но они выдать отказались.
— Сказали, что дети не читают Маркса?
Он быстро взглянул на меня, и во взгляде этом явно присутствовала некоторая доля недоверчивости.
— Я мог бы взять их для тебя. Если хочешь.
— Возьмете?
— Разумеется! И эти, и другие… Никогда не разберешься, что такое хорошо, а что такое плохо, пока не доберешься до первоисточника. Но пойми, Анжело, — ты пугаешь людей. И тебе известно почему, не так ли?
Он покраснел и, как всякий маленький мальчик, шаркнул носком ботинка по полу.
— Я не знаю, мистер Майлз.
— Люди думают строго определенным образом, Анжело. Они представляют себе двенадцатилетнего мальчика таким и никаким другим. Когда появляется ребенок, мысли которого не соответствуют его возрасту, у людей возникает ощущение, будто покачнулась земля. Это их пугает. — Я положил ему руку на плечо, желая донести до него то, что не выразишь словами.
Он не отстранился.
— Меня, Анжело, это не пугает.
— Нет?
Я попытался скопировать его изящное пожатие плечами:
— В конце концов Норберт Винер[46] поступил в университет будучи одиннадцатилетним.
— Да, и у него тоже были сложности. Я читал его книгу.
— Тогда тебе известно многое из того, что я пытаюсь объяснить. Ну, а как насчет других книг? Что ты любишь читать?
Он забыл об осторожности и воскликнул:
— Все! Все что угодно!
— Роджер![47]
Я стиснул его плечо, опустил руку и отправился наверх. Не уверен, но мне показалось, будто он прошептал мне вслед:
— Спасибо!
В полдень я сидел у себя в комнате, обдумывая свои действия и тщетно стараясь предугадать, какими будут следующие шаги Намира. Заглянул Ферман, разодетый и несерьезный. Заявил, что у него свидание с женой. В его возрасте, думаю, и в самом деле не стоит придавать особое значение воскресным визитам на кладбище. Он брал с собой Анжело и пригласил присоединиться к ним.
Его «развалюхой» оказалась модель 58-го года. Едва мы потарахтели по Калюмет-стрит, Анжело показал мне модели 62-го и 63-го. Их линии восхитили меня. Мои спутники вовсю болтали о машинах, и я оказался единственным, кто заметил этот серый двухместный автомобиль. Он все время держался позади нас. А когда мы покинули городские улицы, последовал за нами и на хайвэй.[48]
— Кладбище не в Латимере?
— Нет. Родственники Сузан были родом из Байфилда. Она пожелала, чтобы ее похоронили именно там. Около десяти миль. Она была Сузан Грейнгер. Говорят, Грейнгеры жили в Байфилде с 1650 года… А мой папа приплыл третьим классом.
— Как и мой дедушка, — сказал Анжело. — Кому это теперь интересно?
Ферман посмотрел на меня, прищурился и улыбнулся. Я сказал:
— Мир один, Анжело?
— Конечно. А разве нет?
— Мир один, а цивилизаций много.
Он выглядел взволнованным.
— Ну что ж, — сказал Джейкоб Ферман, — я из тех, кому нравится идея насчет единого мирового правительства.
— А я боюсь этого, — заметил я, наблюдая за Анжело. — Сделаться монолитными так же легко, как для индивидуалистов убить индивидуализм, не познав его. Почему бы не существовать семи или восьми федерациям — по числу основных цивилизаций?.. Федерациям, соблюдающим общемировой закон, признающий с их стороны право быть различными и неагрессивными?
— Думаете, мы когда-нибудь сможем получить подобный закон? — с сомнением произнес Ферман. — А каковы в этом случае гарантии против войны, Майлз?
— Гарантия только в моральной зрелости людей, и никаких других!.. Разумно организованные политические структуры могли бы оказать значительную помощь, но риск войны не исчезнет до тех пор, пока люди не перестанут считать, что можно оправдывать ненависть к чужакам и присвоение силой. Главное — человеческое сердца и умы, а все остальное — механика.
— Ого, да вы — пессимист!
— Вовсе нет, Ферман. Однако я напуган всеобщим стремлением видеть все исключительно так, как хочется тебе самому. В политике именно такое стремление дает волкам разрешение на вой.
— Хм-м… — Старик стиснул костлявое колено Анжело. — Как ты думаешь, Анжело, мы с Майлзом уже достаточно стары, чтобы не ломать голову над такими вещами?
Анжело отверг бы подобный сарказм со стороны кого угодно. Но не стороны дяди Джейкоба. Он хихикнул и нанес кулаком по плечу Фермана воображаемый удар. Так мы дурачились до самого Байфилда. Серый двухместный автомобиль продолжал плестись позади, и я перестал обращать на него внимание. Дорога была прекрасной, а мое воображение могло перегреться. Однако Ферман вел машину с медлительной осторожностью, так что большинство машин обгоняли нас. Едва мы притащились на автостоянку около кладбища, серый автомобиль прибавил скорость и пролетел мимо. Водитель пригнулся, явно не желая, чтобы его увидели.
Анжело был здесь не впервые: Ферман уже привозил его на кладбище. Мне бы следовало составить компанию Джейкобу и проводить его до могилы, но Анжело помотал головой и потащил меня на покрытый зеленью вал, расположенный в наиболее старой части кладбища. С точки зрения американца, там были совершенно древние захоронения, поскольку некоторые полуразрушенные надгробные камни были установлены еще три столетия назад, когда я был мальчиком. Анжело водил меня среди них без тени улыбки на губах, а ведь большинство молодых откровенно ржали бы, разглядывая труды давно умерших каменщиков, символически изобразивших ангелов круглоглазыми и с несколькими штрихами в камне вместо волос.
— Представляете, все, что у них было, — это песчаник или как его там…
— Да, за прошедшие столетия вроде бы научились обрабатывать мрамор.
— Конечно! — он рассмеялся. — Ну что такое эти несколько столетий?
Он сидел на валу, жевал травинку, качал ногой. Преисполненный спокойствия, с залитой солнечным светом седой головой, Джейкоб Ферман находился в полусотне шагов от нас и казался на своем острове созерцания более далеким, чем на самом деле. Он смотрел свысока на любую истину, которую видел в этом скромном землянином холмике и там, дальше, среди летних облаков и вечности. В человеке помоложе это могло бы показаться болезненно сентиментальным, по крайней мере для тех, кто всегда спешит навесить ярлыки на странности других. Но Ферман был слишком основательным и внутренне спокойным, чтобы беспокоиться о ярлыках. Потом он сел на землю и подпер голову рукой, безразличный как к сырости, так и к скрипу старческих суставов.
Анжело пробормотал:
— И вот так каждое воскресенье, хоть дождливое, хоть солнечное. Да-да, даже когда идет дождь. Разве что тогда он не сидит на траве… И зимой — то же самое.
— Думаю, он любил ее, Анжело. Ему нравиться быть здесь, где ничто не мешает думать о ней.
Тем не менее я блуждал среди призраков. Мой нос ощущал запах хлороформа, мои глаза видели, как юный геркулес с тупой физиономией нависает над Шэрон в дверном проеме, а потом снова замечали серый двухместный автомобиль, которому давно следовало обогнать нас. Мелочи… Не случилось ничего угрожающего, кроме смерти Беллы. Тепло и прелесть этого дня делали абсурдным предположение, будто впереди может ждать угроза. Но даже в залитых солнцем тихих джунглях вы вдруг можете заметить краем глаза промелькнувшее среди зелени черное с оранжевым, полосатое нечто. А потом зашуршат среди полного безветрия листья… Я деланно зевнул, надеясь, что зевок покажется натуральным и придаст небрежность заданному вопросу.
— Ты ходишь в церковь, Анжело?
— Конечно.
Его лицо стало неуловимо настороженным. Было вполне вероятно, что он догадывается о неслучайности вопроса, знает о моих попытках прощупать его мысли и желает знать, давать ли мне право на подобные исследования.
— Я даже пел в церковном хоре год назад, — продолжал он. — У мальчишки, стоявшего впереди меня, были уши, как у муравьеда. Я все время сбивался. — Он запел чистым контральто, удивительно звучащим на открытом воздухе: — Ad Deum qui laetificat juventutem meam… — Потом пожевал травинку и улыбнулся.
— И это приводит тебя в восторг?
Он захихикал:
— Теперь вы говорите как тот человек, с которым я беседовал в парке. Он сказал, что религия — обман.
— Я не считаю ее обманом, все-таки мне случалось быть агностиком. Дело в личной вере. В любом случае тебе следует ходить в церковь — хотя бы только потому, что так считает твоя мать… Ведь она, я думаю, набожна, не так ли?
Он быстро взял себя в руки:
— Да…
— Расскажи мне о Латимере. — Я смотрел, как он покачивает здоровой ногой — легко и изящно. Искривленная была в шине. — Я мог бы поселиться здесь.
Он проговорил с сомнением:
— Ну, он не велик. Люди говорят, запущен. Я не знаю…
Полно пустых домов. Редко что случается. Пригородны хороши — как здесь. И когда выезжаешь за город… Господи, если бы я мог! Вы знаете, просто ходить целый день, взбираться на холмы… Я прохожу милю, а затем вот тут, сзади, начинает болеть нога. И прогулке — конец…
— Думаю, я достану машину. Тогда мы могли бы выбираться на природу.
— Господи! — его глаза загорелись надеждой. — Провести целый день в лесу! Я мог бы взяться… Знаете, эта картина, та, что в вашей комнате… Думаете, там нарисовано место, которое я видел в действительности?.. Совсем нет. Я видел места, похожие на него… березы… Иногда дядя Джейкоб берет меня в поездки. Но когда я вылезаю из машины, он не отходит от меня ни на шаг. Беспокоится о моей ноге, вместо того чтобы позволить мне самому беспокоиться о ней. И оставить меня, когда я готов… — Он замолк и посмотрел мне в глаза. — Я люблю зверей. Знаете, такие маленькие существа, которые… Я читал, если сесть тихо в лесу, через некоторое время они начнут ходить вокруг и не бояться.
— Это правда. Я часто делаю так. Большинство птиц не обращают не тебя внимания, если ты не шевелишься. Наоборот, это их не беспокоит, это выглядит менее подозрительным. Ко мне достаточно близко подлетали иволги. И краснокрылый дрозд. А однажды на меня наткнулась лиса. Я сидел на ее любимой тропе. Она всего-навсего смутилась и обошла меня… Кстати, я тут встретил кое-кого из твоих друзей. В продуктовом магазинчике. Шэрон Брэнд.
Его мысли все еще гуляли по лесу, и он произнес с отсутствующим видом:
— Да, она милый ребенок.
— В некотором роде ты вырос вместе с ней.
— В некотором роде. Года четыре-пять — точно. Мама… не очень любит ее.
— Но почему? Я думаю, Шэрон — славная девочка.
Он сорвал свежую травинку и осторожно произнес:
— Родичи Шэрон — не католики…
— А Билли Келл — католик?
— Нет. — Он был ошеломлен. — Билли? Когда это я…
— Сегодня утром, Анжело. Когда мы нашли Беллу. Ты сказал: «Билли Келл может знать».
— Я так сказал? — он недовольно вздохнул. — Господи!..
— Ты еще сказал что-то об «индейцах». Кто они? Банда?
— Да.
— Твоего возраста?
— Да. Чуть старше.
— Хулиганы?
Он улыбнулся, и это была улыбка, которой я никогда не видел. Словно он примерил хулиганство на себя, пытаясь понять, как он будет выглядеть в подобном костюме.
— Они считают именно так, мистер Майлз, но слушать их — все равно что мазать битой по бейсбольному мячу.
— Похоже, ты не очень-то их любишь.
— Это свора… — он замолк, оценивающе глядя на меня.
Думаю, он решал, как я отнесусь к непристойности в устах двенадцатилетнего, и, похоже, принял решение не в мою пользу. Во всяком случае, закончил он совсем другим тоном:
— Эти ублюдки никому не нравятся.
— А чем они вообще занимаются?
— Дерутся, не соблюдая никаких правил. Кроме того, полагаю, воруют фрукты и продают их на обочинах дорог. Билли говорит, что некоторые из старших — грабители, а у некоторых в карманах перья… Я имею в виду ножи.
Мне не понравилась его улыбка. С его характером, который, мне казалось, я начинаю узнавать, у него не должно было быть подобной улыбки.
— Большинство из них, — продолжал он, — уроженцы… ну, того района, где живут бедные. Это южный конец Калюмет-стрит… Есть сигареты?
Я достал одну сигарету и дал ему прикурить. Ферман не видел, но, думаю, с ним-то мы бы договорились в любом случае.
— Анжело! — сказал я. — А нет ли у «индейцев» конкурентов?
Он пребывал в сомнениях совсем не долго.
— Разумеется! «Стервятники». Это банда Билли Келла. — Он курил небрежно, глубоко затягиваясь и не кашляя. — Вы знаете, я однажды видел, как Билли колет грецкие орехи. Просто кладет орех на бицепс и сгибает руку. Связываться с Билли Келлом желающих нет. — Он помолчал и добавил таким тоном, будто пытался убедить себя в чем-то весьма значительном: — «Стервятники» — нормальные ребята.
— И у тебя есть о чем разговаривать с ним? С этим самым Билли Келлом…
Он прекрасно понял смысл моего вопроса, но притворился, будто до него не доходит.
— Что вы имеете в виду?
— Когда я впервые встретил тебя вчера, ты читал «Крития». Именно это я и имею в виду.
Он ответил уклончиво:
— Книги — далеко не все… Билли хорошо учится, все время получает «ашки».[49]
— А как школа? Достаточно приличная?
— Нормальная.
— Но тебе приходится ломать комедию, верно?
Он затушил сигарету о камень. И, помолчав, сказал:
— Они занимаются ужасными вещами. Может быть, я тоже. Иногда… Я не очень способный к математике. Да и к труду… Видели бы вы скворечники, которые я пытался сделать! Они скорее были похожи на собачью конуру.
— А к чему у тебя есть способности?
Он скорчил рожицу.
— К предметам, которые у них не преподаются. К примеру, «Критий», мистер Майлз. Философия.
— А этика?
— Ну, я достал университетский учебник в библиотеке. Я не ожидал, что в нем так много доказательств. У них там Спиноза. Я и пытаться не стал.
— И не пытайся. — Я схватил его за здоровую лодыжку, словно не позволяя ему прыгнуть. — Ты опередил свой возраст, дружок, но до Спинозы ты еще не дорос. Не уверен, что даже я до него дорос. Если ты сумеешь одолеть его, это, разумеется, хорошо, но лучше пусть он подождет… Когда я работал в школе, я преподавал историю. Как насчет этого предмета?
— Они не преподают ее, а вдалбливают. Забивают твою голову лозунгами. Скажут вам одно, а потом вы возьмете книгу в библиотеке, и там совершенно противоположное. Ну и кто прав? Мне кажется, учитель преподносит нам все так, как он видит сам. Нам же остается только проглотить и выложить ему его же мнение. Если вы считаете иначе, вам «Е»[50] за достижения. В школьных учебниках говорится, что в 1776 году мы отделились от Англии, потому что британский империализм экономически душил колонии. Декларация независимости утверждает, что мы сделали это по политическим мотивам. А на самом деле — по обеим причинам, не так ли?
— Это были две из множества причин, Анжело.
Я никогда не примирюсь с нашим притворством, Дрозма. Мне хотелось рассказать ему о том, как я наблюдал за кораблями французского флота, входящими в Чесапик перед Йорктауном![51] Помню я и осеннюю бурю, поднявшуюся в тот день, когда бедняги в красных мундирах[52] пытались переправиться через реку… Пожалуй, я не мог бы описать ему эту переправу подробно. Или мог бы — не знаю…
— История не укладывается в планы любых преподавателей, — сказал я, — потому что она бесконечно велика. Приходится производить отбор событий и фактов, и, производя подобный отбор, даже лучший из преподавателей не способен избежать своего предвзятого отношения к ним. Конечно, учителя обязаны напоминать вам об этой сложности, но, полагаю, не напоминают.
— Да, не напоминают. Федералистские документы тоже не все объясняют экономикой. Я читал их, а это не положено. Нет, учительница не ругала меня за это. Она сказала: прекрасно, что я предпринял такую попытку, но она боится, что это окажется выше моего понимания. А кроме того, пусть федералистские документы привлекательны своей стариной и интересны, но они не являются частью нашего курса. Так не буду ли я повнимательнее в классе и не продемонстрирую ли интереса к школьному курсу?
— Тебе не кажется, Анжело, что в некоторые дни попросту не стоит вставать с постели?
Моя реплика ему понравилась. В приступе смеха он выронил изо рта травинку и тут же сорвал другую.
— Ништяк, мистер Майлз!
На жаргоне тинэйджеров 30963 года это означает, что вы — молодец. Впрочем, Анжело употреблял такие словечки крайне редко. Ведь нормальным английским языком он владел более четко и красиво, чем любые взрослые, с которыми я встречался при выполнении этой миссии.
— А ты входишь в банду, о которой говорил? Я имею в виду банду Билли Келла… Ничего, если я лезу не в свое дело?
Он перестал смеяться и отвернулся.
— Нет, не вхожу. Но, думаю, они бы хотели, чтобы я присоединился. Я не знаю…
Я молча ждал, а молчать было нелегко.
— Если я сделаю это, — сказал он наконец, — мне бы не хотелось, чтобы узнала мама.
— А присоединившись, ты должен будешь согласиться со всеми их действиями, верно? Обычно это главное условие.
— Может быть, и так.
Он спустился вниз — лениво, руки в карманах. Передо мной снова был хулиган, показной и насквозь фальшивый. И я вдруг понял, что вторгся в область, где он не примет от меня никакого совета. И что он не собирается отвечать на незаданный вопрос. Его взгляд был не сухой, но полусонный. Он уже спрятался — хоть и не очень глубоко — в тысячецветной глубине души, которую я так никогда и не узнаю. И до конца жизни не забуду, как напоминал он мне порой небесное создание с картины Микеланджело «Мадонна с младенцем, святым Иоанном и ангелами». (Я купил неплохую копию и до сих пор храню ее. Иногда детская фигурка на ней кажется мне более похожей на Анжело, чем фотография, которая якобы говорит полную правду).
— Машина, которую я достану, — сказал я, — скорее всего, будет развалюхой, Как насчет форда пятьдесят шестого года?
— Отлично! — он ослепительно улыбнулся и показал мне сомкнутые колечком большой и указательный пальцы правой руки — американский жест, который означает, что все в полном порядке. — Любая старая колымага, и вы уже будете не в состоянии отделаться от меня. — Анжело прихромал к ближайшей могиле и потер пальцем полуразрушившиеся буквы. — Здесь лежит парень, который «отыскал свою награду 10 августа 1671 года, служитель Христа». Звали его Мордекай Пэйкстон.
Анжело принялся очищать паутину с наклонившегося, наполовину погрузившегося в землю камня. Потом вдруг опустил руку и сказал:
— Нет, ведь ему придется плести новую сеть. А кроме того…
— А кроме того, они с Мордекаем живут в полном согласии. Возможно, эта паутина принадлежит прямому наследнику паука, который знал Мордекая лично.
— Возможно, — сказал он. — Однако все остальные забыли Мордекая. — Он сорвал несколько веселых одуванчиков и воткнул их в землю вокруг камня. — Ему и его бакенбардам. — Он поднял на меня сияющие глаза. — Так обычно делает Шэрон. Выглядит лучше, верно?
— Гораздо лучше.
— Держу пари, у него были пышные бакенбарды.
— И он был человеком с большими странностями.
Мы обсудили внешность Мордекая. Я предположил, что бакенбарды были рыжими, но Анжело заявил, что бакенбарды черные и щетинистые, Мордекай был толстяком и Сатана постоянно искушал его соблазнительной свиной отбивной. Мы угомонились, лишь когда вернулся Ферман, и не потому, что старик возразил бы против смеха.
Помню, когда мы ехали домой, я снова видел сзади серый автомобиль. Едва мы остановились возле придорожного кафе, он пронесся мимо так же стремительно, как и в первый раз. В кафе Анжело уничтожил пугающее количество фисташкового мороженого. Когда мы снова загрузились в машину, он рыгнул, сказав: «О, хлористый водород!» — и уснул, приникнув ко мне.
Всю оставшуюся дорогу я находился в опасности. Но голова Анжело была не совсем на моей груди, да и спал он слишком крепко, чтобы заметить, что мое сердце бьется один раз в шестьдесят секунд.
Что мы такое, Дрозма?
Больше чем люди, когда следим за ними? Или меньше, когда разбиваем крылья о стекло?
Следующую неделю моя память превратила в калейдоскоп незначительных событий.
Проснулся поздно. Шэрон и Анжело водружали кучу булыжников, отмечая на заднем дворе место, где была похоронена Белла. Если бы я не был очевидцем вчерашней вспышки гнева, я мог бы предположить, что Анжело нравится это занятие. Но вот он сделал шаг за спину Шэрон, и притворство слетело с его лица. Это было лицо терпеливого человека, лицо, отмеченное печатью нежности, — как у взрослого, наблюдающего за детской игрой в «воображалки», — лицо человека, вспоминающего леса, равнины и пустыни зрелости. Потом они отправились в южный конец Калюмет-стрит, в городские джунгли… Я сидел с пустой головой перед пишущей машинкой и убеждал себя, что «мистеру Бену Майлзу» следует поубедительнее играть свою роль, роль парня, всегда находящегося накануне написания книги, но никогда не совершающего подобного подвига… Посетили с Анжело
— Сидеть весь день, уткнувшись носом в книгу, — вредно, — сказал Мак. Конечно, с его ногой он никогда не станет спортсменом, но даже при такой ноге это вредно. Он вырастет кривобоким чудаком. Если бы он был моим ребенком, я бы этому сразу положил конец. Но что мы можем сделать?
Я не знал…
Ничто на этой неделе не вызывало у меня подозрений о присутствии поблизости Намира.
Я снова увидел Билли Келла из окна. Он играл с Анжело бейсбольным мячом на Мартин-стрит, и мне вдруг подумалось, что мое первое впечатление о нем может и не соответствовать истине. А не заблуждалась ли Шэрон?.. Да, он мучил ее, но, возможно, она сама спровоцировала такое поведение с его стороны. Играя в мяч, Билли казался совсем другим человеком. Он бросал так, чтобы Анжело не приходилось много двигаться, но, с другой стороны, ухитрялся заставить Анжело поработать. В поведении Билли не было снисходительности, а в громких замечаниях — проявлений покровительства. Он не по-мальчишески серьезно старался дать Анжело возможность провести время с пользой. Устав от игры, они уселись на бордюрный камень — светлая и темная головы, ведущие меж собой некую дружелюбную беседу. Беседа выглядела пустопорожней: Билли не казался ни настаивающим, ни убеждающим в чем-то собеседника. Когда Роза позвала Анжело ужинать, тот обменялся с другом странным прощальным жестом — вскинул руку с вывернутой ладонью. Я помнил, что Билли Келл командует «стервятниками». Но Анжело ведь утверждал, что еще не присоединился к банде…
В четверг вечером я ужинал с Понтевеччио. Компанию нам составили и обе старые леди. Роза старалась от души. Она так и порхала — с ее-то комплекцией! — перед плитой и вокруг стола. Я поражался, как много, при ее крошечном доходе, тратит она на такие вечеринки. И все это вовсе не было расточительством, просто Роза по натуре была дарительницей, гостеприимство требовалось ее душе, как кислород телу. Получив возможность похвастаться красивой скатертью и напичкать гостей разнообразными блюдами, Роза становилась румяной и энергичной. Исчезла куда-то усталая, обеспокоенная, толстая женщина, и я видел перед собой мать Анжело.
Миссис Дорис Кит, величественная, с седыми волосами, в сером шелке, при аметистовой броши, явно склонная к мишуре, заставила меня вспомнить, что когда я увидел ее впервые, она была в хлопчатобумажной рубашке и вопила от ужаса. Высокая — шести футов ростом — в те времена, когда ей еще не было нынешних семидесяти лет, она, по-видимому, отличалась весьма суровым нравом. Миссис же Мапп, думается, всегда была доброй и медлительной, а в юности — и вовсе прелестница-возлюбленная. Хотя именно миссис Мапп некогда учительствовала — преподавала искусство и музыку в старших классах женской школы. Что же касается миссис Кит, она никогда не предпринимала попыток сделать хоть какую-нибудь карьеру, кроме карьеры домохозяйки, и в достаточной степени воинственно сообщала об этом. Когда их мужья много лет назад почили вечным сном, две леди создали некий симбиоз, по-видимому, вполне устраивающий их, и собирались прожить в этом состоянии весь остаток своей жизни. Надеюсь, к ним придет счастье и умереть в один день.
— Анжело, — сказала миссис Кит, — покажи Агнес свою последнюю работу.
— Да я почти ничего не закончил.
Она принялась любезно увешать его, как взрослого:
— Никто не может идти вперед без квалифицированной критики. Каждый должен внести свою лепту.
— Да я просто валяю дурака.
Тем не менее его зацеловали и уговорили принести две картины. Отправляясь за ними, чертенок подмигнул мне. Три кобылы среди высоких трав, головы устремлены к приближающемуся огромному красному жеребцу. Цвета ревущие, как ветер в горах. Встреча бури и солнечного света, свирепая и радостная, кричащая и вызывающе сексуальная. Чертенка следовало бы хорошенько отшлепать… Другая картина была мягким сказочным пейзажем.
Я должен был признаться себе, что леди были столь же смешными, сколь и трогательными. Их усердные замечания касались чего угодно, но только не очевидного.
— Цвет, — отважно заявила миссис Мапп, — слишком экстравагантный.
— Да, — сказал Анжело.
— А эта нога немного длинновата. Думаю, тебе нужно рисовать с модели.
— Да, — сказал Анжело.
— А массы… Учись размещать массы сбалансированно, Анжело.
— Да, — сказал Анжело.
— Теперь эта… — миссис Мапп с немалым облегчением взяла в руки пейзаж. — Эта… хм… неплоха. Она миленькая, Анжело. Очень даже миленькая.
— Да, — сказал Анжело.
Роза рассмеялась. Безо всякого намека на смущение, потому что чего-чего, а смущения в этой женщине, наполненной только сердечностью и восхищением, и быть не могло. После того как Анжело вернулся, унеся свои рисунки, она не отпустила руки от его кудрей. И в то же время она абсолютно не воспринимала своего сына в качестве художника. В той же мере, как книги, которые читал Анжело, были для нее страной за семью морями, так и рисунки двенадцатилетнего ребенка в ее представлении не могли иметь никакого значения для окружающего мира. Тот факт, что своей небрежной виртуозностью он уже достиг порога, к которому большинство художников стремятся всю жизнь, был выше ее понимания. Доброжелательное невежество стало для нее щитом, за которым она пряталась от реальной жизни.
Пока старые леди помогали Розе с уборкой стола, Анжело показал мне свою комнату. Я не старался выглядеть сердитым и не стал ему объяснять, что ошеломить и шокировать маленькую миссис Мапп — невелико достижение. Он уже и сам понял это и казался весьма расстроенным.
Комната была узкой и крошечной. Единственное жалкое окошко почти упиралось в тротуар на Мартин-стрит. Для койки, книжной полки и мольберта едва хватало места. И тем не менее это была студия, в которой создавались шедевры, недооценивавшиеся даже самим автором.
Анжело вытащил из кипы, лежащей у стены, еще один рисунок. Рисунок казался простым и технически незаконченным, но художник был прав в своем нежелании продолжать с ним работу.
Изогнутая странным образом рука, пытающаяся подхватить падающего тигра. Пасть зверя перекошена в непостижимо безнадежном рыке. Из полосатой шкуры торчит дротик…
— Ты несомненно веришь в Бога, Анжело.
Взгляд его был полон досады.
— Рука символизирует человеческую жалость, не так ли?
И тут мне показалось, что в тот момент, когда я сделал свой скороспелый вывод, душа Анжело наконец рассталась с этой картиной. Подавленный, он плюхнулся на койку, подпер руками подбородок.
— Мне лучше извиниться?
— Не стоит.
— Что вы хотите сказать?
— Твои извинения могут смутить ее еще сильнее. Почему бы не оставить все как есть? А на будущее запомнить, что милые старые леди и похотливые жеребцы не слишком ладят друг с другом. Вопрос из области эмпирической этики.
Я обнаружил, что слово «эмпирическая» не озадачило его. Он знал это слово и не находил его необычным.
Подумав некоторое время, он вздохнул:
— О'кей, — успокоенный, но неудовлетворенный.
Случившееся продолжало терзать его душу. Именно поэтому, полагаю, он в скором времени подарил миссис Мапп «очень даже миленький» пейзаж, сопроводив подарок сентиментальными цветистыми выражениями. И стойко, как истинный джентльмен, перенес те минуты, пока его осыпала поцелуями и слишком долгими благодарностями.
Следующее воскресенье принесло с собой теплый, непрекращающийся дождь. Все утро я посвятил чтению воскресной газеты. Оценивать новости оказалось достаточно сложным занятием — ведь я слишком сильно нуждался в оценке самого себя. За неделю у меня не появилось ничего похожего на какой-либо заслуживающий внимания план действий. Я узнал кое-что об окружающей среде, кое-что о Розе, Фермане и Шэрон и почти ничего о Билли Келле.
Через день после поездки на кладбище мне пришлось заниматься поисками места, где можно было бы приобрести дешевую подержанную машину. Ничего внушающего доверия я однако не обнаружил, после чего был вынужден связаться по телефону с Торонто. Это трата, которую можно оправдать, Дрозма, даже если она предназначена лишь для того, чтобы позволить Анжело познакомиться с лесом… Во всяком случае, я побывал в большинстве храмов и соборов всего мира, но покой, который я иногда находил в них, был не более чем жалким подобием того покоя, который обретаешь, оказавшись под арками из живой листвы.
У меня по-прежнему не было ни малейшего представления о том, где находится и что замышляет Намир. Украв фотографии и дистроер, а также прекрасно владея марсианским искусством смены личин, он был способен затеять любой маскарад. А может быть, он хотел всего-навсего заставить меня бояться этого — чтобы я засомневался в Фермане и других обитателях дома, чтобы тратил силы и нервы на пустые подозрения?.. Взять да и повернуть против меня мои собственные слабости и недостатки, заставить меня спотыкаться из-за моей собственной слепоты и побудить Анжело к тому же самому — Намир вполне был способен осуществить такой план. В разумной жизни — земной ли, марсианской ли — думается, всегда существовало разделение на тех, кто с уважением относится к себе подобным, и на тех, кто стремится управлять и совращать. Допускаю, что такое разделение непостоянно. Ведь некоторые из нас умудрялись временами оказываться то в том, то в другом лагере. Бывало, и убийцы исправлялись, а бывало, и праведники развращались…
По содержанию передовой статьи я сделал вывод, что новое правительство Испании очень скоро приведет свою страну в порт с названием «Соединенные Штаты Европы». Это вполне могло оказаться бесконечно важным для человечества событием, но я позволил газете упасть с моих колен и принялся созерцать березы и раненого тигра — этот рисунок Анжело из вежливости подарил мне. К тому же я прочел и о проектируемой станции-спутнике. В 1952 году, говорилось в статье, думали, что для этого потребуется десять лет. Десяти лет и кое-какая мелочь в размере четырех миллиардов долларов. Теперь выясняется, что времени понадобится чуть побольше да и долларов тоже — на миллиард или около того. Более полные испытания, имитирующие условия в открытом космосе, намекают на возможность долговременных убытков для человечества, каковую возможность более ранние, грубые эксперименты выявить не могли. Но ничего более или менее серьезного. Кандидатов следовало бы отбирать более критически — вот и все. По-видимому, тысяча девятьсот шестьдесят седьмой или шестьдесят восьмой…
Мы вполне могли бы рассказать им кое-что из нашей древней истории, но я одобряю мудрость наших законов: земляне должны быть оставлены со своими технологическими проблемами один на один. Было логично помочь некоторым племенам в изобретении лука и стрелы — что мы и сделали, но времена с тех пор изменились.
Днем ко мне заглянул Ферман. Он опять собирался на кладбище. Унылый дождь все что-то нашептывал, и я упомянул о нем. Ферман улыбнулся мокрому оконному стеклу: — Солнце сегодня встало где-то далеко от нас.
— Джейкоб! — мы уже называли друг друга по имени. — Вам известно что-нибудь об этих «индейцах» и «стервятниках»? Не хотелось бы обнаружить Анжело замешанным в их дела.
— Детские игры, я думаю. Тяжеловато вытаскивать его на разговор об этом.
— «Индейцы», кажется, состоят из более старших мальчишек, и некоторые из них бандиты.
— В самом деле? — он был заинтересован, но не слишком глубоко. — Я представляю себе мальчишек очень дикими животными. Они быстро становятся такими в своих компаниях. Не то чтобы я с пристрастием относился к Анжело… А с другой стороны, мальчишка Келл кажется вполне приличным.
Я однако не отставал:
— Где он живет, вы не знаете?
— Где-то в южной части Калюмет-стрит, в дешевом районе. Полагаю, его родители умерли. Живет у родственников, как будто бы у тети. — Джейкоб обнаружил мою брошенную газету, и его интерес к Билли Келлу стал стремительно исчезать. — Или с какой-то женщиной, которая его усыновила, точно не знаю. Среди живущих на южном конце они — явное исключение. Он, кажется, учится в одном классе с Анжело, и хороший ученик, как я слышал… Ого! Вы видели это? Макс опять в тюрьме.
— Макс?
Я воскресил в памяти сообщения на первой странице. Это была нью-йоркская газета с обычной мешаниной политических интриг, речей, личностей, странностей и бедствий. Некий Джозеф Макс был арестован за подстрекательство к бунту. Все произошло на митинге, организованном Максом и кучкой его последователей в честь встречи с каким-то сенатором. События были подробно описаны самим Максом, но до продолжения на внутренних полосах я не добрался.
— Наследник Хьюи Лонга. — Ферман читал с должным вниманием. — Упустил я свою газету утром… Лонг, да Бринкли-Козлошеий, да куклуксы. Плюс национал-коммунисты нажмут. Заварят кашу… Да-а, они не умрут!
— Один из этих? Только не подумайте, что я о нем хоть что-то слышал.
— Наверное, канадские газеты о Максе не слишком кричали. Все, что ему требуется, — это рубашка определенного цвета. Впервые, я думаю, он появился в тысяча девятьсот шестидесятом с… как же он назвал ее?.. Ага, Чистая христианская лига, чертовщина какая-то!.. Сделал политический капитал на слове «христианская». Она такая же христианская, как черепаха — быстрая. Вы же знаете, какие странные партии обычно появляются в год президентских выборов. Пена на стоячей воде.
— Да, Гитлера и Ленина до поры до времени тоже считали пеной.
— Ну, я же и говорю вам, дурацкая человеческая манера не обращать внимания на то, что нас пугает!.. Макс на пару лет исчез из виду, а год назад снова стал попадать в заголовки газет. «Чистота американской расы» — так они говорят… Никогда мы ничему не научимся!
— Значит, это слова Макса?
— Да, но все выглядит так, словно он обыкновенный болтун. Он сформировал нечто, называемое им Партией единства. Претендует на миллион единомышленников, этакая вот приятненькая круглая цифра… «Справедливость восторжествует!» — заявляет он по дороге в тюрьму, и это после того, как схвачены с поличным несколько человек. Надеюсь, они не сделают из него мученика. Естественно, это было бы ему весьма кстати.
(Полагаю, тут есть материал для миссии отдельного Наблюдателя, Дрозма, если еще никто не отправлен).
— Думаете, он может получить длительный срок?
Ферман вздохнул. Его искусные руки, руки инженера, покоились на коленях со сцепленными пальцами.
— Я немало поездил, Бен, и очень много думал. Я бы все отдал, чтобы снова оказаться на рельсах. «Пятьсот девятый» и я, мы были что-то вроде друзей. — Он явно стеснялся своих слов. — Вы понимаете? Если ты был энергичным на протяжении всей своей жизни, тяжело выкинуть эти вещи из головы, когда ты постарел. Может, я приукрашиваю действительность? Катаясь по стране… Нет, такие, как Макс, — только пена. Вероятно, стране хватит здравого смысла, чтобы перед тем, как выпустить его, сделать с ним нечто вроде дезинфекции… Кстати, Бен, вам никогда не приходило в голову, что в тех неприятных ситуациях, которые нам довелось пережить, мы могли бы поступать несколько иначе? Брать больше любовью и меньше гордыней? Рассчитывать на самого себя, но относиться при этом к другому, как к самому себе? Делать другим… Не желаете ли съездить в Байфилд?
Он был одинок, но я, сославшись на дождь, отказался. Он ушел от меня с открытой и сердечной улыбкой на лице, которой я больше никогда не увидел…
Ближе к вечеру дождь перестал. Я нашел Анжело и Билли Келла на ступеньках крыльца, бьющими баклуши во влажном тепле. Возможно, когда я появился на крыльце и принялся расстилать газету на верхней ступеньке, собираясь сесть, характер их разговора изменился. Это была моя вторая личная встреча с Билли Келлом. Анжело представил нас друг другу, но Билли и вида не подал, что узнал меня. Он был вежлив до такой степени, до какой без труда способны быть четырнадцатилетние. Не без иронии, думается. Он тут же направил разговор в русло этакой легковесной болтовни — Канада, бейсбол, то да се. Его познания в этом направлении были неисчерпаемы, и я не мог уловить в его репликах ничего такого, что бы можно было квалифицировать как издевательство.
На другой стороне улицы появилась Шэрон, одетая в новое розовое платье. В свете клонящегося к закату солнца, сосредоточенно подбрасывая свой красный мячик на резинке, она выглядела столь же маленькой и одинокой, сколь и энергичной.
Анжело позвал:
— Эй, малышка! Иди-ка сюда!
Она повернулась к нам спиной. Анжело пихнул Билли в бок:
— Вот одна из ее выходок.
— Телка с рожками, — сказал Билли Келл.
Полагаю выражение из жаргона тинэйджеров.
Продемонстрировав свое отношение, Шэрон направилась в нашу сторону. Не замечая присутствия мальчишек, она промаршировала по ступенькам и с чувством собственного достоинства обратилась ко мне:
— Добрый вечер, мистер Майлз. Я удивлена, встретив вас здесь.
Я подал ей кусок газеты:
— Ступеньки все еще сырые, а это, как мне кажется, похоже на новое платье.
— Благодарю вас, мистер Майлз! — она взяла газету с царственной рассеянностью. — Я рада узнать, что кое-чьи достижения оказались не совсем недооцененными.
Уши Анжело вспыхнули. Я был под перекрестным огнем и не видел способа укрыться от падающих снарядов. Билли Келл наслаждался ситуацией. Анжело пробормотал:
— Самое время перехватить чего-нибудь до ужина, а?
— Я должен идти, — сказал Билли Келл.
— Мистер Майлз, вы замечали, что некоторые всегда меняют тему разговора?
Я попытался проявить суровость:
— Мне следовало сменить ее самому. Как твои занятия на этой неделе, Шэрон?
Ее показную вежливость как ветром сдуло. Она заговорила с удовольствием и живостью, не забывая, конечно, время от времени вставить шпильку, но, тем, не менее, наслаждаясь предметом разговора. Уроки были ужасными и с каждым днем становились все ужаснее. Миссис Уилкс собиралась в понедельник дать ей задание выучить настоящую пьесу. Она уже почти может растянуть руку на полную октаву, правда, с трудом и немного выворачивая кисть. Это наверняка было правдой, потому что пять ее пальцев, по сравнению с ростом, выглядели достаточно длинными. Анжело молча страдал, а Билли Келл, несмотря на свое замечание о том, что ему пора, медлил. Анжело повернулся к Шэрон, на его лице не было и подобия улыбки.
— Извини, Шэрон! — он положил руку на носок ее туфельки. — Что это за достижения оказались недооцененными?
Она проигнорировала его жест, позволив своей ноге остаться на прежнем месте, и обратилась к воображаемому мистеру Майлзу, расположившемуся где-то на крышах домов противоположной стороны улицы:
— Мистер Майлз, как вы полагаете, о чем говорит этот ребенок?
— Облом, — сказал Анжело, а Билли Келл загоготал.
Я постарался снова переменить тему и спросил, задерживался ли когда-нибудь Ферман в Байфилде до такого часа, как сегодня.
Анжело с трудом справился с раздражением по поводу извечных женских капризов. Что касается меня, то, помимо недостаточного внимания Анжело к новому платью Шэрон, я не видел причины, по которой бы она так сходить с ума. По-видимому, виновником был Билли Келл. Ведь он занимал внимание Анжело, а Шэрон очень хотела, чтобы Анжело глядел только на нее, — взрослая ревность в десятилетней оболочке, которая лишь с трудом способна выдержать подобную тяжесть. Анжело заставил себя вспомнить о Фермане и обеспокоился:
— Нет, Бен, он никогда не задерживался так поздно…
И тут Билли проворчал:
— А это не его машина?
Это была его машина. Седовласый господин махнул нам рукой и повернул за угол, отправившись к гаражу на Мартин-стрит. Какое-то странное беспокойство, скорее похожее на женское предчувствие беды, жило в Анжело до того момента, пока Ферман не появился из-за угла и не зашагал к нам, помахивая ключами то двери. Подойдя, он улыбнулся детям и, взглянув на меня, натянуто кивнул. Что-то не то происходило с Джейкобом Ферманом. Он присел на верхнюю ступеньку и, обращаясь, по-видимому, к Анжело, сказал деревянным голосом:
— За городом, даже несмотря не дождь, хорошо.
Мне нужно было услышать этот голос снова, и я лениво произнес:
— Похоже, там было не очень прохладно.
Он не посмотрел на меня, а когда ответил, в голосе его прозвучала коварная нотка, совершенно не свойственная тому Ферману, которого я знал:
— В Канаде, наверное, никогда не бывает такой жары?
Тогда я решил, что Намир встретился с ним и заронил в его душу сомнения в том, что я совсем не тот, за кого себя выдаю.
Конечно, Намиру были известны все преимущества сплетен, намеков и полуправды. Необыкновенной силой оружие и такое простое в применении. Пятно, не смываемое ни с того, кому лгут, ни с того, на кого лгут. Я так старался представить другие, более сложные методы нападения, что глупо просмотрел этот, самый простой и самый естественный для всех, кто свято верит, что цель всегда оправдывает средства. Теперь следовало определить, какой слух был обо мне пущен. Кто я — азиатский шпион, анархист, беглый преступник?.. Я мог быть кем угодно: для лжи открывалось широкое поле. Ведь когда я раскрою одну неправду и опровергну ее, на смену тут же явится следующая.
И я сказал:
— Нет, почему же, иногда бывает. Но там, вдали от моря, нет такой, как здесь, сырости.
— В самом деле? Вы хорошо это помните?
Анжело смотрел на нас ошеломленно, Билли Келл — безразлично. Неужели это был тот самый Ферман, который так по-дружески расстался со мной всего несколько часов назад!
— Почему же не помню? Не так уж много времени прошло с тех пор, как я уехал из Канады.
— Да?.. Твоя мать дома, Анжело?
Не дожидаясь ответа, он обошел нас и отправился в полуподвальное помещение. Явно стараясь пройти подальше от меня.
Деньги из Торонто пришли на следующий день. Я приобрел очень приличный салатного цвета автомобиль 55-го года выпуска, и в течение двух следующих внешне спокойных недель Анжело немножко познакомился с лесом. Хотя немножко — это не то слово. Он встретил живую тишину леса с такой восхитительной восприимчивостью, как будто слушал самого себя, ему совершенно не требовалось учиться слушать, и мы не слишком-то заботились о словах. Под сенью деревьев его обычная мальчишеская непоседливость исчезла напрочь. Он оказался способен сидеть в тишине и наблюдать окружающее так, что я, вместо того чтобы предпринимать какие-то усилия по его обучению начаткам ботаники и зоологии, сохранял молчание и давал природе возможность говорить за себя.
У нас было четыре подобных экспедиций, миль на тридцать от города, в поросшие соснами предгорья Беркшира — два полных дня и два после полудня. Не могу сказать, что наши путешествия расширили мои знания об Анжело, но это не имело значения: он был счастлив и впитывал окружающее сразу всеми пятью чувствами, чего Латимер еще не требовал от него ни разу. Миссис Понтевеччио доверяла мне и, казалось, радовалась возможности поручить сына моему попечению.
Чего не скажешь о Фермане. Вечером того самого дождливого воскресенья я зашел к нему в комнату. Он всячески избегал моего взгляда, довольно грубо встречал мою болтовню, а потом и вовсе придумал для себя какое-то дело за пределами дома — лишь бы отделаться от моего общества. Я не стал придумывать объяснения всем этим переменам, ведь, честно говоря, я не очень-то и знал его. Но во всем этом была нотка какой-то фальши… Читая эти строки и глядя на происходившие события со стороны, вы, Дрозма, вероятно, сразу поняли суть случившегося. Я же не понял — тогда. Я только думал, что тот Ферман, которого я уже узнал, не стал бы молчать, если бы начал подозревать обо мне что-то гадкое, и высказал свои подозрения напрямик. Угрюмое отчуждение его характеру было не свойственно.
Недели через две после этой перемены с Ферманом Роза поделилась со мной своей тревогой. Сырым утром она убирала мою комнату, бледная, тяжело дыша. Когда я убедил ее отдохнуть, она со словами благодарности села в кресло.
— Ох! — вздохнула она. — Смогу ли я встать снова?.. Скажите, Бен, когда вы были мальчиком, входили вы когда-нибудь в эти самые… детские банды?
Я предпочел не касаться моего собственного детства:
— Не думаю, что Анжело занимается подобными делами.
— Да?.. Вы добры к нему. Я вам очень признательна.
Помню, я еще подумал: «Странно, что она относиться ко мне с таким дружелюбием, если Намир воспользовался ядом клеветы!»
— Вы знаете, я чуть было снова не вышла замуж, — продолжала она. — Мне казалось, что Анжело очень сильно нуждается в отце. Не следовало мне столько работать, теперь я понимаю. — Она вытерла пот со своего доброго, круглого, печального лица и поправила обернутое вокруг головы полотенце. — Он с достаточной уверенностью сказал вам, что не собирается войти в банду Билли Келла?
— Пожалуй, нет. Но, возможно, банда — это не так уж и страшно, Роза?
— Это страшно. Они устраивают драки… и не знаю, что еще. Я никогда не могла понять, что для него лучше. Все, что я могу, это проверить счет от бакалейщика. Как я вообще могла родить такого ребенка? Я, простая, как дорожная пыль…
— Это не так.
— Вы знаете, что это так, — сказала она безо всякого кокетства. — Кстати, отец Джад… он уже умер… он окрестил его Фрэнсисом. Это была идея Сильвио. В честь, знаете, благословенного Франциско ди Ассизи,[53] так что настоящее его имя Фрэнсис Анжело, но имя Фрэнсис так к нему и не приклеилось. Когда ему еще не было года, он выглядел как… как… В любом случае я должна называть его так, как решила я… Бен, вы не могли бы поговорить с ним о том, чтобы он не вступал в эту банду? Вы могли бы сказать, что я… что я…
— Не беспокойтесь. Я обязательно с ним поговорю.
— Ведь если он вступил, я, возможно, даже не узнаю об этом.
— Он бы вам сказал.
Выражение ее лица вполне определенно говорили, что существует достаточное количество вещей, о которых он ей не рассказывает.
— Кстати, Роза, мистер Ферман злится на меня?
— Злится?! — она была изумлена. А затем торопливо объяснила: — О, это из-за жары. Он ее плохо переносит. Мне самой всю последнюю неделю было тяжело общаться с ним.
В этот день я вывел свою машину — мы с Анжело назвали ее «Энди» в честь Эндрю Джексона,[54] потому что она всегда вздорно скрипела корпусом, — и поехал к «ПРО.У.ТЫ». Я знал, что в этот час Шэрон должна отправляться в опустевшую школу на музыкальные занятия. Она приняла предложение подвезти ее со снисходительным спокойствием.
— Мне кажется, Шэрон, тебе следовало бы иметь дома свое собственное пианино.
— Миссис Уилкс говорила им, что надо. Но мама, как всегда с мигренью, — вежливо сказала она. — А кроме того… В школе хорошее пианино. Миссис Уилкс — ужасная. Но я люблю ее за понимательность.
— Хотелось бы когда-нибудь с ней познакомиться.
— Она слепая. Видит ваше лицо пальцами. И все изменения настроения понимает. Я выучила наизусть первую пьесу в два приема, без ошибок.
— Это ужасно!
— Иногда я становлюсь ужасной, — сказала Шэрон, поглощенная своими мыслями.
В школу нас впустил швейцар. Охрана была еще та: старик с мутными глазами поверил мне на слово, что я друг девочки, и зашаркал прочь, в чащу холодных труб парового отопления. Пианино находилось в зале собраний. Школа казалась слишком большой и слишком пустой, но за окнами голоса игравших в баскетбол подростков, а в одном из кабинетов, мимо которых мы прошли, я заметил двух молодых женщин. Я переборол в себе беспокоящегося родителя и весь отдался ожиданию чуда.
Естественно, это была еще не музыка, а потуги начинающего: упражнения для пяти пальцев, гамма до мажор, детсадовская мелодия с «та-та» в тонике и доминантой[55] в левой части клавиатуры. Впрочем, это не имело никакого значения. Главное, была музыкальность и тяга к дисциплине и самодисциплине. После каких-то двух недель занятий обе руки ее уже были партнерами. Да-да, музыкальность была налицо. Назовите это невозможным, но я это слышал.
На цыпочках я проследовал в зрительный зал и с открытым ртом тяжело опустился на стул. Луч солнца превращал ее каштановые волосы в светящееся золотое облако. Разумеется, передо мной была Шэрон, принадлежащая Амагое и красному мячику на резинке, но я уже видел в ней женщину.
Она будет такой же красивой. Даже если сохранит свой курносый носик… Нет, не сохранит. В день дебюта на ней должно быть белое платье. Скорее всего она не вырастет высокой, но будет казаться такой, одинокая, залитая светом софитов. И огромный черный «стэйнвэй» покорится ей. Я видел эту картину наяву. Для Шэрон она, вероятно, будет тем мимолетным ослепительным блеском, который толпа называет славой, и достижения ее современников станут всего лишь слабым эхом ее достижений. Но даже если в конце ее ждет черное крушение надежд, Шэрон — музыкант и ей не дано избежать предначертанного судьбой. Я обязательно должен встретиться со слепой миссис Уилкс: нам есть о чем поговорить…
Мне следовало бы услышать, как в конце зала тихо открылась дверь, но я любовался Шэрон и даже воплей баскетболистов не замечал, пока не уловил краем глаза какое-то движение. Я сидел ссутулившись и в тени. Поэтому он, наверное, не заметил меня. Но, пытаясь оглянуться, я привстал, и он стремительно скользнул в коридор, отвернув лицо и опустив голову. Даже увидев мельком желтые волосы, я не был уверен, что это Билли Келл. Двери мягко затворились. Он исчез.
Мне бы отогнать свои подозрения. Подумаешь, забрел в зал какой-то мальчишка! Подумаешь, заглянул приятель Шэрон по играм и, увидев здесь взрослого, застеснялся!.. Но поспешно отступление «приятеля» выглядело вороватым — словно крыса прошмыгнула… И я почувствовал холод в горле. Человеческим эквивалентом этого ощущения является то, что люди называют гусиной кожей…
Через одно из окон я внимательно изучил толпу любителей баскетбола. Но Билли не увидел. Не было его и среди немногочисленных зрителей вокруг площадки. Впрочем, это ничего не значило.
Я взглянул на часы и поразился. Оказывается, Шэрон занималась уже час. Возможно, я частично пребывал в состоянии марсианского созерцания, но я так не думаю. А думаю я, что это было односторонней связью. Упорно трудившиеся пальчики Шэрон завлекли меня, подчинили мою душу. И я делил с ней напряжение, надежду, ее маленькие, но значительные победы. А теперь она остановилась и из своего солнечного сияния наблюдала за мной.
— Черт!.. А вы играете?
— Немного играю, голубушка. Ты хочешь отдохнуть?
Она освободила мне табурет, и я заиграл так, как только мог. Для школьного пианино моя игра была вполне сносной, хотя оно мало напоминало те три «стэйнвэя», которые несколько десятилетий назад мы с таким мучениями доставили в разобранном виде в Северный Город. Скорее оно напоминало мне «Бехштейн», на котором я однажды играл в Старом Городе. В Старом Городе любят выдержанные временем вещи, а звучание этого школьного пианино было сверхвыдержанным — басы глухие и неприятные. Но оно вполне еще могло называться музыкальным инструментом. Я заиграл отрывок из шумановского «Карнавала» — тот, что помнил лучше всего. Шэрон попросил Бетховена. Я предложил ей «К Элизе».
— Нет-нет, миссис Уилкс играла мне это. Что-нибудь более значительное.
Да простят мне небеса мои дурацкие пятые пальцы! Я заиграл «Вальдштейн». Я надеялся (тщетно), что, связав ассоциации, вызванные этой сонатой, с Шэрон, я сумею вытеснить ими более глубокие воспоминания.
Дрозма, вы, вероятно, помните мое турне по пяти Городам в 30894 году? «Вальдштейн» всегда воссоздавал в моей памяти концертный зал в Городе Океанов. Я всегда вспоминал его окна, глядящие в сердце моря, окна, изготовленные с таким трудом и так давно… Мне сказали тогда, что имена некоторых строителей утеряны напрочь. Едва ли покажется странным, что жители Города Океанов всегда немного отличались от обитателей остальных Городов. Я играл там в тот год и, честно говоря, думал, что приблизился к уровню мастера того времени. И если я не ошибался в собственной оценке, то причина была в самом Городе Океанов, а не в достижениях моих рук или души. Плавное движение водорослей за теми окнами, вечно похожее и никогда не одинаковое; снующие туда-сюда рыбы — алые, голубые, зеленые, золотые… Я и сейчас вижу эти картины и ничем не могу помочь. Каждый из тех, кто сидел в зале, излучал какое-то особое доброжелательство. Они слушали музыку душой и встречали меня так, словно целый век ждали моего визита.
Все случилось, как вы знаете, много позже, когда изучение человеческой истории стало для меня настоятельной потребностью. Потребностью подлинной и выдержавшей испытание временем. И если я больше никогда не совершу следующего турне, то только потому, что слишком хорошо помню Город Океанов. Как страшно слеп случай, Дрозма! Почему наши далекие предки выбрали остров рядом с Бикини?..[56] Ну ладно, по крайней мере, мы владели им в течение двадцати тысяч лет и должны быть рады, что предупреждение последовало достаточно рано и хоть некоторым удалось спастись. И возможно, родиться новый Город Океанов, через несколько столетий после того, как мы доживем до создания Союза…
Шэрон была уже рядом, она попросила:
— Теперь немножко Шопена?
— Нет, дорогая, я устал. Да и практики у меня не было. Как-нибудь в другой раз.
— Между прочим, я люблю вас за понимательность.
Это признание действительно изменило характер нашего общения, изменило настолько, насколько имело отношение ко мне, хотя я и был в состоянии бубнить что-то из-под личины «мистера Майлза».
Она тоже устала, и мы закончили занятие. Дверь снова оказалась открытой, но на этот раз никакой опасности не было: ее открыли две девушки, замеченные мною в одном из кабинетов, — им захотелось послушать мое громыхание. Я прикинулся в меру польщенным. Шэрон вышла на улицу и отправилась к машине, а я переговорил с женщинами. Я рассказал о неизвестном, пробравшемся в зал во время занятий. Я обратил их внимание на то, что, едва завидев меня, он ретировался. Я наталкивал их на мысль о слабой охране. Конечно, любой ребенок может заглянуть в зал, но… И так далее и тому подобное. Одна из девушек решила испытать на живом пианисте взгляд своих нежных глазок, но другая уловила мои намеки и заверила, что впредь швейцар найдет способ поддерживать порядок в коридоре, пока идут занятия музыкой. Встревоженный родитель во мне был успокоен.
Но не до конца. Пока я не увидел, распрощавшись с Шэрон у «ПРО.У.ТЫ», хорошо знакомую светловолосую фигуру. Он не спеша шел по улице. Я протащился квартал на машине и, едва скрывшись из поля зрения Шэрон, тут же припарковался. Выбравшись на тротуар, двинулся за Билли Келлом пешком. Главное, говорил я себе, понять, насколько хорошо я помню сложное искусство слежки.
Маленькие улочки, изогнутые, как коровьи тропы, разбегались в разные стороны от южного конца Калюмет-стрит. Большинство домов стояли отдельно друг от друга, здания старой постройки, которых явно не касалась рука ремонтников, чуть ли не валился на бок. Наверно, в те времена, когда люди еще не двинулись целыми семьями в пригороды, покидая то, что они никогда особенно и не любили, район выглядел лучше. Впрочем, и сейчас мне встретились дети, коты, собаки, ручные тележки и несколько пьяниц, Их присутствие смягчало ощущение необитаемости и одиночества. А в остальном здесь царил дух запустения. Окна были заколочены досками, а если не заколочены, то чернели пустотой, как выбитые зубы во рту гнусно бранящегося бродяги. Мусор повсюду. Разнесенные вдребезги стекла и дряхлость. Крыса, бросившая на меня наглый бесстрашный взгляд перед тем, как просочиться через трещину в фундаменте. Попрошайка, решивший возложить на случайного прохожего ответственность за свой завтрак и в результате реквизировавший у меня десять центов…
Это произошло уже на боковой улиц, куда свернул с Калюмет Билли Келл. Когда я избавился от нищего, Билли уже переходил улицу примерно в квартале от меня. А еще дальше, в полуквартале от Билли, стояла привязанная к столбу лошадь старьевщика — с выпирающими ребрами, покрытая паршой, понурившаяся от жары. Я и сам тут же, чисто автоматически, стремясь оказаться от нее подальше, перешел улицу, хотя мой дистроер был достаточно свежим. Уже тогда я должен был удивиться, почему Билли Келл проделал то же самое, но… Думаю, меня все-таки можно извинить, потому что без дистроера ни один марсианин не сумел бы пройти по этой узкой улочке, не напугав бедную старую клячу до приступа бешенства. Ведь у меня почти не было запаха, но когда я проходил мимо, лошадь все же вскинула голову и недовольно фыркнула бархатными ноздрями.
Через пару минут Билли Келл остановился поболтать с группой из десяти или двенадцати подростков, сидевших развалясь возле ограды уныло выглядевшего церковного двора. Вероятно, они ждали его, потому что Билли при разговоре выглядел как вождь или советник.
Я заскочил в подходящий проем, в котором не было двери.
Они льстиво одаривали Брилла пристальным вниманием, таращили изумленные глаза и хохотали над его остротами. Мальчишки и девчонки, все они носили эти петушиные береты, которые теперь, кажется, стали символами принадлежности к подростковой среде. Голоса их были скрипучими и громкими, но говорили они на каком-то жаргоне — мешанине слов с переставленными слогами, а то и вовсе несуществующих, — и большей частью я не мог даже уловить смысла беседы. Когда Билли прощался с ними, я снова увидел тот странный жест — вскинутую руку с вывернутой ладонью.
Он еще некоторое время водил меня по лабиринту узких улочек и наконец вошел в неряшливо выглядевшую двухэтажную хибару, но как раз перед этим я и осознал то, что должен был понять, обходя лошадь. С надвинутой на лоб шляпой я прогуливался в полуквартале от Билли. Он уже поднимался по вытертым ступеням, когда налетел порыв ветра и с шорохом пронес мимо меня кучу мусора. Я уловил этот слабый запах, но и Билли, находящийся за полквартала, услышал его. Голова Билли по-совиному стремительно повернулась в мою сторону, глаза быстро распознали источник шума и мимоходом скользнули по мне. Трудно сказать, узнал он меня или нет, — в дом он вошел с достаточно безразличным видом.
Я уже встречал человеческие существа с такими же высокими мускульными реакциями, как у нас, — у Анжело, к примеру, они временами бывают чрезвычайно быстрыми. Но я никогда не встречал человека, чей слух остротой был бы сравним с марсианским. И я уже тогда обязан был вспомнить, что у Намира есть сын.
Хотя я и написал это, у меня до сих пор нет достаточных доказательств. Он мог повернуть голову по любой другой причине. То, что он обошел лошадь, могло оказаться обыкновенной случайностью или быть вызванной неприязнью к животным, встречающейся у землян. Но я думаю, что я прав, и о нем следует предупредить остальных Наблюдателей.
В этом районе не было подходящего места, где бы я мог спрятаться. Но не было и причины, по которым мистеру Бену Майлзу нельзя было побродить по этому жалкому району, раз уж старика сюда занесло. Я как раз проходил мимо дома, когда оттуда донесся визг визгливой брани. Женский голос был настолько пьяным, что я разобрал лишь несколько слов.
— Мерзкий сопляк! — далее последовал целый поток сквернословия. — Стараешься быть тебе матерью — и никакого проку… Проваливай! Не надоедай мне! Мне плохо…
Раздался звук разбившейся бутылки, я оглянулся и вовремя — Билли как раз выходил из дома. Легкой неторопливой походкой он дошел до угла и исчез. Повинуясь внезапному порыву, я вернулся и принялся стучать в дверь. Я колотил в нее до тех пор, пока не раздались мрачные проклятья и не донеслось шарканье тапок по полу.
— Департаменты пожарной инспекции! — крикнул я.
— Да?
Мускулистыми руками она перегородила дверной проем. Зловонное дыхание. Прищуренные, красные, с бессмысленным взглядом глаза, но в общем-то не стара — вероятно, около пятидесяти — и неплохо одета. Враждебность на ее лице сменилась глупой самодовольной улыбкой. За спиной женщины я разглядел грязную переднюю, заваленную портновской утварью. Хозяйка, без сомнения, была человек — в конце концов, сальваяне практически неспособны докатиться до запоев. Думаю, в трезвом состоянии она совершенно другая. Возможно, она сурово-представительна и упорно-трудолюбива — портновское оборудование говорило о ней как о профессионале. Вероятно, пьянство было пагубной слабостью, бегством от душившей ее нищеты и крушения жизненных надежд. Годы подобного существования сразили ее, как болезнь: сделали напуганной, сварливой, одинокой, старой — так много было грубыми строчками написано на ее лице. Бутылку (пустую) разбили о дверной косяк, повсюду валялись осколки, но полагаю, что Билли благополучно убрался раньше, чем она позволила себе подобную выходку.
— Маленькая случайность… — она захихикала. — Из-за этой жары я не очень хорошо себя чувствую. — Она принялась бороться с выбившейся прядью коричнево-седых волос. — Чем обязана такой честью, мистер?
— Профилактический осмотр, мэм. Сколько человек здесь проживает?
Ее качнуло от двери.
— Только я и мальчик.
— Ага… Только вы и ваш сын, мэм?
— Усыновленный… Какое ваше дело черт побери?! Я вношу плату, никаких нарушений, разумеется, нет. Я уверена.
— Таков порядок. Могу я осмотреть проводку?
Она пошатнулась и выпятила губы:
— Разве вас остановишь!
Я посмотрел, как она тщетно пытается наклониться над осколками, и беспрепятственно отправился в путешествие по дому. Наверху обнаружил только две комнаты. Чистая комната, очевидно, принадлежала Билли. В другой же я, к сожалению — а вернее, к стыду своему, — задержаться надолго не смог. В комнате Билли ничего особенного не было. Разве что напрочь отсутствовали обычные мальчишеские безделушки. Койка, похожая на военную; стопка учебников безо всяких пометок, хотя Ферман и Анжело утверждали, что Билли является хорошим учеником. Если и присутствовал в комнате марсианский запах, то он был настолько слаб, что я не мог отделить его от своего собственного. Впрочем, и отсутствие его ясности бы не принесло, потому что Намир утащил достаточное количество дистроера, чтобы на долгое время обеспечить сразу двоих пользователей. Ясно было лишь одно: Билли — это не Намир, поскольку никакое искусство смены личности не могло сделать Отказника коренастым и коротконогим.
Когда я покидал дом, женщина все еще мучительно оправдывалась.
— Жаркая погода, — говорила она. — Я бы предложила вам немного выпить, до только нет ничего в доме, хотя обычно я люблю немного приложиться — для пищеварения, иначе пища плохо усваивается.
Расстались мы друзьями.
Если я прав насчет Билли Келла, то, думаю, он добился неких отношений с этой женщиной с помощью уговоров и своей юной привлекательности. С целью получить себе временное имя и прикрытие в человеческом обществе он сыграл на ее одиночестве и несостоявшемся материнстве. Когда она произнесла слово «усыновленный», я ней явно ощущался страх перед властями. Официальное усыновление сопровождается такими формальностями, на какие, думается, ни он, ни она не решились бы пойти. И если он сын Намира, то когда она перестанет быть ему полезной, Билли Келл несомненно исчезнет — без угрызения свести, без жалости, безо всяких объяснений.
Вернувшись в меблированные комнаты, я решил выполнить данное Розе обещание и поговорить с Анжело. Теперь, когда я выяснил подноготную Билли Келла, за это следовало взяться со всей серьезностью. Но каким образом вызвать Анжело на разговор? И как добиться нужного результата?..
Анжело любил меня — в этом я был уверен. Он внимательно выслушал мои монологи. Интерлюдии в лесу доставляли ему радость: он желал их и был способен участвовать в них, по-взрослому, хотя и с мальчишеской застенчивостью обращаясь со словами. Я покупал ему книги, а каких купить не мог — брал в библиотеке. Он благодарил меня за все горячо и не без удовольствия. (Одна из книг была о Геке Финне — как выяснилось он ее прежде не читал). Как-то у нас состоялась обширная, но так и не удовлетворившая его дискуссия о прочитанных книгах. Он купался в Марке Твене и Мелвилле,[57] он был поражен Достоевским, он забавлялся ветерком ложных выводов, дувшим сквозь немытую бороду Маркса…
Но далеко не все в Анжело было открыто для меня — целые области его мыслей и чувств были заперты и украшены невидимой табличкой:
И он не искал меня в те моменты, когда ему было плохо, а таких моментов, я знаю, хватало. Так что же, я просто должен дать ему совет не вступать в банду, совет, который наверняка уже мог дать ему Ферман?.. Мягкий юмор, присущий Анжело, делал такой поступок абсурдным. Ограничиться коротким, но строгим приказанием? На чем же остановиться в страхе перед его ленивой улыбочкой?.. Если бы он был марсианином, я, возможно, и знал бы, что делать. Ведь люди, я заметил, и сами до сих пор не придумали способа понимать себя.
Я устало стоял в коридоре, до сих пор видя перед собой опухшее лицо «приемной матери» Билли Келла, как вдруг обнаружил, что из-за закрытой двери Фермана уже давно раздается его голос. И до меня медленно дошел смысл его слов.
— Любой опыт полезен. Может быть, «стервятники» и жестоки, но сможешь ли ты обойтись в этом мире без жестокости? Ведь ты должен защитить свою спину. С твоим-то умом, ты не можешь позволить себе не делать этого. Люди ненавидят ум, разве ты не знаешь?
— Но ведь все зависит от того, приносит ли он людям пользу.
— Не обольщайся, Анжело, — сказал Ферман. — Придумай новый механизм — и они будут какое-то время тебе благодарны. Но любят они механизмы, а не мозг, их создателей. Его они просто боятся. У них может оказаться достаточно суеверного страха, чтобы поклоняться ему, как поклоняются дьяволу, но уважать его они не будут никогда. Я не говорил с тобой на эти темы, пока не убедился, что ты сможешь воспринять их. А я думаю, ты можешь. — Из-за двери донесся звук, похожий на добрый, хрипловатый смех Фермана. — И разумеется, суеверный трепет, который будут испытывать перед твоим умом люди, вполне может быть использован.
— Что вы имеете в виду?
— О, это решится само собой. — Донесся старческий вздох. — Как бы то не было, помни: механизмы — это все, чего хотят люди. Механизмы и простые идеи, которые вроде бы все объясняют, но оставляют нетронутые предрассудки. И они заплатят приличную цену, если механизм или идея окажутся достаточно блестящими. Я знаю их, Анжело.
Это было не по-фермановски. Ферман не стал бы говорить о механизмах с таким пренебрежением. Трезвомыслящий, он, как и любой другой американец 960-х, был влюблен в механизм. Разве не прошла бОльшая часть его жизни в заботах и могучих машинах, изменивших лицо Земли?..
— Нет, — продолжал голос Фермана, — ты должен бороться все время, всю жизнь. И любым оружием, которое сумеешь присвоить. Я стар, сынок. Я знаю.
— И тогда я смогу добиться чего-то в жизни! — легкомысленно воскликнул Анжело. — Ну а если я не собираюсь вступать в борьбу ради борьбы…
— Тогда ты погибнешь… Иногда можно даже делать зло. Так, чтобы из него могла выйти польза. Но все это ты должен делать, не жалея своих сил. И к черту неудачников!
Вот так, Дрозма, я понял, что Джейкоб Ферман мертв.
Я постучал и вошел. Готовый к чему угодно, стремящийся вмешаться, как вмешиваются в события человеческие существа, когда чувствуют опасность для тех, кого любят. На время я прихватил с собой «мистера Майлза», чтобы он спокойно закрыл дверь и мирно зажег сигарету. Анжело, лениво восседавший на подоконнике, видел перед собой только «мистера Майлза». А что увидят остальные, находящиеся в комнате, меня абсолютно не волновало.
Он сидел в кресле и держал ноги на подушечке, которую износил до дыр Ферман. Он даже курил пенковую трубку, выполненную в форме лошадиной головы. Безо всякой логики это взъярило меня еще больше: я мог использовать один из тех человеческих методов опознания нечеловечности, которые нам положено избегать.
— Надеюсь, не помешал, — сказал я, поскольку помешал. — Имею потребность в утешении философией. — Ничто не интересовало меня сейчас меньше, чем философия. — Выкиньте меня вон, если душа переселяется.
Я уселся верхом на стуле возле окна. Ему, вероятно, следовало бы выкинуть вместе со мной и стул, но он не мог сделать ни того, ни другого. Однако физических проявлений страха не было, и это даже создавало некий комфорт.
— Кстати, — сказал я, — у вас красивая трубка. Вы, должно быть, любитель конины, не так ли?
Я видел его глаза. Когда человеческое существо напугано, зрачки расширяются, но не во всю же радужную оболочку! После этого все мои сомнения испарились.
Он произнес одновременно осторожным и беззаботным тоном:
— О да, кстати… Философия, да?
— Философия! — оживился Анжело. — Мы уже разложили ее по полочкам, Бен… Леди и джентльмены, заходите сюда и изложите в двух словах ваши проблемы. Ферман и Понтевеччио, прибывшие к вам, несмотря на чудовищные расходы, разрешат ваши проблемы методом «гистерона-протерона». Они гуляют, они беседуют, они, как пресмыкающиеся, ползают на брюхе. За незначительную плату они видят прошлое, будущее и даже настоящее. Если вы не будете удовлетворены, вам вернут ваши деньги. О леди и джентльмены! Перед вами те пророки, именно те адвокаты невиданного мира, — Анжело был воодушевлен и дружелюбен, словно щенок, жующий мой ботинок, — именно те, кто недавно разгадал одну из самых непостижимых загадок страдающего человечества — кто сунул халат в чауде[58] миссис Мэрфи…
— И кто же это сделал? — спросил я.
— Дух, — сказал Анжело. — Прорицаю! Это произошло, когда она вышла из себя и в нее на время вселился мистер Мэрфи.
Тот, кто изображал из себя Джейкоба Фермана, не говорил и не улыбался.
Тогда я сказал:
— Предскажи будущее, прорицатель. «Энди» подхватил расстройство клапана, а может быть и карбюратора. Так вот, через какое время наступит момент, когда бензина станет так мало, что мы вернемся… к лошадям?
На вдохе я вставил сальваянское слово, обозначающее лошадь, крайне редко употребляемое нами и только в качестве непристойности. Оно достаточно звукоподражательно, и Анжело должно было показаться, будто я всего-навсего прочистил горло. Фермановское лицо Намира не утратило ледяного спокойствия.
Я несу полную ответственность за этот глупый промах, Дрозма. Мне следовало скрывать, что я узнал его. Я же утратил это явное преимущество в гневе, за который не может быть прощен ни один Наблюдатель.
— Очень хороший вопрос, — сказал Анжело, расчесывая пальцами воображаемую бороду на своем круглом подбородке. — Я бы сказал, сэр, что экстраполируемые возможности будут разрешаться в должном течении событий, не раньше.
Я старался слушать его бессмыслицу и думал о том, что добросердечный, безвредный старик лежит сейчас где-то мертвый, спрятанный от людских глаз по одной-единственной причине — потому что его смерть могла принести пользу нечеловеку, ненавидящему его род лютой ненавистью. Хотелось бы знать, сохранилась ли у Намира до сих пор суицид-граната. Она наверняка была у него в тот далекий год, когда он ушел в отставку. Тут вполне бы подошла даже граната старого образца. Я не вижу причин, по которым она не разложила бы человеческое тело с такой же легкостью, как и марсианское. И если Намир употребил ее, человеческий закон никогда до него не доберется. Да мне ли не знать, что этого попросту нельзя допустить! Ведь американцы весьма аккуратны в делах, касающихся заключенных. Их трупы после казни, скорее всего, осматриваются и подлежат вскрытию. Человеческие преступники с помощью хирургии иногда уничтожают свои отпечатки пальцев. Мне хорошо было видно, что Намир к такому методу не прибегал — его пальцы, говоря по-марсиански, выглядели вполне нормально. Они одни способны вызвать любопытство, а уж если в полицейских протоколах появятся описания наших не имеющих нервов, зато имеющих угловатую форму ребер… Нет, когда его загонят в угол… Знаете, Дрозма, я вряд ли могу разделить ваше ощущение, что он будет воздерживаться от любых поступков, способных привести его к предательству.
Он стал существом без роду, без племени. Он создал закон для самого себя, без постижения причин, справедливости или сострадания. Кто другой мог бы с такой легкостью убить Фермана? (Теперь, когда я пишу эти строки, у меня уже есть доказательства. В тот день их не было, но их место заняла тошнотворная уверенность. Когда же я и в самом деле нашел решающее доказательство, оно стало лишь кровавой точкой в уже написанном предложении).
Я снова принялся слушать Анжело, который продолжал бурлить, как маленький веселый фонтан в лучах полуденного солнца:
— …и это изобретение, этот триумф гениальных Фермана-Понтевеччио — чрезвычайно простая вещь. Позвольте мне кратко изложить рассуждение, которое привело к столь блестящему открытию. Дождевые черви любят лук. Они аллиотропны. Этот термин происходит, как знает каждый школьник, от латинского слова Allium, ботанический вид, включающий в себя обычный и огородный лук. Итак, черви аллиотропны… Пять долларов, пожалуйста.
Поэтому мы предлагаем сконструировать легкие тележки… это не так-то просто сделать, хотя бы потому, что у нас нет средств… Тележки прикрепляются к хвостам заранее рассчитанного достаточного количества дождевых червей вида Limbricus terrestris. Луковицу надо будет нацепить на палку впереди червяков, которые ползут за ней, передавая таким образом тягу тележке. В случае остановки надо всего лишь спрыгнуть с тележки — а она, естественно, движется с не слишком большой скоростью; выкопать яму и опустить туда луковицу. Тогда черви уйдут за ней под землю, но их упряжь будет устроена таким образом, что они никогда не смогу добраться до приманки. Таким образом устраняется необходимость в замене луковицы… Разумеется, хорошую упряжку червей надо как следует кормить и постоянно о ней заботиться. К тому же, сил у них для того, чтобы затянуть тележку под землю, будет недостаточно, но поскольку они все-таки будут пытаться сделать это, то тележка затормозиться и в конце концов остановится… Почему это старомодно? А зачем утруждать себя неэкономичными, ненадежными, опасными лошадьми? И зачем тратиться на кобылу, когда у ближайшего дилера можно приобрести плавный, мягкий и изящный червемобиль Фермана-Понтевеччио?
— Вы создали корпорацию?
— Пока нет, Бен. Мы могли бы предоставить вам акции на одних с нами условиях… А где вы пропадали целый день?
— Присутствовал на музыкальных занятиях Шэрон. У нее талант, Анжело.
— В самом деле? — Шэрон в его мыслях места не было. — Почему вы так думаете?
— Я вижу ее отношение к музыке. Она живет в ней. Она выглядит посвященной. Это мало где требуется. Искусство, науки. Политика — но не так, как ее понимает обыватель. Религия — опять же если у тебя есть к ней предопределенность.
Намир-Ферман был погружен в рассеянность, трубка вынута изо рта.
— Изучение этики, — добавил я.
— Посвятить себя изучению этики, — проскрипел старческий голос. — Звучит как лозунг насчет попечительства над ворами.
— Почему? — поинтересовался мальчик.
Намир притворился закашлявшимся, и под видом шумного выдоха я расслышал сальваянское слово, передать смысл которого на более вежливом английском языке можно только словами «Уходи!» Потом лицо Фермана заулыбалось, и в улыбке этой проскользнула толика добродушного осуждения.
— Сделал лишь первые шаги, Анжело. На твоем месте я бы не слишком ломал голову. Есть вероятность уйти в себя.
Вот тут Намир совершил ошибку, и я обрадовался, увидев, как Анжело надел на себя маску подчеркнутого смирения, как бы говоря: «О'кей, мне ведь всего двенадцать».
— Больше смотри по сторонам, Анжело, набирайся опыта. Я уже сказал тебе, что жизнь есть борьба. Ты должен стремиться туда, в самый центр — чем дальше, тем больше — и ни в коем случае не прятаться в башню из слоновой кости.
Да, как видно, старый железнодорожный инженер часто употреблял это выражение. Я видел, что перемены в поведении «Фермана» совершенно не беспокоят Анжело. По-видимому, общение с настоящим Ферманом никогда не отличалось особой сердечностью. Настоящий Ферман мог предложить мальчику свою нетребовательную любовь и терпимость, но вряд ли мог относиться к нему, как к сознательному человеку. И скорее всего нынешнее отношение к нему старика могло показаться Анжело капризом взрослого. Перемена личины, разумеется, была безупречной — уж в чем-в чем, а в искусстве маскировки Намир просто ас. Он даже воспроизвел крошечный белый рубчик в проборе, который не всякий человеческий глаз и заметит-то.
Я спросил Анжело:
— Скажи, разве Бетховен сражался с кем-нибудь, когда писал «Вальдштейна»?
— Не сейчас. — Анжело слез со своего насеста. — Могущественный мозг только что вспомнил, что его просили сходить в бакалейную лавку.
Я тоже поднялся, подарив вежливый кивок тому, кого собирался убить.
Я оправдывал свое намерение законом от 27140 года — «вред нашим людям или человечеству». Мне было нужны только доказательства убийства Фермана, после этого я имел полное право действовать. Надо будет найти способ выманить Намира в безлюдное место и применить гранату, которой меня обеспечил Снабженец. После этого я мог бы спать спокойно… Так я думал. Я позволил себе не оглянуться, закрыл дверь и поспешил за Анжело, ожидая найти его по-прежнему полным веселого спокойствия.
Он не был ни веселым, ни спокойным. Он начал было спускаться по лестнице, но вдруг вернулся, прежде чем я открыл рот, встревоженно посмотрел на мою дверь:
— Могу я зайти на минутку?
— Разумеется. Что придумал, дружок?
— О, только ветчину и яйца.[59]
В нем, однако, не было признаков веселья. Он заметался по моей комнате. Потом забавно — как умел только он — оттопырил верхнюю губу и подергал ее большим и указательным пальцем из стороны в сторону.
— Я не знаю… Может быть, иногда все чувствуют себя сразу двумя людьми…
— Конечно. Двумя, я то и больше. Во всех нас много душ.
— Но… — он поднял глаза, и я увидел, что он искренне напуган. — Но этого не могло быть… Не так ли, Бен? Я имею в виду… ну, там, в комнате дяди Джейкоба, это было, как… — он принялся перебирать безделушки на моем комоде, по-видимому, только для того, чтобы я не видел его лица. Потом сказал жалобным голосом: — Не надо мне ни в какую бакалейную лавку. Я только захотел… Я имею в виду, Бен, что существует мое «я», которое любит здесь… все: наших постояльцев, Шэрон, Билли, других ребят, даже школу. И… ну, особенно, леса, и… беседу с вами и всякую ерунду…
— А другому твоему «я» хотелось бы…
— Все бросить, — прошептал он. — Вообще все… И начать сначала. Там, в той комнате, я был, как… как разрезанный посередине. Но это же мое, не так ли? Нет никакого смысла. Я и в самом деле не хочу никуда уезжать. Если бы я мог…
— Думаю, это пройдет, — сказал я, не найдя ничего лучшего, чем эти глупые слова, которые вряд ли могли ему помочь.
— Да, я догадываюсь, — он собрался уходить.
— Подожди-ка минутку! — я открыл комод, достал зеркало и принялся снимать с него упаковку. — Тут вещь, на которую ты, возможно, захочешь посмотреть. Я привез его из Канады. Когда я изучал историю, Анжело, я в основном интересовался древней историей. Эта вещь была подарена мне другом, который занимался археологией…
Дрозма, зеркало просто перепугало меня. Может быть, я предчувствовал свой испуг, потому никогда и не разворачивал его, до этого самого столь неудачного выбранного момента. Что это — результат катастрофы или забытое искусство? Что за хитрое искажение в бронзе, вызывающее громкий крик множества истин? Я увидел молодого Элмиса, разглядел искусного (нет, почти искусного!) музыканта, заметил легкомысленного юношу, которого так терпеливо вы учили. А потом упорного ученого, занимающегося историей. А потом невнимательного любовника и мужа… Не ловкого Наблюдателя… Никудышного отца…
Как это может происходить и ничтожном хрупком предмете, принадлежащем давно погибшему минойскому миру? А если чуть повернуть зеркало… Нет, этого не выразить словами. Одно дело — умом знать, что каждый придет к старости, что у каждого есть бесчисленное количество лиц — для победы, стыда, смерти, надежды, поражения… Но совсем другое дело — видеть их в сверкании бронзы. Я заблудился в нем, пытаясь отыскать, каким я был в Городе Океанов.
И тут Анжело спросил:
— Что случилось?
— Нет, ничего.
Мне уже не хотелось показывать ему эту вещь, но мои глупые неловкие пальцы сами собой разжались, и оно перешло в его руки, невинные и загорелые. А я забормотал:
— Это минойская культура, вероятно… Найдено на Крите, изготовлено еще до того, как родился Гомер… Видишь, патина была удалена… Я имею в виду, оно отполировано и таким образом до сих пор представляет собой зеркало, каким было и раньше…
Он меня не слышал. Его вдруг затрясло. Лицо его сморщилось и исказилось, словно он увидел там что-то кошмарное.
— Все, отдай мне эту чертову штуку… Я сам еще до сих пор не смотрел в него. Я не знал, Анжело. Тут нечего пугаться…
Но когда я попытался взять зеркало, он отдернул руки и продолжал вглядываться в него, явно против своей воли.
— Господи, что это?..
Он начал смеяться, и смех этот был хуже всего. Я отобрал зеркало и бросил его в ящик.
— Мне бы следовало дать пинка, Анжело, но я и в самом деле не знал…
Он вырвался из моих рук:
— Будьте осторожны!.. Вероятно, я обломлюсь. — Он побежал к лестнице. А когда я последовал за ним, он выглянул из темного колодца лестничной клетки и сказал: — Все нормально, Бен. Я получаю свое. Не обращайте внимания, хорошо?
Не обращать внимания?
Этой ночью я не мог спать, ни предаваться созерцанию. Я прислушивался к звукам, доносившимся из соседней комнаты, и они были очень похожи на те, которые рождает жизнь людей, но эти звуки были порождены моим врагом.
Если Намир покинет комнату, я последую за ним. Обеспечь граната полную дезинтеграцию, я бы уничтожил его этой ночью в его собственной обители. Но без шума вряд ли удастся обойтись даже если я застану его спящим. К тому же останутся пятна, не обойдется без багровой вспышки и запаха газов. Да и горсточка остатков тоже потребует обязательной уборки.
Я не разделся и не лег в постель. Я сидел возле окна и был вознагражден за это восходом луны, хоть и не был способен им насладиться. В полночь где-то над крышами прострекотал пассажирский коптер, последний до шести утра. Постепенно умирали звуки, рождаемые людьми: шаги припозднившихся прохожих, девичий смех за занавешенным окном, по Калюмет-стрит прошелестело несколько машин. Мартин-стрит, упирающаяся тремя кварталами к востоку в склад древесины, автомобилистов в такое время не привлекала. Где-то раскапризничался ребенок, потом его утихомирили. Около часа ночи до меня донесся шум лайнера «Чикаго — Вена», далекий, высокий и одинокий.
Скрип открывшейся калитки на заднем дворе показался не более чем намеком на шум. Было около двух часов. Луна уже поднялась, и мое лицо растворилось в непроницаемой тьме. Я видел, как он проскользнул, крадущийся, светлоголовый, переполненный ощущением опасности. Он миновал полосу лунного света, затем очень деликатно — словно крылышко ночной бабочки — поскребся в кухонное окно. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что мое окно открыто, но ведь я был в темноте.
Вышел Анжело. Они не сказали друг другу ни слова, даже шепотом. Прокрались через двор. Анжело, несмотря на свою хромоту, двигался так же бесшумно, как и Билли Келл.
Они пошли вниз по Мартин-стрит. Я позволил им набрать дистанцию, затем снял с окна решетку и прыгнул. Всего пятнадцать футов, но ведь мне следовало обойтись безо всякого шума. Они не оглянулись. Я быстренько отыскал лунную тень. Они тоже крались в тени, скользили по направлению к складу древесины, быстро и бесшумно, словно порождение тумана, оседающего на стенах домов, создающего ореолы вокруг уличных фонарей. Сидя у окна, я тумана и не замечал. Теперь я дышал им. Он был везде, спереди и сзади, снизу и сверху. И даже в мозгу моем висело туманное облако. Земля тоже умеет плакать, моя планета Земля…
Едва я проскользнул за ними на территорию склада, до меня донеслось приглушенное бормотание дюжины голосов, в большинстве своем — дисканты,[60] но было и несколько уже сломанных половой зрелостью — как у Билли Келла. Передо мной темнел высокий штабель бревен, и я знал, что банда расположилась за ним. Мне повезло: я сумел взобраться на бревна без шума. Глянул поверх штабеля. Голоса обрели своих владельцев. Я услышал Билли Келла:
— Ты прошел все предыдущие испытания, как-нибудь справишься и с этим.
И тут же слегка возбужденный скулящий голосок ободряющие добавил:
— Это же всего-навсего чертов грязный «индеец», Анжело, и ничего больше.
Они шаркали ногами, и тот небольшой шум, который я производил, растворил в этом шарканье. Я забрался на верх штабеля, подполз к другому его краю, глянул вниз.
У следующего штабеля стоял тощий парень, привязанный за талию к бревну. Его руки были скручены за спиной, рубашка лоскутами свисала через веревку на талии, лицо и грудь перепачканы. Он был единственным стоящим лицом ко мне. Его взгляд упирался в землю, но, если бы он и поднял голову, очертания моего тела в кромешной тьме он бы не разглядел. Парень ругался — механически, с показной яростью, презрительно и не от боли. Я решил, что успею спрыгнуть со штабеля и предотвратить возможное несчастье. Пока же мне следовало постараться понять.
Билли Келл обнял Анжело за плечи и потащил в сторону от других, ближе к моему укрытию. Жизнерадостные голоса остальных мальчишек тут же перестали для меня существовать.
— Анжело, на самом деле мы вовсе не собираемся причинять ему настоящий вред, понимаешь? — шепот Билли Келла был ровным и тихим, и я видел его улыбку. — Смотри…
Он показал Анжело нож, повернув его, ловя тусклый свет далекого фонаря. Видел я и лицо Анжело — туманное после битвы между страхом и возбуждением, между очарованием и отвращением.
— Элементарный трюк, — сказал Билли Келл. Это пластик. Смотри!
Он воткнул нож в собственную ладонь так натурально, что я вздрогнул. И только потом заметил, что конец лезвия согнулся.
— Просто, чтобы напугать его, да?
— Конечно, Анжело, ты понял. Сунь ему под нос, не прикасаясь, понимаешь, а потом воткни… ну, в плечо или еще куда-нибудь. Но слушай: остальные парни думают, что ты думаешь, будто это настоящее перо, понимаешь? Я выложил тебе все потому, черт, что ты мой друг и я знаю, что ты чувствуешь. Ты не мог бы сделать это настоящим пером. Я понимаю, видишь, но они — нет. Поэтому сделай вид, ради нас с тобой, а?
— Хорошо, я сделаю это. А как насчет того, что ты мне говорил тогда о нем?
— Все подтвердилось. Это он тогда залез к вам, в натуре. Мы поработали над ним. Он раскололся. Он распелся, приятель. Он проделал кражу в качестве испытания у «индейцев». Ему надо было взять что-нибудь из каждой комнаты, но насчет денег он оказался слабаком. Взять чуть-чуть, а потом вместо них прихватил фотки и барахло… Цыпленок! А еще ему приказали держаться подальше от твоей комнаты. Знаешь зачем? Чтобы было похоже, будто жильцов обчистил ты.
— О черт, нет!
— Да, малыш. И щенка укокал он. Мы заставили его петь, говорю тебе! Он дал ей кусок котлеты и свернул шею…
— У мистера Майлза ничего не пропало, а ведь его комната…
— Это он говорит, что не пропало… Слушай, Анжело, на днях я выложу тебе кое-что насчет твоего мистера Майлза.
— Что ты имеешь в виду? Майлз — парень что надо!
Премного благодарен за подобный комплимент…
— Ты думаешь?.. Но не важно, когда-нибудь позже, малыш. Вот, возьми перо.
Анжело потянулся за ножом. Как они были неумелы! Билли уронил нож и нагнулся, вглядываясь в неосвещенную землю. Затем они отошли от меня, и нож уже оказался в руке Анжело, а остальные столпились вокруг — толпа гоблинов в сетях тревожной ночи.
Я снова совершил грубейшую ошибку, Дрозма. Я обязан был догадаться.
Голос Анжело изменился, стал тонким, почти ломающимся:
— Ты убил мою собаку? Ты убил мою собаку, грязный «индеец»?
Тощий пленник молча плюнул анжело на ногу. Но его мужество уже было подорвано, он заскулил, глядя на лезвие, и съежился, когда маленькая рука Анжело устремился к нему с ножом. И он был не единственный, кто вскрикнул, когда нож пронзил тело… я видел это… и кровь брызнула из костлявого плеча, заливая пальцы Анжело. Вторым вскрикнувшим был сам Анжело. Он еще раз вскрикнул и отбросил нож. Потом выхватил из заднего кармана брюк носовой платок и попытался остановить кровь. Остальные вряд ли были способны на что-то большее, чем просто стоять разинув рот и хихикать.
— Будь ты проклят, Билли!.. Будь ты проклят!..
— Заткнись, малыш!.. Что такое немножко крови?!
Билли оттолкнул Анжело в сторону. Билли быстро и со знанием дела отвязал тощего пленника и дал знак своим приятелям придержать его. Билли вытер рану и осмотрел ее.
— Всего лишь царапина!
И он был прав, потому что раненым здесь был совсем другой человек. Раненым был Анжело.
Анжело трясло. Его окровавленная рука судорожно дергалась ко рту и падала вниз. Он машинально нащупал платок, выброшенный Билли, и сделал слабую попутку вытереть им пальцы. Потом он выронил платок и зашелся в приступе тошноты.
Билли рывком повернул пленника и пнул его:
— Разве это рана!.. А теперь беги, «индеец», беги! Удирай и скажи своим соплякам, что мы подожгли серу.
Тощий пошатнулся, но сделал шаг в сторону, прижимая к порезу кусок рубашки.
— Вы что-о-о?
Билли хихикнул:
— Мы подожгли серу. И встретимся с вашими парнями в любое время.
Тощий кинулся прочь. Гоблины заржали. Билли Келл схватил Анжело за запястье и поднял его руку:
— Полноправный член «стервятников». В деле он?
— Он в деле! — отвечали ему. Словно хор привидений.
— Слушай сюда, орлы, знаете что?.. Он подменил пере, когда понял, что перо липовое. Он не хотел, но сделал это, потому что знал, что это правильно. Теперь он настоящий «стервятник». Я знал это, когда он при первом испытании окропил своей кровью камень.
Тут они столпились вокруг Анжело, с простодушными непристойностями и льстивыми смешками принялись обнимать и расхваливать его. Анжело принимал их выходки со слабой улыбкой, с затаенным стыдом и скрытым презрением. А потом и вовсе с нарастающей гордостью и неохотным одобрением. Как будто он заставлял себя поверить в ложь Билли… Была ли эта ложь хорошим политическим ходом? Я не знал.
— Ну, — сказал Анжело, — ну, он же кокнул моего пса, ведь так? Господи!.. Туман поглощал выводков Билли Келла — одного за другим. Они исчезали в нем, подняв руку с вывернутой ладонью. В тумане находился и я — где мне претендовать на то, чтобы понять этих детей!.. Хотел бы я быть старым настолько, чтобы помнить то, что происходило четыре или пять столетий назад!
Утрачено нечто такое, что я искал и не находил в бандах, которые изучал при последним своем посещении Штатов, семнадцать лет назад. Банды того времени были, на первый взгляд, гораздо более злобными, шумными и неприятными. Ими двигало нечто большее, чем молчаливая обида на мир взрослых, их стимулами были материальные побуждения — секс, деньги и страх. Эти же беспризорники (а в известном смысле они и вовсе сироты) вернулись к более примитивным фантазиям. Их колдовство — пусть выраженное в модной одежде или жаргоне, но все равно колдовство — говорит о том, что равнодушие взрослых по отношению к ним достигло полного безразличия. Возможно (а может, и нет), причина — в упадке городов. Южная часть Калюмет-стрит — не более чем робкий вихрь в потоке, и на окраинах или в пригородах я мог бы отыскать проблемы совершенно другие… не знаю. Но вряд ли покажется странным, что это беспризорничество, эти зреющие правонарушения имеют место в культуре, которая лишь недавно научилась заменять древние религиозные императивы чем-то лучшим.
Думаю, это переходный период. Сила древней набожности была утрачена ими в те времена, которые они называют «двенадцатым веком», и миллионы их, в поспешной человеческой манере, вместе с водой выплескивают и ребенка. Такие понятия как дисциплина, ответственность и честь были отринуты вместе с дискредитировавшими себе догмами. Потеряв опору в Иегове,[61] они до сих пор не хотят учиться стоять на своих собственных ногах. Но я верю, что они научатся. Я вижу человека двадцатого столетия довольно приятным парнем со слабыми ногами и находящейся в скверном состоянии головой. А какой еще может быть голова, если ею бьются в каменную стену!.. Возможно, в скором времени человек пробьет ее, придет в себя и продолжит свои человеческие дела, полагаясь на божественность в себе и своих собратьях…
Билли и Анжело покинули склад последними. Я проследовал за ними до дома N_21. Перед тем как скрыться в доме, Анжело поднял руку с вывернутой ладонью, полноправный член «стервятников». Я боялся, что его страдания выразятся в форме ночных кошмаров, если, конечно, он вообще может спать. Я тенью следовал за шагающим по Калюмет-стрит Билли Келлом. В квартале от «ПРО.У.ТЫ» я догнал его, взял за плечо, развернул лицом к себе и сказал по-сальваянски:
— Ну что, сын убийцы, ты доволен?
Он смотрел на меня с изумлением человеческого ребенка, без испуга, потом позволил своему лицу исказиться в человеческом страхе. Натуральном или разыгранном?… И наконец, заикаясь, сказал по-английски:
— Какого черта, мистер Майлз? Вы больны или пьяны, или еще что-нибудь?
Я устало ответил по-английски:
— Ты меня понял.
— Понял?! Я думал, вы поперхнулись. У вас что, «эйч» — основной звук или как?[62] Уберите от меня руки!
Я схватил его за рубашку. Я знал, что мне делать. Надо сорвать с него рубашку, и если этот туманно-слепой лунный свет окажется недостаточно сильным, чтобы я мог разглядеть на нижней части грудной клетки Билли крошечные запаховые железы (если они там вообще есть), потереть их руками. А потом руки понюхать. Билли тоже знал это. Как и то, что, разыгрывая из себя человека, он и пугаться должен по-человечески.
— Где же твой отец нашел для тебя хирурга? Этим искусством владел Отказник Ронза… Он все еще жив, с его грехами? Отвечай!
Он легко вырвался из моих рук — он был силен — и отшатнулся от меня:
— Перестаньте! Оставьте меня в покое!
Но я продолжал на сальваянском, медленно и откровенно:
— Завтрашней ночью я получу доказательства того, что совершил твой отец. И все закончится, ребенок. Он умрет, а ты будешь схвачен… Если не мной, то другими Наблюдателями… Для наказания и спасения в госпитале Старого Города…
— Боже мой, да вы и в самом деле пьяны! Хотите, чтобы я позвал копа? Я позову, если потребуется. Я закричу, мистер.
И он бы закричал. (Но не мог ли обыкновенный человеческий мальчишка-хулиган воспринять происходящее как некое приключение? Вероятно, да). Он мог бы и соседей поднять, и вдобавок полицию позвать. И тогда бы я превратился во вздорного, слишком крупного и не слишком хорошо одетого человека, обвиненного в хулиганских действиях по отношению к беззащитному мальчику. И прежде чем это бы случилось, прежде чем рядом со мной появилась бы патрульная полицейская машина, мне бы пришлось взвести ключ гранаты. А потом — яркая пурпурная вспышка, кучка мусора на тротуаре, кратковременная сенсация в Латимере… Миссия моя закончена, Анжело один, беззащитный перед теми, кто набивается к нему в друзья.
Я прорычал по-английски:
— Убирайся к дьяволу! — почти побежал прочь от него.
Когда я поравнялся с «ПРО.У.ТЫ» сверху донесся шепот: «Эй!» Я оглянулся назад, удостоверился, что билли Келл ушел, и только после этого осмелился поднять голову и посмотреть на белый цветок в окно второго этажа. Белый цветок было лицо Шэрон.
— Привет, голубушка!.. Жарковато для сна, правда?
— Да, черт!
Я мог видеть ее руки на подоконнике, а над ними темные цветы. Темными цветами были ее глаза.
— Луна вся в дымке, Бен. Ну, я могла бы спуститься по водосточной трубе, откровенно говоря, но на мне ничего нет, откровенно говоря.
— Как-нибудь в другой раз.
— Вы гонялись за Билли?
— Это был Билли? Я не заметил. Нет, просто вышел подышать. Вероятно, тебе лучше лечь спать, чтобы встать вовремя.
— Думаете, лучше? Кстати, я нарисовала на столике возле кровати клавиатуру, вот только не знаю, как сделать, чтобы черные клавиши были выше белых.
— Я намерен предложить тебе нечто по лучше, чем нарисованная клавиатура.
— Да?!
В этом возгласе было чистейшее замешательство ребенка, не привыкшего ждать чего-либо хорошего. Ни от кого. Встречая ее раздраженного коротышку-отца, я удивлялся, откуда у них появлялись деньги хотя бы на занятия. Вероятно, дело во временном нажиме со стороны «мама-с-мигренью». И это вряд ли поможет Шэрон ступить на дорогу, по которой она — я уверен! — должна идти дальше. Я подлизывался и находил в этом определенное удовольствие.
— Я намерен поговорить с миссис Уилкс. Думаю, могу получше организовать твои занятия музыкой, получше, чем в школе… Ну как?
— Клево! — Шэрон просияла. — Вы можете? Ой, клево!
Я не видел Анжело ни утром, ни днем. Я и сам спустился вниз поздно, но Роза сказала мне, что он нездоров и она оставила его в постели. Наверное, он спит. Наверное, простуда… Она ни капельки не беспокоилась: такое с ним случается довольно часто. И я не понял: он ни слова не сказал ей о банде. Вот тебе и простуда!
Днем я выполнил обещанное. Я взял обязательство, Дрозма, которое, думаю, наш «департамент финансов» в Торонто соизволил выполнить. Денег потребуется не так уж много, а я смогу считать это дело хоть каким-то достижением, даже если моя миссия завершится провалом. Я отправился повидаться с миссис Уилкс.
Миссис Уилкс оказалась Софией Вилькановской. Как я и предвидел, установить с ней взаимопонимание не составило особого труда. Надо сказать, что она — настоящий учитель, любящая и добрая, не поддающаяся давлению житейских неприятностей: они утомляют Софию так же, как и всех, но не сумели разрушить ее дух.
Она крошечная, фарфорово-бледная, обманчиво хрупкого вида. Живет на тихой улочки в богатом районе (я послал адрес Коммуникатору в Торонто) с сестрой, слабой в английском, зато зрячей. Они справляются. Английский Софии отвечает всем требованиям. Когда же я заговорил по-польски, она была просто счастлива, и между нами сразу же возникли дружеские отношения. В 30948 году, когда Софии было уже пятьдесят, а ее сестре сорок восемь, они убежали из душевой, пленной Польши. Как умер муж Софии, я решил не спрашивать. Обе красят волосы в черный цвет и имеют несколько других милых причуд, но музыка в Софии неистребима. Как сверкание бриллианта.
Мы говорили о Латимере, который в это пустое десятилетие хоть к музыке неравнодушен. У меня было множество других забот, поэтому я тут же предложил преобразовать ее студию в небольшую школу.
Они сказали:
— Но… но…
— Я старик, — сказал я. — У меня есть деньги — канадские ценные бумаги и кое-какие другие средства, которые я все равно не могу взять с собой в могилу. Что может быть лучше такого памятника?
Я указал, что соседний с ним дом не занят. Это могло бы быть товарищество, скажем, с одним или двумя другими латимерскими учителями… а свободные комнаты — для таких перспективных учеников, как Шэрон Брэнд. София Вилькановска не была расстроена тем, что секрет стал известен. Она знала, что такое Шэрон: если бы она не знала, она не была бы тем учителем, которого я хотел для ребенка. Я куплю и перестрою дом, сказал я. Мое участие в предстоящем деле анонимное. Я должен довести дело до конца и обеспечить гарантированное содержание в течение десяти лет, остальное — за ними.
Меньше чем за час я дал идее возможность развиться в их беспокойных, не до конца поверивших, но, по существу, практичных умах. Мы сидели, говорили по-польски и пили великолепный кофе из крошечных, почти прозрачных чашечек, каким-то образом уцелевших в том мрачном путешествии пятнадцатилетней давности. После того как я, к сдержанному удовлетворению Софии, сыграл «Полонез», она с удовольствием сказала мне, что я хороший пианист. Я был экспансивным эксцентричным пожилым джентльменом, по-видимому, американцем польского происхождения, с деньгами за душой, ищущим возможности еще при жизни поставить себе маленький нестандартный памятник. Это производило впечатление. Больше, правда, на меня, чем на них. Наконец я сознался — сказал, что мне случилось познакомиться с Шэрон и услышать ее упражнения. Я понял, что дома у нее пианино нет и не будет, и рассердился. Я полюбил девочку, собственных детей завести не пришлось, и почему бы мне не хотеть подобного памятника?..
Они все поняли.
— Это просто опасно, — сказала София, — иметь такую жажду, как у этой малышки. Перед первым с нею занятием я думала, что моя собственная жажда была… понимаете?.. поработать над пальцами девчушки, которая… Впрочем, не важно. Но что здесь будет для нее, мистер Майлз? Школа? Начало карьеры?
— Опыт. Победы, поражения, созревание. Наибольший жестокостью было бы защищать ее от огорчений, присущих борьбе.
— Боже, сущая правда. И мы принимаем ваше предложение, мистер Майлз.
Вот самое значительное из сделанного.
Я закончил предыдущую главу неделю назад, в моей душной комнате, на следующий вечер после встречи с учительницей Шэрон. Я ждал, когда наступит летняя ночь. Завтра я буду жить, но Бенедикт Майлз умрет. Я пишу эти строки в спешке, Дрозма, чтобы закончить отчет и отправить его вам. И нет такой резолюции, которой даже вы, мой второй отец, могли бы сбить меня с избранного пути.
Тем вечером, дождавшись тьмы, я вывел «Энди» из гаража на Мартин-стрит — там же стояла изящная машина, принадлежавшая Ферману — и отправился в Байфилд. Я убрал «Энди» с дороги, продрался через небольшой лесочек, перелез кладбищенскую ограду. Луна еще не взошла.
Я всегда мог находить покой среди человеческой смерти. По крайней мере, в этом они наши кровные родственники: наши пять или шесть сотен лет создают на вечности не больше ряби, чем смешная суета барахолки. Я отыскал вал, на котором мы с Анжело пережидали ритуал Джейкоба, нащупал надгробие на могиле Мордекая Пэйкстона с останками одуванчиков. Они все еще были чем-то большим, нежели высохшая органика. Я пошел к могиле Сузан Ферман.
Прошло уже десять дней, как в Байфилд уехал Ферман, а вернулась только его личина. В тот день шел дождь; больше не выпало ни одного. В этом уголке кладбища за памятниками ухаживали. Трава подстрижена, многие камни украшены свежими цветами. Это были места, удаленные от той современной части, где природе было дозволено прикрывать павших на собственный манер, где трава была высокой, где повсюду виднелись те невысокомерные цветы, которые люди называют сорняками.
Я искал следы трагедии, ставшей более печальной, чем любая из увековеченных тут смертей: Джейкоб Ферман умер не от старости, не от несчастного случая, не от глупого приступа болезни и не в силу какого-либо недостатка своего характера, но, как ребенок в подвергшемся бомбежке городе, был надменно выхвачен из жизни в результате конфликта, не им рожденного.
За десять дней трава настойчиво следующая своим жизненным правилам, конечно, уже выпрямилась, но не до конца, и этого оказалось достаточно, чтобы я обнаружил, что в лощину, под прикрытие ив, тут проволокли некий предмет. В лощине Намир тщательно замел свои следы: его усилия вполне могли бы обмануть лишенный наблюдательности глаз служителей кладбища. Но не мой глаз. На этой, всегда находящейся в тени земле, дерн был тонким и мшистым. Намир завернул часть дерна и разбросал лишнюю почву. Для обеспечения качественной маскировки ему явно не хватило старания: я очень легко обнаружил границы потревоженного дернового слоя.
Стоя на коленях в неприветливой темноте, я взглянул сквозь толщу десяти дней и увидел тот памятный, насквозь дождливый день. Ферман сказал: «Солнце встало сегодня где-то далеко от нас». Не многим бы такое пришло в голову. И ни один человек не поехал бы на кладбище в такой проливающий слезы день. Кроме этого старика. Он поехал. Он стоял здесь под дождем, искал в нем какое-то свое, невинное утешение, и тут эта тварь напала на него.
Я проткнул большим пальцем почву с легкостью — там, где должна находиться сеть из корней травы, была пуста. И тут позади меня… ох, до восхода луны было все еще далеко… позади меня раздался голос Намира:
— Он там. Вам незачем портить мое произведение.
Он стоял на возвышенности, скот-убийца с лицом Фермана и искрами нашего голубого ночного свечения в глазах. Вы говорили мне, Дрозма, что он безнадежно болен. Он и казался таким, широкоплечий, с поджатыми губами, с наклоненной головой. Но я думаю, что болезнь тех, кто пребывает во зле, становится чем-то бОльшим, нежели болезнь. Я думаю, они любят ее, как жертва героина любит свою беду. Как иначе объяснить столь огромное число преступников? Как объяснить неиссякаемое упорство фанатика, попавшего в плен одной идеи, и гору трупов вокруг Гитлера? Это же не просто истерия, когда ведьмы прошлых веков хвастались связью с дьяволом.
Даже в позе его было нечто тигриное. Но тигр не виноват, он просто голоден или его одолевает любопытство к проявлениям более мелкой жизни.
Я сказал:
— Не потрудитесь ли объяснить мне, чем вы оправдываете себя?
— Оправдываю себя? Вовсе нет.
— Объясните!
— Только не Наблюдателю. Когда-нибудь, в будущем, прославят то, что я делаю.
— У вас нет будущего. Но есть еще выбор.
— Я сам делаю свой выбор. — В его руке появился нож с длинным лезвием. — Иногда с помощью вот этого.
Он не заметил, что, поднимаясь с могилы Фермана, я прихватил круглый камень.
— Так вот как умер Ферман…
— Да, Элмис, все просто — смерть после захудалой полужизни обычного представителя его племени.
— И у него не было шансов защититься?
— А у него они должны были быть?.. Ну, Элмис, он даже улыбался. Он сказал: «Почему вы делаете это? Ведь я не причинил вам никакого вреда!» Видите?.. Он просто не мог осознать своим ничтожным умишком, что к его жизни можно относиться как к чему-то не имеющего никакого значения. Он сказал: «Что за шутки?» И протянул руку за ножом, как будто он был непослушным мальчишкой… Я! Потом он увидел, что его лицо стало моим, и это озадачило его. Он сказал: «Разве у человека есть другое я? Это мне снится». И я оборвал его сон. А теперь и ваш!
— И вас не волнует, что траву вокруг меня зальет оранжевая кровь?
— Нет. А почему вас это волнует? Даже если они найдут вас вовремя и успеют вскрыть, вы отправитель на третью страницу, как только объявится новый сексуальный маньяк.
— Вы отчаянный малый, Намир. За моими плечами тридцать тысяч лет на Земле, на моей планете Земле.
— Ну так защищайтесь, с вашими тридцатью тысячами!
Он бросился вниз по склону, спотыкаясь и вздыхая, как будто предстоящее причиняло ему страдания. Мой камень ударил его в щеку, обнажил под искусственной плотью настоящую черепную кость, ошеломил его и сбил с ног. Нож отлетел в темноту ночи. Намир однако тут же вскочил на ноги, кинулся на меня и мы вцепились друг другу в горло. Его глаза впились в мои глаза, как если бы он был влюблен в меня. Но в мысль о моей смерти он был влюблен еще больше. Я оторвал его руки от моего дыхательного горла и стиснул его плечи, прижав точки, прижав точки, расположенные выше подключичных нервных узлов. Для марсианина это очень болезненный прием, но Намир выдержал.
Мы толкались и мяли друг друга в течение бесконечно долгого времени. Впрочем, это были всего лишь какие-то секунды, потому что, когда все кончилось, луна еще не взошла.
Я услышал его хрип: «Сдаешься, Элмис? Теперь сдаешься? А позже, когда я загнал его к потревоженному мху на могиле Фермана, он, словно ощутив тень собственной смерти, вдруг подавился словами: «Я стар… Но у меня есть сын…» Он ощутил ненадежность почвы и поднял колено, намереваясь ударить меня, но я уже ожидал этого. Я подсек его опорную ногу, и он повалился наконец на мягкую землю. Его руки превратились в соломинки, и вместе с телом прекратил сопротивление он сам. Только простонал:
— Я один из многих. Мы будем жить всегда.
Я нашел нож и сунул его за пояс.
— Выбор все еще есть. Госпиталь в Старом Городе или вот это. — Я показал ему гранату. — У меня есть еще одна. Или у вас имеется собственная и вы предпочли бы ее?
— Нет, сопливый кузен ангелов… У меня нет ни одной.
— А где же вы использовали свою?
— В Кашмире. — Он бесцельно шарил рукой в траве, в его глазах жило голубое пламя памяти и немного смеха. — Около ста лет назад… Хотите послушать.
— Я должен послушать.
— Да-да, ваш драгоценный долг… Экое тщеславие! Ладно, был там у меня маленький чудак с замашками будды. Почти как Анжело. Некоторое время я учил его, но он бросил меня. Из него мог бы получиться еще один — и неплохой — Будда. Мне пришлось избавиться от него. Он уже начинал проповедовать, понимаете? Мне не хотелось, чтобы его тело превратилось в священную реликвию, поэтому я применил гранату. Таким образом, Элмис, он остался всего лишь смутно вспоминаемым дьяволом в двух или трех неграмотных деревнях. Мир, говорил он. Увеличивать внутренний свет прославлением света других… Отвратительная чушь! Вы узнаете стиль? А он был всего лишь начинающим. Он любил цитировать последние слова Гаутамы,[63] а другие дураки принимались слушать. «Кто бы ни был, Ананда, сейчас или после моего ухода, будет для него его собственный огонь, его собственное пристанище, и не будет поисков нового пристанища, с этого времени да будут последователи моей правды и пойдут они правильной стезей…» И так далее, и так далее, с небольшими собственными добавлениями.
— И за это вы нашли необходимым его уничтожить?
— Да, мне предоставилась честь задавить в зародыше по крайней мере одну нудную религию. Я, впрочем, его любил. Он был совсем как Анжело… Кстати, когда я покинул дом, следуя за вами, Анжело как раз отправился в южный конец Калюмет-стрит…
— Что-что?!
— Южный конец. Война, знаете ли. — Он улыбнулся мне, не глядя на гранату. — «Индейцы» сегодня ночью схватятся со «стервятниками». Анжело и Билли… Он совсем мальчик, Билли.
Он отвел в сторону глаза, но я успел заметить в их глубине маленькую толику лукавства, и это стало еще одним доказательством того, что мои подозрения относительно Билли Келла, кажется, недалеки от истины.
— У них был стратегический совет, — продолжал Намир. — Я кое-что подслушал. У Анжело есть здравые мысли. Особенно мне понравилась его идея, касающаяся использования крыш. «Стервятники» займут крыши вдоль Лоуэлл-стрит, по которой «индейцы» пойдут к месту своего сбора на Квайэ-лейн. Думаю, обе армии будут использовать приспособления, которые они называют «шпокалками». Вместо пуль «шпокалки» стреляют двадцатицентовыми гвоздями и представляют собой вариант арбалета. Лучше всего вам было бы видно с угла Лоуэлл-стрит и Квайэ-лейн, если, конечно, все не закончится еще до того, как вы туда доберетесь… Не позволяйте мне задерживать вас! — Он насмехался надо мной, но многое в его словах могло оказаться истиной. — Ах да, выбор!.. Элмис, если бы вы могли посмотреть на себя со стороны! Неужели вы и вправду думаете, что можете уничтожить меня?
— Госпиталь или граната?
Он прекратил смеяться:
— Граната, конечно.
— За всю историю были казнены всего двенадцать сальваян. Они брали гранату несвязанными руками. Мне бы хотелось отдать должное традиции, если бы я мог доверять вам… Вы уважаете ее?
— Конечно. Выдающаяся честь — номер тринадцать.
Он поднял руки над головой и сказал с искренним сожалением, Хотя я и не услышал ни нотки раскаяния:
— Я тоже сальваянин, Элмис. К тому же старый и усталый.
Я установил гранату на его поясе и отошел.
Он научил меня, глупца, тому, чему не могли научить все прожитые триста сорок шесть лет: не стоит ждать правды от презирающего ее. Он сорвал гранату с пояса и бросил в мою сторону. Граната пролетела мимо, ударилась в иву. Кладбище на секунду озарилось пурпурным, как кровь, сиянием. Низ дерева испарился мгновенно, а верхушка с треском и шуршанием обрушилась на меня. Чтобы спастись, мне, дураку, пришлось прыгнуть в сторону, а над могилами прозвучал тонкий смех Намира:
— Это все, что вы переняли у людей!
Известие о войне банд вполне могло оказаться ложью, но я решил не играть с судьбой. Первые метры наших дальнейших дорог совпадали, и потому я преодолел ограду кладбища вслед за Намиром. Он увидел в моей руке свой нож, улыбнулся улыбкой сумасшедшего и свернул в лес. Теперь наши дороги расходились. Впрочем, если меня не погубит моя собственная глупая нерешительность, мы еще встретимся…
Его машина — вернее, машина Фермана — стояла рядом с моей. Я проткнул ей передние шины и отправился назад, в Латимер.
Я припарковал «Энди» сразу за 21. Заглушив мотор, я услышал некий шум, напоминающий отдаленный визг, но больше похожий на свист пара из кипящего чайника. Темный лабиринт городских улиц глушил и рассеивал его. Пока я ехал из Байфилда, луна наконец взошла, но ее помощь в этом лабиринте домов со слепыми лицами была минимальной. Лоуэлл-стрит ответвлялась от Калюмет в двух кварталах за «ПРО.У.ТЫ». Я плохо знал Квайэ-лейн. Дома же на Лоуэлл-стрит не обособленны, а стоят сплошным рядом, образуя узкую улицу, больше похожую на каньоны Нью-Йорка. Когда я свернул за угол, ожесточенный крик стал ближе и мощнее. Тут же в меня врезался запыхавшийся мужчина.
— Эй, мистер! Не ходите туда! Там банды! — пытаясь сохранить равновесие, он схватился за мою руку. — Вызвал копов, не приехали, проклятые… Как всегда, когда в них нуждаешься… Думал, удастся найти патрульного копа на Калюмет…
— Кто-нибудь ранен?
— Дети с пробитыми головами… И будет еще хуже. Мистер, вы бы лучше…
— Я в порядке. Я живу тут, на этой улице.
— Ладно, но не вмешивайтесь, говорю вам. Маленькие ублюдки швыряют камни с крыш, прямо здесь, на Лоуэлл. Попали в девочку… Она не была с ними, лишь бежала следом…
— Где? Где она?
— А?.. О, ее утащила какая-то женщина, увела в дом…
— Моя дочь…
— Боже мой! Не берите в голову!.. Девочка могла оказаться любым ребенком… Она ранена не сильно, ее даже с ног не сбили, и эта женщина…
— Который дом?
— На той стороне, второй от следующего угла.
Я пожал его руку и побежал.
Позади меня в мостовую ударил камень. Только один (идея Анжело?). Звук его падения утонул в криках, и я понял, что впереди Квайэ-лейн. По моему разумению тот, кто кинул камень, не мог быть Анжело — он бы не бросил его в одинокого взрослого сейчас, когда «индейцы» уже миновали этот квартал. Часть моей души все еще настаивала на этом, когда я ворвался в дом.
Это была Шэрон. Ей постелили в передней две женщины. Одна промывала рану на ее голове, другая суетилась вокруг. Увидев меня, Шэрон тут же перестала хныкать, а я, целуя и браня ее, отбросил все правила поведения Наблюдателей.
— Что ты пыталась сделать?
Полагаю, мои зрачки были похожи на серые суповые тарелки, но она вряд ли заметила это. Как говорят люди, все было «олл райт»: кровотечение уже почти прекратилось, и спасители Шэрон как следует вычистили рану.
— Шэрон, Шэрон, что…
— Я хотела, чтобы они перестали. Вы заставите их остановиться?
— Конечно, именно это я и сделаю. Все нормально, Шэрон.
Она слегка расслабилась, вздохнула и вытерла нос, сердито и уверенно.
— Откровенно говоря, Бен, вы всегда появляетесь, когда вы нужны, откровенно говоря.
— Все в порядке, Шэрон. Я заставлю их остановиться.
Женщины взяли меня в оборот. Одна из них поинтересовалась, чем я думал, когда позволил своей дочке в такое время бегать по улицам. Я отделался словами, что она не моя дочь, черт побери, просто я знаю, где она живет, и вернусь чуть позже, чтобы забрать ее. После этого я выбежал из дома и отправился на поиски поля брани.
Долго искать не пришлось. Квайэ-лейн была грязным переулком, глухим тупиком, ограниченными двумя складами и упиравшимся в глухую стену третьего. Позже, от полиции, я узнал, каких результатов достигли «стервятники» своей стратегией. «Индейцы» двинулись по Лоуэлл-стрит, готовясь к намеченной схватке на Квайэ-лейн. Идея была проста — посмотреть, сколько увечий можно нанести друг другу до того, как завоют сирены. Вероятно, «индейцы» не поняли, что происходит, когда на Лоуэлл-стрит посыпались камни. Да еще и увеличили свои трудности, разбив уличные фонари, на Лоуэлл и Калюмет. Один мальчик был убит. Несколько позже поблизости от места схватки полиция нашла другого со сломанным плечом. Мертвый мальчик скорее всего лежал где-то в тени, потому я его и не заметил, когда бежал по этому кварталу… Преодолев зону каменного дождя, «индейцы» обнаружили небольшой отряд «стервятников». Этот отряд, инсценировав отступление на Квайэ-лейн, заманил «индейцев» в ловушку. После этого капкан захлопнулся: основные силы «стервятников», покинув свои укрытия в дверных проемах, усиленные метателями камней на крышах, атаковали врага. Среди атакующих не было лишь одного человека. Билли Келла с тех пор не видели ни я, ни полиция. Почему он не участвовал в схватке на Квайэ-лейн? Проявил заботу о своей оранжевой крови?
Кажется, мне очень хотелось верить, что именно Билли Келл сидел в одиночку на крыше, когда «индейцы» уже проследовали к месту схватки.
Кулаками, камнями, «шпокалками» и ножами «стервятники» Загнали «индейцев» в темный конец переулка. Когда я достиг грязного угла Квайэ и Лоуэлл, «индейцы» уже прекрасно поняли, что произошло, и яростно пробивались назад. Отвратительная луна уверенно заглядывала в переулок, все было видно как на ладони.
Я не мог обнаружить Анжело.
У некоторых мальчишек были фонарики, и их судорожно шныряющие лучи добавляли суматохи в ход схватки. Впрочем, гораздо чаще фонарики использовались в качестве дубинок. Я выкрикивал какую-то благоглупую чушь, которую все равно никто не слушал. Один из «стервятников» — я узнал его по черному шотландскому берету — проскочил мимо меня, держа в руках нечто похожее на деревянное ружье. Я мельком заметил резиновую ленту, гвоздь в прорези и вырвал оружие из рук мальчишки. Тот сверкнул безумными глазами, закрыл рукой лицо и убежал.
Я не мог обнаружить Анжело.
Наконец-то с Калюмет-стрит донесся визгливый гневный голос сирены. Мальчишки тоже услышали его, ударились в панику. Затопали ноги тех, кто еще мог двигаться. По мере трое остались лежать в тупиковом конце переулка.
И тут я увидел его. Он возник из ниоткуда. Вспрыгнул на ящик у открытой пасти переулка, в драной рубашке, с ног до головы залитый кровью, в руках обломок металлической трубы. Его чудесное, грязное, безрассудное лицо перекосилось, и он крикнул:
— Бей их! Не давайте им удрать! Как вы, курицы мокрые?.. Это вам за Беллу!
Услышали его не многие. Сирены были громче и говорили на более понятном языке. Все мальчишки рванули из переулка. Банды смещались, «индейцы» и «стервятники» метались по Квайэ-лейн, натыкаясь на стены складов и на меня, с трудом пытающегося пробиться к Анжело. Две патрульные машины завизжали тормозами, закрыв мечущимся мальчишкам дорогу к отступлению. Вопросительный вой сирен закончился утвердительным ворчанием. До Анжело наконец дошла вся серьезность ситуации. Прежде чем я успел поймать его, он соскочил с ящика… не думаю, что он узнал меня в тот момент… и слепо рванулся навстречу цепким рукам патрульного Данна.
— Один, во всяком случае, есть! — сказал Данн и ударил его в ухо.
Через несколько секунд, помимо Анжело, были окружены еще шестеро или семеро. Трое из четверых полисменов не прибегали к помощи дубинок, интересуясь в основном воротниками рубашек и руками схваченных мальчишек, но одна дубинка все-таки сделала свое грязное дело. Вслед за патрульными машинами прибыла «скорая помощь». Я проклинал предков Данна, но не долго и не знаю, слышал ли он мои проклятья. Он все еще выкручивал руку Анжело, и я проорал копу в ухо:
Данн! Вы не можете забрать его в участок. Если вы поступите так, это убьет его мать!
— Его ма… — Похоже, он только сейчас узнал Анжело.
И не удивительно — запекшаяся кровь, грязь, искаженное страданием лицо…
Я развил свое наступление:
— Ее сердце, человек!.. Вы не можете. Ведь ребенку всего двенадцать лет. Его втянули в это, я узнал случайно… Я расскажу вам потом. Отпустите его, Данн. Не регистрируйте его.
— Кто вы?
— Я живу там. Видел вас, когда к нам залез вор.
— Ах да… — Он еще раз тряхнул мальчика, но уже не грубо.
Анжело пошатнулся в его руках и сплюнул кровь: у него оказалась разбитой губа.
— Боже, малыш! Ты же всегда был хорошим мальчиком… С тобой никогда не было проблем. Какого же черта?
Анжело ответил неожиданно спокойно:
— Правда? А я и не знал.
— Что?.. Да ты же прежде не делал ничего подобного!
— Делал, — вяло сказал Анжело. Голова его упала на грудь, слова стали еле слышными. — Да, делал. В мечтах. Они приходят, как облака. Что есть небо — облака или синева?
— Сейчас, малыш, сейчас… Что ты такое говоришь?.. А-а истерика — вот что с тобой! Соберись с силами! Видишь «скорую помощь»? Знаешь, что происходит внутри нее?
— Отпустите его домой, Данн. Отпустите его домой!
— Все поедут в участок, мистер. Но вы правы. Пожалуй, я не стану его регистрировать и отправлю домой. Понимаешь, Анжело?.. Ошибка! Ради твоей матери, на ради тебя, поверь! Но если ты попадешься когда-нибудь во второй раз, никаких ошибок больше не будет, никаких. А теперь полезай!
— Бен! Бен… Скажите им, чтобы меня почистили, прежде чем…
— Полезай в машину! Полезай сейчас же!
Женщины-спасательницы дали Шэрон таблетку снотворного. (Это культура, все более и более потребляющая снотворное, Дрозма. Семнадцать лет назад мне и в голову не могло прийти, что почтенная женщина, живущая в бедном районе, будет иметь запас барбитуратов и, более того, безо всякой рекомендации врача, небрежно даст таблетку ребенку. Это можно рассматривать как признак наличия множества процессов, могущих похоронить нашу надежду на создание Союза в ближайшие пятьсот лет. Хотя я не стал бы слишком упрекать людей. Жизнь, с ее растущей сложностью, изводит и мучает их: вместо того, чтобы учиться непритязательности, они с большей охотой предаются сну). Я отнес Шэрон в свою машину и отвез домой. Я был раздражен и грубо оборвал взволнованное молчание ее родителей. В определенной степени их вины в происшедшем не было. Осуществляя свое сумасшедшее намерение, Шэрон спустилась по водосточной трубе, а они думали, что она в постели. О том, что запланировано на ночь, Шэрон сообщил другой ее приятель, решивший порвать со «стервятниками». Шэрон рассказала мне об этом через день-два. Я должен побыстрее завершить отчет, Дрозма, и потому буду краток.
Намир-Ферман в дом 21 не вернулся. Я и не рассчитывал на его возвращение. В тот момент, когда я пишу эти строки, труп самого Фермана еще не обнаружен. Была статья о «таинственной зарнице», уничтожившей дерево в Байфилде. Разрушения, нанесенные упавшей верхушкой, вполне могли скрыть следы присутствия мелкой могилы, появившейся на кладбище. Если старика когда-нибудь найдут, полагаю, его безмотивное убийство так и останется для следствия тайной.
Дом 21 был тих и спокоен. Розу я нашел в ее полуподвальной комнате. Она шила что-то, беззаботная, кроткая, слишком далекая от битвы на Квайэ-лейн, чтобы услышать разносившиеся по улице вопли. Она была уверена, что легко простуженный Анжело давно уже спит в своей комнате. Для меня это было уже слишком. Я не понимаю ни силы, ни хрупкости человеческих существ — то они лишь гнутся под ураганным ветром, то ломаются от легчайшего сквознячка.
По моему лицу Роза поняла: что-то случилось. Отложив шитье, она двинулась ко мне:
— В чем дело, Бен? Вы заболели? — Все еще не испугавшаяся, все еще прячущаяся за своим мнимым щитом любви и безопасности — дом в порядке, Анжело в своей комнате, — она вполне могла жалеть меня и желать мне помочь. — Что случилось, Бен? Вы выглядите ужасно.
Я пробормотал:
— Ничего серьезного, но…
Я мог бы успеть подготовить ее к случившемуся. Мне просто не повезло. Не знаю… Заикаясь, я мучительно подыскивал слова и фразы, которые должны были бы стать предупреждением и не нанести душевных ран, — неисправная тяга к человечности… Пока я кряхтел и заикался, явился Данн — без звонка, держа за руку Анжело. Да, они постарались привести его в порядок, но как скроешь разбитую губу и резанную рану над глазом?.. Они вымыли его лицо, но как отмоешь выражение стыда, лед отчуждения и следы душевной муки?..
Правая рука Розы коснулась дрожащих губ, стиснула запястье левой руки. Роза пошатнулась и повалилась на бок. Я оказался недостаточно расторопным, не успел ее подхватить и Данн.
Все было кончено в течение нескольких мгновений. Ее лицо уже синело, а она все еще старалась понять, где был Анжело, или сказать ему что-нибудь… Что все нормально, что он ни в чем не виноват…
— Можно, я схожу за отцом Райаном?
Услышав этот шепот, Данн вспомнил об Анжело и повернулся к нему:
— Боже!.. Она умерла, малыш. Она умерла!..
Да, я понимаю, я знаю. Это сделал я. Можно, я схожу за отцом Райаном?
— Конечно.
Больше он не вернулся, Дрозма. Священник пришел быстро, но Анжело с ним не было. Отец Райан сказал, что Анжело убежал.
В течение всей следующей недели полиция Латимера и штата делала все возможное, все, что может изобрести человеческий разум. Искали они и Фермана. Пустопорожние слухи плавали по городу, как легкая дымка, которая еще долго висит в воздухе после того, как лес уже сгорел. И кажется мне с той поры, что он сбежал в ночь, и ночь поглотила его, и сам я пойду в ночь и поищу его там…
Несколько слов о Шэрон. Я видел ее в последний раз у Амагои. Она знала, что ее волшебство погибло, так же хорошо, как и я, и потому было совершенно естественно, что мы заговорили как взрослые. Разумеется, Анжело будет найден, сказал я, или — что кажется более вероятным — вернется сам, когда сможет. Я ухожу искать его, сказал я. То, что она не может присоединиться ко мне, было очевидностью, и эта очевидность взывала в ней тихий протест, но она смирилась. Еще никогда я не был так опасно близко к разоблачению, как в этот раз, когда она сказала:
— Вы понимаете все, Бен. Вы найдете его.
Итак, я понимаю все! Она — женщина, Дрозма. И даже ее испорченные словечки не были забавны, они вообще не были забавны. Я заставил ее пообещать мне, что она будет делать то, о чем она и так догадывалась. Она не догадывалась — она знала. И пообещала мне остаться, остаться со своей музыкой, расти, «быть хорошей девочкой»… И мы наконец обнаружили, что можем немного посмеяться, понимая однако, что означает этот смех.
Если я сейчас закончу, у меня еще будет до рассвета время, чтобы сделать себе новое сносное лицо. А когда вы получите мой отчет, я свяжусь с вами через Коммуникатора в Торонто и узнаю ваше решение.
Но каким бы оно ни было, я не вернусь в Северный Город, даже если это будет означать отказ от нынешней миссии. Я не позволю Намиру и его сыну одержать победу. Мы немного меньше людей, Дрозма, и немного больше их.
В нашем варварском обществе влияние
характера проявляется в раннем детстве.
Сегодня вечером, Дрозма, меня опять мучает старая болезнь — любовь к человеческой расе.
Я занимался поисками почти девять лет. Как вам известно из моих рапортов, поиски не увенчались успехом. Если Анжело жив, ему теперь двадцать один. Вы были очень добры, поддерживая меня деньгами и советами. Из-за русско-китайской войны, неудержимо вкатывающейся уже в третий мрачный год, и безумной нерешительности остального мира, вы, конечно же, не имеете возможности выделить мне в помощь дополнительный персонал, но я должен продолжать поиски. Позже я перешлю вам этот дневник вместо официального отчета. Несколько часов назад случилось нечто, отчитаться о чем было бы весьма приятно, но в остальном — ничего хорошего: сплошные рухнувшие планы, ложные следы и бесполезные поездки. Сегодня я прибыл в Нью-Йорк. Снял здесь квартиру. И все это из-за фотографии в газете, натолкнувшей меня на мысль о Билли Келле.
На фотографии красовался тот парень, Джозеф Макс, дававший интервью какому-то журналисту. За спиной Макса я обнаружил некую физиономию, настороженно-пустую, как у телохранителя, и достаточно похожую на Келла, чтобы пробудить мой интерес. Ведь Намир (и его сын?) вполне могли разыскивать Анжело с той же настойчивостью, что и я. За десять лет я узнал о их местопребывании не больше, чем о том, где живет Анжело. Неделю назад, когда я увидел этот снимок, меня занесло в Цинциннати. Я оказался там потому, что один из моих друзей-бродяг доложил мне, что в местных речных доках околачивается некто, очень похожий на моего «внука». Пустышка… Еще один хромой темноволосый бездельник с лицом, смахивающим на деревянный чурбан. Мир полон смуглых молодых людей, хромых на левую ногу. Бродяги проститутки и мелкие жулики, являются моими главными помощниками, — не те люди, которые знают, как описать черты лица. Обращаясь к ним, я изо всех сил представляюсь старым чокнутым олухом, гоняющимся за внуком, который, возможно, давным-давно умер или (как они думают) вовсе и не жил никогда. Они стараются быть добрыми, снабжают меня слухами, пытаясь помочь стариковским поискам — отчасти, думаю, ради смеха. Конечно, у меня нет достаточных причин считать, что Анжело опустился на дно преступного мира — просто это дно легче изучить, чем бесконечную массу приличных людей. Вполне возможно, что какая-нибудь бездетная пара дала ему приют и новое имя. И тем не менее я продолжаю поиски. Мне еще не встречалось такой толпы, в какой я бы рано или поздно не заметил смуглого хромого юношу. Как-то я увидел одного. Он не только был похож на Анжело, но и имел над правым глазам шрам. Такой шрам должен был появиться у Анжело после той памятной ночи. Я встретил этого парня в коптере, летящем по маршруту «Сакраменто — Окленд». Я проследил за ним до самого дома, некоторое время понаблюдал, навел справки у соседей. Милый мальчик, даже не итальянец, всю свою жизнь прожил в Окленде. Некоторые надежды не умрут никогда…
Без сомнения, у нас есть Наблюдатели, занимающиеся Джозефом Максом и фиглярами из его Партии единства. Что ж, стану еще одним — по крайней мере, пока не удостоверюсь насчет Билли Келла. Возможно, по ходу дела мне удастся вытащить на поверхность кое-что интересное. Черт побрал эту кутерьму вокруг Джо Макса! Кстати, что там с его идеей привлечь человека типа доктора Ходдинга? Рискну повторить то, что вам уже могли сообщить другие Наблюдатели. Речь идет о той истории, что подробно освещалась газетами года два назад. Джейсон Ходдинг был членом правления «Фонда Уэльса» (биохимические исследования, весьма недурные) и изрядно напугал мир своими пропагандистскими выходками в пользу партии Макса на выборах 70-го года. Он рассчитывал, что его выходки позволят пролезть в конгресс этому ненормальному, сенатору от Аляски Гэлту. Затем Ходдинг ушел и «Фонда» (или его выставили?) и скрылся из поля зрения общественности. Не бедствует, живя на Лонг-Айленде «в отставке». Говорят, знает о мутациях вирусов больше, чем кто бы то ни было…
Теперь Макс называет свое детище «Партией органического единства». Он больше не тявкает на публику о расовой чистоте, хотя кое-какие сплетни о кандидате негритяно-индейских федералистов, по-видимому, исходят от Макса. На публике он выступает за человеческое братство: такие выступления добавляют голосов. Он сделает попытку выиграть осенние выборы, признав Америку управлять миром. «Очистим Азию!» — такой лозунг украшает его штаб-квартиру на Верхнем Уровне Лексингтон-авеню, и никто не смеется. Мы должны реформировать Азию (для их собственного блага, конечно), пока российский и китайский гиганты испускают (по-видимому) дух. Возможно, они и в самом деле его испускают: во всем, что утверждает Макс, содержится вирус полуправды. Агенты доносят, а наблюдения с помощью сателлита подтверждают, что с прошлого лета в Азии имели место ядерные взрывы. Я верю Властителям сателлита, потому что год назад, несмотря на сильный нажим, они разобрались кое с какими проблемами водородного оружия. Это требовало мужества там, наверху, на «Полночной Звезде», с тех пор как гуманитарная оппозиция, как часто бывало, поменяла свою точку зрения. В течение марта 30972 года мы в неведении… безумно, продуманно, тактично находимся в неведении. Если вы верите коммюнике Властителей сателлита (я более или менее верю), там должна быть идиотская позиционная война с фронтом вдоль всего спинного хребта Азии. Сибирь пребывает во мраке, как и всегда. Время от времени Властители жалуются, что действительно не могут собрать информацию с целых 1075 миль. Дрозма, когда будете писать мне ответ, сообщите, цел ли в настоящее время Азия-Центр. У меня там были друзья.
Тут ни в чем не сомневается, по-видимому, только Партия органического единства.
Над Максом никто не смеется, и это пугает меня. Люди стали слишком черствыми, чтобы разглядеть за передовицами, телеэкранами, кинохрониками его ядовитый фанатизм. Когда Макса застают без косметики, он всегда выглядит слегка болезненным и лоснящимся от пота — этакая скверно оживленная карикатура на Джона К. Калхоуна,[64] только без калхоуновской честности и мягкости. Когда в прошлом году Макс отрастил болтающуюся челку… черт возьми, никто и не подумал смеяться. Он бережет свой яд для вновь образованной Федералистской партии. Я еще не составил своего мнения насчет этой организации. Кажется, в ней нет ничего непорядочного и есть кое-какой смысл, раз уж они сумели смягчить доктринерскую уверенность своих членов. Иногда они забывают свои собственные добрые преамбулы. Эти «разногласия-внутри-союза» и есть сущность федерализма. Демократы и республиканцы вызывают у Макса только презрение — он заявляет, что их дни сочтены, так-то вот. Они совершили ошибку, платя ему его же собственный монетой или стараясь не замечать его вовсе. У республиканцев не было свежих идей с 1968 года, когда победу на выборах одержал демократ Клиффорд. (А как я ошибся насчет 64-го! Вероятно, я потерял самообладание, но я не типичен.) За бах-бахом Рузвельта последовал тук-тук-тук Вильсона.[65] Говорят, Клиффорд — хороший парень. Говорят, прогрессивный. Порой я удивляюсь — а не высасывает ли он свои устремления из собственного пальца?..
Теперь, Дрозма, пару слов о Филиппинах. Я слежу за этим Институтом исследования человека. Основан в 1968 году. У меня есть подозрения, что его персонал является подопытным материалом для изучения катастроф, так же как и здания, на которые я надеюсь когда-нибудь взглянуть, если доживу. Никаких дутых обоснований. За ними стоит не бросающееся в глаза мужество. Мне нравится их замысел: «Собрать и сделать доступный всю сумму имеющихся человеческих знаний». Задача трудная, но они думают о деле. «Продолжать исследования в тех направлениях, которые непосредственно касаются природы и функции человеческих существ». И они объясняют, что использование термина «человеческие существа» взамен термина «человек» сделано умышленно — это было бы естественным обращением к моей придирчивости необъективности. Но дело в том, что они мыслят категориями столетий и не боятся следующей недели. Вы помните, что Манила должна быть стать одним из величайших мировых центров торговли и культуры, если бы не европейское «тащить и не пущать», задушившее все тем, что они называют «восемнадцатым веком». Я не понимаю, почему бы Маниле не стать Афинами двадцать первого века. Когда моя миссия так или иначе завершится, я, прежде чем вернуться в Северный город, хочу побывать там.
Завтра утром я нанесу визит в штаб-квартиру Партии органического единства, прикинусь чудаковатым стариком, обремененным деньгами. Мое новое лицо меня вполне устраивает. Возможно, поднимая скулы, я несколько переборщил, зато превратился в круглощекого, чертовски милого, вспыльчивого Санта Клауса, шести футов двух дюймов ростом, немного говорящего на языках Востока. Путем усиленных тренировок я добился невозмутимого выражения глаз, что наверняка когда-нибудь пригодится. Буду претендовать на роль потенциального эйнджела[66] для фонда планируемой кампании, эйнджела, пока недостаточно убежденного, но достаточно открытого для внушения. Они расстелют передо мной ковровую дорожку. И если Билли Келл там, я учую его.
Теперь я могу обратиться к тому, что осветило мои триста пятьдесят лет.
После того как, я погнавшись за слухом, будто кто-то в двадцати милях от Латимера заметил мальчика, путешествующего автостопом, покинул городок, я узнал, что полиция еще не потеряла интереса к Бенедикту Майлзу. У меня была новая личина, и мне показалось умной мыслью проинформировать миссис Уилкс, через Торонто, о том, что Майлз умер, распорядившись в своем завещании насчет финансовой поддержки вновь создаваемой школы. Меньшая поспешность, возможно, привела бы к более хорошему решению, но действия были уже предприняты, и изменять что-либо было поздно. Миссис Уилкс добросовестно писала «доверенному лицу» в Торонто все эти годы, за исключением последних двух, и Коммуникатор пересылал мне ее письма. Конечно, когда это оказывалось возможным, поскольку зачастую у меня вообще не было адреса. Два года назад умерла сестра Софии. София переложила заботы о школе на плечи преемника и забрала Шэрон с собой, в Лондон, поскольку чувствовала, что девочка уже на голову переросла уровень ее преподавания. Семья Шэрон в последнем письме не упоминалась. Я не слишком огорчался разлуке с любимым ребенком, потому что знал — придет время, и я снова услышу о ней. И вот когда я на прошлой неделе прибыл в Нью-Йорк, афиши поведали мне о предстоящем дебюте Шэрон. Вечером она играла в «Про-Арт-холле».
Это новый концертный зал в одном из новых роскошных районов, расположенных вдоль Гудзона. Вы не узнаете Нью-Йорк, Дрозма. Я сам почти не узнал, хотя и достаточно хорошо познакомился с ним в 30946-м. В последние девять лет я был здесь несколько раз, но все проездом, и возможности задержаться не представилось.
В 960-х Нью-Йорк решил украсить и облагородить свой отвратительный береговой фасад. От моста Джорджа Вашингтона до Двадцать третьей улицы простирается величественная Эспланада, с высоченными зданиями, частью отступающими за линию более низких сооружений на внутренней стороне Эспланады, частью круто взмывающими в небо прямо от реки. Мне говорили, что понизу до сих пор грохочут поезда железной дороги. Пропуская способность причалов значительно расширилась, но это практически незаметно со стороны: пришвартоваться судну или парому означает войти под арку в светящейся отвесной скале. Надеюсь, когда у меня появится время, я обязательно пересеку Джерси[67] с целью вернуться на одном из тупоносых дизельных паромов и посмотреть все самому. Автомобили катят по второму уровню, и их движение наверху Эспланады не ощущается, так же как вы не чувствуете его, гуляя по верхним уровням авеню. На Эспланаде в компании с вами только небо, стройные здания, люди да ветер с Гудзона, ветер, который теперь не кажется враждебно рычащим, который не бросает вам в лицо песок, но является частью городского величия.
Не стоит жалеть о Нью-Йорке прошлых лет. Времена меняются. Давным-давно срыт район игорных домов, и будь проклят, если знаю, что они сотворили с могилой Гранта. Уверен только, что она по-прежнему там. Береговой фасад был спроектирован вскоре после того, как они вырвали город из лап политиков и изменили систему управления. Они не стали прибегать к методам, рассчитанным на дешевый успех. На просторах Эспланады не разрешается даже кататься на велосипедах, хотя там везде дети.
Постоянное население города уменьшилось примерно на миллион человек, и в соответствии с этим примерно на столько же увеличились огромные секторы столичного округа. Возродились старые планы сделать округ отдельным штатом. Различные общественные организации со всех сторон проталкивают эту идею. В частности собираются подписи под петицией и проводится кропотливая подготовительная работа в конгрессе. Они хотят, чтобы новый штат был назван Адельфи. Лично у меня нет никаких возражений.
«Про-Арт-холл» расположен на верхних этажах одного из зданий, вздымающегося прямо от реки. Сверкающая сталь, камень и стекло. Поскольку мы, Дрозма, вынуждены вести скрытую жизнь, мы никогда не поймем, как они достигают подобного эффекта. Эти здания совершенно человеческие, плоды их сложной науки, тем не менее гармонирующие и с природой — с ветром и с небом, с солнцем и звездами.
Сам концертный зал выглядел строгим. Холодный белый и нейтральный серый цвета. Ничего, что бы развлекало вас или отвлекало ваше внимание от простой сцены и сурового, классического благородства рояля. (Но во время антракта было приятно заглянуть в комнату отдыха и обнаружить за ее стеклянной западной стеной открытое пространство, сквозь которое можно посмотреть вниз, на реку. Насколько далеко вниз, я не знаю. Сверкающий огнями лайнер, плывущий по течению, казался детской игрушкой. Я с удовольствием наблюдал за ним, пока звонок не позвал меня на вторую половину чуда, создаваемого Шэрон.)
Думаю мало кто из публики имел о ней хоть какое-то представление. Просто еще один нью-йоркский дебютант. Я превратился в комок нервов, удары сердца поминутно встряхивали меня. Я прочел программку более десяти раз, но так и не понял, о чем в ней написано, кроме того, что первым номером будет фуга соль минор Баха.
Я затем появилась она. Изящная, хрупкая, кажущаяся высокой — о, я предугадал это! В белом. Я предугадал и это. Ее корсаж был крошечным пучком искорок и снежинок, скромный до абсурда. Каштановые волосы она до сих пор носила распущенными по плечам, они казались туманным облаком. Она и не подумала улыбнуться, да и поклон был почти небрежным. (Шэрон сказала мне потом, что, будучи очень испуганной, не могла поклониться ниже из страха, что когда она опустит голову, испуг отразится у нее на лице, и с ним будет уже не сравниться.) Я вспомнил Амагою.
Она села, коснулась ладонями носового платка. Поправила длинную юбку, чтобы подол прикрыл лодыжки. Я тупо отметил, что она все еще принадлежит к классу курносеньких. Где-то рядом с нею должен был находиться и красный мячик на резинке…
А потом я подарил ей наилучший комплимент — напрочь забыл о ней. Мной целиком овладела фуга, она нанесла мне глубокие раны и увела меня в… Какие фантастические и потому вечные города видел Бах, создавая из мрамора снов свою архитектуру? Была ли написана «соль минор» уже после того, как он ослеп? Я не помню. Да и не в этом суть: Его видения недоступны нормальным, зрячим глазам. Все было так, словно Шэрон сказала каждому из нас: «Идите сюда, ко мне. Я покажу вам, что я увидела». Нет другого способа исполнять Баха, но кто в девятнадцать лет способен понять это?
Несмотря на великолепный финал, не было обычного, убивающего последний аккорд, взрыва эмоций. Наоборот, они подарили ей несколько секунд той чарующей тишины, о которой мечтают все человеческие исполнители (и с чем, с тех пор как слушатели-марсиане воспринимают тишину чем-то само собой разумеющимся, я, во время музыки, могу полностью согласиться). Когда гром все-таки разразился, он оказался непродолжительным, потому что Шэрон тут же улыбнулась и ее застенчивая гримаска вызвала сочувственный смех. Этот смех должен был показать ей, что они влюбились в нее. Едва Шэрон повернулась к роялю, аплодисменты тут же оборвались.
Все оставшееся время в первом отделении было отдано Шопену. Соната; три ноктюрна; экспромт фа-диез минор который, думаю, и есть чистейшей Шопен — слияние экстаза и одиночества, почти непереносимых. Шэрон и чувствовала, и исполняла его именно так. И хоть огонь, горящий внутри нас, был спокойным, мы вызвали ее на бис уже в конце первого отделения — вещь в наши дни совершенно неслыханная! Когда возгласы стали явными. Шэрон подарила нам маленькую Первую прелюдию — так она могла бы бросить цветок возлюбленному, достойному ее подарка, но оказавшемуся не слишком расторопным. Сплошное пианиссимо, игнорирующее общепринятые динамические оттенки: словно открывшееся с видом на водопад окно закрывается до того, как вы сумеете угадать, о чем говорит река. Я никогда не играл это в подобном ключе. И Фредерик Шопен не играл, когда я слушал его в 30848 году. Впрочем, он бы, думаю, как раз не возражал. Я не понимаю те музыкальные умы, которые твердят об «определенной интерпретации». В таком случае, если друг подарит вам драгоценный камень, вы должны смотреть только на одну его грань… Мир бесконечен. Почему бы вам тогда не потребовалось, чтобы луна восходила в одно и тоже время в одном и том же месте?.. Проявив подобным образом свою силу, Шэрон улыбнулась — это была не усмешка имеющая какой-то скрытый смысл, а открытая человеческая улыбка. Потом она убежала. Медленно зажглись огни.
Это была чрезвычайно длинная программа, в особенности — для дебюта. От новичков и по сей день ждут, что они окажутся традиционно скромными. Отрывок из Баха — для критиков; отрывок из Бетховена. Может быть, немного Шумана — с целью заполнить переходы. Шопен — чтобы доказать, что ты пианист. А под конец искрящаяся капелька Листа — просто для бравады и куража. Шэрон отдала дань уважению Баху — и какому Баху! — но только по тому, что она именно так захотела. Моя изжеванная программка подсказала мне, что второе отделение начнется с сюиты Эндрю Карра, австралийского композитора, еще год назад мало кому известного. А заканчивалось оно Бетховеном, соната до, опус 53.
Осознание происходило медленно. У меня нет привычки вдумываться в номера опусов, но тут до моего ошеломленного ума дошло, что этот самый опус 53 — ни что иное как «Вальдштейн». Думаю именно это осознание заставило меня пойти на одно из тех импульсивных, основанных исключительно на эмоциях, решений, о которых надеешься потом не пожалеть. Я нацарапал на измятой программке:
Затем я нашел капельдинера, девушку, которая пообещала мне доставить мисс Брэнд мою записку. Я бродил снаружи. Я смотрел на уплывающие в ночь корабли. Я был абсолютно счастлив.
Когда я вернулся, капельдинер с широко распахнутыми глазами искала меня. Она сунула в мою руку клочок бумаги и прошептала:
— Знаете, что она сделал, когда прочла вашу записку? Поцеловала меня! Ну, я имею в виду…
Санта Клаус что-то пробубнил в ответ. Огни уже потускнели, но я сумел разобрать огромные каракули:
Она могла попытаться разглядеть меня в зале, хотя я и упомянул про изменившееся лицо. Она слепо посмотрела вокруг. Я испытал ужас, испугавшись, что, по-видимому, взволновал ее и испортил все второе отделение концерта. Однако она тут же вознесла пальцы над клавишами, как будто «Стэйнвэй» обладал своей собственной волей и был способен сообщать, утешать, снимать волнение и делать ее свободной. Мне не стоило волноваться.
Сюита Эндрю Карра оказалась превосходной. Сложная, серьезная, юная; возможно, слишком трудная, слишком необъятная, но с такой страстью, которая оправдывает все. Вероятно, зрелость объяснит Карру цену легкого касания. Помню, в программке говорилось, что наибольшее уважение он питает к Брамсу. Что ж, все к лучшему — особенно, если это означает, что композиторы 70-х окончательно похоронят пресловутое «я-действительно-имел-в-виду-не-это» школы 30-х и 40-х. У раннего Стравинского Карр научился большему, чем у позднего; поверх его плеча глядит Бетховен; ему нужно побольше Моцарта…
Я не буду теперь играть «Вальдштейна». Все, что угодно, кроме него, да… Я не отношусь с презрением к моему собственному таланту. Но никакого опуса 53. Для любого другого исполнителя было бы настоящей глупостью взяться за сонату после взрывных кульминаций и почти невозможных физических усилий, необходимых для исполнения сюиты Карра. Любой бы другой исполнитель сдался. Но не Шэрон. Она не устала. Сонатой она подвела итог, сделала заключительное заявление, нанеся пламенеющие краски на все предыдущее.
Возможно, мне приходилось слышать начальное аллегро с более техничным исполнением концовки, но с большей искренностью — никогда! В меланхолии кратко адажио я просто погиб. Я понял далеко не все, что имела в виду Шэрон, — в любом случае, размышления Бетховена, в общем-то далеки от нас. Шэрон взяла спокойное вступление в рондо более медленно, чем это сделал бы я, но права была она. А ускоряющийся пассаж в ля миноре становился все более устрашающей вспышкой, племенем внезапно открывающейся тоски… Концовка сонаты ослепляла. Никто не способен смотреть на этот великий свет.
Не буду много говорить об этих овациях, которыми ее одарили: это была всеобщая истерия. Не помню точно сколько раз ее вызывали на бис. После сонаты — семь. В конце концов мы позволили ей уйти только потому, что она разыграла маленькую комическую пантомиму об усталости.
Вы никогда бы не смогли себе представить, Дрозма, какую фразу я услышал от нее вместо приветствия. Потрясающе тонкая, сияющая, в мышино-серой шали поверх платья, она проскользнула в кафе «Голубая Река», непостижимым образом — сквозь все мои изменения — узнала меня, подбежала, неловко, как ребенок, подхватив юбку, бросилась ко мне, ткнулась курносым носом в мою рубашку и сказала:
— Бен, я запорола престиссимо, я запорола его, я сыграла слишком быстро, я исковеркала его… Где, где же вы пропадали?
— Ты никогда ничего не запарывала.
Мне пришлось пробормотать немало подобных пустяков, пока мы изо всех сил старались успокоиться.
Мы нашли кабинку с окном, вглядывающимся в ночную реку. Он спокойный и цивилизованный, этот ресторан — мягкое освещение, ни суеты, ни спешки, ни шума. Было уже позже одиннадцати, но они сумели обеспечить нас ужином героических размеров. Шэрон, постившаяся перед концертом, с трогательным изумлением посмотрела на омара и сказала:
— Могла ли я сознательно заказать это?
Тем не менее она ела его, ела со всеми гарнирами. Мы посмеивались, жевали и нащупывали возможность обратиться к прошлому. Потом, когда с омаром было покончено и с нами остались кофе и коньяк, Шэрон расправила узкие плечи, вздохнула и сказала:
— Давайте!..
Если и было что за эти девять лет, о чем я не рассказал ей, то это либо наше марсианское притворство, либо что-то и вовсе недостойное воспоминаний. В настоящее время я зовусь «Уилл Майсел». Она нашла сложным не называть меня Беном. Мое отбытие из Латимера было в какой-то степени проявлением бессердечия — теперь я понял это. Впрямую она за него меня не упрекала — как и за фальшивое известие о моей смерти, — но один раз взяла мои пальцы и, прижавшись к ним щекой, сказала:
— Когда мисс Уилкс сообщила мне… понимаете, я до исчезновения Анжело никогда никого не теряла… А потом вы… — И не позволив мне запинаться и приносить извинения, быстро продолжила: — Ваши руки все те же, те же самые. Разве возможно так изменить лицо? Я видела, что вы узнали меня, да и я узнала бы вас в любом случае, но…
С рассеянной осторожностью и совершенно подлинным смущением я врал о том, что якобы перенес когда-то, за многие годы до своего появления в Латимере, серьезное повреждение лица. Якобы часть моей лицевой структуры была после удачной пересадки кожи спротезирована, и что, мол, теперь я способен на подобные фокусы. А потом намекнул, что обидчив и не люблю говорить об этих вещах.
— Девять лет очень старят, Шэрон, так что белые волосы натуральные.
— Бен… Уилл… Неужели это было необходимо? Нет, дорогой, не говорите, если не желаете. Главное, вы здесь. Иногда я это себе представляла…
Я сказал ей, что мое исчезновение заставило полицию подозревать, что я связан с исчезновением Анжело и Фермана. Она подтвердила, что Фермана так и не нашли. В своих поисках я не хотел наталкиваться на препятствия, сказал я, поэтому пришлось изменить имя и лицо, похоронив старую индивидуальность. Такое поведение слишком далеко от человеческих норм, и не думаю, что мои объяснения удовлетворили ее, но это было лучшее, что я мог сделать. Впрочем, она слишком хорошо помнила Амагою, и ее душа не питалась подозрениями. В свои десять лет Шэрон сумела каким-то образом спрятаться от взрослых измышлений и слухов, смешивающих реальность и нереальность в этом латимерском несчастье. Когда потеря Бена Майлза и Анжело взорвала ее мир, Шэрон поддержали музыка и миссис Уилкс. А потом прошло время и пришла юность. По глупости моей, до меня не совсем доходила огромная разница между моими девятью годами и девятью годами Шэрон, тем более в этом возрасте… Я поведал ей о своих подозрениях, что Анжело попал в среду преступников — присоединился к бродягам или еще что-нибудь подобное, — а может, и вовсе потерял память. Ведь ощущение вины за смерть матери вполне могло привести к амнезии.
— Почему он так много значил для вас?
— Вероятно, я чувствовал ответственность за него. Мне следовало оберегать его от неприятностей, потому что я знал о его необыкновенности и ранимости, а я не сделал этого.
Она не удовлетворилась таким ответом.
— И я стал думать о нем как о сыне. — В этом было слишком много правды. — Я должен был стать гораздо лучшей защитой, потому что не думал, что кто-либо еще видит опасность.
Не в первый раз она хотела задать какой-то вопрос, но сдержалась, нахмурила брови в дыму своей сигареты, по-прежнему лелея мою руку.
— Хорошо ли ты помнишь его, Шэрон?
— Не знаю. — Она продемонстрировала целую серию живых маленьких манер, ни одна из которых была позой. Она то наклонялась вперед, запустив руки в волосы и держа их там, пока не рождалась между бровями и не уходила с ее ровного лба крошечная морщинка. То, не замечая этого, надувала губы своего большого милого рта. То ее лицо трогала столь мимолетная улыбка, что впоследствии вы никогда бы не были уверены, что она вообще улыбалась. — Не знаю. Я знаю, что довольно сильно любила его. Это было в десятилетнем возрасте и так давно, Бен… Боюсь, я даже не слишком хорошо понимаю, что из себя представляет этот прославленный сильный пол. Они были… знаете, как технические приспособления, а не люди… Попутчики, а не друзья. И стоит ли… я не думала об этом.
— Прошло немало времени.
— Да, время… Мне кажется, я стала считать его мертвым после того, как мама София… У меня что-то вроде привычки называть ее так, и ей это нравиться… После того, как она рассказала мне, что вы затеяли… Я никогда не забывала его, Бен, я только позволила ему уйти в прошлое… как покинутая станция удаляется от тронувшегося поезда, понимаете? Кстати, я не закончила старшие классы. Моя мать умерла, когда мне стукнуло тринадцать, и па снова женился… Ну, я пошла по пути Золушки. И терпеть не могла мачеху, а она, видит Бог, терпеть не могла меня, поэтому мама София взяла меня жить к себе… Все, что мне оставалось, это молиться за нее. Я… получала время от времени письма от па. Холодные маленькие письма. Безупречные по грамматике.
— Его не было здесь сегодня?
— Ах нет, он… — Ее прекрасные пальчики снова крепко сжали ладонь. — Он не нашего поля ягода, как сказала медуза морской змее.[68] В переводе означает, что когда эта стерва, на которой он женился, бежит в магазин, но тут же отправляется заливать за воротник. Хотите как на духу, дорогой? Он Брэнд Безымянный. И маленькая дочь для него теперь… Да к черту все это! Он пишет только, когда трезвый, примерно раз в два месяца. О Бен…
— Уилл!
— Извините… Уилл, Уилл. Я так много думала о Бене… Ну, он писал, что хотел бы побывать на концерте, но очень занят и не очень здоров. Наверно, писал под диктовку этой суки. Она знает, что он все еще по-своему любит меня… А, это ее проблемы. Люди так… так… — Она махнула рукой.
Мы долго молчали, очень, очень долго. А потом я сказал:
— Фофифэ фофэфу?
И тут она разрыдалась. Судорожным движением она схватила протянутый мною носовой платок и пробормотала:
— Сп'с'бо б'л'шое. Нельзя ли еще коньяку?..
— А мама София?
— Замечательная. — Она промокнула глаза и принялась подправлять косметику. — О, бессмертие… Боже мой, если бы она жила всегда! Я не знала, что ей сказать, когда уходила. Лгунишка гнусная… Заявила, что мне хочется побыть одной. Думаю, она и не догадывается. Так и будет ждать до поздней ночи сообщений прессы. Ни за что не заснет… Не хотите ли поехать ко мне домой? Повидаете ее…
— Не сегодня голубушка. Как-нибудь попозже. — Я достал вырезанную из газеты фотографию и показал ей. — Вот этот человек позади Макса, слева… Он тебе никого не напоминает?
— Подождите-ка, подождите… Черт! — Она поворачивала вырезку под разными углами. Затем откинулась на спинку кресла. На океанскую синеву ее широко распахнутых глаз словно дымку набросили. — Билли Келл!
— Вполне возможно. И старый Уилл Майсел должен выяснить, он ли это.
Она некоторое время смотрела на меня, совершенно сбитая с толку. В ее взгляде не было недоверия, скорее она была уверена, что я многое скрываю от нее.
— Уилл! Зачем?.. Черт, неужели я должна сидеть тихо, как мышка, и поигрывать на своем рояле, пока вы бьетесь головой о каменную стену?! Неужели я нашла вас только для того, чтобы увидеть, как вы разобьете себе голову?
— Анжело жив.
— О, вера, — сказала она мягко. — Уилл, дорогой, я никогда не видела те горы, которые она, говорят, сдвигает с места… Ладно, вы думаете, что, если Анжело жив, то он мог бы быть в контакте с… этим парнем?
— Вполне возможно.
— Я же помню Билли Келла и тот мерзкий поступок, который он совершил… И совсем не потому, что он сделал мерзость мне самой… Чтобы работать на Партию единства, он должен был повзрослеть. Я обязана сказать вам… Что если вы разбиваете свое сердце чем-то… Я имею ввиду, что это было так давно! И в любом случае в случившемся не было вашей вины. Ну же, Бен… Уилл… Полиция должна была следить, именно для этого они существуют, и средства у них есть. Они бы довели дело до конца. Вы поймите… если его… если он умер, вы, вероятно, и не узнали бы об этом, не так ли? А может, он сейчас банковский кассир или профессор-физик… или вовсе занимается мерзкопакостями, а вы… Я бы на вашем месте…
— Я стар, — оборвал я ее. — У меня есть деньги. Я мог бы помочь ему. Ты теперь взрослая девушка, а у меня не осталось ничего, чем бы я хотел заняться.
— Тогда я буру свои слова назад. Если это то, чем бы вы хотели…
— Если я найду его, это немало значило бы и для тебя. Разве не так?
— Дорогой… Если уж быть отвратительно честной… Откуда я знаю!
Сегодня и вчера — это конец и начало. Дрозма, я почти уверен, что Анжело жив. Расскажу, откуда взялась моя уверенность.
Черт бы побрал эту Партию органического единства, но, по крайней мере, они не прячутся. Они занимают первый этаж делового единства, но, по крайней мере, они не прячутся. Они занимают первый этаж делового здания, выросшего в ту пору, когда Лексингтон стала одной из двухуровневых авеню. Компанию ей составляют Вторая и Восьмая. Это настоящее торжество технического прогресса. Нижние уровни предназначены только для машин и оборудованы электронными контроллерами. На верхних уровнях никакого транспорта, кроме автобусов, бегущих по узким центральным проездам. На пересечениях транспортных потоков обязательные развязки.
Моя квартира находится в роскошной деловой части города, вблизи останков Бауэри.[69] Шутки ради я отправился ранним утром прогуляться на Верхний Уровень Второй авеню. Эти воздушные развязки породили в молодежной среде своеобразную игру. Ограждения таковы, что у вас нет никакой возможности забраться на них, зато сквозь отверстия в ограждениях можно произвести влажной жевательной резинкой меткий выстрел по крыше идущего внизу автобуса. Вот только не знаю, какова у них система подсчета очков…
На Верхнем Уровне Лексингтон-авеню я сел в автобус. Штаб-квартира Партии органического единства расположена в жилых кварталах города, около Сто двадцать пятой. А Гарлем далеко не таков, каким вы, Дрозма, его помните. Негры живут по всему городу или почти по всему: среди белого большинства они все еще кажутся чумными пятнами, но это уже не имеет значения. Гарлем превратился в обычный район города, в котором встречаются и светлые, и темные лица. А вот в офисе Партии органического единства я не встретил ни одного темного лица… Процветающее местечко. Спасение мира для чистых душой — прибыльное занятие. И всегда, считаю, таковым было.
Секретарь-блондинка оказалась стеклянно-совершенной. Как фальшивый бриллиант. Оценив добротность моей одежды, она тут же переключилась в режим радушного приема — стандартная полуавтоматическая улыбка для шугэдэдди[70] — и приглашающе показала рукой на матовую стеклянную дверь с табличкой «Дэниел Уолкер». Уолкер оказался искусственно-радостным мезоморфом,[71] размякшим от полноты на своем четвертом десятке. Такой же автомат для приветствия, но на порядок совершеннее блондинки. Я не хотел спешить и потому достал сигару. В Уолкере не было ничего выдающегося. Пристальный взгляд сдержано-искренен, разговаривает он решительно-глухим голосом человека, у которого каждое слово — цитата.
— Мне интересно, — сказал я. — О вас, кажется, не очень лестные отзывы в прессе.
— Вы из газеты, мистер Майсел?
— Нет! — Я выглядел возмущенным. — На пенсии. Занимался неподвижным имуществом.
— Никогда не тревожьтесь насчет прессы, — процитировал он. — Джо не тревожится. Пресса вся реакционная. Она Не Выражает Органического Единства Народа.
В его речи так и звучали заглавные буквы, а я смотрел на него суровым, мудрым взглядом и кивал.
— По Большому счету у нас хорошая пресса. Они ненавидят нас. Ненависть заставляет их болтать, а слухи влекут за собой Разумные Вопросы, подобные вашим.
Я задрал нос, самодовольный старый козел.
— Что вас больше всего интересует в Партии, мистер Майсел?
— Ваше Чувство Предназначения, — сказал я. — Вы не боитесь Формулировать Цель.
Я поднес к сигаре огонек зажигалки, которая облегчила мой карман на сорок восемь баксов, — медленно-медленно, так, что-бы искренние глаза мистера Уолкера успели прилепить к зажигалке ценник. (Я притащу ее домой, Дрозма. Знаете, выскакивает такая фигурка, в полдюйма высоты, бело-золотая, в чем мать родила, ударяет молоточком по кремнию и тут же прячется обратно. Эстетическая ценность — около никеля.[72] Детям, вероятно, очень нравится.)
— Когда вы Одиноки в Мире… — Я вздохнул. — Честно говоря, мистер Уолкер, я чувствую, что и мне самому Партия может дать Чувство Предназначения.
И я рассказал ему, что мир рискованно плывет по течению. Интернационалистические заблуждения. Потеря сопричастности с Великими Истинами. Буйно разросшийся скептизм.
— Да! — любезно сказал мистер Уолкер и принялся выуживать мою биографию.
Я позволил ему выведать, что я из штата Мэн, вдовец, детей не имею. Разумеется, всегда был республиканцем. Но, слава Богу, не теперь. Они — Реакционеры: не понимают, что активные шаги в Азии неизбежны. Никакого Чувства Предназначения. Я был хорошим и отрицательно настроенным по отношению к республиканцам.
— Их дни сочтены, — процитировал Уолкер. — Не берите их в голову. Вас не удивило, почему мы называемся «Партией органического единства»? — И не дожидаясь ответа, продолжил: — Кое-что конфиденциально, мистер Майсел. Слово «единство» имеет одно неудобство. Нельзя же назвать себя «унионистами» или «унитариями», хе-хе.[73] Ну, и не «органистами» же!.. И слово найдено, мистер Майсел. Это Органит. Кое-кто из лидеров подарил нам его всего несколько дней назад. Оно еще не встречалось в литературе, но, я уверен, попало в самую точку. Скоро оно будет на языке у всех. И на языках у наших врагов — тоже. Они будут высмеивать его. — Он продемонстрировал мне десять наманикюренных пальцев. — Пусть высмеивают! Нам даже выгодно. — Это был единственный момент, когда из под маски любезника-атлета выглянул истинный мазохистский фанатизм. — Вот! Почему «органического»? Потому что это единственное слово, которое выражает Природу Общества и Основные Потребности Человека! Общество — это Единый организм. Вот! Что должен иметь любой единый организм? Просто, не правда ли? Средства передвижения. Средства удовлетворения голода. Средства воспроизводства. Органы чувств. Естественно, единую нервную систему. Вот! Что, например, такое — средства удовлетворения голода в Обществе?
Его руки заметались по столу, перебирая и передвигая ко мне все новые и новые брошюры и проспекты. Успокоились руки только тогда, когда мои карманы доверху оказались набиты рекламными материалами.
— Сельское хозяйство и сельскохозяйственные рабочие, — ответил я, уже видевший ранее некоторые из этих брошюр и успевший заучить жаргон, на котором излагались содержавшиеся в них идеи, идеи настолько старые и банальные, что человеческие существа были загипнотизированы ими или почувствовали к ним отвращение по меньшей мере пять тысяч лет назад.
— А что такое нервная система Общества?
— Ну, это именно тот вопрос, который беспокоит меня, честно говоря… Всякий желает быть частью нервной системы, скажем так.
— Нет, коллега, тут вы не правы… Вы не будете возражать, если я выскажусь по этому поводу? — Он снова коснулся пальцами лежащих на столе брошюр. — Далеко не всякий. Человек с улицы, мистер Майсел, желает быть управляемым. Не забывайте, демократия должна определяться как величайшее благо для подавляющего большинства. Спросите себя, сэр, много ли людей знают, что для них хорошо? Человек с улицы, мистер Майсел, нуждается в Просвещенном Преобразовании. Он должен найти, понять и принять свое предназначенное место в Организме. А иногда принять и без понимания. Вот! Кто подскажет ему? Кто в силах совершить это, кроме цвета общества, людей хорошо информированных, настоящих руководителей, иными словами — нервной системы Общества?
Я попытался взглянуть на него так, словно только что представил себе нечто светлое и ясное:
— Кажется, в этом направлении Партия органического единства могла бы оказаться весьма полезной.
Я дал сигаре возможность потухнуть, чтобы сорокавосьмидолларовая обнаженная фигурка еще раз явилась на свет. Потом я затянулся и принял такой самодовольный вид, что мне до сих пор тошно вспоминать об этом. Уолкер тоже выглядел довольным, но в его удовлетворении я заметил некоторую толику презрения, тут же, впрочем, исчезнувшего с его лица. Словно ласка выглянула из-за кучи камней и, испугавшись неведомого, скользнула назад.
— Вы очень верно выразились, мистер Майсел.
— Но нет ли у Передовой лейбористской партии чего-то похожего на подобную идею?
Это могло оказаться ошибкой — вопрос был слишком умным для «старика Майсела». Уолкер проявил осторожность и спокойно сказал:
— У них есть неплохие идеи. Они лучше старых партий понимают Проблемы Общества. И так же, как мы, видят, в чем величайшая опасность.
Я напряг свою старую марсианскую шею, чтобы искусно изготовленные щеки «мистера Майсела» украсились приятным румянцем:
— Полагаю, вы имеете в виду этих чертовых Федералистов?
Это была верно выбранная чушь. Думаю, она его утешила. Его голос снова стал любезным:
— Не было бОльших предателей в Америке со времен гражданской войны. Да, разумеется… У вас есть какие-нибудь связи с передовыми лейбористами, мистер Майсел?
— О нет!
Он успокоился, Дрозма, еще до того, как я успел ответить. Он принял решение:
— Вероятно, вам стоит побеседовать с Келлером. Замечательный парень, он вам понравится. И если у вас есть какие-то сомнения относительно того, что мы делаем и каковы наши цели, он сумеет развеять их лучше меня. — Он искоса, словно я был произведением искусства, посмотрел на меня и взялся за телефон. — Билл? Ну как?
Мое горло похолодело. Вот оно, то, за чем я сюда явился. Билл Келлер. Билли Келл… Я напряг свой грешный марсианский слух, но голос в трубке был просто писком.
— Угу, Билл… Возможно, ты встретишься с ним, когда у тебя появится свободное время?
Код, догадался я. Нечто вроде «выбери время, чтобы прощупать этого олуха».
Вскоре Уолкер прикрыл рукой трубку и нежно сказал:
— Он будет свободен сегодня днем.
Я тоже был свободен сегодня днем.
Он проводил меня до самых дверей. Он не положил мне на плечо руку, потому что я был на три дюйма выше его, но сделал все остальное, чтобы я почувствовал себя Великим Стариком Кеннебека.
— Между нами, Билли Келлер очень высокопоставленный человек. Не поймите неправильно… Он так же демократичен, как вы или я. Но, понимаете, такой Вождь, как Джо Макс, со всеми его обязанностями и заботами, не может каждому уделить столько времени, сколько ему хотелось бы. Опирается на несколько избранных. — Уолкер показал мне скрещенные пальцы. — Билл Келлер прямо Оттуда! — Он похлопал меня по спине.
«Старик Майсел» вышел, расправив плечи, окрыленный Чувством Предназначения.
Я не думал, что они организуют за мной слежку, да и не слишком заботился об этом. У них был мой адрес, и они могли бы вынюхать все, что захотели. Остаток утра я пробродил по городу. Угостил себя ленчем, не помню где, и перевел дух в Центральном зоопарке. Мартовский день был, как принявшая ванну девушка — прохладный, нежный и готовый на проказы. Теперь я способен реагировать и на такие вещи. Мы почти люди, Дрозма, но как понять, что тот кого любишь, может оказаться твоим злейшим врагом?..
Весна будоражила и медведей. Старый светло-коричневый самец патрулировал переднюю сторону ограды — нервное топтание, десять шагов влево, мотание головой, десять шагов в право, печальный разговор с самим собой. Кроме меня, за медведем наблюдал коричневолицый мальчик. Через пару минут он признал мое присутствие и обеспокоенно спросил:
— На что он жалуется?
— Не нравится сидеть в клетке, особенно в это время года.
— А вы не могли бы помочь ему освободиться, мистер? Если можете…
— Нет… Слишком люблю свою собственную шкуру.
— Конечно! Он бы схрупал нас со смаком, не так ли?
— Угу. И я не мог бы осудить его за это.
— Да?
— Да. Его посадили туда люди. Такие же, как мы.
— Да-а-а! Здорово! — Он неодобрительно посмотрел на медведя и отправился прочь.
Когда я вернулся в офис «Органические единства», минуло четыре. Холл был битком набит. Уолкер оказался занят. С четверть часа я сидел, наблюдая за приходящими и уходящими органитами. Многие из них были унылыми, напряженными и сосредоточенными на самих себе типами. Другие имели вид людей, жаждущих власти. Некоторые выглядели вылетевшими в трубу, некоторые — состоятельными. Общим у них было только одно — все они чего-то хотели. И я не видел значительного различия между глупо и умиротворенно улыбающимся чудаком, который, по-видимому, искал тут работу, умея только заклеивать конверты, и тощим параноиком, который, наверное, приволок сюда какой-то новенький — с иголочки! — план мироздания. Все они были одним миром мазаны…
В конце концов Уолкер повел меня по запутанным тропам между письменными столами в дальнею часть офиса. Помещение оказалось огромным — они оценивали общественное положение, как это делал Муссолини — по количеству ковров между дверью и столом. И когда эта дверь открылась…
Дрозма, марсианский запах был таким, что его можно было резать ломтями.
Хотя я узнал бы его и без запаха — та же тяжелая фигура, дышащая угрозой. Лицо он изменил не очень, только сделал его более зрелым. Толстые щеки, тщательно отрепетированный, наполовину радушный, наполовину сердитый взгляд. Прежде чем подняться и поприветствовать нас, он выдержал очень выразительную паузу. Самоуверенность мелкой сошки… Нет сомнения, что источником власти является страшно гуманный Джозеф Макс. Тем не менее, раздувшимся от власти и влюбленным в нее был Уильям Келлер.
Я обновил дистроер запаха в общественном туалете, да и мое новое лицо было изготовлено вполне качественно. Правда, Шэрон узнала Бена Майлза. Но Шэрон любила память об этом человеке, а кроме ого, еще не приблизившись ко мне, увидела мой достаточно красноречивый взгляд. Билли Келл (я должен научиться звать его Ульямом Келлером) Бена Майлза не узнал. Он солидно обогнул стол, солидно пожал на руки, величественно вынес, когда Уолкер в качестве рекомендации похлопал меня по спине, и одним движением брови выставил Уолкера вон.
Келлер не разглагольствовал об идеологии. Он подавил меня своим видом и стал ждать, пока я заговорю. И я заговорил. Я щелкал зажигалкой. Я бормотал автобиографию и пересыпАл ее партийными лозунгами. С Келлером и речи не могло идти о том, чтобы быть таким же грубым, каким я был с Уолкером. Наконец, ухитрившись выглядеть одновременно строгим и почтительным к моим сединам, он сказал:
— Мне бы хотелось знать, мистер Майсел, что привело вас к нам. Среди молодежи авторитет партии общеизвестен. Мы будим в них дух противоречия, мы дадим им то, во что можно верить… Именно поэтому нас ничто не может остановить. Но люди с вашим прошлым более склонный быть по отношению к нам враждебными. Они или устали, или обескуражены. Конечно, я счастлив, что вы здесь, но расскажите мне поподробнее о том, что заставило вас прийти сюда.
Меня так и подмывало ответить» «Хотя бы возможность обогнуть стол, взять тебя за горло и заставить выложить мне все, что знаешь!» Это был момент жуткого одиночества, на меня давил непосильный груз девяти мерзких лет. Но я умудрился сказать:
— Думаю, решающим фактором, мистер Келлер, была личность вашего Вождя. Я следил за карьерой Джозефа Макса… по радио и телевидению… Ну, и однажды утром я проснулся, желая что-нибудь сделать… Для начала я изучил его книгу…
После суровых раздумий Келлер кивнул:
— Это библия нашего движения. Не ошибетесь, если будете руководствоваться «Социальным Организмом» — там есть все. И вы действительно кажетесь способным схватывать теорию… Собственно, фактически это не теория, а очевидный социальный факт… А вот в чем бы я хотел быть абсолютно уверен, так это в том, что вы поняли: мы занимаемся серьезным делом. Для нас это не игра. У нас нет ни малейшего желания возиться с дилетантами, ни времени на них… Есть два типа членства в партии: ассоциат и выдержавший. Членство ассоциата — для всякого, кто платит взносы и получил билет. Выдержавший — это кое-что еще. Такое членство становится возможным после периода обучения. И экзамена.
— Разумно, — заметил я. — Не знаю, готов ли я к чему-либо подобному. Но я действительно чувствую, что способен принадлежать по меньшей мере у числу рядовых, — я скромно улыбнулся, — органитов.
Он очень любезно поинтересовался:
— А где вы слышали это слово?
— Ну, мистер Уолкер сказал, что оно скоро будет использоваться в литературе…
Его маска стала похожей на лицо покойника.
— Ему не следовало бы так говорить! — Пальцы Келлера забарабанили по столу. — Но раз уж он это сделал, я обязан вам сказать… Это слово не будет использоваться. Кое-кто из второстепенных советников Вождя склонялся к его употреблению, но слово это слишком открыто для насмешек. Естественно, Макс сразу понял всю его неуместность… Я предлагаю, мистер Майсел, считать, что вы никогда не слышали его.
К черту все испытания остроты! Эти люди, подобно коммунистам, не обладают чувством юмора. Я принялся трогательно запинаться:
— Ну конечно… Я не понял…
— Все в порядке. Вы не могли знать.
— Мистер Келлер! Нельзя ли мне как-нибудь встретиться… с Ним?
Он порекомендовал тайные размышления, пожал плечами и кивнул. Теперь он надел на себя усталость, почти человеческую и возбуждающую сочувствие.
— Конечно. Можно было бы устроить. Сегодня вечером, если вы свободны. Макс… Кстати, он избегает слова «мистер», просто «Макс», даже если вы встречаетесь с ним впервые… По четвергам Макс устраивает вечеринки для контактов с друзьями партии. Возьму вас с собой, если желаете. — Он отмахнулся от благодарностей. — Рад помочь. Да, вот еще что… По отношению к другим членам партии он предпочитает определенное соблюдение формальностей. Думаю, это обратная сторона величия. Мне плевать, но когда мы приходим туда, мы называем его Макс, а для всех остальных употребляем «мистер», понимаете?
Я почтительно кивнул.
— Загляните в мою квартиру, если желаете, — продолжал Келлер. — Около половины девятого. «Зеленая башня», последнее жилое здание на Эспланаде, возле моста. Если сейчас собираетесь вернуться в деловую часть города, то такси на Нижнем Уровне Восьмой — лучший способ добраться оттуда до моего жилища. Попросите водителя следовать робби-роудом до поворота на Вашингтон. — Он потянулся к телефону. — До встречи!
Закрывая дверь, я услышал, как он спрашивает кабинет Уолкера.
Некоторое время я плутал среди столов, оккупированных болтающими партийными чиновниками, и в конце концов уперся в какой-то тупик, из которого меня вывела стенографистка. Когда я добрался до холла, Уолкер был уже там. Он жадно пил воду. Его гипертиреодные[74] серые глаза, круглые от страха, слепо смотрели сквозь меня. Могла ли пустяковая ошибка в рутине партийной терминологии привести к таким эмоциональным перегрузкам?.. А перегрузки были — руки у него тряслись так, что он с трудом держал бумажный стаканчик…
Я хотел было позвонить Шэрон. Но после «интервью» с бездушным и таинственным существом, носящим имя Билли Келл, я был в неважнецком состоянии. Скорее всего я запутал бы и напугал ее. А то и вообще сказал бы слишком много. Я пообещал себе, что обязательно поговорю с ней после встречи с Максом — если не будет очень поздно, — и отправился обедать. Обед прошел в скуке и одиночестве. А потом я доверился фортуне. Такси промчало меня через город на Нижний Уровень Восьмой авеню. Когда мы достигли въездного радианта, выложенного белым кафелем, мотор машины вдруг заглох. Водитель бросил деньги в щель монетоприемника. Приборный щиток автомобиля расцвел желтыми огнями. Водитель тронул клавишу, мотор проснулся, и такси вкатилось в сияющее таинственное нечто. Водитель убрал обе руки с руля и спокойно закурил.
— Что за чертовщина?
— Первый раз, приятель? Не приходилось пользоваться этой штукой? — Водитель подвинулся чуть правее, положил руки на спинку сиденья и с удовольствием повернулся ко мне. (Спидометр показывал сто двадцать.) — Движение в жилых кварталах города в это время невелико. Все держится на здешнем Всевидящем Глазе. Это не человек… Знаете, приятель, не то чтобы мне нравилось пользоваться этим, но раз уж я могу ехать подобным образом, то почему бы и нет?.. Возьми шокер,[75] можешь даже не читать, лишь бы он напоминал тебе, что надо держать подальше от руля руки. — Он зевнул.
Я посмотрел на мелькающие за стеклом светильники и колонны:
— А как насчет аварий?
— Говорят, ни одной. У них тут сканер. Когда вы опускаете свои четыре монеты, он производит мгновенный контроль машины. Однажды тут меня прихватили — что-то в машине было не то, а я и не знал. Робот загнал меня на ремонтную площадку, сразу за въездом. Зато ремонтники оказались людьми… Содрали с меня три бакса и знаете что? Мой пассажир не хотел платить. Начала разоряться. Ну, это была дама, которую ждал хахаль. Забавно, до сих пор существуют люди, которые думают, что Нижний Уровень вытерпит любую развалюху. Поставили копов на каждом въезде, чтобы отвадили их. Чертовы ослы, в основном, конечно, иногородние… Вот, проезжаем поворот.
— Уже?
Он расхохотался. Мы прогудели через листок клевера[76] и поднялись к выезду. Тут шофер вздохнул и взялся за руль.
— Все дело в том, — сказал он, — что робби не человек…
«Зеленая Башня» — это парящий модерновый дизайн. Каковы бы ни были использованы отделочные материалы, но в итоге складывалось впечатление, что башня выстроена из мягко светящегося зеленого нефрита. Рядом с нею опоры моста кажутся маленькими, но гордая грация его, считающегося теперь устаревшим, от этого не меркнет. Квартира Келлера находится на четырнадцатом этаже, который расположен сразу над двенадцатым.
Меня впустил сам Келлер, рассеянный, дружелюбный, усталый, но не ставший менее строгим. Под дверным замком я обнаружил еще два имени — Карл Николас и Абрахам Браун.
Едва оказавшись в искусно отделанном холле, я тут же услышал приглушенные закрытыми дверями звуки фортепиано. Смысл восьмой инвенции Баха пытался постичь некто, чьи пальцы и ум были далеко не готовы к подобному постижению. Пока Келлер, приняв пальто, вел меня в пышную жилую комнату, левая рука музыканта дважды совершила одну и туже грубую ошибку. Исполнитель заметил ее, но еще не понял, что такие ошибки можно исправить только с помощью скучных долгих упражнений. И хотя звуки были приглушенными, создавался раздражающий фон крушения надежд.
— Скотч? — сказал Келлер. — Туда еще рановато подниматься.
— Спасибо.
Он принялся колдовать у фантастически маленького бара. Что-то раздражало меня и помимо спотыкающейся музыки. Это не была очевидная роскошь — я и так знал, что метод мессианской предприимчивости, присущей Максу, всегда представлял собой золотое дно. Легионы одиноких, изголодавшихся по мыслям и эмоциям, сбитых с толку и обиженных, злых мечтателей наконец — кто из них не отстегнул бы пять-десять долларов, в надежде купить себе замену Богу, или Деве Марии, или Старшему Брату, или Новому Иерусалиму?.. Нет, дело было в другом: едва оказавшись в комнате, я заметил краем глаза какую-то странность, а потом отвлекся. И пока Келлер возился с выпивкой, я снова обнаружил эту странность — возле арки выхода в холл висел рисунок. Я продрейфовал к нему и остолбенел.
На фоне унылой угольно-черной темноты — зеркало. Откуда-то падает странный свет, возможно, льется из самого зеркала. В зеркало смотрит молодой человек. Видны, правда, только обнаженная рука и плечо, до часть щеки, но этих деталей вполне достаточно, чтобы сказать — и с абсолютной уверенностью! — о его чрезвычайной молодости. В зеркале же на зрителя смотрит Зрелость. И тут нет ни гротеска, ни преувеличения возраста. Взятое отдельно, это скорбное лицо с пристальными глазами должно принадлежать человеку, у которого за спиной по меньшей мере тридцать-сорок сложных и печальных лет… Да, конечно, воображение любого художника могло бы натолкнуться на такую концепцию, да, уровень технического исполнения был присущ тысячам профессиональных художников. Но…
— Нравиться? — лениво спросил Келлер, протягивая мне выпивку. — К Эйбу иногда приходят чертовские идеи. Не всякого заинтересует такое.
Я привел в порядок свое лицо:
— Да, потрясающая работа.
— И я так думаю. На самом деле он не работает над ними, он делает их наспех.
— Эйб?.. О, это Абрахам Браун. Я видел его имя на вашей двери.
— Угу. — У него не возникло подозрений: просто Уилл Майсел оказался наблюдательным человеком. — Эйб мой друг. Делит эту квартиру со мной и с моим дядей. Это Эйб музицирует. Не люблю его прерывать, иначе бы представил вас.
«Твой дядя?» — подумал я. И сказал:
— Как-нибудь в другой раз… Он… э-э… тоже интересуется делами партии?
— Более или менее. — Келлер сел, глядя в свою выпивку, вздохнул, человеческим жестом отогнал от лица дым. — Не совсем политически зрелый. Совсем ребенок, мистер Майсел. Еще не нашел себя. Ему только двадцать один год.
Я должен был либо сменить тему, либо выдать сея.
— Макс живет рядом?
Келлер снисходительно улыбнулся. Глаза его говорили, что я слегка замешкался со своей выпивкой.
— Наверху. В пентхаусе.[77]
Анжело жив. Я разобрался с выпивкой без излишней торопливости, но быстро.
Горилла[78] вежливо обыскал меня в холле пентхауса, а Келлер тут же извинился за то, что не предупредил меня об этом. Хорошо, что гранаты имеют достаточно плоскую форму и хорошо прикрепляются к коже. Джозеф был уже среди щебечущих людей. Келлер, ведя меня за собой, продираясь через лес из рук, грудей и коктейльных стаканов. Мои мысли все еще пребывали внизу, рядом с «Абрахамом Брауном». Я надеялся, что мою рассеянность примут за косноязычное благоговение, которое мне полагалось ощущать в присутствии Великого Человека.
При близком рассмотрении сходство с Калхоуном закончилось челюстью. Оставшаяся часть крупного желтоватого лица замазана и зашпаклевана. Седая грива волос. Гипертиреодные, как у Уолкера, глаза и такой же нерешительный, почти слепой взгляд. Вероятно, из тщеславия избегает носить очки, но, конечно, далеко не слеп: первая же улыбка преподнесла ему Уилла Майсела взвешенным, перевязанными ленточкой и занесенным в картотеку. В нем есть, Дрозма, что-то от параноидальной силы Гитлера, немного от сварливой интеллектуальной ярости Ленина и его густых бородатых школьников. В нем есть избыток неприкрытой жажды власти, но очень мало истинной суровости, которую мы ассоциируем со Сталиным, Аттилой. Макс следует традициям тиранов, но суть его слаба. Первое же его крупное поражение может оказаться последним — он застрелится или уйдет в религию. Вот только партия, которую он создал, совсем не обязательно должна разделить его судьбу.
— Мистер Майсел! Мистер Келлер сегодня говорил о вас. Рад встречи с вами, сэр! Надеюсь, вы пожелаете работать вместе с нами.
У него есть шарм.
Я сказал:
— Для Америки нынешний год станет великим.
Эту фразу я придумал сам. Большие глаза тут же поблагодарили меня. Я смотрел, как он примеривает мои слова к знамени компании. Меня одарила улыбкой платиновая блондинка. Дружно поднялись стаканы. Подчиняясь взгляду Макса, Платинка тут же приклеилась ко мне, принялась проявлять заботу о моей выпивке. Мириам Дэйн, раскаленные под пеплом уголечки…
Пылкая, самоуверенная самочка. Когда она забывает улыбаться, ее рот становиться печальным и не терпеливым. Кажется постоянно прислушивающейся к кому-то, кто в любой момент может позвать ее. Профессионально разыгрывала благоговение маленькой девочки перед всем, что слетало с моих губ. Я догадался, что я уже в партии, Дрозма, раз приходится играть в подобные игры. Но теперь, когда я узнал, что Анжело жив, все ставки снимаются. У меня не было никакого плана дальнейших действий, но одно я знал наверняка: завтра, когда Келлер отправится в свой офис, я снова приду в его квартиру.
Мириам поискала кого-то глазами и спросила:
— А Эйб Браун не поднялся вместе с вами и Биллом?
Ее рука коснулась крупного брильянта, украшавшего палец другой руки.
— Нет, он музицировал. Я никогда с ним не встречался… Голубушка, я страшно наблюдательный старик. — Я бросил на ее бриллиант лучезарный взгляд, свойственный Санта Клаусу. — Эйб Браун?
И тут с разыгрываемой ею милой досадой что-то произошло. Получилась как бы актерская игра с двумя планами. Подразумевалось, что под милой досадой скрывается удовольствие, но на самом деле удовольствием там и не пахло. На самом деле под милой досадой я обнаружил некое малопонятное замешательство.
— Вы не ошиблись, мистер Майсел… Могу ли я звать вас Уиллом?.. Что есть, то есть.
И она потащила меня знакомиться с присутствующими. Я потряс что-влажное и неаппетитное, принадлежащее сенатору от Аляски Гэлту. Знакомство сопровождалось звуками, похожими на ослиный крик. Кричал сенатор. Его косматая челка очень напоминала прическу Уильяма Дженнингса Брайана.[79]
А потом наступила очередь Карла Николаса. Да, Дрозма. Огромная комната была так наполнена дымом и ароматами женской парфюмерии, что я не отличал его запаха от запаха Келлера, пока Мириам не оттащила меня от кого-то, чтобы познакомиться с ним. Тучный, старый, напыщенный. Сальваянские глаза глубоко запали в нездоровую плоть. Последние девять лет довели его до присущих нам возрастных изменений, Дрозма. Но в то время как вы, мой второй отец, приняли эти изменения спокойно — как вы принимаете все неизбежное — и даже говорили о них однажды в моем присутствии как о «гарантии, что Дрозма тоже умрет», этот Отказник, этот Намир… Почему он, черт его побери, все еще непримирим и, запертый в свою тучность и болезненность, все еще жаждет перевернуть мир?.. Хрипло дышащий, он тронул мою руку, едва взглянув на «мистера Майсела», но внимательно следя за актерскими изысками Макса. Тем не менее я постарался побыстрее перебраться в другой угол комнаты.
Мириам прошептала:
— Бедный малый! Ничего не поделаешь… У меня рядом с ним мурашки по телу, хотя я и знаю, что не должна относиться к нему таким образом. Он многое сделал для партии. Макс во всем полагается на него. — Она похлопала меня по руке. — Вы славный. Глупенькая я, верно?
— Нет, — сказал я. — Вы не глупенькая. Вы молодая и слабая.
Ей это понравилось.
— Вы… целый день на партийной работе, Мириам?
— Ого! — Она округлила прелестные глазки. — Вы не знаете?.. Что касается меня, я секретарь… Его секретарь. — Прелестные глазки указали на величавую изможденную фигуру Макса и, затуманившись, вернулись ко мне. — Это чудесно. Я просто не могу поверить в это!
Она замолчала, и ее молчание походило на беззвучную молитву (нет, я не чувствовал к Мириам неприязни: она забавна, мила и, я думаю, вредит самой себе). А потом она предложила мне познакомиться с принадлежащей Максу знаменитой коллекцией игрушечных солдатиков.
Солдатики занимали отдельную комнату: широкие столы, застекленные витрины. Здесь были краснокожие, персы, индусы на слонах, британские солдаты, голландцы времен «Непобедимой Армады».[80] От некоторых веяло седой стариной, а один очень походил на средневекового француза, которого я видел в музее Старого Города. Говорят, когда у Макса бессонница, он играет в солдатиков. Тоже обратная сторона величия?..
Когда мы вошли, в комнате было темно. Во мраке слышалось чье-то бормотание. Мириам включила верхний свет, и я увидел в углу комнаты, в тени, двух беседующих мужчин. Мириам повела меня от витрины к витрине, не обращая на эту пару ни малейшего внимания. Но я обратил: одним из них был Дэниел Уолкер. Его гладкое круглое лицо казалось опустошенным и несчастным. Другой был седовласым стариком, выше меня ростом и неестественно бледным. Он явно хватил лишнего — остекленевшие глаза, подчеркнуто прямая, словно деревянная, спина.
Когда мы познакомились с коллекцией и покинули комнату, Мириам прошептала:
— Этот старик… Это доктор Ходдинг.
Тот самый Ходдинг, Дрозма! Бывший член правления «Фонда Уэльса» и, очевидно, нынешний друг всего этого сброда. Я чего-то не понимаю. Может быть, есть смысл покопаться в этой странной дружбе?..
Когда я, расставаясь, тряс руку Макса, он выглядел утомленным, под глазами чернота. Интересно, неужели надо быть достаточно близким к Великому Человеку, чтобы заметить его тяжелое дыхание?.. Впрочем, я увидел в прощающемся со мной хозяине не Великого Человека, а напуганного ребенка, мальчишку, который только что подложил на железнодорожные рельсы стальную трубу. В подобных делах я встречал действительно великого человека только один раз. Он был по-настоящему спокоен и совершенно непохож на клевещущих пигмеев типа Джозефа Макса. Я посещал Белый Дом в 30864 году.[81] И кое-что помню.
За дверью послышались характерные шаги хромающего человека, и я отвернулся, потому что знал, что никогда не был сколько-нибудь готов взглянуть на то, что сделали девять лет. Дверь открылась. Было около половины одиннадцатого. Я пребывал в полной уверенности, что Келлер ушел на работу. А Намир?.. Пошел бы он к черту!
В дверях стоял молодой человек. Ростом не выше, чем Шэрон. Я вдруг осознал, что смотрю на его ботинки. Подметка левого ботинка была намного толще правого. И никакого намека на присутствие шины.
— Мистер Келлер дома?
— Нет, он в офисе.
У него был красивый голос, возмужавший и музыкальный. Наши взгляды на мгновение встретились, и я обнаружил, что его глаза не изменились. Над правым — V-образный шрам. Никакого намека, что меня узнали.
— Мистер Келлер ушел час назад.
— Мне следовало бы позвонить. А вы, должно быть… мистер Браун?
— Совершенно верно. Если хотите, позвоните ему отсюда.
— Хорошо, мне… — Спотыкаясь, я последовал за ним, смущенный и глупый старик. — Мне кажется, я что-то забыл здесь прошлым вечером. Я был тут вчера. Он угощал меня выпивкой, прежде чем мы отправились наверх, на встречу с Максом. Думаю, это вы играли на пианино.
— Что-то забыли?
— Думаю, да. Даже не могу вспомнить что именно… зажигалку… записную книжку… чертовщина какая-то! Ваша память никогда не отказывает? В вашем возрасте — вряд ли. Вдобавок, я немого выпил. Мое имя Майсел.
— Ах да… Билл говорил о вас. Посмотрите здесь, если хотите.
— Не хотелось бы вас беспокоить. Если я и в самом деле что-то здесь оставил, думаю, дядя мистера Келлера заметил бы это… Хотя нет, он тогда уже поднялся наверх.
— Мистер Николас? Не хотелось бы его будить. Он нездоров, поздно заснул…
— Да-да, ради Бога, не беспокойте его… Курите?
— Спасибо.
Я вновь воспользовался своей фантастической зажигалкой. Пока он был сосредоточен на пламени, мне удалось наконец рассмотреть его лицо. Ангел Микеланджело испортил себя, Дрозма.
— Я тоже вечно забываю свои вещи, — сказал он.
Чувство такта у него за девять лет не изменилось.
— Наверное, со мной играет моя восьмидесятилетняя память.
— Вы не выглядите на восемьдесят, сэр.
Сэр? Думаю, это потому, что я стар. Сэр — почти вышедшая из моды любезность.
— Тем не менее восемьдесят, — сказал я и кряхтя опустился в кресло. — У вас еще лет шестьдесят в запасе, до того момента, когда вам скажут, что вы хорошо сохранились.
Родившаяся на его лице улыбка вдруг исчезла. Он внимательно посмотрел на меня:
— Мы не встречались с вами раньше?
Ответить я не смог. Мой испуганный взгляд скользнул по его лицу и метнулся к рисунку у входа в холл.
— Ваш голос мне знаком, — сказал он. Тоже испуганно и в тоже время даже дерзко. — Не могу вспомнить, где я его слышал.
— Может быть, вы слышали его вчера вечером, когда мы были здесь с Келлером?
Он мотнул головой:
— Когда играю, ничего не слышу.
Да, тот ужасный Бах…
— Учитесь в музыкальной школе?
— Нет, я… Может быть, осенью. Не знаю.
Почему он так напуган?
— Я был на прекрасном концерте в среду. Дебют Шэрон Брэнд. Публика ошалела от восторга, и не удивительно.
— Да, — сказал он, явно следя за своим голосом. — Я был там.
Это было слишком даже для нашего знаменитого марсианского шестого чувства! Он оказался там, потому что помнил Шэрон. Возможно, даже находился рядом со мной на балконе, видел, как плыл по течению тот мерцающий корабль, видел его так же, как видел я. И был так близко, что мы могли коснуться друг друга. И поскольку его душа должна была переполняться Шэрон, он, вероятно, вспоминал и меня… время от времени… как привидение… как движущуюся тень…
— Выдающийся талант, сказал я. — Чтобы добиться подобных результатов в девятнадцать, она должна была ради этого отказаться от всего остального. Собственно, мне посчастливилось знать, что так оно и случилось. Мы были знакомы с нею, когда она была еще маленькой девочкой.
Я продолжал пялиться на рисунок, будучи уверенным, что его рука с сигаретой сейчас замерла в воздухе.
С отчаянной вежливостью он проговорил:
— Да?.. И что она за человек. Вне сцены?
— Очень мила.
Меня так и подымало заорать на него. Ведь он же наверняка разрывало от потребности сказать: «Я тоже знал ее! Я тоже знал ее!»
— Мистер Келлер говорил мне, что это нарисовали вы, — сказал я.
— Ему не следовало вешать его там. Большинство людей не обращают внимания.
— Я полагаю… А почему?
— Наверно, слишком мрачно. Я пытаюсь понять, каким образом Рембрандт умудрялся делать таким значительным тяжелый задний фон. К несчастью, я не художник, мистер Майсел. Я просто… — (Ты не художник, Анжело?) — Послушайте, я готов поклясться, что уже слышал когда-то ваш голос.
Я сдался, Дрозма. Всякое притворство отвратительно. Да, я знаю: таковы условия, в которых мы, Наблюдатели, должны жить. Хотя, если бы я не считал Союз возможным — и не далее чем через несколько столетий, — я вряд ли сумел бы выдержать это плавание в океан лжи. Наложение человеческой лжи на нашу неизбежную ложь — слишком много для меня, вот и все. Я рухнул обратно в кресло, беспомощно посмотрел на него. И сказал:
— Да, Анжело.
— Нет! — он уставился на меня. Потом тупо посмотрел на сигарету, упавшую на ковер, и даже не сделал попытки поднять ее. — Нет, — прошептал он.
— Девять лет.
— Я не могу поверить этому. Я не верю.
— Мое лицо?
Я закрыл глаза и сказал в головокружительную темноту:
— За несколько лет до того, как я встретил тебя в Латимере, Анжело, мне сильно повредили лицо. Взрыв газолина. До того я чем только ни занимался… Актер, учитель, как я и говорил твоей матери, даже какое-то время просто бродяжничал. А незадолго до несчастья я быстро разбогател… сделал достаточно важное изобретение. Поэтому у меня были деньги. И когда случилось несчастье, я рискнул обратиться к хирургу, который разработал новую технологию пластических операций. Протезный материал, и вы сами себя не узнаете. К несчастью, успешным оказались только около трети его операции, неудачи вызвали скандал и банкротство. И никакой рекламы. Он махнул на это рукой. Умер несколько лет назад, полностью исчерпав себя в попытках разработать методику, исключающую эти шестьдесят с лишним процентов неудач. Но я был одной из его удач, Анжело. Итог таков… Вещество под воздействием тепла становиться податливым. Я могу переделывать скулы, как мне нравиться, и в результате меняется все лицо. — Подобная ложь была наименьшая, и она не должна была омрачить наши отношения. (Если у нас вообще будут какие-нибудь отношения…) — Покинув Латимер, я проделал подобную манипуляцию. Изменил свою внешность, что для большинства людей весьма затруднительно. Существовала вероятность, что полиция посчитает ваше с Ферманом исчезновение делом моих рук… Ты помнишь Джейкоба Фермана?
— Конечно, — сказал он, и я смог наконец посмотреть на него. — Что… что случилось с дядей Джейкобом?
Я колебался, стоя на краю пропасти, в которой находилась запретная истина.
— Исчез той же ночью, что и ты. Это все, что нам известно. Возможно, пытался искать тебя. Как и я.
— Искать меня… Зачем?
Ответить на этот вопрос я даже не пытался. Спросил сам:
— Ты веришь, что я Бен Майлз?
— Я… не знаю.
— Помнишь надгробие Мордекая Пэйкстона?
— Мордекая?.. Ну да.
— Рассказывал кому-нибудь, кто мог бы проговориться мне — кто бы я ни был, — как втыкал в землю у надгробия одуванчики?
— Нет, я… не рассказывал.
А Намир находился где-то поблизости… Спящий ли? Двери были закрыты, говорили мы негромко.
— Ты рассказывал кому-нибудь о том зеркале?
— О нет! Никогда! — Он сел на пол рядом с моим креслом. — Вам надо было заняться чем-нибудь более важным, чем разыскивать меня.
— Не думаю… То зеркало все еще у маня, Анжело.
— Абрахам. Абрахам Браун, пожалуйста!
— Ладно, это хорошее имя.
— У меня… были причины поменять свое имя на это.
— Ладно, — пробормотал я. — Как ты? Прошло столько времени, и я не знаю… Рад меня видеть?
Это был ошибочный человеческий вопрос.
Он поднял глаза, попытался улыбнуться и прошептал: «Да». В улыбке не было ничего, кроме смущения.
— Чем собираешься заняться, Абрахам? Музыкой?
— Не знаю. — Он неуклюже поднялся и подошел к рисунку. Встал спиной ко мне и зажег новую сигарету, как будто мучительно хотел курить. — Билл достал мне пианино год назад. Я… я занимаюсь.
— Билли Келл?
Он не обернулся.
— Значит, вы узнали и его?
— По газетной фотографии. Разыскивал его, надеясь, что он связан с тобой. Прикидываюсь, будто заинтересован Партией органического единства.
— Только прикидываетесь? Билл ведь вам никогда не нравился, правда?
— Правда… Посмотри-ка на меня, Абрахам.
Он не обернулся.
— Билл Келлер и его дядя слишком много сделали для меня. Они спасли мне жизнь, по-настоящему. А шанс начать заново, когда… — Он замолк.
— Вчера вечером, у Макса, я познакомился с твоей невестой.
Он только хмыкнул.
— Твой ум Келлер со своей шайкой не купил. Ты же знаешь, что банда охотников до власти тебе не компания. Посмотри на меня и скажи, что я прав.
— В не правы! — У него перехватило дыхание, но он не обернулся. И в любом случае его протесту не хватало энергичности. — Мой ум! Если бы вы знали… Если бы у меня был ум, стал бы я… — Он подавился.
— Как долго ты пробыл Абрахамом Брауном?
— С тех пор, как меня в Канзас-сити сцапали за разбитое окно.
— Что они сделали с тобой?
— Приют для бездомных. Исправительная школа… Нам ее полагалось называть иначе. Моим законным опекуном был суд. К несчастью, окно принадлежало ювелиру, хотя я и не обратил на это внимания.
— Канзас-Сити?.. Это случилось вскоре после того, как ты покинул Латимер?
— Вскоре? Наверное. — Он произнес последнее слово так, словно ему внезапно стало безразлично, существовали эти сны прошлого или нет. — Латимер… Я просто ушел. Свалка, небольшие леса, думаю, я там спал. Два или три дня ничего не ел. Потом оказался возле железнодорожной ветки, мне помогли двое бродяг. Канзас-Сити. Бродяги хотели оставить меня у себя, но я не был «своим»… ни для них, ни где бы то ни было…
— Подожди минутку…
— Это вы подождите минутку. Я никогда не был «своим». Я даже не был хорошим бродягой, потому и болтался с ними. — Он наконец взглянул на меня, и взгляд этот был столь стремительным, как будто он хотел застать меня врасплох. — Я ничего не хотел. Вы можете понять это? Можете? Двенадцать лет от роду, голодный как волк, в кармане — ни цента, но я… не хотел… ничего! О Боже, в мире нет большего проклятья!.. Ну вот, я увидел то прекрасное зеркальное окно… поздним вечером… и прекрасные полкирпича в канаве. Я подумал: «Вот! Предположим, я сделаю это. Может быть, это заставит меня заинтересоваться хоть чем-нибудь»… как при кошмаре… вы пытаетесь проснуться, сделав себе больно…
— Это было интересно?
— Устроил чертовски хороший погром… Школу я закончил через шесть лет.
— Никому не рассказывал о своем прошлом?
— Нет. — Его губы тронула жестокая ухмылка. — История — это процесс отбора, помните, мистер Майлз?
— После смерти твоей матери я встречал кое-кого из ее родственников. Прекрасные люди.
— Они и были прекрасными людьми, — сказал Абрахам Браун. — В школе я выложил три или четыре различные истории. Прикинулся страдающим амнезией. Они проверили первые две или три, понимаете, а потом решили, что я патологический лгун. Канзас-Сити — это долгий путь из Массачусетса. Множество бездомных детей.
— Так уж и множество, Абрахам?
— За шесть лет у меня сложилось такое впечатление.
— И было важно не возвращаться в Латимер?
— Вы понимаете вашу собственную душу?
— Нет. Но ты по-прежнему мальчик, который интересовался этикой…
— О, Бен!
— И ты все еще считаешь себя виновником смерти матери. Я хочу, чтобы ты перестал винить себя.
Он смотрел слепо, но не без понимания.
— А кто же еще…
— А надо ли искать виновника? Может быть, виноват Данн, потому что приволок тебя без предупреждения и выглядел, как гнев Господний?.. Но ведь он просто выполнял свою работу, выполнял так, как он себе ее представлял. Зачем вообще обвинять кого-либо? Так ли важно обвинение?
— Да, если оно напоминает мне, что я способен испортить все, к чему прикасаюсь… Если напоминает, что я никого не должен любить слишком сильно и ни о ком не должен слишком сильно заботиться…
Я выполз из кресла и схватил его за запястья:
— Это одна из самых дурацких ловушек в мире. И теперь ты, обладатель величайших ума и сердца, какие я только знал, крутишься внутри нее, схватив себя зубами за хвост. Ты думаешь, до тебя никто не ошибался?.. У тебя впереди жизнь, а ты заявляешь: «О нет, на ней грязное пятно, заберите ее!»
— Я буду жить, — сказал он и попытался освободить запястья. — Мириам, например… Она как раз по мне, прекрасная сделка, деньги и все прочее. И сердце у нее на месте, да я и не думаю, что у нее в груди. — Полагаю, он старался причинить мне боль своими словами. — Сучка еще та, а потому мне даже не надо заботиться, влюблен я в нее или нет…
— Великолепно! Она ни в чем не повинная женщина, которую можно обидеть, как и любого другого человека. Думаю, ты помолвлен с ней потому, что так запланировали Келлер и Николас, а может быть, и Макс.
— Что-о?!
— Да-да… Как ты жил после окончания школы?
Он перестал выдергивать из моих рук свои хрупкие запястья:
— О, я… увидел Билла по телевизору. Автостопом добрался до Нью-Йорка. Это все.
— Три года назад?
— Два.
— А что было в первый год, Абрахам?
— Что вы думаете о… Келлере и Николасе?
— Оставим это. Я могу ошибаться, и если так, извини меня. Расскажи мне о том годе, Абрахам, первом после окончания школы.
— Я… О, из меня никогда бы не сделали настоящего преступника, я просто одна из школьных неудач. В сущности, я был хорошим парнем. Валял дурака на заправочной станции, около месяца, пока у них что-то не пропало из кассы. Я не брал, но за меня все сказала репутация. Мыл посуду в паре мест. В обоих случаях ничего хорошего. Часто сомневался, смогу ли вообще получить приличную работенку, так чтобы ручек не запачкать…
— Почему бы тебе не перестать заниматься самобичеванием?
— А вам не приходилось ночевать в бочках, мистер Майсел?
И тут раздался звонок в дверь.
— Абрахам, ты должен пообещать мне, что никогда не скажешь Келлеру или Николасу… вообще никому о том, что знал меня в Латимере.
Он оскорбленно взглянул на меня, безжалостно улыбнулся:
— Я должен пообещать?
— Если я окажусь связанным с той давней историей, это может стоить мне жизни.
Его злость исчезла.
— Как и ты, Абрахам, я уязвим.
Мягко, безо всякого гнева, он спросил:
— Вы в конфликте с законом?
Снова зазвонил звонок, долго, настойчиво.
— Да, нечто подобное… Я не могу объяснить. Но если ты когда-нибудь заговоришь о Бене Майлзе, это может стать мне смертным приговором.
Ответ был прямым и искренним:
— Значит, я не заговорю о Бене Майлзе.
Я отпустил его запястье. Он похромал в холл, и вскоре оттуда донесся его голос:
— Эй, поспокойнее, доктор Ходдинг! Вы что, заболели?
Он и в самом деле выглядел больным, этот старик, таким больным и изменившимся, что не услышь я имя, я бы и не узнал его. Вчера вечером он был пьян в стельку. Сейчас его щеки пылали румянцем, узел галстука торчал где-то под ухом, а серебристые волосы стояли дыбом. Шатаясь, он прошел мимо Абрахама, словно парень был шкафом или столом.
— Уолкер… Мне нужен Уолкер…
— Дэн Уолкер? Его уже здесь нет. Уже несколько дней его не видел.
— Нет, черт побери, парень! Ты знаешь, где он.
— Да не знаю я!
Я шагнул к Ходдингу: он выглядел так, словно собирался броситься на Абрахама. Старик вдруг вздрогнул и рухнул в освобожденное мною кресло.
— В офисе нет, — промямлил он сморщенными губами. — Я звонил. — Тут он заметил меня и чуть слышно проквакал: — Браун, я это что за дьявол?
— Мой друг. Послушайте, я не знаю, ничего не слышал…
— Так услышишь. Услышишь, если не найдешь его. Ты увидишь…
Сзади донесся голос, который я сразу узнал:
— Ходдинг, убирайтесь вон!
Он стоял в беззвучно распахнувшихся дверях, грузный и отупевший от пьянства. Его необъятное тело скрывалось под огромным черно-оранжевым халатом, из-под которого торчали качающиеся колонны его лодыжек. Искусственные волосы были белы, как, наверное, была бела подушка, на которой они только что лежали. Но подушка, думается, была не более, чем его жирные щеки.
Он все еще был крепок. Он равнодушно взглянул на нас с Абрахамом. Двинулся вперед — не пошатываясь, но неумолимо накатываясь, — и навис над Ходдингом со спокойствием горы. Ходдинг задыхался:
— Десять лет. Десять дурацких лет назад, именно тогда мне следовало умереть…
— Вы истеричка, — сказал Николас-Намир.
— Что в этом странного? — простонал Ходдинг. — Ваши люди купили меня… Да я не слишком и торговался, правда? Проклятье, ко всему прочему, я был искренним. Я думал…
Николас шлепнул его по плечу:
— Вставайте, вы, мужчина!
Ходдинг поднялся, качаясь, как былинка на ветру.
— Вы должны найти Уолкера. Он сумасшедший. Я — тоже, иначе я не стал бы… Слушайте, Николас, я был пьян. Я позвонил ему попасть туда… ну, в лабораторию. Вчера ночью. Я был пьян. Я должен был сказать ему… А теперь…
— Успокойтесь. Пойдемте в другую комнату.
— Мне все равно, проклятье! Вы должны найти Уолкера…
Николас снова поднял свою толстую руку. Ходдинг съежился.
— В другую комнату. Вам необходимо выпить. Уж слишком вы взволновались. Я обо всем позабочусь.
— Но Уолкер…
— Я сумею найти Уолкера. Пока мы с Абрахамом, сбитые с толку, стояли, как два дурака, они удалились. Дверь закрылась, как и открылась — беззвучно.
— Абрахам, что случилось? Если ты знаешь…
Он ответил коротко:
— Не знаю.
— В «Фонде Уэльса» они работали над мутациями вирусов. До того как доктор Ходдинг оставил свое место… У него сейчас собственная лаборатория?
— Откуда я… Дьявол, да, вы же слышали. Он говорил о ней.
— Его финансирует Партия органического единства?
— Бен, я ничего не обязан делать для всего этого… для… для Партии. А вы что должны?
— Я тоже ничего не должен! Отныне… Это был всего лишь способ познакомиться с Келлером, в надежде выйти на тебя.
— Ладно, — сказал он тухлым голосом, — вы меня нашли. Но зачем расспрашивать меня о Партии? — Он был явно напуган. И как-то напрямик, но неохотно солгал: — Я даже не являюсь ее членом, и никто не убеждает меня вернуться. Я просто живу здесь.
На это у меня имелся ответ, но он ему был прекрасно известен. Поэтому я сказал:
— Абрахам! Пойдем, организуем ленч на двоих. Нам надо поговорить о многом.
Он отшатнулся:
— Мне надо заниматься…
— В среде вечером, после концерта, я встречался с Шэрон. Думаю, сегодня увижу ее снова. Пойдем со мной?
Он был далеко, на другом конце комнаты. И даже дальше. Стоял, прижавшись лбом к холодному оконному стеклу. Потом сказал:
— Нет… Она не вспомнит меня. Это было в детстве. Можете вы понять?
— Она тебя помнит. Мы говорили о тебе.
— Тогда пусть она помнит ребенка, с которым играла, и оставьте меня таким. Бен, поймите, ради Бога. Ладно… У меня был ум. Я был чертовски одаренным и сбежал от этого. Потому что не мог выдержать то, что доказывал мне мой ум. Потому что я — трус. Рожденный трусом.
— Ты используешь воображаемую трусость в качестве щита.
Он вздрогнул от моих слов, но продолжал, будто я и не говорил вовсе:
— И единственное, что я могу сделать, дабы не спятить, это не думать вообще. Все прекрасно понимаете. Но вы стремитесь расшевелить меня, чтобы я пожелал стать кем-то важным. Не думаю, чтобы я способен на это. Не думаю, что я хочу хоть кем-либо стать.
— Кроме, вероятно, музыканта?
— Совсем другой тип мышления. Вы никогда не встретите в музыканте подлости или жестокости. Мне бы хотелось оказаться способным сыграть Баха, прежде чем они взорвут мир. Мне бы хотелось касаться пальцами клавишей, когда они сделают это.
— Ты абсолютно уверен, что они собираются взорвать мир?
— Конечно.
— Я бы не рискнул предсказать даже то, что у младенца будет заячья губа. Так ты разделишь со мной ленч?
— Я очень сожалею, но…
— А завтра? Встретимся завтра а полдень, в кафе «Голубая Река»?
— Я собираюсь уехать на уик-энд.
Я начирикал в записной книжке свой адрес и вырвал листок.
Он потянулся к нему, покрасневший и несчастный из-за своего решения, но так и не изменивший его. Голоса Намира и Ходдинга казались невнятным шумом за дверью. Думаю, Абрахам смотрел мне в спину, когда я уходил. Не знаю…
Я написал предыдущие строки здесь, в моей квартире, всего несколько часов назад. Странно, за этот вечер все так изменилось, что день кажется давно прошедшим временем. Закончив свою предыдущую писанину, я позвонил Шэрон Брэнд. Я ничего не сказал ей об Абрахаме: она не спрашивала… Разве только ее молчание считать вопросом… Я разрешил себе позвонить ей вечером. Они с Софией живут в Бруклине. Помните, Дрозма, вы тоже жили там несколько месяцев. 30883 год, не так ли?.. Год, когда мост был открыт для транспорта? Он до сих пор в строю, и некоторым его деталям около ста лет. (Еще не знаю, какую рекламу поставят на нем нынешней весной.) Шэрон была мне нужна — хотя бы для того, чтобы напомнить, что я не всегда ошибаюсь… Сейчас полночь, и сквозь шепчущую тишину города мне слышатся снаружи какие-то новые звуки. На самом деле их нет: они рождены моим собственным мозгом, потому что я пребываю в страхе.
Дрозма, вам надо было бы почаще пересматривать наши законы, регламентирующие поведение Наблюдателей. По какому праву вторгаемся мы в жизнь Абрахама? Кто позволил нам вмешиваться в дело любого другого землянина?
Я бы сказал, никакого права вообще нет, так как «право» в данном случае подразумевало бы существование всемирной власти, определяющей привилегии и запреты. Мы, сальваяне, рождены агностиками. Не имея ни веры, ни догматического безверия, мы вмешиваемся в человеческие дела просто потому, что у нас есть возможность для такого вмешательства. Потому что, тщеславно или застенчиво, мы надеемся увеличить человеческое добро и уменьшить человеческое зло настолько, насколько мы сами способны понять, что есть добро и зло. Хотелось бы знать, как далеко мы способны зайти в своих действиях…
После трех с половиной столетий жизни я обнаружил, что для эмпирической этики нет лучшей начальной аксиомы, чем следующая: жестокость и зло — фактически синонимы. Преподаватели человеческой этики во все века настаивали, что жестокое действие есть действие злое, и люди в целом соглашались с этой доктриной, хотя многократно ее попирали. Существует неизменное отвращение к любым явным попыткам сделать жестокость законом поведения. Неосознанная жестокость, жестокость, порожденная примитивными страхами или освященная установленными обычаями, — они могут существовать веками, но когда человеческое естество сталкивается с Калигулой,[82] оно отвергает его и испытывает отвращение к его памяти. И наоборот, я никогда не встречался со злом, где бы жестокость не была доминирующим элементом. Здесь, очевидно, человеческое естество не вполне готово следовать логике. Чтобы соответствовать семантическим законам, необходимо делать различие между непреднамеренной жестокостью и недоброжелательностью. Если тигр съест человека, то с точки зрения человека это зло, но тигр безличен, как безличны молния и лавина, он попросту заботиться о своем обеде, не испытывая никакой недоброжелательности. Таким же образом безличен я мясник, убивающий ягненка. И хотя ягненок мог бы упрекнуть меня, я думаю, что мясник занимается достаточно приличным делом. Просто ягненок платит такой смертью за кров, сытую жизнь и гибель более милосердную, чем ему могла бы предложить природа. Если в термин «жестокость» включить мотивы, не связанные с недоброжелательностью, я думаю, аксиома остается в силе. Я обратил внимание, что громадное количество случаев человеческой жестокости не связано с недоброжелательностью, а является результатом незнания или инерции, а то и вовсе результатом неправильных суждений или неверного толкования фактов.
Из этого не следует, что такая мягкая и ограниченная концепция как доброта в любом случае является синонимом блага. Люди обманывают себя иллюзией, будто добро и зло полностью противоположны. Это один из тех кратчайших путей, которые оборачиваются тупиками. Добро — гораздо широкий и более содержательный аспект жизни. Я думаю, отношение к злу выражается в чем-то большем, чем отношение сосуществования. Но зло донимает нас, преследует, как головная боль, тогда как добро мы считаем чем-то само собой разумеющимся, как мы считаем само собой разумеющимся здоровье, пока оно не утрачено. Тем не менее добро — напиток, зло же — только яд, который иногда находится в осадке. В течение жизни мы способны стряхивать стакан, не разливая вина. Хорошо спокойненько сидеть на солнышке — нет этому процессу сбалансированно противопоставленного зла. А где найти подходящее зло, которое можно противопоставить прослушиванию фуги соль минор? Вопрос этот столь же абсурден, как вопрос: «Что противоположно дереву?» Распознавая множество частичных амбивалентностей[83] между рождением и смертью, мы не замечаем их частичности и обманываемся предположением, будто амбивалентность точна и вездесуща. Мне кажется, что как люди, так и марсиане не станут мудрыми до тех пор, пока не выведут свое мышление за пределы символистического языка обманчивых и соблазнительных картинок. Ну-ка, пусть кто-нибудь измерит хотя бы обыденное равновесие дня и ночи…
И если я должен объяснить свои действия на безличном уровне (а я думаю, должен), то я имею собственное отношение к жизни Абрахама Брауна, потому что верю, что у него есть потенциально великая интуиция. И если я не прав, он обречен развивать эту интуицию (он не может помочь себе сам) на наиболее опасных и безотлагательных человеческих проблемах. И если он способен со свей развивающейся интуицией достичь зрелости без бедствий, я не понимаю, почему остальным из его породы не помочь ему твердо держать стакан и выбросить осадок. Каким путем, я думаю, другой вопрос: это может быть и искусство, и преподавание этики, и даже политическая деятельность. Разумеется, потратить девять лет на его поиски меня заставили не только ум Абрахама. Сам по себе ум — ничто. Или даже нечто худшее — Джозеф Макс чертовски умен. Причина также не в его беспокойной и сбитой с толку душе, не в его нынешнем «я». Его нынешнее «я» способно быть глупым, робким и неприветливым — таким, каким я нашел его сегодня. Нет, в Анжело (как и в Абрахаме) была и остается смесь из ума, любознательности, мужества и доброй воли. Его ум ошеломлен и измучен ужасающими сложностями окружающей жизни. Его любознательность и мужество, подкреплены слепым случаем и неизбежным одиночеством ума, в двадцать один год столкнули его с мерзостями большими, нежели готова вынести его душа… И он увидит гораздо большую мерзость в будущем — если выживет — и обнаружит, что его душа сильнее, чем ему казалось. Его добрая воля — это река, запруженная мусором, но она не сможет оставаться такой: она будет течь дальше.
Полагаю, что, как и любой другой, Абрахам Браун хотел бы время от времени быть счастливым. У меня было много счастья, и я надеюсь на еще большее. Я никогда не зарабатывал счастье поисками его. Давным-давно, когда я любил Майю и женился на ней, я думал (совсем как человеческие существа!), что занят поисками счастья. Ни она, ни я не нашли его, пока не бросили поиски, пока не осознали, что любовью можно обладать не больше, чем солнечным сиянием, и что солнце сияет, когда захочет. Помню, мы были полностью счастливы, когда она выжила при тяжелейших родах Элман. И если для счастья нужно искать причины, это было потому, что мы жили в полном соответствии с нашей натурой: у нас была наша работа, наш ребенок, наши друзья. Солнце было высоко. После того как я потерял Майю при рождении нашего сына, мое следующее счастье пришло годом позже, когда я, исполняя с оркестром Старого Города концерт «Emperor», обнаружил вдруг, что впервые знаю, что делать с тем невероятным октавным пассажем… Вы помните его: ревущая буря ослабевает, замирая без кульминации, и любой бы, кроме Бетховена, написал бы там крещендо. И понял тогда (думаю, что понял), почему он не поступил, как любой. Мои руки передали это понимание, и я был счастлив, не порабощенный больше воспоминаниями о гОре, но живущий так хорошо, как могу… И поэтому я думаю, что если зреющий ум Абрахама сумеет провести его через сложное в просторе, если его любознательность и мужество смогут показать ему относительную незначительность исправительной школы в Канзас-Сити, если река доброй воли окажется способной найти свое русло, Абрахам Браун будет достаточно счастлив. Во всяком случае, счастливее большинства… И я думаю, при всем своем уважении к одному из наиболее важных человеческих документов, что поиски счастья — это занятие для дураков.
Дрозма, если вы умны настолько, насколько я знаю, по одному характеру моих размышлений вы можете прийти к заключению, что я видел Абрахама еще раз. Это правда. Он в соседней комнате, его комнате, если он пожелаете считать ее своей. Не думаю, что люди Макса следили за мной, когда он отправился сюда, но в любом случае я не намерен спать и, осмелюсь заявить, способен справиться с любым из них. В городе или за его пределами сейчас, возможно, происходит нечто такое, перед чем, отказываясь верить, содрогнутся и отступят как человеческие, так и марсианские умы. Абрахам уверен в этом. Я же до сих пор сомневаюсь и лелею надежду, что тут могла быть ошибка. В любом случае, будучи беспомощным, этой ночью я не могу противодействовать случившемуся и остаюсь бодрствующим в неполном созерцании. А предчувствуя, что в грядущие дни и ночи мне может и не представиться такая возможность, я изложил свои субъективные соображения для вас, Дрозма. Я дал Абрахаму пилюлю, и он теперь отсыпается. Надеюсь, пилюлю поможет ему проспать до самого утра. Изредка он всхрапывал — совсем как убегавшийся за день щенок.
Теперь о Шэрон.
До Бруклина все еще непросто добраться. Интересные дела с этим человечеством!.. В наши дня можно воспользоваться новым туннелем с электронно-управляемой дорогой — они называют такие дороги «робби-роуд», — который фактически является продолжением Нижнего ровня Второй авеню. Шэрон утверждала, что если я доберусь до поворота на Грин-авеню, я уже смогу промахнуться… Конечно, она-то человек. Возможно, я бы не смог, зато такси сумело. Некоторое время мы поплутали в районе, который почему-то называется Гринпойнт, а затем рискнули свернуть на красивую авеню где-то в районе Флэтбуш. В конце концов мы нашли тихую улицу, на которой жила Шэрон. Для этого нам пришлось выбраться на другую сторону парка Проспект. Шэрон была права насчет поворота. Уверен, только мы были способны повернуть направо уже после того, как проехали его, а потом снова поворачивать то направо, то налево, а потом… Черт с ним! В следующий раз я попросту воспользуюсь метрополитеном.
Многоквартирный дом представляет собой что-то типа колонии музыкантов, сбежавших от обозленных соседей. Обстановка в гостиной кричала о том, что здесь живут женщины, но кабинет Шэрон строг, как лаборатория, — рояль, книжный шкаф да несколько стульев. И никаких украшений, нет даже традиционного бюста Шопена или Бетховена. Когда она ввела меня туда, я сказал:
— И ни одной вазы для цветов?
Она ответила:
— Ни одной.
Впрочем, это было чуть позднее. Когда же я только появился, она была совсем по-взрослому озабочена, чтобы в мою руку попала выпивка, а вдруг меня разместились подушки. Это был какой-то сугроб из подушек. Я вполне мог обойтись и без них, но брать меня в белоснежное окружение явно доставляло радость Шэрон. Она подсовывала эти чертовы подушки всюду, где оказывались или могли оказаться мои кости. Когда я поднялся, чтобы пожать руку миссис Уилкс, некоторые из подушек рассыпались, но Шэрон тут же водворила их на место. Она занималась этим, посмеиваясь над собой, но непреклонно. Прямо-таки безжалостно. С такой степенью, безжалостности что вам бы захотелось беззвучно заплакать.
Для миссис Уилкс я был старым экс-преподавателем и музыковедом, старым настолько, что помнил концерт Рахманинова в Бостоне почти пятьдесят лет назад. Я преподавал «за пределами Запада» до тех пор, пока не стало ослабевать здоровье. Я был очарован талантом Шэрон и представился ей, когда «случайно узнал мисс Брэнд», будучи в кафе «Голубая Река». Как просто лгать, Дрозма! Я не слишком раздумывал над своей ложью, а Шэрон всецело желала сотрудничать со мной в этом процессе. Конечно, объяснить Софии Уилкс воскрешение Бена Майлза было бы практически невозможно. К тому же, она очень постарела, как стареют люди. Во всех делах, кроме музыки и благополучия Шэрон, София стала бестолковой и забывчивой. Память о прошлом взяла вверх над нынешней жизнью и совершенно сбивая ее с толку. Меня она встретила по-доброму, но даже не попросила «посмотреть» своими пальцами мое лицо. Она устроилась с каким-то вязанием там, где, по-видимому, был ее привычный угол. Она знала, что мы здесь, но в то же время была не совсем с нами, покойная среди живших в ее памяти образов. Когда она два или три раза присоединялась к беседе, ее замечания были не совсем уместными, а один раз она и вовсе заговорила по-польски, на языке, который Шэрон никогда не изучала. Как бы то ни было, но об Анжело мы с Шэрон по негласному договору не вспоминали…
По дороге к ним я купил свежую газету, но сунул ее в карман пальто, даже не развернув. Возвращаясь с кухни со вторым мартини для меня Шэрон вытащила газету, взглянула на заголовки и воскликнула:
— Ого!
Я поднялся, снова рассыпав подушки, но крепко держа выпивку, и заглянул через ее плечо. По-видимому, в газете содержалась новость не для ушей Софии, потому что Шэрон приложила к губам пальчик и указала глазами на первую страницу. И я прочел жирный заголовок:
— Давайте, я покажу вам свой кабинет, — сказала Шэрон и немного посуетилась вокруг Софии. — Удобно, дорогая?
— Да, Шэрон.
На всякий случай Шэрон подложила Софии пару подушек и взяла меня за рубашку. В результате я мог одновременно идти, пить и читать газету.
Оторвавшись от газеты, я обвел глазами кабинет. А потом произнес ту самую нелепую фразу насчет вазы для цветов.
— Ни одной, — сказала Шэрон. — Бен, вы странно себя ведете… Как будто что-то случилось. А ну-ка выкладывайте!
— Я нашел его.
— Ах!
Она вцепилась в лацканы моего пиджака и долго-долго смотрела мне в лицо, словно пыталась понять, как изменило меня то, что я нашел Анжело. Потом пролепетала:
— Он… он спутался с теми, о ком вы думали? С этими… — Она кивнула на газету. — С этими людьми?
— Да, косвенно. — И я рассказал ей все, так, как оно было. Пытаясь описать, каким стал Абрахам к нынешнему, 1972 году, я, возможно, только все испортил: — Он слышал твой дебют. Он думает, ты его не помнишь…
— Исправительная школа… Бедный ребенок!
Тем не менее, несмотря на все мои потуги, Абрахам не стал для нее реальной личностью: слова в таких случаях бессильны. Она все еще интересовалась тем, что случилось со мной, и хотя ее интерес был мил и лестен, мне бы хотелось, чтобы она оставила это занятие.
— Вчера я познакомился с Уолкером. Этакий механизм для контактов с богатыми слухами, весьма преуспевающий в своем деле. Он совершил небольшой промах в партийном сленге, и я догадываюсь, что Билли Келл по прозвищу Уильям Келлер отчехвостил его за это.
— Так сильно, что он прыгнул с крыши?
— Я мельком видел его, когда уходил из офиса. Келлер поговорил с ним по телефону. Уолкер выглядел так, будто получил… как это?.. между глаз.
— А этот… Ходдинг?
— Не знаю, голубушка. И уверен, что Абрахам тоже не знает. Это все равно что видеть только хвост зверя, скрывающегося за деревом.
Она вздрогнула, запустила руку в волосы и в поисках утешения посмотрела на второго своего друга в этой комнате — на рояль.
— Не то чтобы я знаю толк в политике… это было бы слишком громко сказано… Но недавно я вступила в Федералистскую партию. Вернее, это филиал партии — юношеская организация, работающая с девушками до двадцати одного года. Билет и все прочее, черт! Как вы думаете, Бен… Ой, Я имею в виду «Уилл»… Как вы думаете, Уилл, это было разумно, или я сменила шило на мыло?
— Мне нравиться их взгляды.
— И вы сделаете попытку увести Анжело от этих неонацистов?
— Он должен уйти по собственной воле.
— А если он не уйдет? — Она смотрела на меня с нежной тревогой. — А если купится на их чушь и плюнет вам в глаза?
Каким-то образом я должен был добиться, чтобы она перестала думать обо мне.
— Да никогда! Он не настолько изменился, я имею в виду его душу. Анжело связывает благодарность Келлеру за сделанное добро… Не сомневаюсь, Келлер рассчитывал, что так оно и будет. Заманил в капкан преданности, преданности, уходящей корнями в детство, намериваясь привлечь свою жертву к деятельности, глубоко чуждой Анжело… Он до сих пор мальчик, восхищающийся Билли Келлом… Интересно, я сейчас кое-что вспомнил… Я видел, как вы с Анжело хоронили на заднем дворе его щенка. Вы, вероятно, не знали, что я смотрю в окно. Вы таскали булыжники с мостовой… Я помню, как торчал твой тощенький зад…
— Мистер! Мое нынешнее достоинство!
— Ладно-ладно… Перед этим ты посидела на чем-то грязном, ты и твои белые штанишки… Да, друзья возвращаются.
— Они возвращаются! — сказала она. — Или никогда и не уходили.
— Окутанные облаками башни… Взгляни на них снова, Шэрон.
— Да у нас была целая страна, Бен, наша собственная. Примерно за год до вашего приезда в Латимер. Все началось с особенной трещины на тротуаре Калюмет-стрит, изогнутая такая трещина, она была похожа сразу и на «S», и на «A»…
— Продолжай, Шэрон.
— Мне представляли себе, что там страна. И думали о ней. Там жили первобытные люди, иными словами, как в средневековье… — Голос ее дрогнул. — Очень большое количество королей и отвратительных визирей, вокруг все время безобразничали злые духи, черт, их было невозможно поймать… Анжело нарисовал превосходную карту страны, тогда я тоже нарисовала, но его карта была лучше. У меня была река, текущая прямо через горный хребет, он не потерпел ее. Но это была моя река, и я просто сошла с ума, тогда… — она легким прикосновением пальца вытерла веко, — тогда он сказал: «Ладно, эта река подземная, она течет под горами!» И перерисовал свою карту, чтобы согласовать с моей… отлично сделал — пещеры, подземные озера и всякие мелочи…
— Там, наверно, был бело-голубой свет, льющийся неизвестно откуда, а ваши голоса отражались эхом от влажных скал…
— О!.. Вы понимаете! Ну, и однажды мы решили, что наконец перешагнем определенным образом и окажемся в… название страны было Гоялантис… окажемся там и пробудем столько, сколько захотим. Конечно, для остальных все выглядело так, будто мы по-прежнему в этом мире. Необходимая условность. Мы жалели всех этих бедняг, потому что они смотрели на нас — даже заставляли нас умываться, причесываться, есть овсяную кашу и не чертыхаться! — и думали, что мы с ними, тогда как, видит Бог, нас вообще не было. И мы так и остались там… Я на самом деле не помню никакой церемонии возврата. Думаю, мы никогда и не заботились о возвращении. — Она открыла глаза. Они были полны слез. — Ваши руки не изменились. Сыграйте мне.
Мелочи жизни… Я сыграл один из сентиментальных ноктюрнов Филда,[84] который мне случилось вспомнить, потому что за окнами стоял теплый мартовский вечер. А потом была Первая прелюдия Шопена, потому что в среду Шэрон научила меня, как ее можно исполнять. Шэрон смотрела на меня, но видела Гоялантис. Впрочем, она его никогда и не покидала. И хотя в Гоялантисе бывали цветные туманы, его воздух мог быть чистым, и чисты были линзы, с помощью которых можно было наблюдать за этим, другим миром, и мир этот не был исключителен во владении особым зрением, тем, что мы любим называть правдой.
А потом Шэрон сказала:
— Я не ошиблась.
— В чем, дорогая?
— В вас. Понимаете, я никогда не верила, что вы умерли. Я категорически отказалась верить в тот самый момент, когда мне сказали о вашей смерти. Я продолжала отрицать ее, хотя поняла, что не могу говорить о вас даже с мамой Софией. И «Вальдштейн» на концерте… Это было для вас. Знаете, они не хотели, чтобы я включила его в программу… Даже маме Софии не нравилось, что он пойдет сразу за сюитой Карра. Но он должен был быть там. Я знала это еще три года назад, когда начала серьезно работать над ним… — И тут она очень тихо, так, что я едва расслышал ее слова сквозь лениво взятый мною аккорд, сказала: — Вы хотите, чтобы я увиделась с ним?
— Только если ты этого хочешь.
— Я так боюсь, Бен.
— Тогда обождем. Но он не ушел из Гоялантиса.
— Вы знаете это?
— Почти.
— Но может быть, ему следовало уйти? Эта страна хороша для меня. Я живу грезами. И теперь они начинают отплачивать мне за это, благослови их Господь. Но Анжело?.. Вы сказали, он пытается заниматься музыкой?
— Ужасно. Он сражается с нею. Примерно так. — Я исковеркал несколько тактов Восьмой инвенции, как это дела Абрахам. (Шэрон поморщилась.) — затем возвращается к началу и играет снова… точно так же, du lieber Gott![85]
— Это не поможет, — сказала Шэрон. — Думаете, он стремится к тому, что ему неподвластно?
— Ребенок, обе руки у которого заняты тортом, тянется за изюмом и роняет торт… Впрочем, ты оценишь его стремления лучше, чем я.
Она рассмеялась, но это был невеселый смех.
— Время от времени вы кажется порядочным злючкой. — Она перестала смеяться. — О, знаете, я увижусь с ним… скоро. Женское любопытство…
— Меня устроит женское любопытство.
Я ушел, так как знал, что у Шэрон был очень тяжелый день. Общественность добилась, чтобы выступление в филармонии назначили на апрель. Это был первый плод триумфального дебюта Шэрон. Но время для созревания этого плода осталось совсем немного. Она собиралась исполнить «Симфонические вариации» Франка и призналась мне, что до сих пор выучила только три четверти произведения. Ее не беспокоило это или…
Дверь моей квартиры оказалась запертой. Но я оставил замок незакрытым — на случай, если Абрахам явится, пока я отсутствую… Я смеялся над собой подобную надежду, однако заставил себя поступить именно так. Теперь пришлось побеспокоиться насчет ключа.
Когда я открыл дверь, свет в комнате оказался выключенным. В темноте красный огонек его сигары. Двигался на ощупь, он едва не опрокинул лампу, а когда я отыскал на стене выключатель, беспомощно рассмеялся.
— Грациозность — великая штука! — сказал он и, попытавшись поправить лампу уронил сигарету.
Пришлось нам немного прибраться. Он выглядел пристыженным и испуганным, но был рад меня видеть.
— Блудный сын вернулся, — сказал он. — Слегка ожегшись.
— Ты думаешь, я обижен?
— У вас есть на это право.
— Нет. Выдерживал и не такое.
Я смешал мою «двойную гранату»: на три пальца бренди и на один — яблочной водки. Этот коктейль никому не нравится, но если вы чувствуете себя скверно, вы понравитесь ему.
Абрахам задохнулся и, переведя дух, прокомментировал:
— И они еще беспокоятся о расщепление атома!
— Повторишь?
— Как только выну из горла горелое мясо, не раньше…
— Я читал в газете об Уолкере.
Он содрогнулся, но не от выпивки.
— Что пишут?
— Цитирую Макса… «нервное расстройство от переутомления»…
— И все?
— Сказано, что речь его была бессвязной.
— Неправда, Бен. Я был там.
— Уилл… Уилл Майсел. Привыкай к этому имени. Может оказаться существенным.
— Извините. Я постараюсь. Я думал о вас по-другому.
Я сочинил еще один, более мягкий напиток.
— Выпей-ка не торопясь. Это жидкость для промывания обожженных мест.
Он смотрел с ужасом и не мог вымолвить ни слова. Но его юное лицо уже не казалось полем сражения, каким оно представлялось утром. Теперь это было лицо пробуждающегося от долгого сна человека. Впереди его ждал тяжелый и несущий с собой смертельную опасность день, но спящий наконец просыпался.
— Эйб, я, пожалуй, изложу вкратце, что мне известно, и о чем я догадываюсь. Если я в чем-нибудь ошибусь, ты меня прервешь, хорошо?
Он с благодарностью кивнул, и я начал:
— Дэниел Уолкер является… являлся человеком, подверженным большим эмоциональным перепадам. Он не мог попросту порвать с Партией органического единства. Уж если у него появилась причина не любить ее, он должен был в своей нелюбви дойти до ненависти. А всего вероятней, вместе с партией он возненавидел и весь мир. Назовем его маниакально-депрессивным типом, просто так, в качестве ярлыка… Для Дэниела Уолкера в жизни нет полутонов — либо все черное, либо все белое. Вчера я дважды побывал в офисе партии. Уолкер сказал мне нечто такое, что было признано ошибочным уже к моему второму визиту. Келлер за это его отчитал. Дух Уолкера метнулся в другую сторону. За такую добросовестную службу — удар по зубам…
— Билл? Его отчитал Билл?
— Да. Поговорил с ним по телефону. Потом, уже по пути к выходу довелось встретить Уолкера после этого разговора. Он был словно из-за угла мешком трахнутый. Дальше… Прошлым вечером обиженный судьбою Уолкер и пьяный в стельку доктор Ходдинг о чем-то совещались. Я сам видел их среди милых игрушечных солдатиков, у Макса. Затем Уолкер оказался в лаборатории Ходдинга и взял там…
Я замолк, потому что загорелое лицо Абрахама стало белее свежевыпавшего снега. Он чуть не выронил стакан из рук.
— Я могу только догадываться, — сказал я. — Это новый вирус?
Ему удалось-таки поставить стакан на пол.
— Новый, прошептал он. — Может распространяться через воздух. — Он справился с голосом, но зачастил: — Неограниченная жизнеспособность, и никаких защитных механизмов в человеческом… нет-нет!.. в организме любого млекопитающего… Все это бормотал доктор Ходдинг, когда… ну, когда мистер Николас дал ему снотворное… Это уже после вашего ухода… Но, бедняга, он не полностью отключился, начал бормотать и метаться по кровати… уже после того, как мистер Николас ушел наверх и оставил меня с ним. Любое млекопитающее — это не только мы, Бен… Уилл… это все. Средство распространения тоже… какая-то мерзость, похожая на пыльцу… зеленая…
— Помедленнее, мальчик. Уолкер взял это?
— Да.
— Инфекционно опасное, разумеется.
— Через органы дыхания. Ходдинг постоянно бормотал о своих обезьянах и хомяках, повторял: «Макаки-резус — восемьдесят пять процентов». Я не знаю, означает ли это смертность. Думаю, да. Нейротоксин. Достигает нервной системы через органы дыхания. И спинной паралич…
— А Уолкер?
— Сегодня днем эта мерзость была у него. Я оставался с Ходдингом… несколько часов, думаю… грыз ногти, не зная, что делать. Билл вернулся рано, в три. Ходдинг тогда уже крепко заснул. Билл поднялся к Максу. Я увязался следом, ему, кажется, это не очень понравилось. Они были в саду на крыше. Сенатор Гэлт трепался о какой-то ерунде, Макс прикидывался, будто слушает. Там была Мириам. И этот сопляк Питер Фрай. И мистер Николас… — Абрахам, дрожа, потянулся к выпивке, но не взял ее. — Николас развалился в кресле, которое было способно выдержать его. Боже, что за прекрасный день! Тепло… Не думаю, что Гэлт и Фрай знали, что Уолкер там, в пентхаусе. Я заметил, что Мириам чем-то обеспокоена, улучил минутку и поинтересовался причиной. Она начала говорить что-то насчет выпившего Уолкера, но тут он сам появился и бросился к парапету. Никто не сумел остановить его, да никто и не пытался. Он стоял на парапете с этой… с этой чертовой пробиркой, в которой был зеленый порошок. Замахнулся ею на нас. Завопил: «Передается по воздуху! Передается по воздуху!» Это была не бессвязная речь. Он хохотал, как сумасшедший, но слова были понятны. Он бросил пробирку на Эспланаду… Она должна была разлететься вдребезги, вряд ли нашли бы даже пробку. А потом он сам последовал за нею. Но не прыгнул. Как будто собрался улететь, как будто думал, что умеет летать. Макс… У Макса началось что-то вроде припадка. Наверное, сердце. Побелел и согнулся. Думаю, о нем позаботилась Мириам. Мистер Николас сказал: «Уберите отсюда ребенка!» И Билл заставил меня спуститься. Полиции я уже не увидел. Остальные могли договориться и промолчать о том, что я там был. Не знаю, почему это их так беспокоило. Полиция, думаю, не узнала даже о том, что там был Билл. Он остался со мной, сидел два часа, до тех пор, пока кто-то не позвонил от Макса. Тогда он вернулся туда, а я… а я…
— А ты отправился ко мне. Они знают, что ты здесь?
— Сомневаюсь. Я просто вышел, никого не встретил.
Он все еще не мог справиться с выпивкой: зубы стучали о стакан.
— Ты порвал с ними, Абрахам?
Он выкрикнул:
— Боже! У меня были все возможности спросить себя, чем закончит политическая партия, которая платит человеку за то, чтобы он исследовал… обнаружил… Я понимал! Я должен был знать, но не обращал внимания. Просто кое-какие важные теоретические исследования, говорил Билл… да, именно что-то подобное сказал мне Билл, когда я поинтересовался…
— Успокойся, мальчик! Вероятно, так считал и сам Ходдинг, по крайней мере, когда все началось. Он привык быть хорошим ученым. Где-то, возможно, эмоциональный ущерб, зато со сверхразвитой способностью быть ребенком во всем, не относящимся к области его научных интересов…
— Но почему я… почему мне…
— Почему бы тебе не поспать?
Затем он заговорил о том, что и мне он доставляет одни лишь неприятности. Не стану воспроизводить эту часть разговора. Там была масса вопросов, на которые у меня не было ответов. «Развалившийся в кресле» Николас, разумеется, должен был знать, что за штуку раздобыл в лаборатории Уолкер. Макс, возможно, и не знал, пока не стало слишком поздно. Безусловно, Макс и Николас совместными усилиями могли бы справиться с Уолкером и отобрать у него пробирку. Я не стал задавать ни одного из подобных вопросов. Я принес снотворное и заставил мальчика проглотить его.
Итак, это выпущено, Дрозма… возможно. Я цепляюсь за хрупкую соломинку возможности. А вдруг Уолкер похитил не ту пробирку?.. Нет, потому что Ходдинг обнаружил потерю страшным трезвым утром и понял, что это означает.
Возможно, работа оказалась не настолько «успешной», как считает Ходдинг. Почему он так уверен, что у человеческого организма нет защиты?.. Возможно, ветер разнесет эту гадость, и факторы, которые не предусмотришь при лабораторных исследованиях, сделают вирус не столь живучим. Возможно, пробирка, не разбившись, упала в реку. Да-да, Дрозма, возможно, на Марсе есть «каналы»…
Восход солнца этим утром был величествен и насыщен красками. Я сидел в своей комнате и смотрел в окно. Вот мрак над Ист-Ривер начал плавиться, появился намек на золото. Шпили и крыши Бруклина засияли, словно паутина на траве после дождя. Я наблюдал, как пересекает буксир, скользит куда-то по делам в волшебстве умирающей ночи. За ним по воде протянулся легкий хвост дыма: с востока дул небольшой бриз. Хвост, расползаясь, превращался в дорожку, бело-золотую на конце и полную таинственности.
Абрахам ворчал, вздыхая. Даже не поворачивая головы, я понял, когда он, держа в руках ботинки, прокрался в комнату. По-прежнему не поворачивая головы, я сказал:
— Не уходи.
Он поставил ботинок на пол и прихромал ко мне в носках. Сквозь полумрак я разглядел, что лицо его спокойно — без гнева, а возможно, и без страха. Пустопорожнее спокойствие, истощенное и усталое. Как безнадежность.
— Боже, неужели вы еще не ложились?
— Мне никогда не требовалось много сна. Ты не должен уходить, Абрахам.
— Тем не менее я пойду.
— Ну и куда?
— Не знаю, не думал…
— Только не возвращайся к Келлеру и Николасу.
— Не вернусь… Просто не хочу причинять вам неприятности, какие причиняю всем, кто знает меня.
— В твоей фразе нет ничего, кроме вывернутого наизнанку тщеславия. Что-то ведь заставило тебя прийти сюда. Так зачем же уходить?
— Я должен был поговорить с кем-то, кто мог меня выслушать. Эгоистическая потребность. Поэтому я… поговорил. Но…
— Ты никогда не причинял неприятностей Келлеру или Николасу. Это они навлекли их на тебя. Ты бы мог понять это, если бы был честен с самим собой.
— Я не знаю… — Он опустился на колени перед подоконником и, положив подбородок на руки, пристально посмотрел на реку. — Хорошо, правда? И вовсе не требуется быть порядочным человеком. Достаточно иметь глаза, чтобы видеть это. Достаточно иметь уши, чтобы слышать гудки кораблей… И вряд ли все сохранится, если… Ну кто скажет, что бурундук не способен наслаждаться восходом солнца? Но тогда, возможно, не останется даже… — Он долго-долго молчал, потом спросил: — Вы никогда не думали о грядущем с подобной точки зрения, Уилл? Что если все эти дома, вот там, стали бы пустыми? Просто груды стали и камня… Как долго бы они простояли, если бы никто не заботился о них? И не было бы даже ни одной крысы, способной грызть деревянные конструкции. Как вы думаете, птицы могли бы использовать крыши? Чайки… Где чайки делают гнезда?
— На мертвых деревьях.
— Тогда крыши могли бы использоваться другими птицами. Вероятно, для них следовало создать небольшие горы, утесы… Мир птиц, насекомых и рептилий. Иволги, поденки, маленькие змеи. И некому притеснять их, некому убивать. Повсюду деревья и трава. Сначала просто несерьезные крохотные побеги между камнями мостовой, а потом, очень скоро… Знаете, я где-то читал, что уровень океана поднимается гораздо быстрее, чем в прошлом веке. Может быть вода и позаботиться обо всем? Море быстро бы улучшило мир, я уверен в этом. Милый старый Гудзон стал бы внутренним морем. И Долина Могавков. Новая Англия превратилась бы в большой остров, а штат Нью-Йорк — в горсть маленьких островов. И не было бы никого, кто бы мог потревожить змей.
— Эйб, эпидемия чумы в четырнадцатом веке свалила, по-видимому только около половины Европы, хотя это были времена, когда на каждом человеке жили блохи, весьма облегчающие bacillus pestic их работу. Грипп в тысяча девятьсот восемнадцатом году убил больше, чем первая мировая война, однако статистически это вряд ли очень отразилось на человеческой расе.
Он ткнулся лбом в ладони:
— Да они могли бы пойти на употребление водородных бомб, чтобы помочь вещам освободиться от людей. Этот вирус заменит бомбы, он и наступление океана.
— Эйб, я думаю, сейчас, перед концом света, самое время выпить кофе.
Он тяжело вздохнул и поднялся, с вялой улыбкой на губах, вероятно, собираясь с мыслями, а возможно, поддавшись моему требованию только потому, что его больше ничто уже особенно и не беспокоило.
— Хорошо. Давайте, сварю. Я не сбегу.
— Ты имеешь в виду, что уже никогда ни от чего не сбежишь?
Он оглянулся на меня от дверей, наклонился, взявшись за ботинки, и сказал:
— Я бы не рискнул предсказать даже то — я цитирую, — что у младенца будет заячья губа. — Он надел ботинки. — Вы какой любите кофе? Крепкий и черный?
— Достаточно крепкий, чтобы даже на биллиардном шаре выросли волосы.
Мы все еще возились на кухне — а завтрак получился таким, что от него не отказался даже Абрахам, — когда пришла Шэрон.
Я описываю это плохо, потому что у меня нет слов, которыми можно выразить, что случается, когда в дом входит важная персона. Меняется даже воздух. Все вокруг становится таким, каким никогда не было прежде. И если важной персоной оказывается Шэрон, воздух становится пряным и искрящимся, а все вокруг теплеет и переполняется тем, что мы называем надеждой. Думаю, это просто другое имя для желания не умирать… Откуда взять слова, чтобы рассказать истинную правду о том, как можно услышать звонок в дверь, как можно приказать Абрахаму без звука сидеть на кухне? Где найти фразы, чтобы описать как я подхожу у дверям, как вижу перед собой это сияние, одетое в кроличий мех и без шляпки?..
— В любом случае я вхожу, можно? Кто еще может явиться в этакую ранищу?.. Почему я решила, что еще рано? Потому что у вас до сих пор на подбородке яйцо. — Она пинком захлопнула за собой дверь. — Нет, вот тут. — Она вытерла мой подбородок крошечным носовым платком и окончательно сконфузила меня, поцеловав это место. — Просто, чтобы сделать краше бедное яйцо.
Она швырнула куда-то свое пальто или что там на ней было. Она была одета в брюки цвета осенней листвы — их больше не называют слаксами — и хрустящую желтую блузку, и в купе с океанской синевой ее глаз эти цвета казались музыкой. Ныне брюки в моде повсюду, кроме вечерних туалетов. Для толстеньких девушек это, конечно, несчастье, но не для Шэрон… — Закурите мне, Уилл… я имею в виду, дайте мне прикурить… я имею в виду, что не могла не явиться. Вы победили.
— Что-то случилось, раз ты не можешь спать?
Пламя спички высветило устремленные на меня глаза и беспомощную улыбку.
— Вы телепат или что-нибудь подобное? Не то чтобы я ужасно вспоминала… Но я начала вспоминать и вспоминать, остановиться не могла… пожалуйста, Уилл, без ущерба для моего права быть на девять лет старше, а? Но… сведите меня туда, где он живет.
— А стоит ли?
— Ну, так вас и так семь раз, я же не успокоюсь, пока не увижу его. Хотя бы разочек. И вы знали, что я не успокоюсь. Вы говорили он живет в «Зеленой Башне»?.. Мне вроде как не хотелось бы идти туда одной. Ладно, смотрите… — Она расстегнула пуговицу на моей рубашке, набрала полные легкие дыма и, выпустив дым мне под рубашку, отступила, изучая получившуюся картину. — Похоже вот на это, вы… ваш характер. Зажигая людей глупыми идеями, вы должны нести ответственность за последствия.
Я легонько обнял ее за талию, провел на кухню. И почувствовал, как она вздрогнула — меня словно током ударило, — убрал руку.
Абрахам стоял по другую сторону загроможденного тарелками стола. Я увидел, как он развел маленькие смуглые руки, упираясь кончиками пальцев в стол, и услышал небрежно произнесенные слова: — Я бы не смотрел, Уилл, но вы все еще дымитесь.
Я не обратил не его реплику ни малейшего внимания. Шэрон — тоже. Не знаю, как долго они молча стояли, уставившись друг на друга. Наверное, достаточно для того чтобы Вселенная чуть-чуть повернулась вокруг своей оси. Я помню, что поднял ложку и с величайшей осторожностью положил ее на место — лишь бы не нарушить тишину. Ничего так и не было сказано, когда Шэрон обошла вокруг стола. Она подняла руки ко лбу Абрахама и медленно повела ими вниз, вдоль его глаз, щек, рта. Наконец руки ее улеглись на его плечи. Он по-прежнему молчал, но она вдруг заговорила с серьезностью и легким удивлением. Словно ответила на неуслышанный мною вопрос.
— Ну, — сказала она, — неужели ты мог полюбить другую женщину, а не меня?
И тогда я произнес:
— К твоему сведению, Абрахам, мир не рухнет.
Возможно, он и услышал это. Не знаю. Я вышел в комнату, накинул пальто. У дверей посмотрел вниз, пробормотал: «Нет-нет, Элмис, только не в домашних тапках». Туфли стояли около кресла, и я старательно затолкал в них мои старые четырехпалые ноги. Из кухни не доносилось ни звука. Я подошел к лифту, спустился вниз и выскочил на улицу.
Ветер был под стать утру — холодный, но очень свежий и приятный. Когда я прошел уже около мили, я вдруг осознал, что за мной следят. Я поиграл в гляделки с парочкой витринных стекол, но лица шпика так и не рассмотрел. Невысокий человек в малозаметном серо-коричневом одеянии сам суетился возле витрин, всячески отворачиваясь от меня. Я несколько раз свернул на поперечные улицы и обрел полную уверенность, что именно я и являюсь его добычей. В этом не было сомнений — он приклеился ко мне.
Я поднялся на Верхний Уровень Второй авеню, прошел по ней несколько кварталов и, чтобы получить возможность оглянуться, подошел к автобусной остановке. Его не было. Это показалось мне странным — ведь подойди сейчас автобус, соглядатай бы меня потерял. Впрочем, вполне возможно, что его просто поменяли на какого-нибудь другого шпика. Я покинул автобусную остановку и зашагал прочь. Вскоре здесь же, на Верхнем Уровне, мне попалась аптека. Я зашел туда, занял место возле прилавка с газированной водой. Отсюда мне хорошо было видно все поле боя. Однако, пока я там прохлаждался, в аптеку больше никто не вошел. Никто даже в окно не заглянул, за исключением одной, безобидной на вид женщины, которая прочитала меню и двинулась дальше. Я повернулся к дому, но и тогда не обнаружил никаких преследователей.
В общей сложности я проболтался около полутора часов. Небо потемнело, кажется, надвигалась весенняя буря. Было уже за десять, когда я вошел в вестибюль своего дома. К лифту направлялся некто, хорошо мне знакомый: блестящие платиновые волосы, красивая линия бедер. Ничего хорошего. Я схватился за дверь лифта, когда она уже закрывала ее.
— О, чертовски рада видеть вас, Уилл! Какая удача! Я как раз собиралась повидаться с вами.
— Прекрасно. — Я судорожно разыскивал в своих полупарализованных мозгах спасательную соломинку. — У меня дома беспорядок… Могу я пригласить вас куда-нибудь? Позавтракать? Кофе, к примеру?..
— О, что вы, нет! — Она мило захлопала ресницами. — Слишком много беспокойства и… к тому же, я завтракала.
Она нажала кнопку, и кабина лифта начала подниматься. Я мог бы поинтересоваться, откуда она знает, на каком этаже расположена моя квартира. Но не поинтересовался.
— Я ни на что не стану обращать внимание, Уилл… Я знаю, как вы беспомощные мужчины, управляетесь с домом. Все валяетесь где попало…
— Но…
— Да все нормально, не берите в голову! — Она взяла в плен мою руку и положила ее себе на талию. — Просто надо кое о чем поговорить с вами, кое о чем, ужасно для меня важном…
Мириам Дэйн болтала без умолку, но ничего существенного так и не сказала. Когда мы очутились перед моей дверью, я сделал последнюю попытку сбить Мириам с курса:
— У меня там приятель остановился. Он болен и… ну, долго спит. А квартира маленькая. В самом деле, лучше бы мы с вами…
— Не беспокойтесь, Уилл. Я тоже не буду шуметь и только на минутку.
Передо мной была совсем не та женщина, с которой я познакомился у Макса. Каким-то образом она стала старше. На вечеринке у Макса я не заметил в ней стальной решимости. Теперь решимость была налицо, а в стали присутствовал лютый холод. Мириам бросилась болтать и улыбаться, потому что я перестал быть Санта Клаусам. Она посмотрела на меня так, словно собиралась с помощью гипноза заставить мой ключ выскочить из кармана. Ключ не послушался. Я уставился на нее в ответ, явно собираясь позабавиться игрой «Кто кого переглядит». Ее улыбка окончательно умерла. Крошечная туфелька с фальшивым бриллиантом на пряжке принялась постукивать по полу. А потом спокойно и четко, безо всякого притворства, Мириам сказала:
— Мне необходимо увидеть Эйба Брауна.
Значит, они все-таки следили за ними ночью. Следили, но пока ничего не предприняли. Пока еще. По-видимому, были слишком заняты. По-видимому, полиция после смерти Дэниела Уолкера не оставила им свободного времени. Говорят, нью-йоркская полиция за последние тринадцать или четырнадцать лет стала невероятно честной.
— Зачем, Мириам?
— Зачем! — Ее изящный плечи дернулись. — После всего! Мы же помолвлены. И вы это знаете. Я могла бы спросить, какое вам дело до всего этого…
— Он пришел ко мне. Так что это стало моим делом.
— Вот как! Но он совершеннолетний. И его дело — дело партии.
Это была уже открытая война. Я сказал:
— Я все еще хочу знать — зачем?
— Вы не член партии. Какое вы имеете право знать?
— Он тоже не член партии. — Я говорил достаточно громко, чтобы мой голос проник сквозь тонкую дверь.
— Не нужно кричать. — Она продемонстрировала белки своих глаз. — Это ничего не даст, мистер Майсел. Не будьте так упрямы.
— Ладно. Входите. Но не откажите в любезности дать мне возможность заглянуть в вашу сумочку.
— В мою… сумочку?
Вот тут я понял, что она чуть-чуть пользуется румянами: когда кровь отхлынула от ее щек, на них проявились маленькие нездоровые розочки. Ее правая рука рванулась к голубой сумке, но не успела даже открыть защелку: на ней уже лежала моя рука. Если бы Мириам закричала, я оказался бы в щекотливом положении. Но я был уверен, что она не станет кричать, и оказался прав. Она выпустила из руки сумку и отшатнулась, коснувшись пальцами своего великолепного рта.
Я еще раз оказался прав. Он лежал в сумочке. Двадцать второй калибр, похож на игрушку, но вполне серьезная штучка. Как бы там ни было, а я такие штучки ненавижу. Я проверил предохранитель, опустил оружие в карман, а сумочку вернул владелице.
— Я ношу его для защиты, — сказала она, и в голосе зазвучали теперь печальные нотки. — Приходится бывать везде… иногда в сомнительных местах. — В печали появилось чувство собственного достоинства. — У меня есть разрешение на его ношение. Могу вам показать. Оно здесь… где-то.
Пока она рылась в сумочке, слезы не удержались в глазах и докатились до уголков ее рта. По-видимому, они появились непреднамеренно. Потому, что она шмыгнула носом, ее маленький язычок метнулся к уголку рта, а руки все еще суетились внутри сумочки.
— Вы не должны быть такими чертовски придирчивым…
— Оставьте в покое разрешение, — сказал я. — Я верну вам артиллерию, когда вы уйдете. — Я пару раз стукнул кулаком по звонку и с шумом повернул в замке ключ. — Войдете? — И невежливо прошел впереди дамы.
Шэрон с ногами сидела в кресле у окна. Абрахам по крайней мере точно не слышал наших голосов за дверью. Он расположился на полу около нее, полный спокойствия и даже какой-то сонный, и, по-видимому, его ничто на свете не интересовало, кроме руки Шэрон, нежно перебирающей его волосы. Шэрон улыбнулась и пробормотала:
— Знала, что это вы, потому и не вставала. Мы заговорили друг друга до полусмерти, и…
Тут из-за моей спины возникла Мириам и сказала:
— Ох!
Я махнул рукой — этакий туманный человеческий жест, которым я хотел объяснить, что ее появление — не моя вина. Абрахам услышал восклицание Мириам и, открыв глаза, остолбенел. Когда же он все-таки поднялся, Шэрон взяла его за руку, и я заметил, что он ничего не имел против этого. Шэрон была полна решимости, но внешне невозмутима. Как невозмутим хороший артиллерист, готовящийся к решающей битве.
Мириам, вероятно, еще никогда не выглядела более привлекательной, чем сейчас. Она уже выиграла одну битву, битву с собственными слезами: они теперь стояли в глазах, но не скатывались по щекам. Голубые брюки с изысканной отделкой, белый меховой жакет, какая-то крохотная искорка на шляпке, великолепие белых волос — перед нами стояла кроткая, очаровательная, глубоко обиженная девушка.
— Полагаю, мисс Дэйн? — сказала безучастно Шэрон.
Мириам пыталась отделаться от нее одним пренебрежительным взглядом.
— Эйб, у меня нет никакого желания мешать чему бы то ни было, но тебя хочет видеть Билл Келлер. Я имею в виду — немедленно.
— Извини. — Абрахам говорил ровно, болезненно ощущая свои слова, но полностью спокойный в душе. (Я знал это.) — Мне не хочется видеть его.
— Как?!
— Извини, Мириам. Именно так.
Я бессильно прислонился к стене, старик, который может заняться своими делами. Все закончится, как сказал Абрахам. Предстоящие минуты вряд ли будут приятными, но в помощи мальчик явно не нуждался.
— Если увидишь Билла, можешь с таким же успехом передать это и ему. Я не вернусь туда, Мириам, и больше не стану встречаться ни с кем из них.
Не думаю, что Мириам была готова к чему-либо подобному. Она явилась, рассчитывая найти смущенного, легко поддающегося нажиму мальчика. Она уставилась на свои руки, покраснела, побледнела. Она изо всех сил стремилась скрыть предчувствие поражения и растущую панику, которая, я чувствовал, была мало связана с ее отношением к Абрахаму. После нескольких фальстартов она сказала ласково:
Эйб, на свете существует еще и такая вещь как верность.
Или ты не знаешь?
Абрахам кивнул:
— Да, они будут думать обо мне как о мерзавце. И Билл, и мистер Николас, и остальные. Все в порядке. Я и сам думаю так, но свою верность я подарил тому, кому — и я должен был бы знать это — она гораздо нужнее. Я не вернусь к ним, Мириам.
— Существуют и другие верности, мисс Дэйн, — сказала Шэрон. — Вашего лидера Джозефа Макса я бы тоже назвала неверным по отношению к своим парням.
Я не думал, что Мириам сможет долго делать вид, будто не замечает Шэрон. Но надо отдать ей должное — она старалась. Она посмотрела на Абрахама, потом на кольцо на своей левой руке и прошептал:
— И даже ко мне ты не вернешься?
— Люди меняются, — сказала Шэрон.
Но и после этой реплики Мириам не взглянула на нее. Зато заговорил Абрахам, и его слова казались ответом на реплику Шэрон.
— Доктор Ходдинг был уже сломлен, когда партия купила его, — сказал Абрахам. — Не так ли, Мириам? Больной, сбежавший от действительности в пьяный бред, потому что даже та работа, которую он выполнял в «Фонде Уэльса», пугала его, пугала несмотря ни на что. Скажи мне, Мириам: почему организация, которой полагалось быть открыто зарегистрированной политической партией, субсидировала работы по изобретению нового заболевания?
— Ложь! Это невозможно, Эйб!
— Это то, что случилось. — Абрахам покачал головой. Боль плескалась в глубоких тенях его глаз, боль и, может быть, намек на сомнение. — Ты же была там, на крыше, Мириам. Ты же сама сказала мне однажды, что в партии не случается ничего, о чем бы тебе не становилось известно.
— Ты не понял. Мы не знали, что Ходдинг был…
— Не знали!
— Да, не знали. Он… Я могла бы сказать тебе… Ладно, я скажу, хотя и не имею на это права.
Шэрон вдруг посмотрела не свою свободную руку и обнаружила, что та сжата в кулак. Шэрон осторожно расслабила ее и проговорила:
— Да-да, скажите.
Мириам по-прежнему ухитрялась не замечать ее.
— Эйб! Макс только сейчас понял, кем в действительности был Ходдинг, только сегодня утром. Именно поэтому ты должен вернуться. Николас говорит, ты оставался с Ходдингом тет-а-тет, слышал что-то из его бреда. Макс должен повидаться с тобой, услышать все прямо от тебя… Мне кажется, ты очень многим нам обязан. А Билл Келлер болен, Эйб. Он потерял самообладание. Мы все спали, никто из нас, а Билл болен, он не владеет собой, не перестает спрашивать о тебе…
Она так же хорошо, как и я, видела, что он заколебался. Но, по-видимому, она не видела руки Шэрон, а рука говорила больше, чем я мог бы сказать любыми словами.
— Но Билл же никогда не болел…
— Тем не менее он болен! Я как раз пришла от него. О, Эйб, он же так много сделал для тебя… Да никто и не просит тебя браться за какую-нибудь партийную работу. Просто приди и повидайся с ним, поговори. В конце концов он никогда раньше не просил тебя ни о какой помощи…
— Мириам, если он болен, ему вряд ли поможет встреча со мной, поскольку я отверг те идеи, в которые он верит. И ты не сказала мне, что вы собираетесь делать. Что сейчас с доктором Ходдингом?
— Это слишком грязная штука, чтобы рассказывать о ней. — Когда Мириам требовалось благородство, оно было тут как тут. — Не думаю, что твоя нынешняя компания пошла тебе на пользу, Эйб. Ты не возражаешь, если я выражусь подобным образом?.. Ходдинг таков, каким он был всегда, только мы не знали об этом. Ладно, слушай. Тебе вряд ли понравится, а может быть, ты даже не поверишь тому, что мы в конце концов вытянули из этого жалкого сумасшедшего старика…
— А методы? — сказала Шэрон, не обращаясь ни к кому персонально.
Мириам наконец соизволила заметить ее:
— Прошу прощения?
— Интересно, какие методы были применены для получения информации от жалкого сумасшедшего старика?
Конечно, это была война, и Шэрон выбрала такой момент, когда небольшой толчок вполне мог бы вызвать у Мириам истерику. Но не сработало. Мириам, уставившись на нее, прошипела что-то и вновь обратилась к Абрахаму:
— Эйб, если ты способен отвлечь свои мысли от твоих так называемых друзей, слушай… Мы не сделали ничего, что бы не было оправдано крайней необходимостью. Таких людей как Ходдинг не удержишь руками, одетыми в белые перчатки. Я постараюсь рассказать тебе, что он из себя представляет. Мы выяснили… — Голос ее окреп. — Не имеет значения, каким образом… У тебя есть эта слабость, мягкий характер… В любом случае, это не имеет значения. Эйб, последние три года Ходдинг был платным агентом Китая.
Думаю, я рассмеялся. Абрахам — нет.
— Он использовал наши американские возможности, — продолжала Мириам, — чтобы изобрести кое-что для использования в Азии. И дурачил нас своими разговорами о теоретических исследованиях, об исследованиях, которые могли бы иметь гуманитарные цели… Естественно, Макс пошел на это… Макс думал, что Ходдинг работает над ви… ви…
Абрахам стал белым, как мел. Думаю, он тоже понял ее заикание. Он спросил:
— Это будет передано в прессу?
— Конечно! — крикнула Мириам, и это был первый признак надвигающейся истерики. — Конечно, как только будем готовы.
Шэрон оторвала взгляд от своих маленьких, одетых в носки ног и мягко опустила их не пол. Она хотела было что-то сказать, но Абрахам остановил ее.
— И все, что вам теперь надо, это письменное признание, полученное от Ходдинга? — спросил он. — Не так ли?
— У нас оно уже есть, — поспешно выпалила Мириам.
— Тогда вам не нужен я. Мириам, это очевидно.
С наигранным утомлением она сжала лоб рукой:
— Все-таки ты не понимаешь. Как избалованный ребенок. Да еще с новенькой игрушкой. — С тем же наигранным утомлением она обследовала взглядом Шэрон и равнодушно поинтересовалась: — Кстати, кто вы? Или мне не позволено спрашивать?
— Член Федералистской партии.
— А-а, из этих? Я могла бы и догадаться. Да еще этот дешевый неуклюжий шпик!.. — Она смерила меня взглядом с головы до ног. — Сколько вы ему платите, могу я поинтересоваться? Впрочем, неважно. Ну, мисс… мисс…
— Брэнд. Шэрон Брэнд.
— Ах да! Кажется, я уже где-то видела ваш портрет. Вы пишете книжки для детей или что-то в этом роде, не так ли?
Шэрон хмыкнула:
— У-гу! Прекрасные большие книги.
— Ну так можете передать вашим черномазым боссам из Федералистской партии, что в качестве шпика ваш друг Майсел — просто шляпа!
— О-о, тот хвост, который вы мне прицепили сегодня, — сказал я. — А я то еще удивлялся: почему он так легко меня бросил! А он вам звонил, не так ли? Дал вам знать, что я на часок-другой оставил свою квартиру?
Теперь она не замечала меня.
— А ваши методы, кажется, оказались более надежными, мисс… Брэнд? Подбираете объедки с чужого стола, в таком юном возрасте. Да-а, моя ошибка, в самом деле моя, только мне никогда в голову не могло прийти, что Эйб позарится на ребенка. Скорее вы могли бы нуждаться в этом, если бы были совершеннолетней.
Она сорвала с пальца кольцо и неуклюже швырнула его на пол. Шэрон даже не взглянула на него, лишь чуть отдернула в сторону ногу, и кольцо закатилось под кресло.
Даже после того как Мириам совершила этот театральный жест, у нее, похоже, все еще оставалась слабая надежда на успех. Впрочем, теперь эта надежда умирала. Мириам умоляюще тянула к Абрахаму руки. И хотя я практически не сомневался в исходе, я вдруг обнаружил, что затаил дыхание: у Мириам был талант.
Окончательно ее надежда была убита отнюдь не холодным спокойствием Абрахама. Было в нем еще что-то, нечто, вдруг замеченное мной, хотя, думаю, он и старался скрыть это. Мириам тоже должна была заметить переполнявшую Абрахама жалость. И заметила.
Я услышал ее бурное дыхание и увидел, как ее руки рванулись к сумочке. Шэрон вскочила. Если бы Мириам открыла сумочку, думаю, Шэрон заслонила бы Абрахама своим телом. И вряд ли бы он успел воспрепятствовать ей. Но Мириам уже вспомнила, где находится оружие, — руки ее замерли на полпути. Она отвернулась, бессильная и жалкая.
— Я передам… твои слова Джо Максу, — прошептала она.
Меня заинтересовало то, что она произнесла «Джо Максу» только теперь.
— Эйб, — пролепетала Мириам, — ты совершаешь ужасную ошибку.
Слава Богу, Абрахам ничего не ответил. Мириам медленно прошла мимо меня, не взглянув в мою сторону и, вероятно, даже не вспомнив о пистолете. Впрочем, я бы все равно не вернул его. Дверь за нею закрылась бесшумно.
Руки Шэрон крепко и нежно обвились вокруг Абрахама.
— Уилл, — сказала она через плечо, — Уилл, солнце в самом деле уже поднялось или мне только кажется?
Сегодня Шэрон ездила с нами за город. Получилось нечто вроде полуимпровизированного пикника. Но не побег, хотя Шэрон могла бы подумать об этом именно так. Весна нынче пришла раньше, чем обычно. Ночью прошел небольшой дождик, и земля была умытой, ароматной и податливой. Мы нашли в лесу великолепный зимний аконит и первые белые фиалки, спрятавшиеся в укромных местах, между камнями.
Мы с Эйбом взяли напрокат машину, а Шэрон, вместо того чтобы заставить нас колесить по Бруклину, встретилась с нами возле одной из станций метрополитена, находящегося в жилой части города. Мы не рискнули воспользоваться робби-роудом, переехали через старый мост и двинулись по одному из самых красивых шоссе северного Джерси, пока не достигли скромной дороги, обещавшей привести нас в Рамапо. Нас было трое, и по невысказанному соглашению на протяжении всей поездки мы ни словом не обмолвились о том, что произошло или могло произойти два дня назад в «Зеленой Башне».
Похоже, для того чтобы размышлять об основных бедах человечества, необходима дистанция. И побольше, чем марсианская. Когда черные крылья рассекают воздух рядом с вами, они затуманивают ваш взор. И будь вы марсианин или человек, вам надо смотреть вдаль — не ради надежды или притворства, а потому, что ваше сердце заявляет: «Я не готово». А может быть, оно говорит: «Это не нужно. Это могло бы быть по-другому». Тот пилот над Хиросимой… Мог ли он взглянуть вниз?
Разумеется, в весеннем лесу не было ничего, что напомнило бы нам о беде.
После визита Мириам люди Макса нас больше не трогали. Не было слежки, когда мы с Абрахамом искали гараж по прокату автомобилей. Никто не последовал за нами, когда мы свернули с шоссе. Шэрон прихватила корзину с ленчем, было у нас и вино — прекрасное вино «Catawba», откуда-то из ласковой озерной страны.
Я мог бы не обращать внимания на уродливость взятой на прокат машины. Я мог бы позабыть о нашей дерьмовой американской одежде и представить, что мы находимся в… да не важно где! Вероятно, там имелись гористые острова, в той стране, где когда-то, давным-давно, человеческая жизнь была приятной для изучения… Во всяком случае, именно это утверждали Феокрит, Анакреонт и другие. Пан[86] никогда не умирал. Он бодрствует и дует в свою свирель везде, где земля и лес, поле и небо сходятся вместе и создают гармонию для идиллического сына Гермеса.
Дрозма, я часто вспоминаю вашего прадедушку, думаю о том, как он собирал и переписывал рукописи своего прадедушки, знавшего Древнюю Грецию, и это поистине было тогда, когда солнце находилось в зените. Те рукописи могли бы быть опубликованы, если Союз когда-либо станет возможен. Этим днем я старался представить себе Союз, но это видение заслонялось другой картиной — изящной маленькой пробиркой, наполненной зеленым порошком.
Я смотрел на Абрахама, с удобством растянувшегося на земле и положившего голову на колени Шэрон. Он сказал:
— Уилл, я начинаю уверять себя, что это вовсе не обязательно должно случиться. Ведь существует и счастливый исход, правда?
— Исход…
— Да-да, ведь изобретение Ходдинга вполне может оказаться и не таким могущественным, как ему предоставляется. Возможно, оно и не так легко распространяется и не так живуче за пределами лаборатории. Или, скажем, пробирка упала в реку и, не разбившись была унесена в море.
— В бреду Ходдинг ничего не упоминал об инкубационном периоде?
Я задал этот вопрос, вовсе не желая услышать ответ.
— Нет, я не слышал, — сказал он и вновь окунулся в надежду: — Вдруг ее унесло в море… Но ведь пробка когда-нибудь выскочит и… — Надежда умерла. — Боже, что будет? Жизнь морских млекопитающих… Рано или поздно это вернется назад, на…
— Не вернется, — сказала Шэрон и положила ладонь ему на глаза.
— Ладно, этого не случится, — согласился с нею Абрахам. — Что касается сегодняшнего дня, этого не случится.
Шэрон наклонилась так, что ее волосы коснулись его лица, и прошептала ему какие-то слова, не предназначенные для моих ушей. Нет сомнения, что-то произошло в течение часа, когда они, оставив меня в созерцании, весьма смахивающем на человеческую дремоту, гуляли по лесу. Когда цивилизация выпускает их из своих когтей, они становятся очень нежными, нормальными детьми. К тому же, способность общаться без слов весьма пригодится им, если окажется, что впереди у них целая жизнь, а не оставшиеся до мировой катастрофы несколько прекрасных мгновений. Мне кажется, мысли Абрахама следовали тем же путем, что и мои, потому что он вдруг сказал:
— Уилл, если допустить, что с той штукой, которую бросил Уолкер, ничего не случилось… если допустить, что впереди у каждого из нас еще лет сорок-пятьдесят… Так вот, как насчет моих сорока-пятидесяти? Я имею в виду работу. У нашей голубоглазой леди таких проблем нет: она уже знает, чем ей заняться. И мне кажется, подобных проблем нет у большинства людей: некоторые имеют полную ясность относительного своего призвания, подавляющее же большинство думают о работе как о неизбежной неприятности, как о чем-то, с чем им не по дороге, но приходится играть в эту игру, если уж не удалось открутиться от нее вообще… Мне это не подходит, если у меня и есть призвание то, черт возьми, складывается впечатление, будто меня зовет с собой сразу сотни голосов. Локомотив без рельсов… Вы как-то говорили мне, что брались за многое, что пытались заниматься самыми различными вещами. Хоть когда-нибудь вам попадалось дело, которым действительно хотелось бы заниматься? Дело, по сравнению с которым все остальное выглядело всего лишь прологом?
Ответ был утвердительным, но я не мог сказать коротко. Заставив себя вернуться в систему человеческих намеков — и опрометчиво, — я заявил:
— Мне нечего предложить, кроме изъеденной молью банальности: найди то, что можешь делать лучше всего, и остановись на нем. Поиски могут занять какое-то время. Вот и все.
Он улыбнулся:
— Да, но как бы моль тут не сломала зубы! Ведь это путь проб и ошибок? И в основном, ошибок?
— Возможно. В двенадцать ты был озабочен тайнами, в которые мы любим погружаться, распутывая узелок, именуемый этикой. — Да. — Он долго смотрел на меня, и его темные глаза подернулись дымкой. — Да, мне это нравилось.
— И?..
— Да, нравится и сейчас. Вот только узнаЮ все дольше, а понимаю все меньше. — Через какое-то время ты отработаешь метод, называемый синтезом, который тебя удовлетворит. Годам к тридцати, если тебе улыбнется удача.
— А если перевести озабоченность этикой в более привычные термины?
— Учить. Писать. Проповедовать. Действовать, хотя действие всегда опасно.
— Всегда ли? — сказала Шэрон.
— Всегда! Разве только сможешь отвести возможные последствия на достаточно приличную дистанцию. Иногда это возможно. А если не сможешь, то жди ответных, испытанных временем действий… В общем, в любом случае — страдание, так как обыватель всегда заявит: стало еще хуже.
— Не знаю, — сказал Абрахам, — думал ли я когда-либо, что у меня достаточно знаний, чтобы действовать.
— А если нет, то всю свою жизнь учись и иногда говори, коли уверен, что тебе есть что сказать.
Он усмехнулся и бросил в меня горсть сосновых иголок. Шэрон сжала руками его голову и без особой игривости помотала ее из стороны в сторону.
— Я бы хотела пригласить тебя сегодня вечером ко мне. Ты еще не встречался с мамой Софией. — Я видел ее лицо, а он нет. Она думала не только о «маме Софии», но и о рояле. — Эйб, сколько времени прошло с тех пор, как ты что-нибудь нарисовал?
Он заколебался, насупился, и она принялась пальцем разглаживать его брови. — Совсем немного, Шэрон.
— Может быть, — предложил я, — это недостаточно хорошо сочетается с озабоченностью этикой?
— Может быть. — Он был удивлен и заинтересован. — Можно проповедовать с помощью масляных красок, но…
— Разве? — сказала Шэрон. — Пропаганда — плохое искусство.
— А ты не думала о языке музыки?
— Нет. В музыке такой проблемы просто не существует. Вряд ли вы начнете искать в музыке пропаганду. Разве что ваша голова совсем протухла.
— Да. Но в живописи… Ну, Домье, Гойя, Хогарт…
— Они живы, — сказала Шэрон, — потому что они были прекрасными художниками. И даже если бы их социальные идеи оказались не слишком популярными в двадцатом веке, их произведения от этого не изменились бы. Челлини был мерзавец. Благочестие Блейка и Эль Греко практически не встречается в наше время. А их произведения живут.
— Думаю, ты права, — сказал Абрахам, немного помолчав. — Думаю, Уилл тоже прав. Живопись — не лучшее занятие для испорченного моралиста, выпущенного из исправительной школы.
Шэрон вздрогнула и стиснула пальцы, но Абрахам по-прежнему улыбался. Мне показалось, я понял то, чего не поняла она. Я сказал:
— Эйб, впервые слышу, как ты говоришь о прошлом без горечи.
Он повернул голову и почти весело взглянул на свою возлюбленную. Мне показалось, что этим взглядом он пытался напомнить ей о каких-то словах, которые по-видимому, были сказаны раньше.
— Думаю, у меня больше нет горечи, Уилл.
— И даже по поводу доктора Ходдинга и людей, купивших его?
— Прыгнул на колесо, — пробормотал Абрахам. Словно почувствовав, что Шэрон в этот момент нуждается в защите, он спрятал ее голову у себя под мышкой и принялся целовать ее волосы.
— Ну, теперь мальчик стал буддистом,[87] — сказала Шэрон.
— Конечно, Буддистом, даосистом, конфуционистом, магометанином…
— Момент! За двумя зайцами погонишься — ни одного…
— Ха! Магометанином, христианином, сократистом, индуистом…
— О'кей. Тяжело девушке спорить в воскресный день, и все же я заявляю…
— Ты привыкнешь к этому, — сказал Абрахам. — Мы обходимся без масок. Это означает, что тебе придется снимать туфли, когда ты будешь проходить через дом, чтобы добраться до священного дерева на заднем дворе.
Я сказал:
— Ты забыл митру.[88]
— Вход для лавочников, — отозвался Абрахам. — Не забудем и греческий Пантеон, который может пользоваться парадным входом в любое время. — Он показал мне язык, ненамного выросший за прошедшие годы. — Синкретизм[89] все еще в Северном Джерси! Уилл, наша бутылка жива?
Мы расправились с ней без помощи Шэрон, которой не хотелось шевелиться. Однако Абрахам, казалось, только протрезвел. Он долго смотрел на меня поверх головы дремлющей Шэрон и наконец спросил:
— То зеркало по-прежнему у вас?
— Оно всегда со мной, Абрахам. И я так и не простил себе, что позволил тебе тогда посмотреть в него.
Шэрон взглянула на Абрахама, в глазах ее стоял немой вопрос. — Я много раз смотрел в него с тех пор.
— И что видели?
— Ну, если ты терпелив и много-много раз покрутишь его так и этак, то как правило сумеешь обнаружить в нем нечто похожее на правду, которую ищешь. Большинство людей сказали бы, что перед ними всего лишь искривленная бронза, а все остальное — плоды воображения. Я бы не сказал ни да, ни нет.
— Что за зеркало? — сказала Шэрон сонным голосом.
— Просто вещица, которую я везде таскаю с собой. Можешь назвать ее талисманом. Мне подарил ее много лет назад один археолог. Маленькое ручное зеркальце с Крита. Говорят, Шэрон, ему около семи тысяч лет.
— А в конечном счете, дорогая, чрезвычайно современная штучка.
— Угу, — сказал я. — Но если вы интересуетесь этикой, вам, возможно, придется делать и кое-что похуже, чем мыслить терминами геологического времени. В общем, Шэрон, ты не сможешь обнаружить на отражающей поверхности никаких волн или дефектов, но что-то там должно быть, потому что эта чертова вещь никогда не показывает одного и того же дважды. И я бы не хотел, чтобы ты смотрела в него, не подготовившись. Обычно оно показывает лицо совсем не таким, каким его видят другие люди. Может, оно покажет тебя очень старой, а может, совсем ребенком. Необычной. Такой, какой ты никогда себя не считала… И кто скажет, есть ли в этом хоть доля правды? Трюк. Игрушка.
Я замолк и не сделал ни малейшей попытки достать зеркало. Тогда Шэрон положила голову на плечо Абрахама и сказала:
— Уилл, не будьте вы таким чертовски благородным.
— А я и не благороден вовсе. Просто несколько лет назад я понял, что человеческая натура — все равно что бензиновые пары в мире, полном зажженных спичек.
И тут Абрахам сказал, спокойно глядя мне прямо в глаза:
— Уилл, мы не испугаемся.
Я отстегнул зеркало от крепления, спрятанного под рубашкой, от того самого крепления, на котором держаться обе мои гранаты: старая и новая, присланная Снабженцем взамен использованной. Достав зеркало, я вложил его в руку Абрахама. Стоя бок о бок, они обратили к нему свои юные лица. Впрочем, не такие уж и юные. Двадцать один и девятнадцать. Но кроме некоторых темных мест, которые никогда не смог бы выявить даже я, Двадцать Один нащупал свою дорогу незапачканным, а Девятнадцать была взрослой, гордой и скромной жрицей в деле, которое, возможно, является величайшим из искусств.
И вдруг я ощутил, Дрозма, тот покой, по которому мы, Наблюдатели, узнаем, что конец миссии не за горами. Слова Абрахама оказались не совсем верными: все-таки они испугались. Но это было, в общем-то, неважно. Главное заключалось в другом: какое бы чувство эти двое ни испытывали — испуг, шок, изумление, разочарование, — оно не заставило их отвернуться от зеркала. Я не знаю, что они в нем увидели. Они оба четко умеют выражать свои мысли. Однако увиденное находилось за пределами ограниченного мира, выражаемого словами. Лишь по сменяющим друг друга эмоциям на лицах — недоумению, восторгу, ужасу, обиде, иногда смеху и часто нежности — я мог догадаться о том, что они там видят. Да и догадаться я мог настолько, насколько имел хоть какие-то права знать. Когда Абрахам вернул мне зеркало, я ничего не спросил. Улыбнувшись той самой, полусонной улыбкой, которую я помнил с достопамятного летнего дня на кладбище в Байфилде, Абрахам сказал:
— Что ж, оказывается, мы — люди. Правда, я подозревал об этом и раньше.
— Да, люди. И ты, и создатель зеркала, и Мордекай Пэйкстон.
Он осклабился и мягко проговорил:
— О-го-го, Мордекай!.. Как думаете она спит?
— Не полностью, — сказала Шэрон.
Думаю, она промурлыкала именно эти два слова. Перед тем как убрать зеркало, я кинул в него взгляд. И ничего не увидел.
Я не увидел в нем себя, Дрозма.
Понимаете ли вы, мой второй отец, что это такое — заглянуть в зеркало и увидеть там только шевелящиеся за твоей спиной деревья да чистое небо? Впрочем, был там и куст малины, и подлесок, отделяющий поляну от леса, в котором угадывалась тайная птичья возня. Были и клены с недавно проклюнувшимися почками, и сосны, и далекие клочья белых облаков. Вот только меня не было… А вы могли предвидеть, что в этот момент не ощутишь никакой боли? Во всяком случае, той самой, привычной, длящейся весь день и всю ночь, с которой и мы, и человечество должны жить из-за того, что смертны. И мы живем с нею, обретая нечто вроде музыкального сопровождения, мало чем отличающегося от ночных любовных песен древесных лягушек или дневных арий майских мух… А знаете ли вы, что я оказался в состоянии улыбнуться, осторожно спрятать зеркало, потянуться — совсем как человек! — и напомнить Шэрон, что нам следовало бы отправляться домой?
— Уилл прав, — сказала Шэрон. — Я не хочу, чтобы мама София попыталась бы приготовить себе ужин…
На этот раз мы рискнули окунуться в лабиринты Бруклина. Шэрон взяла на себя обязанности гида и делала вид, будто это совсем не сложно. В квартире Шэрон я увидел другого Абрахама, о котором знал, но с которым наяву никогда не встречался. В его поведении по отношению к Софии Уилкс были очевидны нежность и предупредительность, причем не было ничего похожего на свойственную юности снисходительность. София ему понравилась, и он нашел наипростейший путь, как сделать это ясным. Она «посмотрела» на его лицо своими пальцами, и «взгляд» этот слегка затянулся — возможно, из-за певучих ноток в голосе Шэрон. Я не знаю, что София обнаружила в лице Абрахама, но она вдруг улыбнулась. Это она-то, редко улыбающаяся даже тогда, когда ей было смешно!..
После ужина, когда Шэрон и Абрахам удалились в кабинет, я заговорил с Софией об Абрахаме. Большинство из заданных ею вопросов таили в себе скрытый смысл: ее больше интересовал его характер, чем какие-то жизненные обстоятельства. И я рассказал ей только то, что могла бы рассказать мне о мальчике, жившем когда-то в Латимере, Шэрон. София не встречалась с ним в те времена, только слышала о нем после его исчезновения, да и то со сбивчивых слов убитой горем десятилетней девочки. Я внимательно следил за своим голосом, но опасения, что София сумеет связать Майсела со смешным старым псевдополяком, жаждущим поставить себе памятник, остались напрасными: ее мысли витали совсем в другом месте, а памятником Бенедикту Майлзу была ее собственная память.
— Должна ли артистка выходить замуж, мистер Майсел? Я-то вышла, но только после того, как поняла, что эти высоты не для меня… К тому же, мой муж тоже был учителем. Шэрон — это пламя и увлечение. Знаете, последние семь лет она занималась не меньше, чем шесть часов в день, а иногда и по десять-двенадцать.
Я пробормотал нечто приемлемое о том, что это, мол, конкретная проблема каждого конкретного артиста, одна из тех, решить которые может только лично сам артист. Мой ответ был столь же правдив, сколь и приемлем, но ведь София прекрасно знала все это и без меня.
Мы с сестрой никогда не заставляли ее. Был год, мистер Майсел… Ей исполнилось пятнадцать, уже после того, как она стала жить с нами… Она вставала из-за рояля, не зная, где находится. Однажды моя сестра увидела, как по дороге в спальню Шэрон ошиблась дверями, потому что она вообще не была в комнате, вы понимаете?.. Она была в каком-то другом месте, думаю, вы понимаете… в каком-то месте, где, кроме нее, не было никого. Мы с сестрой были напуганы в тот год. Это уже слишком, подумали мы… Мы никогда не подгоняли ее, а иногда и пытались сдерживать, но сдержать ее было невозможно. Страхи оказались глупыми, понимаете? Такое пламя никогда не может умереть. Только маленькие огоньки, которые… Ой!
В кабинете заговорил рояль.
— Нет, — сказала София. — Нет, это не Шэрон. Зачем он?..
Я поспешил объяснить:
— Он учится. Что-то толкнуло его к музыке. Возможно, он реализует себя и еще в чем-нибудь, очень скоро.
— Я понимаю.
Не уверен, что она и в самом деле поняла, но радости у нее доносящиеся из кабинета звуки не вызывали. Абрахам играл мрачную Четвертую прелюдию Шопена, играл почти точно, достаточно музыкально и с некоторым пониманием. Я пробормотал, что сейчас вернусь, и вошел в кабинет как раз в тот момент, когда Абрахам закончил. Я увидел его вопрошающий взгляд. Во взгляде этом была усмешка, насколько искренняя, не знаю, но думаю, что скорее всего за усмешкой он прятался от истины. Я заметил также, что Шэрон чуть-чуть качнула головой — думаю, непроизвольно. Впрочем, она тут же постаралась смягчить свою реакцию, сказав:
— Ничего. — Потом она шагнула к нему за спину, обвила руками шею Абрахама, почти коснувшись губами его уха. — Ты действительно хочешь этого, Эйб?
— Не знаю.
— Это чертовски неровно… Ну, ты и сам знаешь. И я не думаю, что тебе хотелось бы заниматься этим для собственного удовольствия… Если бы так, это было бы хорошо, но, насколько я тебя знаю, Эйб, с помощью музыки ты хотел бы отдавать. — Она помолчала. — Музыка отнимает по восемь часов в день в течение нескольких лет, и все равно может ничего не получиться. — Она взглянула на меня поверх его головы, и во взгляде ее был испуг. — Это может лишить тебя возможности заниматься… ну, вещами более стоящими, вещами, которые ты можешь делать гораздо лучше.
Да, она была ужасно испугана, и я бессилен был ей помочь.
Но Абрахам сказал:
— Думаю, это было нервное возбуждение, Шэрон. Думаю, я ощущаю некую приятную холодную испарину на своем челе. — Его губы кривились, но он пытался улыбаться. — Сделаешь для меня кое-что?
— Все что угодно, — сказала она, почти плача. — Все что угодно, сейчас и всегда.
— Просто сыграй ее так, как должно быть.
— Ну, нельзя сказать, что должно быть именно так. Но я сыграю, как могу.
И она, разумеется сыграла. Было бы просто безжалостно — сыграть что-нибудь хуже, чем она могла, потому что он сразу бы понял это. Однако не знаю, много ли других людей сумели бы почувствовать это в подобный момент. Я знавал немало пианистов — и людей, и марсиан. Всех их без труда можно разделить на две группы: Шэрон и все остальные. В любом случае я всегда эту прелюдию терпеть не мог. Шэрон с довольно безнадежным видом подмигнула мне и немедленно исполнила следующую прелюдию, ля мажор, окрашенную в юмористические тона. Это была Седьмая, но безо всякого намека, а просто потому, что за предыдущей обязательно должно было последовать еще что-то. Четвертая просто не могла повиснуть в воздухе.
— У меня в этом храме особый уголок, — сказал Абрахам, поцеловав Шэрон в лоб, и вложил ей в губы зажженную сигарету. — Уголок, в котором наилучшая слышимость… Напоминай мне время от времени, чтобы я тебе говорил, что у тебя курносый нос.
— Ты н-неравнодушен к вздернутым носам?
Я вернулся к Софии Уилкс…
Едва мы отправились домой, у Абрахама появилась необходимость поговорить со мной. К счастью, автомобиль — один из тех хитроумных человеческих механизмов, которые не вызывают у меня благоговейного страха. Пока он находится на земле, я чувствую себя в нем, как дома. Не думаю, что когда-нибудь сяду в плэйн-кар, который они сейчас испытывают. У этой чертовой штуки есть складывающиеся, словно у жука крылья. Предполагается, что они должны раскрываться при семидесяти милях в час. А в придачу — убирающийся пропеллер. Этакая неторопливая штучка!.. Находясь в воздухе, она будет давать свыше трех сотен миль, но они, думаю, сумеют управляться с ней. Приятно, конечно, в особенности, для детишек, озабоченных поисками нового способа сломать свои шеи… Пробираясь по тихим мрачным улочкам, которые к полуночи становятся совершенно пустыми, я был способен слушать Абрахама, не особенно заботясь о выполнении функции водителя. Абрахам хотел поговорить об исправительной школе, даже не столько хотел, сколько стремился удовлетворить возможные, еще не заданные мною вопросы.
Попав туда, он ушел в себя, замкнулся. Было несколько ребят, с кем он «дружился», но «дружение», сказал он, всегда было омрачено чувством, что ничто не может продолжаться слишком долго. Я ляпнул какую-то банальность, намекая на то, что человеческое развитие имеет много общего с развитием насекомых: старые куколки выбрасываются в груду хлама и выращиваются новые.
— До сих пор, — сказал он, — как большой клоп, я помню о более ранних формах своего клоповника лучше, чем скажем, долгоносик.
И он принялся сочинять достаточно ужасные и замысловатые каламбуры, по ходу дела выведя слово «воспитанник» из слова «куколка».[90] Из уважения к нашей марсианской общине я не стану воспроизводить прочие его лингвистические изыскания. Потом он рассказал мне о том, как приходят и уходят «заблудшие» мальчики. Это была большая школа, Ставившая во главу угла, я думаю, чуткость и совесть. Мальчики были всех сортов: болезненные, слабоумные, большинство — так называемые нормальные и даже несколько весьма смышленых. Они создали отгородившееся от внешнего мира сообщество, но Абрахаму казалось, что между собой у них было очень мало общего, кроме разве что смущения. Даже ожесточение было в некоторых из них на удивление слабо выраженным. Воевали они чаще друг с другом, чем с начальством. Насилие при этом, как он заметил, применялось, в основном тайно. Дисциплина была достаточно жесткой, и школа предпринимала серьезные усилия, чтобы избавиться от хулиганов или обломать им зубы.
— Я носил нож, — рассказывал Абрахам. — Никогда не мог им воспользоваться, а это надо было делать. Знаете, словно знак принадлежности к сообществу. Новичка несколько раз подвергали избиению, затем кто-нибудь, обнаружив, что он научился носить нож и говорить на принятом в обществе языке, заступался за него, и новичка оставляли в покое. Мне удавалось доставать кое-какие книги. А в последние два года даже удалось устроиться на работу в так называемой библиотеке. Избиение новичков, помимо физического воздействия, было еще и чем-то вроде… ну, обязательного ритуала… Кстати, у всех было одно общее и кроме смущения. Я бы назвал это комплексом «никто-меня-не-любит». Те, кого навещали родители чувствовали себя хуже всех. Но и остальные воображали или старались вообразить, что о них никто никогда не заботился. Меня не проведешь, Уилл, так поступало большинство, но об этом не говорили. Сказать — значило бы признать, что считаешь виноватым и себя самого, а это было уже слишком. Ты должен был верить, что никому не нужен, что ты изгнал из обычного мира. Школа парадоксов. И возможно, это была не такая уж плохая подготовка к тому, что ждало нас за ее пределами. Знаете, Уилл, эти старые школьные связи… — Он усмехнулся. — Бывший питомец Браун вспоминает золотые деньки. — В последней его фразе не было и намека на горечь. — Уилл, хотел бы я знать, есть ли что-либо, способное вывернуться на изнанку и вмазать себе по зубам так, как это умеет человеческая душа…
— Не знаю. Ты когда-нибудь участвовал в избиении новичков?
Он ответил с потрясающим добродушием:
— Вы могли бы и сами догадаться.
— Угу… Ты никогда не делал этого.
— Почти правильно. Я никогда не участвовал в избиениях, но и никогда не имел сил попытаться воспрепятствовать. Кроме одного раза.
— И что?
Он закатал левый рукав и в свете лампочек приборного щитка показал мне руку. От локтя к запястью тянулся белый шрам.
— Я горжусь этим клеймом. Оно напоминает мне о том, что однажды у меня хватило силы духа, и случай тот меня кое-чему научил. — В его голосе не было ничего, кроме задумчивой безмятежности. — Я понял следующее: даже если ты горилла, все равно не вмешивайся в развлечения шимпов. — Он помолчал и добавил: — Грубое обращение — именно то, что портит всю систему, исправительные школы, тюрьмы, четыре пятых уголовного права. Лечить излечимых там, где они могут заразиться от неизлечимых, — это что угодно, только не гуманность. Это то же, что теребить рану и наслаждаться причиняемой при этом болью. — Он говорил не столько мне, сколько себе. — Из всего, что я прочел, Уилл, можно сделать вывод, что просвещенные люди, обладающие жизненным опытом, вбивали эту идею в умы на протяжении уже по меньшей мере сотни лет. Можно ли рассчитывать, что закон подхватит их идеи хотя бы в следующем веке?
— Сначала должна появиться несуществующая ныне наука о человеческой натуре. Я не порицаю закон за то, что на него не накладывает отпечаток борьба терминов, называемая нами психологией. Некоторые фрейдисты не могут не слушать некоторых бихевиористов[91] и наоборот. У нас есть зачатки науки о человеческой натуре, но развитие ее чрезвычайно затруднено, потому что до смерти пугает людей. Для греков было в порядке вещей сказать: «Познай самого себя» — но много ли людей отважилось бы на это, даже если бы у них имелись средства?
Я говорил главным образом потому, что надеялся: он продолжит разговор, пойдет тем путем, который выберет сам. Я думаю, ему было что сказать, но остановился мир.
Мое ли тенденциозное ощущение истории, Дрозма, стало причиной того, что я использовал для такого события, как это, избитые человеческие фразы?
Впереди, в половине квартала от нас, шагнул с тротуара на мостовую какой-то человек. Мы двигались по хорошо освещенной и тихой улочке недалеко от въезда на мост. Позади меня не было никаких машин, лишь далеко впереди, квартала через два, подмигивал красным фонариком одинокий автомобиль. Сколько угодно времени. Не требовалось никакой спешки. Моя нога спокойно нашла тормоз. Мы двигались не слишком быстро, и опасности сбить человека не было. А человек, между тем, опустился на колени, заливаемый светом фар моей машины и оранжевым сиянием натриевых уличных фонарей. Я полностью контролировал ситуацию и аккуратно остановился в пяти-шести футах от неизвестного. Он стоял на коленях боком к нам. Когда машина затормозила, он даже не повернул головы, лишь поднял руки к подбородку, словно пребывал на воскресной молитве. Потом руки его вяло опустились, и пальцы левой принялись исполнять оживленный танец, как будто неизвестный пытался схватить воздух над своим бедром. Его челюсть отвисла, и он, качнувшись, попытался подняться на ноги. Я заставил себя выбраться из машины и подойти к нему. Едва я приблизился, он повалился вперед. Я сумел подхватить его и осторожно уложил на спину, не позволив его голове удариться об асфальт. Это был невысокий пожилой мужчина, чистый и прилично одетый. Своим маленьким вздернутым носом и блестящими немигающими глазами он напоминал мне воробья. Его щека была жутко горячей. Я встречался с подобным жаром только однажды, давным-давно, когда один мой приятель-человек умирал от малярии. Думаю, мужчина пытался что-то сказать, но уже не подконтрольные его мозгу горло и язык родили долгое «У-у-ах-х». Словно последний вздох. Но удушья не было. Некоторое время его сверкающие глаза, сознательно сфокусированные на мне, смотрели твердо и непреклонно. Он явно что-то хотел сказать.
Я поднял голову и посмотрел на Абрахама, тоже притронувшегося к этому горящему телу. А вот нам двоим сказать было нечего.
Первые газетные сообщения о бедствии появились только сегодня. Прошлым вечером, в десять часов — спустя всего лишь одну короткую неделю после того, как я впитывал душой чудеса, создаваемые Шэрон, — прозвучало бессвязное выражение тревоги по радио. Мы с Абрахамом слушали его и слышали в голосе диктора сдерживаемую истерику, как будто в коротких паузах между его сбивчивыми словами кто-то пощипывал туго натянутую проволоку. Было-де «несколько» случаев того, что может оказаться новым заболеванием, сказал он. В Кливленде, Вашингтоне, Нью-Йорке и на Западном побережье. Медицинские круги заинтересованы, хотя «явных» причин для тревоги нет.
— Западное побережье? — удивился Абрахам.
Диктор поспешно обратился к наиболее свежей жизненной информации — о крахе брака видеозвезды с известным борцом.
— Авиация, — пояснил я. — Париж и Лондон всего в нескольких часах полета отсюда…
Абрахам принес мне выпить. Мы не могли говорить, ни читать. Он почти весь вечер просидел возле меня, в сумрачной маленькой комнате, которая более чем когда-либо казалась мне похожей на хорошо меблированную пещеру в джунглях неизвестности. Нас преследовали одни и те же мысли, и мы ода прекрасно понимали панику, царящую в душе друг друга. Снова и снова мы пытались поймать по радио новости, но в них не было ничего, кроме повседневной трескучей мешанины из тривиальностей. Ближе к ночи Абрахам позвонил Шэрон. Их разговор представлял собой обычное воркование влюбленных с вопросами типа «Чем ты сейчас занимаешься?» — и поскольку он не упомянул о сообщении, прозвучавшем по радио, я сделал вывод, что она ничего не слышала. Повесив трубку, Абрахам сказал:
— Я не мог…
Три дня, прошедшие с воскресенья, позволили нам мало-помалу вернуться к хрупкой соломинке надежды. Тот человек, которого мы нашли на улице… Ведь это могла быть пневмония или дюжина других причин. Так мы сказали друг другу тогда и повторяли эти слова в течение последующих трех дней. Вызванная Абрахамом «скорая помощь» прибыла очень быстро. Врач задал нам несколько обычных вопросов. В глубине души он, казалось, был обеспокоен, но в вопросах его беспокойство ничем не проявлялось. Затем упавшего человека увезли. Я чуть было не спросил молодого врача о других похожих случаях, но решил попридержать язык. Вернувшись домой, мы с Абрахамом начали перекидываться друг с другом фальшивыми словами. Мы оба знали, что эти слова насквозь фальшивы, но ничего не могли поделать: они нас успокаивали, и это мнимое спокойствие казалось нам самым главным в жизни.
Этим утром «Таймс», как обычно, представила самое лучшее и самое рассудительное, основание на фактах сообщение, предложив с достаточно ужасающей сдержанностью статистические данные. Пятьдесят случае госпитализации в нью-йоркском столичном районе, из них шестнадцать смертей. В Чикаго зарегистрирован двадцать один случай, шесть смертей. Новый Орлеан — 13 и 3. Лос-Анджелес — 10 и 3. Это на четвертый день с воскресенья на шестой с пятницы. Первый зарегистрированный случай произошел с домохозяйкой из Бронкса — в воскресенье утром. Умерла она днем в понедельник.
«Таймс» опубликовала заявление АМА[92] — заболевание
Цитата точна.
«Таймс» описывала события, по-видимому, без расчета на сенсационность. Первые симптомы — как при обычной простуде: насморк, легкий жар, общее недомогание. Через несколько часов резко подскакивает температура, развивается глухота, сопровождаемая сильным шумом в ушах, происходит изменение ощущений вкуса и запаха. Потом наступает окоченение рук и ног, после чего развивается общий паралич моторики, который во всех случаях начинается с паралича горла и языка: больной не может ни говорить, ни глотать. Температура остается очень высокой в течение нескольких часов — в одном случае двенадцать, — флуктуации не укладываются ни в какую модель. В большинстве случаев отмечается бред, а поведение лишившихся дара речи больных наводит на мысль о переживаемых ими ярких зрительных галлюцинациях. На третий-четвертый час после проявления главных симптомов больной впадает в бессознательное состояние. Если дело заканчивается летальным исходом, смерть предваряется глубокой комой, постепенным понижением температуры и наступает в результате паралича сердечной мышцы. При всех летальных исходах отмечается дыхание Чейна-Стокса. «У некоторых больных температура ведет себя совершенно иначе: вместо того чтобы упасть до значительно ниже нормальной, она выравнивается на отметке в 101F.[93] Больные остаются в бессознательном состоянии с некоторым восстановлением безусловных рефлексов. Прогноз совершенно непонятен.
Кроме цитаты из заявления АМА, «Таймс» нигде не утверждала, что беспокоится не о чем. Они не строили догадок о происхождении и причине заболевания, не сообщали впрямую, что лекарства и антибиотики оказались неэффективными. Но было там одно короткое предположение, забыть которое просто невозможно: «В некоторых случаях больные поддаются поддерживающему лечению». А это означает, что дела совсем скверны. Думаю, чтобы уловить смысл, читатели должны быть в какой-то степени знакомы с медицинским языком. Но разве стоило ожидать, что «Таймс» заявит: «Они стараются успокоить нас, не имея ни малейшего понятия о том, что делать»?..
Я обнаружил отчет о незавершенном еще расследовании смерти Дэниела Уолкера. За три дня нигде не было никакого упоминания о Максе или о Партии органического единства. Сегодня утром я сказал об этом Абрахаму, предположив, что Макс попросту скрылся.
Абрахам возразил:
— Нет, он бы не стал.
Как ужасно было видеть контролируемую тихую ярость на лице, рожденном для доброжелательности! А хуже всего то, что он физически хрупок и обладает мягким голосом. Я дожидался его взгляда, чтобы встать и уйти. Но не дождался. Разложив газету на столе, он смотрел на нее, смотрел так, как будто этот черно-белый прямоугольник был окном, как будто открывались за ним бесконечные дали.
— Что происходит в твоей душе, Абрахам?
Он ответил:
— У них ничего не выйдет.
— Ты думал о том, что сказала Мириам? Будто Ходдинг является платным агентом Китая и все такое прочее?
— Черт, им вряд ли удастся использовать эту чушь, Уилл. Думаю, это был экспромт и экспромт далеко не самый умный. Нет, думаю, они сделают ставку на молчание и будут надеяться на то, что никто не сможет установить взаимосвязь. А так оно и будет, если только один из нас не проговорится… Я имею в виду тех, кто был там, наверху, в саду на крыше. Не думаю, что Фрай или сенатор Гэлт поняли, что случилось. Они — ненормальные и просто ничтожества. Николас, Макс, Мириам… и Билли, и я… Вот это пятеро, по-видимому, единственные, кто знает.
— А ты проговоришься, Абрахам?
И когда он сказал безо всякого напряжения в голосе, даже не глядя на меня: «Я еще не решился…» — в нем не было ничего юношеского.
Днем мы отправились на прогулку. Безо всякой цели поболтались по улицам, на автобусе добрались до жилой части города и проехали по Сто двадцать пятой на запад, а вернулись пешком через Вестсайд. На улицах мы не увидели ни одного умирающего. Город был, пожалуй, даже слишком тихим для буднего дня. Проходившие мимо нас люди почти не разговаривали и совершенно не смеялись. За время нашего путешествия мы пять или шесть раз слышали сирены машин «скорой помощи», но это не было чем-то необычным» болезни и несчастные случаи в любом городе, днем и ночью, собирают свою жатву…
Из вечерней газеты мы узнали, что погиб Ходдинг.
Его дом и лаборатория на Лонг-Айленде сгорели в результате «взрыва неизвестного происхождения». Тело Ходдинга, а также тела его жены и невестки и девятилетнего внука были опознаны. Когда произошел взрыв, все четверо находились в лаборатории. Сама лаборатория, говорилось в газете, была частным предприятием. Здесь доктор продолжал работу после ухода из «Фонда Уэльса». Сына доктора Ходдинга в момент несчастья в доме не оказалось. Он сообщил, что лаборатория предназначалась для «биологических исследований органического характера» и эти исследования вряд ли были чем-то бОльшим, нежели хобби пенсионера. Ходдинг-младший — архитектор. Он заявил, что ему неизвестно направление работы отца, но он уверен: в лаборатории не хранилось ничего, что могло бы вызвать взрыв. Полиция, говорилось в газете, изучает возможность того, что бомба могла быть подброшена каким-нибудь ненормальным.
— Вот и первый, — сказал абрахам. — Один из тех, кто уже не проговорится. Если Фрай и Гэлт застрахованы, страховые компании должны побеспокоиться о грядущих расходах. — Он некоторое время пребывал в задумчивости, а потом сказал: — Уилл, подобной оружие глупо применять, если не разработаны средства иммунизации пользователей, Эта мысль не дает мне покоя. Думаю, Макс намеревается диктовать свои условия всему миру, включая и Азию. Полагаю, он ненавидит федералистов больше, чем кого бы то ни было, потому что видит себя в качестве… ну, первого президента всемирного правительства или еще что-нибудь в этом духе. Он наверняка считает, что было бы вполне допустимо уничтожить несколько миллионов этих двуногих животных, если бы их гибель сделала его Вождем… Для блага мира, разумеется, только для блага мира. Но первое, о чем он должен был позаботиться, — это средства для иммунизации преданных ему людей.
— Возможно, Ходдинг работал и над этим. Просто не успел. Изобрел яд, а на противоядие времени не хватило.
— Думаю, так оно и было, — сказал Абрахам, и в голосе его прозвучал опасное спокойствие, которое я замечал в нем целый день. — А теперь, чтобы скрыть правду и уйти от ответственности, Макс убил человека, лучше всех разбиравшегося в существе дела и, возможно, уже приблизившегося к созданию средств иммунизации и лекарства. Убивать его семью было слишком, но они не стали бы обращать на это внимание… Таков побочный продукт их доктрины: «Цель оправдывает средства.» Я встречался как-то с этим малышом. Он был весьма смышленый мальчишка…
— Ты должен мне кое-что пообещать, Абрахам.
— Если смогу.
— Не предпринимай никаких действий, пока меня нет рядом.
Он подошел и встал перед моим креслом, глядя на меня сверху вниз с улыбкой, которой светилась откровенная безотчетная любовь.
— Я не могу дать такое обещание, Уилл.
И мне ничего не оставалось как сказать:
— Знаю, что не можешь.
Ведь и я не мог дать подобное обещание ему, поэтому должен был согласиться, что ответ его был достаточно честен. С той ночи на кладбище, когда Намир ускользнул от меня, я кое-чему научился. Больше Намиру не скрыться, а вместе с ним, думаю, должен умереть и Келлер, потому что Келлер — сын, слишком хорошо воспитанный своим отцом, и, полагаю, госпиталь в Старом Городе вряд ли способен изменить его хоть в чем-нибудь. Единственная проблема сейчас — изолировать их от контактов с людьми на время достаточное для того, чтобы я успел исполнить свой долг. И я обязан претворить в жизнь задуманное прежде, чем бушующее в Абрахаме пламя обернется действием, выдержать которое у него попросту не хватит сил.
Вечерняя газета не прибавила ничего к нашим знаниям о распространении эпидемии. Она нагоняла тоску больше, чем «Таймс». Никаких статистических выкладок. Радио за весь вечер не сказало о заболевании ни слова. Абрахам, полагаю, спит. К счастью, я во сне не нуждаюсь.
Из утренних газет: в районе Нью-Йорка 436 зарегистрированных случаев, из них 170 смертей.
На мой взгляд, они вполне правы, организовав процессию, посвященную дню Святого Патрика. Отмена этого долгожданного и традиционного празднования не соответствовала бы интересам народа, хотя опасения, что большое скопление людей может способствовать распространению инфекции, понятно. Мы на праздник не пошли. Абрахам весь день пребывал в рассеянности, задавая самому себе вопросы, на которые у него, похоже не находилось ответов. Вечерняя газета сообщил, что толпа была невелика. Случилось «небольшое происшествие», когда один из участников процессии упал с лошади «из-за внезапного сердечного припадка». Сердечный ли был припадок?..
В шесть часов из Белого Дома транслировали выступление президента, призывающего нацию сохранять спокойствие. Паника, сказал президент Клиффорд, опаснее эпидемии. Медицинские возможности позволяют справиться с… положением. В его словах звучала легкая тревога, он не вполне контролировал свой голос, а на его вытянутом, до сих пор таком приятном лице отражалось напряжение, с которым он произнес слова. Гримеры-телевизионщики подкачали. Думаю, они попытались сгладить морщины на его лбу, но как они могли спрятать под слоем грима пусть и храброго, но испуганного одинокого маленького человека, изнемогающего под грузом, слишком тяжелым для кого бы то ни было?.. Органы гражданской обороны переданы под командование начальника медицинской службы армии Крейга, выступившего после Клиффорда. Крейг продемонстрировал народу решительно выпяченную челюсть и брови, заявляющие: «Прекратите пороть чепуху!» Избегайте толпы, сказал он, оставайтесь дома, если вы не заняты на самых необходимых работах, слушайте и передавайте окружающим приказы местных медицинских властей и служащих гражданской обороны. На время чрезвычайного положения все театры, стадионы, бары и другие места, где возможно массовое скопление людей, закрываются. Ваше правительство будет оповещать вас обо всех необходимых действиях с помощью радио. Пандемия… Тут Крейг споткнулся и затряс свой большой головой, словно отгонял надоедливую муху. Он хотел сказать «эпидемия», но вырвалось совсем другое слово. Пандемия вызвана новым вирусом, возможно, это мутировавший вирус полиомиелита. Принимаются обнадеживающие усилия по обнаружению вируса и созданию. На это требуется время. Повторяю, избегайте толпы, оставайтесь дома, если…
Из десятичасовых новостей: случаи заболевания зарегистрированы в Осло, Париже, Лондоне, Берлине, Риме, Каире, Буэнос-Айресе, Гонолулу, Киото.
Бессонница. Я поднялся с кровати, чтобы дописать кое-что, сказанное Абрахамом перед тем, как он ушел в свою комнату. Я заставил себя осознать, что болезнь может сразить его, что завтра он может умереть. От этого осознания и происходит мое желание записать его слова.
После того как я выключил радио, мы поговорили немного о том, что люди называют второй войны, имея в виду ту фазу войны двадцатого века, которая частично завершилась в 30945 году, за шесть лет до рождения Абрахама. Знакомя его с некоторыми (подвергнутыми отрубу с позиции человечности) воспоминаниями, я сказал о «заменяемых миллионах».
И Абрахам сказал: «Ни один человек не может быть заменен».
«Таймс» сообщила: на восемь часов в пятницу по всей стране 14263 зарегистрированных случая, 3561 смерть. Около четверти летальных исходов, и процент растет. Больные, у которых температура падает почти до нормального уровня, просто дольше умирают. Но несколько человек из заболевших ранее проявляют «вероятные» признаки выздоровления — температура нормальная или близкая к нормальной, сознание возвращается, но как правило с повреждением рассудка и различными степенями локальных параличей. Паралич, по-видимому, наступает из-за разрушения нервной ткани. Они называют это «паралитический полиневрит». В газетных заголовках название уже сократилось до двух слогов — «пара».
Абрахам рано утром отправился в Бруклин, повидать Шэрон. А я решил посетить «Зеленую башню».
«Пара»…
Улицы с четверга сильно изменились. Человеческие существа все еще проходят мимо вас, группками по двое-трое, не больше. Они бросают на вас быстрые взгляды и быстро отводят глаза, жмутся друг к другу, будучи знакомыми, и шарахаются от посторонних. Вы слышите их голоса, порой вовсе не похожие на голоса отдельных людей. Город шепчет: «Пара… Пара…» Снова и снова, одно это слово, отдаленный барабанный бой или бормочущий в мучительном кошмаре великан. Пара. Одно слово, которое означает…
Ковыляющий по тротуару человек вдруг тянется к стене здания, тянется одной рукой. К ней присоединяется другая, как будто человек хочет обнять то, чего здесь никогда не было. Потом обе руки начинают плясать — от кончиков пальцев к запястьям, от запястий к локтям, от локтей… Потом его колени подгибаются, и он касается стены лбом. Но никто не спешит ему на помощь. Парочка, которая брела следом за ним, круто сворачивает в сторону и лихорадочно перебегает улицу. Женщина закрывает нижнюю часть лица носовым платком, мужчина оглядывается на бегу, бессмысленно улыбаясь и разинув рот. Они бы и рады помочь, да…
Пара — это бегущая прямо по центру Третьей авеню маленькая собачка и волочащийся за ней поводок. Движение транспорта почти прекратилось. Золотистый спаниель плохо держится на ногах. Задние лапы время от времени подгибаются, но он спешит вперед, как будто за кем-то гонится — полагаю, за помощью. Его маленькая голова конвульсивно дергается влево. Он пытается лаять, но вместо заливистого лая раздается только сдавленный хрип. Наконец задние лапы отказывают ему, и он, пытаясь продолжить бег, царапает асфальт передними. К нему медленно приближается автомобиль, сворачивает в сторону. Женщина, бредущая по тротуару, визжит: «Он подхватил это! Прикончи его!» Машина послушно дает задний ход, снова рвется вперед, а потом на безумной скорости сворачивает на поперечную улицу, словно механизм почувствовал отвращение к тому, что несколько мгновений назад казалось просто необходимым. Женщина хватает металлическую урну и швыряет ее в маленькое пятно крови и золотистой шерсти. Будучи в нормальном состоянии, она бы даже вряд ли подняла эту урну. Потом она вынимает губную помаду, аккуратно подкрашивает рот, ощупывает место, где угол урны зацепил платье, но уходит, даже не взглянув на пудреницу, которая вывалилась из ее пальцев и покатилась по асфальту.
Пара — это мужчина, распахнувший настежь парадную дверь и бросающий быстрые взгляды вдоль улицы. Ни к кому конкретно не обращаясь, он кричит: «Эти ублюдки никогда не заразят меня!»
Пара — это толпа, грабящая винный магазин. Я наблюдал эту картину на углу Третьей авеню и Двадцать третьей улицы. Грабителей было около дюжины, в том числе и несколько женщин. По-видимому, магазин был закрыт, потому что на тротуаре валялись осколки витринного стекла. Грабители казались забавно-серьезными до тех пор, пока из этой толпы не вырвалась одна из женщин. Она бросилась в мою сторону, прижимая, как младенца, к своей груди сразу три бутылки и вопя: «Вы не можете жить вечно!» За ней кинулись двое мужчин, и она разразилась смехом. Не знаю, что они с ней сделали, — я тут же свернул на Двадцать третью улицу. К вечеру грабители, скорее всего, будут расстреливаться. Если этим не займется полиция, то сделают стихийно организующиеся отряды самообороны.
Пара — это мужчина, лежащий в сточной канаве. Его седые волосы причудливо колышутся в коричневом ручейке, питающемся из подтекающего гидранта. У мужчины четырехдневная борода, на нем изношенная одежда, пуговицы расстегнуты, белеет обнаженное тело. Он стар. Но не пьян. На затвердевшей коже просящего каши ботинка — трещины. Старик не пьян: рано или поздно его подберет перевозящий трупы фургон.
Пара — это выбежавшая из безлюдного ресторана крыса. А ведь думалось, что все крысы первыми покинут Нью-Йорк. Эта останавливается передо мной. Она не боится меня. Она и не догадывается о моем присутствии. Она просто умирает. И не оказывает никакого сопротивления, когда я пинком ноги отправляю ее на проезжую часть.
По Верхнему Уровню Лексингтон-авеню больше не мчатся автобусы. А спускаясь по лестнице, я заметил с десяток ворон, летящих куда-то на северо-запад. Странно, я никогда не видел над городом ворон, но вот, пожалуйста, летят. На северо-запад, к центральному парку. Думаю, робби-роуд функционирует, зато такси я не видел нигде. Я спустился в метро. Автомат, разменивающий деньги, работал. Я прошел через турникет на платформу и занялся унылым ожиданием. Немного погодя на платформе появился еще один кандидат в пассажиры. Увидев меня, он тут же удалился в противоположный конец платформы.
Медленно подкатил поезд. В кабине машиниста я заметил двух человек, еще один сидел в вагоне, рядом с дверью в кабину. Неужели на случай внезапной смерти кого-то из машинистов?.. Я вошел в вагон. Там ехало всего двое — женщина, беззвучно шевелящая губами, и негр с застывшим лицом, пристально изучающий носки своих туфель. Они сидели в противоположных концах вагона. Когда я вошел, оба тревожно посмотрели в мою сторону: по-видимому, мне надо было либо сесть посередине, либо уйти в другой вагон. Я сел посередине.
На Сто двадцать пятой улице я вновь поднялся на Верхний Уровень Лексингтон. Там было всего несколько прохожих. Они спешили так, словно выполняли ужасно срочное государственное задание и старались держаться подальше друг от друга. Заглянув в большие окна офиса Партии органического единства, я не заметил там никаких признаков жизни. Около входа меня остановил полисмен.
— Работаете здесь?
— Нет. А разве закрыто?
Он говорил с утомленным терпением человека, вынужденного до отвращения повторять одну и ту же фразу.
— Все публичные собрания запрещены. Впускаем только служащих офиса.
— А вы, случаем, не знаете в лицо мистера Келлера?
Он смерил меня ледяным взглядом. Перед ним стоял Санта-Клаус, и, возможно, поэтому он сдержался.
— Мистер, я никого из них не знаю. Я просто работаю здесь. Вот здесь, на тротуаре. Впускаем только служащих офиса.
— О'кей, я не пойду туда. Но… ну… вы руководствуетесь только правилом насчет публичных собраний, не так ли? Я имею в виду, это не связано со слухами по поводу этой Органической партии?
Он был громадным, спокойным и очень несчастным ирландцем. — О каких слухах вы говорите?
Дрозма, я никогда не узнаю, правильно ли я поступил. Это был порыв, вызванный скорее эмоциями, нежели разумом. В моем поступке проявилось желание по-человечески насладиться местью: я слишком долго не был в Северном городе.
— Разговор я слышал в метро, — сказал я. — Да и в других местах тоже шепчутся… У меня нет ничего общего с этой чертовой Партией органического единства, но я немного знаком с Келлером. Он работает здесь, и я хотел спросить его насчет распространяющихся слухов.
Он был монументально спокоен.
— О каких слухах идет речь?
— Черт, вы тоже должны были слышать об этом. — Я старался выглядеть не более чем глупым старым страдальцем. — Речь идет о том парне… Уолкере, который прыгнул с крыши, из сада Макса. Кажется, это случилось в пятницу, на прошлой неделе.
В нем тут же проснулась бдительность. Кроме того, когда я произносил последние фразы, мимо нас проходила какая-то женщина весьма солидного вида, и я не уверен, что она не остановилась послушать наш разговор. По крайней мере, мне показалось, что остановилась.
— Говорят, — продолжал я, — будто у Уолкера в руках была пробирка, а в ней не то клопы, не то вирусы, не то еще какая-то гадость. И говорят, будто Уолкер перед тем, как прыгнуть, бросил пробирку вниз.
Это дошло, я знаю. Секунду он смотрел на меня. Во взгляде его, кажется, мелькнул ужас, а потом он прогрохотал:
— Я не стал бы распространять подобную чушь.
— Я бы тоже не стал. Но другие говорят. Я только что слышал в метро, как один парень рассказывал другому. — Я пожал плечами и зашагал прочь. — Ладно, черт с ним! В любом случае, Келлер не сказал бы мне правду.
Я уходил неспешно, беспокоясь, как бы он не остановил меня для дальнейших расспросов. Он не остановил. Наверное, я достаточно убедительно разыграл из себя старого идиота. Краем глаза я заметил, что он направился внутрь здания… Надеюсь, к телефону. Не знаю, Дрозма, возможно, все произошло из-за старого бездельника, лежащего в сточной канаве. Или из-за золотистого малыша-спаниеля. Конечно, Наблюдатель не должен совершать подобных поступков, но вынужден признать, что я с большим удовольствием сделал бы это снова.
Я шел в сторону западного конца Сто двадцать пятой улицы.
Не могу я осознать случившегося в целом, Дрозма. Пока не могу, а возможно, не смогу и никогда. Я понимаю — только рассудком! — что из-за слепого безумия некоторых и почти неосознанной покорности многих человеческие существа снова и безо всякой уверенности на благополучный исход попали в большую беду. Я знаю (в теории), что разумно обустроенное общество способно выявить и изолировать типов, подобных Джозефу Максу, прежде чем они сделают свое дело. Впрочем, кто может смоделировать такое общество в своем мозгу или рассказать, как создать такое общество? Изучая человеческую натуру, часто болезненно инфантильную, мы видим, что люди не хотят взглянуть на себя со стороны, но это представляется слишком простым выводом. Ведь самопознание, если оно достигнуто в каждом поколении не более чем кучкой людей, является просто средством достижения некоего конца, догадаться о природе которого не хватит мудрости ни людям, ни марсианам. Я прекрасно понимаю все это, но из сегодняшней мрачной прогулки могу вынести только не связанные друг с другом картины.
Пара — это маленькая негритянская девочка, — примерно тех же лет, что и Шэрон, когда я познакомился с нею, — врезавшаяся в меня на сто двадцать пятой. У нее были широко открытые, сухие глаза.
— Простите, мистер, — сказала она. — Я не заметила вас. Мой папа умер.
Она споткнулась и я ее поддержал. По-моему, она не заметила и этого. Механически переставляя негнущиеся ноги, она пошла прочь, а я изо всех сил боролся с желанием догнать ее и сказать… Что я мог ей сказать? И о чем ей было со мной разговаривать? Разве я мог оживить ее отца?
Я поднялся со Сто двадцать пятой улицы на Эспланаду. Всего в нескольких кварталах отсюда маленькая пробирка…
Скоростной лифт в «Зеленой Башне» не работал. Зато работала куча лифтов самообслуживания, и не было недостатка в энергии. Пока… Я воспользовался одной из работающих кабин и вскоре стоял перед дверью Кельнера. Стоял и ни о чем ни думал. Как будто ждал некоего сигнала, который, конечно же, никогда не раздастся. Под звонком все еще висела табличка с именем Абрахама. Я снял ее и положил в карман. Прикосновение холодного металла — совершенно случайно — напомнило мне, что я до сих пор ношу с собой пистолет Мириам. Затем — и тоже случайно — я ткнул кнопку звонка. Сейчас будет использована одна, а может быть, и обе мои гранаты. Обе — в том случае, если за дверью Кельнер и Николас. Или если я буду серьезно ранен — так, что не останется возможности скрыться.
Я вдруг вспомнил, что уже несколько дней не пользовался дистроером запаха. Это казалось неважным. И хотя я знал, куда пойду, когда Абрахам отправился в Бруклин, это все равно осталось неважным. Николас открыл дверь. Он узнал Уилла Майсела, и в его изумленных глазах вспыхнула неприязнь, раздражение, суровость… Впрочем, он тут же понял всю неуместность этих эмоций, потому что я захлопнул за собой дверь и мой запах достиг его носа. И тогда, с трезвым спокойствием, я сказал:
— Я должен был бы понять.
— Ваш сын, скрывающийся под именем Уильяма Келлера, здесь?
Я говорил по-английски — этот язык стал для меня едва ли не более родным, чем марсианский.
Николас вразвалочку направился к двери в дальние комнаты, закрыл ее. Голос его сделался неодушевленно-механическим:
— Мой сын в Орегоне. А может быть, в Айдахо. У него новое лицо. Взявшись за его розыски вы только потеряете время… Я бы и сам, наверно, не нашел.
Фраза прозвучала правдиво. Думаю, он и в самом деле сказал правду. А значит, я должен оставить Келлера в покое — с ним через несколько лет разберутся другие Наблюдатели. Такое существо не может долго скрываться, а мы никогда не страдали отсутствием терпения.
Я кивнул на закрытую дверь:
— Кто там?
Он привалился к ней, возможно, пытаясь своей тушей преградить мне дорогу.
— Один мой ученик, которому следовало бы жить, чтобы довести дело до конца.
— Джозеф Макс? Так он скрывается здесь?
— Скрывается? Зачем?.. Его же никто не ищет. Он пришел посоветоваться со мной, и, пока находился здесь, болезнь настигла его. Госпитали переполнены, да и что они могут?.. Это не ваше дело, Элмис. Он мертв.
— Пара?
— Да.
— Этим и должно было кончиться… Партия органического единства тоже мертва, Намир. А не мертва — так скоро умрет. У вашего офиса возможны волнения. Возможно нападение толпы. В любом случае партии воздастся за то, что случилось. Вам не приходило в голову, что мог существовать какой-нибудь другой путь?
— Зачем? Я не задумывался. — Он поднял и снова уронил свои пухлые руки. Думаю, он слегка посмеивался надо мной. — Какая разница, где получать долги, если то, что ты придумал, работает? Партия не имеет теперь никакого значения — использованному инструменту место на свалке. Как и мне… Видите-ли жить мне осталось не больше года-двух.
— Ну нет! Год-два для вас было бы слишком много.
— Вы мстительны, Элмис?
— Нет. Я всего лишь санитар. Слишком плохо сделавший свою работу девять лет назад.
Он не выглядел заинтересованным.
— Если хотите что-нибудь сообщить мне, я вас выслушаю. Закон обязывает меня к этому. — Я достал из кармана и показал ему пистолет. — Сядьте там.
Со слабой улыбкой на лице он повиновался. Протянув левую руку, я запер дверь в дальние комнаты. Он спросил:
— Можно мне сигарету? Я стал заядлым курильщиком.
— Конечно. Только руки держите на виду. — Я бросил ему пачку сигарет и спички. — В спроектированном вами будущем вам пришлось бы оставить в живых немало человеческих существ. Чтобы было кому выращивать пищу и табак, управлять кое-какими машинами, подметать улицы, если вы собирались сохранить города.
Намир, выпустив струю дыма, рассмеялся:
Я никогда не ломал голову над пустыми прожектами. Я только хотел убрать этих тварей с дороги. Построение разумной культуры должно стать делом других… Впрочем, как вы сказали, они вполне могли бы сделать человеческие существа полезными для своих целей.
— Думаю, вы получите наслаждение от самого по себе процесса разрушения, не так ли? И любые результаты, которых вы в конце концов добивались, рождались из удовольствия разбить окно, из наслаждения привязать к хвосту собаки консервную банку, из радости написать мелом на свежевыкрашенной стене. Есть ли хоть какой нибудь способ доказать вам, что поиски зла — это банальность?
— Вы считаете так. — Он прикрыл глаза. — А я считаю, как считал и раньше, что лучше всего помочь людям уничтожить самих себя. Потому что жить они недостойны.
— А кто пришел к такому заключению? Чья использовалась шкала ценностей?
— Моя, конечно. — Он был по-прежнему спокоен. — Моя, потому что я вижу их такими, какие они есть на самом деле. В них нет истины. Они противопоставляют пустоте вечности желания маленькой жадной обезьяны и называют это истиной. Пусть это будет банальность, если вам угодно. Они придумали большую обезьяну, сидящую где-то за облаками — или на другой стороне Галактики, что одно и то же, — и называют ее Богом. Они используют такую выдумку, как власть, чтобы оправдать любое проявление жестокости или жадности, тщеславия или похоти, которое может представить их ничтожный ум. Они лепечут о справедливости и утверждают, что их законы основаны на чувстве справедливости (которому они, кстати, до сих пор так и не дали определения), но ни один из человеческих законов никогда не основывался ни на чем, кроме страха — страха перед неизвестностью или непохожестью, перед трудностями или самим собой. Они устраивают войны не ради придуманной ими какой-либо благородной причины, а просто потому, что ненавидят самих себя не меньше, чем своих соседей. Они тараторят о любви, но человеческая любовь — не более чем еще одна проекция их обезьяньей сущности, накладывающаяся на выдуманное представление о другой личности. Они придумали себе религию милосердия, такую, как христианство… Если вы хотите узнать, как они применяют ее на практике, посмотрите на их тюрьмы, трущобы, армии, концентрационные лагеря или камеры смертников. Но если вы хотите разобраться до конца, загляните в не слишком глубоко запрятанные души так называемых респектабельных и понаблюдайте, как извиваются в них черви зависти и страха, ненависти и жадности. Люди глупы, Элмис. Они всегда предпринимали все возможное и невозможное, чтобы уничтожить любую личность, которая хоть немного отличалась от них в лучшую сторону, которая умела смотреть вперед, которая обладала необычными способностями. Они и впредь будут поступать таким образом. Вам не приходило в голову, что Иисус Христос вряд ли прожил бы в двадцатом веке дольше, чем две тысячи лет назад? Галилео отрекается, Сократ выпивает яд, и так каждый день и каждый год… Но теперь толпа желающих распять насчитывает три миллиарда, да и мир значительно уменьшился, так что им придется научиться более простым методам распятия и без приводящей в замешательство гласности. Три миллиарда ползают по беспомощной земле, разрушая и оскверняя природу, убивая леса, загрязняя дымом и радиоактивной пылью воздух, заполняя мир раздражающим шумом машин. Вместо лугов — заправочные станции. Озера превратились в лужи человеческих отходов. Два года назад вся гавань Сан-Франциско была покрыта дохлой рыбой — даже океан болен от человеческого гниения. И это они называют прогрессом. Я сделал то, что мог, Элмис, и надеюсь, моя смерть будет приемлемо чистой. Пол в этой комнате изготовлен из какого-то нового вида стекла… Граната вряд ли повредит его. Я всегда ненавидел беспорядок.
— Что ж, обоснованный обвинительный акт имеется, — сказал я. — Но все держится на фундаменте отвлеченных понятий. Думаю, у такой ненависти к людям, как ваша, должны быть более личные причины.
— Нет. — Полуприкрытые сальваянские глаза следили за мной с любопытством, искренностью и, полагаю, даже временной заинтересованностью. — Нет, это не так. Будучи Наблюдателем, я внезапно осознал все безрассудство сальваянских надежд, тщетность любых усилий, рассчитанных на человеческую натуру. Я стал Отказником, потому что понял: единственное лекарство для людей — это истребление. Разумеется однажды и вы объявите войну человеческой расе. Это неизбежно становится личным делом каждого. — Он добродушно пожал плечами. — Возможно, через некоторое время стали сказываться мое собственное тщеславие и амбиции. Неважно. Ох, сколько я проработал над Джо Максом! — Намир зевнул. — Не проглядел я жалкую неустойчивость таких типов, как Уолкер и Ходдинг… Это был материал, с которым мне пришлось работать, шанс, которым я воспользовался… Из уважения ко мне, Элмис, не избавите ли вы меня от речей в защиту обвиняемого и не воспользуетесь ли своим оружием сразу? Я устал.
— Можно обойтись и без речей в защиту. Я согласен почти со всеми материалами, представленными обвинением. Единственное скажу — все слишком пристрастно и слишком банально. Вы потратили свою жизнь на попытки отыскать в куче сокровищ фальшивые монеты. Чтобы доказать свою правоту, вы всю жизнь разыскивали зло… Естественно, вы его нашли, а там, где зла не было, вы его создали. Это может сделать любой дурак. Я разыскивал добро — и в человеческой натуре, и везде, где можно. Естественно, я нашел его, накопленное и текущее через край. Это тоже может сделать любой дурак. Разница в том только, что добро заметить чуть труднее, потому что оно вокруг нас повсюду — в ближайшем листке, в ближайшей улыбке или добром слове, в каждом дуновении ветра. Вы говорите, в людях нет истины. А что вы знаете об истине такого, чего не знал Пилат? Человеческие существа находятся на ранних стадиях стремления принять и понять эмпирическую истину. Это сложно. Это все равно, что пробираться через джунгли без оружия и не зная дороги. Ни одно другое земное животное никогда не пыталось двинуться в подобный путь или хотя бы догадаться, что вокруг джунгли. В общем-то, Намир, ваш взгляд на человека в целом не отличается от моего. Мы оба представляем его себе как некое ковыляющее через джунгли существо. Но вы хотите вонзить ему нож в спину, потому что оно вам не нравится. А я бы скорее взял его за руку, потому что понимаю: и он, и я, и вы, и все-все остальные — все мы живем в одних и тех же джунглях, а джунгли эти — всего лишь малая частица мироздания. Что же касается справедливости, то это идеал. Это свет, который они видят впереди себя и которого стараются достичь. Конечно, они спотыкаются — потому что стараются. А если бы не старались, то вряд ли бы даже придумали слово «справедливость». Все вышесказанное верно и для их видения любви и мира. Страх преследует их, потому что они из плоти и крови. И когда вы обвиняете их в том, что они напуганы, вы обвиняете их всего лишь в том, что они живы и способны страдать. Порождения страха — война, ненависть, зависть (даже жадность рождена страхом) — ослабнут тогда, когда ослабнет страх. У них было слишком мало времени, чтобы научиться преодолевать страх. Столетия коротки для нас, но достаточно длины для них, Намир. И в целом, я думаю, люди не глупее марсиан. Что же касается различных безобразных сторон их двадцативекового прогресса, то это, я думаю, еще одно временное заболевание, такое же, как заболевания, присущие, скажем, девятому веку. Земля выздоровеет… моя планета Земля, Намир. Кстати, она могла бы стать и вашей планетой, если бы вы не ослепили себя сугубо человеческой болезнью — ненавистью… Она выздоровеет, когда они научатся жить с ней в согласии. Возможно, потребуется еще один век, чтобы научиться контролировать механизм…
— Да-да-да! — Он выплюнул сигарету на пол. — Им ведь нужны звезды. Убейте меня, Элмис. Меня тошнит при мысли о человеке, достигшем звезд. Защитить звезды — акт милосердия, если это вас волнует.
— Волнует, — сказал я.
Я не мог защитить звезды иным путем. К тому же, я только сейчас, наконец, вспомнил кладбище в Байфилде, и потому пуля в лоб была, полагаю, достаточно милосердной защитой. Если смерть может быть вообще милосердной…
Потом я скатал ковер. Пол и в самом деле был изготовлен из неорганического материала. Я положил мертвое тело на спину и отошел подальше. Пурпурные вспышки и шипение быстро прекратились, и на полу остались только несколько монет из его кармана да деформированная пуля. Остальное превратилось в пыль, которую ковер вполне мог спрятать. Кусочек свинца, полдоллара, два четвертака, один дайм[94] и пригоршня пыли — Намира больше не существовало.
Впрочем, от него осталось главное — его сын.
Я прошел в дальние комнаты, желая собственными органами чувств убедиться в том, что Джозеф Макс тоже мертв.
Я нашел его в спальне. Он лежал на спине, бледный как смерть, но в позе его все еще ощущалось чувство собственного достоинства. Впрочем, у мертвых ничего другого и не остается. У кого-то хватило учтивости закрыть ему рот и глаза. Наверно, это сделала Мириам, потому что она была жива. Пока еще была жива. Она сидела на кровати, рядом с Максом, и рука ее слепо шарила по его волосам и щеке. Нос Мириам был красным, но виной тому явились не слезы — глаза ее были сухи, лишь лихорадочно блестели. Первые симптомы — как при обычной простуде…
Мне вдруг стало ясно, что она любила Джозефа Макса, любила по-женски, как мужчину. И ее помолвка с Абрахамом была жертвой на алтарь политики, жертвой, которую она приносила ради любимого человека. И не вызывало больше сомнения, что идея эта принадлежала Келлеру и Николасу, и ее реализация должна была связать Абрахама с партией в надежде на использование его талантов. Впрочем, я догадывался об этом и раньше, теперь же это знание едва ли имело даже академическое значение. Когда история движется быстро, она обгоняет всех — и людей, и марсиан. Мириам сказала что-то, хрипло, с трудом. Я не смог понять, но думаю, это было слово «уйдите». Ответных слов у меня не нашлось — что можно сказать раздавленному насекомому, которого судьба наказала несколькими дополнительными секундами агонии? В этой комнате милосердием был и останется пара.
Абрахама дома не оказалось. Когда я добрался до нашей квартиры, дело шло к полудню. Метрополитен все еще функционировал, и пассажиров там стало больше, хотя ничего похожего на обычную толпу не было и в помине. По дороге от метро до дома я не увидел ничего, о чем стоило бы упомянуть. Другие Наблюдатели, Дрозма, расскажут вам обо всех мелочах. Придя домой, я знал одно: это только самое начало эпидемии. Вскоре — через день или через неделю — в сточных канавах будут лежать тысячи умирающих стариков. И не останется в городе ни одной стены, за которой не скрывалась бы смерть человека. Нарушится работа средств связи и транспорта — для Нью-Йорка и большинства остальных современных городов это означает голод. Начнутся бунты. Некоторые будут умирать, швыряя камнями в тех, кого они сочтут своими врагами. И будут вырыты простые ямы, присыпанные известью. Если от пара мрут даже крысы…
Абрахама не было целый день. В три я позвонил Шэрон. Она тут же сняла трубку, спросила, здоров ли я. Абрахам был у них утром и ушел чуть раньше полудня. Она считала само собой разумеющимся, что он отправился домой, хотя он и не говорил этого. Она здорова. Они обе здоровы — Шэрон и София…
В следующие шесть часов не случилось ничего особенного. Я пережил их. Абрахам Явился в девять. Прохромал к дивану, скинул свой ботинок-протез и принялся нянчить колено левой ноги.
— Слишком многое зависит от всякой чертовщины, — сказал он. — Целый день хотел позвонить вам из госпиталя, но никак не мог дозвониться.
— Из госпиталя?..
— Работаю там. В «Корнелл-центре». Порыв… Ему бы давно следовало явиться, да только мозг, который по вашим словам, у меня есть, не работал. Просто взял и стал волонтером. Наверное, должен разразиться мор, чтобы исчезли бюрократы. Они там готовы использовать любого, кто пока способен передвигать ноги, быть на посылках, выносить горшки. Я должен вернуться к трем часам ночи… Поесть бы чего-нибудь да немного поспать.
Наполовину ослепший от усталости, он с жадностью проглотил выпивку, которую я ему принес. Но устало у него не только тело, потому что, справившись с выпивкой, он сказал:
— Уилл, мне бы и в голову не пришло… Вы не представляете… Дети, старики, крупные сильные мужчины — все валятся, как пшеница под градом. Там нет ни одной пустой койки, понимаете? Мы собираемся класть их на пол, пока не кончатся запасные матрасы, а затем… придется просто на голый пол. Мы стараемся убедиться, что они действительно мертвы, и только после этого… только после этого… — Он захлебнулся.
— К трем я пойду вместе с тобой.
Не в первый раз человеческая натура повергла меня в стыд, но случившееся сегодня я запомню навсегда.
Сегодня утром умерла София Вилькановска. Умер еще и президент Клиффорд, Но я думаю о Софии. И еще об одном человеке.
Да, этим утром умер президент Соединенных Штатов. По утверждению газеты, он ушел как джентльмен. Последние трое суток он практически не спал, неся на себе тяжкое бремя обязанностей и решений. Он принимал эти решения даже после того, как появились первые признаки простуды и он понял, что заразился. Беда, как сказали бы человеческие существа, всегда делит общество на мальчиков и мужчин. Он был совсем еще молод — пятьдесят девять. Мир праху твоему!.. Вице-президент Борден — обычный политический незнакомец. Если он переживет происходящее, о нем еще будет время поразмыслить. А пока что я думаю о Софии и еще об одном человеке.
Мы с Абрахамом пришли домой в воскресение, в час дня, после почти десяти часов, проведенных в госпитале. Возвращаться нам надо было к восьми вечера. Телефон Шэрон не отвечал. Думаю, для Абрахама эти девять часов стали темным туннелем со светом в его конце, и светом была возможность поговорить с Шэрон. Но телефон не отвечал, и я видел, как погас этот свет. Слышались лишь мертвые безликие гудки. Он положил трубку.
— Быть может, я ошибся номером. — Он сделал еще одну попытку дозвониться.
Он не ошибся номером.
— Я поеду туда, — сказал он. — А вам лучше поспать немного.
— Как нога?
На его левой ноге, на лодыжке, возникла опухоль. В госпитале он не хромал, но дома мог себе позволить похромать немного — пока пересекал комнату, чтобы взять не успевший высохнуть плащ. На улице шел унылый мелкий дождь, и вернулась мартовская прохлада.
— Что?.. Да черт с ней, она не отказывает. Вы пойдете в госпиталь, Уилл?
— Да, думаю, так будет лучше. Но тебе следует остаться с Шэрон. Вот увидишь — она просто куда-то вышла, но… В любом случае оставайся с нею.
— София… почти никогда не выходит. Шэрон говорила: из-за слепоты…
— Знаю. Ты останешься с ними. Это более важно.
— Да… «Важность» не более чем слово, — он шатался от усталости, — а вы учили меня не поддаваться магии слов.
— Абрахам, еще десять часов, и ты не можешь ходить… Согласись с тем, что я тебе говорю.
Он обрел второе дыхание… а может быть, третье или четвертое. Во всяком случае, когда он вдруг отвернулся от двери и схватился за лацканы моего пальто, это вовсе не была попытка удержаться на ногах.
— Уилл… Спасибо за все!
Я попытался разыграть раздражение:
— Отцепись!.. Я вовсе не собираюсь с тобой прощаться. Завтра, как только освобожусь в госпитале, я тут же приеду в Бруклин. Ты останешься с ними. И береги ногу.
— Все равно спасибо! — Его темные глаза смотрели в сторону, и в них пылало невысказанное. — Шэрон говорила мне, как случилось, что мисс Уилкс открыла свою школу. А еще я вспоминал леса… леса под Латимером.
Он внезапно усмехнулся, стиснул лацкан моего пальто и быстро похромал к лифту, оставив меня в… нет, это нельзя назвать одиночеством.
Позвонил он ближе к вечеру, но слова приветствия показались мне натужными. И я спросил:
— Шэрон?
— С нею все в порядке. С нею все в порядке, Уилл, но…
— София?
— У нее пара… Шэрон выходила как раз тогда, когда я пытался дозвониться. Она искала доктора. И не нашла. Ни одного.
— Да, до этого и должно было дойти к сегодняшнему дню. Думаю, лучше ее оставить там. Лучше, чем госпиталь.
— Мы тоже так подумали.
София умрет. Нам обоим это было ясно. Мы оба помнили статью в газете, которую прочли по дороге из госпиталя домой: «Насколько стало известно, все больные у которых наблюдаются признаки выздоровления, Не старше тридцати пяти лет».
— Уилл, говорят, два бруклинских госпиталя людей уже не принимают… Просто нет места.
— Я приеду завтра, как только освобожусь. Оставайся там!
— Да, — сказал он.
— Ты уверен, что Шэрон?..
— Я уверен, — сказал Абрахам, и голос его сломался, как будто кто-то ударил его в челюсть. — Я уверен.
Он повесил трубку.
Абрахам в госпитале не спотыкался. А я спотыкался, и не один раз в эту ночь, но не столько от усталости, сколько сколько от ощущения безысходности. В конце концов это ощущение приняло некий физический характер, как будто я пытался плавать в патоке. Боже, как быстро они прибывали! Их не делили на легких и тяжелых, потому что легких случаев здесь, в «Центре», попросту не было. В мои обязанности входило принести и вынести в трех палатах, а также помогать везде и во всем, с чем я — по мнению медсестер и врачей — был способен справиться. Я делал все от меня зависящее, но от меня, по-видимому, зависело меньше, чем от Абрахама, и потому я время от времени спотыкался.
Палаты были до странности молчаливыми. Их переполняли звуки мучительного дыхания, слабо шуршали ерзающие тела тех, кто еще мог шевелиться, но ни стонов, ни разговоров. Разговаривали только мы, старающиеся хоть чем-то облегчить их состояние. Когда кто-то умирал, внешне это почти не проявлялось — ни конвульсий, ни сильного сокращения мышц. Вы не могли быть уверены в смерти больного, пока не нагибались и не обнаруживали, что что тело его начало коченеть. Запах в палатах был, конечно, скверным — два-три измотанных человека не способны поддерживать чистоту в палате, в которой вместо положенных двадцати больных лежало шестьдесят или семьдесят. Говорят, в 1918 году от гриппа умерли десять миллионов человек. Дрозма, это ничто по сравнению со случившимся сейчас. Ничего похожего на нынешнюю ситуацию не происходило с четырнадцатого столетия. У статистических диаграмм начинается жар, как будто они заболевают пара. К этому времени, полагаю, специалисты уже передали кошмарные данные на электронные умы, которые приобрели такое большое значение в последние два десятка лет. Но не думаю, что газеты публикуют то, что должны будут показать машины.
Когда ночь вползла в утро, я обнаружил, что все больше и больше учусь на воспоминаниях о том, как выполнял вчера эту же работу Абрахам. Однако его методы, Дрозма, мне будет чрезвычайно трудно изложить. Фактически он, наверно, делал не больше, чем другие, но казалось, будто он был повсюду. Между ним и находящимися в сознании больными существовало нечто такое, что я могу назвать только каким-то способом связи. Причем эта связь существовала даже в тех случаях, когда глухота больных не позволяла им слышать слова, которые он произносил. Иногда я видел, как он шепчет что-то больному, иногда видел, как он пишет неразборчивым почерком записку. А порой это и вовсе была просто улыбка, или пожатие руки, или почти телепатическое понимание невысказанной нужды. Они чувствовали, когда он появлялся в палате, и те, кто был способен повернуть голову, тут же спешили увидеть его…
Ужаснее всего были больные, которые должны были с минуты на минуту потерять сознание. Их глаза пристально смотрели в никуда, а руки бешено дергались, словно пытались вытолкнуть из души какого-то монстра. Трижды я видел, как Абрахам оказывался способным обращаться с такими больными, заставлял их осознавать его присутствие, так что его лицо становилось щитом между ними и их галлюцинациями. Абрахам взял за руку одного из них, негра-гиганта, который еще несколько дней назад мог бы задушить быка, и приложил его ладонь к своей щеке. И безумие отступило, негр перестал дергаться. Когда я вернулся в воскресение вечером в госпиталь, чернокожий гигант был еще жив. То же самое произошло с другим парнем, за которым ухаживал Абрахам. Температура у них снизилась, и медсестры повесили на спинки их коек таблички с голубой буквой «Х», что означало: «Хорошая сопротивляемость, возможно выздоровление». Если Абрахам жив, я смогу вскоре вернуться в Северный Город.
Миссия завершена. Если Абрахам жив…
Я отработал этой ночью в госпитале половину суток, и было уже десять часов сегодняшнего дождливого утра, когда я добрался наконец до квартиры Шэрон. Открыв дверь, она зарыдала и уткнулась мне в плечо. В противоположном конце комнаты на полу сидел хмурый Абрахам. София лежала в своей комнате, уже успокоившаяся, с закрытыми глазами и затихшими руками. Абрахам кивнул, хотя я и так все понял. Шэрон еще цеплялась за меня, когда сзади сказали:
— Вы посылали за нами, сэр?
Я обернулся. В открытых дверях стояли двое мужчин. Их носы и рты были прикрыты марлевыми повязками — эти двое еще на что-то надеялись. Шэрон задохнулась в крике.
Абрахам взял бремя не себя, жестом указал мне и Шэрон на кабинет. Когда дверь за нами закрылась, Шэрон сказала:
— Понимаете, не будет никакой похоронной церемонии…
— Я знаю, Шэрон. Пусть Абрахам…
— Потому что умерших больше, чем живых, понимаете? Но ведь всегда хоронили, правда? — Она кашляла, хлюпала носом и дрожала. — Ах да!.. Умерших больше, чем живых… И потому они просто приходят и уносят их, понимаете? — Она оттащила табурет от рояля и села ко мне лицом, стиснув руки и желая объяснять. — Бен, она ведь всегда любила маленькие церемонии. О, какой церемонной леди она была! Я всегда старалась жить в соответствии с ее понятиями. Думаю, ей бы хотелось, чтобы я сыграла полонез, а не похоронный марш. — Она снова задохнулась. — Нет. Нет! Только полонез, но не знаю, смогу ли я, да и все равно ее здесь больше нет, правда? И мы должны думать обо всем только так, правда?
— Конечно. Ты бы прилегла, Шэрон. Совсем измоталась…
— Нет-нет! Потому что мертвых больше, чем нас, а некоторые из них любят маленькие церемонии, я уверена в этом. Это вопрос соблюдения приличий.
Я услышал, как мягко закрылась входная дверь. Шэрон не прислушалась, она сказала:
— Вы не подадите мне шаль, Бен? Здесь ужасающий холод, правда?
В кабинете действительно было немного прохладно, но ведь она была очень тепло одета.
— Я слышала, швейцар заболел. Полагаю, отопление отключено. Пожалуй, я лучше посижу немного здесь. Смотрю на клавиатуру, но не лучше, чтобы могла что-нибудь сыграть. А вы бы не хотели, Бен?
— Нет, я… Я принесу тебе пальто.
Вошел Абрахам, и я отправился искать пальто или одеяло. В стенном шкафу я нашел меховой жакет. Я снял его с вешалки, и тут ожил рояль. Нет, это была не игра, просто прожурчали, повышаясь, звуки. Наверное она просто провела по клавиатуре тыльной стороной ладони, словно ласкала друга, как будто сказала… Схватив жакет я бросился назад, но Абрахам уже выводил ее из кабинета. Она сияюще улыбнулась:
— Спасибо, Бен! Это именно то, что я хотела.
Она протянула руки к жакету и вдруг споткнулась. Абрахам не дал ей упасть, а я подхватил на руки и отнес в спальню. Там было прохладно, опрятно и скромно — белые стены, голубое покрывало. Простота и невинность.
— Меня все утро немного знобило, — осторожно сказала Шэрон, — но не думаю, чтобы это что-либо означало. Потрогай мою руку, Эйб. Видишь? У меня нет жара.
Я положил ее на кровать, но руки мои все еще ощущали пылающий в ней огонь. Абрахам тщетно пытался удержать в своей ладони беспокойно шевелящиеся кончики ее пальцев.
— Конечно, Шэрон, — сказал он. — С тобой все в порядке. Сними-ка туфли. Я хочу положить тебя под одеяло.
— Что ты сказал, Эйб?
— Туфли…
— Я не слышу тебя. — Она уже все поняла, она прожила с этим пониманием уже несколько часов, но только сейчас ее мужественное притворство дало трещину, и она закричала: — Эйб, я так тебя люблю! Я хочу жить!..
Больше говорить она не могла…
Сейчас, должно быть, около полуночи. Абрахам не отходит от нее ни на шаг. Часть утра и весь день я повел в поисках врача. Пустая трата времени: все они превратились в развалин с красными от недосыпания глазами, работающих двадцать четыре часа в сутки — и в госпиталях и повсюду. И не только борются с пара: люди все еще вминают свои машины в фонарные столбы, люди все еще режут друг друга ножами и умирают от других болезней. Сейчас не может быть никаких вызовов на дом, а отправить больного на этой стадии в госпиталь означает просто предоставить ему возможность умереть в более людном месте.
Дрозма, я больше не способен думать о Союзе. Цель оправдывает средства… В этот тезис верил Джозеф Макс, он был последователем некоторых теоретиков, а им стоило бы умереть еще в раннем детстве… Сомневаюсь, Дрозма, понимал ли я прежде, что значит ненавидеть. Любя лучших из них и ненавидя худших — а именно так я теперь люблю и ненавижу, — я никогда не смогу снова войти в их общество Наблюдателем. Я потерял эту способность. Я постарею раньше, чем смогу снова взглянуть на все это с точки зрения вечности.
Я оказался прав: то, что творилось на улицах в воскресенье, было всего лишь началом. Улицы завалены мертвыми. Бригады, собирающие трупы, работают теперь с тележками грузоподъемностью в полтонны, на которых стоит ящик… Куда трупы увозят, я не знаю. Такую бригаду обычно сопровождает полицейский патруль. Другие полицейские машины медленно курсируют по улицам. Полагаю, они ведут наблюдение за любыми группами горожан, которые способны превратиться в толпу. Я купил газету. Это оказалась «Таймс», опустившаяся до восьмистраничного листка, напрочь лишенного рекламы. Кое-какие новости из-за рубежа, в основном — о распространении пара. Ничего о делах в Азии. О смерти президента Клиффорда — разумеется; заголовки крупным шрифтом, на первой полосе. Впрочем, и в любое другое время было бы то же самое. Но история его кончины выписана так, словно корреспондент работал левой рукой. А может, у него уже болела голова, и наблюдались все симптомы обычной простуды… На первой полосе, кроме заголовков, общественная информация, сообщаются номера телефонов так называемых «вспомогательных бригад гражданской обороны»… Это о людях с тележками. Статистика еще та… Я почти забыл большинство данных, но только в нью-йоркском столичном районе более миллиона случаев. Жирным шрифтом печатаются неизменные инструкции, касающиеся больных, которые не могут быть госпитализированы. Рекомендации по уходу следующие: содержите больных в тепле и покое; не пытайтесь заставить их глотать — вполне возможно, что они будут сопротивляться; следите, чтобы голова находилась на одном уровне с телом — иначе может произойти сдавливание дыхательного горла; затемните комнату, так как, если больной находится в сознании, свет очень действует на его глаза…
В середине дня у Шэрон начались галлюцинации. Мы оба сидели рядом с нею. Вернее, сидел я, потому что Абрахам боролся с одолевавшими Шэрон дьяволами, и единственным оружием, которым он мог воспользоваться, была нежность его рук. После нашей работы в госпитале я узнал, что больные очень часто умирают во время бреда от спазматической остановки дыхания, наступающей, по-видимому, из-за простого испуга, вызванного кошмарными галлюцинациями.
Шэрон от испуга не умерла.
Думаю, даже на пике страданий она понимала, сто Абрахам рядом, что он касается ее, следит за любой тенью, пробегающей по ее лицу, требует, чтобы Шэрон оставались с ним и ничего не боялась. Наверное, было бы естественным увидеть моего друга в роли юного Святого Георгия — ведь насколько оказалось бы легче, насколько проще, если он бы мог противопоставить свое хрупкое тело реальному, извергающему пламя дракону! Но реальные драконы всегда спокойны и бесформенны, а единственное, что может поддержать человека в его борьбе с тенями, — это доброта.
Вскоре Шэрон впала в бессознательное состояние, глаза ее закрылись в ступоре, вызванном высокой температурой. Вот тогда Абрахам ненадолго потерял контроль над собой — вероятно, потому что исчезла возможность общения с нею, а он ничего не мог поделать. Его трясло в судорожных рыданиях, напрочь лишенных хоть чего-то похожего на слезы. Тут я заставил его проглотить немного черного кофе. Потом нашел в свободной спальне раскладушку, принес ее в комнату Шэрон и велел Абрахаму лечь, хотя и знал, что спать он не будет. Он быстро взял себя в руки и снова сел рядом с Шэрон. В госпитале нескольким больным сохранили жизнь с помощью искусственного дыхания. Поэтому Абрахам не сводил с Шэрон глаз из боязни пропустить мгновение, когда ей понадобиться искусственное дыхание. Газета писала что-то об отсутствии кислородных баллонов, говорила о транспортных авариях. Прочитав это, я понял, что способа достать для Шэрон такой баллон не существует, и перестал дергаться…
Должно быть, сейчас около полуночи. Я сижу в гостиной над своими записями. Если Абрахам позовет меня, я услышу. Температура — 105F.[95] Но среднее значение в этой фазе — около 107F.[96] К тому же Шэрон хорошо дышит. Она крепкая. Она хочет жить. Она очень молода.
Часы, ползущие мимо нас, должны привести хоть к какому-нибудь рассвету. Тишина здесь, тишина везде. Я слышу дыхание Шэрон, ровное и достаточно сильное. Город пребывает в непривычном безмолвии. Если она умрет, этот дневник не будет иметь ни малейшего значения. Пойду посмотрю, не могу ли я что-нибудь сделать.
Сегодня утром, в четыре часа, продолжавшийся более полусуток жар у Шэрон наконец спал. Не было зловещего выравнивания температуры на высоком уровне. Она все еще без сознания, но теперь ее состояние почти может быть принято за естественный сон. 99,1F.[97] Утром я вышел купить газету (радиопередачи — не более чем сводящая с ума болтовня, а две лучших станции и вовсе уже замолчали) и даже отыскал киоск, в котором продавались несколько четырех- и восьмиполосных газет. На киоскере красовалась пресловутая бесполезная марлевая повязка, и он бросил мне сдачу, изо всех сил стараясь не касаться моих пальцев…
В понедельник днем толпа разгромила офис Партии органического единства. Охранявший вход полисмен (я всегда буду думать, не был ли он тем самым славным великаном-ирландцем) попытался — в качестве последнего средства — применить оружие, но толпа не обратила на выстрелы ни малейшего внимания и попросту растоптала его. Они сожгли все помещения и вырезали еще несколько человек, которые, по-видимому, оказались всего лишь невинными сторожами. Можно считать, что отчасти это было делом моих рук. Я больше никогда не смогу быть Наблюдателем. Я выкинул газету и сказал Абрахаму, что их больше не продают.
Он наконец заставил себя поспать. Я пообещал разбудить его, если в состоянии Шэрон наступят какие-нибудь изменения. Конечно я его разбужу. Невероятно, но, несмотря на всю марсианскую и человеческую науку последних тридцати тысячелетий, я совершенно бессилен. Все, что мне остается, — это сидеть здесь, смачивать ее губы, смотреть и ждать.
Она все еще без сознания, но температура упала до 98,7F.[98] Дыхание отличное, да и дышит она теперь не только ртом. Было несколько очевидных глотательных движений. Вечером видел, как слабо шевельнулась ее рука, но возможно, это всего-навсего плод моего воображения. Абрахам не видел, а я промолчал из боязни выдать желаемое за действительное. Думаю также, что несколько минут назад, когда я щупал ее пульс, было слабое ответное движение, но и здесь я мог ошибиться. В любом случае пульс хорош: постоянный, сильный, слегка замедленный — никакой неравномерности, которая была так заметна при высокой температуре.
Они рекомендуют стимуляторы и жидкую пищу, как только больной сможет глотать. Но сначала она должна прийти в сознание. Долгожданный момент наступит. И ужасные впадины на ее щеках, которые появились в последние сорок восемь часов, исчезнут. У нас все время наготове кофе и теплое молоко. Покупка пищевых продуктов снаружи, вероятно, оказалась бы сложным делом, но мы нашли на кухне доверху наполненный холодильник, да и подача энергии до сих пор не прерывалась. Кроме того, есть еще четырех-пятидневный запас консервов. И когда мы обессиленно перекинулись Абрахамом несколькими словами, мы уже считали само собой разумеющимся, что она очень скоро откроет глаза и увидит нас. Абрахам часто разговаривает с нею. Разумеется, она не отвечает, но мне показалось, что когда он поцеловал ее, маска непонимания на ее лице чуть дрогнула.
Мы коснулись в этот вечер и другой темы. Я хотел вывести Абрахама из состояния внутреннего неистового самосуда. Я говорил о том, что когда пандемия пройдет, человеческое общество, насколько мы его знаем, уже никогда не сможет быть таким, каким оно было до катастрофы.
— Оно должно знать, — сказал Абрахам, — что пандемия явилась делом рук человеческих. Этот факт должен дойти до них, войти в их плоть и кровь. А их праправнуки, думаю, должны помнить о случившимся еще лучше.
— Люди уже знают. — И я рассказал ему о том, что содеял сам и что совершила толпа.
— Думаю, вы были правы…
— Этого я никогда не узнаю, Абрахам. Содеянное содеяно, и мне остается только судить себя до конца жизни… и, вероятнее всего, приговорить к повешению.
— Если мое мнение хоть чего-нибудь стоит, вы поступили правильно. Но этого мало. Когда все закончится, Уилл, я должен буду обо всем написать, обо всем что знаю… В конце концов Ходдинг и Макс мертвы — кто еще может рассказать? И каким-то образом мне надо будет проследить, чтобы не планете не осталось уголка, которого не достигла бы правда.
— А нужна ли будет людям правда, Абрахам, когда все закончится? Что если ты, например, обратишься к властям, а они скажут: «Где доказательства?»
— Ну, тогда я мог бы соврать и заявить, что сам приложил к случившемуся руку. Если это единственный способ предать факты гласности… — Плохо по нескольким причинам… — О, Уилл, разве важна судьба отдельной личности, когда все, что…
— Важна, но не в этом главная причина. Ты посмотри на свое предложение с другой точки зрения… Если ты поступишь таким образом, ты станешь козлом отпущения и ничем больше. Ты знаешь, зачем людям нужны козлы отпущения? Чтобы избежать необходимости смотреть на самих себя! Ведь именно в нашем мире может процветать Джозеф Макс. И все граждане — ты, я, любой — ответственны за то, что они допускают существование такого мира, за то, что они не стремятся жить в другом, лучшем мире. Мы прекрасно понимаем этические требования. Мы способны понимать их на протяжении уже нескольких тысячелетий. Но мы никогда не хотели, чтобы этим требованиям подчинялись наши собственные поступки. Вот и все… Реализуй себя в долгом труде, Абрахам, а не в красивом жесте или в оставшейся никем не замеченной жертвенности. На уровне личности… Я всегда видел в себе особое пламя, более яркое, чем в других. Я всегда любил тебя… И потому я запрещаю тебе отдавать себя на бессмысленное распятие!
Через некоторое время он спросил меня, себя и безжизненно лежащую, но живую девочку:
— Принятие противоречий — это зрелость?
А я тихо — только себе самому — ответил: «Миссия завершена».
Рано утром, перед самым рассветом, она подняла к лицу руку, и глаза ее открылись — огромные, понимающие, полные узнавания.
— Шэрон!..
— Я в порядке, — прошептала она. — Я в порядке. Эйб.
— Да, ты выкарабкалась. Ты…
— Дорогой, не шепчи. Я хочу слышать твой голос.
— Шэрон! Шэрон!..
— Я не слышу тебя, Эйб, — сказала Шэрон Брэнд. — Я тебя не слышу!!!
Вечно меняющийся и вечно неизменный океан этой ночью был разбужен серьезной музыкой. Я был одинок и не совсем одинок. А вообще-то, и совсем не одинок, потому что несколько часов смотрел вниз с носа плывущего корабля, видел искорки медленно поднимающихся и опускающихся светящихся микроорганизмов, этих живых морских бриллиантиков. Их свечение сто же мимолетно, как океанская пена, и столь же вечно, как жизнь. Если жизнь вечна… Все плыло со мной — и хранимые в памяти лица, и по-прежнему звучащие слова, хотя рядом со мной уже нет тех, кто их произносил. Вместо них говорит без умолку океан да непрерывно шумит западный ветер. Нет, я не одинок.
По нашим оценкам времени, мой второй отец, не так уж много прошло с тех пор, как я расстался с вами в Северном Городе: десять лет — миг, не более… А когда, через несколько недель или месяцев, я снова окажусь с вами, это покажется и вовсе ничем.
У вас есть мой дневник. Теперь, когда время притупило боль и погасило ярость, я должен попросить, чтобы вы уничтожили письмо, которым я сопроводил свой дневник. Я написал его всего через день после того, как выяснилось, что Шэрон оглохла. Мне бы следовало сто раз подумать, прежде чем писать что-либо в такой момент. Это было за несколько недель до того, как я отважился поручить мой дневник искалеченной транспортной системе человечества, не имея ни малейшей надежды на то, что до он доберется до Торонто и будет препровожден к вам. Впрочем, за те недели гнев и отчаяние так и не отпустили мою душу, и, по-видимому, я и позже не смог бы написать ничего лучшего. Теперь, однако, я прошу вас уничтожить мое письмо. Из гордости и тщеславия, а также в виду того, что мои дети уже достаточно взрослы, чтобы изучить мою работу. Мне бы не хотелось, чтобы настроение тех дней осталось увековеченным. Приложите к дневнику послание, которое я пишу сейчас, и выкиньте письмо, родившееся в ту пору, когда я был слишком подавлен, чтобы осознавать, о чем говорю.
Что бы ни совершили человеческие существа, я не могу их ненавидеть искренне. И если я говорил о своей ненависти к ним, то это было заблуждение, обусловленное слабостью, потому что я люблю Шэрон больше, чем мог бы позволить себе любить Наблюдатель, и потому что я знаю, каких жертв стоило ей становление, сколько усилий приложила она, чтобы из маленькой латимерской девочки в белых штанишках превратиться в отличную пианистку. «Я живы грезами», — говорила она. Да, так оно и было. И всем, кто мог ее слышать, она дарила эти грезы. Мир заплатил ей за подарки, заплатил пара и постоянной глухотой неизлечимой и не облегчаемой никакими техническими приспособлениями, потому что пара разрушил самые прекрасные, самые волшебные нервы. И она должна прожить остаток дней в абсолютной тишине. А я на какой-то момент — сейчас остается только признаться в этом — вышел из себя, потому что вынести такое просто невозможно.
Мой рассудок спас Абрахам. Как, наверное, и рассудок Шэрон. Он поддерживал нас — да и себя, — заставляя понять, какие богатства жизни еще ждут впереди, несмотря на удары судьбы. Позвольте мне рассказать, что предпринял он с того момента, как я написал вышеупомянутое гнусное письмо. В апреле, едва Шэрон встала на ноги, он женился на ней и увез в маленький городок в Вермонте. Сейчас он работает в обычном магазине: галантерея, рыболовные крючки, фунт того, фунт сего. Смейтесь над этим, Дрозма, — как смеется он — и вы поймете, что такой поступок имеет смысл. Впрочем, я вернусь к нему позже.
Наше судно — старый медлительный грузовой корабль. Снова летают воздушные лайнеры. Есть и быстроходные суда. Весь громадный человеческий транспортно-торговый комплекс, пошатнувшийся во время пандемии, вновь набирает обороты и достиг, по-видимому, сорока процентов от обычных объемов. К концу года, полагаю, все будет казаться таким же, как и год назад. По крайней мере, внешне. Я предпочел это старое корыто, потому что хотел провести месяц наедине с океаном или рядом с ним. Я хотел не просто скользить через него на огромном, движимом атомом судне-городе и не мчаться над ним быстрее звука, но быть здесь, внизу, в зыби, в запасе соли, в голубом, зеленом и сером — там, где можно слышать его голос. Мне хотелось смотреть на забавную поступь глупышей, чей полет сродни пению; на стремительное сверкание летучих рыб; на громадные, неспешные, вызывающие ощущение опасности плавники, следующие порой за нашим кораблем; на отдаленные фонтаны левиафанов. Я хотел видеть солнечный свет, отражающийся в воде Тихого океана в жаркий полдень, и беззаботное великолепие закатов по вечерам… Видеть и чувствовать, что я нахожусь внутри этих закатов, не застигаю их врасплох и не бросаю им вызов, с моим мелким пониманием времени и движения. Узнаю ли я когда-нибудь, что человеческие существа успокоились, расслабились и обнаружили, что вечность — это очень долгий срок?..
Если смогу, Дрозма, я поговорю с вами прямо из Манилы. Если же не удастся, то думаю, эти строки найдут вас раньше, чем мы встретимся. Я хочу организовать мою «смерть» так, чтобы известие о ней не слишком расстроило Абрахама и Шэрон, но в то же время не оставляло сомнений по поводу ее истинности. Они знают, что я собрался в Манилу — «что-то вроде отпуска и повидать старых друзей». Однажды я мимоходом сказал Абрахаму о своей надежде на то, что смерть моя произойдет в океане — как я уйду, не прощаясь, туда, где не нужно рыть могилу. Конечно, это неправда… Я хочу умереть в Северном Городе, после многих и многих лет интересной работы. Но это было настолько по-человечески, что не показалось Абрахаму странным, а я сказал так, чтобы подготовить пути отхода. Я проведу в Маниле около двух месяцев. Потом сяду на другое неторопливое судно, направляющееся в Штаты. Сможет ли одна из наших маленьких исследовательских субмарин встретить судно, скажем, милях в тридцати от Кавите?[99] Я мог бы без особых хлопот оказаться «человеком за бортом», и Абрахам подумал бы, что старик умер именно так, как хотел. Впрочем, если этот вариант слишком дорог и хлопотен с точки зрения организации, мы можем проработать другой, когда я свяжусь с вами, Дрозма.
Самое худшее завершилось в конце апреля. Постепенно, хоть и неохотно, кривая на графиках пошла вниз. К концу мая пандемия сошла на нет: о новых случаях не сообщалось, а выжившие обнаружили, что цивилизация все еще существует. Насколько случившееся может воспрепятствовать «прогрессу», который так ненавидел Намир, я не знаю. Примерно через десять лет с настоящего момента, думаю, мы могли бы попытаться определить, как пандемия повлияла на человеческое мышление.
Как и хотел Абрахам, сведения о том, что эта трагедия — дело рук человеческих, оказались обнародованными. Причем источник информации довольно неожиданен: сын Джейсона Ходдинга обнаружил дневник, который вел в последние недели своей работы старик. Сын Ходдинга передал дневник отца властям и… застрелился. Должно быть, он, как и Абрахам, Чувствовал, что люди должны узнать о причинах случившегося. Он был сыном человека, который оказался ни хорошим, ни плохим — просто человеком.
Вот кое-какие запомнившиеся мне цифры. Соединенные Штаты, в которых жило более двухсот миллионов человек, потеряли сорок два миллиона умершими. Сорок два миллиона — это только жертвы пара, сюда не входят те, кто погиб во время уличных волнений или умер от голода. Главной причиной голода стало массовое паническое бегство жителей крупных городов в пригороды, которые, конечно же, не имели возможности прокормить вновь прибывших. Сюда не входят миллионы тех, кто выжил, но превратился в калеку. Обычно это глухота, как у Шэрон, но были и те, кто заплатил за возможность жить искалеченными, как при полиомиелите, конечностями или потерявшей дар речи гортанью. А кроме того, были и те — и счет тут идет отнюдь не на десятки или сотни, — чей мозг оказался настолько поврежден, что фактически их нельзя причислить к живым. Соединенные Штаты и Южная Америка пострадали примерно в тех же размерах, Африка и Индия — несколько больше. Причем интересно отметить тот факт, что в слаборазвитых, с точки зрения санитарии и общественного здравоохранения, странах уровень смертности был только чуть-чуть выше, чем в Америке. А ведь предполагалось нечто совершенно иное, считалось, что в слаборазвитых странах очень многие просто не получат должного ухода и потому умрут те, кто вполне мог бы выжить…
Заболевание, разумеется, достигло и Азии. Но это и все, что нам известно. После двухлетней крупномасштабной войны оно должно было выкосить там людей, как сорную траву. Однако Властители сателлита утверждают, что в Азии все еще продолжаются какие-то боевые действия. Вялый огонь смерти, возможно, угасает, а возможно, и нет.
Ходят разговоры, что следует организовать спасательную медицинскую экспедицию с армейскими частями в авангарде — для защиты. Не знаю, не знаю… В ближайшее время такая экспедиция в любом случае нереальна — по крайней мере до тех пор, пока остальной мир хоть немного не восстановится. Наверное, достаточно было просто окружить Кантон, Мурманск и Владивосток, где они воплощают идеи разрушения в радиоактивный кобальт, но все попытки к общению со времени начала войны встречались зловещим и яростным безмолвием. Насколько мне известно, большой континент основательно охраняет себя. У них имеются прекрасные радары и все еще есть кое-какие средства — авиация, противовоздушная оборона, управляемые ракеты, — чтобы без проблем сбивать все иностранные самолеты. Что они и делали а последние три года… Тут потребовалась бы крупная военная операция, а у западного мира на такую операцию сейчас нет ни сил, ни средств. К тому же, порабощенное население вполне может принять спасательную экспедицию за вторжение и возненавидит иностранных дьяволов не меньше, чем верхушка. Это может стать логическим завершением национальной паранойи… Впрочем, все равно мы не можем бросить на произвол судьбы треть планеты, и рано или поздно здравомыслие сломает этот барьер, хотя бы ради самих себя.
Чем были эти годы для вас, Дрозма? В ваших письмах вы мало говорили о себе. Я знаю, что вы стоите в стороне и наблюдаете за обоими с никогда недоступной мне ясностью взгляда. Я надеюсь (хотя вы и не упоминаете об этом), что освобождение от административного бремени оставило вам для созерцания лучшие часы. Несмотря на разразившуюся катастрофу, несмотря на продолжающееся разделение мира, я все еще верю, что создание Союза возможно, и не далее чем к концу жизни моего сына. Когда я увижу вас, мы должны будем обсудить это, как и многое другое из медленно созревающих порождений нынешнего века. Я подарил минойское зеркало Шэрон и Абрахаму, рассчитывая, что вы одобрите такой поступок.
У них есть все атрибуты зрелости. Теперь мне хочется, чтобы и вы могли увидеть Абрахама — как он ждет покупателей в маленьком магазинчике, как задает тон во всеохватывающей беседе, которую ведут на шатком крыльце старик и молодой человек. Он даже перенял манеру ставить ударения, хоть никто и не примет его за уроженца Вермонта. Маленький городок был опустошен пара, как и весь остальной мир — около сотни смертей при населении менее чем в четыре сотни, — но он живет в согласии и продолжает свое скромное дело с подлинно вермонтским упрямством. Владельцем магазинчика является старик, у которого пара убил всю семью. Он больше похож на изношенные серые обрывки человеческой плоти, но не сбит с толку. Он считает Шэрон и Абрахама своими «новыми детьми», а сам предпочитает посиживать на солнышке.
Они живут над магазином. Одну комнату превратили в библиотеку, и Шэрон очень много читает.
— Мы не останемся здесь на всю жизнь, — сказал мне Абрахам.
Это приятное и, по-видимому, необходимое им временное убежище от неприятностей остального мира. Им нужно несколько лет тишины и учебы: Шэрон — чтобы построить на руинах утраченного совершенно новую жизнь, Абрахаму — чтобы, систематизировав и поняв прошлое и настоящее, перейти к новым открытиям, к новым попыткам, и я бы никогда не отважился предсказать их исход. Он раньше Шэрон освоил язык глухонемых. Она училась у него, и это стало первой ступенькой, на которую она шагнула, покинув лабиринт отчаяния. У Абрахама есть и другие способы вернуть ей мир. Шэрон никогда не увлекалась чтением, место книг в ее жизни занимало пианино. Теперь она во всем придерживается того же мнения, что и Абрахам, и они никогда не попадают в тиски одиночества.
В его преданности нет скрытого чувства вины, лишь любовь и всепоглощающий интерес к бесконечной тайне другой личности. Его больше не донимает стремление обвинить себя во всех мировых несчастьях. Он смотрит на себя, полагаю, очень просто — как на человеческое существо, обладающее возможностями, которые не могут быть ни потрачены впустую, ни упущены, ни выставлены в смешном виде. Да, Дрозма, этот человек научился смотреть в зеркало.
Кроме того, он рисует. Думаю, он занимается этим для удовольствия Шэрон и всех тех, кто пожелает взглянуть на его работы. Впрочем, для собственного удовольствия — тоже. У меня есть подаренные им новые картины, они в водонепроницаемом баллоне, и я привезу их вам. Мне бы очень хотелось, чтобы вы могли увидеть и некую фантазию о подземной реке в Гоялантисе, но я не мог принять ее в подарок, потому что знал: Шэрон она гораздо нужнее. Шэрон тоже пробует себя в этом искусстве — без ложной скромности, отчасти под руководством Абрахама, но гораздо сильнее ею руководит собственное богатое воображение… Может быть, из этого что-нибудь и получится, говорить пока рано. Нет, они никогда не попадут в тиски одиночества.
Весь мой рассказ, Дрозма, так же трогательно несовершенен, как несовершенны сами слова. Я вспоминаю свой отчет за 30963 год и дневник нынешнего года. Я постоянно изумлялся, как сложна реальность, как неполон мой рассказ о происходящих событиях, как похож он на сделанные с помощью телескопа фотографии Марса — они забавляют и возбуждают человеческое воображение чувством истины, только истина эта недоступна. Я помню Латимер, эту характерную для Новой Англии эксцентричную смесь истории и завтрашнего дня. Я способен ощутить запахи тех дней и снова услышать уличные звуки, хотя мои слова уступают фотографии, да и фотография рассказала бы вам слишком и слишком мало.
Я помню мою первую встрече с Анжело Понтевеччио. Как я могу объяснить, почему с такой легкостью и уверенностью узнал его, когда он, прихрамывая, вошел в дом, положил «Крития» и принялся изучать меня с любопытством двенадцатилетнего, столь отличным от дружелюбия его матери?.. Как я могу объяснить свою уверенность в том, что рядом со мной оказалось человеческое существо, которое я всегда должен любить, даже если и не понимаю его?
Заставил ли я вас увидеть Фермана? Или кого-либо еще из этих сбивающих с толку комплексов противоречий, называемых нами людьми? Мак… Я так никогда и не узнаю, не нанес ли я ему душевную рану тем, что вырвал эту проклятую зубную щетку из общей шеренги… А миссис Кит и ее аметистовая брошь…
Я всегда буду помнить Розу, ее милые брови на круглом лице, вечно приподнятые в удивлении своим сыном и миром вокруг него.
Я не забуду Амагою.
Я помню, как впервые увидел спутник. В Америках его называют «Полночной Звездой». Я видел его поднимающимся над северным горизонтом. Он двигался не так быстро, как метеор, но гораздо быстрее обычной звезды. Это самое драматическое достижение человеческой науки, однако я думаю, он нечто большее, чем наука. Это живой палец, ощупывающий небеса. Над Тихим океаном он пролетает в дневное время, и его не видно, но я снова увижу его когда вернусь домой. Я помню море, море прошлых веков и сегодняшней ночи, море, которое меняется только для того, чтобы остаться тем ж самым.
И никогда, прекрасная Земля, никогда — даже в разгар человеческих бурь — я не забывал тебя, моя планета Земля. Я не забывал твои леса и поля, волнение твоих океанов и спокойствие гор, твои луга и реки. Твое вечное обещание, что весна вернется.
Над красно-зеленой планетой вставало утро. Смуглое, с тонкими чертами лицо Дороти Лидс пылало от возбуждения.
— Что мы знаем? — воскликнула она. — Давайте посмотрим, как это выглядит все целиком.
Эдмунд Спирмен принял небрежный вид.
— Диаметр и масса немногим меньше, чем у Земли. Солнце больше нашего, но планета обращается вокруг него по более удаленной орбите. Местный год составляют 458 дней, в дне двадцать шесть часов. Времена года приносят небольшие изменения, поскольку наклон оси меньше, чем у Земли, и орбита менее эллиптическая. Видите, как невелика северная полярная шапка? Район экватора более чем жаркий, остальные зоны имеют климат от субтропического до умеренного. Нам имеет смысл совершить посадку, если мы вообще это станем делать, примерно на пятидесятой параллели… я бы предложил северную. В южном полушарии слишком много пустынь. Это сулит раскаленные ветра и песчаные бури.
— Это красно-зеленое действительно представляет собой растительность?
Доктор Кристофер Райт вышагивал перед экраном на длинных ногах. Одиннадцать лет назад он прохаживался точно таким же образом перед коллегами и студентами университетов на Земле, и долгие годы в космосе ничуть не сказались на его академических манерах. Доктор пощипывал себя за кадык, и резко вскидывал голову, обводя окружающих надменным и внимательным взглядом хищной птицы. Сходство довершал внушительный ястребиный нос доктора и практическое отсутствие подбородка. Глядя на него, Пол Мейсон подумал: «Этого человека можно либо любить, либо ненавидеть. В любом случае он перестает казаться таким уж гротескным».
— Так это на самом деле растительность? — настойчиво повторил Райт. Как всегда, его тон был преувеличенно вежлив.
— А что же еще, док? Конечно, растительность, — сказал Спирмен.
Он машинально потер щеки, на которых проступала синева щетины. Спирмен выглядел старше своих тридцати двух. Высокие залысины на лбу, жесткие складки морщин в углах рта. Спирмен нес на широких плечах тяжелое бремя: весь корабль. Наблюдая за ним, Пол Мейсон в который раз тревожно подумал: «Капитан Дженсен не должен был умирать…» Спирмен тем временем продолжал.
— …должна быть растительность. Приборы показывают наличие кислорода — столько же, сколько и на Земле, или чуть больше. Состав атмосферы по сути тот же. Азот, углекислый газ. На последних фотографиях, которые делались через более сильный объектив, видны три оттенка. Воздух планеты может вызвать у нас кислородную эйфорию… если мы, конечно, решим на ней побывать. Ладно, Дороти, я продолжаю. Итак, два континента, два океана оба меньше Атлантики, соединенные узкими проливами в северном и южном полярных регионах. Десятки озер размерами больше Каспия. В результате соотношение воды и суши примерно как на Земле. Гор, которые могли бы сравниться с нашими Гималаями, нет, хотя некоторые довольно высоки. Повсюду простираются обширные леса, прерии, пустыни.
Он закрыл глаза, обведенные кругами от усталости, и надавил пальцами на веки, массируя глазные яблоки. «Я никогда не должен пытаться нарисовать Эда», — подумал Пол Мейсон. — «Выйдет портрет Геркулеса Разочарованного, и Эду совсем не понравится…» Спирмен сказал:
— Даже самые высокие горы выглядят сглаженными. Старыми. Если здесь и были ледники, то очень давно.
— Геологически спокойное время, — заметил Сирс Олифант. — Так выглядела Земля в юрском периоде, и не исключено, что так она будет выглядеть когда-нибудь еще.
Сирс Олифант родился пятьдесят лет назад в Тель-Авиве, а рос в Лондоне, Рио и Нью-Йорке. Его родители были врачами. Они работали на Федерацию, и выезжали в районы бедствий и катастроф. Он получил докторскую степень по биологии (точнее, по таксономии) в университете Джона Гопкинса. Сирс Олифант утверждал, что его имя — польского происхождения, и чтобы его правильно прочитать, необходимы два словаря, кувалда и некая техническая формула на одном из славянских языков. Он подмигнул Дороти маленькими добрыми глазками поверх пухлых щек.
— Напомни, крошка, ты еще застала юрский период?
Дороти улыбнулась, но ее улыбка предназначалась Полу.
— Возможно. В качестве самого первого из млекопитающих.
— Ничего, что имело бы искусственное происхождение, — сказал Райт. Поначалу планета показалась мне похожей на Венеру.
Он обратил к остальным асимметричное лицо с задумчивой и почти детской полуулыбкой.
— Быть может, назовем планету Люцифером? Люцифер, сын утра. А если мы опустимся на нее и заложим город… я говорю глупости?.. пусть город носит имя Дженсена, в память более чем солярного мифа.
Продолжая массировать веки, Спирмен резко спросил:
— Мифа?
— Ну разумеется, Эд. Все погибшие герои продолжают жить в памяти, и любовь живых преувеличивает их подвиги, творя легенду. Как же иначе?
— Но, — обеспокоенно вмешалась Энн Брайен, — Люцифер ведь…
— Милая моя, Люцифер был ангелом. Дьяволы и ангелы — это в общем-то один вид… в разных условиях. Я отметил этот факт, еще когда был неоперившимся интерном. И снова обратил на него внимание, занявшись антропологией. Даже пребывание на космическом корабле в компании пяти людей, которых я люблю, как никого больше, лишь укрепило мои выводы на сей счет… Значит, никаких объектов искусственного происхождения?
— Вы не видели самых последних снимков, док, — сказала Дороти.
— А что там? — серые глаза Райта засверкали. — Ну-ка, ну-ка! Я уже почти потерял надежду.
Энн поспешила присоединиться к нему. Стройная, подвижная, чересчур высокая. Райт покровительственно обнял ее за плечи.
— Параллельные линии в джунглях? Хм… Почему нет ничего похожего на открытой местности?
— Мы можем сделать еще снимки, — предложил Спирмен. — Но…
Пауза затянулась. Молчание прервал Пол Мейсон.
— Что «но», Эд?
— Мы постепенно падаем на планету. Я могу вывести нас на другую орбиту, но на это потребуется топливо. У нас нет лишней массы для реакции. Смерть Дженсена одиннадцать лет назад… — Спирмен покачал тяжелой головой. — Тридцать расчетных ускорений, и промежутки между ними оказались недостаточны, чтобы мы смогли отдохнуть. Помните, что от нас осталось, когда это все окончилось? Вот почему я старался давать больше времени на торможение. — Он заговорил медленнее, тщательно подбирая слова. Последнее ускорение, как вам известно, не было рассчитано заранее. Должно быть, Дженсен был уже мертв, когда отключил автоматику… сердце не выдержало, а рука продолжала движение… то ускорение чуть не расплющило нас…
— Но мы уцелели, и вот мы здесь. Верно, ребятки? — хихикнул Сирс Олифант. Его шутливый тон был слегка натянутым.
— При следующем торможении мне пришлось действовать так, как прежде не предполагалось. Для коррекции курса было использовано дополнительное топливо, и мы должны это учитывать, планируя обратный путь. Если мы решим высадиться на планету, нам придется израсходовать значительный запас массы реакции, чтобы вырваться обратно из объятий ее гравитации. Ну да, это было запланировано, и даже на случай планеты больших размеров, чем эта. Но с учетом всего, что сказано… если мы опустимся на планету, у нас останется очень мало горючего для возвращения домой. Может быть, даже слишком мало.
Дороти придвинулась к Полу Мейсону, и Пол обнял ее.
— И все же мы высадимся, — мягко, но решительно сказала Дороти.
Спирмен перевел на нее непонимающий взгляд.
— Есть еще одна вещь, о которой я вам не рассказывал, — резко сказал он. — При этом неплановом ускорении корабль вел себя не так, как надо. И отклонение от курса, которое произошло тогда — возможно, причиной ему был дефект конструкции «Арго», какая-то неправильность хвостовых дюз. В тот момент я не мог заняться этим вопросом, я изо всех сил пытался добраться до Дженсена, не потеряв сознание. До сих пор не вполне верю, что мне это удалось. Потом же приборы показали, что с хвостовыми дюзами все в порядке… но приборы умеют лгать. Передние дюзы вели себя хорошо во время торможения. А как в действительности обстоит дело с хвостовыми, мы узнаем не раньше, чем их задействуем. Господи боже, люди портили себе нервы из-за атомных двигателей еще в 1960 году. Прошло почти сто лет, а мы все те же детишки, и только игрушки, которыми мы играем, куда больше размерами.
Сирс улыбнулся, прикрывая рот пухлой ладошкой.
— Значит, надо мне не забыть погрузить мой микроскоп на одну из спасательных шлюпок… так?
— Значит, вы за высадку.
Сирс кивнул. Энн Брайен нервным жестом запустила тонкие пальцы цвета слоновой кости в пышные черные волосы.
— Я не выдержу еще одиннадцать лет. — Она попыталась улыбнуться. Скажите мне, кто-нибудь… о, скажите мне, что на Люцифере будет музыка… новые струны для моей скрипки, прежде чем я позабуду все, что знала!
— Высадка, — мягко сказала Дороти. Таким тоном говорят «пора завтракать». И еще она добавила:
— Мы найдем струны, Нэнни.
— Разумеется, нужно высадиться на планету, — отстраненно заметил Кристофер Райт. Он был занят фотоснимками, рассматривая их так и эдак. Пальцы его двигались, и губы беззвучно шевелились в такт внутренним размышлениям. — Высадиться. Дать шанс протоплазме.
— Я тоже за высадку, — сказал Пол Мейсон.
«Неужели кто-то всерьез может полагать, что Первая Межзвездная развернется и полетит обратно ни с чем? Мы уже здесь, так что теперь?»
Прошли часы, и было сказано немного, но многое передумано. Люцифер обратил к ним вечернее лицо. Возможно, люди предпочли бы спуститься на планету утром, но бесстрастие приборов и вычислительных машин назначило им этот час.
Пол Мейсон втиснулся на сидение пилота. Хорошо по крайней мере, подумал он, что им предстоит бросать вызов неизвестности в подходящих телах. Райт был тощим, но казался не подверженным никаким материальным воздействиям; Эд Спирмен, несмотря на усталость, оставался человеком, сделанным из камня. Внушительное тело Сирса Олифанта было крепким и энергичным. Обе женщины находились в расцвете юности и не знали, что такое слабость или болезнь. А по поводу своего собственного тела Пол снова почувствовал удивленное восхищение, как перед ожившей статуей, творец которой намного превосходит талантом его самого. Гибкость, прочность, ничего лишнего. Тело, созданное, чтобы обеспечить максимум выносливости и быстроты. Отличная оболочка для межзвездного первопроходца! Тем временем в наушниках раздался голос Спирмена:
— Закрыть шлюз. Втянуть поле.
Пол повиновался команде, не размышляя — сказался автоматизм тренировок. За иллюминатором, который служил бы для переднего обзора в том (невероятном) случае, если бы Пол воспользовался спасательной шлюпкой для полета, раскрылись небеса. Базовый корабль «Арго» втягивал поле, и зрелище это было прекрасно, как сновидение. Дороти и Райт были пристегнуты ремнями к сиденьям позади Пола. Таким образом, половина драгоценного человеческого состава «Арго» находилась здесь.
— Продолжайте действовать согласно инструкции. Конец связи.
— Отпустить рычаг. Ничего не предпринимать, пока индикатор шлюза не загорится зеленым. Не включать дюзы, пока не будет занято правильное положение. В атмосфере используйте скользящий полет типа глайдерного. Дюзы включайте только в случае крайней необходимости. Конец связи.
Пол подумал, что, в конце концов, у него на счету тысяча часов полета в атмосфере и два года тренировок на таких спасательных шлюпках. Так что Эд мог бы не беспокоиться. Спасательные шлюпки модели L-46 представляли собой великолепные механизмы. Одиннадцать лет они в спокойной готовности ждали своего часа. Топливом для их атомных двигателей служил чарльсайт, доведенный до совершенства лишь тридцать лет назад, в 2026 году. Чарльсайт позволил отказаться от колоссальных защитных экранов. В космосе шлюпки действовали, как небольшие ракеты, а в атмосфере — как глайдеры или низкоскоростные реактивные самолеты. Пока строился «Арго», а строился он долго, Пола выстреливали из сверкающих труб, подобных этой, в атмосферу Земли, и в немые глубины космоса, и в разреженный воздух безлюдного Марса.
— Поворот через пять минут, — сказал Спирмен.
Энн и Сирс сейчас ждут в другой шлюпке. Но их шлюз открыт, потому что Эд находится в рубке управления. Если бы им пришлось покинуть корабль (бредовая мысль!), спасательная шлюпка Эда серьезно отстанет от первой.
Звезды пришли в движение.
— Пол, проверьте ремни. Конец связи.
Пол бросил взгляд через плечо.
— Все в порядке. Конец связи.
Передние дюзы включились и сразу выключились.
— Мы покинули орбиту, — сказал Спирмен. — Начинаем маневр хвостовыми дюзами. Скоро будем знать…
Наступившее молчание было глубиной в вечность. Пришло время осознать — и восхититься, если у вас было настроение восхищаться. Вот прошло сто одиннадцать лет после Хиросимы: события, на которое учебники истории в своем закоренелом безумии порой ссылались как на великий эксперимент. Восемьдесят пять лет от создания первого космопорта; семьдесят — от основания станций на Луне и Марсе. Но для Пола Мейсона гораздо большим чудом были тепло и отзывчивость женщины, забота и милосердие старика, чьи жизни сейчас вместе с его собственной находились в этом молчаливом ничто и зависели от работы его мышц и нервов. «Что такое любовь?»
Сначала двенадцать лет строился новый большой космопорт. Затем «Арго». Больше столетия пролегло от первых экспериментальных ракет до протянувшихся на многие мили фабрик, которые вырабатывали чарльсайт. За это столетия человек даже умудрился добавить еще пару крох к тому немногому, что он узнал о себе со времен каменного топора и вонючей пещеры.
— Мы вошли в атмосферу, — прозвучало в наушниках.
«Время — не есть ли оно внутреннее понятие мозга? Сколь долго живет мотылек с точки зрения мотылька?»
— Торможение начнется через сорок пять секунд. Предупреди остальных.
Пол повторил сообщение в микрофон.
— Шестеро людей, которым не сиделось на месте! — откликнулся Райт. О, беспокойный дух человека! Все хорошо, Пол.
Перегрузка, но не сильная. Протяжный рев. Но затем звезды…
Звезды сошли с ума. Вспышка! Безумный миг свечения звезды, которая превратилась в солнце, пылающее ирреальным красно-зеленым светом. Рев прекратился. В наушниках прозвучало оглушительно громкое:
— Стартуйте! Прочь, прочь!
— Старт. — Пол с удивлением отметил, что это был его голос. — Удачи, Эд!
Ответа не последовало. Такая штука, как время, продолжала существовать. «Теперь взглянем на это с такой стороны: есть Федерация, и Федерация — это великолепно. Потенциально великолепно, потому что, как утверждает док, пока ее тормозит проклятое культурное наследие гуманитарных наук… Жаль, что нет ВРЕМЕНИ обернуться и посмотреть, спадает ли ей на лоб та дивная прядь каштановых волос…» Тем временем вслух Пол произнес:
— Док, Дороти, приготовьтесь. Сейчас будет действительно трудно.
И он потянул за рычаг — плавно, как управляют автомобилем при повороте. Пытка перегрузкой…
Закончилось. Пол поглядел на дружеский зеленый глазок. Значит, втяжные крылья были так же надежны, как и одиннадцать лет назад. По крайней мере, на это можно было надеяться. Атмосфера… разреженная, говорят приборы. Неважно, скоро станет плотнее. «Вниз, и вниз…»
«Слишком крутой спуск. Немного выровняться, вот так. Спасибо тебе, Человек Машинного Века, за милый кораблик. Эта штука, что копошится в моей центральной и периферийной нервной системе, это просто страх. Не обращать внимания».
Корабль был чужим, чужим и далеким. Он поворачивался, сверкающий и целеустремленный, как зеркало, брошенное в колодец. Еще одна спасательная шлюпка? Но Эду нужно было успеть добраться до нее, закрыть шлюз, пристегнуться, открыть защитное поле, в то время как корабль шел…
— Вниз.
Еще недавно это понятие было условностью, теперь — самым недвусмысленным из слов языка. Сверкающий круговорот в воздухе под ними. Что-то отделилось от пятнышка гибнущего корабля.
— Эд, ты меня слышишь? Конец связи.
— Да, — отозвался голос в наушниках.
Пол обнаружил, что по его щекам текут слезы.
— Они успели! Успели!
— Спокойней, — произнес холодный голос в наушниках. — На какой вы высоте? Конец связи.
— Сорок шесть тысяч. У нас все в порядке. Конец связи, остряк!
— Я направляюсь… Ух! Вам видно корабль?
Серебряная точка «Арго» виднелась над обширной синей гладью в форме буквы «S». Синева, осознал Пол, не приближалась, а становилась шире. Точка превратилась в белый цветок, который разбух и спокойно повис над синевой недолговечный памятник. Радио донесло стон, и затем:
— Наверное, так лучше. Озеро может оказаться достаточно мелким, тогда мы сможем спасти корабль. Если бы он рухнул на сушу, там бы совсем ничего не осталось. Держитесь ближе, Пол. Не упускайте меня из вида. Но не слишком близко!
Время… Пол мягко тронул управление, направляя шлюпку еще круче вниз. Шлюпка ответила недовольным звуком. Пол перевел ее в горизонтальный полет в тысяче футов над шлюпкой Эда. Красно-зеленое внизу, под ними — оно реально, или нет? Да, если реально время. Но это надо обдумать…
Невысокие холмы, покрытые темным красно-зеленым, на… западе? Да, на западе, потому что теперь позади них горел закат. Более светлая зелень внизу, вдоль озера: луг. Озеро — не из гигантских, размерами не больше озера Шамплен, вытекающая из него на юге река заболочена. Лишь небольшой участок северо-западного берега озера обрамлял луг; в остальном же озеро было синей буквой «S», написанной на темном красно-зеленом фоне джунглей. Коричневое крылатое существо дразняще промелькнуло на пределе видимости. «Птица или кто-то еще…»
В наушниках раздался вздох — не то озадаченный, не то пристыженный.
— Левый двигатель корабля вышел из-под контроля, Пол. Должно быть, дефект сборки. Какая-то деталь не выдержала напряжения того, что случилось одиннадцать лет назад. Подумать только, мы добрались сюда, так далеко, и из-за дурацкой ошибки конструкторов! О Боже!
Пол знал, что для Спирмена механический дефект был самой вопиющей из возможных неприличностей, абсолютно непростительной.
Настоящий закат. Целая планета. Гравитацию которой не преодолеть при помощи двигателей, работающих на чарльсайте. Пол сказал:
— Док, параллельные линии, по-моему…
Но скорость полета не позволяла судить наверняка. Пол лишь мельком заметил три темных полосы около полумили длиной в джунглях к северо-западу от луга, и намек на другие подобные группы полос дальше на север. Они и должны были быть здесь согласно карте, которую Спирмен составил еще на орбите по последнему фотоснимку. А примерно в пятидесяти милях на юг отсюда находилась большая сеть полос в тридцать миль длиной. Скользящий полет вновь вывел их к лугу.
Что-то летело рядом с ними. Протяжный стон. Пол сказал себе: «Этого не может быть. С моделью L-46 этого случиться не может… не может… Дороти… док…
Дороти воскликнула:
— Точки! Пятнышки на лугу. Они движутся, их сотни! О, смотрите! Дым, Пол! Это костры. На какой мы высоте?
— Меньше семи тысяч. Сверьте ваш компас с закатом, док. Посмотрите, есть ли здесь магнитный северный полюс.
— Да.
Далекий голос Спирмена произнес:
— Это жизнь, все в порядке. Не могу различить…
Пол торопливо прервал его.
— Эд, у нас вибрация. Левое крыло. Очень плохо! Я сделаю еще один круг над лесом, если получится, и попытаюсь сесть в северной оконечности этого луга.
Голос Эда, хриплый от потрясения:
— Ухожу, освобождаю вам место.
Пол увидел струю зеленого пламени. Шлюпка Эда стремительно рванулась на запад — так прыгает вперед яблочное зернышко, выскользнув из пальцев, между которыми его сжимали. Пол повел шлюпку вниз — на сколько осмелился а затем выровнял ее полет.
— Мы в порядке.
Пол жил с этим знанием целую вечность — вечность, в которой не было времени. Он знал, что должно случиться. Они кружили над джунглями в лучах заката. Если включить двигатели, станет только хуже. Рывок разорвет тело суденышка… вырвет сердце. Вскоре под ними снова покажется луг…
Но время настало прямо сейчас. Стонущая вибрация прекратилась. Шлюпка дала крен. Пол бездумно потянулся было к зажиганию чарльсайтового двигателя, но отдернул руку.
Тишина. Разворачивается полотнище заката. «Нужно предупредить Дороти, чтобы не пыталась отстегнуть ремни. L-46 — прочная модель… прочная…
Затем удар, треск и скрежет. Почему-то он жив. Небо за иллюминатором потемнело. Мрачная красота: темно-фиолетовый и зеленый. Живы. Спружинили ветви деревьев? Стон и скрежет металла. Неужели это мы? Прочные шлюпки, прочный корабль…
Тишина. Пол понял, что к его щеке прикасается замечательная рука живой Дороти, потому что она двигалась, она ущипнула его за ухо и потянулась к губам. Шипение. Через исковерканные швы обшивки старый воздух Земли уступал более плотному воздуху Люцифера. Левое крыло отвалилось с пронзительным скрипом. Корпус шлюпки качнулся и наконец неподвижно лег на грунт.
— Аминь, — сказал Кристофер Райт.
В наушниках настойчиво билось:
— Говорите! Вы слышите меня? Слышите?
— Мы не пострадали. Мы на земле и в безопасности, Эд. Но швы обшивки нашей шлюпки разошлись. Нужно провести тридцатишестичасовый тест Сирса на воздушные бактерии.
— Слушайте. — От облегчения Эд снова впал в менторский тон. — Вы находитесь в джунглях, в трех четвертях мили от открытой местности. Я приземлюсь на краю леса. Примерно через час будет темно. Ждите там, где вы сейчас находитесь, пока мы…
— Минутку, — перебил его Пол. Он вдруг почувствовал себя усталым и опустошенным. — Мы можем сами найти вас, нам это будет легче. Но очень важно провести тест Сирса. Мы уже вошли в соприкосновение с воздухом планеты, но…
— Что? Не слышу вас! Проклятье… — голос потонул в шуме и треске помех.
— Не выходите из шлюпки!
Молчание.
— Вы слышите нас?
Молчание.
— Ох, ладно, — сказал Пол, снимая шлемофон, и глупо добавил:
— Я устал.
Дороти расстегнула на нем ремни и быстро поцеловала его теплыми губами.
— Что, радио скончалось? — Райт осторожно распрямил длинные ноги. Жаль. Я хотел рассказать Сирсу одну занятную историю одиннадцатилетней давности, которую только сейчас вспомнил. Про бедняжку Лу, которая покрасилась с головы до пяток в синий цвет. Не из-за денег, не из-за любви, не потому, что это смотрелось забавно, а просто потому, что ей было нечего делать.
— У вас нет повреждений, док, — сказала Дороти. — Серьезных, во всяком случае.
— Антрополога нельзя убить. Спросите моего студента Пола Мейсона. Кожа выдублена раствором, коего состав: десять частей любопытства к одной части статистики. Хуже того, доктор любых наук весьма устойчив к внешним воздействиям. Спросите мою студентку Дороти Лидс.
Лоб Пола был мокрым от пота.
— Эд напомнил мне, что через час стемнеет.
— Как близко мы находимся к ближайшим из этих параллельных линий?
— В трех-четырех милях, док. Это грубая прикидка.
— Помните большое скопление линий в пятидесяти-шестидесяти милях к югу отсюда? Оно отмечено на карте Эда. Мы, надо полагать, находимся… мм… в семидесяти милях от меньшего из двух океанов. Кстати, давайте называть его Атлантическим, почему бы и нет? А второй — Восточным Атлантическим. Как бы то ни было, океан расположен за той цепью холмов, которую мы видели, спускаясь вниз.
— Я видела костры на лугу, — сказала Дороти. — Там двигались какие-то существа.
— Мне тоже так показалось… Пол, я думаю над тем, сможет ли Сирс провести анализ воздуха, находясь на шлюпке. Часть необходимого оборудования осталась на «Арго». И еще, как они смогут связаться с нами? В любом случае им скоро придется начать дышать воздухом планеты.
Пол с трудом сдержал могучий зевок.
— Я все еще рассуждал в терминах «Арго», а ведь это все в прошлом… Знаете что? Мне кажется, что искусственная гравитация корабля была сильнее, чем мы думали. Сейчас я чувствую себя легче.
— Кислородное опьянение? — предположила Дороти. — Вдобавок здесь жарко.
— Градусов восемьдесят с лишним. Аварийные костюмы больше не защищают нас.
Они выбрались из костюмов, что в ограниченном пространстве шлюпки потребовало немалых усилий, и остались в своих старых шортах и куртках.
Райт пребывал в серьезном раздумье, пощипывая кожу на горле.
— Единственное преимущество того, что экипаж второй шлюпки не станет выходить наружу, заключается в следующем: если мы заболеем, они еще некоторое время будут здоровы. Ну, хоть какой-то плюс. Пол, как по-твоему, стоит ли нам пытаться добраться до них сегодня вечером?
— Три четверти мили, скоро стемнеет… Нет. Но, док, почему вы спрашиваете? С моей точки зрения это вы — руководитель экспедиции. В корабле командовал Эд, поскольку он один располагал необходимыми инженерными знаниями. Теперь это не в счет. Я хочу, чтобы вы знали мое мнение.
Райт отвернулся.
— Дороти?
— Конечно, вы, — мягко сказала она.
— Я… о, господи. Не знаю, хорошо ли это. — И Райт беспокойно добавил:
— Может, нам вовсе не понадобится руководитель. Нас всего шестеро… мы можем прийти к общему мнению…
Дороти добавила в голос чуть-чуть настойчивости:
— Я могу даже отказаться от собственной точки зрения. Но вот Сирс наверняка захочет, чтобы вы руководили. Энн, надо полагать, тоже.
Райт уронил седую голову на руки.
— Что до этого, — сказал он, — внутри моей головы живут человек пятнадцать, и у каждого свое мнение.
По подумал: «Ведь он же не стар. Ему всего пятьдесят два. Когда же он поседел, и почему мы этого не замечали?..»
— Пока, — сказал Райт, — давайте не будем ничего решать, ладно? Что, другие не вполне разделяют мои мечты о Люцифере?
— Никто никогда не разделяет вполне мечты другого, — сказала Дороти. — А я хочу, чтобы вы нами руководили.
— Я постараюсь, — с трудом прошептал Райт.
Дороти продолжала:
— Скорее всего, Эд воспользуется черно-белой логикой в оценке вещей. Энн — нет. Она ненавидит любые дискуссии и вообще не склонна принимать какие бы то ни было решения. Вы избраны, док… Пол, ты можешь открыть дверь?
Дверь открылась ровно на столько, чтобы в нее можно было с трудом протиснуться, и ее заклинило в поврежденной раме. Райт задумчиво уставился наружу, в сумерки.
— Я не лидер по природе. Я кабинетный ученый. — Пальцы его шевелились в бессознательном протесте. — Терпеть не могу принимать решения с бухты-барахты… а нам придется это делать слишком часто.
— Пусть лучше их принимает человек, которому не по душе это занятие, — сказал Пол.
Худое лицо Райта смягчилось.
— Я сам научил тебя этому, верно, сынок?.. Что ж, ладно. Для начала проведем инвентаризацию. Что у нас есть?
— Пищевые рационы для троих на тридцать дней, запакованные одиннадцать лет назад. Две автоматические винтовки, один карабин, три автоматических пистолета, три сотни патронов для каждого вида оружия. Нам следовало погрузить на шлюпки больше… но мы этого не сделали. Три четырехдюймовых охотничьих ножа, очень хороших…
— Вот эти, по крайней мере, не кончатся, как патроны. Если их беречь.
— Верно. Два запечатанных ящика с семенами, никто не знает, какими. Шесть комплектов комбинезонов, шорт и курток. Три пары обуви на каждого. Федерация учла, что вы с Энн можете немного подрасти, Дот. Подошвы и верх из пласты, продержатся несколько лет. Инструменты для плотника. Вместо них в шлюпке Эда садовый инвентарь. Сирс погрузил свой микроскоп?
— О, конечно, еще бы, — отозвалась Дороти, умело подражая манере, в которой любил изъясняться толстяк.
— В каждом аварийном костюме есть аптечка, радиевый фонарик (года два, пожалуй, протянет), компас, полевой бинокль… а если кто догадался положить в свой костюм что-нибудь еще, тем лучше. Набор технических руководств, большинство из которых бесполезны, когда нет корабля. Но, по-моему, здесь есть кое-что по столярному делу, примитивным орудиям труда и оружию — то, что нужно для выживания…
— О, книги! — Райт с громким стоном вцепился себе в волосы. — Книги!
— По столярному делу?
— Да нет же! Книги на «Арго»! Все книги, целая библиотека — до меня только сейчас дошло, что они погибли. Весь цвет человеческой мысли, все лучшее из созданного человеком, нетленное… «Одиссея»… музыкальные партитуры Энн, выбранные тобой альбомы по искусству, Пол, и твои собственные наброски и картины…
— Ну, это как раз не потеря…
— Не говори, как последний идиот! Шекспир… «Божественная комедия»…
Дороти с трудом повернулась в тесноте и обняла его обеими руками.
— Док, успокойся, милый, пожалуйста.
— Я не помню нескольких страниц из «Гекльберри Финна». Целые страницы потеряны!
Дороти утирала его слезы полой куртки.
— Док, смиритесь. Перестаньте терзать себя. Ну перестаньте же!
Спустя некоторое время Райт сказал потухшим голосом:
— Продолжай инвентаризацию, Пол.
— Так… Копия карты, которую Эд вчера сделал по орбитальным фотоснимкам этого района, примерно сто квадратных миль. Мы находимся близ восточной стороны этого квадрата. Эд сделал еще одну карту, карту всей планеты, но ее копии у нас нет. Ну вот, это все, чем мы располагаем.
— Ножи, — пробормотал Райт. — Ножи и несколько простых орудий.
— Огнестрельное оружие может нам помочь, пока не кончатся патроны.
— Да, пожалуй. Но через тридцать лет…
— Через тридцать лет, — сказала Дороти, все еще прижимая к себе его голову, — через тридцать лет вырастут наши дети.
— Ох. — Райт нашарил ее пальцы. — Тебе почти хотелось, чтобы случилось так, верно? Высадиться и не возвращаться?
— Не знаю, док. Может быть. Я не уверена, что верила в возможность вернуться. Дети, выросшие в государственных сиротских приютах, как я и Энн, которые знали только крошечный мир внутри недоступного большого, отличаются от других людей. Так? Хотя многих большой мир впитывает в себя. — Она улыбнулась каким-то своим воспоминаниям. — О, мы научились таким вещам, о которых не догадывались наши директора. А когда мы с Энн начали подготовку как эти… Юные Добровольцы, и они принялись набивать наши головы всевозможными знаниями, это было здорово! Мне кажется, к этому времени я уже хорошо себе представляла большой мир. Видите ли, сиротский приют был приятным местом: чисто, гуманно, приветливые учителя, которые вечно куда-то спешат. Они так старались, чтобы я никогда не услышала, например, слова «ниггер». Невежество — плохой изоляционный материал, как вы считаете, док? И почему, док, после всего, что люди узнали, передумали и обсудили за последние сто лет, в наш экипаж не вошел ни один представитель восточных рас? Не обязательно из империи Дженга, в нашей собственной Федерации их огромное количество — ученые, техники, кто угодно.
Райт постепенно успокоился.
— Я спорил по этому поводу, — сказал он, — и получил ответ. Мне сказали, что права и привилегии, которые недавно были даны империи Дженга в области космического строительства, позволят азиатам построить свой собственный корабль. В этом ответе можно прочесть между строк убеждение, что человечество будет и впредь оставаться разделенным на два лагеря. Эх! Есть вопросы, в которых политики ни за что не поступятся своим упрямством. Даже Дженсен не смог их переубедить.
— Такова история, — сказала Дороти.
«Как ей это удается? — восхищенно подумал Пол. — Она говорит словами и говорит жестами, и прогоняет черную тоску, прежде чем та успеет завладеть человеком. И она поступит так с кем угодно — неважно, хорошо она к нему относится или плохо. Она была первой (и единственной), кто сказал мне, что существуют вещи важнее любви. Она сказала мне это не словами, но поступками.»
— В общем, — закончила свою мысль Дороти, — мне кажется, сиротский приют необдуманно взвалил на наши хрупкие плечи заботу о судьбах человечества, это ведь всего лишь плечи. Пол, почему ты не спишь? Вы тоже, док. А я пока посторожу. Если снаружи что-нибудь зашевелится, я разбужу вас обоих. Засыпайте, мальчики.
Пол попытался уснуть, но, хотя тело его устало, ум продолжал беспокойно работать. Двадцать первый век свел на нет случайности техники. Но вот «Арго» лежит на дне озера из-за технической погрешности. Не такая ошибка, как те огромные ошибки, которые человек двадцать первого века продолжает делать в общении с себе подобными и которыми он шумно пренебрегает, но инженерная ошибка — нечто, к чему человек двадцать первого века относится с суеверным ужасом, как некогда к преступлению против морали. Ныне смертным грехом считается переврать цифру. Если кто-то, как Райт или сам Пол, озабочен агонией и растущими страданиями человека, встревожен парализующей стерильностью государственного социализма и еще худшим параличом неприкрытой тирании, он держит рот на замке — или даже бессознательно уступает давлению, которое превращает этические реалии в казуистическую игру смыслов. Власть имущие говорят: «Войны не будет! А если будет, то у нас есть кое-что наготове». Если кто-то ничем не отличается от большинства из трех миллиардов жителей Земли, его основная позиция — не высовываться. Наступление третьего тысячелетия отпраздновали новой веселой песенкой: «Прижмись ко мне, милашка — за все заплатит дядя»… В общем, плюй на все и береги свое здоровье.
Здесь невероятно тихо. Даже на Земле джунгли наполнены звуками птиц и насекомых… Он заснул.
Когда Райт разбудил Пола, было темно.
— У нас гость.
Тьма имела розоватый оттенок, но не закат был тому причиной. Планета имела две луны, вспомнил Пол, одну большую, белую и далекую, вторую красную и поближе. Может, взошла красная луна? Он посмотрел в полуоткрытую дверь, удивляясь, почему не боится, и увидел что-то бледное, большое, действительно освещенное красноватым светом луны. Существо покачивалось на ногах, подобных колоннам. Похоже, оно прислушивалось. Или принюхивалось, уловив в воздухе необычные запахи. А еще на черном бархате ночи, подобно сапфирам, были разбросаны сверкающие синие точки. Они двигались, исчезали и появлялись вновь.
— Синие светляки, — шепнула Дороти. — Синие светляки, вот и все.
Пол почувствовал, что она сдерживает дыхание, и сам подавил глупый смешок. «Мы бы обошлись и без белого слона».
Молочно-белая туша девяти-десяти футов высотой в холке, морда как у тапира, черные бивни, загнутые вниз круче, чем у земного слона. Подвижные уши шевелились, изучая ночь. У основания шеи животного имелся овальный горб. Животное стояло мордой к людям. Оно нагнуло ветку и принялось жевать листья, время от времени роняя веточки. В молчании оно стало постепенно удаляться, задумчиво жуя на ходу с умиротворенным похрапыванием.
Райт прошептал:
— Планета Люцифер не востребовала нас.
— Пол… я выходила наружу на минутку, пока вы спали. Почва твердая. Запах — цветы, наверное — напомнил мне запах красного жасмина.
— Я тоже выйду.
— Нет, только не сейчас, когда это животное…
— Похоже, мы ему не мешаем. Я не буду отходить далеко.
Пол знал, что Дороти пойдет с ним. Ощутив землю под ногами — почти забытое ощущение — он обернулся, чтобы помочь Дороти спуститься. Ее темные глаза сверкали в лунном свете, как бриллианты.
Это могла быть ночь в любом из миров Галактики. Сплетение ветвей над головой, звезды в прорехах листвы, красная луна за облачной вуалью. Синие светляки…
Но где-то плакал ребенок. Едва слышный издалека, то пропадая, то возвращаясь, плач говорил о тоске, горе и одиночестве. Водопад? Ветер в верхушках деревьев? Но деревья стояли тихо, а звук был слишком похож на голос живого существа. Дороти пробормотала:
— Он плачет так с того момента, как взошла луна.
Она прижалась к Полу.
— Знаешь, я могу сказать о тебе только одно: ты не испугана.
— Не испугана, Пол?
— Нет.
— Но обещай, что никогда не покинешь меня, Адам.
То был рассвет: видение, встающее из тьмы. Все голоса леса слились в одну мелодию, могучим крещендо встречая новый день. Пол наблюдал, как листва меняет цвета и оттенки — от черного к серому, и затем к дивному красновато-зеленому, в котором зеленого все-таки было больше. Деревья были старыми, кряжистыми, их могучие стволы имели зеленую или пурпурно-коричневую окраску. По мере того, как светлело, стало возможным различить, что являют собой призраки в самых дальних затененных местах. Это оказались деревья с густыми кронами и белыми стволами, напоминающими незабвенные березы Нью-Хемпшира. Под ногами Пол чувствовал слой перегноя, который, возможно, образовывался здесь тысячу лет. Пол нагнулся и поковырял почву ножом. Его действия извлекли на свет белого червяка, который принялся извиваться, словно в предсмертных конвульсиях.
Повсюду в изобилии росли лианы с фиолетовыми и пурпурными листьями. Они карабкались наверх по своим растительным собратьям в жадном стремлении получить побольше солнечных лучей. Пол ощутил в них немую жестокость, всепобеждающую страсть к неограниченному росту. Забавно, что именно их гибкие и прочные плети, похоже, спасли шлюпку, не дав ей разбиться.
За ночь гравитация Люцифера стала привычной. Крепко сбитое тело Пола приняло новые условия и нашло в них источник новых удовольствий, ибо они наконец востребовали те силы, что копились в Поле тридцать семь лет. Тридцать семь лет — и восхитительное ощущение собственной силы и молодости!
Один из тихих, но настойчивых голосов был совсем близко. Пол обошел вокруг шлюпки, где все еще спали Райт и Дороти. Левое крыло, отделившись от корпуса, расщепило соседнее дерево, засыпав все вокруг ветками. Голос исходил от коричневой шишки, которая свисала вниз головой в двадцати футах от земли. Тело существа было не больше, чем у воробья. Крылья были сложены, как у летучей мыши. Под взглядом Пола оно расправило крылья, потрепыхало ими и успокоилось. Голова и уши напоминали мышиные, шея была длинная, с наростом у основания. Горло пульсировало при каждом крике. У ног Пола лежало нечто, похожее на гнездо иволги, прикрепленное к суку, который был отломан от дерева. Из гнезда выпали три малыша. Один не был покалечен, но все три были мертвы — уродливые безволосые создания. «Простите нас… за наше первое деяние на Люцифере». Существо-родитель опять задергало крыльями, когда Пол взял в руки одного из малышей.
Однако пронзительный плач крылатой зверушки над разоренным гнездом не был тем, который они с Дороти слышали в ночи. Тот плач все еще продолжался, когда Пол выскользнул из шлюпки, чтобы встретить рассвет, но к настоящему моменту уже умолк — и Пол не заметил, когда именно. Тот плач был совсем другим и явно очень далеким…
Пол постарался осмотреть мертвых детенышей, как его учил Сирс Олифант. Два были безнадежно искалечены. Пол выкопал ямку в перегное, опустил их туда и засыпал землей, размышляя над человеческими странностями. Что заставило его совершить это действие, которое ничего не значило в глазах безутешного существа, наблюдающего за ним с дерева? Третьего зверька вместе с гнездом Пол отнес ко входу в шлюпку — там было светлее.
Семь пальцев передней конечности с натянутой между ними перепонкой образовывали крыло. Пальцы задних конечностей делились следующим образом: на трех крепилось крыло, четыре оставшихся срослись в крошечную ступню, на которой имелись присоски. Пол покачал на ладони маленькое тельце, вспоминая историю, которую рассказал Райт, когда они еще только садились в шлюпку на корабле. Капитан Дженсен, когда они с Райтом попивали шерри в космопорту в ожидании старта, попытался взглянуть на их предприятие с точки зрения вечности. Он сказал тогда, что ему нравятся философские аспекты конвертора «Арго» — куда его собственное тело отправилось так неожиданно скоро после этого разговора. Спустя одиннадцать лет Райт прокомментировал слова покойного капитана таким образом: «Любая жизнь есть по сути каннибализм, будь она сколь угодно великодушной. Мы и по сей день едим динозавров». Он говорил что-то еще, но Пол не запомнил. Итак, люди одиннадцать лет летели сквозь пространство, прилетели и убили трех детенышей. «Но мы же не замышляли зла…»
Возможно, большая часть человеческих поступков за последние тысячелетия была совершена без злого умысла.
Из шлюпки выбрался Райт. Он скверно отдохнул, и все его тело затекло.
— Доброе утро, док. Позвольте вам представить Enigma Luciferensis.
— Luciferensis — неподходящее определение. Здесь все Luciferensis, включая наших потомков, о которых говорила Дот. Так что тут…
— Мертвый детеныш. Наше падение разрушило гнездо и убило зверьков.
Райт потрогал гнездо.
— Прекрасно сделано. Листья, склеенные специально выделенным веществом.
Он перевел взгляд на Пола и с дотошностью врача поинтересовался:
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо.
Вдруг крылатая тень описала круг над головой Пола, спикировала ему на предплечье и неуклюже пробежалась до ладони. Пол ощутил касание присосок на лапках существа. Оно бережно ухватило ртом мертвое тельце и улетело прочь.
— Я вспоминал ваши слова о жизни, которая пожирает жизнь, и не задумывается о втором законе термодинамики… Доброе утро, мадам.
— Что я пропустила?
Дороти появилась в тот миг, когда крылатое создание как раз улетало.
— Возможность поближе познакомиться с люциферианской летучей мышью. Мне кажется, что то большое летучее существо, которое я видел в полете рядом со шлюпкой, имело такое же строение, как эта крошка. А вот птиц я здесь пока не видел.
Дороти повисла на его руке.
— Ни одного разнесчастного воробышка?
— Увы, моя радость. Забудь о воробышках.
Райт рассматривал компас.
— Луг находится в той стороне.
Пол пропустил его слова мимо ушей. Сейчас его куда больше интересовало тепло доверчиво прижавшегося к нему женского тела. Райт добавил:
— Но сначала завтрак.
Он вскрыл пищевой рацион и буркнул:
— Тридцать дней есть вот это?! Обезвоженное сено многолетней давности!
— Вы мне больше всего нравитесь, когда выходите из себя, док, сказала Дороти. — Я думаю, нам скоро придется попробовать местную еду.
— Угм-гм. Но ни тебя, ни Энн не будет в числе первых подопытных кроликов.
Дороти удивилась.
— Почему? Мой желудок переварит что угодно!
— На Люцифере только две женщины. Вы — наш ценный капитал. — Райт усмехнулся набитым ртом. — Я главный, помнишь? Мужчины будут тянуть жребий, кто испытает на себе здешнюю пищу.
Дороти была серьезна.
— Я не буду спорить. Так сложилось, что…
Она заглянула в гнездо.
— Бедняжки выстелили его шерстью. Надо полагать, своей собственной.
— Что именно «так сложилось», милая?
— Ну… Это снадобье одиннадцатилетней выдержки делает вид, что оно кофе. Мы можем развести костер? По-моему, дров вокруг хватает.
Дым от веток имел приятный аромат. Воздух становился все теплее, не теряя свежести.
— Ну вот, я пролил кофе на рубашку, — сказал Райт.
Дороти попробовала напиток.
— Брр!.. Так вот, я хотела вам сказать, что так сложилось, что я, кажется, на шестой или седьмой неделе беременности.
— На шестой…
Райт аккуратно поставил алюминиевую чашку вверх дном. Пол пробормотал:
— Так вот что было у тебя на уме…
В ее взгляде он прочел нечто древнее, первичное, более глубокое, чем мысль. То была словно бы даже не часть Дороти, а некая сила, движущая и ею, и им самим, и всеми остальными. И тремя миллиардами людей Земли, и крошечным скорбящим существом, которое улетело в лес.
— Да, мой Адам. Я хотела сказать тебе раньше, но у нас было слишком много более неотложных дел.
— Еще до того, как мы вышли на орбиту, ты представляла себе, что мы высадимся… и останемся здесь…
Дороти улыбнулась.
— Конечно, нет, Пол. Мне просто хотелось иметь ребенка. Я бы родила его на корабле. Федерация сказала «нет», но…
Пол постепенно начал осознавать.
— Но ты сказала «да».
Дороти прижалась к нему. Она больше не улыбалась.
— Я сказала «да»…
Лесная почва глушила шаги. В воздухе еще сохранилась некоторая часть утренней прохлады. Пол шел первым, за ним Дороти, а идущий последним Райт оставлял зарубки на стволах деревьев. Пол часто останавливался и оглядывался назад, чтобы запомнить, как будет выглядеть то или иное место, если они будут возвращаться к шлюпке. Когда он остановился в третий раз, шлюпки уже не было видно. Лишь деревья, неотличимые друг от друга, да разбросанная тут и там молодая поросль, тянущаяся из тени к животворному свету. Здесь, в глубине леса, не было кустарникового подлеска. Идти было легко, небольшой помехой были только пурпурные лианы, свисающие кое-где между деревьев. Пол высматривал, не появится ли впереди просвет.
На шлюпке осталось все их имущество, не считая одежды, которая была на них, двух винтовок, трех пистолетов, трех ножей и трех запечатанных рационов. Поврежденную дверь нельзя было закрыть на замок. Чтобы ограбить шлюпку, живым существам Люцифера потребуется лишь немного сообразительности — столько, чтобы разгадать механизм скольжения двери вбок. До сих пор люди видели только таких живых существ, как ночной едок листьев, маленькие летуны, белый червяк, и вот теперь по дороге им встретились несколько робких десятиногов, которые поспешно удрали от них по теплой земле да мошки, танцующие в столбах солнечного света.
Очень тихо Райт произнес:
— Стойте.
Пол вскинул винтовку и повернулся. В лесу ничего не изменилось. Райт опустил руку, поднятую в предупредительном жесте.
— Я почти разглядел его. Я ничего не слышал, но у меня было чувство, что за нами наблюдают. Может, мне просто показалось. Пойдемте. И давайте не торопиться.
«Мы могли бы заторопиться», — подумал Пол. — «Могли бы ускорить шаг, даже поглядывая на компас. Потом еще ускорить шаг. Потом побежать сломя голову, не разбирая дороги. Но мы этого не сделаем…»
Ничто в этой неведомой земле не могло иметь верную или неверную форму; люди попросту не знали, какая форма верна. Здесь не было знакомых берез или сосен. Трое людей остановились рядом с лианой новой разновидности, привольно разросшейся в том месте, куда прореха в сплетении ветвей, образующих лесную крышу, пропускала больше света. Здесь на земле виднелись отпечатки копыт, похожие на отпечатки копыт свиньи. Вырытые из земли и разбросанные клубни носили следы зубов. Дороти понюхала один клубень.
— Картофель с чесноком для папочки.
Пол сунул в карман образец.
— Люциферу, конечно, все равно, но все же — который час, док? спросила Дороти.
— Мои часы говорят, что мы шли пятнадцать минут. А кажется дольше. Я еще раз заметил того, кто за нами наблюдает, — добавил Райт. — Опять краем глаза. Существо покрыто серым мехом. На лице мех белый, и белые пятна разбросаны по всему телу. Семь-восемь футов ростом, контуры тела человеческие. Может быть, нам удастся избежать неприятностей, если только мы не потревожим его.
— Или не забредем на территорию, где он не желал бы нас видеть.
— Именно так, Пол.
— Человеческие контуры тела, — повторила Дороти. — Насколько человеческие?
— Весьма. Держится прямо. Большая голова… О, слышите?
Все услышали зовущий их голос Энн. В той стороне, откуда донесся ее голос, было ощутимо светлее, и это указывало на то, что они почти добрались до края леса.
— Пока не отвечайте… Не нужно внезапного шума.
Дороти шепнула, приблизившись к Полу:
— Я не хочу пока говорить остальным о ребенке.
Эти слова внезапно сделали реальной опасность, идущую за ними по пятам. Настолько ошеломляюще реальной, что Пол даже отвернулся от манящей синевы впереди, чтобы взглянуть на Дороти.
И он заметил — позади Райта, среди стволов деревьев, хоть оно и скрылось тотчас же, — не все существо целиком, нет, но несколько деталей его облика. Черное ухо, покрытую белым мехом щеку, сверкнувший зеленый глаз — без белка, как кошачий. Но синева впереди была близка.
Опушка леса представляла собой непроходимое сплетение молодой поросли. Растущие деревца отталкивали друг друга, каждое стараясь получить от солнца золотую монетку для себя.
— Берегите лица, — пропыхтел Райт. — Листья могут быть ядовитыми.
Наконец они выбрались на красно-зеленый луг, где серебряно сверкала неповрежденная шлюпка, где их ждали надежные друзья и простор озера, которое сегодня почему-то оказалось не синим, а белым. Нос шлюпки прятался под нависающими ветками деревьев. Встретившая их Энн была бледной и с трудом держалась на ногах, но в ее серых глазах при виде Дороти вспыхнула радость. Женщины тотчас отошли в сторонку и принялись шептаться. Толстяк Сирс, улыбаясь, приветствовал Пола, Райта и Дороти. Его улыбка была исполнена решимости. Эд Спирмен шагнул вперед с видом командира, по обыкновению настороженный. Райт спросил:
— Сколько времени вы провели на открытом воздухе?
— Час, — нетерпеливо ответил Эд. — Ночью мы не выходили. В шлюпке не оказалось ничего, чтобы провести тест воздуха, так что не было смысла ждать. Вы…
— В порядке. — Райт смотрел в сторону озера, где над водой парило на коричневых крыльях какое-то существо. — Кто это?
— Черт его знает. Птица, или кто-нибудь еще. Белое на озере — это дохлая рыба. То ли корабль взорвался под водой, то ли их убило ударной волной. Счетчик Гейгера показывает, что вода не радиоактивна. Мы еще не обследовали луг, ждали вас.
На юге луг сливался с горизонтом — двадцать миль луга, вспомнил Пол карту, прежде чем джунгли снова возобладают над ним. Неподалеку струйки дыма подымались прямо из травы.
— Покинутые костры? Мы спугнули…
— Возможно, — сказал Спирмен. — Но пока мы не видели никого живого, кроме этих птиц.
— Крылья у них, как у летучих мышей, — заметил Сирс Олифант. — Надо полагать, млекопитающие… ну, конечно! Не бывает птиц, покрытых шерстью. Заявляю со всей ответственностью, как таксономист.
Спирмен пожал плечами.
— Давайте перейдем к более насущным проблемам. Какие у вас были потери, Пол?
— Сама шлюпка. Оба крыла отломились, радио не работает. Мы не смогли закрыть дверь на замок…
Ландшафт был совсем земным. Высокая трава с метелками красноватых семян на зеленых стеблях, похожая на овес. Озеро было окаймлено полоской белого песка, и лишь неподалеку от них джунгли подступали к самой воде. Над травой жужжали насекомые, издалека неотличимые от пчел, ос, мух. Высоко в небе какое-то крылатое существо без устали кружило, расправив крылья. А в десяти-пятнадцати милях к западу поднимались скругленные временем холмы, скорее зеленоватые, нежели синеватые в дымке. Рисуя их, нужно будет добавить фиолетовый оттенок, подумал Пол. Тем временем он продолжал говорить:
— Конечно, мы можем использовать чарльсайт с поврежденной шлюпки. Тогда оставшейся шлюпке должно хватить горючего еще на двадцать часов полета. У нас достаточно оружия и патронов, чтобы продержаться, пока мы научимся пользоваться луком и стрелами. По крайней мере, мне так кажется.
— Пол, не надо… — пробормотала Энн.
— Что? — Спирмен был недоволен. — Да, здесь ты, пожалуй, прав. Хотя это все достаточно трудно осознать. Ну ладно, теперь нам следует устроить что-то вроде лагеря.
Райт начал:
— Нужно выяснить, какие живые существа…
— Да, разумеется…
— Док, мы должны сперва устроить лагерь, и только потом сможем исследовать что бы то ни было. Лагерь будет здесь, на открытом месте. Вы что-нибудь заметили в лесу?
— За нами кто-то шел. Кто-то, отдаленно напоминающий человека…
— Значит, лагерь непременно должен быть на открытом месте.
— Ты уверен, Эд? — Райт смотрел вдаль, где в воздухе парило существо на крыльях, подобных крыльям летучей мыши.
Спирмен непонимающе уставился на него.
— Мы же не можем довериться незнакомому лесу!
— Да нет, я говорю о том, что сначала надо обследовать окрестности. Тебе плохо, Энн?
— Нет, ничего, — отозвалась она, переводя взгляд с Райта на Спирмена и мучительно стараясь решить, кто из них лидер. — Просто чувствую себя немного не в своей тарелке, док.
— Ну, это понятно. — Райт взял винтовку. — Я пойду посмотреть на ближайший дымок. Пойдем со мной, Пол. Или ты, Эд. Один из вас должен остаться здесь.
Спирмен с непроницаемым лицом прислонился к шлюпке.
— Пол может пойти, если хочет. Я считаю, что это напрасный риск и потеря времени.
Пол несколько мгновений смотрел на него, испуганный не столько этим человеком, к которому от так и не смог почувствовать настоящую симпатию, сколько взаимным непониманием между ними — барьером отчуждения, который ощущался почти физически. «Неужели первое утро нового мира должно было начаться с разъединения?..» Пол взял свою винтовку и последовал за Райтом в высокую шепчущую траву.
Влажная жара действовала одуряюще, но воздух над лугом был по-прежнему свеж и сладок. Трава во многих местах была истоптана. Большую полосу травы выкосила шлюпка при посадке. Вытоптанная трава могла представлять собой тропы, ведущие к местам, где кто-то крылся. Райт приглушенно спросил:
— С тобой все в порядке, Пол?
В такой момент лучше было ответить на вопрос честно, нежели демонстрировать храбрость.
— Не вполне, док. Да и у вас, как я посмотрю, лихорадочный румянец. У меня тоже?
— Да. Симптом легкой лихорадки. Полагаю, это пройдет. Смотри-ка, там что-то есть…
Два красных тела не более трех футов длиной лежали, уткнувшись лицами в траву, друг рядом с другом. Пол обратил внимание на овальные бугры между необычной формы лопатками, на гибкость и чуткость пальцев семипалой руки, вцепившихся в землю в миг предсмертной агонии. На существе мужского пола была набедренная повязка из черной материи и колчан, почти полный стрел. На женщине была юбочка из травы, а рука ее продолжала сжимать копье с каменным наконечником, длиной больше ее тела. Вырезанный из дерева лук валялся неподалеку; можно было догадаться, что последним движением умирающего мужчины была попытка дотянуться до оружия. Райт осторожно перевернул их лицами вверх. Лысые черепа, ни следа волос на коже густого медного цвета, восхитительного на взгляд художника. Зеленые глаза — белков не видно — на совсем человеческих лицах, сплошь покрытых татуировкой. Широко открытые глаза смотрели бесстрастно, никого не обвиняя. Тела уже успели окоченеть. Шея мужчины была пробита копьем, у женщины в боку торчала стрела. Траву вокруг покрывала кровь, которая уже высохла, но не сделалась менее красноречивой.
— И здесь война, — сказал Райт. Он вытряхнул стрелы из колчана и показал Полу каменные наконечники, сложную резьбу на древках, тонкие деревянные пластины, служившие оперением. — Война каменного века…
Мужчина-пигмей был меньше женщины, тело его было хоть и не женственным, но более нежным, округлым, изящным. Оба казались взрослыми, насколько вообще можно было говорить об определении возраста. На более грубой коже женщины виднелись следы многочисленных старых рубцов и шрамов. Две пары ее молочных желез едва ли можно было назвать грудью; они выдавались немногим больше, чем ее выпуклые грудные мускулы.
Райт в глубокой задумчивости склонился над телами, пощипывая морщинистую кожу на горле.
— Перед нами результат эволюционного развития столь же длительного, как наше собственное. Прямые ноги и шея, позвоночник прямоходящего существа; они не сутулились и не ковыляли при ходьбе. Челюсть как у человека, обширная черепная коробка — вместилище для мозга. Тот покрытый шерстью гигант, которого я видел в лесу, тоже имел вполне человеческую осанку. Да, Пол, так действуют законы природы. Берется живущее в океане позвоночное, имеющее плавники. Превращается в четвероногое сухопутное животное. И предоставляется самому себе на несколько сотен миллионов лет. Оно практически обречено на то, чтобы высвободить свои передние конечности — если только они не имеют узкой специализации. — На худом лице ученого выражение печали и жалости боролось с проблеском какого-то странного горького веселья. — Мозг увеличивается в размерах, мой мальчик, и существо уходит все дальше и дальше, направляясь к… эх!.. к противостоянию Федерации и Азиатской империи… К Линкольну, Рембрандту, государственным бумагам Абрахама Брауна, к тебе, Дороти и вашему ребенку. — Райт выпрямился, отряхивая тощие колени. Он был снова спокоен. — Я почти рад, что разумная жизнь на этой планете пока еще столь примитивна. Не думаю, что здесь где-нибудь существует цивилизация более высокого уровня, иначе мы бы заметили на фотографиях города, фермы, дороги. Если только не…
— Если только не что, доктор?
— Ну, если только здесь не возникли формы цивилизации, не имеющие земных аналогов. В лесах, например, или даже под землей. Ты думал о таких возможностях? Но это все беспочвенные гипотезы, а вот эти маленькие воины, что лежат перед нами, — неоспоримый факт. У них есть своя цивилизация, о чем говорят стрелы, татуировка, одежда. Возможно, это цивилизация жесткая, основанная на традициях; а, возможно, и нет. Все зависит от того, насколько развит их язык — средство, которым разумные существа пользуются, чтобы завязать побольше узлов на ниточке своей жизни.
— Лук и стрелы… Я думаю, глагольная структура их языка достаточно развита. Уж повелительное и условное наклонения они наверняка освоили.
— К черту остроты! Если бы двадцать тысяч лет назад, или когда там земной человек принял свой нынешний облик, пришел кто-нибудь извне и научил людей вести себя, как положено взрослым… Нам пришлось самим продираться сквозь племенные войны, массовые войны, разнообразные страхи, ошибки и глупости. Но, может быть, здесь…
— Вы думаете, что мы достаточно взрослые, чтобы учить других?
Райт закрыл глаза. Его худые щеки горели чересчур ярким румянцем. Винтовка подрагивала в его руках.
— Хотел бы я знать, Пол. Но мы должны попытаться.
— Берегитесь! — услышали они крик Эда Спирмена.
Раздался винтовочный выстрел, затем выстрел из пистолета.
Коричневая тень внезапно налетела со стороны озера. За ней последовали другие грязно-коричневые истошно вопящие тени. При звуке выстрелов они сменили пикирующий полет на горизонтальный и принялись описывать широкие круги над головами людей. Пол выстрелил. Ближайшая тварь с пронзительным воем закувыркалась вниз, дергая из стороны в сторону узкой волчьей мордой на длинной шее. Она стиснула черные зубы в смертельной муке, но даже сейчас пыталась, из последних сил махая крыльями, добраться до людей и напасть на них. Остальные кружили все ниже и ниже, пока не заговорила винтовка Райта, затем винтовка Спирмена. Послышался сухой треск автоматического пистолета Дороти.
— Назад под деревья!
Раненая тварь на земле захлебнулась протяжным воем.
Прибывали все новые и новые, дергая из стороны в сторону остроконечными красноглазыми мордами на подвижных шеях. Пол побежал. Райт вприпрыжку бежал рядом с ним. Они слышали треск выстрелов из оружия их друзей. Что-то сильно ударило Пола в плечо, хлопнуло по бедру и сбило с ног. Он упал на покрытое мехом жесткое тело, которое воняло рыбой и падалью. Пол высвободился, вскочил — его телом сейчас владели животные инстинкты, едкий пот заливал глаза — и сломя голову бросился под укрытие деревьев. Дороти встретила его объятиями.
Райт тоже немедленно устремился к нему и потянул куртку с плеч Пола.
— Ты ранен. Оно вцепилось в тебя когтями…
— Я это видела, — в ужасе выдавила из себя Энн Брайен. — Видела, как это случилось. Жуткие грязные когти…
Райт достал бутылочку антисептика.
— Сынок, тебе это не понравится. Держись-ка покрепче за даму.
Но Пол приветствовал боль, которая послужила очищающим огнем. У него просветлело в глазах. Райт с помощью Дороти забинтовал ему рану. Пол смотрел из-под укрытия ветвей на беспорядочный крылатый вихрь над лугом. Твари не приближались к шлюпке. Возможно, сверкание металла отпугивало их.
— Вот результат вашего похода! — простонал Спирмен.
— А кто хотел устроить лагерь на открытом месте? — рявкнул на него Райт.
— Но мы заплатили слишком дорого за знание, что этого делать не надо.
— Они пожирают своих раненых, — дрожащими от ужаса и отвращения губами прошептала Энн, указывая на луг.
Райт шагнул вперед, загораживая от нее шумное пиршество.
— Размах крыльев пятнадцать футов. Ну что ж, у нас нет большого выбора, где делать лагерь. Какие будут предложения?
— Расчистим кустарник, — сказал Спирмен, — чтобы видеть, что происходит в лесу. Сложим его под этими нависающими ветками, чтобы он мог послужить барьером. Оставим только проход к шлюпке. За водой к озеру можно будет пробраться, не слишком показываясь на открытом месте.
— Хорошо, — сказал Райт.
В его голосе явственно звучало предложение забыть о разногласиях. Спирмен улыбнулся нейтральной улыбкой.
— Если воду можно пить, — сказал Сирс Олифант.
Райт улыбнулся толстяку.
— Я очень надеюсь, что можно, приятель.
— Вера в чудо? — Сирс дружелюбно пожал плечами. — Мы все на это надеемся. Но надо будет ее непременно вскипятить, и заняться этим поскорее. При такой жаре наш запас воды долго не протянет.
Пол помог Эду распаковать инструменты, которые были в шлюпке.
— Один серп, — считал Спирмен. — Косы нет. Садовый инвентарь. Секатор. Один топор, один дурацкий топорик. Косы нет… А на корабле было две или три!
— Может быть, озеро не слишком глубокое.
— Может, мы станем играть со смертью, пытаясь это выяснить? Этих тварей не так уж напугали выстрелы…
Ценой упорного и утомительного труда людям удалось расчистить круглый участок земли под сенью ветвей, который отныне будет считаться их домом. Огонь кипятил воду в нескольких алюминиевых посудинах. У нее был привкус ила и рыбы, и ее невозможно было толком остудить, но жажду она утоляла. Пол мельком заметил, что делает Энн в шлюпке. Она открыла футляр со скрипкой и вновь закрыла его, и в лице у нее была боль. Пол снова задумался над непостижимыми противоречиями Федерации, правящей двумя третями мира, которая добродушно позволила четырнадцатилетней скрипачке взять свой инструмент в величайшее из всех приключений человечества только вот струн хватило лишь на три года, и больше негде было взять новые. Энн покинула шлюпку и яростно взялась расчищать кустарник, но скоро устала от собственного напора. Сирс расположил свой микроскоп на единственном в лагере столе. Пол и Дороти, отдыхая от работы, присоединились к нему.
— Есть новости для местной газеты?
— Уйма всякой мелочи, живущей в здешней воде. Не классифицированы. Если бы родители подозревали за мной склонность к классификации, они бы назвали меня Линнеем. — Сирс утер пот с толстых щек. — Впрочем, взгляните сами.
Мир под стеклом микроскопа выглядел таким же, как мир капли воды из гидропонных систем «Арго», который Сирс однажды продемонстрировал Полу: изобилие протоплазмы, непостижимое уму.
— Пока я не встретил ничего, в корне отличного от содержимого любого земного водоема. Ну, не считая такого пустяка, что все эти виды земной науке неизвестны. Надо полагать, когда они отправляли в космос таксономиста, их занимал вопрос — что бедолага будет делать? Вот эти красные точки — что-то вроде водорослей. И обратите внимание вон на ту здоровенную амебу, которая помахивает ресничками. Какое вдохновляющее зрелище! А ну, дай мне серп, сильный человек, моя пойдет поработает руками.
— Спокойно, приятель. Не принимай это так близко к сердцу!
— О, моя спокоен, масса Мейсон, спокойнее некуда. Что…
В кустах за расчищенным местом раздался яростный рев, сопровождаемый треском ломающихся ветвей. Человекообразное существо, покрытое серым мехом с белыми пятнами, вывалилось из кустов, пытаясь оторвать от себя что-то, что выглядело, как толстенная черная веревка. Но у веревки была голова, которая вцепилась в плечо гиганта. Черное тело петлей охватывало его бедра. Он колотил по петле свободной рукой, но не мог ослабить мертвую хватку ящера. Ящер пытался дотянуться до тела противника задней ногой, чтобы вцепиться в серый мех.
При первых звуках схватки Пол выхватил охотничий нож. Несколько мгновений у него ушло на то, чтобы принять решение. Покрытое шерстью существо было слишком похоже на человека. И оно было в опасности. Пол преодолел страх и рванулся вперед. Райт крикнул:
— Не стреляй, Эд! Убери винтовку!
Выстрела не последовало. Пол отдавал себе отчет, что находится между Спирменом и дерущимися. Кто-то бросился за ним. Черный хвост рептилии тянулся в кустарник, ухватившись за что-то как якорь. Пол рубанул по хвосту. Серый гигант потерял равновесие, и дерущиеся покатились по земле. Змеиные зубы, впившиеся в плечо существа, не разжимались. Взгляд зеленых глаз гиганта устремился на Пола с немой мольбой на универсальном языке.
Райт вцепился в черную шею, но у него не было сил с ней справиться. Пол ударил ножом в чешуйчатую шкуру позади треугольной головы, но кожа рептилии была словно из металла. Ее передние конечности представляли собой крошечные рудименты, но задние были мощными и активными — даже чересчур. Наконец сталь пробила кожу. Пол повернул нож, пытаясь добраться до мозга. Гигант прекратил сопротивление. Покрытое шерстью лицо было совсем рядом. Пол слышал затрудненное дыхание существа, ощущал его напряженное ожидание… Зубы ящера разжались. Гигант мгновенно отпрыгнул в сторону, исчез в кустах и вернулся с камнем величиной с ребенка. Он опустил камень на тело умирающего ящера, и повторял это, пока его противник не превратился в красно-черную бесформенную массу.
В наступившей тишине покрытое шерстью восьмифутовое существо посмотрело на людей Земли.
Райт сказал:
— Эд, отложи оружие. Этот человек — друг.
— Человек! — Спирмен спрятал автоматический пистолет в кобуру, готовый выхватить его при необходимости. — Ваши иллюзии нам еще дорого обойдутся!
— Улыбнитесь все. Может быть, в его мимическом арсенале тоже есть улыбка.
Райт шагнул к дрожащему чудовищу, показывая пустые руки. Энн приглушенно всхлипывала после пережитого. Райт показал на себя.
— Человек.
Он прикоснулся к серому меху.
— Человек.
Гигант отпрянул, но в его движении не было угрозы. Пол почувствовал, как задрожали пальчики Дороти, лежащие на его руке. Гигант прижался губами к своей ране, отсосал кровь и выплюнул ее, отвернувшись от Райта, чтобы это проделать.
— Человек — человек.
Ладонь Райта, маленькая и бледная, как раковина устрицы, протянулась к огромной руке гиганта с шестью пальцами ладони и противостоящим длинным большим пальцем, в котором было четыре сустава.
— Пол, дай мне бинт из твоей аптечки.
— Вы сошли с ума? — сказал Спирмен.
— Это шанс, — сказал Сирс Олифант, не повышая голоса. — Док знает, что делает. А тебе бы следовало понять, Эд, что его не остановишь.
Райт поочередно показывал пальцем на забинтованное плечо Пола и на раненую руку гиганта. Покрытый косматой шестью лоб сморщился в видимом усилии мысли. Дороти с трудом прошептала:
— Док… нужно ли…
— Он знает, что мы друзья. Он давно за нами наблюдал. И видел, как Пол был ранен, и как мы его бинтовали.
Гигант продолжал дрожать, но явно не от страха, а от боли.
— Человек… человек…
Райт оторвал кусок бинта.
— И он знает, что эта штука у тебя — оружие, Эд. Ты отложишь пистолет в сторону?
— Он способен разорвать вас на части, док. Вы отдаете себе отчет?..
— Но он этого не сделает. Дайте шанс протоплазме.
Райт уверенными движениями бинтовал плечо существа. Рана, покрытая уже запекшейся кровью, скрылась под бинтами, и гигант не делал попытки помешать Райту.
— Ч'ло-веек, — произнес он, пробуя на язык незнакомые сочетания звуков, и коснулся своей груди. — Эсса кана.
Он потрогал повязку на ране.
— Эсса кана — человек, — сказал Райт. Его пошатывало от усталости.
Гигант ткнул пальцем в кровавое месиво под ногами и пробурчал:
— Каван.
Он вздрогнул, и сделал рукой жест, объединяющий тот участок размерами примерно в четверть мили, где озеро и джунгли встречались, образуя болото с черной водой. Затем он уставился, что-то бормоча, на крылатых тварей, летающих над лугом, и наконец на удивление легонько коснулся повязки на плече Пола.
— Омаша, — сказал он, указывая на летучих тварей. Он указал на винтовку у Сирса за плечом и поднял кверху два пальца. — Омаша.
— Да, мы убили двух омаша. Сирс-человек. Пол-человек. Райт-человек.
Гигант постучал себя по шерстистой груди.
— Миджок.
— Миджок-человек… Послушай, Миджок, почему ты не изучал антропологию под моим руководством пятнадцать лет назад? Мы бы мгновенно наладили контакт, не проходя через все эти утомительные формальности!
Миджок явно был знаком с понятием смеха. Его уханье в ответ на тон и улыбку Райта не могло быть ничем иным. Но Райт уже чуть не падал с ног и тяжело дышал. Дороти прошептала:
— Пол…
Пол больше не мог терпеть это все: боль в плече, невыносимое нервное напряжение последних минут, усталость, лихорадку, головокружение.
— Это все воздух…
У Райта подогнулись колени. Сирс уронил винтовку, поддержал Райта и повел его в шлюпку. Пол наблюдал за происходящим сквозь дымку отчуждения. Райт смотрел перед собой пустым взглядом… Пол так и не понял, как он сам оказался сидящим на земле. Где-то рядом была Дороти, ее милое лицо. Пол потянулся и нашел ее щеку. Щека пылала жаром, и голос Дороти звучал словно издалека:
— Пол… я о тебе позабочусь…
И лицо Миджока тоже было здесь, рядом — красный призрак, вдруг ставший черным.
Пол Мейсон неотрывно смотрел в синее спокойствие, в легкое шевеление веток на фоне неба: волшебная картина, которую он когда-то, давным-давно, видел в месте под названием Нью-Хемпшир. Те давние времена вовсе не ушли в небытие; память сохранила их и вот сейчас без спроса вернула его туда. «Какой недальний путь! Меньше пяти световых лет: на звездной карте это можно отметить лишь кратчайшей из линий…» У него ничего не болело, и он чувствовал полнейшее спокойствие. Время? О да, этот приятный глухой стук сердца в крепком, привычном теле (его собственном, надо полагать?), этот стук отмечал время. Тот мальчик из Нью-Хемпшира, который, лениво растянувшись на спине, глядел во вновь открытое им чудо неба — правда ли, что он уже тогда попытался его нарисовать? Он вечно возился с дядиной палитрой, пачкая холст убогой мазней… в которой все-таки что-то было. Что-то настоящее. «Прекрасно. Когда-то давным-давно жил-был художник, и звали его Пол Мейсон…» Дороти…
— Ты пришел в себя! Милый… Нет, Пол, не подымайся так сразу, лежи а то у тебя разболится голова. Моя разболелась. — Дороти скользнула к нему в объятия, устраиваясь на сгибе руки. Она смеялась и всхлипывала. — Ты пришел в себя…
Худой старик сидел, скрестив ноги, на подстилке из серого мха.
— Как долго?.. — спросил его Пол.
Кристофер Райт улыбнулся, теребя и щипая кожу на своем тощем горле, сером от пробивающейся жесткой щетины.
— День и ночь, как сказала мне сиделка. Знаешь, кто? Ты только что целовал ее. Сейчас снова раннее утро, Пол. Она утверждает, что не теряла сознания окончательно. Я очнулся час назад. Никаких плохих последствий. Остальные вырубились, когда уже стемнело — как и следовало ожидать. Они подверглись воздействию воздуха Люцифера на тринадцать часов позже нас.
Теперь Пол заметил их, лежащих на подстилках из серого… мха, что ли? И там, где они с Дороти лежали, прижавшись друг к другу, тоже был подстелен тот же самый приятный материал — сухой, пружинистый, с запахом клеверного сена.
— Постелями мы обязаны Миджоку. — Райт кивнул в сторону гиганта, который принес моха и для себя тоже, и сейчас лежал на подстилке лицом вниз. Он спокойно дышал, и бугры между его лопаток слегка подымались и опускались в такт дыханию. Голова Миджока покоилась на его руке, лицо было повернуло в сторону пурпурного леса.
— Он охранял нас всю ночь, — прошептала Дороти.
— Так ты все время была в сознании? Расскажи.
Дороти говорила тихо. Пол посмотрел на возвышающийся за барьером из веток корпус шлюпки. Шлюпку развернули так, что она была обращена носом к западу — надо полагать, работа Эда. Теперь огонь из дюз в случае их запуска вырвался бы в сторону озера, ничего не повредив. Тень шлюпки заслоняла их от жаркого солнца. Сверкающее творение человека двадцать первого века, единственный чуждый предмет в этом утреннем мире, исполненном первозданной дикости. Дороти рассказала, что недомогание обернулось для нее внезапным параличом: она видела, слышала, сознавала, что тело ее горит в лихорадке, но не могла и пальцем шевельнуть. Затем ее покинуло даже ощущение внутреннего жара — остались только глаза, уши, и наблюдающий мозг. Ей примерещилось, что она мертва, и больше не дышит…
— Но на самом деле я дышала. — Смуглое лицо Дороти сморщилось от искреннего смеха. — Это привычка, от которой я не собираюсь отказываться!
— Нейротоксин, — сказал Райт, — и весьма интересный. На Земле, когда я считал себя ученым, мне никогда не доводилось слышать о чем-либо похожем.
Такое состояние продлилось весь день, рассказывала Дороти. С наступлением темноты к ней постепенно вернулось осязание. Она смогла двигать руками, потом ногами и головой. В конце концов она приподнялась и села, испытав при этом резкую головную боль, которая чуть ее не ослепила. А потом Дороти уступила всепоглощающей потребности уснуть.
— Я глянула на тебя, Пол, и провалилась в сновидения, которые были… ну, вовсе не плохи. Я проснулась перед рассветом, и чувствовала себя совершенно другой. Не спрашивай сейчас, в чем именно это заключалось. Я никогда не чувствовала себя здоровее. Не было даже слабости, как обычно бывает после высокой температуры. Но, док, не скажется ли эта болезнь на…
Райт отвернулся, не желая видеть глубокую тень страха, которая легла на ее лицо.
— Если ты будешь и впредь чувствовать себя нормально, мы можем считать, что с ребенком все в порядке. Не забивай голову лишними тревогами, крошка — у нас их и так предостаточно.
— Может быть, — предположил Пол, — это недомогание было вызвано тем, что наш земной метаболизм… ну, как бы выжигался из нас. Ускоренный процесс акклиматизации.
Райт что-то проворчал, щипая себя за кончик носа.
— Хотел бы я, чтобы из меня заодно выжглось желание закурить, которое терзает меня вот уже одиннадцать лет, — сказал Пол.
Сирс Олифант, второй человек из экипажа, обладающий какими-то медицинскими знаниями, немедленно принял на себя ответственность за уход над больными, когда они потеряли сознание.
— Он боится, Пол, — пробормотала Дороти. — Я хочу сказать, боится Люцифера. Я поняла это, когда лежала без движения и только наблюдала за всем. Он все время напряжен — больше чем все мы, остальные. И он изо всех сил борется с собой. Он — очень сильный человек, Пол…
Сейчас, в глубоком сне, вызванном болезнью, Сирс Олифант выглядел достаточно спокойным. Его широкое лицо с пробивающейся на подбородке и щеках черной щетиной было расслабленным и умиротворенным. Лежащий на соседней подстилке из мха Спирмен был куда беспокойнее. Его могучие руки непрестанно вздрагивали, как будто он и во сне продолжал бороться с неприятностями и бедами. Щеки Энн Брайен покрывал густой румянец, она время от времени тихонько постанывала во сне.
— Эд тоже хорошо держался. Он был очень внимателен ко всем. Выполнял распоряжения Сирса без суеты и без малейших возражений. Вот он, как мне кажется, ничуть не напуган. По-моему, он считает, что способен пробить себе дорогу сквозь любые препятствия — и, может быть, он прав.
Дороти, лишенная возможности пошевелиться, видела и то, как Миджок приносил в лагерь мох большими охапками. Она считала, что это помогло Эду Спирмену принять его как человека и, быть может, как друга. Дороти помнила, как Миджок поднял своими огромными руками одновременно ее и Пола, и как он опустил их рядом друг с другом на мох. Потом он под руководством Эда, который объяснялся с ним жестами, развернул шлюпку. Шлюпка имела в длину тридцать четыре фута и весила три тонны на Земле, а здесь еще больше. Миджок поднял одной рукой нос шлюпки и развернул ее, как человек мог бы развернуть легкий автомобиль.
— Я не боялась. И когда стемнело, и болезнь свалила остальных, я все равно не боялась. Веришь? Я видела, как Миджок обходит лагерь. Один раз он зарычал — наверное, кого-то отпугивал. А потом, когда всходила красная луна, он сидел рядом с нами. Его глаза светятся в темноте красным, По, а не зеленым. Вблизи от него пахнет мускусом, но это приятный запах, чистый. Я не боялась. Он то и дело поглядывал на нас, улыбался странными черными губами и прикладывал к нашим лбам мохнатый палец… Еще я видела синих светляков, Пол. Когда-нибудь ты придумаешь про них сказку для нашего ребенка… И я снова слышала этот плач — гораздо ближе, чем прошлой ночью из разбитой шлюпки. Как если бы плакали несколько детей, но только синхронно, почти музыкально. Миджок заворчал и обеспокоился, когда начался плач, но тот не приближался. Когда я проснулась, он уже умолк.
— Некоторые земные животные издают звуки, похожие на человеческий голос: пантеры, совы, лягушки…
— Да-а… Может быть, что-то вроде древесных лягушек…
Райт сказал:
— Утром, прежде чем заснуть, Миджок принес нам сырое мясо. Ляжку местного оленя. Костер его пугает. После того, как Эд, Сирс и Энн тоже свалились, он явно не подходил к костру.
— Эд пытался познакомить его с идеей костра, я помню, — сказала Дороти. — Миджок испугался, и Сирс посоветовал Эду отложить эту затею.
— А мясо было хорошее, — ухмыльнулся Райт. — Мы приготовили его на костре, Миджок тоже попробовал, и ему понравилось. Если я не покроюсь фиолетовыми пятнами, вы с Дороти тоже сможете его отведать. Завтра.
— Безобразие, — сказала Дороти.
— Проголодались?
Райт перебросил Полу пищевой рацион.
— Уфф! — Но Пол все-таки вскрыл пакет. — Вы научились еще каким-нибудь слова Миджока?
— Нет. Да у него их и всего-то немного. Существительные, простые прилагательные. Должно быть, он находится в постоянном контакте со своими соплеменниками, не то бы у него вовсе не было слов. Он охотник, и, по-моему, охотится только при помощи того оружия, которым снабдила его природа. Эта ляжка была оторвана, а не отрезана. Какое-то копытное животное размерами меньше пони, только что убитое — кровь еще текла. Надо полагать, Миджок добыл его, пока Дороти спала. Не исключено, что оно набрело на наш лагерь в ночи. Я думаю, что Миджок живет в лесу. Возможно, у него нет даже какого-либо убежища, нет постоянной самки. Таковы антропологические выводы, — сказал Райт, изображая в сторону спящего гиганта поклон в качестве извинения. — Те пигмеи на лугу стоят на совершенно другом уровне развития, соответствующем земной культуре времен неолита. Хотел бы я понять, что это у них за выпуклость между лопаток. Она присутствует у всех виденных нами живых существ, даже у этой жуткой черной рептилии. Хотя тут трудно сказать с полной уверенностью, у меня плохо получилось разглядеть в суматохе.
Миджок проснулся — мгновенно, как кошка. Он потянулся, распрямив руки — двенадцать футов от запястья до запястья — и улыбнулся Полу, глядя на него сверху вниз. Затем он внимательно посмотрел по очереди на всех больных, дольше всего задержав взгляд на Энн Брайен. Черноволосая девушка дышала порывисто, неравномерно. Глаза ее то и дело на миг приоткрывались. Может быть, она даже видела. Бесшумно, как серое облако, Миджок ступил в тень деревьев и прислушался. Райт заметил:
— Кстати об этой рептилии. Мы должны поставить ей памятник. Мы бы ни за что не придумали другого такого великолепного шанса помочь Миджоку. Он устремил пристальный взгляд серых глаз на Пола. Уголки глаз тронула улыбка. — И не только я запомнил, что первым на помощь бросился ты, Пол. Миджок этого не забудет… Дот, ты уверена, что Эд понял, что Миджок нам друг?
— Похоже, да, док. Я за ним наблюдала. Они отлично работали вместе как старые приятели.
Пол увидел, что повязка все еще находится на руке Миджока запачканная землей, с налипшими кусочками серого моха, но неповрежденная. Повязка с его собственного плеча была снята. Атака летающей твари оставила только глубокую царапину, которая выглядела чистой. Она не болела, только чесалась. Пол посмотрел в сторону луга. Коричневых крыльев видно не было. Дохлая рыба с поверхности озера тоже исчезла. Возможно, другие хищники не потратили даром тринадцатичасовую ночь. Вода была невинно-синей, сияющей неподвижностью под солнцем.
Миджок крадучись выбрался на луг и устремил взгляд на запад вдоль линии границы леса и луга. Он постоял так некоторое время, вернулся обратно, присел на корточки около Райта и пробормотал:
— Миган.
При этом он показал рукой расстояние фута три от земли, а затем изобразил двумя пальцами шагающие ноги.
— Пигмеи? — предложил Пол.
— Возможно.
Тут Миджок красноречиво уставился на винтовку Райта и укрылся за барьером из веток, что-то жалобно ворча. Пол взял свою винтовку и присоединился к лесному жителю. Дороти поспешила в шлюпку и вернулась с полевыми биноклями для Пола, Райта и себя. Несмотря на сильное тяготение планеты Дороти двигалась с легкостью и изяществом даже большими, чем в течение всех этих нереальных лет на «Арго». При помощи бинокля невнятное движение на лугу в четверти мили отсюда внезапно приблизилось и обрело резкость.
Пигмеи направлялись не в сторону лагеря людей. Они вышли из леса отрядом в девять человек и двигались гуськом. Их лысые красные головы и плечи ненамного возвышались над травой. Последний нес груз, у семерых других были луки и колчаны со стрелами на правому боку.
— Они левши, — заметил вслух Пол.
Предводитель пигмеев был выше остальных. Это была женщина с длинным копьем в руке. Все они бросали тревожные взгляды вверх и в сторону убежища людей. По их движениям было видно, что они так сильно боятся, что этот страх должен был ощущаться почти как физическая боль. Но что-то, сильнее любого страха, гнало их вперед. Пигмей с грузом, который представлял собой свернутую шкуру животного, тоже был женщиной. Предводительница отряда была столь же лысой, как и остальные, стройной, мускулистой, с круглой головой, выдающимся лбом, тонким носом и татуировкой на щеках. На лучниках были надеты только простые набедренные повязки и пояса для колчанов. Сделанные из травы юбочки женщин, длиной до колен, напоминали меланезийские. Но юбка предводительницы была выкрашена в ярко-синий цвет. Ее груди — две пары были по-девичьи упругими, остроконечными. Дороти пробормотала:
— Американская цивилизация помешалась бы на этих людях.
— Какая девушка! — вздохнул Райт. — Я, конечно, про Дороти. Мечта!
— Даже мечты бывают ревнивыми. Как по-вашему, у миссис Миджок есть… Ой! Ох, бедняжка! Знаете, это уже не смешно, господа…
Девять пигмеев остановились на вытоптанной траве, и их предводительница повернулась лицом в ту сторону, где прятались люди. На ней было ожерелье из ракушек. Яркие, хоть и не блестящие, желтые и синие ракушки образовывали красивый узор на фоне ее красной кожи. Рассудок говорил Полу, что оттуда, где она находится, туземка не может разглядеть ничего, кроме странных солнечных бликов на стеклах их биноклей. Неважно. Она смотрела прямо ему в глаза — нет, глубже, в самое сердце. И он ощутил ее горе как свое собственное. Горе без слез — если, конечно, этим людям знакомо понятие слез. Горе слишком глубокое, чтобы быть выраженным в каких-либо внешних проявлениях. Зеленые кошачьи глаза опустились; женщина воткнула копье в землю и воздела руки жестом дающего и призывающего. Ее губы шевелились — надо полагать, в молитве, поскольку все пигмеи кроме одного склонились, совершая ритуальные жесты в сторону того, что лежало на земле перед ними. Тот пигмей, который не присоединился к ритуалу, не сводил глаз с неба. Молитва была короткой. Женщина опустила левую руку в многозначительном жесте. Была развернута принесенная шкура, и принесшая ее женщина подняла с земли то, что до сих пор скрывала от глаз людей трава: всего лишь череп, несколько костей, сломанное копье и грязный обрывок, который мог быть юбочкой из травы. Все это было бережно завернуто в шкуру, и отряд продолжил путь.
— Дороти, помнишь, ты видела бегущих людей, когда мы кружились над лугом? Я их тогда не заметил, — сказал Райт. — Зрение у меня неважное, да и в воздухе все еще стоял туман после того, как «Арго» рухнул в озеро. Куда они бежали, на юг? Может, они были такими же, как эти пигмеи?
— Да, вполне возможно. Их были сотни или даже тысячи. Наверное, падение «Арго» для них выглядело так, словно им на головы обрушились небеса. А потом еще и шлюпки…
— Похоже, мы прервали войну.
— А эти кто — выжившие? Обитатели ближней части джунглей? Вышли посмотреть, что осталось после того, как летучие твари…
— Очень правдоподобно, — сказал Райт. — Они больше боятся опасности с неба, чем нас. Может быть, мы для них — боги, спустившиеся с небес, чтобы им помочь. Если, конечно, мы им помогли… Смотрите, они нашли еще чьи-то останки. Ну да, опять молятся… Хотел бы я, чтобы Миджок не до такой степени их боялся. Но это неизбежно. Надо полагать, для них он — уродливое дикое животное. Разные виды, достаточно похожие между собой, чтобы сходство их шокировало. Плохо.
— Мы что, попытаемся найти общий язык и с теми, и с другими?
— Пол, по-моему, ответ очевиден. Эх, если бы я мог прямо сейчас подойти к ним… заговорить…
— Нет! — ужаснулась Дороти. — Только не сейчас, когда трое из нас еще не пришли в себя!
— Ты права, конечно. — Райт теребил щетину на подбородке. — Меня все время подмывает сделать глупость. Как мне не преминул бы заметить Эд, если бы сейчас нас слышал. Это все избыток кислорода…
В небе появились коричневые точки. Пигмеи первыми заметили опасность и опрометью бросились в лес — придерживаясь, однако же, строго определенного порядка. Первой бежала женщина со шкурой, за ней женщина в ярко-синей юбке, и лишь потом лучники. Трое лучников храбро обернулись и выстрелили. Стрелы запели в воздухе. Коричневые твари притормозили и злобно рванулись вверх, хотя блестящие стрелы и близко не долетели до них. Пигмеи скрылись под деревьями. Омаша с громкими воплями подлетели к границе джунглей. Три твари повернули в сторону шлюпки, внимательно разглядывая землю. Странная дикарская радость охватила Пола.
— Ну что, док?
— Да, — ответил Райт, и прицелился.
Они сняли всех трех тварей — ценой четырех невосполнимых патронов и двух выстрелов из автомата Дороти. Миджок заревел от удовольствия, но с отвращением отпрянул, когда Райт притащил грязное коричневое тело.
— Нужно анатомировать этого зверя.
Миджок заворчал и заерзал на месте.
— Не нервничай, Миджок.
Райт расправил крылья мертвой твари, пригвоздил их к земле острыми колышками и острым охотничьим ножом сделал разрез на кожистом брюхе.
— Это твоя добыча, Пол. Отличный выстрел в голову. Мозг для анализа придется взять из другого экземпляра. Но, я думаю, мы оставим это Сирсу… ах, вот оно что! Ну, конечно. То-то оно весит не больше тридцати фунтов. Кости полые, как у птиц. Надеюсь, что они выдержат.
— Надеетесь! — фыркнула Дороти. — А что вы скажете, когда я перейду к роли хозяйки дома и велю вам убрать это жуткое месиво с только что подметенного пола?
— Мечта! И, вдобавок, моя лучшая и единственная студентка — медик. Райт продолжал работу неуверенными движениями дилетанта. — Обычная начинка млекопитающего, более или менее. Маленькие легкие, большой желудок. Что? Две пары почек! Он вынул внутренние органы и разложил на крыле. Кишки короткие, тоже как у птиц. Да, и эта особа готовилась порадовать мир потомством в количестве… сейчас посчитаем… шести штук.
— Слишком много, — сказал Пол. — Она переусердствовала.
— Что я действительно хочу знать… ну-ка…
Когда были изъяты легкие, стало видно, что горб на спине был результатом значительного увеличения четырех грудных позвонков, которые выдавались как внутрь грудной полости, так и наружу. Райт вырезал спинной хрящ.
— Черт, лучше бы этим занимался Сирс! Ага, это нервная ткань, и ничего больше: увеличенный узел спинного мозга.
Райт вскрыл уродливый череп, но кровоизлияние от пули тридцатого калибра сильно исказило картину.
— Мозг выглядит слишком примитивным. Может ли этот нервный узел между лопатками быть задним мозгом? Ладно, теории я оставляю Сирсу. Но теперь ты, сынок, можешь разрезать желудок и посмотреть, что ела старушка на завтрак.
Неуклюжий разрез, который Пол сделал на скользком желудочном мешке, не оставил никаких сомнений, чем позавтракала омаша. Среди прочих кусков из желудка выпала почти неповрежденная семипалая рука. Дороти схватилась за горло и поспешила отойти со словами:
— В моем положении, между прочим…
— Не падай духом, — крикнул Пол ей вслед. — Самая лучшая хозяйка не должна так переживать оттого, что запачкали пол!
— Отстань! Я не уйду далеко. Прошу прощения, но я сейчас действительно не могу вынести это зрелище. И это я, которая изучала медицину! Мне от одного только вида крови дурно.
— Не переживай, крошка.
— Сам ты крошка! И вымойте потом ваши когти. Вонь дикая.
Миджок что-то взволнованно бормотал. Райт прекратил анатомирование и выбрался наружу, на луг — осторожно, но быстро — к тому месту, где вчера они с Полом обнаружили воинов-пигмеев. Райт поднял маленький череп и кость руки, совершенно очищенные от плоти — возможно, за омаша следовали хищные насекомые — и брошенный лук. Но вместо того, чтобы вернуться в лагерь, Райт обратился лицом на запад и поднял свои находки высоко над головой. Высокий, седой, он прошел шагов двадцать под жаркими лучами солнца в ту сторону, где пигмеи скрылись в джунглях. Там он положил кости на траву и вернулся в укрытие. Пальцы его шевелились, губы шептали что-то себе под нос: старая привычка говорить наполовину с самим собой, наполовину с внешним миром.
— Омаша, — сказал он, — разгрызают этот увеличенный нервный узел. Считают его самым лакомым кусочком, что ли?
Миджок вдруг застонал и завздыхал. Он долго переводил взгляд с нездешней красоты шлюпки на Кристофера Райта и обратно. Он тоже, как и земной ученый, разговаривал сам с собой. И наконец пришел к определенному выводу. Что-то произошло внутри него. Миджок повалился на колени перед Райтом, согнулся в поклоне, схватил человека за руки и прижал его ладони к своему покрытому шерстью лбу и к закрытым глазам.
— Ну что ты, — сказал Райт. — Что ты, друг…
— Вы избраны, — сказал Пол.
— Но я не стану богом.
Миджок отпустил руки своего божества, попятился и сел на подстилку, глядя куда-то вдаль затуманенным взглядом. Райт погладил его большую мохнатую голову. Ученый был одновременно озадачен и польщен.
— Так дело не пойдет, — сказал он. — Я не хочу, чтобы нас на этой планете сочли богами. Ну разве что мы и в самом деле возвысимся над своей человеческой природой. И чтобы не было никакого Армагеддона в перспективе! А то люди вечно приходят именно к этому. Ну ладно, Миджок быстро освоит язык. По мере того, как он будет узнавать слова, он узнает и то, что все мы без исключения принадлежим к одной и той же большой семье.
Но при звуках его голоса Миджок поднял голову и уставился на Райта с обожанием. По телу его прошел трепет — но не от страха — и он улыбнулся, увидев, что улыбается Райт.
— Надо полагать, у Миджока до сих пор не было бога. Он не достиг еще той стадии развития, на которой разумные существа начинают персонализировать силы природы. Пока для него силы природы — это всего лишь силы природы, а он — сгусток восприятия, еще не отдающий себе отчета, что он знает и чувствует больше, нежели другие животные. Это существо еще не бросило вызов окружающему миру, оно еще не стало достаточно сложным, чтобы приобрести такие черты, как подлость, жестокость, амбициозность…
Дороти подперла щеки кулачками, глядя карими глазами снизу вверх на пожилого ученого. Пол живо вспомнил, как одиннадцать лет назад он поднялся на борт корабля и впервые увидел ее, сидящую в точно такой позе. И он влюбился в нее с первого взгляда, в эту прелестную женщину, которая уже тогда проглядывала в голенастом неуклюжем подростке.
— Док, зачем вы сделали это — там, на лугу?
— Как это зачем, Дороти? Мы должны установить контакт и с пигмеями тоже. Они дальше продвинулись в развитии, чем наш друг Миджок — значит, с ними будет труднее. У них уже сложились свои традиции и, возможно, очень древние. Но установить контакт необходимо.
— Миджок их не любит. Если они придут в наш лагерь…
Райт усмехнулся.
— Вот кой-какие плюсы того, что этот малый считает нас божествами. Я думаю, он будет делать все, что мы прикажем — до тех пор, пока мы не научим его независимости.
Пол сказал:
— Док, не сомневайтесь ни на минуту, я вас поддерживаю. Но пока наши остальные еще не очнулись, нас только трое…
— Четверо.
— Ну да, четверо. И мы должны прежде всего думать о том, как бы нам самим выжить. Это большая планета. По-моему, вы зря пытаетесь решить все проблемы, не сходя с этого места.
Райт прислонился к загородке из веток, где ему был хорошо виден луг, и расслабился. Миджок перебрался поближе к нему.
— Я думаю, у нас нет другого выхода, Пол. Если мы правильно начнем, то у нас будет шанс продолжать. Последствия ошибки, сделанной в самом начале, могут растянуться на тысячу лет… Почему, как ты считаешь, Миджок решил, что нам следует поклоняться? Что его убедило? Наши высокие достижения: шлюпка, оружие, спасение его от рептилии? Тот факт, что я не боюсь костей несчастного пигмея? Конечно, все это вместе взятое, но и кое-что еще. Эд сказал бы, что я опять погрузился в иллюзии — но я уверен, что Миджок сердцем чувствует то, что еще не в силах постигнуть рассудком. Сирс, вероятно, согласится со мной, ибо его собственное сердце больше Люцифера. Миджок не может осознать умом, почему я позвал пигмеев прийти сюда и забрать своих мертвых. Но в глубине души, в той части его существа, которая заставила его самого принести нам мох и заботиться о нас, он понимает мои поступки.
— Вы предлагаете, — сказала Дороти, — попытать удачи, полагаясь на любовь?
Райт был спокоен. Он ответил ей, осматривая луг:
— Когда человек полагается на что-либо другое, он всегда проигрывает. Разве не так? Вновь и вновь, на протяжении двадцати или тридцати тысяч лет. Создавал ли человек хоть что-то хорошее, если окружающие не помогали ему, не прощали его недостатки, не дарили ему свою дружу? Давным-давно известная истина. Все учителя человечества не уставали ее повторять. Лао-цзы, Будда… Или в такой форме, или, наоборот, в виде отрицания: «Кто с мечом придет…» И так далее. Добро — это не просто отсутствие зла, но самая действенная из человеческих сил. Орудиями добра служат милосердие, терпение, храбрость, старательность и самопознание. Каждое из этих качеств приносит успех только в сочетании с остальными, помните это. И это все, что мне известно из этики. Остальное — детали, решение насущных проблем по мере их возникновения. Даже на Земле добро в конце концов возобладало над злом… по крайней мере, так было, пока наши механические игрушки не вышли из повиновения. Потом настал век, когда человеческая жизнь была под вопросом. И тогда же существовала Коллективистская партия. Да, в качестве первейшего примера абсолютной противоположности моей философии можно привести именно Коллективистскую партию.
Райт снова разговаривал сам с собой. Негромко и монотонно он перечислял безрадостные стороны земной истории, и странно звучали его упреки здесь, на планете, удаленной почти на пять световых лет от места, где некогда происходили огорчающие профессора недоразумения.
— Коллективистская партия превратила слово «сотрудничество» в фетиш, в пустой лозунг — как меньше ста лет назад люди поступили со словом «демократия». Сотрудничество, но без терпения, без милосердия, без храбрости, и — всегда! — без самопознания.
Дороти продолжала разглядывать его снизу вверх серьезными, внимательными глазами.
— Эд как-то сказал мне, что его отец был пилотом в армии коллективистов во время гражданской войны.
— Я знаю. — Райт застенчиво улыбнулся ей, словно извиняясь. — Старые раны все еще кровоточат, это верно. Я стараюсь не излагать своих политических взглядов при Эде, если получается. Нет, конечно, Эда нельзя обвинить в том, что он продолжает войну, которая закончилась до его рождения. Но все же… Ага, они идут! Ведите себя спокойно.
Пол присоединился к Райту и лесному гиганту около барьера. Дороти на минутку задержалась около больных. Она пощупала пульс каждого, а к Энн нагнулась и прошептала ей что-то в самое ухо, хотя девушка не могла ее слышать.
— Кажется, лихорадка у них прошла, — сказала Дороти. — Все дышат нормально. Но до вечера вряд ли очнутся…
Пигмеи еще находились на некотором расстоянии от лагеря. Они пробирались вдоль края леса, и были прекрасно видны людям. Их было только трое: две женщины и лучник. Возможно, остальные двигались параллельно им в лесу. Возможно, этих остальных было человек сто. Райт прошептал:
— Есть у нас что-нибудь, из чего выйдет достойный подарок?
Миджок ворчал себе под нос. Он был напуган и несчастен. Дороти протянула Райту медальон.
— Помните, я вам показывала этот медальон, док? Мне подарила его сестра-хозяйка в сиротском приюте. Мне нравилось воображать, будто на портрете моя мать.
— Но, милая моя…
Дороти покачала головой.
— Пол выковал для меня обручальное колечко из металла корабля, и это единственная земная драгоценность, которую я хочу сохранить. Это женское лицо, которое то ли похоже, то ли не похоже на лицо моей матери… ах, док, я давно уже выросла из детских фантазий. Кроме того, мы наверняка найдем здесь, на Люцифере, новые драгоценности. И еще, док; давайте я сама это сделаю. Их предводительница — женщина, так не будет ли она меньше бояться, если ее встретит тоже женщина? Я сниму куртку, чтобы она видела… — Дороти движением плеч сбросила куртку. — Прошу вас, док. Мне страшновато, но…
Райт беспомощно посмотрел на Пола.
— Мы…
— Я уже решила, — быстро сказала Дороти.
Подняв медальон кверху, чтобы он ярче сверкал на солнце, женщина вышла из-под укрытия деревьев и остановилась, ожидая. Рука Пола, сжимавшая винтовку, мгновенно вспотела. Райт поглаживал Миджока по плечу, приговаривая:
— Спокойно, Миджок. Спокойно, друг… человек…
Миджок в немом отчаянии впился глазами в лицо своего бога, но оставался на месте.
Женщина-пигмей остановилась в пятидесяти футах от лагеря и задумалась. Лицо ее было непроницаемым. Пол видел в бинокль, что ее юное лицо сплошь покрыто искусной татуировкой. Пауза затянулась. Дороти сделала несколько шагов к тому месту, где Райт оставил кости, и протянула к туземке руку с медальоном. Пустой левой рукой она провела вдоль тела, демонстрируя, что при ней нет оружия. Только тут до Пола дошло, что Дороти не взяла с собой кобуру с пистолетом.
Женщина в синей юбке пронзительно выкрикнула какое-то слово. Два ее спутника отошли назад. Она воткнула копье тупым концом в землю и уверенно направилась вперед. Туземка остановилась на расстоянии нескольких футов от женщины двадцать первого века. Ее лицо было застывшим, как маска; улыбку Дороти она встретила испытующим взглядом. Зеленые внимательные глаза скользнули по корпусу шлюпки, по барьеру из веток, по неподвижным фигурам Пола и Райта. Потом она увидела Миджока. Женщина-пигмей чуть дольше задержала взгляд на лесном человеке, но ее лицо, контролируемое строгой самодисциплиной, по-прежнему выражало лишь достоинство и настороженность, ничего более.
Наконец она заговорила пронзительным высоким голосом. Речь ее отдаленно напоминала звуки, издаваемые древесной лягушкой. Женщина то повышала, то понижала голос и делала продолжительные паузы. Она не помогала себе жестами; семипалые руки неподвижно замерли на синей травяной юбочке. Заключительные слова речи были сказаны суровым тоном и еще, похоже, несли в себе интонацию вопроса. Женщина замолчала и ждала.
Контральто Дороти по сравнению с голосом туземки показалось неожиданно глубоким.
— Дорогая, мне ужасно интересно, где ты взяла такую прелестную юбочку. Правда, мне вряд ли подойдет твой размер. Я, прямо скажем, пошире тебя в бедрах. Хотя я — женщина, как и ты. Если же перейти к обобщениям, то я — человек.
Дороти показала на себя и протянула руке к туземке.
— И ты — человек…
— Ох, — прошептал Райт. — Умница девочка…
— …и, мне кажется, нам, девочкам, стоит держаться вместе, потому что… — она вытянула руку с медальоном, — …ну, просто потому что. Ладно, гляди-ка: у меня всего лишь пять пальцев на руке, а если бы было больше, то только господу богу известно, что бы я с ними делала… было бы куда сложнее держать их в чистоте, например! Короче, малышка, возьми себе эту вещицу, хорошо?
Дороти открыла медальон — Пол очень отчетливо вспомнил лицо женщины на портрете, так похожей на Дороти — и протянула его дочери человечества Люцифера. Навстречу ей осторожно протянулась крошечная ладонь, и Дороти вложила в нее медальон.
— Эта штука не кусается, малышка.
Туземка поворачивала медальон так и эдак, явно озадаченная механизмом пружины. Дороти наклонилась к ней и несколько раз продемонстрировала, как открыть и закрыть крышку.
— Кстати сказать, меня зовут Дороти, хотя иногда меня называют Дот, и даже Мечта — очень почетный титул среди моего народа, он дается только тем женщинам, которые постигли тонкое искусство говорить совершенно правильные вещи в самый неподходящий момент, сжигать бекон на сковородке и во всех случаях жизни хранить выражение кроткого и слегка порочного достоинства… В общем, будем знакомы — Дороти.
Она показала на себя, а затем, вопросительно подняв брови, на собеседницу.
Высокий пронзительный голос на сей раз не был суровым, в нем появился намек на дружелюбие.
— Тор-оо-ти?
Женщина-пигмей повторила жесты Дороти.
— Эбро Пэкриаа.
— Пэкриаа?
— Эбро Пэкриаа, — поправила женщина, и тон ее опять посуровел.
— Эбро Пэкриаа…
— Аристократия, надо полагать, — пробормотал Райт. — Уверенность в своей правоте и так далее. Что ж, я доверяю инстинкту Дот. Ага, вот и следующий шаг.
Женщина-пигмей сняла с себя ожерелье из ракушек. Она прижала изящное украшение к правой верхней груди, затем на мгновение положила себе на блестящую безволосую голову, и протянула Дороти.
Райт прошептал растроганно:
— Да, это должно было сработать. Обмен дарами — универсальный ритуал…
Когда Дороти опустилась на одно колено, чтобы принять ожерелье, бесстрастная маска туземки впервые смягчилась в холодной улыбке. Эбро Пэкриаа с достоинством надела на шею цепочку с медальоном и смотрела, как Дороти надевает ее дар. К счастью, ожерелье было достаточно длинным. Движение маленьких рук, похоже, означало, что Дороти может встать. Еще один жест призвал женщину, которая несла шкуру. Лицо второй туземки тоже было словно вырезано из красного камня. Кости погибшего пигмея были сложены на развернутую шкуру. Предводительница пигмеев заговорила вновь, прикасаясь к медальону и грациозно разводя тонкими руками. В ее жестах несомненно сквозило дружелюбие. В ответ Дороти сказала:
— Однажды давным-давно…
И она принялась рассказывать всем известную сказку, без колебаний и без тени веселости. Она бережно гладила ожерелье из синих и желтых ракушек, и в словах ее звучала та музыка, которая слышна всем, даже тем, кто не понимает смысла. Когда Дороти умолкла, Эбро Пэкриаа жестом велела женщине со шкурой уходить, а сама подняла вверх сложенные ладонями вместе руки — так делают в знак прощания китайцы. Она подождала, пока Дороти повторит жест, и удалилась прочь. По дороге она забрала свое копье и, ни разу не оглянувшись, исчезла за деревьями.
Дороти добралась до барьера из веток и уселась прямо на землю.
— Ну, как я справилась? — устало проговорила она.
— А знаешь ли ты, что этот чертов лучник все время держал наготове направленную на тебя стрелу? — грозно вопросил Райт.
Дороти посмотрела на него. У нее дрожали губы.
— Могу сказать, что я это чувствовала, — ответила она без улыбки.
— Позволено ли будет мне, — патетическим тоном начал Пол, — коснуться той руки, что прикасалась к руке…
Дороти фыркнула.
— О нет! Я больше не стану водиться с простолюдинами вроде тебя!
Миджок в изумлении наблюдал, как люди истерически хохочут, сгибаясь пополам от смеха. Он даже заворчал от недоумения. Потом общее настроение заразило и его. Неизвестно, что понял лесной человек, но он взревел и принялся барабанить себя кулаками по могучей груди и кататься по мху, разбрасывая его вокруг.
Миджок успокоился только когда увидел, что Райт стал рисовать на земле картинки. Райт нарисовал три стилизованных, но несомненно человеческих фигурки — большую, среднюю и маленькую. Только у средней было по пять пальцев на руках. Ученый обвел кругом все три.
— Иди сюда, Миджок, — сказал он. — Будем учить язык.
Тропу, по которой они двигались, различали только пигмеи. Она шла по границе луга и леса — по испещренной солнечными пятнами пограничной полосе, исполненной жизни. Крошечные живые существа кормились, сражались, ползли каждое в своем направлении, движимые могучими жизненными стимулами. Пол тоже чувствовал себя частицей всеобъемлющего потока жизни. Он отчетливо сознавал свою силу, ловкость послушного тела, и с особенной яркостью воспринимал новые запахи и незнакомые шумы. Пол любовался быстротой и гибкостью движений Энн, уверенной крепостью плеч Спирмена. Энн, Спирмен и Сирс пришли в себя после болезни в полном порядке. В течение последующей недели, которая теперь, в ретроспективе, казалась бесконечно долгой, все шестеро землян полностью акклиматизировались к условиям Люцифера. Их тела с восторгом принимали жаркий чистый воздух дня и прохладные влажные ночи; только разум, рожденный на Земле, бунтовал жаловался, протестовал, шарахался от каждой тени и путался в собственных оговорках. Сильнее всего конфликт между разными составляющими личности проявлялся у Сирса Олифанта. С одной стороны, его любознательность не знала преград и презрительно отвергала понятие страха; с другой — мирный пожилой ученый вздрагивал всем телом при виде любой опасности. Болтливый от природы, Сирс был вынужден почти все время молчать, потому что в его голосе слышалась предательская дрожь; и это его ужасно огорчало.
Когда Энн Брайен очнулась от сна после болезни, Эд Спирмен сидел с ней рядом, гладя ее руки и лоб. Пол увидел, что в этот момент в Энн проснулась та часть ее натуры, которая до сих пор дремала: так с наступлением весны проклевывается чистая новая зелень. До сих пор у Энн не было любовника. В время полета на корабле она в силу каких-то внутренних причин отвергала эту сторону жизни. Спирмен не скрывал своего стремления к ней, но не был настойчив. Он ничем не показал глубины своего отчаяния, но зарылся с головой в техническую библиотеку «Арго». На Земле, разумеется, молодой мужчина с его характером вел бы совершенно иной образ жизни. А на корабле Спирмен до изнеможения, до синяков под глазами корпел над техническими трудами, в изучении которых ему должен был помочь капитан Дженсен — если бы остался жить. Энн, после того, как порвались последние струны для скрипки, тоже читала, но совсем другие книги. Читала и предавалась мечтам дни напролет. Если она и плакала (а Пол думал, что плакала), то этого никто не видел. Никому не позволялось заходить в ее крошечную комнатку. Энн была невероятно молчаливым подростком, который постепенно превращался в чересчур молчаливую женщину, стремление которой заниматься своим делом и никого ни о чем не спрашивать граничило с манией.
Да, сейчас Энн казалась другой. Ее красивое лицо с тонкими чертами, сияющее белизной в обрамлении тяжелой массы черных волос, по-прежнему казалось слишком отрешенным. Но отрешенность эта была отчасти нарушена. В течение этой долгой недели Энн много разговаривала с Дороти. Разговоры были отрывочными и на первый взгляд непоследовательными, но Пол рассудил, что они имеют более глубокое значение, чем их дословный смысл. Как будто Энн только сейчас осознала, что Дороти на тысячу лет старше ее умом и сердцем.
Позади Энн и Спирмена шли шесть лучников сопровождения. Их тела блестели от скверно пахнущего масла. В центре группы пигмеев шла Эбро Пэкриаа, от которой лучники держались на предписанном расстоянии. На шее принцессы был надет медальон Дороти. Пол уже знал, что «Эбро» лучше всего переводится как «принцесса» или «королева». На огненно-красный цветок у нее за ухом падали лучи послеполуденного солнца. Пятеро других пигмеев следовали за Полом: женщины, травяные юбочки которых были окрашены в разнообразные цвета, среди которых не было только одного оттенка — яркой синевы одеяния Пэкриаа. Женщины были выше мужчин. Они несли копья с наконечниками из белого камня, напоминающего кварц. Все без исключения мужчины-пигмеи имели хрупкое телосложение, мягкие контуры тел. Им явно недоставало крепкой мускулистости женщин. Было очевидно, хотя бы из поведения Эбро Пэкриаа и ее лучников, что у этого народа быть женщиной означало быть вождем и воином, а также охотником и главой дома по праву силы и доблести. Если брать соотношение физической силы, то мужчина-пигмей по сравнению с женщиной выглядел, как самая слабая земная женщина по сравнению с самым могучим мужчиной-атлетом. Пигмеи-лучники были все-таки воинами, хотя луки их были невелики, а стрелы представляли собой всего лишь увеличенные дротики. Лучники никогда не заговаривали первыми, только покорно отвечали на ту или иную покровительственную реплику принцессы. Рост Пэкриаа превышал сорок дюймов, а среди лучников не нашлось бы ни одного выше трех футов. У Пола прямо руки чесались добраться до кисти и палитры. Но его принадлежности художника остались в шлюпке. Он даже не распаковал их, потому что был занят повседневной работой, необходимой для выживания. Но была и другая причина, более глубокая: возможно, Пола останавливал страх, что его скромные способности окажутся недостаточными, если он попробует передать красками то изобилие линий и оттенков, которое являл взору Люцифер. Вот и теперь По любовался ослепительной медью кожи Пэкриаа на фоне листвы цвета жженой умбры, листвы малахитово-зеленой, шафрановой, пурпурной. «Похоже, я прихожу в себя», — подумал Пол. «Проснись, эго, и оглядись вокруг».
Спирмен нес винтовку и автомат. Пол предпочел оставить винтовку на шлюпке. Энн терпеть не могла огнестрельное оружие, при ней был только нож.
Эбро Пэкриаа появилась в лагере в полдень. Это был ее четвертый визит за неделю. С неизменным выражением мрачного величия принцесса дала понять, что хотела бы видеть их у себя в деревне. Но Дороти накануне вечером подвернула ногу, и нога все еще болела. Райт, который, без сомнения, нетерпеливее других стремился увидеть, как живет народ Пэкриаа, ворчливо вызвался остаться в лагере с Дороти и Сирсом. Он несколько раз настойчиво повторил, чтобы Пол не забывал его уроков по антропологии. Впрочем, напоминать Полу об этом было совершенно излишним. Сирс, склонившийся над микроскопом, где он препарировал крошечное водяное насекомое из озера Арго, помахал им пухлой ладонью и прогудел:
— Не забудьте позвонить, если задержитесь на обед, ладно?
Миджок, который всегда держался как можно ближе к Райту, когда появлялись пигмеи, старательно повторил:
— Позвонить?
— Это слово без смысла, — мягко сказал Райт, поглаживая могучую ручищу. — Слово-шум для смеха.
Отношение пигмеев к Миджоку можно было описать как поведение людей, хорошо знакомых с правилами приличия, которые подчеркнуто не замечают непристойности. Они не причинят вреда отвратительному лесному животному, говорили их манеры, коль скоро он находится в собственности уважаемых небесных людей…
Здесь, на лесной опушке, жизнь была щедра и расточительна. Жужжали, порхали и летали насекомые. Пол заметил несколько паутин, умело растянутых перед норками в земле. Энн оглянулась, ее глаза цвета океана в пасмурную погоду встретились с глазами Пола. Он прочел во взгляде девушки одновременно храбрость и неуверенность.
— Эти женщины все время молчат. Пол, насколько хорошо они знают наш язык?
— Не слишком. — Пол прибавил шаг, поравнялся с Энн и пошел рядом. Мы с доком сделали только две попытки обменяться с ними знаниями языка. И большую часть времени пришлось совершенно напрасно потратить на изучение их языка.
— Почему же напрасно? — проворчал Спирмен. — Док утверждает, что у них есть цивилизация.
— Дело в нашем речевом аппарате. Их язык основан на звуках, которые слишком высоки для нас. Вы наверняка заметили, что голоса их мужчин и женщин не различаются по диапазону. Целая октава диапазона, в котором располагаются звуки их языка, недостижима для наших голосов. Даже Энн не в состоянии их произнести. Однако они могут произносить наши слова, если захотят. Упрощенный английский должен понравиться принцессе, когда она снизойдет до его рассмотрения.
— Не исключено, что они научились большему, чем мы подозреваем. Они могли подслушивать, скрываясь поблизости от лагеря.
— Нет, Эд. Миджок обнаружил бы их и предупредил нас.
— Ах да, этот… друг человека. Теперь и при нем уже нельзя говорить свободно.
— Просто не думай ничего такого, чего нельзя сказать в его присутствии.
— Черт побери, Пол, иногда ты хуже дока! — Но Спирмен тут же постарался загладить впечатление от своей раздраженной реплики. — Знаешь, раньше мне казалось, что я хорошо знаю бейсик инглиш. Впрочем, все мы его учили. Но док при помощи этого языка просто творит чудеса!
Пол молчал. Вспышка Спирмена всерьез раздосадовала его. Но то, что говорил Эд об уроках бейсик инглиш, которые Райт давал Миджоку, вполне соответствовало истине. Да и Миджок оказался способным учеником. За неделю прилежной учебы он усвоил упрощенный английский и пошел дальше.
— Нэнни, — сказал Пол, — как тебе понравилось, что Миджок начал подпевать, когда ты пела вчера вечером?
— Понравилось.
Энн ответила Полу мимолетной улыбкой, которую можно было назвать почти веселой. Но когда Энн говорила о своем пении, да и в самом пении слышалась невысказанная грусть об умолкнувшей скрипке. У Энн был приятный голос, но в нем не было особой силы и глубины. Энн не слишком любила петь. Ее истинной страстью была скрипка, спрятанная сейчас в относительно безопасном укрытии, каким можно было считать шлюпку. Скрипка ждала своего часа. Если он когда-нибудь и наступит (Сирс уже высушил и натер маслом сухожилия животного, напоминающего оленя; этот скромный эксперимент был направлен в основном на то, чтобы поднять настроение Энн) — так вот, даже если этот час наступит, все равно не будет ни пианино, ни ответа других струнных, ни чудесного плача духовых. Грубые деревянные дудочки — может быть, когда-нибудь…
— Да, он подпевал хорошо, — сказала Энн, улыбаясь. — Органный пункт в тонике, и как раз в нашей тесситуре. Один раз он даже поднялся в доминанту. Инстинкт, что ли? В общем, звучало вполне прилично — даже с учетом твоих, Пол, попыток заполнить середину.
— Черт возьми, а меня вы и вовсе не слышали? — фыркнул Спирмен.
— Вы малость выпали из общей картины, мой добрый сэр, — сказала Энн, — потому что Миджок гораздо лучше подходил по тембру. Но без заполнения действительно звучало немножко пусто. Миджок держал ля бемоль большой октавы — хорошо держал, без дураков… Почему же мы до сих пор не встретили других лесных гигантов?
— Мы кое-что выяснили у него на этот счет сегодня утром. Кажется, разговор был, пока ты купалась. У каждого самца их рода имеется своя охотничья территория, и другие на нее не заходят. Сезон размножения у них строго определен: месяц перед наступлением дождей. Последний раз это было пять или шесть циклов красной луны тому назад. Миджок не силен в математике — она ему ничуть не нравится, и я его вполне понимаю. Женщины лесных людей могут ходить, где хотят — небольшими группами, и при них дети, которые еще нуждаются в присмотре. Но я так понял, что мужчины должны оставаться в пределах своей территории все время, кроме времени Красной-Луны-Перед-Дождями.
— Интересно, пигмеи тоже размножаются в определенный сезон? полюбопытствовал вслух Спирмен.
— Сомневаюсь. Скорее, они в этом похожи на нас — с той только разницей, что женщины главнее мужчин. Судя по их одежде, они уделяют постоянное внимание вопросам половой принадлежности.
Идущие впереди пигмеи остановились. Приглушенный звук, который уже некоторое время доносился откуда-то, оказался плеском волн неспешно текущей реки. Пол припомнил фотографии, сделанные еще с орбиты, а также вызвал в памяти картину местности, знакомую ему по единственному разведывательному полету на шлюпке. Они не могли себе позволить много таких полетов. Чарльсайт, даже с учетом добавочного запаса, принесенного с разбитой шлюпки, следовало экономить. На следующий день после того, как все оправились от болезни, Энн и Эд совершили полет над озером, пытаясь найти следы «Арго». Когда они вернулись, лицо Эда больше было похоже на трагическую маску горя, и ни он, ни девушка не хотели говорить о полете. Позднее они рассказали, в чем дело. Озеро, как выяснилось, представляло собой провал совершенно неведомой глубины. На несколько ярдов от берега тянулось дно из белого песка или, возможно, камня. Потом оно резко обрывалось, и дальше лежала синяя бездна, наполненная чистейшей водой. Там, куда рухнул «Арго», камеры шлюпки не зарегистрировали и следа дна. Никакой самой сложной технике двадцать первого века не под силу было извлечь оттуда корабль.
Пол вспомнил, что речка, до которой они добрались, стекала с западных холмов и текла на восток, лишь слегка отклоняясь к северу, пока не впадала в озеро к северо-востоку от лагеря людей. Другая речка впадала в нее восточнее того места, где сейчас находился отряд, и деревня Пэкриаа — если именно она была видна как параллельные линии на фотоснимке — располагалась немного выше слияния рек.
Округлые валуны выставляли свои бока над тихо шепчущей водой. Речка была двадцати ярдов шириной, медлительная даже здесь, на мелководье. Переходить ее нужно было по выступающим камням.
Почти все реки, замеченные с воздуха в прилегающем к озеру районе, протекали в джунглях. Бесчисленные впадающие в них ручьи и речушки и вовсе не были видны с воздуха. К востоку от каждой цепи холмов миль на пятнадцать-двадцать расстилалась покрытая травой равнина. Преобладающие ветры дули с запада; возможно, более сухие участки с подветренной стороны холмов были благоприятны для травы. Самая широкая полоса травянистой равнины лежала с восточной стороны большой холмистой гряды на берегу океана в семидесяти милях к юго-западу. Некоторые горные вершины этой гряды были настолько высоки, что на верхушках у них были снежные шапки. Основание береговой гряды было довольно узким — едва ли более двадцати миль. Крутые отвесные пики устремлялись ввысь, и утреннее солнце сверкало на голых скалах, которые напоминали черное и красное стекло. Это великолепие, подобного которому не встретишь на Земле, было хорошо видно из лагеря — особенно в полдень, когда рассеивался туман.
Пол вспомнил, что в океане напротив горной гряды, в десяти милях от берега лежит гористый остров. Когда два дня тому назад Пол вылетел в свой разведывательный полет, вооруженный фотокамерой для панорамной съемки, и с головой, полной невнятных мечтаний, он пролетал над островом и отметил его характерные особенности. Выдающуюся южную оконечность, покрытую красным песком; укромные горные долины, одна из которых скрывала озеро блистающую в солнечных лучах драгоценность. Северный берег острова был белым, ровным, плоским. Там было бы легко высадиться, и он был защищен невысоким гребнем красных утесов, который тянулся до самой верхушки острова. Это было место, которое не следовало забывать. Оно явно подходило в качестве приюта для представителей человеческой расы больше, чем любой другой уголок на этом континенте Люцифера. Выслушав описание острова, Райт согласился с полом и дал острову имя Адельфи…
Цепь невысоких западных холмов, постепенно понижаясь, к северу от лагеря переходила в равнину и терялась в обширном массиве нетронутых джунглей, который тянулся, ничем не нарушаемый, до одного из великих озер в четырех сотнях миль отсюда. Это озеро, или, скорее, одно из внутренних морей, имело в длину тысячу четыреста миль. Там, в шестидесяти с чем-то милях к югу, находилось большое скопление параллельных линий в джунглях. Дальше лес постепенно уступал место прерии, которая затем сменялась красной пустыней, а за пустыней высились горы.
Эбро Пэкриаа окунула копье в воду, зачерпнула пригоршню воды и позволила ей стечь между пальцами. При этом она произносила звучное заклинание. Совершив ритуал, принцесса вслед за лучниками перешла по камням на противоположный берег. Дно речки покрывал светлый песок, усыпанный разноцветными гальками.
За речкой Пэкриаа некоторое время вела отряд по тропе, а затем свернула в кустарник. Спирмен проворчал:
— Наконец-то попалась хорошая тропа — так нет, надо лезть в кусты.
— Скорее всего, на тропе расставлены ловушки для посторонних. Принцесса считает, что нам это должно быть известно.
— Ч-черт…
Это был трудный путь. Людям приходилось сгибаться вдвое, шагая по едва заметной тропке, проложенной под ветвями для пешеходов гораздо меньшего роста. В конце концов тропа уперлась в ров шести футов шириной и пяти футов глубиной. Ров изгибался под прямым углом, и обе стороны совершенно прямые линии — уходили вдаль, насколько хватало глаз. На внутренней стороне рва были сложены сухие ветки и связки травы. Пэкриаа прокричала высоким голосом приказ старой женщине в черной юбке, с бичом в руке, которая надзирала за группой из четырех мужчин и трех женщин, совершенно нагих. Они с трудом потащили переносной мост, чтобы установить его поперек рва. Мост представлял собой два бревна, а между ними плетенка из коры и лиан. Тяжесть была для пигмеев почти непосильной, но когда с этой стороны рва уже можно было дотянуться до моста, лучники из эскорта Пэкриаа и не пошевелились, чтобы им помочь. Спирмен шагнул было вперед, но Пол придержал его.
— Нельзя, иначе мы потеряем лицо. Это рабы. Видишь, женщины связаны вместе за щиколотки, а один из мужчин кастрирован. И посмотри, у них клейма на щеках. Нэнни, не забывай, что ты — представительница доминирующего здесь пола. Постарайся выглядеть хотя бы как президент женского клуба.
Пол подумал, что Энн с ее красивым тонким лицом вполне способна выглядеть аристократически, если бы только стереть выражение постоянного беспокойства… Старуха в черной юбке довольно дерзко поклонилась Пэкриаа. Рабы склонились до земли, бросая на принцессу и ее спутников затравленные и ненавидящие взгляды. Все они были молоды и покрыты шрамами, за исключением толстого и морщинистого евнуха. У одной из женщин была свежая рана на груди. От усилия при перетаскивании моста рана начала кровоточить, но женщина не обратила на нее внимания. Пол заметил, как Спирмен сделал нарочито непроницаемое лицо и подумал: «Хорошо. Если к присущим ему терпению и храбрости он сумеет добавить (слышу твой голос, док) милосердие и самопознание… Ох, молчи уже, критик, молчи…»
Деревья здесь были вырублены — достаточно давно, потому что пни успели сгнить. Просека была таких размеров, что расстояние между верхушками оставшихся стоять деревьев составляло двадцать футов. Деревня была вытянута в длину, занимая просеку. Таким образом, ее жители получали солнечный свет, но не боялись нападения омаша. Судя по карте, здесь должны были быть еще две таких просеки, которые были видны с воздуха как параллельные линии.
— Нэнни! Надо постараться узнать что-нибудь про то большое поселение на юге. Помнишь? Скопление параллельных линий на фотоснимке.
Оказалось на удивление легко задать этот вопрос Пэкриаа при помощи знаков. Но в ответ женщина-пигмей принялась потрясать копьем и злобно бормотать что-то невнятное. Она все время повторяла слово «Вестойя» похоже, оно было названием места, о котором спрашивали люди, и еще одно имя — «Лэнтис». Это имя вызывало у нее такую злобу, что Пэкриаа всякий раз плевалась, произнося его.
— Давайте-ка тоже скорчим рожи в сторону юга, и побыстрее, — тихо предложил Пол.
Разыгранная людьми пантомима как будто успокоила принцессу; она даже улыбнулась.
Берег рва был оставлен в диком состоянии, образуя защитный барьер из кустарника, лиан, неухоженных деревьев. За барьером начиналась местность, явно носившая на себе следы воздействия человека. Строгими рядами росли окультуренные растения — одни, с крупными листьями, напоминали сахарную свеклу; другие курчавились мелкими листиками; еще одно растение ощетинилось побегами невероятного ярко-изумрудного цвета. Вдоль ряда деревьев тянулась тропинка, по которой и зашагала Пэкриаа. Под деревьями стояли крытые травой строения. Прежде чем принцесса свернула с тропы, Пол насчитал тридцать построек. Из них не доносилось ни звука. Деревья принадлежали преимущественно к одному виду — высокие, тонкостволые, с темными зубчатыми листьями. Огненно-алый цветок за ухом у Пэкриаа явно был сорван с одного из этих деревьев. От алых цветов на деревьях исходил запах, подобный аромату красного жасмина — густой и сладкий, но удивительно свежий. Здесь, в наполовину освещенном солнцем коридоре, не было сельскохозяйственных посадок, щедрая плодородная почва была пуста. Не росли здесь и пурпурные лианы.
Сопровождавшие Пэкриаа мужчины-пигмеи куда-то исчезли. Женщина с копьем проводила принцессу и землян через просеку к другому коридору. Там их ждали. Женщины-воины выстроились в три шеренги, по пятьдесят человек в каждой. Вновь Пол и его товарищи увидели юбочки из травы всевозможных цветов, кроме королевского синего. На меднокожих лицах женщин застыло невозмутимое выражение, как будто они и в самом деле были вырезаны из меди.
Эбро Пэкриаа начала речь, оснащенную сложными ораторскими периодами. Пол рассматривал застывших в неподвижности воинов. Более двух третей женщин были недавно ранены. Раны были самыми разными — от царапин до недостающих рук, грудей или глаз. У некоторых были такие ужасные раны на теле, что непонятно было, как им вообще удается стоять прямо. Однако даже самые серьезные раны выглядели чистыми, не гноились. И никто в шеренгах даже не шелохнулся, пока Пэкриаа говорила. Принцесса высоко воздела правую руку с растопыренными пальцами. О чем она говорила, о полете шлюпки? Пол услышал имя «Торооти». Пэкриаа повторила его несколько раз, и женщины с непроницаемыми лицами закачались из стороны в сторону, шепотом в унисон повторяя имя Дороти вслед за принцессой — словно ветерок прошелестел над шеренгами. Пэкриаа повернулась к своим гостям. Быть может, она знала, что такое смех; но вот слезы ей были неведомы. Женщина-пигмей сжимала и разжимала кулаки, четырнадцать пальцев мелькали так быстро, что Пол потерял счет движениям: больше двадцати раз, но сколько? Пэкриаа показала на воинов, и проделала то же самое помедленнее, и только десять раз, затем показала еще одну руку с загнутым большим пальцем. Пол пробормотал:
— По-моему, она хочет сказать, что после войны их осталось только сто сорок шесть из… из трех сотен, или около того.
Пэкриаа положила свое копье у ног Энн.
— Отдай ей таким же образом свой нож, — посоветовал Пол.
Пэкриаа взяла нож, положила его поперек копья, шагнула назад и сделала знак Энн повторить ее движение. Трое землян отступили на шаг, но Пэкриаа продолжала нетерпеливо махать руками. Пол прошептал:
— Эд, мы с тобой никчемные мужчины. Давай отойдем подальше.
— Черта с два, — грозно проворчал Спирмен.
— Давай отойдем! Это всего лишь церемония. Наша безопасность все равно зависит от тридцать восьмых калибров у нас в руках. Дело не в расстоянии. Назад!
Эд Спирмен попятился назад, недовольно бурча. На пронзительный призыв Пэкриаа из-под деревьев вышла шаркающая процессия. Это все были мужчины: старые, дряхлые, грязные. Некоторые хромали, у двоих были пустые глазницы, а один был настолько болезненно толст, что едва тащил свое рыхлое тело. Они были причудливо раскрашены разноцветными пятнами и полосами, в основном белыми и желтыми. А их кожа, потемневшая то ли от грязи, то ли от старости, имела цвет красного дерева. Жалкая процессия образовала кольцо вокруг скрещенных ножа и копья. Проходя мимо оружия, каждый старик плевал на него и бросал сверху пригоршню земли, пока на месте ножа и копья не возник небольшой холмик. Совершая все это, дряхлые пигмеи бормотали, выли и вскрикивали. Пальцы их непрестанно шевелились, рисуя в воздухе странные знаки. В руках они держали наподобие палиц бедренные кости, ожерелья и браслеты из ракушек украшали сморщенные шеи и уродливые щиколотки. На первый взгляд это была простая церемония в знак мира и дружбы, но презрительное отношение к мужчинам-колдунам придавало ей неприятный оттенок. Колдуны искоса бросали на незнакомцев взгляды, полные скрытого недоброжелательства.
— Знахари, — шепотом сказал Пол. — Отдаленное подобие знахарок и ведуний женского пола в патриархальных обществах. Эд, мы должны наладить хорошие отношения с этими кошмарными пугалами, иначе нам несдобровать.
И Пол с неожиданной тревогой всмотрелся в лицо человека, который никогда не позволял себе расслабиться настолько, чтобы предложить кому-нибудь дружбу. Пол задумался, сможет ли Эд приспособиться к миру, в котором наука и техника были мечтой, а реальностью — суровая необходимость выжить.
Церемония окончилась без особой помпы. Жуткие старики просто заковыляли прочь от свежего холмика и скрылись в тени деревьев. Женщины-воины расслабились. Но колдуны не ушли совсем, они уселись под деревьями, разглядывая незнакомцев. Они плевали, почесывались и переговаривались между собой. Одни прикрыли подслеповатые глаза, но другие смотрели открыто, и в их взглядах явственно читалась ненависть, причинами которой были зависть и страх. Чудовищно толстый старик примостил свое распухшее брюхо на коленях и что-то бурно нашептывал на ухо слепому колдуну. Темные губы шепчущего кривились в зловещей улыбке.
Эбро Пэкриаа жестом пригласила своих гостей сесть перед большим строением. Волокна растений, из которых были сплетены его стены, были выкрашены в такой же ярко-синий цвет, как и ее юбка. Воины-пигмеи прогуливались вокруг, демонстрируя беспечность. Молодые мужчины и голые ребятишки стали понемногу робко выходить из домов. Самые маленькие дети были непропорционально крошечными, хотя и большеголовыми — величиной не больше домашней кошки. Возможно, рождение ребенка для женщин этой расы представляло лишь легкое неудобство. Среди детей было много явно одинаковых двойняшек. Детвора держалась поближе к заботливым мужчинам; только девочки постарше рисковали подойти довольно близко к незнакомцам.
Это была деревня, не знающая смеха. Ни ребячьей возни, ни каких-либо проявлений нежности, кроме как между мужчинами и совсем маленькими детишками. Все обитатели деревни сгорали от любопытства, но его внешние проявления были сведены до абсолютного минимума: пигмеи жадно разглядывали землян, храня каменное выражение на лицах.
Пэкриаа вошла в синее строение одна — внутри ее встретил хор голосов — и оставалась там несколько минут. Когда Пэкриаа пригласила гостей садиться, большинство раскрашенных дряхлых мужчин захромали прочь, даже ужасный толстяк, для которого ходьба должна была быть страданием. Они пересекли вырубку и устроились в тени на противоположной стороне, откуда и продолжали злобно разглядывать землян. Пол заметил, что даже женщины носительницы копий делали шаг в сторону, уступая дорогу колдунам, и избегали встретиться с кем-либо из них взглядом. Толстый колдун нашел такое место, откуда ему были хорошо видны все три посетителя деревни, и пялился на них, беззубо посасывая бедренную кость, которая служила ему палицей.
Дома были построены таким образом: легкие деревянные рамы на две трети высоты занимала плетенка из коры, крыша была перекрыта тем же материалом. Похожие конструкции Пол видел на Земле в республике Океания, где провел год. Он вспомнил, что современные граждане этой республики, в состав которой входило много островов, предпочитали древний способ постройки домов жилищам из пластика и камня. Строения, возведенные по образу и подобию домов предков, гораздо больше соответствовали и климату Океании, и непритязательному стилю жизни приветливых островитян. Однако здесь, в отличие от Земли, не было домов, возведенных на помостах. Надо полагать, здесь не существовало проблемы ядовитых змей и насекомых. Еще эта деревня отличалась от земных отсутствием домашних животных. Не было заметно, чтобы ее обитатели страдали от паразитов или болезней. Если не считать ран, да грязи на старых колдунах, кожа пигмеев выглядела чистой и здоровой. Землянам не пришлось столкнуться здесь даже с неприятными запахами, если не считать специфического запаха масла, которым мужчины натирали тела.
Пэкриаа вернулась. На ней была явно ритуальная раскраска, за оба уха были воткнуты цветы, и еще один цветок привязан стеблем к медальону Дороти. Ее глаза, груди и пуп были обведены жирными белыми кругами, запястья украшали синие браслеты. Вместо юбки на ней оказалась бахрома из раковинных бус, которая самым невинным образом оставляла ее почти обнаженной. Ракушки напоминали, на взгляд Пола, раковины улиток. Ножные браслеты Пэкриаа были сделаны из деревянных бусин, выкрашенных в оранжевый цвет. Макушка ее лысой головы была покрашена голубой краской — такого цвета, как яйцо малиновки. Двое мужчин, отмеченных клеймами, — надо полагать, рабов, — несли за ней сиденье. Оно представляло собой деревянную колоду, покрытую искусно вырезанными стилизованными изображениями животных. Когда Пэкриаа уселась на него, ее голова оказалась на уровне головы Энн. Энн вежливым тоном произнесла:
— Какого черта я не могу быть столь же очаровательной?
Пэкриаа наклонила голову. Появился мальчик без рабского клейма с деревянной чашей. Пэкриаа сделала глоток зеленоватой жидкости и передала чашу Энн. Спирмен заворчал.
— Ритуал, — сказал Пол. — Ты должна глотнуть, Энн. Только не предлагай нам, ничтожным мужчинам.
Энн отпила из чаши. На глаза ей навернулись слезы; она с трудом подавила отрыжку.
— Крепко… я хочу сказать, это алкоголь.
Празднество затянулось на целый час. Нелегкий час, ибо блюда следовали без передышки одно за другим. Их приносили рабы с другой стороны просеки. Оттуда доносился шум голосов и тянуло дымом. Все блюда включали мясо, нарезанное мелкими кубиками — вареное, жареное, тушеное с неизвестными овощами. Только одно кушанье оказалось совершенно жутким: основательно протухшее мясо в очень остром соусе. Судя по всему, оно было любимым лакомством Пэкриаа, ибо принцесса рьяно расправилась с немалой порцией и похлопала себя по животу в знак довольства. Энн заметила:
— Еще одно такое угощение, и я предпочту поискать другую планету.
Наконец даже Пэкриаа решила, что трапезу пора заканчивать. Она хлопнула в ладоши. Женщины-воины, вытирая жирные губы, выстроились в неровную линию. Спирмен беспомощно проворчал:
— И они в состоянии танцевать с такими набитыми животами?
— Может, оно как раз утрясется… — предположила Энн.
Пляски тоже продолжались около часа и представляли собой один монотонный танец — что-то вроде повествования о войне. Некоторые из наиболее сильно раненых женщин разыгрывали сольные пантомимы, показывая, как они получили боевые раны. Кульминацией танца послужило появление на площадке соломенного чучела женщины. У тщательно сделанной и ярко раскрашенной фигуры была кошмарная маска вместо лица и преувеличенные признаки пола. Когда ее принесли, танцующие разразились визгливыми воплями, в которых, похоже, слышалось имя («Лэнтис! Лэнтис!»), и набросились на чучело. Они били и трепали фигуру, и быстро разорвали ее на куски, а растащили — на память о празднестве, надо полагать.
Женщины-воины дотанцевались до полного изнеможения. Когда они наконец растерзали чучело, толпа изящных мужчин устроила представление совсем иного рода — чисто эротический танец, который послужил убедительным доказательством мнения, которое уже и так сложилось у землян по поводу роли мужчины в этом обществе. Мужчины-пигмеи были инфантильными созданиями, во всем подчиненными женщинам. В сексуальном поведении они исполняли функцию пассивного соблазнения. Время от времени какая-нибудь из воинов вытаскивала приглянувшегося ей мужчину из ряда танцующих. Он принимался громко хныкать — что, очевидно, от него ожидалось, — а она награждала его пощечинами, пока он не замолкал, и уводила прочь. Но большинство воинов были слишком усталыми, или наевшимися, или ранеными, чтобы заинтересоваться мужчинами. Через какое-то время около двадцати женщин собрались в кружок, и мужчины принесли грудных детей, чтобы воины их покормили. Крошечные младенцы, в пропорциональном соотношении со взрослыми гораздо меньше земных новорожденных, вели себя на удивление тихо. Матери обращались с ними бережно и умело, но без особой нежности. Они кормили одновременно двоих младенцев, и время от времени обменивались детьми с другими кормящими женщинами. Мужчины, напротив, демонстрировали нежную привязанность к малышам, на что воины не обращали внимания. Энн прошептала:
— Признаться, мне все сильнее не нравится этот народец.
— Постарайся совладать с собой.
— Я понимаю, Пол, но…
— По крайней мере, у них есть цивилизация. — Спирмен вслух спорил сам с собой. — Потенциал развития технологии. Хорошее огородничество. Неплохие инструменты и оружие.
— Нэнни, попробуй-ка попросить мадам президента показать нам город.
Пэкриаа тотчас согласилась, и даже пришла в восторг от идеи.
На первом из участков деревни, находящихся под деревьями, располагались все жилые строения, из которых ни одно не могло сравниться красотой с великолепной хижиной Пэкриаа. Принцесса пригласила Энн внутрь и ясно дала понять, что мужчины войти не могут. Через некоторое время Энн вышла. Щеки ее горели. Позднее, когда уже не было бы очевидным, что она говорит о доме Пэкриаа, Энн рассказала:
— Я не рассмотрела подробностей. Там было сумрачно, и не горели никакие лампы — хотя я вроде заметила глиняные штуки, похожие на древние римские светильники. Чисто. Странные приятные запахи. Я встретилась с… наверное, с матерью Пэкриаа. Она ужасно старая, с почти черной кожей. Их кожа, наверное, меняет цвет от возраста.
— Скорее от грязи, — предположил Спирмен.
— Ничего подобного. У них очень чисто. Древняя дама приняла меня в своей комнате. Раб делал ей педикюр. А вы заметили, что мы ни разу не видели старух?
— Наверное, они сидят по домам и принимают знаки почитания, — сказал Пол. — Это было бы вполне логично.
— У ее высочества есть… ээ… придется назвать это гаремом, иначе не скажешь. Десять изящных мужей. Или одиннадцать.
— Какая женщина! — сказал Спирмен.
Энн забавляла ситуация, хотя щеки ее пылали от смущения.
— Она предложила мне одного из них.
— Надеюсь, ты сумела отказаться так, чтобы не оскорбить ее?
— Я старалась, Пол. По-моему, мне удалось передать мысль, что для меня это что-то вроде табу… Ее высочество не настаивала.
Прямоугольный ров окаймлял всю деревню. Одна сторона прямоугольника шла параллельно реке на расстоянии не более тридцати футов, но не соединялась с ней. Было бы несложно заполнить ров водой, но пигмеи явно не собирались этого делать. Когда Энн проявила любопытство по поводу рва, Пэкриаа была потрясена тем, что кто-то может не знать таких вещей.
— Кэксма! — произнесла она и показала на запад. — Кэксма!
Убедившись наконец, что Энн действительно не понимает, в чем дело, Пэкриаа нарисовала на земле картинку. Образ получился таким впечатляющим, что она первая отпрянула в испуге. Рисунок изображал в профиль животное с вытянутой мордой и горбом на спине, размерами побольше крысы. Пэкриаа нарисовала ему крошечный глаз и торчащие вперед зубы — но зубы хищника, а вовсе не грызуна. Передние лапы были мощными, хорошо пригодными для того, чтобы рыть землю. Пэкриаа не дождалась, пока Энн как следует рассмотрит рисунок, она плюнула на него и яростно стерла пяткой. Потом принцесса сердито пробормотала заклинание и показала на сухие дрова, заготовленные вдоль рва. Ее жесты нарисовали в воздухе пламя, которое в случае чего защитит деревню…
Второй защищенный деревьями участок был занят мастерскими. Здесь работали не рабы, а мужчины-пигмеи. Они с любопытством уставились на гостей, оторвавшись от изготовления глиняных сосудов. У них не было гончарного круга — только собственные руки в качестве инструмента, — но имелась земляная печь для сушки и обжига изделий. Пэкриаа подозвала своего любимчика, немолодого пигмея, приласкала и отправила обратно шлепком по заднице. Пигмей радостно захихикал беззубым ртом. Дальше Пэкриаа и земляне прошли мимо ряда красильных чанов, мимо трех женщин, которые плели циновки из коры, мимо лежащих на земле неоконченных наконечников для копий и стрел, мимо большой рамы, на которой были растянуты шкуры вроде оленьих.
— На шкурах они спят, — сказала Энн, — и используют в качестве ковров. В доме у Пэкриаа их полно…
На задах деревни был устроен бревенчатый загон, охраняемый двумя женщинами-воинами. Напротив загона, но повернутый лицом к деревне, стоял на низкой платформе кошмарный деревянный идол восьми футов высотой. Пэкриаа привела гостей к подножию идола и опустилась на колени. Люди поняли, что нужно последовать ее примеру. Энн грациозно воспроизвела действия Пэкриаа. Становясь на колени, Пол бросил взгляд через плечо и увидел, что за ними недружелюбно наблюдают три колдуна, оценивая каждое движение гостей. Было нелегко стоять на коленях под их неподвижными взглядами. Пол понадеялся, что Спирмен их не видел.
Идол имел преувеличенные женские признаки и нарисованные белой краской огромные хищные зубы. В щель, изображающую левую руку, было воткнуто девятифутовое копье острием кверху. Вместо правой руки у истукана была ветвь дерева, протянутая вперед, к деревянному столу с изрубленной столешницей. В целом это выглядело как громадная берущая рука. И она, и стол были запятнаны старой и новой кровью.
Пэкриаа принялась негромко бормотать длинную молитву, в которой многократно повторялось имя «Исмар». Когда она окончила молитву, у нее был довольный вид; во взгляде принцессы, брошенном на Энн, почти читалась улыбка. Пол осмотрелся и не увидел колдунов; но ощущение, что они откуда-то наблюдают за людьми, осталось. Поднявшись с колен, Пэкриаа повела гостей к загородке из бревен. Полу показалось, что здесь вряд ли так уж нужны охранники…
От этих низкорослых мужчин, женщин и крохотных детишек не исходило никакой опасности. Они казались какими-то не вполне живыми. Они двигались, как все живые существа, они плевали, зевали, чесались; тут женщина механически нянчила младенца, там мужчина подошел к деревянному корыту, зачерпнул пригоршню пойла из отрубей, съел и почесался боком об угол корыта, как животное. Если не считать таких элементарных действий, обитатели загона производили впечатление неживых. Женщина прошла несколько шагов за мужчиной, и отстала; и погоня, и бегство были уныло-ленивыми пониженная до неузнаваемости реакция на едва заметную искорку стимула. Никто не обратил внимания на появление Пэкриаа и незнакомцев. Лица их были пустыми и расслабленными, во взгляде не читалось и тени мысли — разве что мимолетное отражение какой-либо чисто физической потребности. Все они были избыточно полными. Некоторые из женщин носили следы ранений, но раны были старыми и давно зарубцевались. Пол не находил анатомической разницы между этими людьми и их полными жизни собратьями из деревни. Возможно, наркотик?..
Пэкриаа двигалась среди них, поглядывая, как фермер на скотину. Она подняла упитанную маленькую девочку, которая не сделала попытки бежать, и показала ее Энн с довольной гордостью, ущипнув ребенка за пухлое бедро. Девочка не обращала внимания на то, что с ней делают, механически жуя кашицу из отрубей. С трудом подавляя рвотный рефлекс, Энн пробормотала:
— Пол, как нам выбраться отсюда?
Эбро Пэкриаа поняла ее интонацию. Она небрежно опустила девочку на землю и повела гостей прочь из загона. Она казалась скорее обиженной, нежели рассерженной. Ее огорчило, что могущественные друзья не оценили по достоинству такое процветающее хозяйство…
Воины снова собрались посреди просеки, но теперь, с наступлением сумерек, в них было угрюмое и напряженное ожидание. Разложили большой продолговатый костер. Пэкриаа жестом дала понять людям, что они могут усаживаться, где пожелают. Энн никак не могла найти способ сообщить принцессе, что они хотят вернуться к себе в лагерь, а та явно думала о чем-то совсем другом, очень серьезном, и не могла больше уделять время гостям. Принцесса ушла в синий дом. Женщины-воины, рассевшиеся вдоль костра, принялись синхронными движениями разбрасывать пригоршни земли. Колдуны, которые сбились в плотную группу за их спинами, затянули монотонное заклинание. Пэкриаа вернулась, одетая в длинную белую юбку. На принцессе не было ни раскраски, ни украшений. Она стала ходить туда и обратно вдоль костра, и читать молитвы, пока не стемнело окончательно. На ее призыв появились старые мужчины-пигмеи, в отличие от колдунов не выделяющиеся ни уродствами, ни раскраской. Они принесли нагруженные чем-то шкуры и разложили их близ огня. На шкурах оказались белые кости, сломанное оружие, юбочки, набедренные повязки, ожерелья, стрелы, глиняные горшочки и деревянные чаши, а также много фигурок из глины. Воины рухнули лицами вниз, лбами на руки, и запричитали.
Спирмен произнес в замешательстве:
— Одних едят, других оплакивают. Убийство и любовь…
— Ну да, они ведь люди.
— Ох, заткнись, Пол. Кто, по-твоему, люди? Эти животные?
— Прислушайся. Так люди причитают над погибшими, правда?
Энн заговорила со сдержанной яростью.
— По крайней мере, мы не каннибалы. Может быть, на Земле по-прежнему идут войны, но…
— А что, убивать тысячи людей на большом расстоянии лучше? Прислушайся к их пению, Энн.
Через какое-то время монотонное пение стало единственным, что существовало в мире, кроме сияния красной луны и порхающих синих светляков. Именно этот голос Пол слышал той первой ночью в джунглях: льющийся в ночи плач, в котором слышались жалоба, удивление, мольба. Чувства, которые испытывает человеческая душа, осмысляя смерть — как, впрочем, и в размышлениях о жизни. Скорбная песнь должна была звучать, не умолкая, подобно крикам древесных лягушек, все тринадцать долгих часов люциферианской ночи… Пэкриаа не участвовала в вокальной части ритуала. Она сидела в одиночестве, охраняя вещи усопших. Время от времени хрупкие мужчины подбрасывали топливо в костер. Принцесса изредка бросала суровые взгляды на гостей; она про них не забыла. Раз или два Пол поймал себя на том, что засыпает, убаюканный бесконечным монотонным причитанием…
— Пол?
— Да, Нэнни. Я не сплю.
Пол заметил, что Спирмен резко вскинул голову, склонившуюся было на грудь.
— Док вчера спросил… соглашусь ли я родить ему ребенка.
Спирмен протянул руку и ласково коснулся руки Энн.
— Зачем об этом говорить сейчас? Я не могу думать под их чертовы завывания.
— Я все время думаю… то, чем мы жили раньше, теперь не важно. Пол, ты хорошо знаешь дока. Мне кажется, ты его понимаешь.
Энн и Спирмен озабоченно смотрели на Пола, освещенные таинственными отблесками костра. Пэкриаа, услышав их голоса, бросила на людей раздраженный взгляд.
— Дороти сказала мне, что хочет, чтобы отцом ее второго ребенка стал Сирс. Хотя она по-прежнему останется со мной. Может быть, это для нас и неестественно, но в нынешних обстоятельствах правильно. Пока мы еще не можем устанавливать законы и обычаи. Их установят наши внуки — если они у нас будут.
— Я знаю.
Но взгляд, который Энн бросила на хмурое, озабоченное лицо Спирмена, говорил, что ее решение будет принято в соответствии с ним.
— Давайте помолчим. Принцесса сердится…
Прошел еще час, и голова Спирмена снова опустилась на грудь, а рука, которой Эд обнимал прислонившуюся к нему девушку, расслабилась. Но Пол больше не чувствовал сонливости. У него даже мурашки по коже пошли от ощущения близкой опасности. Пол осмотрелся, пытаясь определить источник этого ощущения. Не колдуны; они, сбившись в кучу, выпевали негромкий контрапункт к причитанию воинов. Нет! Опасность исходила от Эда Спирмена, и Пола бросило в холодный пот при мысли о том, что сейчас случится. Слишком поздно. Голова спящего Спирмена склонилась набок, и раздался страшный, оглушительный храп — храп, от которого даже на огромном «Арго» было нелегко укрыться. Сирс Олифант утверждал, что сотрясение от храпа Спирмена могло бы двигать корабль, если бы его как-то удалось передать на дюзы. Но сейчас это было отнюдь не смешно…
Пэкриаа подскочила с места и пронзительно выкрикнула приказание. Пение прекратилось. Разъяренные воины повскакивали с мест, схватили копья и тотчас окружили гостей. Спирмен даже подняться не успел.
— В чем дело? — ошеломленно буркнул он, но десять женщин-пигмеев уже тащили его прочь, крепко ухватив за руки и ноги.
— Не вырывайся, Эд! Потерпи! — крикнул Пол.
Его тоже несли несколько воинов, а вокруг колыхались нацеленные на него копья. Другие куда-то тащили Энн, которая отчаянно кричала, как будто они могли ее понять:
— Не трогайте его! Отпустите! Он ничего не сделал!
Пол чувствовал, что с ним не собираются драться, хотят только ограничить его свободу действий — иначе они бы вели себя по-другому. Они миновали защищенную деревьями полосу, пересекли просеку и остановились перед истуканом божества. Окружавшие Пола женщины с копьями расступились, и он увидел Спирмена.
Винтовку Эд подхватить не успел, но пистолет-автомат был при нем, в кобуре. Ни Энн, ни Пэкриаа Пол не заметил. Лицо Спирмена выражало предельную концентрацию усилий и безумную ярость. Женщины-пигмеи подняли его и бросили на стол перед идолом. Эд был наготове. Он извернулся, как огромная кошка, вскочил на ноги и выхватил пистолет. Раздался оглушительный выстрел. Спирмен целился в лезвие гигантского копья идола. Каменный наконечник разлетелся вдребезги. Грохот выстрела заставил пигмеев отпрянуть. Эд Спирмен наклонился, схватил идола за руку и дернул вперед изо всех сил.
Истукан закачался, застонал как живой, и рухнул, раздавив как мошку одного из воющих колдунов — слепого старца.
Деревня погрузилась в потрясенное молчание. Теперь Пол увидел Энн. Пигмеи отпустили ее. Лицо Энн было белым, но наряду с ужасом в нем читались ликование, гнев, восторг. Державшие Пола воины тоже отпрянули. Пистолет словно сам собой скользнул ему в руку. Пол отчаянно пытался сообразить, как ему вернуть друзей к уравновешенному поведению.
— Идемте к ближайшему выходу, — сказал он. — Только не бежать!
Пигмеи позволили им уйти. Их божество рухнуло. Они были слишком потрясены, чтобы думать о чем-нибудь еще… Земляне беспрепятственно добрались до края деревни. Спирмен перепрыгнул ров, протянул руки Энн и перебросил ее на другую сторону.
— Кто-нибудь взял фонарик?
— Да, я взяла… — сказала Энн и вдруг заплакала. — Фонарик взяла, а пистолет — нет…
Пол прикрывал тыл.
— Они не станут нас преследовать. По крайней мере, какое-то время.
Трудно было идти в темноте по узкой тропке, сгибаясь чуть ли не вдвое, чтобы не задевать ветки. Зато когда трое людей наконец выбрались на открытое место, они сразу услышали журчание воды, подсказавшее им, куда идти. Пол освещал фонариком цепочку валунов, пока Энн и Спирмен переходили реку. Энн все еще всхлипывала после пережитого.
— Мы никогда не выиграем. Это все чистое безумие — и наш полет, и все, что случилось здесь, и вообще все. Человеческие существа безумны все до единого…
— Тише, дорогая, — сказал Спирмен. — Мы же выбрались оттуда, верно?
Так, но где же тропинка? Это был какой-то кошмар, поистине безумный: они шарили наугад, пытаясь найти путь, и не было провожатого, и даже тот крошечный источник света, который у них был, казался скорее насмешкой и вводил в смятение…
Внезапно впереди вспыхнули другие огни, послышались голоса приглушенное ворчание Миджока, и затем явственный оклик Райта:
— Вот они! Все трое, Миджок!
Пол побежал к ним.
— Что остальные? Дороти? Сирс?
— В полном порядке, сынок, — успокоил его Райт. — Не считая того, что Дот ужасно беспокоится за тебя с тех пор, как мы услышали выстрел. Сирсу пришлось схватить ее в охапку и держать — ну, не совсем так буквально чтобы она не убежала из лагеря. Знаешь, женщины такие странные создания. Не любят, когда в ночи стреляют, если их дружок где-то бродит.
— У нас были неприятности. Не исключено, что они нас преследуют… или станут преследовать. Не знаю…
Энн не произнесла ни слова. Пол увидел, что ее гибкие пальцы легли на покрытую мехом грудь Миджока.
— Миджок, я устала и мне плохо, — сказала она. — Ты понесешь меня?
Спирмен простонал:
— Энн, ты что? Подумай головой!..
Но Миджок тотчас опустился на колени и подставил руки, а Кристофер Райт сказал:
— Почему нет? Почему бы нам не нуждаться друг в друге?
Миджок первым отправился по тропинке, неся Энн. Спирмен сдавленно прошептал:
— Я бы сам понес ее!
Он явно не хотел бы, чтобы кто-то услышал его слова, и Пол быстро отвернулся. И услышал, как лесной гигант глубоким басом произнес, старательно выговаривая новые слова:
— Вы — мой народ. Я никогда не уйду далеко от вас.
— Этот остров — настоящий рай, — мечтательно произнес Сирс Олифант. Из леса, венчающего холм, выпорхнула стайка летучих мышей и повисла над прудом: иллуама. За какой-нибудь год по времени Люцифера (семнадцать земных месяцев) местные названия стали для землян привычными. В основном это были названия на языке Миджока.
Два цикла красной луны тому назад, в последний изнурительный месяц сезона дождей, пигмейское слово «кэксма» еще ничего для них не значило. Теперь же оно вызывало в памяти опустошенную деревню, разбросанные и разгрызенные кости. Картины, встающие перед мысленным взором, заставляли содрогаться от ужаса и жалости. Небрежность часового, оставленный после наступления тьмы мостик через ров… Тысячи крысоподобных тварей, которые ринулись лавиной вниз с влажных холмов, преодолели открытое пространство, переплыли набухшие от дождей реки. Они нашли мостик, прежде чем пигмеи смогли зажечь масло на дождевой воде во рву. Нескончаемый поток маленьких тел, карабкающихся друг по другу, как покрытые шерстью черви; их пронзительный писк; хищные зубы, темные от крови — крови всего живого, что попадалось им на пути. Так самая северная из деревень, входивших в союз с деревней, вернулась к джунглям.
Но здесь, на острове в десяти милях от берега, можно было не опасаться кэксма. Сирс и Пол, исследуя остров в течение двух дней, удостоверились в этом наверняка. И злобные омаша не кружили в небе над гористым островом. Здесь не было обширных лугов, на которых омаша могли бы охотиться. Месяц назад Пол доставил на остров трех лесных гигантов. Девушку Арек, ее мать Мьюзон и старого Рэка. Они сказали, что это очень спокойное место. Сейчас их тихие голоса доносились до Пола сверху, где на склоне холма постепенно росло бревенчатое строение. Пол удобно растянулся на траве. Он рад был немного побыть вдвоем с наименее требовательным из своих друзей.
Сирс стал еще толще, но при этом гораздо крепче — плотный толстяк с жесткой черной бородой и неизменно добрыми карими глазами. Кристофер Райт, который оставался в «крепости» близ озера Арго и, без сомнения, жаждал узнать результаты экспедиции Пола и Сирса, тоже отпустил бороду — светлую и с проседью. Спирмен и Пол продолжали бриться. Они уже научились делать мыло из жира и древесной золы.
— Остальные должны перебраться сюда, Пол. Я думаю, Крис останется на старом месте, пока не добьется согласия Пэкриаа… черт побери, как они не понимает? Ей прекрасно известно, что ее враги так же сильно боятся океана, как и она. Глупая армия Лэнтис никогда не станет охотиться за нами здесь на своих озерных лодках.
— Минутку, приятель. Армия Лэнтис вовсе не глупая по своим размерам.
— Черт бы побрал этого малютку-Наполеона в травяной юбочке и с четырьмя сиськами!
— Взгляни: это поселение к югу от озера Арго имеет тридцать миль в длину. Эквивалент двух сотен обычных деревень или шести таких, как поселок Пэкриаа. То есть примерно двадцать тысяч воинов, гордость которых пострадала год назад, когда крушение «Арго» потопило их флот, а их самих перепугало до невменяемости. Они восстановят флот. И придут сюда — в числе прочих мест. Лэнтис, Королева всего мира!
— Если они придут, — низкий голос Сирса задрожал (Сирс ненавидел себя за это свойство), — у нас будет по крайней мере один козырь огнестрельное оружие.
— Да-а. Пистолет Эда помог нам в том единственном недоразумении с Пэкриаа. Но и тогда пигмеев остановили не выстрелы, а то, что Эд повалил идола.
— Бедная маленькая Эбро Пэкриаа! — с нежностью сказал Сирс. — Она просто разрывается на части. И хочет перенять наш образ жизни, и не хочет. Хочет усвоить этику Криса, и одновременно отвергает ее. Боится силы и агрессивности Эда — и восхищается ими. Старается поверить, что богиня Исмар умерла, или никогда не жила, но так толком и не может.
— И никак не может понять, почему наши женщины такие мягкие… по крайней мере, Дороти.
— То, что Нэнни стала такой жесткой, это совершенно сознательные перемены с ее стороны, Пол. И весьма поверхностные. Она научилась охотиться, метко стрелять, действовать без колебаний, потому что решила, что так надо. Если бы мы только нашли что-нибудь, пригодное для замены струн на ее скрипке! Я думаю, она перестала надеяться. Все, что я до сих пор находил, не подошло. Энн не видит, что Дороти делает для нас больше тем, что остается такой же, как была прежде… Понимаешь, вот я, например, когда иду один в деревню Пэк, я просто вхожу в роль, на время. И даже колдуны уже ко мне привыкли… не то, чтобы они отказались выпустить мне кишки, если бы появилась такая возможность.
— Сирс, — Пол отвел взгляд, — когда-то ты сказал мне, что не перестаешь бояться. Когда ты идешь в деревню один — или когда укрощаешь олифантов, например, — ты что, действуешь по пословице «Отвага — половина решения»? И что, помогает?
— Не спрашивай, друг. Потому что я и сам не знаю. Я никогда не был смельчаком. — Карие глаза затуманились, но тут же засверкали от смеха. Ох, эти колдуны! Могучий противник в битве за мировоззрение Пэкриаа. Крис утверждает, что они не настоящие знахари, а всего лишь советники, пользующиеся кой-какими якобы магическими трюками. Я в этом не так уверен. Жрецы Исмар, да. И когда Эд опрокинул идола, Пэкриаа всерьез обдумывала, не сжечь ли их всех заживо. Но дело в том, что она так не поступила. Когда приходит ночь, жрецы выбивают у нее из головы все, что мы вложили туда днем. Кстати сказать, этот костер, о котором шла речь — сплетню о нем мне по секрету передал Эбара.
— Шустрый коротышка!
— А разве нет?
Глядя в послеполуденное небо с улыбкой на губах, Пол мысленно представил себе сморщенного краснокожего человечка верхом на одном из огромных белых животных, которых приручил Сирс и назвал олифантами. Так и просится на холст, подумал он. Медная фигурка на спине белого великана… Быть может, быть может — если страсть рисовать снова проснется в нем и будет столь же сильна, как когда-то на «Арго». Тогда перед его мысленным взором вставали отчетливые картины родной Земли.
Эбара — пучеглазый, с круглым животиком фаворит из гарема Пэкриаа был отправлен принцессой в качестве ученика и связного между деревней и лагерем людей. Сирс сделал его своим помощником по дрессировке олифантов и серьезно подозревал маленького человечка в том, что у него есть чувство юмора.
— И еще гиганты. Лэнтис всегда будет считать их дикими животными, и…
— Сирс, — Пол перекатился на живот и уткнулся лицом в траву. — Можем ли мы просить гигантов, или даже позволять им вмешиваться в войну между пигмеями?
— Да-а… Криса это тоже мучает, с тех самых пор, как Лэнтис прислала ультиматум. — Сирс поскреб в бороде. — Тридцать упитанных мясных рабов каждые два месяца! Вот тебе политика. Самый гнусный из способов ответить Пэк, которая послала ей вызов на поединок. Малышка, естественно, отказывается выполнить требование Лэнтис — и у той есть повод прийти с войсками и перебить всех до единого. Совсем как на Земле… Миджок сказал, что хочет драться на стороне Пэкриаа.
— Все равно ответственность падает на нас.
Пол поднялся и сел. Он все время невольно обращался взглядом к деревьям, чьи верхушки храбро устремлялись в небеса, как шпили соборов хотя их стволы были опутаны пурпурными лианами.
— Что касается возможности перебраться сюда, на остров, то Пэк об этом думает, но идея слишком нова для нее. Нельзя же вот так сразу бросить привычные места и отправиться в плавание по Большой Воде, пересекая запретные территории кэксма.
Сирс жевал травинку.
— Как бы то ни было, мы должны доставить сюда Дороти с малышом, и Энн тоже. Дороти не станет протестовать, а, сынок?
— Не станет — поскольку существует Элен. Мне снова иногда снятся кошмары, как и во время ее первой беременности. Какие-то твари, невнятные тени — они пытаются утащить ее от меня. Или снится, что я не могу найти Дороти, не могу продраться сквозь листву.
— Дороти мне рассказывала. Но в последнее время тебе не дает покоя что-то другое.
— Нет.
Сирс внимательно посмотрел на него.
— И все-таки да… Ты хочешь завтра отправиться обратно?
— Почему бы и нет? Мы уже выяснили все, что нужно.
— Хм-м. Может, тебя тревожат мысли о том, что отец второго ребенка Дороти…
— Нет-нет. Мы давно обговорили это. Она гордится своей беременностью.
— То, что хорошо с точки зрения генетики, может быть хуже некуда психологически.
— Нет, приятель. Не думай так. Мы с Дороти близки друг другу, как никогда.
Сирс помолчал немного и негромко произнес:
— Поздняя ночь. Нью-Йорк. Дождь. Огни редких машин. Уличные фонари золотыми рыбками отражаются в мокром асфальте…
— Рыжие травы на лугах Нью-Хемпшира… Знаешь, давай лучше не будем.
— Давай не будем. Я скучаю по гудкам катеров. Город, выплывающий из тумана. Назовем это раной, которая очень уж медленно заживает. И посмотри-ка на берег.
Пол бросил взгляд через канал, и только теперь, с подсказки Сирса, увидел, что очертания скал складываются в рисунок человеческого лица. Лоб, нос, подбородок. Ниже — округлый каменный выступ мог быть могучим плечом, напрягшимся в героическом усилии. Вокруг царил обычный каменный хаос, в котором уже никакое воображение не могло разглядеть продолжения гигантской фигуры.
— Вижу. Он смотрит на запад. Мимо нас, прямо на солнце.
— Да нет же, Пол. Он смотрит на запад от солнца…
Лесная девушка с рыжей шерстью спустилась из леса к людям.
— Я устала.
Арек прожила на свете двадцать два года. Она была семи футов ростом, и уже почти взрослая, хотя не совсем. Когда настанет следующая Красная-луна-перед-дождями, то есть через десять месяцев, ее тело, возможно, уже потребует, чтобы Арек приняла участие в любовных безумствах взрослых. Если нет, девушка останется с детьми, чьи игры в это время тоже принимали невинно-эротический характер, и вместе с другими старшими возьмет на себя заботу о самых маленьких. Сирс дружески ухмыльнулся, когда Арек присоединилась к ним.
— Устала или ленишься?
— И то, и другое. Вы, черины, не умеете лениться по-настоящему.
Пол подумал, что название «черины» тоже стало для них совсем привычным. Это было пигмейское слово, обозначающее «на полпути». Пэкриаа воспользовалась им, потому что Райт и его народ по росту находились посредине между ее народом и гигантами. Но Райту оно понравилось в качестве имени нарицательного. Ученый усмотрел в его буквальном смысле неочевидную иронию.
— Работать и лениться одинаково хорошо. Почему Эд Спирмен никогда не может спокойно посидеть на солнышке? Или это не мое дело?
— Ничего подобного, — хихикнул Сирс. — Ну, просто Эду нравится действовать. Может быть, это в нем говорит человек техники. Он постоянно должен быть занят.
— Это похоже на то, как если-бы кто-нибудь никогда не спал, все время бодрствовал.
Арек удобно растянулась на траве. Она лениво сорвала пучок травы и высыпала на мягкий пушистый мех своих четырех грудей.
— Зеленый дождь… Я хочу остаться жить на этом острове. Они прилетят?
— Надеемся, что да. Миджок будет здесь вместе с доком.
Девушка вздохнула.
— Миджок — хороший мужчина. Я думаю, что он будет моим первым, когда придет мое время… Красивая лодка скоро придет в негодность. Жалко, что мы не можем сделать другую. Расскажите мне еще про капитана Дженсена. Он был такой же высокий, как я? На голове у него были волосы, рыжие, как моя шерсть. И голос его…
— …звучал, как раскаты грома, — сказал Пол, подыгрывая. Любимая волшебная сказка… Он вдруг вспомнил своего младшего брата, который остался на Земле. Может быть, он еще жив.
— Слушайте океан… — прошептала Арек.
Пол с трудом отделял шум океана от журчания ручья, вытекающего из пруда. Горный гребень доходил почти до самого берега на северной оконечности острова. Белый пляж, где они укрыли шлюпку в тени скал, был обращен к материку. К западу от пляжа стена красных утесов тянулась вдоль всего острова, закрывая его от моря. Западный ветер не давал собраться на ней плодородной почве. Время от времени над скалами вспыхивала и гасла радуга, когда необычайно высокая волна разбивалась о камни, вздымая пенный фонтан.
— Слышите, что он говорит? «Ещ-ще раз-с-с…» Почему остальные медлят перебраться сюда?
— Народ Пэкриаа не готов.
— Ох, Сирс! — Арек безрадостно засмеялась, отряхнула с себя траву и села. — Я вспоминаю, как мать учила меня трем ужасам нашего мира. Она взяла меня с собой в холмы, нашла нору и стала бить камень о камень, пока живущая в норе тварь не ошалела и не выскочила наружу. Она не боялась ничего — кроме света. Мать прикончила тварь и дала мне понюхать. Мне стало дурно. И мы поскорее убежали оттуда. В другой раз мать бросила мертвого азониса на луг, чтобы приманить омаша. Она подбила камнем одного летучего хищника, и велела мне смотреть, как остальные рвут его на части. И в третий раз, когда я уже умела быстро бегать, мы подобрались ночью к деревне Лысых краснокожих…
— Прошу тебя, милая, зови их пигмеями. Это имя, против которого они не возражают.
— Извини, Сирс. Так вот, мы спрятались во тьме, дождались, пока стоящая в дозоре воин отвернется… Там, у них, было плохо. Плохо и неправильно. Вы сами научили нас тому, какие вещи неправильны. А память иногда приводит доводы, которые сильнее слов.
— Законы, которые мы приняли сообща…
— Я чту законы, — мягко сказала Арек. — Закон против убийства был моим первым уроком письма. Но что, если племя Пэкриаа…
— Они медленнее понимают, — огорченно ответил Сирс, и горечь в его голосе была для Арек красноречивее слов. От лесных гигантов невозможно было скрыть даже малейшего оттенка чувств; их внимательные зеленые глаза и чуткие черные уши не упускали ничего.
— Когда они наконец поймут, что не должны рыть ямы с отравленными копьями на дне…
— Но племя Пэкриаа больше так не делает, правда?
— Вроде бы нет, — признала Арек. — Но пигмеи шести других деревень…
— Пяти, милая. Шестую два месяца назад уничтожили кэксма.
Арек потрясенно уставилась на Пола.
— Знаешь, я и в самом деле забыла об этом! Но они продолжают ненавидеть нас. За день до того, как ты отвез нас сюда, Пол, я встретила в лесу Пэкриаа и двух ее воинов. Я пожелала им доброго дня. О, если бы там был кто-нибудь из вас, она бы, конечно, ответила на приветствие… Может, на острове будет лучше без них? Вы тоже не все их любите. Даже Дороти только старается хорошо к ним относиться. С тех пор, как родился ребенок, она… она вся сжимается, когда они приходят в крепость, Пол. Они этого не замечают, но я заметила.
Пол тоже смутно чувствовал это. И знал, что Дороти ведет себя так бессознательно, а если ее спросить напрямую, будет отрицать.
— Пусть пройдет время, Арек. Ты будешь жить сто пятьдесят лет, или больше. На твоем веку сменятся три поколения пигмеев. И ты увидишь, как они изменятся.
— Пусть лучше изменятся, — твердо сказала Арек. Почти как черин.
Они поднялись вверх по склону холма. Другие гиганты тоже прекратили работу. Постройка, которую они возводили, была крепким длинным сараем, предназначенным под склад, а также в качестве временного жилища для них всех, включая (как надеялся Райт) нескольких пигмеев из племени Пэкриаа. Стропила еще не были положены. Для этой работы Рэку требовалась помощь такого же силача, как он сам. Круглолицая Мьюзон быстро уставала. Настанет день, когда от берега сюда будет вести дорога, пересекая горный гребень, который служил спинным хребтом северной половины острова. Здесь, где вода ключом пробивала из-под земли, наполняла пруд и стекала дальше вниз по камням, вымыв на берегу небольшую бухточку, будет основан Дженсен-Сити. И три расы Люцифера научатся жить вместе и работать на общее благо, руководствуясь доброй волей и законами. Так сказал Райт, глядя на фотографии, пощипывая бородку и постукивая нервными пальцами по картам по старой карте, нарисованной на земной бумаге, и по новым, сделанным на белой коре. Иногда Пол тоже видел мысленным взором дома, сады, площади. К югу от пруда — пшеничное поле… На Люцифере земная пшеница вырастала четыре фута высотой и давала превосходное зерно. Рядом с полем и будет стоять его дом — его и Дороти. И дверь в него будет на высоте не меньше десяти футов.
Но иногда Пол видел только неминуемое поражение. Черины, изо всех сил ведущие борьбу с равнодушной природой — пока раса пигмеев не отвернется от них с отвращением и негодованием. Он мысленно видел своих друзей погибшими в катастрофе или убитыми, представлял, как лесные гиганты останутся одни, беззащитные: отвыкшие от старого образа жизни, располагающие только наметками нового. В таких случаях Пол прекращал попытки предвидеть будущее и вспоминал слова Райта: «Дайте протоплазме шанс. Терпение — это ключ ко всему…»
Стены сарая были одиннадцати футов высотой. Рэк и Мьюзон отдыхали, растянувшись в холодке на голой земле внутри неоконченного здания. Рэк указал на верх стен, где лягут стропила.
— Медленно, — сказал он. — И надежно.
Рэк толком не знал, сколько ему лет. Когда десять месяцев назад Миджок впервые уговорил его прийти в лагерь, Рэк принялся учить английский с основательной неторопливостью каменщика, кладущего кирпич за кирпичом. В его владении языком не было гибкости и широты, какие демонстрировали Миджок и остальные гиганты, но он всегда мог выразить тот смысл, который хотел. Познакомившись с основами арифметики, Рэк задался проблемой своего возраста. Он устроился на корточках в воротах каменной крепости у озера Арго и принялся выкладывать рядами перед собой цветные гальки. Камешки обозначали года, дождливые сезоны, незабываемо яркие эпизоды охоты, страха или страсти. В конце концов после долгих подсчетов у него получилось сто тридцать лет.
— Но есть два возраста, — сказал Рэк. — Здесь, — он погладил себя по старому шраму на животе, — и здесь, — и он показал на серпик красной луны.
— Я приготовлю ужин, — сказала Арек.
Мьюзон увязалась за дочерью, болтая о пустяках и шутливо дергая за шерсть. Мьюзон была готова смеяться над чем угодно — над падающим листом, над ветерком, шевелящим ее красновато-бурую шерсть. Пол тоже последовал за ними, чтобы помочь Арек разделать тушу азониса, убитого накануне вечером. Коротконогое, безрогое, жирное животное, напоминающее быка, в изобилии водилось на острове. Единственным природным врагом азониса был урсан, как его назвала Арек, — хищная кошка размерами с рысь, которая могла справиться только с совсем молодыми, или же со старыми и больными животными. Рэк охотился старым привычным способом. Ему показали и лук, и палицу, и копье, и даже винтовку. Но Рэк по-прежнему предпочитал подкрасться к добыче, неожиданно выпрыгнуть из укрытия и могучим рывком сломать шею жертве, раньше чем она начнет сопротивляться.
Если бы не появление людей, старый Рэк еще через несколько лет отправился бы жить вместе с женщинами, которые кормили бы его до тех пор, пока он не пожелал бы уйти один вглубь джунглей — и никто бы не смел последовать за ним. В джунглях старик уселся бы на землю в ожидании либо голодной смерти, либо черной болотной рептилии, либо огромной материковой кошки ускарана, которая не осмеливалась нападать на молодых сильных гигантов. Даже ослабевший, Рэк мог не опасаться нападения младших представителей своего рода. Его территория оставалась неприкосновенной. Старики присоединялись к группе женщин, только когда руки и зубы переставали им служить. Они сами молчаливо прощались с жизнью, не опасаясь насильственной смерти от руки себе подобных. («Мы — мягкие люди, — сказал Миджок, сам удивляясь сказанному. — Даже во время Красной-луны-перед-дождями мы не бьемся друг с другом по-настоящему, наши схватки — это игра. Другие существа ведут себя совсем иначе. Как можно «владеть» женщиной? Разве я владею ветром, если мне нравится бежать, чувствуя, как он ерошит мне шерсть?»)
Туша животного свисала с самодельного треножника. Арек от неожиданности отпрыгнула в сторону, когда при виде ее какой-то мохнатый зверек бросился в сторону. Он был похож на цепкохвостого медведя кинкажу, только с горбом на спине (Сирс давно уже подтвердил догадку Райта, что животные Люцифера имеют задний мозг — утолщение позвоночника).
— Вот негодник! — сказал Пол. — Надо будет его приручить.
— Что? — не поняла Арек. — Что с ним сделать?
— На материке такие водятся?
— Нет, я их впервые увидела здесь, на острове. Они слишком маленькие, нет смысла убивать их для еды. Приручить?..
— Сейчас увидишь.
Пол бросил кусочек мяса. Их нежданный визитер высунул из-за камня любопытную мордочку. Осмотрелся, тихонько повизгивая. Схватил кусочек, и тут же уселся на задние лапы, держа мясо в передних. Зверек быстро проглотил еду и умыл мордочку с беличьей проворностью. Арек хихикнула, осознав идею приручения, и занялась своей работой. Под руководством Дороти она стала отличной поварихой.
— Господин биолог, пожалуйте сюда! — позвал Пол. — Я предлагаю название для животного. Род кинк, вид квазикинкажу.
Представитель рода кинк не сбежал при появлении Сирса, но зашевелил черным носом.
— Для чего он пригоден? — серьезно спросил Рэк.
— Чтобы веселить нас — если мы будем добры к нему.
— Как это?
Рэк пошевелил пальцами, осмысляя новую идею.
— Танцующий нос, — сказала Мьюзон, которая уже поняла. Она встряхнулась всем телом. — Иди сюда, крошка Шустрый нос.
Зверек не подошел к ней — пока. Но Мьюзон умела быть терпеливой.
Сирс прошептал, пряча усмешку в бороде:
— Ты уже меньше скучаешь по родине?
— Да…
После еды Арек захотела, чтобы Пол отправился с ней на скалы. Хотя опасности появления омаша вроде не было, она взяла с собой длинную палку, а Пол — пистолет. Склон холма постепенно перешел в ровное каменистое плато. Отсюда неумолчный рокот океана был похож на бормотание тысячи гигантов. Дорога была легкой. Им не пересекали путь ущелья, не подстерегали опасности — до тех пор, пока не дул сильный ветер. Арек часто бывала здесь наверху одна. Вчера Пол видел, как она простояла на краю плато целый час, глядя на запад, где бескрайние воды океана встречались с окрашенным в цвета заката горизонтом. До сих пор Арек в своей жизни слышала только невнятные и туманные упоминания о море от своих почти бессловесных сородичей, но толком ничего о нем не знала. Побережье материка сплошь заросло непроходимыми джунглями, или же представляло собой заливаемые приливом болота, и было отделено от обитаемых земель цепью холмов, где жили кэксма. Пол задумался, смог бы кто-нибудь из его собственной расы простоять вот так час, углубившись в созерцание — в полной неподвижности, словно думающее дерево.
— Пол, почему вы покинули Землю? — Арек задумчиво провела рукой по камню.
Внизу беспокойно шумела вода — наступая на сушу, рассыпаясь брызгами и вновь возвращаясь. Облака складывались в фантастические картины, ветер дружески гладил людей по щекам.
— Порой я сомневаюсь, стоило ли нам так поступать.
— Я не это имела в виду. Мы вас любим. Разве ты не знаешь? Но мне интересно, что заставило вас покинуть такое прекрасное место. Энн рассказывала мне, что на Земле очень красиво.
— Ну… неуспокоенность духа. Любые преграды мы воспринимаем как вызов. Раньше мне казалось, что это хорошее качество. Теперь я думаю, что оно не хорошее и не плохое.
— А мне кажется, что хорошее.
— Добро и зло неотделимы друг от друга. Мы принесли с собой и то, и другое.
— Вы делаете здесь добро. Вы учите нас. Вы совершаете хорошие поступки.
— Мы можем быть и плохими. Если бы не доктор Райт и его мечты, которые Эд Спирмен считает нереальными, мы бы принесли вам вред.
Пол увидел, что Арек не верит ему. Ее наивная убежденность мешала ей осознать то, что он говорит.
— На Земле люди воюют друг с другом. Они изобретают ложь за ложью, чтобы чувствовать собственную значимость. Человек создал колоссальные общественные механизмы, в основе которых ложь и суесловие — империализм, коммунизм, и все прочие «измы», которые так озадачивают вас, когда мы начинаем говорить о земной истории. Люди редко когда пытались устранить подлинные причины бедствий и несправедливости. Вместо этого они искали козлов отпущения, что гораздо легче. И не старались разобраться в самих себе, а всегда обвиняли в собственных глупостях и преступлениях кого-нибудь другого.
— Не понимаю.
— Представь себе, Арек, что ты споткнулась о корень, а потом накинулась с кулаками на дерево, обвиняя его в том, что на самом деле есть твоя собственная неуклюжесть.
— Но, Пол, так может поступить только маленький ребенок!
— Давай лучше любоваться закатом, Арек.
Лесная девушка почувствовала грусть и боль Пола, ласково коснулась его колена и молчала, пока Пол не заговорил сам.
— Бедный глупый ребенок… — сказал он.
— Вообще-то я хотела поговорить с тобой об одной вещи, которую мне сказал Эд Спирмен. Я никогда не была в деревне Пэкриаа. Ты ведь знаешь, что даже Миджок ходит туда только вместе с вами. Я спросила Эда, по-прежнему ли Пэкриаа держит в загоне одурманенных пленников, которых откармливают на убой, — несмотря на то, что они приняла наши законы. И Эд сказал, что да. Я сказала, что это неправильно. И что закон против рабства мы тоже приняли. Эд сказал мне: «Не обращай внимания, малышка. Не все сразу». Но я не младенец! Как могут законы управлять нами, если не все будут им подчиняться?
— Эд не хотел тебя обидеть, Арек. Он просто имел в виду, что пигмеям нужно время, чтобы отучиться от старого, прежде чем учиться новому. Ты и твои соплеменники начинали на пустом месте. И… ну… в общем, когда на нас в любой момент могут напасть войска Лэнтис, мы не можем позволить…
Но Пол ничуть не удивился, когда прямодушная дикарка, которая не так давно считала убийство вполне естественным, не просто отвергла его уклончивые речи, но прямо потребовала:
— Если мы должны жить согласно законам, то им должны подчиняться все без исключения. Я хотела бы пойти к ним в деревню и разломать этот загон своими руками.
— И они убили бы тебя, пронзив сотней копий. И народ Пэкриаа навсегда возненавидел бы нас, и ничему бы не научился — только еще большей ненависти.
Арек вдруг всхлипнула и потерла щеку, удивляясь, отчего та стала мокрой.
— Кажется, я немного поняла, как это трудно… Смотри, солнце заходит.
Но они продолжали сидеть, овеваемые теплым и легким ветерком, пока не стемнело окончательно, и первые синие светляки не замелькали на фоне склона, где когда-нибудь вырастет Дженсен-Сити. Потом Арек встала и протянула Полу руку.
Пол бросил взгляд вниз, на окрашенную лучами восхода снежную шапку высочайшей вершины прибрежной горной цепи, которая возвышалась на тринадцать тысяч футов над уровнем моря. На тридцать миль к востоку от ее основания тянулась прерия. Затем шел район лесов и небольших озер, питаемых ручьями, вытекающими из озера Арго — озера, которое было сердцем империи Лэнтис, Королевы всего мира.
Информация, которой Пэкриаа располагала по поводу Лэнтис, представляла собой дикую смесь фактов и вымысла. Лэнтис утверждала, что происходит непосредственно от Исмар, Создательницы и Разрушительницы. У Пэкриаа было другое мнение на этот счет. Лэнтис первоначально была правительницей одной-единственной деревни, но постепенно расширяла свои владения посредством военных кампаний. Вместо того, чтобы уничтожать побежденные деревни, она брала в плен их жителей и делила их на три категории: потенциальные сторонники, работники-рабы, и мясной скот. Из числа первых многие действительно становились фанатичными последователями Лэнтис; вторые — год или около того надрывались на работе, а потом умирали под кнутами надсмотрщиков; третьих насильно заставляли есть траву, цветущую зелеными цветами, от которой мозги переставали работать, а когда они становились хорошо упитанными, их забивали на мясо. За пятнадцать лет одна деревенька превратилась в шестидесятитысячный город, который кормили экспедиции на восток. Лэнтис назвала свой город Вестойя — Страна свободы и радости.
— Видишь что-то новое в телескоп?
Сирс простонал:
— Над водопадами действительно стало еще больше лодок.
Лодки представляли собой широкие каноэ, с крышами как на сампанах для защиты от омаша, но без парусов.
— Они движутся, или нет? — спросил Пол.
— Нет. Похоже, стоят на якорях.
Сирс утер пот с толстых щек. Пол и без телескопа видел, что коричневое пятно в южном конце озера Арго — там, где вытекающая из озера речка водопадами стекала в нижнее маленькое озеро — стало гораздо больше. Это значило, что за те два дня, которые они провели на острове, воины Лэнтис перетащили через водопады со стороны Вестойи еще несколько сотен лодок.
Пятьдесят миль, покрытых красно-зеленой растительностью, стали досадной задержкой. Пол знал, что Сирс тоже больше всего хочет увидеть серый прямоугольник их «крепости» на севере, тронутый первыми лучами рассвета. Крепость представляла собой здание высотой двенадцать футов, площадью пятьдесят, сложенное из каменных глыб трудом друзей-гигантов. По периметру его окружал ров двадцати футов шириной, десяти глубиной, наполненный водой из озера. Попасть в крепость можно было только по подъемному мосту, сделанному из бревен и коры, который регулировался сплетенными из волокон травы веревками. Внутри здания было достаточно места и для жилых помещений, и для хранения запаса копченого мяса и сушеных овощей.
По словам Пэкриаа, Лэнтис знала, что такое штурмовые лестницы. У Лэнтис хватит терпения на осаду. Отсидеться в крепости не получится, сказала Пэкриаа. Единственный способ защититься — это напасть, отступить, и снова напасть. Так всегда было в старых войнах. И так по-прежнему было в войне с Лэнтис из большой деревни Вестойя, с этой гнусной дочерью красного червя и Инкар, богини кэксма. И так будет всегда, пока не… Пол вспомнил, как Дороти, баюкавшая Элен на руках, при этих словах подняла голову и спросила нейтральным тоном:
— Пока не произойдет что, Эбро Пэкриаа?
Пэкриаа с презрением осмотрела сложенные гигантами стены.
— Пока я не заставлю жалкую дочь червя Лэнтис встретиться со мной в поединке. Она должна уважать обычаи! Ее первым ответом было — как по-вашему сказать это слово? — ага, отказ. Потому что она боится! Я послала второй вызов. Она встретится со мной, иначе ее собственные люди станут ее презирать. Я проткну ее копьем насквозь. Ее королевство станет моим.
Трудно было ошибиться в значении ее слов и в тоне, каким они были сказаны. Впервые с тех самых пор, как истукан Исмар был повержен и не восстановлен, Пэкриаа принимала важное решение совершенно самостоятельно. Ее лишь слегка интересовало, что скажут по этому поводу черины. В гневе, который она испытывала к могучей правительнице воинов на юге, была естественная горечь от поражений прошлых лет, но было и кое-что еще. В ее сердитом взоре, обращенном на юг, читалось: «У нее есть то, чего желаю я. Она делает то, что и я бы сделала». Пэкриаа договорила совсем тихо:
— Это я буду Королевой всего мира.
Три дня назад. Возможно, они вообще сделали ошибку, покидая лагерь даже ненадолго. Ну вот — полоска солнечного света на сером камне в конце знакомого луга. Топлива для шлюпки осталось всего на несколько полетов, и Пол посадил суденышко как можно аккуратнее. Подъемный мост был опущен. Дороти выбежала ему навстречу. Сирс закричал:
— Крис! Там просто отлично! Никаких кэксма! Все точно так, как описывал Пол…
Пол обнял Дороти.
— Ты выглядишь на миллион долларов.
— Доллары? Что это такое?
— Я забыл. Какие новости?
— Ты щекочешь мне ухо языком.
— Это не новость, Дот. Что Элен?
— Радостно пускает пузыри. Пойдем, посмотришь.
Пол подумал: «Как я скажу ей про лодки, про копошение исполненных ненависти дикарей в тридцати милях?» — но Сирс уже рассказывал об этом Райту. Райт не улыбнулся, встречая Пола, а приветствовал его только пожатием руки и теплым взглядом серых глаз. Пол спросил:
— Где Эд? Где Миджок и ребята?
Энн подняла взгляд от шкуры, у которой она обрезала края, чтобы получился прямоугольник. Она не вышла им навстречу. Теперешний принцип поведения Энн можно было выразить словами: такие мелочи ничего не значат.
— Эд на охоте. Должен был вернуться вчера вечером.
Дороти добавила:
— Миджок миссионерствует среди своих. С ним Элис и Сьюрок. Они взяли Блонди — то есть, Лиссон, я хотела сказать. Для моральной поддержки.
Райт был совершенно подавлен.
— Сирс, если бы дело было только в племени Пэкриаа… Но у нас не хватит топлива, чтобы перевезти на остров всех гигантов. Кого-кого, а их мы не можем оставить.
— Тогда отвезем туда женщин, а остальные отправятся до берега пешком.
— Я отправляюсь пешком, — сказала Энн.
— Черт возьми, Нэнси… — пробормотал Райт.
Сирс похлопал Энн по плечу и не обратил внимания на ее слова — как она не обратила внимания на его похлопывание.
— Крис, я все время думал, как нам переубедить маленькую упрямицу Пэк. Она просто не в состоянии посмотреть на вещи с нашей точки зрения. На это понадобится еще сто лет.
Совещание затянулось на все утро. Полу временами казалось, что знаменитое среди студентов упрямство Райта превратилось в манию человека, который не хочет покинуть горящий дом, пока не спасет все тряпки. Райт всей душой стремился на остров, который до сих пор видел только на фотографиях. Всегда находилась какая-нибудь насущная причина, которая вынуждала его оставаться в крепости — хотя бы прополка сорняков в огородах. Но Райт и помыслить не мог о том, что сообщество на острове будет основано без пигмеев. Он возвращался к этой идее с маниакальной настойчивостью.
— Я и сам никак не могу по-настоящему хорошо относиться к Пэкриаа. У нее мысли скользкие, как угри. Но мы заложили хороший фундамент отношений с пигмеями. Они говорят на нашем языке. Хорошо говорят. Они весьма разумные люди…
Пол подумал: «Его состарил не Люцифер, его состарили мы. Ни на кого из нас нельзя толком положиться». Вслух он предложил:
— Док, нельзя ли начать без них, и просто держать дверь открытой? Впустить их, когда мы сами станем сильнее?
— Ох, сынок, если мы сейчас оставим Пэк — ей конец. Она все-таки доверилась нам. Как только мы уйдем, Лэнтис обрушится на нее всей силой, как океанский прилив. Только мы можем повернуть его вспять — а если нет, то мы должны быть готовы помочь Пэк бежать с тем, что останется… Ну ладно, по крайней мере одно нам ясно: Элен и женщин необходимо отправить на остров немедленно.
— Завтра, — попросила Дороти. — Если лодки пока еще не двинулись на нас…
— Хорошо, дорогая. Завтра. И один из мужчин должен полететь с ними.
— Вы, — сказал Пол. — Именно вы, док.
— Нет, — ответил Райт тоном, не допускающим возражений. Он посмотрел на Сирса Олифанта.
Сирс впал в откровенное отчаяние.
— Крис, я тебя умоляю! Ты не должен просить меня отказаться от участия в этой битве. — Он побледнел, на лице его выступил пот. — Я в каком-то смысле религиозный человек. Это — внутренний Армагеддон, если можно так сказать… Пожалуйста, пойми меня и не заставляй продолжать. И не проси, чтобы я улетел.
— Эд тоже не согласится лететь. Пол?
«Оставить его здесь, вместе с Сирсом, которого раздирают внутренние противоречия, и Эдом, который каждую минуту готов бросить вызов?»
— Нет, док.
Энн Брайен сказала:
— Я тоже остаюсь поучаствовать в спектакле.
Дороти опустила голову, прижалась щекой к коричневым мягким волосикам на голове Элен. Малышка нашла крохотной ручонкой палец Пола и ухватилась за него. Элен было уже почти восемь месяцев — люциферианских месяцев. Дороти вновь забеременела в последний месяц сезона дождей.
— Я отправляюсь на остров вместе с Элен, Нэнси, — сказала Дороти. — Я — слишком ценная племенная кобыла, и не могу себе позволить героизм. И ты тоже.
Подъемный мост пересекла женщина из племени лесных гигантов. Сегодня они держались за пределами крепости, зная, что черинам нужно поговорить наедине.
— Я пока что не беременна, — сказала Энн, — так что последнее замечание ко мне не относится. И я выучилась чертовски неплохо стрелять.
Райт спросил:
— Ты будешь упрямиться и после того, как Эд вернется?
Энн запустила пальцы в густые черные волосы, подстриженные коротко, по-мужски.
— Мне кажется, я должна… Между прочим, если никто из мужчин не доберется до острова, как две женщины и ребенок смогут размножиться? Или это не мое дело?
Райт пробормотал, не отвечая прямо:
— Мы доберемся.
— Значит, вы уже сейчас предполагаете, что закончится нашим отступлением? — спросила Энн.
Райт молчал. Он постарался ободряюще улыбнуться лесным гигантам женщинам и детям — которые приуныли, чувствуя подавленное настроение своих друзей. Только девятилетняя Дьюнин трусцой подбежала к Полу, обняла его длинными руками и заявила:
— Я выучила шесть слов, пока тебя не было! Слушай. «Мозг» — это здесь и здесь. «Раз-мыш-ле-ния» — это то, что происходит с мозгах. Мм… «Грудь» — это здесь. «Вздох» — это вот так: у-уфф! «Ветер» — это как вздох, только никого рядом нет… Ой, я забыла шестое.
Дороти тихонько подсказала:
— Бу…
Дьюнин подпрыгнула вверх.
— «Буря»! Это очень, очень большое ветер…
— Молодец, — сказал Пол. — Просто отлично.
Прежде чем пятимесячный сезон дождей сделал практически невозможным передвижение по размокшей земле, Миджок исследовал полукруг территории радиусом в сорок миль к востоку от холмов. Он искал других лесных гигантов, которые могли бы захотеть научиться новому способу жизни. Это была медленная работа, и зачастую обескураживающая. Миджок обнаружил две мигрирующих группы женщин с детьми — общим числом двадцать человек, — и они присоединились к людям, движимые любопытством и природным дружелюбием. Но мужчин ему удалось привлечь только троих. Это были Рэк, Элис с черным мехом и светлошерстный Сьюрок. Оба последних были крепкими, энергичными мужчинами средних лет. Их было очень трудно убедить, но когда барьер был сломан, они стали быстро усваивать новое. Признанным лидером среди женщин была Кэмон — седая от старости, тощая, с высохшими грудями, сгорбленная, но все еще быстрая в движениях. Кэмон редко улыбалась, но основой ее характера была спокойная доброта.
— Энн, — сказала Кэмон, — ты должна лететь. Мы — если мы не сможем победить этих южных пигмеев, то уйдем через леса. Но ты? Кому-то из нас придется тебя нести. И, как говорит машана Дороти, ты нужна в качестве матери.
(Слово «машана» значило — милая, мама, подруга по охоте).
Райт сказал:
— Полетят Энн, Дороти, Элен и дети гигантов.
Его слова опять вызвали ропот, но Кэмон твердо сказала:
— Только четверо детей все еще нуждаются в молоке. У тебя много молока, Сэмис. Полетишь ты.
Кэмон повернулась со спокойным уважением к единственному человеку, чей авторитет был сильнее его собственного:
— Док?
Пол давно привык, и ему уже не казалось забавным, что гиганты восприняли в качестве имени Райта его прозвище. Пигмеям не нравились краткие слова, а звук «Д» в начале слова они произносили плохо. Они называли Райта «Токрайт», а чаще «Токрайт-Который-Щиплет-Себя-За-Седую-Щетину-На-Горле».
— Да, Кэмон. Сэмис тоже полетит. Пол, сколько полетов на это потребуется?
— Три. И топлива останется примерно еще на три полета на такое же расстояние.
Райт кивнул.
— У Эда была идея использовать шлюпку как оружие. Неожиданно вылететь и перепугать их. Но раз горючего осталось так мало…
На подъемный мостик упала тень. Эд Спирмен сбросил наземь принесенную тушу животного. Бледное лицо Энн осталось спокойным, хотя она на мгновение прильнула к нему в поцелуе. Пол подумал, что представление Энн о любви не может быть реализовано нигде в этом мире: она хотела, чтобы мгновения тянулись вечность, а человеческая личность была зеркалом желания. «Но Дороти и я — мы как-то научились давать друг другу свободу жить…»
— Есть новости, — сказал Спирмен. — Я заглянул в деревню. Вчера вечером вернулась шпион Пэкриаа. Ничего себе работку провернула, между прочим: шестьдесят с лишним миль по джунглям.
— Лэнтис выступила.
Райт уронил руки на худые колени.
— Еще нет, док. Но выступит завтра-послезавтра. — Спирмен сел, держа Энн за руку, пока она не отняла ее. Он кивнул Полу и Сирсу. — Как слетали?
За год, проведенный на Люцифере, он стал еще суровее. На нем были только шорты и земные ботинки. Месяцы охоты с тяжелым луком сделали его плечи почти такими же могучими, как предплечья Миджока. Линии и складки на его лице углубились, стали резче. Улыбался Эд редко и скупо.
— Очень хорошо, — ответил Сирс. — Остров — просто…
Он внезапно замолчал.
— Ты тоже оставил там душу? — проворчал Спирмен. — Так вот, новости. Первая: вы, конечно, помните второй вызов Пэкриаа Лэнтис, отправленный с двумя воинами, корректный и официальный. Один из этих посланцев возвращается. Шпион прибежал раньше — и принес отрубленную голову второго посла. — Спирмен оглядел побледневшие лица. — Вторая: шпион говорит, что Лэнтис собирается отправить четыре тысячи воинов на озерных лодках, еще шесть тысяч по суше. Пэкриаа пришла в такое состояние, которое я бы не взялся описать, словарный запас маловат. Она думает, что завтра мы услышим бой барабанов на лодках. Кстати сказать, она не знает, что это за барабаны. Нововведение Лэнтис, я полагаю. Судя по ее описанию, это выдолбленные стволы, установленные на лодках. Пэкриаа слышала их в той прошлогодней войне, которую мы прервали. Дрожь от них чувствуешь всем телом, говорит она. Пэк думает, что это демон озера дает советы Королеве всего мира. И третья: шпион не вполне уверена, но похоже, что Лэнтис уже послала шесть сотен воинов в обход восточнее озера, чтобы они обошли кругом и напали на поселение с северо-востока.
— Умно, — сказал Пол. — Чтобы заставить нас отступать в холмы, населенные кэксма?
— Холмы кэксма. — Спирмен сощурил серые глаза в недоброй усмешке. Они не так страшны, как кажется. Маленькие хищники действительно дьявольски опасны после наступления темноты, но… Ладно, признаюсь: в трех своих последних походах я ходил этой дорогой. Днем, когда кэксма почти слепые, там сравнительно безопасно. Я и сегодня прикончил нескольких.
— Ты принес экземпляр? — быстро спросил Сирс.
Спирмен немного помучил толстяка ожиданием, потом фыркнул и кивнул на тушу азониса.
— Привязан к его ноге. Не волнуйся так сильно, док. Я пересек множество ручьев на обратном пути. — Эд поднялся с тяжеловесной грацией и вышел на мостик. — Идемте со мной на минутку, кто-нибудь.
Пол присоединился к нему. Райт остался сидеть, где сидел. Сирс уже рассматривал серое тельце кэксма с толстым хвостом. Он оттянул розоватую губу, и Пол с отвращением заметил выдающиеся вперед верхние зубы. Моляры были режущими, как у кошки. Передние лапы кэксма ощетинились острыми торчащими когтями. Блестящие черные глазки походили на кротовьи.
— Взгляни на холмы, — сказал Спирмен. — Видишь этот крутой горный хребет на юге? Длиной пять миль. Он весь изрыт норами. Они, должно быть, питаются скудной добычей на лугу у подножия холмов, и охотятся в джунглях по ту сторону холмов. — Эд вцепился пальцами Полу в плечо. Он говорил достаточно громко, чтобы его слышали все. Послушай: земля вокруг нор буро-красная. Гематит.
Райт резко выдохнул.
— Значит…
— Именно. Гора в пять миль длиной, состоящая из железной руды. То, что я искал с тех самых пор, как мы потерпели крушение. То, что необходимо нам, чтобы начать. От железа к стали и дальше… И как раз в тот момент, когда она обнаружена… Господи! Организовать работу пигмеев… — Он махнул рукой и направился обратно в крепость, бросив косой взгляд на молчаливых лесных женщин. — Пигмеи умеют работать организованно. Конечно, сейчас об этом говорить нечего. Надо немедленно отправить женщин и младенца на остров — в качестве временного убежища он вполне послужит. Эд с нескрываемой печалью посмотрел на Райта. — В остальном же вы прекрасно знаете, что я думаю про ваш Приют безмятежного счастья…
— Не смейся, Эд.
— Хорошо, пусть будет Адельфи. Значит, женщины и Элен…
— И дети гигантов, а с ними Сэмис, чтобы присмотреть за грудными.
Спирмен спросил ровным тоном:
— Пол, как у нас с чарльсайтом?
— Когда мы перевезем всех, кого упомянул док, топлива останется еще на три таких полета.
Острый слух Энн уловил далекий звук.
— Миджок возвращается.
Остальные тоже услышали голос, который постепенно становился громче, приближаясь. Миджок был сейчас примерно на расстоянии мили от крепости. Он пел земную песню, которой было больше двух сотен лет. Ему нравились долгие матросские песни и протяжные спиричуэлс. Он так надоедал Энн, что она в конце концов научила его всем песням, которые знала сама — хотя ей быстро надоело это занятие. Быстрые мелодии и краткие звуки ему не подходили: глубокий бас Миджока делал их гротескными. Сейчас лесной гигант распевал «Шенандоа» — он, для которого слово «океан» было всего лишь словом, а речной пароход — смутной легендой. Другие голоса согласно подхватили:
— Мы стремимся вдаль, вдаль…
— Сколько их, Нэнни? — спросил Пол.
Энн закрыла глаза.
— Четыре голоса. Из наших поют Миджок и… ага, и Лиссон. Значит, как минимум двое новичков. Как прекрасно они поют, еще даже не научившись говорить!
Энн заторопилась в отгороженный циновками угол внутри крепости, который был ее «приватной территорией» на Люцифере. Гигантские женщины переглянулись с улыбками, и только Кэмон проводила Энн взглядом, полным жалости и тревоги. Женщины присоединились к песне трехголосым контрапунктом. Их голоса попадали в тесситуру человеческого баритона. Пол пожалел, что здесь нет Мьюзон, голос которой был ближе к тенору. Сирс тоже вступил мягким басом — словно воспитанный тромбон, поддразнивающий компанию фаготов. Теплый альт Дороти вплелся в общий узор…
Высокие женщины и крупные детишки высыпали на мостик еще когда Миджок и его спутники были далеко. От оглушительного хора дрожали деревья. Спирмен покровительственно усмехнулся:
— Совсем как дети.
— Да, — сказал Райт. — Пигмеи куда серьезнее. Они умеют воевать.
Сирс перестал подпевать и пробормотал вполголоса:
— Не надо, Крис…
Миджок так и лучился радостью успешного похода.
— А где наша самая маленькая женщина?
Дороти положила голенькую Элен на его протянутые ладони. Миджок был в восторге.
— Как можно быть таким крошечным?
— Она родилась семи фунтов весом, — заметила Дороти. — Это не перышко, Миджок.
— И быстро растет, — сказал Элис.
Лиссон, лесная девушка с золотистой шерстью, пощекотала пальцем животик Элен. Миджок представил новоприбывших. Один из них робко прятался за его спину.
— Совсем еще мальчик, — пояснил Миджок. — Но уже знает несколько слов. Скажи им, Даник.
Лесной паренек прошептал:
— Добрый день.
Второй гигант был старше. Мех его был черным, как у Элиса. Он старался сохранять невозмутимый и суровый вид, но Сьюрок сказал ему несколько слов на старом языке, и новичок расслабился.
Миджок уже вполне овладел человеческой речью, но она все еще восхищала его, как новая сверкающая игрушка. Он наслаждался идиомами и жаргонизмами, почерпнутыми в основном от Сирса и Дороти.
— Что делалось тут у вас, пока мы с ребятами ходили прошвырнуться? Как остров, джентльмены?
— Прекрасно, — ответил Сирс. — Лучше, чем я смел надеяться.
— А эти крутые телки на юге? Что новенького?
Сирс поежился.
— Вот тут ничего хорошего.
Миджок ласково погладил толстяка по плечу.
— Не дрейфь, приятель! Мы им покажем, где раки зимуют. Верно, Пол?
Эбара трусил между Полом и Сирсом по лесному проходу — молчаливый уродливый человечек с выпученными глазами, оттопыренной нижней губой, лопоухий, тридцати дюймов ростом. Ему было двадцать шесть лет. Его пухлый животик начал уже отвисать, как бывает в среднем возрасте. Пол полагал, что присутствие Эбары в их лагере было политическим жестом со стороны Пэкриаа. Принцесса посылала его к людям вовсе не потому, что он надоел ей в гареме. Невзирая на полноту, его тело было гибким — а ум еще гибче. Когда он снисходил до того, чтобы пользоваться английским, становилось понятно, что он прекрасно владеет языком.
Эбара появился в крепости после обеда — шустро прокатился по подъемному мосту клубочком красного дыма, не обращая внимания на гигантов. Появление Эбары косвенно напомнило Сирсу, что уже прошло три дня с тех пор, как он навещал старый лагерь — расчищенное в лесу место, куда научились приходить белые олифанты.
Любовь Сирса к травоядным гигантам становилась все глубже по мере того, как они привыкали друг к другу. Он без труда уговорил остальных, чтобы олифанты подлежали охране согласно законам. Он научил пигмеев называть животных олифантами — расчетливый ход, поскольку для первобытного ума это значило, что громадные животные принадлежат к тотему Сирса. Даже во время долгого сезона дождей Сирс в одиночку уходил на целые дни и ночи странствовать по тропам олифантов. Он долгие часы терпеливо просиживал в таких местах, где во множестве росли излюбленные ими деревья с широкими листьями. Лесная чаща была неподходящим местом для медлительного человека, который дрожал от одного лишь предчувствия опасностей и дискомфорта. Но Сирс с головой ушел в это дело и держался за него столь же упрямо, как Райт — за свои мечты о сообществе, основанном на доброй воле и управляемом справедливыми законами.
Перед всеми, кроме Пола и Райта, Сирсу удавалось казаться незыблемо спокойным — спокойнее, чем воды озера Арго безветренным утром. В глазах пигмеев это невозмутимое спокойствие возвышало его над остальными, делая еще более загадочным и божественным. Эбара под маской циничного бездумия скрывал глубокое преклонение перед Сирсом. Пэкриаа почти открыто выражала свою любовь к нему. Она никогда не вела себя с Сирсом вызывающе, и всегда слушала, когда он говорил. Принцесса отправляла воинов собирать насекомых, рыбу, мелких животных, которые нужны были ему для изучения. Она приносила Сирсу подарки — глиняный сосуд с ритуальным орнаментом, странные цветы, украшения из дерева, кости и глины. Ей нравилось сидеть рядом, когда Сирс работал с микроскопом и вглядываться в таинственный мир под линзами.
Сирс приучил олифантов к себе. Он разговаривал с ними. Он узнал, что могучим животным нравится, когда им почесывают кончик хобота и широкие плоские макушки. Ради такой роскоши они с готовностью опускались на колени, бурча и вздыхая. В конце концов Сирс осмеливался взобраться в природное седло между головой и спинным горбом, и олифанты ему позволяли. Они никогда не торопились, никогда не проявляли бурных эмоций. Избегать кэксма им помогал острый нюх, а при непосредственной угрозе они спасались бегством; чтобы не подвергнуться нападению омаша, мирные олифанты выходили на открытое место только по ночам.
На поляне было тихо, если не считать приглушенных трелей иллуамы. Земля была вытоптана. Лианы свисали мертвыми коричневыми веревками, пурпурные листья были ощипаны хоботами олифантов. Сирс вспомнил свою любимую слониху и произнес вслух, не отдавая себе отчета, что говорит:
— Значит, она приходила сюда, а меня все не было…
— Я посвищу, — сказал Эбара.
На свист вышли два олифанта, непоколебимо спокойные.
— Сюзи! — воскликнула Сирс. — Будь умницей, девочка.
Старая самка величаво опустилась на колени, чтобы Сирс мог почесать ей голову. Еще одна пришла, неслышно ступая могучими ножищами; затем появились два самца, на ходу жующие листья. Олифанты безмятежно наслаждались спокойствием теплого воздуха и монотонным бормотанием Сирса. Пол прикинул, что самый высокий самец был десяти футов высотой в холке. Крошечный Эбара — два фута шесть дюймов — подошел к нему, схватил за ухо и взобрался на спину.
— Теперь пойдем, Мистер Джонсон! — пропищал пигмей.
Светлые глаза Мистера Джонсона уставились на оттопыривающуюся куртку Пола. Олифант протянул хобот и просительно раскачивал им, пока Пол не вытащил и не отдал ему похожий на дыню фрукт.
— Хо-хей! — воскликнул Эбара. — Мы благодарим тебя.
И олифант с пигмеем на спине удалился в лес.
— Сюзи, ты хочешь выкопать пару лиан?
Но Сирс, который было собрался влезть Сюзи на спину, остановился на полдороги. На поляне появился Спирмен — бесшумно и неожиданно, как и полагается хорошему охотнику.
— Да, у вас тут интересно. — Спирмен раскраснелся и говорил дружелюбно. — А пигмеи все-таки делают вино гораздо лучше нашего. Не сравнить.
— Надо полагать, ты ждешь вопроса, как удалось наше последнее?
— Должно созреть. Как и все на этом свете.
— Честно говоря, — заметил Пол, — ты слегка пьян.
— Да, но именно слегка, — ухмыльнулся Эд. — Что, если я прокачусь на одном из этих зверей?
Сирс засомневался.
— Сначала надо привыкнуть к ним, и чтобы они к тебе привыкли. Вот этот Мистер Смит — он меня сбросил, когда я первый раз хотел на него сесть. Он вовсе не упрямый, просто тогда еще не привык.
— Они тянут лианы по команде? Вы можете ими управлять?
— Конечно. Если они к тебе хорошо относятся. Заставить их нельзя, но можно попросить.
— Эбара умеет с ними обращаться?
— Лучше чем я. Но Арек еще лучше. Мне ее не хватает.
— Миджок тоже ездит верхом, верно?
— И Миджок, и Элис. Сьюрок слишком порывистый. А вот Пэкриаа, по-моему считает, что это ниже ее достоинства. Или это чертовы колдуны ей не велят.
— Хм-м… У нас еще есть дня три до нападения Лэнтис…
— Да, Лэнтис… Мне удалось на пару минут забыть о ней.
Сирс прислонился головой к могучей передней ноге Мистера Смита, закрыл глаза и выругался без тени юмора. Он выкопал из глубин памяти забытые ругательства земных баров, доков, подворотен, божбу и проклятия четырех основных религий. Сирс проклял Лэнтис, ее предков и потомков до десятого колена, ее тело, душу и ум. Излив душу, он чуть-чуть повеселел, и уже с большим воодушевлением предложил, как следует поступить с Лэнтис ближайшую тысячу лет. Потом помолчал и, не открывая глаз, спросил:
— В чем дело, Эд? К чему ты клонишь?
— Сколько этих зверей вы приручили?
— Пятерых. Вокруг бродит еще несколько интересующихся, но они пока не готовы.
— И пятеро наездников. Ты ведь тоже умеешь ездить на них, Пол?
Пол кивнул.
Эбара и Мистер Джонсон молча появились под деревьями за спиной Спирмена. Он их даже не заметил. Сирс сказал:
— Пол — хороший наездник. Хорошо держит равновесие.
— Значит, у нас поровну ручных животных и всадников… Я высказал свою идею доку, но он говорит, что это ваше дело. Что если отряд вооруженных всадников на этих зверях…
— Нет, — сказал Сирс. — Ничего не выйдет.
— Почему?
— Ну… Они не пойдут на открытое место. Омаша.
— Вы говорили, что ночью пойдут.
— Олифанты — не бойцы.
— Если они идут туда, куда вы прикажете…
— Нет, — сказал Сирс. — Если Пол, я и двое самых сильных гигантов займемся этим предприятием, то кто останется драться? Ты, док, Сьюрок и женщины-гиганты.
Спирмен рявкнул:
— Тогда пусть попытаются только трое: Эбара, Миджок и Элис.
— Миджок будет драться плечом к плечу с Крисом. Ты это знаешь. Я тоже.
Спирмен обернулся, только сейчас заметил Эбару и Мистера Джонсона, но проигнорировал их. Пучеглазый коротышка рассматривал Эда с высоты громадной белой туши.
— Ладно. Да, чуть не забыл: док хочет, чтобы вы вернулись в лагерь еще на одно совещание. Ему только что пришло в голову, что — раз нас вот-вот сотрут с лица планеты — нам нужен военный руководитель. Зачем, как по-вашему? Знаете, ведь я мечтал о космических путешествиях с тех пор, как мне исполнилось пять лет. Но мне никогда не приходило в голову, что я его совершу в компании с благодушными мечтателями. Разумеется, можете не спешить. Придете, когда вам заблагорассудится…
Пол перехватил его на тропинке.
— Послушай, Эд…
— Я могу сам сказать все то, что ты собрался мне сообщить. Я не должен срываться. Нам нужно держаться вместе и не ссориться. Слова дока это истина в последней инстанции…
— Этого никто не говорит.
Спирмен не слушал.
— Черт подери! Как ты думаешь, почему я так часто ухожу из лагеря и брожу в одиночку? Конечно, чтобы исследовать окрестности, чтобы найти то, в чем мы нуждаемся. И я нашел, верно? Но еще чтобы убраться из вашей чертовой воскресной школы. Я выбиваюсь из сил, чтобы наше положение стало прочнее, но никто не видит…
— Что мы должны делать прямо сейчас, как по-твоему? Я имею в виду Лэнтис.
Спирмен шагал зло и молча, все прибавляя шаг — как будто, выплеснув энергию в ходьбу, он облегчал душу.
— Прямо сейчас? Нам нужно было еще год назад переселиться в деревню Пэкриаа — сразу после примирения, пока они еще не опомнились от повержения идола. Помнишь, Пэк тогда вела себя чуть ли не робко. И была готова принять большие перемены. Мы могли заставить ее сделать все, что угодно тогда. Отстранить колдунов. Обучить ее людей всему, чему нам нужно. И тогда сейчас у нас было бы железо. И обученная армия. Мы бы могли перехватить инициативу, двинуть отряды на юг — и разбить Лэнтис в тылах, пока ее армия идет вперед. Да; если бы мы начали еще год назад. Но, разумеется, Миджок не хотел подходить к деревне — следовательно, и мы не должны были перебираться туда. И не перебрались. Каждый день, который мы провели здесь, был полон упущенных возможностей.
— По-твоему, мы должны были отказаться от гигантов?
— Да что в них хорошего? — взъярился Спирмен. — Они даже работать толком не умеют. Разбросают все вокруг, а потом кто-нибудь заметит красивую бабочку, или решит, что неплохо бы спеть песню. Или затеет с доком философскую дискуссию. Или вообще сядут и будут два часа смотреть в никуда. Драться? Миджок только говорит о сражениях. Да их не заставишь драться даже пинком по заднице!
— Никогда не пробовал.
Спирмен грустно улыбнулся.
— Конечно, не станешь давать пинка зверю восьми футов ростом… Ладно, ладно, они люди. Они разумны. Если бы у нас была уйма времени, и нам ничего не угрожало, я бы и сам с удовольствием изучал их. Но посчитай на пальцах. Трое гигантов на острове. Шесть взрослых женщин здесь, и с ними двенадцать легкомысленных детишек. Элис, Сьюрок, Миджок и два неженки, которых они привели сегодня. Это что, армия? Так что насчет нашего нынешнего положения… Черт подери, я дал себе слово больше не выдвигать предложений!
Эд вдруг напрягся и резко остановился. Пол бросил взгляд назад. Сирс и Эбара их догоняли.
— Мне показалось, что я слышу странный звук.
— Какой?
— Барабаны… Наверное, послышалось… У Лэнтис, должно быть, прекрасная организация. Иначе и быть не может, с населением шестьдесят тысяч. Ты что, никогда и не задумывался об этом? Способы связи, законы, дисциплинированная армия, сельское хозяйство по меньшей мере на том же уровне, что у Пэкриаа. Из кое-каких слов Пэк я сделал вывод, что у Лэнтис даже есть денежная система. Во всяком случае, какая-то более гибкая система обмена, чем примитивный бартер между жалкой горсткой деревень Пэк. Каменный век, да. Но отчасти этому причиной природные условия их жизни. Я имею в виду то, что им приходится избегать холмов и открытой местности. Не так-то просто начать обрабатывать металлы, когда живешь в гуще леса. Мне кажется, что пигмеи давно созрели для перехода на следующую стадию цивилизации. Массовый труд, организация, да плюс парочка новых идей — и можно было бы найти способ очистить холмы от кэксма. Потом металлы. Мы знаем, что омаша выводят молодняк высоко на скалах, куда не добираются кэксма. Можно было бы и их уничтожить. Целый мир ждет, чтобы мы пришли и взяли его! Док прав в том, что новая цивилизация должна возникнуть путем слияния их и нашей культур. Ну, и гиганты тоже присоединятся когда-нибудь. Но ничего не выйдет, если руководствоваться прекраснодушным идеализмом. Даже на Земле это никогда не давало результатов!
Пол спросил о том, чего Эд не сказал прямо.
— Ты бы хотел, чтобы мы объединились с Лэнтис?
Спирмен остановился и посмотрел на Пола. Глаза его были обведены темными кругами — очевидное свидетельство терзавшего его беспокойства. Он подождал, пока подойдут Сирс и Эбара.
— Я в меньшинстве. И ничего никому не предлагаю.
Эд погрузился в молчание, и до самого лагеря не произнес ни слова.
Эбро Пэкриаа была там, и с ней семь воинов. Все семь были одеты в пурпурные юбочки — знак воинского звания, которое можно было примерно обозначить как «капитан». Пол уже изобразил на картине такую группу, использовав самодельные краски и хрупкую белую кору. Он сделал это для Пэкриаа, и принцесса была в полном восторге от картины — в особенности от того, какими яркими получились ее собственная синяя юбка и рослая в сравнении с остальными фигура. С точки зрения Пола, картина вышла отвратительно аляповатой, и он был счастлив, когда Пэкриаа унесла мазню прочь, радостно возложив ее на лысую голову.
То, что Пэк явилась с семью капитанами, делало ее визит официальным. Райт был серьезно-внимателен, и Энн стояла рядом с ним, царственно неподвижная. Она играла роль ради Пэкриаа, но роль была Энн по вкусу — она тешила ее чувство юмора. Пэкриаа постепенно признала тот факт, что черинами командует Токрайт, но ее взгляд на статус черинских женщин оставался крайне противоречивым. Идея же социального и умственного равенства полов была ей совершенно чужда. Дороти сидела на пороге «спальни» — внутри спала Элен — подперев подбородок кулаками, обратив внимательный взгляд темных глаз на Пэкриаа и прислушиваясь к пояснительному монологу принцессы. Миджок возвышался во весь свой немалый рост по другую руку Райта. Остальные гиганты держались позади. Эбара тоже немедленно скрылся с глаз.
— Эбро Сэмираа, Эбро Кэмисйаа, Эбро Бродаа…
Пэкриаа перечисляла глав пяти северных деревень. Союз, заключенный между собой этими деревнями, был достаточно свободным. Однако год назад они успешно сражались против Лэнтис. Каждая деревня могла выставить полторы сотни опытных воинов-женщин, и вдобавок пятьдесят шустрых лучников-мужчин.
— Они на моей стороне, мои сестры, — сказала Пэкриаа со строгой печалью, без обычного для нее гнева. — Дочь червя Лэнтис нарушила обычай. Ее собственные воины должны плевать на нее. За смерть моего посланца я плюю на ее сердце и лоно, я плюю на ее следы.
Арифметика тут простая, подумал Пол. Жалкие двадцать сотен бойцов против десяти тысяч, атакующих с трех сторон одновременно. Четверо людей с винтовками, автоматами, считанным количеством патроном и тяжелыми луками. Горстка гигантов, которые знакомы с войной лишь теоретически, и чья миролюбивая натура будет протестовать изо всех сил. Плюй или не плюй — не поможет. Пол заставил себя вернуться от собственных мыслей к тому, что говорил Райт.
— Нам нужен один командир.
— Я не отдаю приказов Эбро Сэмираа и остальным моим сестрам. Они равны мне.
— Будете ли вы все подчиняться командам одного из нас?
— Я никогда не видела, как вы сражаетесь, — пробормотала Пэкриаа.
Спирмен засмеялся.
— Ты увидишь, Эбро Пэкриаа, — сказал Райт. — Если вы примете одного из нас в качестве главнокомандующего, армия сможет действовать слаженно как один солдат. Будет гораздо меньше беспорядка. Лэнтис этого не ждет.
Красное личико принцессы нахмурилось.
— Но вы ничего не сможете сделать, укрываясь за этой кучей камней.
— Это всего лишь временное укрытие, откуда мы будем стрелять. Ты же знакома с нашими огненными палками. Из этого здания простреливается верхняя часть озера и прилегающий луг. Нас не поймают здесь. Осады не будет. Если придется отступать, мы успеем это сделать вовремя.
Старшая из капитанов, спокойная жилистая женщина по имени Низана, сказала:
— Эбро Кэмисйаа тоже говорила о чем-то подобном.
— Разве я приказывала тебе говорить? — машинально пробормотала Пэкриаа. Но она не рассердилась; она обдумывала сказанное. — Это лучше, чем то, что ты говорил раньше, Токрайт. Я пошлю гонцов и узнаю, согласятся ли мои сестры. Но кто будет командующим?
— Это мы и должны сейчас решить, — ответил Райт.
«Вот настал твой час, Эд», — подумал Пол. — «Наконец ты получишь то, к чему стремился». Но тут ему почему-то пришло на ум одно очень неприятное слово. И слово это было — перебежчик. Возможно, Эд Спирмен ни о чем таком и не помышлял. Возможно. Но слово навязалось Полу, и он никак не мог от него избавиться.
Однако Райт почему-то смотрел на него, а вовсе не на Эда.
— Есть только один из нас, — сказал Райт, — кто может возглавить объединенные силы в трудную минуту. Так считаю я, Эбро Пэкриаа, но я не могу принять такое решение в одиночку. Сейчас каждый из нас должен проголосовать.
Пэкриаа понимала, что такое голосование. В ее железной монархии мелкие вопросы деревенской жизни часто решались таким образом, когда ей самой решение по данному вопросу было безразлично. Но окончательное словно всегда оставалось за принцессой; и никто не осмелился бы голосовать «за», если Пэкриаа была явно против. Принцесса с кислой улыбкой обвела глазами гигантов. Она явно подсчитывала голоса. Затем ее взгляд обратился на Пола, и в нем читалось новое любопытство.
Из гигантов не было видно только двоих новичков. Пол краем глаза заметил парнишку с рыжей шерстью, встревоженно выглядывающего из дверного проема комнаты Миджока. Сьюрок направился туда, чтобы его успокоить.
— Я согласна, — сказал Пэкриаа. — После голосования я передам весть моим сестрам как можно скорее.
Райт ожесточенно скреб себя за подбородок под седой бородой.
— Тогда я предлагаю, чтобы Пол Мейсон принял командование, а все остальные беспрекословно подчинялись его приказам.
Пол не мог вымолвить ни слова. «Как это случилось? Как я могу?..» Сквозь пелену ошеломления он услышал, как заговорила Энн. Она подражала официальному тону Райта, но в голосе ее подспудно звучал страстный протест.
— А я предлагаю, чтобы командующим стал Эдмунд Спирмен.
Эд нахмурился, покраснел, бросил на Энн взгляд, исполненный и гордости, и удивления.
— Еще будут кандидатуры? — спросил он с сомнением. — Голосуем вслух?
— Как хотите, можно и вслух, — сказал Райт.
— Д-давайте вслух, — прошептала Дороти, и на лице ее Пол прочел: «Ты справишься, или это слишком много для тебя? И как быть мне?..»
— Решено, — сказал Спирмен.
Пол беспомощно кивнул.
— Я отдаю голос за Пола Мейсона, — сказала Дороти.
Райт бросил взгляд на Пэкриаа. Когда была выдвинута кандидатура Спирмена, принцесса даже оставила свой обычный невозмутимый вид.
— Спирмен! — воскликнула она с энтузиазмом.
— Пол Мейсон, — раздался из задних рядов бас Миджока.
Голосование шло быстро. Эбара дернул Райта за руку, отрицательно замотал головой в знак того, что не будет голосовать, и снова куда-то скрылся. Сирс проголосовал за Пола с невеселой усмешкой на губах. Сьюрок заколебался, виновато улыбнулся Полу и сказал:
— Спирмен.
Так же проголосовала и Лиссон. Остальные лесные женщины и Элис отдали голоса за Пола Мейсона. Дети сидели тихо; им не нужно было уточнять, что это занятие для взрослых. Когда один из самых младших начал что-то напевать себе под нос, маленькая Дьюнин присела рядом с ним на корточки и закрыла ему рот ладонью.
Шесть пигмейских капитанов последовали примеру Пэкриаа, предварительно изобразив серьезные раздумья. Голоса разделились поровну: десять к десяти. Седьмая из военачальников Пэкриаа попала в серьезное затруднение. Ее голос оказался решающим. Этим капитаном была Низана молчаливая и уравновешенная женщина, левый бок которой был обезображен старым шрамом. Нижняя левая грудь у нее отсутствовала в результате того же давнего ранения. Пол часто ее видел, но совсем не знал. Низана изучала кандидатов, и на лице ее читалась мучительное и искреннее усилие принять собственное решение. Она упорно избегала встретиться взглядом с Пэкриаа. Наконец зеленые глаза остановились на одном из кандидатов с обезоруживающей решимостью.
— Пол Мейсон.
Пэкриаа подскочила на месте, как будто получила шлепок. Но быстро опомнилась.
— Токрайт, разве Эбара не голосует? — спросила она.
Эбара сделал шаг назад, еще два шага — и оказался рядом с могучей тушей Сирса Олифанта. Его выпученные глаза забегали, стараясь не наткнуться ни на взгляд Райта, ни на взгляд Пэкриаа. Пухлые губы задрожали.
— П-пол Мейсон, — выдавил он.
— Двенадцать к десяти, — сказал Райт. — Эбро Пэкриаа, я благодарен…
Пэкриаа не обратила внимания на его слова. С ядовитой любезностью она произнесла:
— Эброшин Низана, возможно, ты желаешь остаться здесь?
Полу показалось, что внутри него проснулась какая-то посторонняя сила, действующая помимо мысли.
— Это будет великолепно, Эбро Пэкриаа. Если я теперь главнокомандующий, мне понадобится здесь кто-нибудь из вас. Я рад выбрать Эброшин Низану.
Принцесса уставилась на него. Ее зрачки сверкнули. Обычно это служило признаком веселья у пигмеев — более говорящим, чем смех. Но в точности никто не знал. Машина ее мозга заработала, взвешивая опасности и преимущества. Прямой приказ в этот момент мог либо окончательно завоевать поддержку Пэкриаа, либо, напротив, — она отказалась бы, а с нею были бы потеряны двенадцать сотен воинов. Принцесса все понимала, и ей понравилось, что Пол бросил вызов. Суть личности Пэкриаа заключалась в преувеличенной личной гордости. И еще… тонкое копье в ее руке умело разить быстро, как кобра. Пол сказал:
— Эбро Пэкриаа, сообщи другим вождям наше решение. И, если они согласятся, пусть явятся сюда незамедлительно.
Слева от него возникла серо-белая тень. Изменение позиций тотчас отразилось в нарочито бесстрастном взгляде Пэкриаа. Пол подумал: «Что быстрее руки пигмея? Только рука гиганта…» По крайней мере, копьем его проткнуть не удастся, раз Миджок рядом.
Пэкриаа взмахнула рукой. То было безопасное движение, не угрожающее. Принцесса дала знак шести капитанам следовать за ней. Пигмеи вышли из крепости, оставив Эброшин Низану очень одиноко смотреть себе под ноги.
Спирмен встряхнулся и сказал без тени горечи:
— Пол, можешь положиться на меня во всем. Сделаю, что смогу.
Он говорил совершенно искренне. Если взгляд его при этом был слишком прямым, слишком честным — неважно. Пол с радостью пожал ему руку, поблагодарил и вернулся к насущным делам.
— Надо дважды слетать на остров, Эд. Прямо сейчас, пока еще светло. Энн, Сэмис и пятеро самых маленьких детей полетят первыми. Возьмете весь плотницкий инструмент и садовый инвентарь. Третий полет — завтра утром.
Пол заметил, как Райт сразу расслабился, как будто тяжелый груз упал с его плеч. И это было Полу наивысшей похвалой…
Энн направилась к шлюпке, больше не протестуя. Но в самый последний миг она вдруг обернулась и бросилась назад, чтобы поцеловать Райта в губы…
А когда Эд вернулся из второго полета, доставив на остров Дьюнин и еще четверых детей лесных гигантов; когда настала ночь, и отблескивающая красным в свете луны шлюпка мягко опустилась с неба — тогда зазвучали барабаны.
Пол услышал барабаны, находясь в комнате, которая принадлежала ему и Дороти. На самом деле комната была всего лишь отгороженным циновками углом внутри крепости, но Дороти успешно поддерживала иллюзию, что это настоящее жилище. Стульев не было. Сидели на ковре, который представлял собой выделанную шкуру ускарана — подарок Эбро Бродаа, чьи воины прикончили тигроподобного зверя, когда тот повадился было нападать на ее деревню. Кровать представляла собой грубую деревянную раму с натянутой на нее шкурой азониса. Но Пол и Дороти привыкли к своему углу и полюбили его. Дороти развесила на стенах несколько картин Пола, среди них — портрет Миджока и портрет Райта, в котором Полу удалось поймать и запечатлеть характерную вдумчивую настороженность старого ученого. Красные цветы из джунглей были слишком яркими и душистыми, чтобы держать их здесь, но Дороти нашла луговой кустарник, цветущий голубыми цветочками и белый цветок, который рос в укромных затененных местах и запахом напоминал земной нарцисс…
Пал не видел Дороти, было слишком темно. Но он знал, что ее глаза сейчас широко открыты и обращены к нему. Дороти едва слышно шепнула, прижимаясь щекой к его плечу:
— Я думала, что буду ненасытной. А теперь я хочу только быть рядом и не думать… — И все-таки мысль преследовала ее. — Десять тысяч. Десять тысяч… Что ты сможешь сделать?
В утешение ей Пол мог только механически повторить то, что Дороти и так уже слышала:
— Сначала будет фронтальная атака, потому что пигмеи не умеют воевать иначе. Но я превращу ее в организованное отступление — на остров. Мы двинемся на юг, обойдем холмы с южной стороны и выйдем прямиком к побережью. Мы будем на острове примерно… в общем, скоро.
— Но горная гряда — скалы на побережье напротив острова… вы не сможете через них перебраться, они такие высокие и отвесные…
— Помнишь реку, которая берет начало в этих холмах и течет почти точно на запад? Она впадает в море к северу от скальной гряды. Я думаю, что мы сделаем плоты и сплавимся вниз по этой реке. Водопадов на ней нет. А на берегу мы что-нибудь придумаем. Сделаем долбленки с выносными уключинами. Я уже показывал старому Рэку, как сделать такую лодку. Может быть, он уже начал над ней работать.
Дороти положила ладонь Полу на губы.
— Помолчим, — сказала она. — Пусть это мгновение длится…
Но даже в миг самого острого наслаждения Дороти прошептала:
— Я буду… жечь костер на берегу… ночью и днем…
И когда рука Пола, ласкавшая ее волосы, вздрогнула и расслабилась, а утомленная Дороти едва дышала, Пол услышал барабаны.
Барабаны били в отдалении — и со всех сторон. Только все помнящий рассудок настаивал, что барабанный бой доносится с озера. Поначалу звука не было: возникла давящая боль в затылке, дразнящий нервные окончания скрежет. Всего лишь барабаны. Пустые колоды, обтянутые шкурой, по которым колотили низенькие раскрашенные дикари.
— Получается, что вы должны улететь сегодня.
Дороти не нашла сил ему ответить. Пол положил Элен на ее дрожащие руки и заторопился наружу.
Выйдя из крепости, он увидел в небе огни возвращающейся шлюпки. Барабаны вошли в единый ритм — глухая пульсация в размере пять восьмых, стремительная, угрожающая. Но отдаленная. Это по-прежнему был не вполне звук: «АХ-ах-ах-ах-ах, АХ-ах-ах-ах-ах»… Барабанный бой не приближался, не делался громче, но в нем нарастала зловещая настойчивость, неумолимость водопада или работающего механизма. «АХ-ах-ах-ах-ах»…
Пол понадеялся, что Райт и Сирс спят. Но пройдет еще по крайней мере час, прежде чем Пэкриаа вернется с другими вождями — если она вообще это сделает. Элис и Эбара стояли в дозоре. Трое из детей лесных гигантов все еще были в лагере. Лежат ли они сейчас без сна, погруженные в мечты и фантазии об острове, как вели бы себя на их месте дети черинов?
Кэмон в одиночестве сидела у ворот. На другом конце двора скорчилась другая одинокая фигурка. Пол велел Эброшин Низане отдыхать, поскольку пока дела для нее не было. Но он знал, что она не спит, и сейчас повернулась к нему.
— Кэмон, шлюпка отправится в третий полет сегодня. На ней хватит места и для тебя. Полетишь?
Черные губы улыбнулись ему с покрытого седой шерстью лица.
— Если ты так хочешь.
— Да. Пожалуйста, держись поближе к Дороти. Здесь останутся четыре ваших женщины — хотя я предпочел бы отправить их тоже, если бы мы имели такую возможность. Тейрон — умная и выдержанная женщина, она их организует. Ты больше нужна на острове. Не оставляй Дороти одну часто.
Старуха пробормотала:
— Странная вещь эта ваша черинская любовь. Среди нас два существа не бывают настолько близки, это не в нашей природе. Но, мне кажется, я вижу в этом хорошие стороны…
Пол с трудом разбирал ее негромкие слова. Все заглушал почти инфразвуковой бой барабанов. Похоже, Кэмон он как раз не мешал, хотя она должна была слышать его даже лучше Пола.
— Я буду с ней, Пол, — сказала Кэмон и повернула голову, чтобы пронаблюдать за тем, как Спирмен сажает шлюпку, словно скользя вниз по длинному пологому холму.
На подъемном мостике Спирмен остановился и наклонил голову, прислушиваясь к барабанам.
— Это они.
Он словно прочел мысли Пола:
— Что, слетать еще раз сегодня? Пожалуй, так будет лучше.
— Да. Перекуси пока, почему бы и нет? Кэмон тоже летит.
Спирмен кивнул без удивления.
— Я не голоден. Интересно, как долго они будут барабанить?
Райт вышел из своей комнаты. Он явно не спал.
— Наверно, до тех пор, пока не нападут. Всю ночь. А, может, и весь завтрашний день. Чтобы ослабить наш боевой дух. Черт бы их побрал…
Как-то сложилось так, что Пол обнаружил себя идущим к шлюпке вместе с Дороти, с малышкой Элен на руках. Он забрался внутрь, проверил ремни безопасности. Элен проснулась и вела себя беспокойно, пока Дороти не дала ей грудь.
— Подумать только, — сказал Пол глядя на ребенка, — ты выносила ее и родила — сама, без всякой помощи…
— Сама! — изумилась Дороти. — Со мной был ты. И док — прекрасный медик, что бы он о себе не говорил. А разве ты не помнишь, как Миджок протянул мне руку, чтобы я держалась за нее в самый трудный момент? «Я дерево», — сказал он тогда…
И Дороти уверенно улыбнулась Полу и продолжала улыбаться, пока не пришли остальные. Пол выбрался из шлюпки, чтобы они разместились и отошел в сторону. Он смотрел, как не по-здешнему прекрасное творение рук человека двадцать первого века извергло зеленое пламя и горячие газы над озером, прыгнуло ввысь и исчезло в безлунной тьме над холмами. Барабаны непристойно нашептывали, рыдали, захлебывались от ярости.
Пол не замечал, что Сирс Олифант стоит рядом с ним, пока тот не заговорил:
— По-моему, Пол, барабаны не отвечают своей цели. Они не пугают меня, а только злят. Ты можешь не волноваться на мой счет, Пол.
— Я и не волновался. — Пол бросил взгляд на автоматический пистолет, который висел в кобуре на поясе толстяка, вспомнил, в какой чистоте Сирс всегда держит свою винтовку. — Мой отец говаривал, что большинство мужчин похожи на хороших сторожевых псов, которые боятся, но несут охрану несмотря на страх. Лишь немногие похожи на кроликов и опоссумов. — Пол повернулся спиной к холмам. Там уже не на что было смотреть. Совсем не на что. — Хотел бы я, чтобы ты был знаком с моим отцом. Он был высоким мужчиной и обожал животных. Приводил их в качестве примера в любом разговоре. И не мог стерпеть, даже если оса билась о стекло. В любой момент у него из кармана могла вылезти белоногая мышь и спуститься вниз по ноге.
Пол засмеялся. Барабаны отбивали свои пять восьмых — страстные, вкрадчивые, жестокие. Сирс наблюдал за синими светляками над озером. Вода была так спокойна, что сапфировые отражения тоже казались настоящими светляками.
— Он был преподавателем, а?
— Некоторое время, пока он не поселился в Нью-Хемпшире. Ему не позволили преподавать историю девятнадцатого и двадцатого веков так, как он ее видел. Он видел ее в терминах этического конфликта: человек против государства, самостоятельность против разнообразных жутких социализмов, восторженный альтруизм против «моя хата с краю». И он считал абсолютно неважным, когда была построена первая амфибия с атомным двигателем, в 1952 году, или в 1953. Доку мой отец тоже понравился бы. Он понимал, что кроется за строками законов. И учил своих студентов исследовать не только теории, но и текущие мрачные следствия доктрины «цель оправдывает средства»: Александр, Август, Наполеон, Ленин, Гитлер. Его подход расценили как «сознательное занижение значения технического прогресса». Он не занижал значения технического прогресса, он просто понимал, что есть вещи куда важнее. И не хотел, чтобы из техники сотворили нового идола. Так и получилось, что на мое обучение в колледже отец зарабатывал разведением пони и домашней птицы. Неплохое занятие — во всяком случае, он так говорил… Сирс, как по-твоему, Пэкриаа вернется?
— Думаю, да… О, Крис! Хороший вечер для месяца черина.
Бледное лицо Райта словно светилось во мраке. Суровый, усталый, высокий, он устремил взгляд в сторону озера и произнес, говоря как будто сам с собой:
— Месяц черин… Месяц, который мы назвали в свою честь… я думаю, это простительная суетность. Последний месяц Первого года… Пол, я выбрал тебя исключительно из эгоистических побуждений. Я взвалил на тебя бремя, которое никому не под силу нести.
— Мы все несем его.
— Спасибо, сынок.
Райт отошел от них и остановился в одиночестве на берегу озера, вслушиваясь в глухой гул барабанов. Пол услышал, как он настойчиво шепчет с болью в голосе:
— Каждый ценен… Все до единого…
— Смотрите! — воскликнул вдруг Сирс.
На кромке леса появились пять огромных белых фигур.
— Они раньше никогда так не делали. Сюзи! В чем дело? Ну же, девочка, иди сюда и расскажи старику…
Пол пошел следом за ним.
— Это, наверное, барабаны. Как ты думаешь?
Пятеро животных жалобно ворчали, но перестали жаловаться, когда Сирс принялся похлопывать их по ногам, успокаивать и уговаривать.
— Видишь ли, Пол, их основная территория лежит к северу отсюда… Ну-ну, Мистер Смит, старый негодник, успокойся… Так почему они не ушли подальше от звука? Не волнуйся, Милли, Мисс Понсонби…
— Дикие бы ушли. А эти пришли к тебе.
— Ох… Если отряд Лэнтис — тот, что на северо-востоке…
— Вряд ли, приятель. У Пэкриаа повсюду шпионы. Она бы нас предупредила. Элис стоит в дозоре в полумиле к северу от нас. Даже если бы он их не услышал, то почуял бы их запах. Но все-таки я пойду поговорю с ним.
В глубине леса барабаны звучали немного глуше. Но все равно они мучительно отзывались в самых дальних тайниках мозга. Пол решил поберечь земной радиевый фонарик и доверился своему чувству направления. Он научился двигаться в джунглях настолько бесшумно, насколько это вообще возможно для черина. Бесшумнее Спирмена; достаточно бесшумно, чтобы подкрасться к азонису на расстояние броска копья. В лесу не было особой опасности — разве что со стороны ускарана. Пол только один раз видел этого зверя живьем, и то краем глаза — однажды в послеполуденный час полосатая кошка скользнула среди полос света и тени. Шкура ускарана, которая служила ковром в их с Дороти комнате, вполне могла принадлежать земному тигру. Черные рептилии предпочитали жаркое солнце и мелкую воду, никогда не забираясь на сухие места — тем более ночью. Шум и писк стаи кэксма, как говорили пигмеи, слышно издалека — кроме как в сезон дождей, когда все звуки заглушает шорох и шелест льющейся с неба воды. Как бы ни бесшумно двигался Пол, черношкурый Элис услышал его раньше, чем Пол сообразил, что добрался до места.
— Пол, это ты?
Лесные гиганты видели в темноте лучше черинов, но хуже кошки. Они охотились по ночам только при яркой луне.
— Да. Все спокойно?
— Спокойнее, чем у меня на душе.
Пол по-прежнему не видел гиганта.
— Я берегу фонарик. Ты где?
Элис хихикнул и, протянув невидимую руку, коснулся Пола.
— Олифанты вышли на луг. Мы задумались над тем, что их встревожило.
— Барабаны. На северо-востоке пока ничего. Но из верхних деревень движется много пигмеев. Я услышал их и почуял запах красных цветов.
Пэкриаа сказала, что люди Лэнтис никогда не украшают себя этими цветами. А в отношении слуха и нюха на Элиса можно было положиться.
— Мне показалось, что олифанты пришли к Сирсу. Может такое быть, Элис?
— Алойна… — пробормотал Элис старое название животных. Оно дословно значило «белое облако». — Есть две вещи, которых не знает никто: пути красной и белой лун, когда мы их не видим, и мысли алойна. Так мы говорили прежде. Вы помогли нам сделать первый шаг к познанию того и другого. И дали знания об иных, более важных вещах.
Элис никогда не уставал расспрашивать Райта. Он стремился — даже больше, чем Миджок, — продвинуть вперед тревожащую границу между ведомым и неведомым, найти новые проблемы и новые задачи.
— Значит, всегда остается что-то неизвестное?
— Всегда, Элис. — Пола чувствовал тепло его руки. — Что такое смелость?
Гигант дышал абсолютно неслышно.
— Покинуть родную планету и отправиться в путь в крохотной скорлупке — для этого нужна была смелость.
— Быть может, мы лишь отвечали призыву неведомых сил. Но смелость, по-моему, принадлежит к известным вещам. Это достижение плоти и крови, Элис — слышать барабаны в темноте и оставаться на посту, как поступаешь ты. Как, надеюсь, поступлю и я. Сейчас мне надо вернуться. Скоро Лиссон придет тебя сменить…
Пэкриаа вернулась. И с ней пришли еще пять вождей. Райт зажег глиняный светильник. Светильник был наполнен жиром, вытопленным из туш болотных рептилий — таких же точно, как черный ящер, который чуть не прикончил Миджока. Миджоку страшно нравилась идея, что ползучий ужас болот может одновременно быть источником света. Людей научили получать использовать этот жир пигмеи. Они чуть ли не каждый месяц отправлялись на болота и истребляли рептилий десятками — исключительно ради жира.
Пэкриаа вела себя чуть ли не кротко. Ее улыбка в адрес Пола вполне могла быть черинской улыбкой; у нее дрожали руки, и один раз она даже не выдержала и заткнула уши. Пол подумал, что барабанный бой может действовать на пигмеев гораздо сильнее, чем на людей. Английский язык Пэкриаа был трогательно правилен:
— Я не сказала ясно, что буду подчиняться вашим приказам. Я была разгневана, за что прошу меня извинить. Это все в прошлом. Мои сестры тоже согласились.
Коренастая Эбро Сэмираа; худая, хромоногая Эбро Кэмисйаа; спокойная Эбро Бродаа — этих трех Пол уже встречал раньше. Эбро Дьюриаа и Эбро Тэмисраа из самых далеких деревень держались робко. Дьюриаа была толстухой с глуповатой улыбкой; в Тэмисраа проглядывала угрюмая жестокость дикаря. Раскрашенные кости ее ожерелья походили на человеческие позвонки. В Эбро Сэмираа Пол увидел опытного и сдержанно-яростного воина. Ее зеленые глаза имели оттенок темного нефрита, а тело от плеч до бедер представляло собой ровную колонну мускулов. Пол предположил, что она отчаянно храбра, довольно умна и великолепно дерется в первой линии бойцов. Хромая Кэмисйаа наверняка тоже отличается храбростью, но при этом осторожна, коварна и проницательна. Толстая Дьюриаа показалась ему скорее политиком, чем бойцом. Эбро Бродаа он знал, как умную и думающую предводительницу — в ней крылся мыслитель, и, может быть, даже мечтатель.
Принцессы принесли новости. Разведчица из деревни Бродаа сумела определить местоположение северо-восточного отряда армии Лэнтис. Отряд стоял лагерем в двенадцати милях к северо-востоку, на противоположной стороне глубокой, но узкой речки. Разведчица продемонстрировала выдержку которая, впрочем, среди пигмеев считается сама собой разумеющейся. Она перебралась через речку выше лагеря и проплыла вдоль берега, кроясь в тростниках. Вестойцы были чересчур уверены в себе и потому беспечны. Их диалект отличался от наречия северных деревень, но основное разведчица поняла. В отряде насчитывалось шесть сотен бойцов. Лучников не было. Разведчица слышала, как женщины-воины жаловались на это обстоятельство. Им не хватало мужчин, которые не только участвовали в сражении, как бойцы второй линии, но и развлекали их на стоянках. Возвращаясь, разведчица обнаружила вестойского часового; оглушила ее, заткнула кляпом рот и притащила в лагерь Бродаа. Там пленницу заставили говорить. Бродаа собралась было описать этот процесс, но тут Пэкриаа глянула на Сирса и прервала ее:
— В общем, они планируют перейти речку еще до рассвета, двинуться прямо на запад и попытаться оттеснить нас на открытое место. Там на нас хлынет вся остальная армия.
«Пленница, надо полагать, мертва… Я не хочу этого знать. По крайней мере, не сейчас…» В голове у Пола словно включился бесстрастный механизм, отвергающий сострадание, отвергающий все, кроме насущно необходимого. Включился и принял на себя участие в военном совете.
— Эбро Сэмираа, ты будешь командовать воинами своей деревни и деревни Эбро Дьюриаа. Эбро Дьюриаа, ты будешь командовать своими людьми, но под началом Эбро Сэмираа. Слушайся ее приказов, как моих.
Вмешалась Пэкриаа, чтобы перевести его слова толстой предводительнице. Та не выказала враждебности, скорее облегчение, и в знак подчинения протянула руки, подставив их под растопыренные пальцы Эбро Сэмираа.
— Эбро Сэмираа, возьми эти три сотни воинов, возьми лучников, скрытно отправляйтесь как можно скорее к этой речке и атакуйте отряд врага. Важно напасть на них раньше, чем они приготовятся выступить сами. Если они побегут, преследуйте их ровно столько, чтобы посеять панику и беспорядок, затем сразу же возвращайтесь. Если сможете взять пленных, доставьте их сюда невредимыми. Но не ввязывайтесь в долгое преследование. У нас впереди еще одиннадцать часов темноты. Я надеюсь, что вы вернетесь задолго до рассвета.
— Хорошо! — воскликнула Пэкриаа, и Сэмираа тоже проворчала что-то одобрительное.
— Возьми мою разведчицу, сестра, — сказала Бродаа. — Я наградила ее пурпурной юбкой. Теперь она Эброшин, и моя подруга.
Дьюриаа вперевалку потрусила за Сэмираа. Пэкриаа продолжала бросать косые взгляды на Эброшин Низану, и Пол отправил капитана сменить с поста Эбару. Та с радостью удалилась.
Сирс продолжал терзаться беспокойством:
— Мои олифанты! Черт побери, Пол, я просто не знаю… Они сбились в кучу на лугу — как раз на дороге. Они пострадают!
— Пойдут ли они за Эбарой?
— Думаю, да…
Появился Эбара и надулся от гордости, когда услышал, чего о него хотят.
— Конечно же, они пойдут за Мистером Джонсоном. А Мистер Джонсон пойдет за мной.
Пэкриаа рассмеялась. Она ухватила Эбару за торчащее ухо и подтащила к себе, усмехаясь Бродаа поверх его головы.
— Каков уродец! — Пэкриаа потрепала мужчину по шее. — И он поведет олифантов! Не дрожи так, мой маленький муж, я на тебя не сержусь. Взгляните-ка на него! — Она развернула Эбару лицом к остальным принцессам, чтобы те могли оценить его достоинства. — Я жить без него не могу! Когда война окончится, он вернется ко мне в постель. Но сейчас он поведет олифантов. Поторопись, Эбара. И береги себя.
Ущипнув напоследок, Пэкриаа оттолкнула его.
— Удерживай олифантов в лесу, — велел Пол Эбаре. — И оставайся все время с ними.
— Ладно. — Пэкриаа сбросила веселое настроение. — Он все равно ничего толком не сделает. Он даже стрелять из лука не научился… Ага, смотрите!
Она заметила в ночном небе красный огонек шлюпки.
— Смотри, Эбро Тэмисраа. Ты еще не видела, как она летает ночью.
Огонек двигался медленно и плавно — как будто какая-то безумная звезда решила опуститься с небес. Шлюпка направлялась не к ним, а в сторону озера — милях в десяти от крепости. Она все еще была высоко, когда из ее днища вырвался мощный луч прожектора, прошелся по озеру с северо-востока на юго-запад и погас.
— Все в порядке, — сказал Пол. — Я предложил, чтобы Эд на обратном пути разведал, что происходит на озере…
Красный огонек внезапно нырнул вниз. Райт судорожно вздохнул.
— Все нормально, — повторил Пол. — Спускается, чтобы рассмотреть поближе…
Но несмотря на его слова все, и сам Пол тоже, замерли в напряженном ожидании. Мгновение тянулось бесконечно.
Оранжевая буря пламени грянула над озером, и бой барабанов вдруг прекратился. Пол механически произнес в полный голос:
— Он ударил по ним выхлопом из дюз. Надо полагать, поджег несколько лодок. Я не приказывал этого делать, док. И не поступил бы так на его месте…
Красный огонек двинулся в сторону крепости; пропал, когда шлюпка заложила вираж; появился снова — уже больше размерами. Прожектор ненадолго осветил луг, и шлюпка приземлилась, прокатившись почти до самого рва, прежде чем остановилась окончательно. Спирмен выбрался из шлюпки и направился к крепости, слегка пошатываясь.
— Видели? — довольно спросил он.
— Угм-гм. Что ты узнал?
— Это были лодки с барабанами. Господи боже, как они запылали! Распустились, как оранжевые цветы… Ну ладно. Значит, так: основной флот находится на озере милях в тридцати от лодок с барабанами, и медленно движется сюда. Сухопутную армию я не разглядел — они не жгут костров.
— Хорошо. Садись сюда, Эд.
И они разработали план военных действий — насколько вообще можно было говорить о чем-то подобном при соотношении сил десять к одному, да еще на планете, куда их никто не приглашал.
Пол вместе с Миджоком и Пэкриаа должен был еще до рассвета повести три сотни воинов-женщин, вооруженных копьями, и сотню лучников-мужчин на юг. Если повезет, они могли бы дезорганизовать наступающую армию, воспользовавшись внезапностью нападения и огнестрельным оружием. Но скорее всего это будет лишь мелкой стычкой — ну разве что вестойцы перепугаются больше, чем можно от них ожидать. Вероятно, они просто отступят, чтобы избежать потерь.
Остальные силы будут на краю леса ждать появления Лэнтис. Райт останется в крепости с четырьмя женщинами лесных гигантов, которые умеют обращаться с винтовками. Эбро Кэмисйаа и Эбро Бродаа со своими отрядами станут в центре, Сирс и Эбро Тэмисраа займут правый, западный фланг. С ними будут Элис и Сьюрок. Спирмен в шлюпке присоединится к атакующему отряду, как только рассветет. Пол ничего не сказал о последующем движении отрядов на юг — об отступлении, замаскированном под атаку. Когда для этого придет время, он объединит всех оставшихся под своим началом. Но даже тогда пигмеи должны быть убеждены, что они честно атакуют. Иначе им не удастся достичь южного края цепи холмов — а, скорее всего, они будут загнаны в холмы кэксма и погибнут там.
Снова забили барабаны. Барабанный бой возобновился уже после того, как военный совет был окончен, и Сирс отправился принимать командование над правым флангом — вместе с Элисом, Сьюроком и суровой Тэмисраа. Остальные пигмейские командующие тоже разошлись по местам. Райт удалился к себе в комнату — поспать немного, сказал он. Пол вместе со Спирменом вышел к шлюпке, где Спирмен ляжет спать, чтобы вылететь сразу с рассветом. Спирмен похлопал Пола по плечу.
— Ты меня удивляешь, приятель. Я бы на твоем месте справился хуже. Мы еще сумеем их разнести.
И тут зазвучали барабаны.
Спирмен уставился на озеро. Через какое-то время он усмехнулся, и горящий в крепости светильник осветил гримасу на его лице.
— Да, — вздохнул он. — Я знаю, что только подпалил им перышки.
Он забрался в шлюпку и махнул Полу рукой, словно отдавая честь. Пол механически ответил ему. Но на обратном пути Пола мучила неотвязная мысль: «Это было похоже на прощание…»
Пол шел по тропинке вдоль опушки леса. Тропа была широкой и хорошо утоптанной — весь Первый год между лагерем землян и деревней Пэкриаа происходило оживленное движение. По дороге Пола негромко приветствовали стоящие в лесу воины Кэмисйаа и Бродаа, которые его знали. Сама Эбро Бродаа с радостью приняла от Пола картину, изображающую пенный водопад близ ее деревни — подарок в ответ на подаренную ей Полу шкуру ускарана. Многие из этих воинов будут выбраны Пэкриаа, чтобы увеличить численность атакующего отряда до четырех сотен.
Красной луны сегодня ночью не было. Белая луна, размерами вдвое меньше планеты Земля, обращалась вокруг Люцифера так далеко, что светила немногим ярче звезды. Но Пол знал, что даже в ее слабом свете пигмеи увидят его улыбку в ответ на их приветствия. Они наверняка внимательно изучают лицо Пола, оценивая его реакцию. «Кто-то из них, быть может, завтра спасет мне жизнь. Наверняка я увижу, как кто-то из них умрет. Они люди…»
За солнцем Люцифера, которое больше не было для землян чужой и незнакомой звездой, следовали по небу еще две видимые планеты. Одна сегодня была скрыта от взглядов; вторая — красная, как Марс, — спокойно висела на востоке над джунглями. Маленькая фигурка вышла из-под деревьев Полу навстречу. Эбро Пэкриаа.
— Ты не ляжешь поспать до того, как мы выступим, Пол?
Это был нормальный человеческий вопрос, заданный мягким тоном и с хорошими намерениями.
— Быть может, позже.
Пол ненадолго задержался рядом с Пэкриаа. В темноте, из которой она появилась, слышалось непрестанное бормотание. Пол знал, что это такое колдуны тоже должны были сыграть свою роль в эти трудные часы. Хотя еще задолго до начала сражения они спрячутся в деревнях. Сейчас они сидели на корточках во тьме под деревьями и бормотали древние молитвы. Пол задумался, не пойти ли проведать Сирса. «Нет. Элис тверд духом, сейчас он больше подходит Сирсу в качестве компании, чем я». Еще Пол подумал, что есть много вещей, о которых было бы неплохо поговорить с Пэкриаа этой ночью. Сегодня могли найтись слова, которые заставят ее посмотреть по-новому на идеи Райта, которые она до сих пор воспринимала со смехом или недоверием. Но в результате он сказал лишь:
— Ты и я, мы всегда будем добрыми друзьями.
Полу показалось, что Пэкриаа готова по черинскому обычаю пожать ему руку. Она этого все-таки не сделала — вероятно, такой поступок уронил бы ее честь. Но зато сказала:
— Как говорит Токрайт, мы все — родня.
Пэкриаа произнесла это задумчиво и без обычного пренебрежения.
— Да. Мы все — родня.
И, чтобы не испортить момент истины ненужными словами, как это свойственно черинам, Пол повернулся и зашагал обратно в крепость. Пэкриаа осталась на лугу, глядя на юг. За ее спиной бормотали колдуны, а впереди лежала долгая ночь без красной луны, пронизанная барабанным боем.
Миджок не спал. Он сидел, скрестив ноги, рядом со светильником.
— Я хотел поблагодарить тебя, Пол. А док все-таки заснул — и раньше, чем я нашел слова, которые хотел сказать ему. Утром на разговоры не будет времени.
Пол сел с ним рядом и переспросил озадаченно:
— Поблагодарить меня? За что?
— Я стольким вещам научился. И учение было для меня радостью. Миджок дружелюбно зевнул и потянулся. — Вот и хотел тебя поблагодарить на тот случай, если кто-то из нас завтра умрет.
Было бы нетрудно ответить ему что-то вроде: «Не волнуйся, с нами все будет в порядке…» Но Пол проглотил несказанные слова. Он чувствовал, что сейчас банальное утешение было бы нечестным по отношению к Миджоку. Оно перечеркнуло бы значение душевной мудрости и вдохновенного прозрения, благодаря которым Миджок смог так легко заговорить о самом страшном. Миджок любил жизнь. Он наслаждался каждым мгновением дня и ночи; каждое событие радовало его — хотя бы своей новизной. Миджоку было присуще обостренное чувство жизни, которое говорило ему, что все происходящее с живым существом — это бесценный дар.
— Я благодарю тебя за то, что ты с нами.
Миджок принял слова Пола без смущения и без задней мысли.
— Знаешь, — сказал он, — я ведь раньше даже не знал, что растения живые. Но взгляни… — Он взял белый цветок, которые лежал у него на колене. — Дороти оставила его в вашей комнате. Рядом с портретом, который ты написал с меня. — Миджок заглянул в чашечку цветка, потрогал тычинки, провел пальцем по тонкому стеблю. — В нем есть все, что нужно. Как и в нас. А я этого не знал. Мы все — родня.
Пол бросил взгляд через плечо. Красная планета, похожая на Марс, все еще висела над джунглями. Пол подумал: «Когда она скроется из виду, пора будет выступать».
Всю ночь Пол слышал в отдалении варварское громыхание барабанов. За час до рассвета его атакующий отряд был готов. В полном молчании они двинулись на юг и отшагали две мили по травянистой равнине, повторяющей линию берега. Пол знал, что перед самым рассветом они увидят тончайший серпик молодой красной луны. В царящей сейчас темноте флот вестойцев, возможно, продвигался на север. Все звуки — действительные или мнимые заглушал неумолчный бой барабанов. Что касается сухопутной армии, она могла быть в нескольких милях к югу, а могла обнаружиться за следующим пригорком.
Ум Пола сражался с альтернативами. Что лучше? Держать ли весь отряд под своим началом, не дробя на группы? Ждать ли в лесу новостей о том, как прошла атака Эбро Сэмираа на северо-востоке? «Не думай об этом. Нет времени». Что ж, если не ум, то хотя бы его тело достойно встретило вызов. Мускулистые ноги бесшумно несли Пола вперед. Все чувства обострились до предела. Винтовка, пистолет, полевой бинокль, охотничий нож были легкой ношей. Впереди Пола высилась огромная фигура Миджока — более темная тень на фоне теней земли и неба. Это еще не был рассвет; лишь намек на то, что — в пяти тысячах миль отсюда — восточного берега континента коснулись лучи солнца. Миджок нес щит, обтянутый сложенной вдвое шкурой азониса. Его единственным оружием была семифутовая палица, поскольку самый маленький из его пальцев был слишком велик, чтобы пролезть в спусковой крючок винтовки. Миджок нес дозор в паре с Полом, однако за ночь они перемолвились лишь парой слов. Пол решил, что Миджок погружен в глубокие размышления. Возможно, он пытается на привычном фоне старого мира представить себе контуры нового? Но человек не мог угадать, что происходить в голове лесного гиганта. Они не несли на себе затхлого бремени вины и компромиссов, которое клонит к земле человека. Им были присущи как сила, так и слабость невинности. Пройдут века, прежде чем страна их мыслей дождется своего исследователя.
Эбро Пэкриаа по правую руку от Пола двигалась легко, как ветерок в траве. Она и ее низкорослые воины презирали щиты, равно как луки и стрелы — оружие для робких мужчин. Они никогда не метали копья, а применяли их для ближнего боя. Единственным их оружием помимо копий служили кинжалы из белого камня. Отряд продвигался по лугу, выстроившись в три шеренги. Между шеренгами по приказу Полы были оставлены широкие промежутки. За правым флангом были сосредоточены лучники. В общей сложности отряд насчитывал четыре сотни бойцов — против шести тысяч.
Поросший деревцами невысокий холм обозначился темным силуэтом ярдах в пятидесяти от берега. Он возвышался над лугом примерно на десять футов.
— Мы встретим их здесь, — сказал Пол.
Как и было договорено заранее, Пэкриаа поставила сотню своих копейщиц между холмом и берегом, еще две сотни — с его западной стороны, и сотню лучников — в засаде позади холма. Пол и Миджок взобрались на холм и продрались сквозь заросли на его южную сторону, где к ним присоединилась Пэкриаа. Это отняло у них не много времени, но непроглядная тьма ночи успела заметно просветлеть. На небе почти не было облаков. Когда настанет день (если настанет), он будет жарким, безветренным и прекрасным. Синие светляки исчезли, как обычно перед рассветом. Планета Люцифер представала их взору тремя серыми тайнами — непознанная протяженность озера, луга и неба. Но в этот час зыбкого полумрака, когда утро все еще было скорее догадкой, нежели фактом, собственную реальность неожиданно обрели фигуры деревьев. На западе Пол заметил проступающие из тьмы контуры низких холмов, которые отгораживали их от Западного Атлантического океана.
В семидесяти-восьмидесяти милях за ними Дороти встречает рассвет у моря. Пол знал, что внимательный взгляд ее карих глаз устремлен не на бескрайнюю океанскую ширь, а на воды пролива, который лежит между островом и материком, между Дороти и Полом. Она держит на руках его дитя, и другая, пока неведомая жизнь, зреет в ее чреве. И Энн Брайен на острове вместе с ней — Энн, чей беспокойный и скрытный ум по-прежнему протестует против того сплетения противоречий и неисполненных обещаний, что составляет жизнь на Люцифере — как, впрочем, и везде. Престарелая великанша Кэмон, Рэк, Мьюзон, Сэмис, Арек, и дети лесных гигантов, которым не устаешь удивляться и которые вызывают столько любви… «Нет времени». Миджок вглядывался в сумрак, укрывшись на западной стороне холма.
— Хорошо спрятались. У тебя отличные воины, Эбро Пэкриаа, — сказал гигант, чьи знания о войне были почти столь же теоретическими и туманными, как его сведения о Земле, родине его друзей-черинов.
Принцесса пигмеев не ответила. Пол подумал со сдержанным гневом: «Неужели она даже сейчас не понимает, что Миджок — один из нас, что он лучший из нас…» Но Пэкриаа внимательно глядела на юг. Быть может, она не слышала слов гиганта. И она протянула вперед руку, показывая.
Итак, после целого года ожидания, слухов, догадок; после года, в течение которого Лэнтис Вестойская, Королева всего мира, была для них полумифическим ужасом, символом тирании и опасности, но не живым существом из плоти и крови; после года, который, по словам Эда Спирмена, был «потрачен впустую на философскую чушь», — Пол наконец увидел их.
Увидел он, собственно говоря, колыхание травы и скопление пятнышек, которые подпрыгивали, перемещались и приближались. Писклявый голос Пэкриаа был спокоен:
— Они идут быстро. Хотят добраться до нашего леса раньше, чем рассветет и появятся омаша. Твой план хорош, Пол. Мы задержим их на открытом месте; омаша будет, чем поживиться.
Каким-то образом человек принимает суровую действительность. Пол был воспитан в традициях милосердия, мирного труда, интеллектуального постижения. Но сейчас он без колебаний сказал себе, что пятно, мелькающее в телескопическом прицеле, — это всего лишь мишень. «Как бы я поступил, если бы сражался только за себя самого?» Держа пятнышко в фокусе прицела, Пол спросил:
— Твои воины готовы к тому, что я буду стрелять из огненной палки? И точно ли они знают, что не должны бросаться в атаку, пока не получат приказа от тебя?
— Да, — с теплом в голосе отозвалась Пэкриаа. — И то, что самый главный — ты, они тоже знают.
Пол нажал на спуск.
«Слишком рано. И слишком тихо, черт его побери». Искусные производители оружия двадцать первого века на Земле приглушили звук выстрела до будничного хлопка. Дикари на равнине, возможно, даже не заметили вспышки огня при выстреле. Чтобы на них воздействовать, больше подошли бы ослепительная вспышка и грохот от запуска ракеты. Как можно их напугать глупым хлопком и искоркой? Даже несмотря на то, что одно из пятнышек пропало. Скорее всего, Пол впервые в жизни убил человека.
Он бросил взгляд на запад, прикидывая, как скоро предрассветную серость окрасят шафрановый и алый цвета. Молодая красная луна… ага, вон там. Окровавленное серебро изогнутого клинка над противоположным берегом озера.
И еще Пол увидел лодки.
Они находились в полумиле от берега. К северу от них лодок больше видно не было, но это ничего не значило: это могли быть передовые каноэ флота. Шум от лодок с барабанами на юге не прекращался. Эти лодки останутся стоять на якорях в укрытии, чтобы неистовый барабанный бой доносился до врагов как будто со всех сторон.
Ведущая лодка приблизилась и стала хорошо видна. Плетеная крыша на носу лодки доходила до самого планшира. Корма и борта были открытыми, чтобы дать место двум гребцам. Пол увидел лицо женщины-пигмея, работающей веслами левого борта. У нее был плотно сжатый рот, и непроницаемо-суровым выражением она живо напомнила ему Пэкриаа. Еще он невольно вспомнил четвертованного посла Эбро Пэкриаа, голову и руки которого Королева всего мира прислала вместо ответа. Но тут Полу пришли на ум слова Кристофера Райта: «Месть была одним из первых открытий обезьяны», и жажда мщения угасла, а гораздо более уместной показалась мысль: «Стреляй точно в голову, чтобы она и не почувствовала»…
Выстрел получился не самым удачным. Слабый крик донесся со стороны лодки. Женщина выронила весло и схватилась за раненую руку. Гребец правого борта не поняла, что происходит, и продолжала тупо грести. Каноэ завернуло влево. Следующая лодка врезалась носом в переднюю, сорвала циновки. Из лодки посыпались прятавшиеся под циновками воины, беспорядочно колотя по воде руками и ногами. А сухопутная армия продолжала наступать…
Пятнышки, которые были лысыми красными головами; белые черточки наконечников копий. Простая арифметика — меньше сотни винтовочных патронов; четыре сотни воинов; мятущаяся, но гневная душа; и преданность восьмифутового гиганта с большой дубиной. Против шести тысяч одной только сухопутной армии.
— Пэкриаа, они идут одной колонной — идиоты! Пошли своих лучников на запад напасть на них с фланга.
Пэкриаа сбежала вниз с холма. Пол дважды выстрелил по голове колонны. Легкая сумятица; но колонна не остановилась. Лодок сорок — пятьдесят выбились из общего строя и рванулись к берегу, как осы из растревоженного гнезда. «Еще одна ошибка… хотя нет — если это отвлечет их от лагеря, то не ошибка». Сотня воинов Пэкриаа за холмом со стороны реки стойко ждали приказа. Пол махнул рукой, и этого было достаточно. Они рассыпались вдоль берега, кроясь в траве и подобравшись для прыжка, как кошки в засаде. По мере того, как светало, их тела проступали из сумрака знакомой яркой медью кожи, черным цветом юбок, белой боевой раскраской… Миджок вывернул наполовину вросший в землю валун и швырнул его в ближайшую лодку, разбив ее в щепы. Но воины только попрыгали в воду и поплыли к берегу.
— Миджок! Будь при мне!
Голова колонны была теперь меньше, чем в двух сотнях ярдов. Пол механически выстрелил и увидел, как еще одно живое существо повалилось на землю и замерло.
— Теперь мы покажемся им. Пэкриаа, Миджок!
Они спустились по южному склону холма в тот самый момент, когда лучники выпустили по колонне стрелы. Берег огласился криками, воем, топотом, ударами друг о друга камня и дерева. «Рассвет… рассвет… и где же Эд Спирмен на шлюпке, тысяча проклятий?»
Задние ряды колонны напирали на передние; порядок сбился. Несколько дюжин женщин-копьеносцев бросились на лучников Пэкриаа. Второй рой стрел, а за ним и третий, уложили большинство — маленькие мужчины стреляли искусно. Вестойских лучников видно не было.
— Сейчас, Пэкриаа!
Окрик принцессы поднял из травы ее копейщиц, крывшихся западнее холма. Они ринулись вперед, как красные пули, держа копья в левой руке параллельно земле. Атакующий отряд ударился о колонну; копья поднялись и опустились, и поднялись вновь.
Вестойцы не раскрашивали тела белой краской. На их вождях были надеты зеленые головные уборы. Травяные юбочки вестойцев были совсем коротенькими. Воины Лэнтис легко умирали. И так же легко убивали.
На некотором расстоянии от головы колонны — ибо это все еще была колонна, гигантская движущаяся машина, которая не могла остановиться, раскачивалось какое-то высокое сооружение, трудноразличимое в утреннем сером сумраке. Носилки? Лэнтис Вестойская, Королева всего мира собственной персоной? Пол задержался на бегу, чтобы дважды выстрелить по высокому силуэту. Затем он и Миджок оказались в гуще свалки: мелькающие со всех сторон копья с наконечниками из белого камня, окровавленные тела. Миджок был одновременно разъярен и ошеломлен. Пол увидел, как Пэкриаа вонзила копье между ребер противницы, и выдернула оружие из поверженного тела. Сама принцесса была невредима. По ее маленькому крепкому телу стекал пот, зубы оскалились в дьявольской усмешке. Вместе с двумя капитанами в пурпурных юбках Пэкриаа бросилась на группу вопящих врагов, которые только начинали осознавать, что происходит.
Арифметика по-прежнему действовала. Эта колонна была, вероятно, лишь одной из многих, которые шли вдоль озера, чтобы достичь леса Пэкриаа раньше, чем с холмов слетят омаша — искать добычи среди живых или мертвых.
Миджок, отмахиваясь щитом, углубился в ряды неприятеля, и принялся крушить их палицей. Он сметал все вокруг. Миджок обрел хладнокровие, и даже воинственный клич не срывался с его губ — гигант берег дыхание. Он методично бил врагов, как человек, сражающийся со стаей крыс.
Пэкриаа вскочила на тело мертвого врага и закричала, показывая на неуклюжее сооружение, которое привлекло внимание Пола:
— Лэнтис! Там Лэнтис!
Носилки медленно двигались к центру беспорядка на плечах шести женщин. Пол снова дважды выстрелил по ним. Он мельком увидел тощую фигурку в высоком зеленом головном уборе. Королева спрыгнула с носилок, схватила копье, и между ней и Полом оказались воины охраны. Пол выстрелил по ним, свалил одну из охранниц. Миджок заметил его действия и изменил направление атаки. Гигант двигался среди пигмеев, как бульдозер, прокладывающий путь через кусты. Пэкриаа испустила вопль безумной ярости и рванулась вперед. Копье в ее руке казалось продолжением тела. Из раны на бедре принцессы текла кровь; синяя юбочка была сорвана; тело ее блестело от пота, яркой краски и еще более яркой крови. Она казалась безумным духом боя. Пэкриаа врезалась в гущу воинов, окруживших Лэнтис, и Пол больше не мог стрелять.
Но дрогнула Лэнтис только при виде пробивающегося к ней гиганта. Так показалось Полу. Он вновь мельком увидел угрюмое лицо Королевы всего мира, услышал ее пронзительный окрик. Прежде чем Миджок успел добраться до нее, Лэнтис вместе с охраной отступила назад и скрылась за массой воинов. Пол крикнул, отзывая Миджока назад. Вслед за предводительницей вся вестойская армия обратилась в бегство.
— Пэкриаа! — Пол бросился вслед за принцессой и схватил ее за плечо. — Не преследовать!
Пэкриаа глянула на него совершенно обезумевшими глазами. Полу показалось, что она готова вцепиться зубами ему в запястье.
— Верни воинов! Пусть нападут на вестойцев из лодок! Из лодок!
Пэкриаа поняла. От ее визгливого вопля у Пола зазвенело в ушах. Приказ подействовал. Копейщицы Пэкриаа развернулись и воющей ордой обрушились на берег — на помощь тем, кто уцелел из первой сотни их товарищей. У берега хаотически сгрудились брошенные лодки. Даже гребцы выпрыгнули на сушу, чтобы убивать и умирать.
Миджок во второй раз врезался в ряды пигмеев. И это было концом сражения. Надо полагать, некоторые вестойские воины заметили, как гигант расправлялся с их собратьями из сухопутной армии. Несколько копейщиц позабыли все традиции и метнули в Миджока копья. Но он легко отразил их щитом — а безоружным воинам осталось только ждать гибели. Тем временем отряд пигмеев Пэкриаа продолжал свою кровавую работу, пока песок не стал краснее разгорающейся на востоке зари, и больше никого из врагов не осталось в живых.
— Назад! — крикнул Пол.
— Нет! — вскричала Пэкриаа и показала на юг.
Пол поскользнулся на чем-то мокром, еле удержался на ногах, и наклонился к Пэкриаа, вопя ей в самое ухо:
— Омаша! Их будут здесь целые полчища! Пусть они воюют с Лэнтис! Мы уже потеряли сотню воинов…
Пэкриаа пришла в себя, и ее лицо мгновенно исказилось горем.
— Мои люди… мои люди…
— Да. И остальные лодки по-прежнему движутся на север. Твои воины должны подобрать раненых и возвращаться.
Внезапно наступившая тишина казалась странной после шума боя. Раненых оказалось немного. Копье разит беспощадно. А шлюпка землян не появилась… Миджок держал перед собой щит обеими руками. Палицу он отбросил прочь.
— Кладите раненых сюда. Я могу унести шестерых… даже семерых.
Когда щит был нагружен, Миджок с трудом поднял его. Лицо его исказилось от усилия — и от внутренних переживаний.
— Пол… В бою я сказал себе, что снова оказался в прежних временах. Прежде мы всегда убивали пигмеев, если могли. Но новые законы… ох, Пол, эти законы…
— Война переворачивает все законы. Но законы истинны. Это напоминает восхождение на гору, Миджок. Мы поскальзываемся, падаем вниз и начинаем взбираться заново. В войне нет ничего хорошего. Только необходимость. Это выбор между одним злом и другим. А теперь иди как можно быстрее, друг. Не жди нас.
Миджок побежал характерным размашистым шагом, держа щит перед собой, чтобы раненых поменьше трясло.
Пэкриаа не двинулась с места, пока последние из выживших не заняли свое место в походном строю. Пигмеи были весьма дисциплинированны. Некоторые лучники уже доставали особые блестящие стрелы, которые завывали в полете и иногда отпугивали омаша. Отряд был готов. Пол попытался было пересчитать воинов, но махнул рукой. Меньше трех сотен. Лучники почти не понесли потерь.
— Ты ранена, Эбро Пэкриаа, — сказал Пол. — Тебе будет трудно идти. Я тебя понесу.
— Благодарю тебя, — равнодушно отозвалась Пэкриаа.
Пол забросил за плечо винтовку на ремне и подхватил на руки пигмейскую принцессу, нагую и скользкую от крови и едко пахнущей краски. Она весила меньше сорока фунтов. Принцесса запрокинула в голову и, глядя в небо, прошептала:
— Пусть меня больше не называют Эбро. Я — жалкий ребенок Пэкриаа, слабая и глупая, как мужчина. Я могла преследовать ее. Я могла прикончить ее. Но я позволила ей уйти. Я превратилась в красного червяка. И я обвиняю в этом тебя, Пол-Мейсон. Тебя и твоих друзей. Всех вас, кроме Сирса, потому что он — бог, у которого есть окно в другой мир.
— Перестань! Мир, который Сирс показывает тебе в микроскопе, Пэкриаа, — это тот же самый мир, где мы живем. И Сирс сам говорил тебе об этом. А я говорю, что есть новый путь…
Принцесса не слушала. Пол посмотрел вверх. В небе по-прежнему не было ни коричневых крыльев омаша, ни шлюпки. Но время было обманчиво; при безоблачном небе рассвет на Люцифере наступал внезапно. Сражение, которое казалось бесконечным, как сердечный приступ, на самом деле было лишь стычкой передовых отрядов — и продолжалось всего минут десять, от первого выстрела Пола и до отступления. Пэкриаа качала головой из стороны в сторону, но глаза ее были сухими.
— Я предала Исмар, Создательницу и Разрушительницу, Говорящую Голосом Грома в Сезон Дождей…
— Пэкриаа…
— Мои люди сожгут меня в яме для кэксма. Я прикажу им. Я должна была стать Королевой всего мира! — Не делая попытки вырваться из рук Пола, принцесса обрушила на него свой гнев — скорее вызывающий жалость, чем опасный. — Зачем вы пришли? Вы, небесные люди, говорящие новые слова! У нас была своя жизнь, и мы не нуждались в вас. Мы были храбры — а вы при помощи слов сделали нас слабыми. Ваша дружба — все равно что трава с зелеными цветками, которая убивает личность. Вы превратили нас в детей. Вы разбили нашу прекрасную статую богини и сказали, что Исмар никогда не существовала. И ты снова говоришь мне слова?
Пэкриаа хлопнула себя по бедру, выпачкав пальцы в свежей крови.
Но что там такое? Неужели выстрелы? Выстрелы в лагере!
Пэкриаа продолжала причитать, обессиленно привалившись к груди Пола:
— И вот ты несешь меня. Я даже не могу тебя ненавидеть. Вы украли нашу силу. Жрецы были правы… О Исмар! Помоги мне, Исмар!
Пол бросился бежать. Стрельба шла вовсю, из винтовок и из пистолетов. Если так стрелять, патроны скоро кончатся. Пол услышал крики. Он поравнялся с бегущими воинами и обогнал их. Миджок, бегущий далеко впереди, вдруг отклонился влево.
И тут появилась шлюпка.
Она величественно поднялась в воздух близ озера, над водами которого подобно туману стелился дым от горящих каноэ. Развернувшись над лесом, шлюпка вновь пикировала на вражеские лодки. Пигмеи посыпались в воду. Серебристый нос шлюпки покачнулся, словно выражая пренебрежение. На одно лишь мгновение включились дюзы, превратив в ничто ближайшие каноэ. Соседние тотчас занялись пламенем, как факелы. Толчок дюз подбросил шлюпку вверх. Но со стороны каменной крепости продолжала доноситься стрельба и вопли, а на берегу перед ней сгрудились нападающие пигмеи.
Надо полагать, передовые соединения озерного флота проскользнули к крепости под покровом тьмы. Пол совершенно позабыл о Пэкриаа. Принцесса выскользнула из его рук, дождалась своих воинов, схватила копье и помчалась на берег, увлекая их за собой.
Этот акт трагедии был уже почти сыгран. Каноэ больше не приближались к берегу — Эд Спирмен постарался. Лодок было еще много, очень много, но они держались на приличном расстоянии, бестолково сбившись в кучу. Пол дождался момента, когда шлюпка оказалась прямо над ним, и махнул рукой на юг. Спирмен немного изменил курс и скользнул вниз, чтобы поджечь еще одну группу лодок — но двигался он в южном направлении. Снова из дюз вырвался огромный язык пламени, затем оружие Спирмена поднялось, выровнялось и, стремительно рванувшись вперед, исчезло из виду.
Пол представил себе безрадостную усмешку Спирмена и твердый, внимательный взгляд серых глаз на показателе топлива. И когда топливо закончится — все. Шлюпка еще какое-то время будет стоять просто так, как медленно разрушающийся памятник…
Оставшиеся в живых после схватки на берегу пигмеи заносили раненых в крепость. Вражеские лодки не приближались. Кристофер Райт находился внутри крепости, с ранеными. На лице его была написана горечь врача, который почти ничем не может помочь.
— Док, скольких мы потеряли здесь?
— Пол! Миджок! Я уже почти не надеялся… Миджок, ты ранен? Пол, они напали на нас, едва стало светать. Даже не было времени напомнить Эду, чтобы он летел к тебе…
— Он поступил правильно. Здесь он был нужнее. Мы задержали сухопутную армию, но они все равно будут здесь.
В небе наконец появились коричневые пятнышки. Омаша взмыли в воздух с холмов, где они во множестве обитали на каменных карнизах. Все пятнышки двигались на юг.
— Смотри, Пэкриаа! Сейчас Лэнтис будет вести две войны одновременно!
Принцесса замерла, как статуя, — нагая, неподвижная. Но ее отчаяние при виде омаша уступило место свирепой радости. На юго-западе небо потемнело от тел хищных тварей. Омаша ничего не боялись, а пожирали все. Пол оказался прав. И при мысли о том, что произойдет на юге, ему стало дурно.
— Так сколько человек, док?
— Сорок, если не больше. Берег обороняли воины Кэмисйаа, и наши женщины из лесных гигантов, которые умеют стрелять.
Пол обернулся и встретил вымученную улыбку лесной девушки Лиссон с золотистой шерстью. Бурая Тейрон смотрела спокойно. Две другие женщины, юная Элрон и старая Кэрисон, казались гораздо более удрученными. Элрон разглядывала свою винтовку, как живое существо. Райт сказал:
— С помощью Эбро Бродаа я заставил остальных не показываться из леса, где ты их расставил по местам. С правого фланга прибежал Сьюрок. Я отправил его обратно с приказом Сирсу и остальным пока сидеть тихо. Пэкриаа… — Райт направился к принцессе. — Позволь мне перевязать рану. Она кровоточит.
Пэкриаа не возразила.
Лодки сгрудились на озере в четверти мили от крепости. Пол потянулся за полевым биноклем, и обнаружил, что потерял его. В этот момент к нему обратилась низкорослая Эброшин Низана, которой Пол приказал оставаться в крепости. Она медленно и тщательно подбирала слова, так как не слишком хорошо владела английским.
— Командующий! Эбро Сэмираа есть вернуться. План хороший. Они пересекли речку, застигли врага когда темно. Мало кто сбежал. Мы потеряли двадцать. Среди них Эбро Дьюриаа. Я не знаю, как ее убили. — Капитан провела маленькой семипалой ступней по земле. Ее улыбка была совершенно человеческой. — Тех, кто вернуться, Токрайт послал на запад. — Низана была озадачена, но неодобрения не выражала. — Почему мы на западе самый сильный? Вестойцы идут вдоль берега озера.
Пол ответил, слегка кривя душой:
— Прямой путь их армии к деревне Эбро Пэкриаа — к твой деревне лежит через запад. Пленных взяли?
— Эбро Сэмираа не нравится взять пленных. Мы и на берегу не оставили живых. Плохо?
Пол подавил усталый вздох.
— Может быть, это неважно.
Он перевел взгляд на раненых, среди которых двигались Миджок и крепкая, спокойная Тейрон. Пол заметил кучу тряпок — все, что осталось от земных шортов, курток и комбинезонов. Одежда была разорвана на бинты. Идея, без сомнения, принадлежала Райту, и была хороша: материя, которую пигмеи делали из коры, сильно уступала по качеству. «Когда война закончится, мы сможем ходить и нагими…» Одна из женщин-пигмеев при приближении Тейрон рванулась в сторону. Наверное, она была из дальней деревни, и у нее не хватило выдержки стерпеть прикосновение гигантских существ, которых она всегда считала дикими зверями. Пол шагнул вперед и опустился на колени рядом с женщиной. Он надеялся ободрить ее своим присутствием, пока Тейрон меняла повязку на животе. Брюшную полость женщины пронзило вражеское копье. Наверняка произошло внутреннее кровотечение.
— Ты из северной деревни?
Похоже, она обиделась, что он не помнит ее в лицо.
— Я из деревни Эбро Бродаа.
И, несмотря на то, что гиганты явно казались ей отталкивающими, она обратилась с вопросом не к Полу, а к Тейрон:
— Эбро Бродаа сказала нам, что мы… мы все — родня. Это… это…
— Это правда, — сделав над собой усилие, ответила Тейрон.
И пока Пол пытался найти еще слова, чтобы подтвердить, объяснить, утешить, раненая умерла.
Сейчас высоко в небе парили лишь несколько омаша. Остальные, должно быть, уже обнаружили армию Лэнтис, которая собиралась продолжать наступление. Увы, прожорливость крылатых бестий тоже имеет предел; и копья способны разить их плоть. Тем временем, поскольку шлюпка скрылась, лодки пигмеев причалили к берегу, и воины приступили к высадке. Наступившая тишина была временной — как затишье перед штормом.
Пол удержал лесную девушку Лиссон, которая собиралась стрелять по высаживающимся.
— Побереги патроны. — Он показал на высокий куст на лугу в сотне ярдов от крепости. — Мы подождем на опушке леса, пока они не дойдут до куста, и только тогда начнем стрелять. Если мы проиграем схватку здесь, то все должны двигаться на запад от озера. Запомни: на запад. Теперь беги и передай всем эти два приказа.
Лиссон бросилась выполнять распоряжение. Ее золотистая шерсть была чистой и блестящей.
— Док, собери раненых. Пусть остальные женщины и Миджок отведут их на запад, разместят далеко в тылу отряда Сирса. Постарайся найти, куда направился Эбара с олифантами. Но не возвращайся сам, а пошли гонца — если будет время. Пусть Миджок будет с тобой. Если получится, я хотел бы, чтобы Миджок больше не участвовал в боях. Его это просто разрывает изнутри.
— Я… — начал было Райт, но оборвал себя, кивнул и заторопился обратно в крепость.
— Пэкриаа, Эбро Кэмисйаа, отведите своих воинов на опушку леса.
Предводительницы пигмеев исчезли. На лугу не было ни души. Вражеский отряд на берегу не сможет увидеть того, что должно было произойти. Отряд Райта покинул крепость. Миджок нес щит. Райт не мог ни обернуться, ни помахать на прощание, поскольку у него тоже были заняты руки, и он что-то утешающее говорил идущим рядом. Пол направился к лесу. Навстречу ему шагнула Пэкриаа и пренебрежительно спросила:
— Мы тоже спрячемся, командующий?
Как раз в этот момент Пол чувствовал мрачное равнодушие ко всему. («Быть может, мы все сегодня умрем. А все, что я делал, было неправильно».)
— Пэкриаа, они могут скорее побежать, если не будут нас видеть до тех самых пор, пока мы не нападем.
Она пожала плечами и последовала за ним в тень деревьев, подчеркнуто не обращая внимания на Эброшин Низану, которая подошла к Полу с другой стороны. Похоже, принцесса до сих пор не могла простить капитану ее вчерашней независимости в ситуации, когда Пол был выбран главнокомандующим их странной армии.
Вестойцы, высадившиеся из лодок, поднялись из травы и двинулись вперед. Они шли уверенно и неторопливо, как пенные буруны на гребне смертоносного девятого вала. Пол с отстраненным удивлением осознал, что лениво думает о тенистых дорогах и травянистых лугах родного Нью-Хемпшира… А вот младший брат Пола всегда был слишком толст и очень любил мороженое… В Брэтлборо Пол знал хороший книжный магазинчик… Волны Южно-Китайского моря вздымались, как горы, увенчанные пенными шапками, и обрушивались на пляжи Лингайена. Когда-то и там бушевала война — больше ста лет назад, когда о Республике Океания еще и не помышляли. Да: они называли ее Второй мировой войной…
Вестойцы добрались до куста, который Пол указал своим в качестве отметки. Надвигавшийся девятый вал был красным, с белой пеной наконечников копий.
Пола выхлестнуло на луг. Его увлекла за собой вопящая орда его собственной пигмейской армии. Но не только. В нем снова проснулась не знающая жалости и отдыха машина, на какое-то время освободившая Пола от груза раздумий и сомнений. Он успел сделать несколько безошибочных выстрелов по передней линии наступавших, прежде чем на стену красных пигмейских тел хлынула волна тел раскрашенных, и разгорелся бой.
Пол успел удивиться, почему капитан Низана держится рядом с ним, в нескольких ярдах от самого горячего кипения рукопашной схватки. Она была спокойна, и копье ее было наготове. Сквозь линию воинов прорвалась вестойская копейщица. Ее темный рот был разинут в диком вопле. Копье Низаны превратил разинутый рот в жуткую маску смерти. Пол шагнул в брешь и послал несколько выстрелов в сторону трех вождей в зеленых головных уборах. Что-то ударило Пола по груди и пролетело мимо. «Ничего серьезного». Но по левую руку от Пола его воины отступали под численным превосходством врага. Пол с трудом разглядел в общей свалке лицо Пэкриаа.
— На запад! — крикнул он. — Отступайте с боем к западу!
Лиссон возвращалась бегом, выполнив поручение Пола. Она размахивала винтовкой. С губ девушки срывался безумный смех. Она миновала Пола и бросилась в гущу битвы, пытаясь выстрелить на бегу. Выстрела не получилось. Вестойская копейщица оттеснила Низану от Пола и умелым ударом выбила из ее руки копье.
— Черт тебя побери!
Пол обрушил на голову вражеского воина приклад винтовки, превращая лицо копейщицы в кровавое месиво. Пол отшатнулся назад. На какой-то миг ему померещилось, что духи его предков, погибших во множестве битв на далекой-далекой планете, возникли здесь и пронзительно кричат: «Да! Да! Мы всегда дрались именно так! С тех пор, как обезьяна взяла в руки камень…» Но Низана осталась жива — жива и невредима. Пол поднял взгляд и увидел, что Лиссон тоже действует винтовкой, как дубинкой.
Лиссон находилась ближе к берегу озера, чем Пол. Три пигмея вцепились в приклад ее винтовки. Лиссон взмахнула оружием. Ей почти удалось стряхнуть пигмеев, но тут в руку ей вонзилось копье и застряло там. Лесная девушка выронила винтовку и упала. Ее тотчас накрыла груда красных тел. Пол успел только увидеть, как под ударами копий мгновенно покраснела от крови золотистая шерсть Лиссон. Девушка даже не вскрикнула. Пол рванулся к ней. Он пробивал себе дорогу, не глядя, что именно крушит прикладом винтовки — и знал, что уже поздно… Пол забыл свой собственный приказ отступать на запад. Единственное, что он заметил — еще одного гиганта, покрытого рыжевато-коричневой шерстью, который пробивался к тому же месту, куда рвался Пол.
Сьюрок. Сьюрок, который любил Лиссон, и должен был стать ее партнером в следующий сезон Красной-Луны-Перед-Дождями. Пол крикнул, чтобы Сьюрок остановился. Но никакой человеческий крик не смог бы заглушить звериного вопля Сьюрока. Гигант добрался до груды тел вокруг упавшей Лиссон и почти сразу рухнул под копьями. Падая, он раздавил нескольких пигмеев…
— На запад! Низана, держись позади меня.
Пол впал в какое-то боевое безумие, похожее на состояние Миджока. Ему казалось, что он косит траву — траву, которая разбрасывает красные капли кровавого сока. Пол заметил, что его правая рука тоже окровавлена — а, ерунда. Вестойцы расступались перед ним. Впереди возникла фигурка с раскрашенной спиной и повязкой на бедре — Пэкриаа, копьем прокладывающая себе дорогу на запад. Эбро Сэмираа перебежала Полу дорогу, преследуя трех врагов. Коренастая, с суровым лицом и пылающим ненавистью взглядом, она выглядела почти счастливой в этот миг. А в следующее мгновение ее настигла смерть. Копье вонзилось Эбро Сэмираа прямо в сердце, и она рухнула на труп только что поверженного ею врага. Предводительница пигмеев уставилась в небо широко открытыми глазами, из которых смерть стерла всякое выражение.
Где-то впереди раздался винтовочный выстрел. Это мог быть только Сирс Олифант. Райт наверняка подчинился приказу, и оставил при себе Миджока и гигантских женщин, чтобы защитить раненых… Эбро Бродаа пробивалась сквозь суматоху битвы на помощь Пэкриаа. Она двигалась спокойно и молча, умудряясь сохранять выражение отстраненного презрения, как будто ее руки, умело орудовавшие копьем и кинжалом, принадлежали вовсе не ей. Низана выкрикнула:
— Они не бегут за нами! Они возвращаются!
Так оно и было. Или почти так. Здесь, на этом участке истоптанного и залитого кровью луга, драться больше было не с кем. Защитники сработали, как единый организм, сформировав новую линию обороны в виде полукруга. За линией защиты было спокойно. Только запыхавшаяся Пэкриаа пинала бесчувственное тело вражеского воина.
А еще навстречу Полу, тяжело дыша, шагнул улыбающийся чернобородый монстр — обнаженный до пояса, толстый, окровавленный. Сирс Олифант, выпускник университета Джона Гопкинса.
— Несколько прорвались, да. Девчонки Тэмисраа с ними разобрались. Мне пришлось размахивать прикладом, как дубинкой. Косматый пещерный дикарь, а? И никакого страха, Пол! Никакого. Сплошные мускулы без мозгов. У них была пара лучников, но нам не повредили.
Не повредили? Неужели Сирс не сознавал, что под ребрами у него торчит обломанное древко стрелы, и темная кровь сочится из глубокой раны?
— Они ушли, Пол?
— Нет.
Пол посмотрел на юг. Там было видно, почему враги не ушли.
— Тэмисраа скверно ранили. В горло. — Сирс болезненно закашлялся. — Я послал ее к доку — он близко, вон за теми деревьями. И мои любимцы, мои олифанты, Пол, они в полном порядке. Спасибо Эбаре, молодчина парень. Он с ними в полумиле к северу. Нужно придумать, как мы перевезем их на остров. Нужно. Они — настоящие люди, эти олифанты…
— Приятель, пойди-ка ты тоже к доку. И побыстрее. Стрела!
— А, ерунда. Обидеть хотели бедного толстого Сирса…
Вестойцы не собирались уходить, потому что с юга шла армия. И шла быстро. Над армией коричневой тучей клубились хищные омаша. Воины отбивались копьями на ходу, платили неизбежную дань тварям убитыми и ранеными — но не останавливались. Да, их уже было не шесть тысяч. Меньше. Но не настолько, чтобы…
Тем временем уцелевшие после высадки из лодок отдыхали, перегруппировывались и готовились к кульминации кровавой битвы. Возможно, они специально откладывали атаку, чтобы Лэнтис, Королева всего мира, тоже смогла насладиться ею. Пол снова попытался пересчитать своих людей, выстроившихся надежным полукругом. Среди них расхаживал черношкурый Элис с дубинками в обеих руках. Он что-то ободряюще ворчал, и никто из пигмеев уже не отшатывался от гиганта.
Похоже, семи сотен бойцов уже не было. Сотню они потеряли у холма. Сорок, по словам Райта, в первой стычке у крепости. Двадцать в ночной вылазке Сэмираа. Возможно, около трех сотен в последней битве. Сама Сэмираа погибла; Дьюриаа тоже; Тэмисраа ранена; Пэкриаа обезумела от горя; Лиссон и Сьюрок мертвы. Пол нигде не видел хромой Кэмисйаа. Вот он встретился взглядом с Эбро Бродаа — по-прежнему спокойной, уверенной, невредной. Что ж: семь сотен против неполных шести тысяч сухопутной армии Лэнтис и неполных четырех тысяч высадившихся с лодок.
«Что я за глупый мечтатель!» Не будет никакого похода на юг, к острову. Уже одни только омаша делали абсурдной эту идею. С его стороны было полным идиотизмом строить подобные планы.
Пэкриаа с размаху переломила свое копье о колено и шагнула вперед, навстречу надвигающейся армии. На окрик Пола она непонимающе обернулась. Низана бросилась к ней, что-то крича на старом языке. Пэкриаа, не меняя выражения лица, ударила ее по щеке и погнала назад. Пол бросился, чтобы вмешаться. Сирс подскочил и ухватил Пэкриаа за локоть, бормоча:
— Пойдем, принцесса. Пойдем со мной.
— Я не принцесса.
— Я нарекаю тебя так, — сказал Сирс уверенно и внушительно — быть может, первый раз в жизни. — Теперь пойдем со мной.
— Пусть док вытащит из тебя эту чертову стрелу, — заикнулся Пол. Затем пусть отправляется с ранеными на север. Тотчас же.
— На север, — кивнул Сирс.
— Богов нет, — сказала Пэкриаа.
— Да, на север. Там мы с вами встретимся.
— Я считала тебя богом.
— Считай меня другом, который тебя любит. Это лучше.
Пэкриаа последовала за Сирсом неуверенной, спотыкающейся походкой. Пол никогда не видел ее в таком состоянии. Когда они исчезли за деревьями, Полу на мгновение показалось, что он находится в совсем другом мире. Маленькая девочка вышла прогуляться с дедушкой по лесу…
В небе над несметными полчищами врагов не было шлюпки. Эд Спирмен, должно быть… «Нет времени думать об этом».
Но Пол не мог не продолжить мысль. У Спирмена, надо полагать, закончилось горючее. Он приземлился и был убит. Или находится неизвестно где, на расстоянии многих миль отсюда. Или он внимательно следил за расходом топлива, и когда его осталось ровно столько, чтобы долететь до острова, отправился туда. Последний вариант был правильным, разумным, так и следовало поступить. Пол отдал бы Эду именно такой приказ, если бы мог… Пол повернулся к Бродаа.
— Я не вижу твоей сестры Кэмисйаа… Где она?
— Моя хромая сестра погибла. — Взгляд ее был проницательным и оценивающим. — У нас больше семи сотен воинов. Есть еще две сотни лучников.
— Пусть лучники рассредоточатся вдоль края леса. Они встретят роем стрел передовую линию нападающих — и немедленно присоединятся к нашему отступлению. Отправь сотню женщин с копьями охранять группу Токрайта. Они пойдут прямо на север. Еще сотню отправь по деревням, пусть заберут, кого смогут — стариков, детей — и движутся с ними на северо-запад, к месту встречи. Остальные воины останутся с нами — с тобой, со мной, с Элисом. Мы будем драться, прикрывая отступление, чтобы задержать врага и внести беспорядок. Да, это отступление, Бродаа. Я не вижу иного выхода.
— Нет иного выхода, — спокойно повторила она. — Что ж…
Рядом, под деревьями, Пола ждали Элис и Низана.
— Разве нам не помогут боги? — тихо спросила капитан. — Пусть Исмар нет, но должны быть другие…
Элис смотрел на луг поверх голов пригнувшихся лучников.
— Только внутри тебя, капитан, — ответил Элис. — Бог внутри тебя велел тебе спасти жизнь моего друга. Я видел это. Мне даже показалось, что я начал понимать. Но, может быть, все это напрасно.
Печальный день сменился угрюмым вечером, и когда вечер стал понемногу темнеть, превращаясь в безлунную ночь, этот день — день отступления — стал казаться Полу лишь хаотическим нагромождением образов в его мозгу. И невозможно было понять, что было на самом деле, а что привиделось.
Сейчас он с трудом пробирался по лесу, а рядом с ним тащились Низана и обтянутый кожей скелет, в котором едва угадывался прежний Кристофер Райт. Райт нес Пэкриаа, и принцесса иногда жалобно стонала, как ребенок, которому приснился кошмарный сон. Впереди них двигались пять живых белых холмов, и на одном из них — Сирс Олифант, который страдал от боли молча. Все это было на самом деле. Но Пол помнил, как много раз в течение этого страшного дня на их пути вставала опасность за опасностью, и он валился на землю — просто оглушенный, или с пробитым черепом — и чьи-то руки уносили его прочь… Сколько правды было в этих видениях?
Тейрон, две другие женщины гигантов Кэрисон и Элрон, и Миджок были живы. Элис шагал вслед на Полом. Он был невредим, и, значит, его неутомимый ум продолжал работать над загадками познанного и непознанного. Это было реальностью. Полу чувствовал неоспоримую реальность того, что рана на его боку уже не кровоточила, что правая нога стала очень неуклюжей, что пульсирующая боль под повязкой на лбу наконец прекратилась.
Первое столкновение с вестойской сухопутной армией представляло собой краткую стычку, а затем организованное отступление. Лучники Эбро Бродаа помешали врагу осуществить первый наступательный рывок. После этого вестойцы ринулись в лес без всякого порядка. Их подгонял ужас на коричневых крыльях, что до сих пор преследовал их. Полу в последний раз удалось заметить зеленый головной убор Лэнтис, Королевы всего мира. Он выстрелил дважды, прежде чем винтовка отказалась служить, но даже не задел королеву. Оказавшись под прикрытием деревьев, армия вестойцев стала перестраиваться в боевые порядки. Это дало отступающим силам Пола возможность выиграть немного времени и расстояния. Деревья ограничивали видимость, и это тоже было на руку отступающим.
Женщины, посланные вперед, чтобы забрать всех из деревень, быстро разобрались с селениями Пэкриаа и Бродаа. Они согнали в кучу стариков, детей и бормочущих колдунов, и отправили их на запад — присоединиться к группе раненых под руководством Райта, если смогут ее найти. Но в третьей по счету деревне вверх по реке (это была деревня Эбро Сэмираа) у них вышла задержка. Возможно, тамошние жители отказались идти туда, где есть лесные гиганты. Арьергардный отряд Пола остановился южнее деревни, чтобы жители успели эвакуироваться. Тут их и настигли вестойцы.
Сражение длилось два часа. Они дрались в неразберихе густого кустарника и сплетении пурпурных лиан по внешнюю сторону опоясывающего деревню рва. Вокруг них мир джунглей радостно просыпался для нового дня. Но для Пола мир сузился до группки бойцов вокруг него — Низана, Бродаа, Элис и неизвестная копейщица в черной юбке, которая упала у его ног с окровавленным ртом. Где-то в этом аду он потерял винтовку. Из ловушки их вывела Бродаа. (Это Пол знал со слов Элиса — значит, так оно и было). Бродаа перестроила остатки арьергарда севернее деревни Сэмираа, где вестойцы остановились, чтобы поджечь деревню и порадоваться ее гибели.
Пол смутно вспоминал, как перестраивался отряд. Черношкурый Элис поднял его на ноги и поддерживал, пока Пол не смог идти сам. Среди уцелевших было много лучников. Они что-то бормотали с совершенно безумным видом. Бродаа послала гонцов, чтобы они принесли трем оставшимся деревням последнее предупреждение. Она самостоятельно приняла решение, что нет смысла добираться в дальние деревни жалкой группой в три сотни человек все, что осталось от их отряда. Единственный способ спасти хоть что-нибудь заключался в том, чтобы бежать на север, соединиться с группой Райта и надеяться на то, что оставшиеся деревни задержат продвижение победителей и что хотя бы некоторые из их обитателей успеют бежать, прежде чем Лэнтис, Королева всего мира захватит их в качестве рабов, мяса или жертв.
Весь день был непрерывным бегством. Они углубились в территорию, незнакомую даже Элису. Пол и Элис — а, может, и остальные, — почувствовали новый прилив сил, когда вскоре после полудня они наткнулись на след олифантов. Отряд соединился с группой Райта, но у них не было времени даже на короткую передышку. Хотя здесь, на западной опушке леса и прилегающем к ней лугу, было тихо. Только в ушах у Пола продолжали звучать крики и шум последней схватки близ деревни…
Пол вдруг заметил, что он совершенно наг, если не считать пояса с патронами и пустой кобурой. Возможно, теперешняя ясность ума, которую он чувствовал, на самом деле была безумием. А сумятица боли и гнева, которая до сих пор подобно туману окутывала его мозг, — более естественным состоянием психики. Впрочем, какая разница? С равным успехом можно теперь поразмыслить и подвести итоги. Он вспомнил карту. Сохранилась ли она? Неважно. На остров вместе с Дороти и детьми отправили копию.
«У меня есть женщина, которая меня любит. У меня есть дочь. У меня есть жизнь».
Слева, за усыпанным сверкающими синими светляками лугом, смутно виднелись в сумерках низкие западные холмы. Холмы, вдоль и поперек изрытые норами кэксма. Они были сейчас куда ближе, чем Пол когда-либо видел их кроме как с борта шлюпки. «Но Эд Спирмен был там; он ходил в одиночку по холмам и нашел железную руду, а теперь он… Не думай о том, где он теперь. Если закончился чарльсайт, Эд поступил правильно, покинув нас и улетев на остров. Что еще мог он сделать?») И то, что холмы сейчас ближе, это тоже правильно. Край леса загибался к северо-востоку, так что здесь полоса луга была уже. Здесь, гораздо дальше к северу, холмы были ниже, и цепь их местами прерывалась. Но все равно подходить к ним слишком близко нельзя. Даже самый маленький холм (Так в один голос утверждали и пигмеи, и гиганты) может быть обиталищем такого количества крысоподобных тварей, что они уничтожат весь отряд и все еще будут голодными. Нужно двигаться на севере, пока холмы не останутся далеко позади, и между ними и путниками не встанут джунгли. Разумеется, кэксма могли преследовать людей и по лесу но только на расстояние дневного перехода от нор, поскольку твари не переносят солнечного света.
— Док, ты можешь приблизительно прикинуть, сколько мы прошли с тех пор, как встретились?
— Миль двадцать, я думаю, — сказал старый ученый. — За время, которого «Арго» хватило бы на путешествие в двадцать миллионов миль. Что есть человек?
— Человек? Математически абсурдная величина… Ты не устал? Я могу немного понести Пэкриаа.
— Нет, я не устал, сынок. И я рад, что Пэк со мной…
Винтовки. Сначала их было пять. И один дробовик. Дробовик забрали на остров. Еще на острове были пистолеты Энн и Дороти. Винтовка Пола была потеряна, и винтовка погибшей Лиссон тоже. Значит, осталось три. На плече Райта висела одна из них. Присмотревший к идущим впереди, Пол заметил вторую в руке юной великанши Элрон. Сирс, должно быть, тоже потерял оружие. Получается, осталось две винтовки. И автоматический пистолет Райта.
— Что стало с этими двумя новичками, которых привел Миджок? Я был как в тумане, только сейчас пришел в себя.
— Мы их потеряли, — сказал Райт, глядя прямо перед собой. — Паренек просто ничего не понял. Он бросился в гущу свалки на берегу, как лошадь в огонь. Это случилось еще до вашего возвращения с юга. У второго было больше соображения. Он увидел, как пигмеи выскакивают из лодок, и побежал в лес. Разумеется, мы его не удерживали. Наверное, он вернулся на свою территорию. Во всяком случае, я надеюсь, что ему удалось.
Идущий позади Элис отозвался:
— Его территория была недалеко от нас, Док. Когда мы доберемся до острова и построим новое поселение…
— Ох, Элис…
— Тогда я вернусь, найду его, и буду говорить с ним. С ним и со многими другими. Я обещаю тебе, Док. И мне самому нужно в это верить.
— Верь, Элис. Но мальчик Даник мертв. А он был любознательным и смышленым. И прожил бы полторы сотни лет.
— Мы познаем тайну, — сказал Элис. — И оставляем ее позади.
— Человек до сих пор не познал тайну преждевременной смерти.
— Нас окружает хаос, — сказал Элис. — Случайность. Тайна — это огромные джунгли вокруг маленькой поляны. Пусть так. Мы вырубим деревья и сделаем поляну шире.
Пол почувствовал, как Эброшин Низана прикоснулась к его руке. Застонала Пэкриаа — может быть, во сне. Тьма скрыла очертания холмов. Даже идущую рядом Низану Пол уже различал с трудом.
— Ты хромаешь, Пол, — сказал Элис. — Эброшин Низана устала. Три олифанта пока еще идут без всадников. Вы и Док…
— Да, — сказал Райт. — Так мы будем двигаться куда быстрее.
Низана что-то пронзительно прокричала Эбаре, который верхом на колоссальной туше Мистера Джонсона двигался во главе отряда. Тотчас же могучие животные бесшумно остановились.
— Мы должны идти вперед всю ночь. Верно, Пол? Кстати, что случилось с твоей… пленницей?
— С пленницей?
Да, теперь Пол уверился, что ясность его мыслей была обманчивой. Видимо, он все еще не полностью пришел в себя, раз не помнил таких важных вещей. Только сейчас вопрос Райта разбудил в нем воспоминания. Уже после того, как Элис вынес его из кошмара боя близ деревни Сэмираа, Пол наткнулся на вестойского воина. Женщина-пигмей потеряла сознание от раны в голову и потери крови, но была жива. Пол все еще нес ее на руках, когда их отряд соединился с группой Райта. Когда Пол вспомнил это, его воспоминания о встрече наконец стали четкими. Он вспомнил раненых, безмолвно страдающих на импровизированных носилках, отчаяние и усталость на красных лицах пигмеев, всю тяжкую атмосферу поражения. В общей ужасной картине был и такой гнетущий эпизод: две копейщицы тащат на носилках отвратительного жирного колдуна из деревни Пэкриаа, а другой колдун — обтянутый кожей скелет, разрисованный вдоль ребер и позвоночника белыми и пурпурными линиями, — шагал рядом с коллегой, бросая по сторонам гневные взгляды. Кто-то мягко взял из рук Пола бессознательное тело.
— Она в безопасности, док. Тейрон забрала ее у меня и несет.
— Хорошо.
И Райт добавил, пытаясь за шуткой скрыть горечь и тревогу:
— Теперь, если только наша подруга Лэнтис подпишет Женевскую конвенцию…
Райт шагнул к белеющим в сумерках олифантам, но нерешительно замер на месте, не зная, что делать.
Старая самка Сюзи, на которой ехал Сирс, стала нервничать из-за задержки. Она тревожно нюхала воздух, негромко трубила и переступала с ноги на ногу. Пол похлопал ее по хоботу, чтобы успокоить. Сверху до него донесся голос Сирса:
— Это ты, Пол? Возьми-ка.
Он спустил Полу ящик с микроскопом, который каким-то чудом удалось сберечь в адской неразберихе этого дня.
— Что-то у меня пальцы разжимаются, боюсь уронить. А привязать не к чему — я гол, как младенец. Да и ты тоже, а? Прямо турецкая баня!
— Как ты себя чувствуешь?
Низана разорвала на полосы то, что оставалось от ее пурпурной юбки, обвязала ими ящик и помогла Полу привязать его к поясу.
— Хорошо, — сказал Сирс. Но губы плохо слушались его, и говорил он медленно, с трудом. — Крис вытащил наконечник стрелы. Работал вместо пинцета маникюрными ножницами. Клянусь бородой! Правда, Крис? Ты здесь?
— Я здесь, приятель, — громко сказал Райт и вполголоса добавил, обращаясь к Полу:
— Аптечку мы потеряли. Я думаю, что селезенка не повреждена, но…
Вслух он сказал:
— Конечно, для твоих потрохов мне скорей подошел бы гарпун на тросе. Пол, как вы заставляете кого-нибудь из этих десятифутовых паровых катков опуститься на колени?
— Сейчас, я сам… Это Мисс Понсонби, она меня знает.
По приказу Пола многотонная туша мягко опустилась на колени. Пол взял на руки Пэкриаа, пока Райт взбирался в природное седло между горбом и головой животного. Пэкриаа то ли спала, то ли ей было все равно…
— Эбро Бродаа?
— Здесь, командующий.
— Построй людей в три цепочки, и пусть держат друг друга за руки. Лесные гиганты Элис, Кэрисон и Элрон станут во главе цепочек, потому что ночью они видят лучше нас. Миджок и Тейрон будут идти по бокам. Мы должны двигаться всю ночь. Я думаю, что вестойцы этого делать не станут.
— Не станут, — сказала принцесса Бродаа. Пол пожалел, что не видит, что именно выражает ее лицо. — Потому что у них нет гигантов или черинов, которые могли бы их повести.
В ее тоне не было ни намека на подобострастие.
— Благодарю тебя, Эбро Бродаа. Подожди еще немного, пожалуйста. — Пол похлопал по хоботу молодую самку Милли — беспокойное животное, но очень преданное именно Полу, — и заставил ее опуститься на колени. — Помоги Низане взобраться сюда, ко мне… Эбро Бродаа, что с жителями твоей деревни?
— Большинство погибли или потерялись.
Женщина говорила спокойно, так спокойно, как могла бы говорить сама окружающая их ночь…
— Среди оставшихся в живых есть жители всех деревень. Я думаю, что они последуют за мной. А я пойду с тобой вместе…
Остаток ночи Пол провел, плавно покачиваясь на спине могучего животного, словно на неспешных волнах. Поездка на олифанте вскоре убаюкала Пола. Он заснул особым неглубоким сном, уверенный в том, что его тело не расслабится настолько, чтобы упасть самому или уронить Низану, которая доверилась ему. Низана спала крепким сном. Временами она всхрапывала смешной звук, похожий на рычание крохотного щенка. Весь день она держалась рядом с Полом. Маленькая женщина дралась, как адская фурия, но вполне расчетливо. Она нападала на тех, кто угрожал жизни Пола.
Подумать только, они могли бы отказаться от этих людей. Пол вспомнил, что когда-то он сам почти одобрял такую идею. А Эд Спирмен еще накануне намекал, по существу, что лучше было бы объединиться с армией южного тирана… Племя Пэкриаа дешево ценило жизнь — жизнь других людей. Каннибалы — дьяволопоклонники, способные на любую жестокость. Тысячи лет они слепо руководствовались суевериями, перебрав весь список предрассудков, которые когда-либо калечили человеческий ум. Нужно уметь посмотреть глубже, сказал Кристофер Райт — доктор, теоретик, антрополог, непрактичный мечтатель.
«Как бы то ни было, я спас жизнь вестойке. Одна спасенная жизнь на чаше весов. А на другой… сколько жизней я отнял? Нет ответа… Ответом может быть лишь мир, где под управлением справедливых законов методы уничтожения устарели и забылись. Вижу ли я такой мир? С учетом всех грехов, присущих человеку по природе… Суетность, жадность, глупости и ненужные обиды, боязнь самопознания, ужас перед непривычным, жажда власти тех, кто морально слеп, стремление искать легкие решения, панацеи, козлов отпущения… Как можно увидеть такой мир? Ты говоришь, Кристофер Райт, что каждый ценен. Я верю тебе. Но когда я должен выбирать между жизнью своей или своих друзей и жизнью человека, которого поток истории швырнул против меня, как врага…
Когда я так поступаю, то снова и снова убеждаюсь, что попал в одну сеть вместе со всеми людьми. И не смогу вырваться из нее иначе, как вместе со всеми. Вырваться и бежать в страну, где люди не ставят ловушки друг на друга, и слепые не ведут за собой зрячих.
Так что…»
— Ты проснулась, Низана?
Ее ровное дыхание убыстрилось. Полу показалось, что мелькающее в проемах листвы небо слегка окрасилось. Он вспомнил, как серебряная луна появилась с рассветом над джунглями — давным-давно, вчера утром. Красная луна обращалась вокруг Люцифера быстро: сегодня она должна была взойти за два часа до рассвета и быть чуть толще, чем окровавленный ятаган, который Пол видел с холма перед битвой на юге.
— Да, проснулась.
— По-моему, взошла красная луна.
— Да. — Низана показала Полу за спину. Он повернулся и успел разглядеть полумесяц в просвете между деревьями. — Хорошая луна. Начинается Луна Маленьких Дождей. Маленькие дожди не вредят, делают землю хорошей. Луна Маленьких Дождей лучше той, которая ушла. Мы называем ушедшую Луной Начала.
Женщина-пигмей беспокойно придвинулась к нему.
— Это место — сплошной лес? Я долго спала?
— Большую часть ночи. Мы миновали открытую местность.
— Никто никогда не заходил сюда, — прошептала Низана. — Мы всегда думали, что на севере живут плохие… как это слово?.. плохие тьяволы.
— Завтра — а, вернее, сегодня, — мы повернем на запад. А когда обогнем холмы, пойдем на юг. В направлении острова.
— Остров… Я не могу его представить.
— Тебе там понравится, Низана. Ты будешь счастлива.
— Счастлива?
И Пол вспомнил, что в старом языке пигмеев нет слова для обозначения счастья.
В темноте раздался дрожащий голос Райта:
— Эбара, останови олифантов! Сирс…
Милли остановилась и опустилась на колени, не дожидаясь приказа. Низана спрыгнула вниз. Вдруг вспыхнул радиевый фонарик Райта единственный, который у них остался, и в его ярком свете Пол увидел фигуры Элиса и Сирса.
— Расслабься, — сказал гигант, — я тебя держу.
И он спустил на землю толстяка. Негромко и протяжно простонала Сюзи. Сирс молчал и улыбался. Его лицо пылало жаром, черная борода спуталась.
— Пол, подержи фонарик.
Райт размотал запятнанную кровью повязку на ране Сирса. Вокруг раны широко распространилось покраснение. Края ее воспалились, стали багровыми.
— Пэкриаа! Ты когда-то говорила, что вы никогда не смазываете ядом наконечники стрел.
Пэкриаа потерла опухшие глаза и непонимающе посмотрела на него. Ответила Бродаа:
— Наши люди этого не делают. Но в прошлом году в войне с Лэнтис некоторые воины получили такие раны.
— И что с ними стало?
— Исмар, — Пэкриаа шагнула вперед и споткнулась. — Исмар забрала их…
— Сестра моя, — сказала Бродаа. — Будь тверже, сестра.
— Элис, — прошептал Пол. — Пусть Тейрон и другие женщины сторожат. Нам придется на какое-то время задержаться здесь. Где Миджок?
— Здесь, — раздался у него из-за спины голос Миджока. — Я положил свой щит вон там.
Он понизил голос до шепота, обращаясь только к Полу:
— На нем осталось только трое раненых, крошечный мужчина и две женщины. У них есть шанс выжить. Пол… Он умирает, Пол?
— Не могу сказать. Я и сам не знаю…
Сирс заговорил. Он говорил тихо, бессвязно, и мысли его явно были далеки от того места, где сейчас находилось измученное тело. Пол прислушался и сказал:
— Я думаю так, Миджок. Он хочет сказать — а мы должны запомнить.
— Что такое «Тель-Авив»?
— Место на другой планете, где он родился.
— …там были виноградники, ну да, и маленькие козы, белые и рыжие…
Сирс сейчас видит свою родину, подумал Пол. Маленькую страну, тихий уголок Федерации, где каждая песчинка помнит кровь, пролитую в безумии ненависти. Где был распят тот, кто учил милосердию… Но для Сирса эти места не были памятником истории. Он видел сады, покоряющие пустыню, дома и фермы, центры искусства и наук. Последние были его домом, он открывал собственную страну познаний и был гражданином единственного государства гражданином вселенной. Позже Сирс еще вспомнил жаркие улицы Рио, дружелюбный хаос Лондона, Балтимор, величественные противоречия Нью-Йорка.
— Конечно, док, — сказал Сирс, но он разговаривал не с Райтом, а с каким-то давним другом или учителем, который сейчас был для него реален, а джунгли Люцифера — лишь тенью на задворках сознания. — Конечно, док, я немало пошатался по миру. И я бы не сказал, что люди везде одинаковы, нет. Но ты и сам, верно, заметил, что общего в них больше, и это общее интереснее, чем различия, которые поначалу бросаются в глаза. Что? Прости, док, но твой абстрактный человек никому не нужен. Знаешь, почему? Потому что он не существует кроме как в уме теоретика, который решил доказать какую-то полезную идею. Или бесполезную. Абстракций нет, есть просто мужчины и женщины. Они рождаются, любят, страдают, работают, стареют и умирают. Иногда, док, они умирают молодыми. Мужчины и женщины из плоти и крови, которых я люблю, которых я порой даже учу тому немногому, что знаю сам. Заберите своего абстрактного человека обратно в библиотеку, верните его в ваши электронные мозги и не морочьте мне голову, пока я жив и вижу, как ребенок открывает мир, как птенец вылупляется из яйца, как плещется рыба в ручье и растет трава.
— Что он говорит? — всхлипнула Пэкриаа. — Он уже не с нами.
Она проскользнула мимо Райта и бросилась на землю рядом с Сирсом, прижавшись щекой к его спутанным волосам. Свободной рукой она провела над его лицом и плечами, словно пыталась укрыть его собой, как щитом.
— Он сказал мне однажды… Сирс! Сирс, ты говорил…
Сирс вернулся и снова был среди них. Он обвел окружающих удивленным взглядом.
— Почему я лежу? Я же ехал… Пэк, ты чего? Я в порядке.
Пол посветил фонариком, выхватывая из тьмы себя, Миджока, Райта, белую громаду Сюзи, уродливое лицо Эбары с оттопыренной нижней губой.
— Я что, заснул и свалился?
— Почти, — пробормотал Райт. — Хорошо, что я заметил. Полежи, отдохни немного.
— О нет, — нахмурился Сирс. — Нельзя останавливаться. — Он улыбнулся Пэкриаа, которая умоляюще смотрела на него. — В чем дело, Пэкриаа? Который час?
— Скоро рассвет, — сказал Пол. — Мы ушли далеко, приятель. Вестойцы не путешествуют ночью. У нас много времени, и все устали. Не переживай и отдохни.
Но Пэкриаа знала, что Сирс умирает, и не могла этого скрыть. Сирс ласково провел пальцем по ее щеке.
— Тебе нравится смотреть в микроскоп, правда? — Она кивнула. Запомни: прежде чем что-нибудь решить, надо навести на резкость. Но это все очень серьезно, Пэк. Мне кажется, что ты меня любишь. Почему ты огорчена? Я повторяю: ты должна отправиться на остров вместе со всеми. Ты должна жить. Я вообще-то тоже туда собираюсь…
Эбара отошел в сторону. Пол глянул ему вслед. Пигмей колотил по воздуху маленькими кулачками в бессильной ярости. Когда он вернулся, Пол подвинулся, освобождая для него место.
— …когда кто-то дает тебе урок, Пэкриаа, это — дар, и его не следует выбрасывать…
— Поговори со мной тоже, Сирс, — нерешительно попросил Эбара.
— Я хочу сказать вам всем. И, конечно, тебе, Эбара… В чем смысл усилий, если человек отбрасывает результат в минуту слабости? Отвергайте лишь то, что оказалось ложным. Мы владеем немногим. Совсем немногим. Кое-что кажется эмпирически незыблемым. Таких вещей мало… Знаете, за что я люблю людей? За любопытство. Мне кажется, что это хорошие качества любопытство и терпение. Надо только не останавливаться на полдороги. Я не стыжусь…
Он поискал глазами худое лицо Райта.
— Ты выбрал более трудный путь, верно, Крис? Не переживай, ты уже заслужил высшую оценку за то, что сделал… Теперь слушайте, нечего тут торчать зазря. — Сирс ухватился за руку Пола и попытался подняться. — Я помню карту… ч-черт… Еще день пути, чтобы обойти холмы. Сюзи, иди сюда, девочка…
Но Сюзи фыркнула и переступила с ноги на ногу, а на колени не опустилась. Миджок горько шепнул Полу:
— Она тоже знает…
Сирс засмеялся.
— Ладно, негодница. Толстый старый Сирс сам заберется тебе на спину.
Никто не успел задержать его. Он пробежал несколько шагов до Сюзи. Последние силы его ушли на попытку подпрыгнуть и ухватиться за шею олифанта. Сирс едва оторвался от земли и тут же рухнул к ногам подбежавшего Пола. Пол протянул руки и увидел, что Сирс мертв. И еще он увидел над колоннадой деревьев ясный и жестокий свет нового утра.
В течение дня Элис дважды отставал от отряда, чтобы послушать, и возвращался с сообщением, что погони нет. Теперь трудно было оценить расстояние до холмов западной гряды, потому что отряд все время двигался по лесу, не выходя на открытое место. Они могли руководствоваться только компасом Райта, картой — как они ее помнили, — и осмотрами местности, которые время от времени производил Миджок, взбираясь на верхушки деревьев. Эбара ехал во главе отряда на Мистере Джонсоне. Он заставлял олифантов идти медленно, потому что пигмеи валились с ног от усталости. Сюзи плелась, уныло опустив голову. Она никак не хотела уходить от могилы Сирса, и покинула ее только когда остальные отправились в путь без нее.
Пигмеи несли уже только полдюжины самодельных носилок. Число тех, кто не был ранен, тоже уменьшилось.
— Они украдкой покидают отряд, — сказала Бродаа Полу.
Пол посмотрел на трех мужчин, прижимающих к груди крошечных детей, слишком маленьких, чтобы идти самостоятельно. Жирный колдун ехал в носилках, не обращая внимания на усталость воинов, которые их несли. Его тощий собрат, разрисованный белыми и пурпурными полосами, вышагивал рядом.
— Моя сестра Тэмисраа покончила с жизнью при помощи кинжала из белого камня, — сказал Бродаа. — Пока Миджок и Элис делали… как это называется?.. могилу. Мы положили ее тело головой на север, чтобы духу легче было отправиться в путешествие. Много погибших, по которым не прочитаны молитвы. Плохо. Духи могут последовать за нами. Что такое «похороны», Пол-Мейсон?
— Черинский обычай. Большинство из нас верит, что дух умирает вместе с телом, потому что это две части одной вещи.
— Да? — Бродаа ничуть не была потрясена. — Может быть, для черинов это и так.
— Мы живем в других, — сказал Пол. — Сирс будет жить, пока мы его помним. А мы будем его помнить всегда…
Пол окинул взглядом отряд, и ему показалось, что пигмеев осталось едва ли сотня.
— Не нужно задерживать их, если они хотят уйти. Если ты, Бродаа, или кто-нибудь другой захочет покинуть нас, вы свободны так поступить.
Она ответила уверенно и веско:
— Я пойду с вами.
С момента похорон Райт не проронил ни слова. Молчала и Пэкриаа. Они держались вместе. Пол иногда присоединялся к ним. Позади них шел Миджок со щитом. И не кто-нибудь из них, а Элис услышал блеяние азонисов, исчез и вернулся с мясом для послеполуденной трапезы. Это Элис за некоторое время до того сказал:
— Мы сделали все, что могли, Пол. Мы не смогли заставить этих людей отступить вовремя, чтобы успеть спастись. Если бы мы предоставили их собственной судьбе, Лэнтис оставила бы от них не больше, чем остается после пожара в сезон Красной-Луны-Сухих-Дней. Пэкриаа пока слишком больна, чтобы осознать это. Она вынашивает горе, как ребенка во чреве. Оно должно стать еще больше, прежде чем она избавится от него.
Это Элис во время послеполуденной стоянки пытался заставить Райта съесть хоть что-нибудь и уснуть. Но Райт так и не смог сделать ни того, ни другого.
Лесные женщины Элрон и Кэрисон тоже отказались есть мясо. Они вместе с крепкой бурошерстной Тейрон уселись поодаль. Тейрон ела, поглядывая на вестойку, до сих пор не пришедшую в сознание. Пигмеи бросали на вражеского воина злые взгляды, но не более того. Тейрон слушала, что говорит ей Кэрисон на старом языке односложных слов. Юная Элрон опустила глаза и поглаживала винтовку. С тех пор, как дети улетели на остров, Кэрисон и Элрон все время держались вместе. Кэрисон была старой, ее дети давно выросли и ушли от нее. Элрон еще не пришло время стать матерью. Трое из отправленных на остров детей принадлежали Тейрон. Остальные были детьми Мьюзон, Сэмис и женщины, которая умерла еще до появления черинов. Тейрон вытерла губы и что-то нетерпеливо проворчала. Она бережно подняла с земли вестойку и покинула двух женщин. Пол понял, что сейчас произойдет, когда Элрон положила свою любимую винтовку к его ногам. Кэрисон обратилась к Райту — робко, но решительно:
— Мы должны вас оставить.
Прежде чем Райт успел сказать хоть слово, Миджок ответил ей с такой угрюмой злостью, какой Пол никогда не ожидал от него услышать:
— Когда я привел вас из джунглей, ваши головы были пусты. Мы дали вам слова и основы законов, которые мы должны разработать все вместе. Прежде вы жили, как ускараны, хищные и жестокие…
— Нет, — сказал Райт. — Миджок, не надо…
Кэрисон вздрогнула, но твердо повторила:
— Мы должны уйти. Мы хотим жить по-старому.
— Тогда идите, — сказал Райт. Он так стиснул пальцы, что у него побелели ногти. — И помните, что мы желаем вам добра.
— Это так. — Ее раздирали противоречия. — Но прежняя жизнь…
— Элрон, иди сюда, — негромко позвал Элис. Но девушка не подошла к нему. — Я надеялся, что, когда придет следующая Красная-Луна-Перед-Дождями…
— Когда Красная-Луна-Перед-Дождями сделает нас другими, ты вернешься к нам… — пробормотала она.
Элис расхохотался и рявкнул на девушку:
— Ты дура! Ребенок!
По понял, что его резкость была умышленной, в надежде пристыдить Элрон и заставить ее передумать.
— Ты думаешь, что в старой жизни была свобода. Свобода жить как животное, но не имея душевного покоя животного, Элрон. Потому что в твоей голове есть что-то, что вечно стремится к знаниям — даже вопреки тебе самой. Свобода охотиться целый день, или ложиться спать на пустой желудок. Подскакивать от страха, если где-то затрещала ветка. Свобода пытаться набить живот мохом, корнями и улитками из ручьев, когда наступают плохие луны и азонисы уходят на север. Свобода убивать пигмеев и спасаться бегством, когда они охотятся на тебя — и так без конца. Вот что такое твоя свобода без законов, без языка. Нет, пока ты остаешься такой дурой, я не нуждаюсь в тебе.
Элрон отвернулась, не найдя ответа. Элис крикнул ей вслед другим тоном:
— Док сказал, что мы желаем вам добра. Это правда. Ты не сможешь нас забыть, Элрон. Ты уже не та дикарка, которую Миджок привел из леса. Ты будешь чувствовать, что мы хотим твоего возвращения — ты и сейчас это чувствуешь. И ты вернешься к нам.
Но девушка уже скрылась в лесу. Кэрисон последовала за ней, а Элис сел и склонил свою большую голову на руки.
— Раз они так хотели — ничего нельзя было поделать, — прошептал Райт.
Элис подождал, пока его гнев уляжется, и дыхание станет ровным.
— Миджок, ты помнишь? В старые времена я даже не мог быть твоим другом. Помнишь, как злился я сам — всего лишь год назад? Когда ты перешел границу моей территории и сказал мне — не понимаю, как тебе это удалось при помощи нашего жалкого языка, — сказал, что любое существо свободно идти, куда хочет? Ты был в опасности, Миджок. Я старше, больше, тяжелее. Я чуть не набросился на тебя тогда. Давным-давно. Так что… не гневайся чересчур на этих двух.
Тейрон села рядом с Райтом, держа вестойку, как грудного младенца.
— Может быть, — сказала она, — может быть, они передадут что-то из того, чему вы нас учите, остальным. И будет так, как вы нам показывали, когда из семечка, размером меньше глаза иллуамы, вырастает дерево…
Пэкриаа равнодушно смотрела на разыгравшуюся сцену. Пол надеялся, что ему не показалось. Что ее лицо действительно перестало быть таким окаменевшим от горя и безысходности. Райт с трудом поднялся на ноги. Одной рукой он опирался на руку Тейрон, другой теребил седую бородку.
— Эбро Бродаа, переведи мои слова. Не все понимают английский. Скажи им, что мы вскоре повернем на запад, а потом отправимся на юг по плохой местности — болота, жара, ускараны. Возможно, болотные рептилии. Возможно, с западной стороны холмов на придется столкнуться даже с кэксма. Скажи им, что нас ожидает. Затем мы доберемся до реки, которую видели с воздуха. На ней нет водопадов, и она течет на юг. Там мы построим лодки.
Бродаа пересказала его речь высоким тоном, характерным для пигмейского языка. Пол не заметил никаких перемен в выражении печальных лиц. По слухам большинство пигмеев уже знало все это. Но тощий колдун что-то нашептывал своему жирному коллеге, и некоторые воины обернулись узнать, что они говорят, вместо того, чтобы слушать Бродаа.
— Скажи им, Бродаа, что эта река отнесет нас к Большой Воде. Мы будем двигаться на юг вдоль берега — к острову, где ждут наши друзья. Куда, как мы надеемся, улетел Спирмен на крылатой лодке. Скажи им, что на этом острове нет кэксма, туда не прилетят омаша, не приплывут озерные лодки Лэнтис. Там хорошая земля, там есть живность для охоты, там хватит места для всех… Ох, Бродаа, скажи им по-своему, что мы надеемся жить там в мире.
Тощий колдун прервал речь Бродаа завывающей обличительной тирадой. Он потрясал костлявыми руками и осыпал всех проклятиями и угрозами. Бродаа повернулась к Райту, не зная, как быть.
— Он говорит, что видел, как Исмар превратила Спирмена обратно в болотного ящера, а летающую лодку — в омаша.
Миджок дико расхохотался.
— Когда он это видел? Спроси его?
Бродаа задала колдуну вопрос на визгливом языке. Пугало одарило ее ненавидящим взглядом и что-то рявкнуло в ответ.
— Он говорит, что видел это во сне.
— Да уж, — буркнул Пол. — Его ответ так же близок к истине, как он сам был к полю боя.
Бродаа была шокирована, зато Низана рассмеялась. Жирный колдун на носилках запрыгал от бешенства. Он жил в деревне Пэкриаа и, вероятно, понимал английский достаточно, чтобы до него дошел смысл слов Пола. Колдун наклонился вперед, обхватив обеими руками свой чудовищный живот, и заорал на воинов. Низана переводила быстрым шепотом:
— Говорит: вы, черины, все — болотные ящеры, превращенные колдовством Инкар, богини кэксма… Говорит, что вестойцы победили нас, потому что идол Исмар был разбит. Исмар наказала… Давай я убью его, Пол-Мейсон!
— Эмисуру нельзя тронуть, — выдохнула потрясенная Бродаа. — Твое копье обратится против тебя.
— Мое копье потеряно, — сказала Низана достаточно громко, чтобы услышали все. — Кроме того, я видела, как в деревне Эбро Сэмираа были убиты Эксона, Эмана и еще двое колдунов. И копья вестойцев не повернулись против них.
Она шагнула вперед, сжимая кинжал из белого камня. Жирный Эмисура съежился и жалобно заверещал.
— Я запрещаю, Низана! Пусть уходят. Бродаа!
Бродаа быстро сказала:
— Он требует принести жертвы. Тебя, Пола, Пэкриаа…
Низана снова рассмеялась. Она уронила кинжал на землю и отвесила тощему колдуну пощечину. Воины в ужасе отпрянули. Пол знал, что колдуны были для пигмеев священными персонами, к которым вообще нельзя было прикасаться. Даже встретиться с колдуном взглядом было опасно! Низана размахнулась и снова ударила колдуна — да так, что он растянулся на земле. Она схватилась за шест носилок Эмисуры, дернула хорошенько, и толстяк вывалился из носилок, как спелая дыня.
— Вот теперь пусть люди выбирают! — Она вернулась к Полу, усмехаясь и похлопывая себя по покрытой шрамами груди. — Я — маленький Спирмен. Я тоже переворачиваю идолов.
И пигмеи выбрали. Но не то, на что надеялась Низана. И не то, на что рассчитывали колдуны. Они опрометью бросились в лес, подальше от места, где совершилось кощунство. Некоторые на бегу бросали назад перепуганные взгляды. Эмисура с плачем полз на четвереньках обратно к носилкам. Пэкриаа рассмеялась. Два воина, которые несли Эмисуру, подтащили носилки поближе к нему, но не осмелились поднять колдуна. Он сам вскарабкался на подстилку, и воины унесли его прочь. Второй колдун бросился бежать вслепую, закрыв руками побитое лицо. А Райт повторял, как заведенный:
— Пусть идут… Пусть…
Пэкриаа сардонически наблюдала весь инцидент, не вставая с места. Теперь она пожала худыми плечами, словно хотела сказать: «Что поделать с дураками?»
Когда паника улеглась, в отряде осталось тридцать пигмеев…
Когда наступил вечер, Миджок вернулся с очередного осмотра местности и сообщил, что последние из холмов кэксма остались в трех милях к юго-западу. Западнее холмов поросшая джунглями территория была ровной. Пора было поворачивать. Элис на некоторое время исчез и вернулся с двумя тушами животных, похожих на диких кабанов. Сирс назвал этих тяжеловесов толисвинами. Он настаивал, что это вполне научное обозначение для животного, которое «то ли свинья, то ли нет, черт его знает». Мясо имело странный привкус и было жестким, но это было мясо… Услышав новости, которые принес Миджок, Бродаа вздохнула. Может быть, она думала о длинной истории своего народа. О том, как поколение за поколением нашаривало тонкую тропку, ведущую к выживанию среди смертельных опасностей.
— Мы говорим так: большой ускаран за тысячу шагов слышит, как падает лист на землю. Но кэксма слышат, как лист рассекает воздух в падении. Ох… Три черинских мили — это большое расстояние. Будем надеяться, что достаточно большое.
Миджок сказал, что колоссальные отвесные пики прибрежной горной гряды видны на юге, хотя расстояние до них не меньше сотни миль. Еще он сказал, что эта ночь будет хорошей — безоблачной и звездной. Отряду придется пройти еще по меньшей мере пятнадцать миль на запад. Затем они пойдут скорее на юго-запад, чем прямо на юг, чтобы обогнуть холмы…
В наступающей темноте во главу отряда снова поставили Мистера Джонсона, и это было мудрое решение. Чуткий хобот и зоркие глаза олифанта позволяли ему выбрать путь в обход густых ветвей или сплетения лиан, которые грозили опасностью наезднику. После каждого вынужденного отклонения животное беспрекословно возвращалось на нужный курс, повинуясь приказу Эбары, который обладал прекрасным чувством направления. Остальные четыре олифанта следовали за вожаком, как нитка за иголкой. Сегодня Пол ехал верхом на старой Сюзи — похоже, так она чувствовала себя лучше, — как и вчера, с Низаной на руках. Райт с Пэкриаа ехал на Мисс Понсонби. Тейрон до сих пор не имела дела с олифантами, но быстро усваивала новое. Она взобралась на спину Милли и без труда удерживала равновесие. Она держала на руках раненую вестойку, которая стонала и ворочалась, но полностью в сознание еще не пришла. Следом за Сюзи шел более беспокойный самец Мистер Смит без наездника. Рядом с ним шагали Миджок со щитом и Элис, держащий за руку Бродаа. Тридцать пигмеев, которые решились участвовать в походе через неизвестные и запретные территории, шли вслед за Бродаа, держась за руки. Среди них было девять лучников. Оружия у них с собой было мало. Раненых осталось только двое — мужчина и женщина на щите Миджока, а третья женщина умерла. Раненый лучник потерял много крови из раны на бедре и был очень бледен. Но рана его уже затянулась, и воспаления не было. Он не боялся и был почти весел. Женщина — суровый рядовой воин в черной юбке — получила сильное ранение в лицо, а нога ее была разодрана от колена до лодыжки.
И снова ночь, снова тишина и медлительно-раскачивающаяся походка олифанта… До Пола донесся голос Райта:
— Я думаю о Дороти и Энн, и о твоей дочери.
— А об Эде Спирмене?
— Ох… У него оставалось слишком мало топлива, Пол. Шлюпка ничем не могла нам помочь с того момента, как мы вернулись в лес. Эд должен быть на острове.
— Надеюсь, что это так, — только и смог ответить Пол.
Он никак не мог забыть ту идею, которую Эд почти высказал во вспышке гнева и разочарования. Намек на возможность присоединиться к Лэнтис, тем самым зачеркнув все, чего они достигли. Ни к чему сейчас рассказывать об этом Райту. Но сам Пол вновь и вновь слышал слова Спирмена: «Лэнтис… прекрасная организация… денежная система… целый мир ждет, чтобы мы пришли и взяли его… прекраснодушный идеализм даже на Земле никогда не давал результатов…»
В спорах Пола с Эдом Спирменом всегда было взаимное напряжение. Всегда, даже на корабле «Арго». Партия коллективистов, выжившая как безвредная политическая группа после ужасов Гражданской войны 2010–2013 годов, в мыслях Спирмена была живой и действенной реальностью. И не только потому, что его отец во время войны сражался за коллективистов. Коллективизм был естественным наследником древнего коммунизма, хотя страдал безумным догматизмом в гораздо меньшей степени, чем предшественник. Это была партия железных доктрин, упрощенных с целью доступности умам, отвергающим анализ и превозносящим Человека с большой буквы из нелюбви к людям. Как и коммунизм в прежние времена, новая партия нуждалась в идее классовой борьбы, чтобы громко заявить о том, что выступает от имени всех угнетенных и отверженных. Один из ее пророков конца двадцатого века, столь же лишенный чувства юмора, как его предтечи коммунисты, заявил: «Партия коллективистов верит в Человека». Коллективиста всегда можно было вывести из равновесия, доказав ему логическую несостоятельность этого тезиса — и нажить себе врага. Они умели ненавидеть, и почитали это качество за доблесть. Годы, последовавшие за Гражданской войной, были беспокойными, хотя благополучными в материальном отношении. Общее настроение омрачал рост новой империи, во главе которой встал монгол Дженга. Империя унаследовала территории, превращенные в пустыню в течение русско-китайской войны 1970–1976 годов. В те годы партия коллективистов в Федерации, лишенная поддержки как изнутри, так и извне, превратилась в обыкновенный болтливый социализм, украшенный лишь несколькими экзотическими идейками. Но она все еще была жива. К моменту старта «Арго» у коллективистов было десять сенаторов и пара десятков делегатов в Федеральном Конгрессе. Партия коллективистов превратилась из подпольной в респектабельную. Но ядро ее по-прежнему составляла горстка людей убежденных, решительных и агрессивных.
…Ни Райт, ни Сирс, и никто иной не могли убедить Эдмунда Спирмена в том, что плохие средства вызывают к жизни лишь новое зло, которое поглощает все добро, присущее благородной цели. Спирмен признавал (будучи по природе не злым и не плохим человеком), что он не станет причинять зла — по возможности. Но если речь шла о теоретических построениях, Спирмен твердо придерживался постулата, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. И ни слушал никаких доводов…
— Они должны быть в безопасности, — сказал Райт. — Ведь вы с Сирсом осмотрели остров.
— Остров прекрасен. Я уверен, что они в безопасности.
— Да-а… Как ты думаешь, похож ли он на такое место, где Энн… как бы это выразить?.. обретет спокойствие? Ну, перестанет метаться и терзать душу противоречиями.
— А есть ли вообще такое место во вселенной?
— Время, — сказал Элис. — Маленькой Черноволоске нужно время. Она как трава, которая выросла в тени, без солнца. Она не похожа на нашу машану Дороти, которая сама может быть солнцем, если на небе тучи.
— Слушайте! — раздался голос Бродаа. — Слышите?
Сначала Пол не услышал ничего. Впереди прошипел Эбара:
— Мистер Джонсон! Тсс-с, стой смирно.
Низана, которую Пол держал на руках, мгновенно проснулась. Олифант Райта остановился. Остановилась и Сюзи, но она вся дрожала и раскачивала головой, так что было трудно удержаться у не на спине. Она подняла хобот и зашевелила его кончиком, принюхиваясь… И тогда он услышал. Протяжный шелест, словно звук рвущейся бумаги за закрытой дверью, снова и снова. Ничего больше… Трубный рев Мистера Джонсона заставил Сюзи содрогнуться всей тушей. Эбара вскрикнул:
— Мистер Джо!.. Не могу его удержать… Кэксма!!!
Переход от осознания к паническому бегству был кратким и болезненным, как удар. Пол услышал крик Миджока:
— Мой щит выдержит еще нескольких!
Элис прокричал что-то Бродаа. Но тут Сюзи рванулась вперед, неуправляемая. Пол согнулся вдвое, прикрывая своим телом Низану, и вцепился в спину животного руками и коленями. Он лишь надеялся, что никакая ветка или лиана не сбросит их на землю — что было бы равносильно смерти. Мистер Джонсон больше не выбирал безопасного для всадника пути. Он несся сквозь джунгли, как шеститонный снаряд.
— Не бойся, Низана. Они нас не догонят.
— Мои люди…
— Элис и Миджок тоже бегают быстрее кэксма. Они унесут, кого смогут.
И, как будто ему мало было необходимости цепляться за шкуру обезумевшего животного, спасая жизнь, Пол еще хлестнул себя мыслью: «Они верили нам — а мы привели их к гибели…» Ветки хлестали его по спине, царапая и рассекая кожу. Один раз Сюзи споткнулась, но восстановила равновесие. Это случилось, когда олифанты зашлепали по невидимой в темноте грязи, и Пол испугался, что Мистер Джонсон в ужасе завел их в болото или зыбучие пески.
Грязь под ногами олифантов закончилась. Опять ветки деревьев терзали спину Пола — пять минут? час? И это тоже окончилось.
Обезумевшие или целеустремленные, животные вырвались из джунглей на открытую местность. С треском рвались стебли высокой травы. Пол изогнул шею и посмотрел вверх, на звездное небо. Он не рискнул бросить взгляд назад, на Элиса и Миджока. Его шея и руки окоченели от неподвижности, и еще он боялся нарушить хватку вцепившейся в него Низаны. Но в звездном свете он различил по обе стороны силуэты других животных, и услышал бешеный топот копыт. Они оказались в гуще стада азонисов — безобидных травоядных антилоп, которые тоже хотели жить. Один раз слева промелькнуло длинное тело, стелющееся прыжками над травой. Пол узнал ускарана, огромную тигроподобную кошку. Сейчас это был не враг, но собрат по несчастью.
Луг привел их к реке. Здесь олифанты наконец замедлили бег и остановились. Мистер Джонсон сохранил рассудительность и ответственность вожака, и не прыгнул в быстрый поток. Пол окликнул остальных наездников, и все отозвались. Но, обернувшись назад, он увидел только звездное небо, белеющую тушу Мистера Смита и потревоженную тьму луга.
— Элис! Миджок!
Он не услышал ответа, да и не мог услышать за топотом и блеянием объятых ужасом животных, которые пересекали луг и слепо бросались в реку. Мистер Джонсон осторожно ступил в воду. Вода заплескалась у олифантов под ногами. Пол почувствовал, как холодная вода поднялась ему до колен, и движение Сюзи стало плавным. Могучее тело самки неслышно двигалось вперед, и Пол различил пенный бурун в том месте, где ее поднятый кверху хобот рассекал воду. Пол прошептал Низане:
— Мы в безопасности. Большая река. Кэксма не переплывут ее…
Мистер Джонсон вел олифантов через реку наискосок, забирая вправо, вверх по течению. Опрометью бросившихся в реку мелких животных течение сносило намного левее. Таким образом, благодаря мудрости либо самого Мистера Джонсона, либо его наездника Эбары, они смогут выбраться на берег в стороне от опасного потока бегущих.
— Пигмеи не переберутся через реку. Мы никогда…
— Элис и Миджок умеют плавать. Они как-нибудь доставят их на другой берег. Может быть, щит Миджока держится на воде.
Безумие повального бегства осталось далеко позади. В наступившей тишине негромко заговорил Райт.
— Я — убийца, — сказал он.
Пол так и не понял, откуда пришло вдохновение, велевшее ему повторить слова другого человека:
— В чем смысл усилий, если человек отбрасывает результат в минуту слабости?
Равномерное движение олифантов сменилось неуклюжим карабканием по грязи. Затем они выбрались на твердую почву.
— Останови их здесь, Эбара, — сказал Пол. — Если получится.
Мистер Джонсон, должно быть, почувствовал себя в безопасности, и это чувство передалось всем олифантам. Они успокоились, опустили головы. Прерывистое дыхание сменилось глубокими вздохами.
— Вниз, Сюзи…
Все кроме Эбары спустились с олифантов. Они находились на лугу, но черная бархатная занавесь джунглей виднелась неподалеку.
— Док, ты не потерял фонарик?
— Что? А… Потерял.
Райт говорил отсутствующим тоном. Он, спотыкаясь, подошел к реке, сел и уронил голову на руки.
— Миджок… Миджок…
Тейрон все еще держала на руках вестойку. Женщина пришла в сознание, но была без ума от страха. В темноте слышалось ее хриплое дыхание.
— Она пытается вырваться, — сказал Тейрон. — Кто-нибудь может поговорить с ней?
— Пэкриаа! — позвал Пол принцессу. — Скажи ей, пожалуйста!
Низана шепнула:
— Давай я поговорю с вестойкой.
— Не надо. Если Пэкриаа…
— Я здесь, — невнятно отозвалась Пэкриаа. — Что я могу ей сказать. Она — ничто.
— Она для тебя ничто, Пэкриаа? Значит, Сирс выбрал плохую ученицу. Бродаа поговорила бы с ней. Я прошу тебя сказать ей, что война окончена, и она находится среди друзей.
— Среди друзей? Она из Вестойи! — Пэкриаа подошла к Райту, который даже не пошевелился. — Токрайт, скажи. Я должна говорить с вестойской кэксма? Я обязана тебе жизнью. Я тебя послушаюсь.
— Я не хочу, чтобы ты меня слушалась, — простонал он. — Если твой внутренний голос не говорит, как ты должна поступить, мне тоже нечего сказать тебе.
Пэкриаа закрыла руками лицо, как будто получила пощечину. Тейрон пробормотала:
— Я больше не могу удерживать ее, не причиняя вреда.
Тогда Низана заговорила с вестойкой на пигмейском языке. Высокие пронзительные звуки, должно быть, несли успокаивающий смысл, поскольку женщина перестала вырываться.
— Смотри! — Пол вцепился в плечо Райта. — Вон там!
Темное пятнышко, различимое в свете звезд, без сомнения было плывущим щитом. Позади него поднималась и опускалась гребущая рука.
— Миджок! — Райт вскочил на ноги. — Сюда! Чуть выше по течению.
Оба гиганта были в крови от многочисленных мелких ранок, нанесенных зубами кэксма. На щите Миджока было четверо пигмеев. Элис вынес на спине и в руках троих, в том числе Бродаа. Когда он переплывал реку, пигмеи держались за его шерсть. Миджок отцепил от ноги смятую тушку кэксма. Тварь так глубоко впилась в него клыками, что они остались в теле даже когда Миджок размозжил кулаком маленького хищника. Гигант швырнул тварь в реку, сопроводив истинно черинским замечанием:
— Черт меня побери, если я буду по тебе скучать!
— Что с остальными пигмеями?
— Мы пытались подсадить их на деревья, — сказал Элис. — Это хороший шанс спастись, если стая промчится мимо. Но большинство бросилось бежать сломя голову… Не спрашивай нас больше, док. Есть вещи, которые мы должны забыть, чтобы жить дальше. Все мы сделали все, что могли… так что давайте немного отдохнем и пойдем дальше.
— О, мы идем все дальше и дальше, — сказал Райт. — Нас окружает хаос, и лишь изредка мы видим свет… Сколько нас осталось? Шестнадцать? И куда направилась стая?
— На север. А мы бежали на запад. Похоже, здесь мы в безопасности.
— Мистер Джонсон говорит, что здесь безопасно, — откликнулся сверху Эбара.
— Сегодня мы больше никуда не пойдем, — сказал Пол. — Останемся здесь до утра. Это не та река, к которой мы шли, но и она течет к морю. Обдумаем этот вопрос завтра. И — если ты не против, док, — я хотел бы отдать свой последний приказ. Пусть Элис возглавит отряд на пути к острову.
— Я! — Элис был потрясен. — Что ты, Пол… Я — всего лишь большое дитя. Я только задаю и задаю вопросы, и никогда не нахожу ответов.
Райт рассмеялся. И смех его был похож на смех, хоть и негромкий. И голос, когда Райт нашел наконец слова, звучал, как прежде — до того, как забили барабаны на озере Арго.
— Неважно, Элис. Пол сделал все, что сделал бы любой на его месте. И сделал это хорошо. Он устал командовать, ибо это тяжкая ноша. Но она тебе по плечу.
Пол пожалел, что не видит в темноте покрытого черной шерстью лица гиганта. Он мог бы что-то понять из его выражения — насколько черины вообще способны понять…
— Если вы все этого хотите… — задумчиво пробормотал Элис.
— Я — за, — сказала Эбро Бродаа.
— Да, — сказал Миджок. — Давайте не тратить время на голосование. Мы знаем тебя, Элис.
— Я сделаю все, что в моих силах…
Почти все пигмеи уже спали, попадав с ног от усталости. Гиганты получили не так много укусов, чтобы это было опасно. Но оба испытывали боль и не могли уснуть. Эбара сказал, что он лучше не будет спать, а будет сторожить всю ночь. Пол растянулся на влажной траве. Он чувствовал присутствие Низаны, которая сидела рядом с ним. Пол постарался уйти в мысли о Дороти, об острове. Дважды ему это удавалось, и он начинал погружаться в целительный сон. Но тут же его мысли возвращались к настоящему моменту, и Пол думал не о Дороти, а о Пэкриаа — вспоминал, как она закрыла лицо руками, будто слова Райта нанесли ей рану глубже, чем все те, что она получила в эти горькие дни поражения и бедствий.
Когда Пол проснулся, все еще была ночь. Взошла красная луна, превратив воды реки в струящийся пурпур. Бегство животных от кэксма закончилось. Тишина нарушалась лишь негромкими голосами Райта и Элиса. Пол увидел рядом маленькую фигурку Низаны. Больше он никого не мог разглядеть, но слышал негромкое сопение олифантов. Они, должно быть, побывали в джунглях и вернулись, потому что вместе с сопением от них доносился хруст пережевываемых листьев. Пол подумал: «Любимцы Сирса… Один из десяти тысяч даров, которые он оставил нам. Целой жизни не хватит, чтобы воспользоваться всеми… И смех его был одним из этих даров…»
Райт рассказывал спокойным тоном:
— Мы полагаем, что на этой планете жизнь развивалась таким же образом. Основные принципы везде одинаковы, Элис. Маленькие и примитивные существа усложняются за миллионы лет, прожитые ими в морях — отличная солевая среда для развития жизни. И снова проходят миллионы лет, в течение которых первые неуклюжие амфибии, выбравшиеся на сушу, учатся носить жизнетворное море с собой и продвигаются все дальше. История не торопится.
— А что было до возникновения жизни?
— Трудный вопрос, Элис. Есть, например, такая теория, согласно которой на месте каждой звезды, имеющей планеты, когда-то было две. Наши астрономы называют такие звезды двойными…
Маленькая хрупкая фигурка возникла рядом с Полом и позвала — таким тоном, будто ей было очень больно.
— Низана, — позвала Пэкриаа.
Низана подняла голову и переспросила — неуверенно, чуть испуганно:
— Принцесса?
— Просто Пэкриаа… Низана, я слышала, как ты заговорила с вестойкой, и она успокоилась. Может, ты приведешь ее… и Тейрон, наверное, тоже. И мы все вместе пойдем послушать, как Токрайт рассказывает про звезды, про мир… Я подумала — может, мы сможем ей перевести? Пойдешь со мной, Низана?
Повинуясь лежащей на румпеле руке Дьюнин, «Арго-4» скользил на юг. Дул легкий попутный ветерок. Главный конструктор корабля Пол Мейсон называл его шлюпом, хотя и признавал (неохотно), что вряд ли можно считать классическим шлюп, у которого по середине бортов располагались двенадцатифутовые весла. От носа до кормы суденышко имело в длину тридцать шесть футов. Не имея лесопилки, обработать доски для его обшивки оказалось труднее, чем сделать и поставить на место киль из целого ствола. Части судна крепились преимущественно деревянными шпеньками. Железа, добытого из единственной залежи железной руды на Адельфи, на постройку корабля ушло немного. Постройка началась семнадцать месяцев назад, в году девятом. Месяц назад дочь Пола Элен разбила о нос корабля глиняную флягу с вином производства Низаны, и «Арго-4» выплыл из устья Белобережной реки, отправляясь в свой первый рейс. «Арго-4» совершил сорокамильный обход вокруг острова. В числе прочего корабль прошел по узкому проливу между Адельфи и безымянным островком на юге, в котором волны, идущие из открытого моря, становились яростными и опасными. С тех пор «Арго-4» совершил несколько коротких рейсов вдоль берега, привыкая к своим возможностям и обучая своих хозяев.
«Арго-2» был неуклюжим весельным плотом из героического прошлого. Девять люциферианских лет тому назад, что соответствовало примерно двенадцати земным годам, «Арго-2» доставил пятнадцать оставшихся в живых после войны на остров. Плот починили и расширили, и он переплыл десятимильный пролив и вернулся на материк, чтобы забрать шестнадцатого из выживших — Эбару — вместе с добродушными белыми животными, которых он отказался оставить. Эбара провел их на юг, через семьдесят миль неведомых ужасов, и еще десять миль вдоль берега. Там их продвижение остановили отвесные скалы, и там их нашел «Арго-2». Олифантов перевозили на остров по одному. Наверное, никто кроме Эбары не сумел бы уговорить животных взойти на плот. Во время проливных дождей в конце года второго, вздувшиеся воды Белобережной реки оборвали швартовы, крепившие плот, и унесли его в море. От Арго-2» осталась лишь горстка бревен где-нибудь на неисследованном берегу, да добрая память.
«Арго-3» все еще существовал. Его чаще называли прозвищем Бетси. Это была деревянная платформа с бортиком и двумя парами весел с выносными уключинами. Когда за весла брались четверо гигантов, да двигаясь по течению, Бетси шла со скоростью до трех миль в час, и несла при этом несколько тонн. Ее построили в год четвертый, и добросовестное суденышко до сих пор перевозило на остров от подножия прибрежной горной гряды каменные блоки для строительства. Камень был черно-красным, иногда черно-пурпурным; тяжелым; и поверхность его была более гладкой, чем полированный мрамор. В отличие от известных на Земле горных пород, он был таким твердым, что ни солнце, ни ветер за сотни лет ничего с ним не сделали. Райт полагал, что именно по этой причине горная гряда на берегу материка столь высока при таком сравнительно небольшом основании. Миллионы лет превратили другие горы в равнины, а блестящие, как стекло, скалы остались в своем первозданном виде. Этот камень можно было отбивать кусками, чтобы использовать. Но эрозии он не поддавался, как алмаз.
«Арго-4» был настоящим кораблем. После испытательного плавания Пол вырезал для носа корабля фигурку с мечтательным лицом Пэкриаа.
— Может быть, — сказала Дьюнин, — если построить еще несколько таких кораблей, мы сможем исследовать материк с берега, а не пешком по суше. Что, если у нас будет еще два или три таких корабля к тому моменту, когда Крис-Миджок вырастет настолько, чтобы отправиться в путь?
Пол знал, что Дороти страдальчески нахмурилась, хотя не видел ее лица. Дороти смотрела вдаль, на воду, окрашенную лучами заката.
— Если он все еще будет этого хотеть, когда вырастет…
Крис-Миджок, ее третий ребенок и единственный сын, родился в год третий. Ему было всего девять земных лет. Его стремление к дальним странствиям, возможно, было вызвано лишь привязанностью к Дьюнин, которая сама еще не стала взрослой и жила мечтами и фантазиями. Взрослые направляли и упорядочивали выдумки детей, чтобы приучить их планировать свои действия. Так постепенно ребячья затея превратились в серьезный план. Основные исследования должны были начаться, когда Крис-Миджок вырастет и будет достаточно силен, чтобы принять в них участие.
— Может, к тому времени у нас и будет несколько кораблей. — Пол старался говорить беспристрастно. — Скажем, в году восемнадцатом или девятнадцатом. Да, отправить исследовательскую экспедицию на кораблях было бы лучше, чем пересекать континент пешком. Но в кругосветное плавание можно будет отправиться не скоро.
Широкое лицо Дьюнин расцвело в улыбке.
— Судя по старой карте, сделанной с воздуха, кругосветное путешествие будет длиной в тридцать шесть тысяч миль. На северном и южном полюсах океан. Сплошная вода. На плавание потребуется меньше года.
— Скорее, пятьдесят тысяч миль — учитывая вынужденные отклонения от курса и течения, о которых мы ничего не знаем. Шторм и штиль, противодействующие ветра, высадки на сушу для ремонта кораблей и пополнения запаса провизии… Все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, Дьюнин. Помнишь пустынное плато, отмеченное на карте в южном полушарии? Голый камень, поднимающийся из моря на протяжении семи сотен миль, а наверху — только раскаленный песок. И таких берегов немало. От экватора до тридцатой параллели вы вряд ли найдете, где высадиться. И помощи будет ждать неоткуда.
Дьюнин улыбалась вовсю.
— Мы поплывем мимо пустынных берегов.
— Да. В открытое море, под палящим экваториальным солнцем. Там почти нет островов, а те, что есть — это просто каменные скалы.
И Пол подумал: «Если бы я сам мог поплыть! Мне уже пятьдесят… хоть я и чувствую себя молодым».
Он знал, что Дороти не станет его останавливать. Сама она, конечно, не поплывет. Останется в Адельфи заниматься повседневными будничными делами, которые превращают мечту о цивилизации в реальность. Дороти исполнилось тридцать восемь, и она по-прежнему была молода, хотя родила уже пятерых детей. Если Пол отправится в плавание, она будет зажигать костер на берегу, как девять лет назад. Будет работать в школе, дома, в саду; держаться рядом с Кристофером Райтом, когда его время от времени одолевала депрессия. Ожидание состарит Дороти. Поэтому Пол не мог оставить ее.
— Экспедиция отправится в свое время, Дьюнин, — сказал он. — У тебя впереди сто пятьдесят лет, чтобы поучаствовать во всем. Я думаю, ты увидишь и второй континент, и большие острова на юго-западе. А пока нам нужно столько исследовать прямо здесь!
Пол тоже смотрел на море. Он заметил краем глаза, что Дороти повернула к нему серьезное и задумчивое лицо.
— На этом острове с двумя холмами, Дьюнин, который мы осмотрели сегодня, может поселиться община в тысячу человек. Я вспоминаю еще один остров в сорока милях к северу от нашего… «Арго-2» был выброшен на его берег — попроси дока когда-нибудь рассказать тебе эту историю. Я проболел неделю, и лежал наверху, в известняковой пещере, пока остальные чинили плот. Это круглый остров в пяти милях отсюда. Возможно, в следующий раз мы поплывем туда.
— Другой континент, — пробормотала Дьюнин, глядя на синий холм Адельфи на юге. — Юго-западные острова…
Дороти прислонилась к деревянным перилам и устремила взгляд на северо-восток.
— А вот и он, — сказала она негромко.
Каменная фигура на горной гряде стала виднее, по мере того, как течение в проливе отжимало их к востоку. Черты гигантского лица не были отчетливыми, плечо и вовсе только угадывалось.
— Сирс сказал: «Он смотрит на запад от солнца». Давно ли ты рассказывал мне об этом, Пол?
— Давно или недавно, как посмотреть… О чем задумалась, Дороти?
Как и надеялся Пол, ее лицо осветилось улыбкой.
— А… Я, как обычно, быстро перешла от теоретических мыслей к практическим. Пыталась угадать, что там еще натворили близнецы за время нашего отсутствия. Бродаа просто непостижимо терпелива в обращении с ними. Конечно, у нее была практика — три пары собственных близнецов. Жаль, что у Пэк не было детей. Двадцать девять лет для пигмеев — это средний возраст и даже больше… Элен учится медицине гораздо лучше, чем когда-то я, ты не находишь? Это у нее нечто большее, чем просто ребяческий энтузиазм.
— Да, я с тобой согласен.
Пухленькая дочь Сирса Тедди (Теодора-Пэкриаа) тоже когда-нибудь найдет свое призвание. Торопиться некуда. Даже Кристофер Райт больше не чувствовал себя бегущим наперегонки со временем, хотя ему исполнилось уже шестьдесят пять земных лет. Его волосы и борода совсем поседели. Он двигался с точно рассчитанной аккуратностью, чтобы сберечь силы, которые еще недавно расходовал щедро и не задумываясь…
— Смотри!
— Не может быть, — сказала Дороти.
На скалах береговой гряды, над одним из берегов, где брали строительный камень, поднимался столб дыма. Голубовато-серый на фоне черного и красного, дым шел вертикально вверх в неподвижном воздухе.
— Они не могли выйти в море на Бетси, пока мы не вернулись.
— И все равно это слишком высоко, — сказала Дьюнин. — Камень можно брать гораздо ниже.
Дороти прошептала:
— Я никогда по-настоящему не верила, что Эд и Энн…
— Ох, Дороти! Ладно, мы…
— Да, я видела своими глазами, как шлюпку уносило вниз по течению пролива. Она держалась на воде, не тонула. — Дороти закрыла глаза. — В тот вечер был такой туман. Помнишь, Дьюнин?
— Конечно, помню.
— Пол, я прекрасно знаю, что течение должно было подхватить шлюпку, когда она миновала остров, и разбить ее о скалы. И, разумеется, за девять лет ее обломки давно пошли на стены домиков, которые строят себе морские пауки. Но даже в этом случае Эд и Энн могли выплыть на берег и спастись. Как-нибудь перебраться через гряду или обойти ее вокруг.
— Без никакой пищи. Голые каменные утесы, уходящие отвесно в небо. Узкая полоска берега — и то не везде. И так на протяжении девяноста миль к югу от того места, где они могли выплыть на берег, и на двадцать миль к северу.
— Зато ни кэксма, ни омаша по эту сторону гряды. И берег все-таки есть, не везде скалы поднимаются прямо из воды. Они могли питаться моллюсками… синими водорослями…
— Прошло девять лет.
— Но это дым от костра! Никто из наших не стал бы взбираться так высоко.
— Ты никогда не хотела рассказать мне все подробности того дня.
— Не хотела… Есть вещи, о которых мне неприятно вспоминать. Я тоже вела себя тогда не лучшим образом. Пол, Эд Спирмен был тогда сам на себя не похож. Он произнес многословную речь о том, что хочет отправиться в Вестойю — но не для того, чтобы сдаться на милость Лэнтис, а, как он сказал, «принести ей цивилизацию». Энн и я, мы пытались отговорить его. Мне кажется, у него был в запасе еще один план — возможно, полететь южнее Вестойи, на сколько хватит горючего, и там основать собственную общину. Энн, я, и сам Спирмен в качестве старейшины племени.
— И без нас, — мягко заметила Дьюнин.
— Да, милая, я помню. Он так и сказал открытым текстом…
Пол, с одной стороны, не хотел, чтобы Дороти вспоминала и тревожила старые раны. Но, с другой стороны, она сама чувствовала потребность выговориться.
— Наверное, планы Эда были по-своему разумными — если согласиться с его исходной точкой зрения. Чего я, разумеется, сделать не могла. Потом он сказал, что вы все погибли. Я не поверила ему. Я не могла поверить. Я решила, что Эд не то, чтобы лжет, но рассказывает о том, чего не видел собственными глазами. И тут я потеряла над собой контроль, чего до сих пор стыжусь. Я закричала на Эда, а когда он схватил меня за руку — возможно, он просто хотел меня успокоить, — я вцепилась ногтями ему в лицо. Если он выжил, у него до сих пор должны остаться шрамы… Уфф, вот я и призналась. Кажется, я даже пыталась выхватить пистолет, но Арек забрала его, и пистолет Спирмена тоже. Потом она заставила Эда рассказать в подробностях все, что произошло — раз пять или шесть. Она внимательно слушала и подмечала противоречия. Арек показалась мне тогда воплощением справедливости, и я почувствовала перед ней восхищение — и страх. Тогда Эд рассказал нам правду — что в шлюпке стало заканчиваться горючее, и он полетел прямиком на остров, толком не выяснив, что с вами стало. Он как будто немного пришел в себя после рассказа. До сих пор он производил впечатление безумца, который все время прислушивается к подсказке незримого советчика. Арек не вернула ему пистолет. Мы разговаривали на берегу. Гиганты весь день носили дрова для сигнального костра. Я помню каждую мелочь. Помню, как выглядела выброшенная морем ракушка у меня под ногами. Ее отверстие было забито кусочком дерева…
— А Энн…
— Ох, Энн! Ее, как всегда, раздирали противоречия. Она ведь была очень влюблена в Эда, с самых первых дней на Люцифере. Но ее ум всегда был полем битвы без перемирий. И Эд это прекрасно знал, я полагаю. Когда он принялся умолять ее, Энн только заплакала и все повторяла, что не пойдет с ним. Эд внезапно перестал ее уговаривать, демонстративно замкнулся в себе и сказал: «Значит, человеческой расе не жить на этой планете. Что ж, я посмотрю, что способен сделать один человек, прежде чем умру бездетным». И он направился к шлюпке, оставив пистолет в руках Арек. Знаешь, Пол, я уверена: Эд знал, что Энн бросится за ним. Она ухватилась за него, попыталась вернуть обратно. Но Эд втащил ее в шлюпку и взлетел.
— Я помню, что ты сделала, когда мы потеряли шлюпку из виду, сказала Дьюнин.
— Что я сделала? И что же, Дьюнин? Этого я как раз не помню.
— Ты подошла к сигнальному костру и подбросила еще дров.
— А, ну да… — подтвердила Дороти. — Мы все подбрасывали дрова… Это определенно дым от костра, Пол! Пигмеи Лэнтис или дикие гиганты не забрались бы туда на скалы.
Дьюнин сказала:
— Нет, в тех краях нет лесных гигантов, Дороти. Низкие холмы, населенные кэксма, к западу от первого лагеря, — эти холмы в прежние времена были для лесных людей границей запретной территории. Никто никогда не заходил на их западную сторону. А к югу от них — Вестойя. Мои дикие родичи живут далеко-далеко на севере…
«Арго-4» послушно направился к причалу. Там Элис и Арек ловко пришвартовали корабль. На берегу ждали и Райт, и Тейрон, и неразлучные Пэкриаа с Низаной.
— Слишком далеко, — сказал Райт и передал Полу полевой бинокль. Виден только дым.
— Что может гореть там наверху? — проворчал Элис. — Сплошной камень. Ни кустов, ни травы.
Струйка дыма как будто сделалась тоньше.
— Когда мы в последний раз были на том берегу?
— Восемь дней назад, — отозвалась Тейрон. — Помнишь, Пол — моему старшему не терпелось узнать, сможет ли он работать веслами Бетси.
— И выяснилось, что может, — вспомнил Пол. — Сирс-Даник отлично греб, Тейрон. Да, именно тогда мы были там в последний раз. И не видели ничего необычного.
Все были так заняты костром на берегу, что только Низана спросила:
— Хорошо сплавали сегодня, Пол?
— Вполне. Жаль, что ты не отправилась с нами.
Райт был подчеркнуто спокоен.
— Я отправлюсь туда, вместе с Полом, Элисом и…
— И со мной, — без улыбки сказала Дороти.
— Ну… Ладно, Дот.
Пэкриаа повернула к ним худое, все в морщинках лицо.
— Мы с Низаной тоже? Минйаан должна помнить вестойский диалект, но она сейчас в городе. Если за ней послать, пройдет не меньше часа, и станет темнеть.
— Да, и вы тоже…
Дженсен-Сити начали строить не там, где Пол и Райт предполагали первоначально, а на две мили южнее. Сюда через просвет в холмах проникал западный ветер с океана; выше лежало озеро Сирса, мягкое сияние которого озаряло холмы вокруг. Речка, вытекающая из озера, на протяжении мили текла по ровному участку, а затем переливалась через край утеса из красного камня и образовывала водопад высотой пять сотен футов. Когда-нибудь по берегам этого участка реки длиной в милю вырастут дома. Сейчас около самого водопада уже был построен храм из красного и черного камня. Храм не был посвящен никому, хотя иногда к нему относились как к мемориалу Сирса и других погибших. Это было просто место тишины и успокоения. Храм не имел названия, и Пол надеялся, что его никогда и не будет.
Минйаан из Вестойи стала активным членом общины. Шрам от старой раны совершенно изуродовал левую сторону ее лица, тогда как ее правый профиль был красив и по пигмейский, и по черинским стандартам. Минйаан была моложе Пэкриаа. Она родила четверых детей от Кэджаны — того лучника, которого Миджок нес на щите. Кэджана так и не стал ходить, и каждый день старые увечья причиняли ему боль, но в силу природных качеств характера он был жизнерадостнее, чем все прочие пигмеи, пережившие войну. Отцами всех сорока четырех пигмейских детей Дженсен-Сити были Эбара и Кэджана. По этому поводу старый Эбара как-то пошутил насчет своего сходства с Мистером Джонсоном, но впал в совершеннейшее отчаяние, когда Кэджана попросил объяснить, почему это шутка…
Элис вытащил весла из воды. Пол опустил якорь — тяжелый каменный блок. Якорь лег на дно на глубине двух морских саженей. Элис спустил на воду каноэ и придерживал, пока остальные садились. Сам он преодолел небольшое расстояние до берега вплавь, и помог провести каноэ через полосу прибоя. Даже сейчас, во время отлива, между подножием утесов и кромкой воды пролегала лишь узкая полоска серого песка, шириной не более четверти мили. Приплывавшие сюда за строительным камнем рабочие отряды проложили тропу, ведущую на сотню футов вверх. Затем естественные неровности камня позволяли взобраться еще на две сотни футов, до горизонтального каменного карниза, который тянулся на пять миль к югу, до следующего участка песчаного берега. «Арго-4» вернулся домой на закате. Теперь берег, куда они приплыли, был погружен в глубокий вечерний сумрак. Дым от костра больше не подымался в небо; не было слышно ни шороха, ни звука, указывающего на чье-либо присутствие, — лишь шум волн, без устали накатывающих на берег.
— Мы можем развести здесь костер, — сказал Райт. — Но было достаточно светло, так что они — если это «они» — наверняка разглядели «Арго».
Дороти внезапно вскрикнула и бросилась бежать к скалам.
Остальные ошеломленно замерли на месте и смотрели, как по крутой тропинке спускается невероятно тощая, изможденная женщина, кажущаяся высокой из-за невероятной худобы. Ее ребра выпирали наружу — как, впрочем, и вообще все кости, потому что плоти на них почти не было. Длинные черные волосы женщины свисали перепутанными космами, тело было сплошь покрыто грязью, царапинами, старыми и недавними шрамами. Она протестующе замахала руками и отшатнулась от Дороти.
— Не прикасайся ко мне, я слишком грязная! Я знаю, кто ты. Но я должна сжечь свою одежду, потому что мой ребенок умер. Я знаю, кто ты. Понимаешь, у меня пропало молоко. Ты — Дороти Лидс. Я оставила его на скале. Сестра-хозяйка не одобрила бы меня. Понимаешь…
— Энн! Энн!
— У меня есть еще два сына. А этот умер. На скале. Когда-то я знала человека, который называл меня «мисс Сарасате», но это просто у него была такая манера говорить… Я давно не практиковалась.
Продолжая отталкивать руки Дороти, Энн споткнулась и упала лицом вниз…
Пэкриаа говорила негромко, потому что Энн спала. Ее разместили в комнате Райта.
— Она поправится, — сказала Пэкриаа. — Я хорошо помню — и ты тоже, Пол, — как мой рассудок на какое-то время отказался мне служить.
С того момента, как Энн доставили в Дженсен-Сити, Пэкриаа и Низана не покидали ее ни на минуту. Маленькие женщины, обе уже далеко не молодые, приняли на себя обязанности сиделок и выполняли их столь неукоснительно, что даже Дороти не могла сделать для Энн ничего большего. Энн проспала тяжелым сном всю ночь и все утро. Каменный дом хранил прохладу и в полдень. Легкий ветерок задувал в открытые оконные проемы, шевелил карту Адельфи на стене и три картины Пола — единственное украшение аскетического пристанища Райта. Сейчас уже было налажено производство стекла, но в теплом климате, да при отсутствии заболеваний, переносимых насекомыми, делать оконные стекла казалось напрасной тратой времени. А от дождя надежно защищали широкие карнизы, нависающие над окнами. Большой дом имел форму буквы «U», обращенной открытым концом к озеру Сирса. Внутри был разбит небольшой сад. Стены были сложены из черного камня; крыша, покрытая материалом, неотличимым от шифера, опиралась на балки из прочного дерева. Кроме Райта, в этом доме жили Миджок и Арек, Пэкриаа, Низана, Минйаан, их дети и дети Арек. Всего община располагала шестью такими домами с видом на озеро. Сейчас строился седьмой. В городе было множество детей; Дженсен-Сити еще много лет будет городом молодых. Рэк умер в год четвертый — заснул и не проснулся. Но Кэмон была жива, и обитала в одном доме с Тейрон, Полом и Дороти, Бродаа и Кэджаной. В последнее время уход за Кэджаной взяла на себя дочь Сирса. Она помогала ему взобраться на инвалидное кресло на колесах, которое смастерили Пол и Миджок, и слезть с него. Она возила Кэджану к гамаку, подвешенному у водопада, где он любил лежать и смотреть на переменчивый океан. В среднем возрасте Кэджана выучился писать, и вел дневник колонии, тщательно фиксируя все подробности их жизни.
Энн не проснулась, пока Дороти и Низана мыли ее и приводили в порядок ужасно спутанные волосы.
— Она поправится, — настаивала Пэкриаа. — Может быть, она уже будет в порядке, когда проснется.
И впрямь, когда еще час спустя Энн открыла серые глаза, в них светился здравый рассудок. Она явно узнала Дороти и Пола, но вздрогнула, когда Низана улыбнулась и дотронулась до нее.
— Не бойся нас, — шепнула Пэкриаа. — Мы по-прежнему горды, но теперь мы гордимся тем, что нас никто не боится… Помнишь, как когда-то давно ты пришла гостьей в мой синий дом? Тогда я мечтала стать Королевой всего мира, а сейчас я смеюсь, когда вспоминаю. Я теперь совсем другая, Энн.
— Пэкриаа… Пол, ты почти не изменился.
— Мм… Сейчас ты увидишь еще кое-кого из прежних друзей. И привезут обед.
— Ох, Пол, но тебе ведь уже…
— Пятьдесят земных лет.
Дороти сказала:
— Мы ведем счет в люциферианских годах, это куда приятнее.
— Приятнее, — подтвердил Пол. — Так мне около тридцати семи. А тебе, Энн… коэффициент один и восемьдесят три сотых… черт, ненавижу считать в уме… ну, скажем, двадцать семь с половиной. Идет?
— Не возражаю. — Энн удалось улыбнуться. — А тебе, Пэкриаа?
— Двадцать девять. Но видишь — я уже уродливая старуха.
— Не говори ерунды, Пэк, — сказала Дороти. — А эта дама…
— Ты, наверное, меня не помнишь, — сказала Низана.
— Нет, помню, Ты голосовала за Пола — тогда…
Пэкриаа искренне расхохоталась.
— Политика, — фыркнула Низана. — Постскриптум: место я получила.
Пол ущипнул ее за крошечную мочку уха и вышел на кухню, где обнаружил Райта и Арек. Дети были в школе, с Бродаа, Миджоком и Минйаан. Райт тоже обычно в это время находился в школе. Когда самые маленькие, шумные и смешливые обитатели этого дома закончат уроки, они отправятся в холмы с Миджоком и Мьюзон, так что Энн будет здесь спокойно и тихо.
— Она проснулась, — сказал Пол, и Райт заторопился в спальню, а Арек задержалась, ставя тарелки и миски на поднос.
Арек выросла почти такого же роста, как Миджок. С возрастом она располнела, стала дородной и внушительной, но по-прежнему тайны души и разума интересовали ее не меньше, чем проблемы насущного бытия. Ловкие пальцы Арек, покрытые пушистой шерстью, умело размещали глиняную посуду на деревянном подносе.
— Я думаю, что никакие амбиции и никакие достижения не могут оправдать то, что пришлось пережить Энн. Даже если она полностью выздоровеет. Иногда мне кажется, Пол, что долгие размышления ничего не стоят. Человек либо прав, либо не прав. И это понятно с первого взгляда.
— Согласен, — пробормотал Пол.
Он смотрел на внутренний сад из широкого окна кухни. Его старшая дочь Элен, надо полагать, вызвалась после уроков немного поработать, и теперь занималась прополкой в саду. Ее каштановую головку защищала от солнца импровизированная шляпа из листьев, но помимо шляпы она была совершенно нагая. Элен что-то мурлыкала себе под нос, но очень тихо, так что Пол едва улавливал звук ее голоса. Элен заметила его в окне, заулыбалась и помахала рукой. У нее была стройная, длинноногая фигура Пола и смуглая кожа Дороти.
Арек тоже увидела Элен и улыбнулась.
— И у Энн тоже было бы это все… Пол, я говорила тебе много раз, что мы вас любим. Все то хорошее, что нас сейчас окружает — это ваша заслуга. И, тем не менее, в некоторых из вас живет дьявол. Конечно, в нас тоже. Потребность в законах очевидна. Если Эд Спирмен виновен — и вестойцы, возможно, тоже? — значит, мы не должны спокойно жить здесь, отстранившись от мира. — Она взяла в руки поднос. — Слишком просто жить в раю и оставить несделанным то, что должно быть сделано.
— Да. Вестойя большая, Арек. В всяком случае, была большой, когда почти уничтожила нас.
— Правда. Но ты говорил, что Энн сказала там на берегу: «У меня есть еще два сына». Она имела в виду, что они живы? Мы должны найти их, и Спирмена тоже.
— Надеюсь, Энн скоро сможет рассказать нам обо всем.
— Я отправлюсь их искать вместе с вами.
— Хорошо, Арек. Никто не спорит.
Когда они вошли в комнату, где лежала Энн, Арек заговорила совсем другим тоном.
— Взгляни, это азонис, зажаренный по-версальски — что бы ни значили эти слова. Вот лимская фасоль а-ля Мюнхгаузен (так говорит Пол). Вот аспарагус. А вот сыр, который на вкус гораздо лучше, чем на запах.
— Сыр…
— Из молока азонисов, — сказал Райт.
— О, вы их приручили… — На изможденном лице Энн боролись боль и любопытство. — Эд тоже этого хотел, но мы как-то никогда…
— Если будешь примерной девочкой, и съешь это все, на сладкое тебя ждет пирог, — сказала Арек.
— Вы нашли, из чего делать сахар?
— Не отличишь от земного, — подхватила легкую беседу Дороти. — Только розовый. Из фрукта вроде сливы. У нас целая плантация таких деревьев за озером. Выпариваешь фруктовый сироп, и получается сахар. Из сока мы тоже делаем сладкий сироп, но он хуже кленового. А мука — из той самой пшеницы, которую мы привезли с Земли. Минйаан — ах да, ты ее еще не знаешь Минйаан и Пол экспериментировали с местными злаками, но пока не нашли ничего, что сравнится с пшеницей.
Энн взялась за еду, но при попытке положить в рот первый кусочек заплакала от слабости.
— Не плачь, — попросила Дороти, отворачиваясь, — ты уже снова дома. Вот и все.
Справившись со слабостью, Энн жадно съела все, что ей принесли. Затем она начала рассказ, и рассказ ее был долгим. Не досказав до конца, она уснула, но через час проснулась, горя нетерпением продолжать…
Последнее горючее шлюпки было истрачено на безумную попытку перелететь через высокую горную гряду на берегу. Попытка не удалась. Шлюпка упала в воду, и течение понесло ее на юг. Вода просачивалась вовнутрь через люк в днище, поврежденный ранее при посадке. Эд Спирмен говорил сам с собой. «Беглецы из воскресной школы», — сказал он. «Ничего, мы выживем». Как обиженный мальчишка, он повторил несколько раз: «Мы им покажем…» Когда течение за островом понесло шлюпку на скалы, он открыл дверь, вытолкал Энн наружу и выпрыгнул сам. Он не помнил, что Энн отлично плавает, и тащил ее за собой. Потом, на берегу, он был с ней нежен, старался успокоить и ободрить девушку. Он рисовал ей картины будущей жизни, такой зримой и реальной в его воображении. У них не было еды, и нечем было зажечь костер из плавника. Эд говорил, что они отправятся в Вестойю, убедят Лэнтис в том, что они друзья и могут принести много пользы ее империи, принести ей «цивилизацию».
Они не нашли пути на север с того берега, где находились. Девять лет спустя Энн обнаружила проход, взобравшись выше на скалы. Но тогда Спирмен нашел только что-то вроде карниза, ведущего на юг. Карниз мог довести их до конца гряды — восемьдесят с лишним миль; а мог в любой момент закончиться, оставив их в ловушке. И он действительно дважды обрывался. Оба раза Спирмен вместо того, чтобы взобраться выше на скалы, бросался вниз, в бурлящую воду, и плыл на юг по течению, пока не становилось возможным продолжать путь по суше. Энн следовала за ним. Они легко могли найти смерть в океанских волнах. Энн не боялась смерти, но и не желала ее. Они питались морскими ракушками и водорослями, выброшенными на берег, и маленькими рачками, живущими в полосе прибоя и влажных щелях среди скал. Воду для питья они брали из дождевых луж и ручьев, сбегающих по скалам. У них ушло пятьдесят дней, чтобы преодолеть эти восемьдесят миль. («В обратную сторону я шла дней сто, не меньше, — сказала Энн. — Я не могла плыть с ребенком. И все равно это было бы против течения. Я всю дорогу карабкалась по скалам. Иногда приходилось возвращаться на несколько миль из тупика и пробовать снова».) После полудня солнце обрушивало на них всю свою ярость. Они забирались в ту жалкую тень, которую могли найти, и ждали, пока пытка прекратится.
Но в конце концов они выбрались на ровное место. Там были деревья. А через несколько миль им встретилась чудесная быстрая река. («Есть ли реки здесь, на острове? Я не помню. Нет ничего лучше рек. Тогда Эду пришлось меня вытаскивать из реки силой. Я не хотела уходить».)
Они прошли еще пятьдесят миль на юго-восток. По ровной местности идти было легко. Им встретились еще пять быстрых речек с чистой прозрачной водой. Горы сменились лесом и лугами. Здесь водились азонисы и другие мелкие животные. Спирмен сделал себе оружие. Энн вспоминала эти дни почти с радостью. Как будто вернулось детство. Как будто они путешествовали по райскому саду. Спирмен был просто сильным и умным человеком, сражающимся с природой, чтобы выжить. Никто не подвергал сомнению его решений, никакие социальные сложности ему не мешали. («Мне хотелось остаться в тех местах и поселиться там вдвоем. Я даже просила Эда об этом. Но он должен был идти вперед».)
Спирмен помнил из карты, что еще дальше на юг за южной оконечностью горной цепи существовало поселение пигмеев — в пятидесяти милях от Вестойи. На фотографии, сделанной еще с корабля, оно представлялось несколькими парами параллельных линий. Невозможно было угадать, входит ли оно в империю Лэнтис. Это поселение было расположено у истоков реки, которая текла не к океану, а на восток, и впадала в глубокую и бурную реку, вытекающую из озера Арго. («Эд не говорил мне, почему мы так осторожно движемся вдоль реки. Молчал, пока мы не добрались до деревень. А там все случилось так же, как с пигмеями Пэкриаа».)
Деревни представляли собой скрытное сообщество, живущее в постоянном страхе. Они знали про Вестойю, но полагали, что щупальца империи еще не нашарили их. Так оно и было. Лэнтис стремилась преимущественно на восток, где места были лучше, и деревень больше. Даже ее война с племенем Пэкриаа была отклонением от основного направления, и была вызвана скорее уязвленным самолюбием, нежели интересами экспансии государства. Между Вестойей и этими потаенными деревнями лежали луга, опасные из-за омаша, и болотистые равнины. Ниже двух маленьких озер на территории Вестойи течение реки Арго было чересчур быстрым для непрочных лодок Лэнтис. Так что южные деревни, которыми правила хитрая, но слабая королева, затаились, как кролик в норе. Эд Спирмен вновь разыграл драму — но на этот раз, как сказала Энн, он улыбался, словно довольный учитель у школьной доски, опрокинул еще одного идола и стал для пигмеев живым богом.
Через два года Энн родила Спирмену сыновей-близнецов. К этому времени в деревнях уже была налажена промышленность. Они располагали армией в тысячу копий, с наконечниками из железа, добытого в холмах на севере между Вестойей и Спирмен-Сити. Холмы были изрыты норами кэксма, поэтому на опасную работу направляли рабов. Воины преодолели свое пренебрежительное отношение к лукам, когда увидели, как летят и как разят стрелы, хорошо сбалансированные и снабженные наконечниками из железа или бронзы. Пигмеев южных деревень не надо было учить ненавидеть Вестойю. И все же на них произвела огромное впечатление эпическая история, рассказанная Спирменом в политических целях — история о том, как он вместе с собратьями-богами сражался против вестойской армии. Идея мести, божественной или человеческой, была понятна любому пигмею с первого укуса или первой царапины, полученных им в детстве.
Энн была потрясена его обвинительной речью в адрес Вестойи. Спирмен позабыл предупредить ее о том, какую политику он собирается вести. Все эти два года он был слишком занят, обучая пигмеев упрощенному английскому и начаткам промышленного производства. А, может быть, он и сам не сознавал, что ему придется так поступить, чтобы сохранить энтузиазм и преданность пигмеев. Энн не знала. Она попыталась заговорить со Спирменом на эту тему. «Ты когда-то думал о том, чтобы отправиться в Вестойю…» Спирмен набросился на нее, мешая цинизм с патетикой. «Они ведь напали на нас, верно? Ну да, я рассматривал эту идею, когда шла речь о выборе из двух зол — до того, как мы нашли настоящих друзей. Они убили дока, разве не так? И Пола, и Сирса, и этого нашего лесного приятеля». «Но ты ведь не видел…» «Что-о?!» К этому времени Спирмен уже верил, что своими глазами видел, чем кончилась война. Энн это поняла не сразу. Когда Спирмен говорил, что Вестойя должна быть наказана за причиненное ею зло, им двигали соображения политики. «Нам нужен лозунг, на который можно опираться», — говорил он. Он убедил себя в том, что все остальные земляне, за исключением Дороти, погибли, и не задумывался над этим больше. Именно тогда, сказала Энн, она стала думать о путешествии на север. Но у нее не было такой возможности. Близнецы еще нуждались в материнском молоке, и постоянно хворали. Каждодневные обязанности по дому отнимали у нее уйму сил и энергии. Ей, приходилось, например, постоянно подавлять противодействие домашних рабов, которое проявлялось в каждой мелочи. К тому же тогда Энн еще надеялась как-то смягчить или повернуть вспять перемены, которые происходили в Спирмене. («Не знаю, были то перемены, или в душе он всегда был таким…»)
Спирмен утверждал, что ненавидит рабство. Но, говорил он, в примитивной экономике иначе никак нельзя добиться того, чтобы работа была сделана. Даже днем, когда кэксма были слепыми и почти беспомощными, только самые храбрые воины отправлялись в рудники на холмах. Отправлялись не чтобы работать там, но чтобы стеречь закованных в цепи подневольных рабочих. Если кэксма выбирались из нор для дневной атаки вслепую, воины охраны могли убежать, бросив рабов на съедение хищным тварям. Спирмен говорил, что это, конечно, плохо, и он сожалеет о необходимости таких вещей. Но рабами становятся плохие работники, а иногда и опасные люди. Кроме того, они терпеть не могут ответственности, и почти не способны позаботиться о себе сами, так что рабство для них — наилучший выход, и чуть ли не счастье. В общем, рабство следует расценивать как вполне гуманную меру, неизбежную для переходного периода. Как бы то ни было, нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. Спирмен отказался держать в личном «дворцовом» хозяйстве рабов на мясо, и пытался запретить этот обычай во всем своем маленьком королевстве. Но это было не так-то просто сделать, потому что всегда находились дела важнее и масштабнее. Слова «переходный период» на долгие годы стали для Спирмена магическими. Он обращался к ним всякий раз, когда дела шли скверно, и жестокие обычаи неолитической культуры заставляли страдать его совесть — которая все-таки была продуктом земной цивилизации двадцать первого века.
Даже первую войну с Вестойей, которая произошла на третий год после обожествления Спирмена, он рассматривал как часть переходного периода. Хотя вряд ли предводительствуемые им пигмеи были способны уловить столь тонкую разницу. Но они смотрели на него, как на бога, и не требовали подробных объяснений.
Эта первая война была хорошо спланирована и имела ограниченную цель. Шесть сотен копейщиц и лучников пересекли Арго ниже Вестойи и ударили по городу с востока, чтобы враг не догадался о том, что они пришли с юга. Они подожгли дома на протяжении мили вдоль озера, взяли три сотни пленных и исчезли опять-таки в восточном направлении. Они оставили в живых нескольких покалеченных защитников, чтобы те передали Лэнтис сообщение, что они еще вернутся. Акция возымела желаемый эффект. Армии Лэнтис устремились на восток, как растревоженные шершни, а отряд Спирмена пересек Арго и проскользнул домой незамеченным. На следующий год они снова нанесли удар, и снова с востока, но уже более значительными силами. После них осталась лежать в руинах уже треть той части Вестойи, которая была расположена на восточных берегах вестойских озер. Дворец Лэнтис — нервный узел империи — находился на западном берегу. Королева, надо полагать, узнала о происходящем только когда увидела дым, поднимающийся над противоположным берегом. К тому времени, как Лэнтис переправилась туда, она уже ничего не могла сделать. Ее ждало сообщение, что армия Спирмена обещала явиться в третий раз, захватить саму Лэнтис и взять на себя командование империей.
И они действительно вернулись в третий раз — через шесть лет после путешествия Энн и Спирмена по скалам. Близнецам Энн было уже пять лет, пять люциферианских лет. Во время двух первых кампаний Спирмен не показывался на глаза вестойцам. В этом третьем бою он шел во главе армии, высокий и могучий. С безрадостной и холодной точностью он действовал своим персональным оружием, которое представляло собой полукруглое, острое как бритва лезвие на древке из прочного дерева. На этот раз его армия напала с запада, обрушившись прямиком на храмы и священный дворец Королевы всего мира.
Лэнтис была уже немолода, не отличалась хорошим здоровьем, и была напугана. Она, наверное, так и не поняла, что против нее действуют ее же собственными методами. Даже когда ее город лежал в пожарищах, а люди бежали в лес и на болота, Лэнтис не хватило решимости покончить с собой. Ее взяли в плен живой, в чем ей можно было только посочувствовать.
Неделю спустя Энн и детей доставили на носилках из Спирмен-Сити. Спирмен посчитал их присутствие на триумфальной церемонии политически необходимым. Лэнтис у всех на глазах протащили по улицам города, на которых местами еще до сих пор что-то догорало и дымилось вонючим дымом. Затем ее заставили выпить настойку травы с зелеными цветами, уничтожающую личность. Спирмен наблюдал этот пигмейский обычай с брезгливым сожалением. Но больше всего его заботило, чтобы малолетние сыновья хранили бесстрастное достоинство, как надлежит богам. «Пигмеи — не люди, как вам известно. Они чувствуют не так, как мы…» Мальчики были озадачены и испытывали любопытство.
Однако, насколько Энн было известно, Лэнтис не была съедена на празднестве. «Спирмен сказал мне, что ее милосердно убрали прочь, когда возбуждение толпы улеглось. А на мясо забили другую рабыню, одев и раскрасив ее под Лэнтис. Это был не обман, а ритуальная замена, и Эд рассматривал ее, как серьезный прогресс. Такое поведение, сказал он, свидетельствует, что под его влиянием пигмеи стали вместо реальности довольствоваться ритуальным подражанием… А, к черту это все. Эд перенес свою столицу в Вестойю. Дворец был отремонтирован и перестроен. Я прожила там два с половиной года. Там я родила ему еще одного сына. Не могу толком сказать, как это случилось — какое-то безумие, в котором любовь перемешалась с ненавистью… Дело в том, что Эд больше не хотел меня. У него появились странные идеи об аскетической дисциплине… плотском воздержании… не могу точно описать, потому что он никогда не объяснял мне. Я много лет ненавидела его, еще до войн с Вестойей. Но я не умею ненавидеть по-настоящему… Я даже все еще воображала, что имею на него какое-то влияние. Но потом родился ребенок, и Эд пришел в неописуемое отчаяние от того, что это не дочь. Мне пришлось бежать. Я чувствовала, как моя личность, мой ум, мое «я» постепенно разрушаются. Распадаются на части, как вестойская империя, которую Эд не мог удержать в целости. Она стала разваливаться тотчас же, потому что ее жители боялись Спирмена и его телохранителей из Спирмен-Сити, его соглядатаев и доносчиков. Вестойцы просто исчезали в лесах и не возвращались обратно. Я сомневаюсь, чтобы они организовывались где-то в другом месте. Наверное, Лэнтис обладала редким талантом. Это был ее город, и только ее; она создала его из деревень каменного века, и он умер вместе с ней. Эд перепробовал все, чтобы удержать жителей — подкуп, угрозы, бесконечные доносы и публичные казни. Хлеб и зрелища, бессмысленные должности для фаворитов — с красивыми одеждами и без каких-либо обязанностей. Ничего не сработало. Когда я сбежала, население города уже упало до… Эд никогда не говорил, но по моим собственным оценкам вестойцев осталось не больше десяти тысяч. В городе разразилась эпидемия, что-то вроде гриппа. Я воспользовалась ей, как предлогом, чтобы увезти ребенка обратно в Спирмен-Сити. Я знала, что Эду придется остаться в столице, чтобы хоть поддерживать хоть какой-то порядок. Я надеялась, что он позволит мне забрать и близнецов — Джона и Дэвида…
— Отдохни пока, — сказала Арек. — Мы постараемся привезти их сюда, домой. — Энн не могла вымолвить ни слова. — Хочешь искупаться в нашем озере? Я буду тебя поддерживать. Солнце прогрело воду, сейчас лучшая пора дня для купания…
— Да, с удовольствием. Озеро такое красивое. Как вы его назвали?
— Озеро Сирса.
— Сирс… Какая я бессердечная! Я даже не подумала спросить…
— Вестойская стрела, — сказал Райт. — Перед смертью он нашел утешение в воспоминаниях о Земле.
— Город лежит в руинах.
Минйаан выскользнула из тени деревьев на поляну, где остальные ждали ее, не зажигая костра. Она запыхалась и вся дрожала от быстрой ходьбы. Минйаан была уже немолода, а сейчас ей пришлось проделать обратный путь длинной в десять миль по жарким полуденным джунглям.
— Я даже не нашла дом, где родилась. Ох, Пэкриаа, Пол… Из каждых десяти домов семь покинуты. Улицы грязные и завалены хламом. Меня никто не узнал. Ну, это не удивительно. Те, с кем я разговаривала, предположили, что я откуда-то с востока. Но другие, которым я показалась подозрительной, — они не бросили мне вызов, а попрятались по своим грязным хибарам и глазели на меня через щели. — Минйаан устало опустилась на землю, вытирая пот с изуродованных шрамами головы и плеча. — Мои слова разойдутся быстро. Но по моим следам не пошел никто. Я удостоверилась.
Арек спросила:
— Ты что-нибудь ела?
— Нет. Я… я все время ходила по улицам. Док, кое-кто из них знает немного исковерканных английских слов. Никто не может произнести «д» в начале слова, и они пользуются какими-то абсурдными оборотами речи, которых я не поняла. Одна женщина спросила меня: «Какая проклятая юбка ты к черту принадлежать имя?» Я подумала, что она спрашивает меня про мою юбку, которую я сделала на прежний манер. Но когда мы перешли на старый язык, выяснилось, что она хотела знать мое имя и откуда я пришла. Мне показалось, что теперь, под управлением Спирмена-эброн-Исмар, люди стали делиться на… не помню точно этого слова… социальные уровни?
— Касты?
— Да, именно касты, Пол. Они различают касты по цвету юбок. В прежние времена было только две касты — воины и добровольные работники, не считая Лэнтис с семьей, и — в самом низу — рабов. Теперь у них десять или двадцать каст, не знаю. Те, кто красит ткань, не должны делать ничего другого, и они могут смотреть свысока на тех, кто выделывает шкуры. Женщина, с которой я разговаривала, делала наконечники для стрел и презирала и красильщиков, и скорняков… Я сказала ей (и нескольким остальным), что я пришла из отдаленной деревни, и слышала слухи о том, что вскоре другие боги и гиганты придут поговорить со Спирменом-эброн-Исмар. Да, они зовут его именно так: Спирмен-мужское-воплощение-Исмар. Эта новость напугала ее, она извинилась и убежала. Я рассказала то же самое другой, старой женщине, и она разразилась проклятиями и плачем. «Только не это!» — причитала она. — «Мы не выдержим еще нескольких богов!» Она уселась прямо посреди улицы и стала посыпать голову пылью.
— Ты видела… его?
— Нет, Пол. Я видела дворец. Он перестроен, сделана высокая дверь. У двери стоит охрана, так что я не рискнула попытаться войти. На охранниках головные уборы, сделанные из старой ткани из коры, но незнакомой мне формы. Я видела большой загон для мясных рабов, со стоком для воды, чтобы смывать кровь — это всегда было самое внушительное строение на берегу Северного озера. Его до сих пор ремонтируют. Рядом с ним по-прежнему переправа — в узком месте, где соединяются озера. На той стороне улицы и дома под сенью деревьев. А снаружи города я увидела очень вонючий холмик. Когда-то город был чистым… Рядом с ним играл маленький мальчик. При виде меня он бросился бежать, но я поймала его и спросила, что это за холмик. Похоже, нынче в Вестойе у детей есть причины бояться взрослых женщин. Когда мальчик наконец перестал дрожать, он рассказал мне, что этот холмик — могила злой и плохой Ложной Императрицы, и каждый, кто проходит мимо, обязан испражниться на могилу. Таков закон.
Пэкриаа прижала к горлу морщинистые руки и с улыбкой процитировала Кристоферу Райту слова, когда-то сказанные им самим:
— Законы — это живые существа. Люди должны хранить их от болезней и увечий.
— Что станем делать теперь? — спросила Низана.
— Спать, — ответил Райт. — Мы проделали долгий путь, и устали. Отправимся в город завтра. С оружием наготове, разумеется, но…
— На рассвете, это подходящее время, — мягко сказал Миджок.
— Я думаю, никаких боев не будет, — сказала Минйаан. Она расслабленно прислонилась мягкому боку Мьюзон и стала есть приготовленную Арек пищу, по-птичьи быстро откусывая кусочки. — Если пущенные мной слухи их напугают, они разбегутся и попрячутся, а не станут сражаться. Это усталые, лишенные иллюзий и воли к сопротивлению люди. Во всяком случае, мне настроение горожан показалось именно таким.
Низана пробормотала:
— Телохранители Спирмена могут быть настроены иначе.
— Но он же не прикажет им напасть на нас! — сказал Райт. — Конечно, если это тот человек, которого я когда-то знал. Или хотя бы кто-то, на него похожий. Он проделал вместе с нами долгий, долгий путь.
Но Пол подумал: «А был ли он по-настоящему вместе с нами?»
В отряде было шестеро гигантов: Миджок, Арек, Мьюзон, Элис, Сирс-Даник, Дьюнин. Элис в этом году был губернатором Адельфи, но Дороти занимала этот пост в прошлом году, и она взяла на себя несложные обязанности губернатора до возвращения Элиса. Старшие дочери-близнецы Низаны хотели отправиться с отрядом, но Низана не позволила, велев им заниматься учебой под руководством терпеливой Бродаа. Единственными пигмеями в отряде были она сама, Пэкриаа и Минйаан. Группа прошла сто двадцать миль по суше от того места, где «Арго-4» высадил их на берегу к северу от горной гряды. Было решено, что это лучше, чем плыть на юг, где их ждут неизвестные ветра и течения. И непонятно, где причалить. Первые двадцать миль пути по берегу отряд двигался по болотистым и предательским джунглям, где когда-то давно шел Эбара с олифантами. Обойдя оконечность горной гряды, отряд направился дальше вдоль восточного края лугов, которые окаймляли горы с подветренной стороны. Они путешествовали по открытой местности только ночью, чтобы избежать нападения омаша. За все это время они лишь раз столкнулись с неприятностями в виде целого роя жалящих мух. Поскольку дело было днем, и в небе кружились коричневые тени омаша, люди не могли сбежать от насекомых на солнечное место. В конце концов Пэкриаа нашла растение с отвратительным запахом, которое в старые времена пигмеи применяли против мух. Сок растения отпугивал насекомых. Вонь досаждала ничуть не меньше укусов, но была безвредна. Минйаан никогда не слышала о том, чтобы вестойцы применяли против мух это растение. Возможно, это объясняло, почему Вестойя не претендовала на район к западу от озера Арго — приятный во всех отношениях, кроме наличия жалящих насекомых.
После возвращения Минйаан все с удовольствием проспали остаток дня. Затем последовала вечерняя трапеза. Арек, Мьюзон и двух юных гигантов вроде бы не тревожили предстоящие завтра события. Они были исполнены интереса и строили догадки. Миджок был неспокоен, хотя не смог бы выразить словами, что его тревожит. И ему, и Элису было что вспомнить о Спирмене. Райт снова повторил:
— Он пришел вместе с нами издалека… Не забывайте, его выбрал Дженсен. Выбрал из семи сотен физически крепких молодых людей, имеющих такую же подготовку и столь же храбрых.
— Я всегда задавался вопросом, что делал бы сам Дженсен на Люцифере.
Райт сказал с легким упреком:
— Дженсен был прекрасным инженером, Пол, по он к тому же отлично знал историю. Дженсен был бы настоящим руководителем, не то, что я. Я столько раз проявлял слабость, нерешительность, пускался в теоретические рассуждения. Да так оно и должно было быть. Хотя некоторые наши достижения я ставлю себе в заслугу. Я сказал: «Дайте протоплазме шанс». И мы поступили именно так. Мы основали небольшое, но свободное общество под управлением законов. Мы доказали, что человеческий разум может перепрыгнуть через двадцать тысяч лет блуждания впотьмах, и единственная помощь, которая ему для этого нужна — развитый язык и несколько базовых правил цивилизованного поведения. Так называемые дикари на Земле всегда подтверждали этот факт, если им удавалось добиться того, что с ними обращались, как с равными, и получить настоящее образование. Но в развитии материальной культуры мы наверняка упустили тысячу возможностей. Дженсен (а, возможно, и Эд Спирмен) тотчас заметили бы их и использовали.
Пол рассмеялся.
— Эд сконструировал бы шлюп получше.
Райт рассмеялся и махнул рукой.
— А, главное — он способен плыть, мой мальчик. И плывет… Когда я сержусь, или теряю терпение, или у меня вдруг опускаются руки… когда я слишком увлечен своим планом и не слышу аргументов против… я вспоминаю, каким терпеливым, добрым и милосердным был Дженсен — почти как Сирс…
— Токрайт, — удивленно сказала Пэкриаа, — почему ты опять обвиняешь себя? Почему у тебя в душе все время суд над самим собой? Ты непременно должен так поступать?
— Да, дорогая, должен. — Райт потеребил седую бородку. — Это свойство досталось мне по наследству от предков… Помнишь мою книжицу «История Америк» — первую книгу, которую сделали Дороти с Низаной, когда мы научились делать хорошую бумагу из болотной травы? Но стремление познать и улучшить самого себя — это грех и добродетель, свойственная не только племени черинов. Спроси у себя самой, Пэкриаа. Спроси у Элиса.
Черношерстный гигант улыбнулся.
— Так что я не брошу свою давнюю привычку… Пол, слабость ли это с моей стороны, если я попрошу, чтобы, когда мы найдем Эда Спирмена, говорил преимущественно ты? Я хочу быть хотя бы просто дружелюбен, если смогу. По крайней мере, пока мы не узнаем, что за человеком он стал. Девять лет назад он, как мне кажется, не затаил на тебя зла. Ты умеешь выслушать обе стороны — обычно это вызывает ненависть со стороны экстремистов, но тебя сложно ненавидеть. Тебе удается слушать сочувственно, а я только пытаюсь этого добиться — с большим трудом, подавив большую часть моего природного темперамента… Знаешь, я даже не подозревал, какая скверная штука сарказм, пока однажды на космическом корабле Сирс не упрекнул меня за это. Кстати сказать, ему тоже пришлось совершить насилие над собой, чтобы высказать мне упрек. Он всегда больше всего боялся обидеть другого человека.
— Я первый поговорю с Эдом, док, если ты так хочешь. Но я не знаю, что ему сказать. У меня перед глазами стоит Энн. И все те вещи, о которых она нам рассказывала. И то, что рассказала сегодня Минйаан.
— Этого города на самом деле не было, — сонно пробормотала Минйаан. Никогда не было. Наверное, я выдумала его. Если вы немного помолчите, мы все проснемся дома, на Адельфи…
— Энн не изменилась, — заметила Мьюзон, — даже несмотря на то, что ребенок умер.
— Не уверен, — сказал Миджок. — Мне кажется, она изменилась. Только не могу определить, в чем. Она больше не то печальное существо, которое я помню по самым первым дням — как поистине давно это было… Энн была для меня самой большой загадкой из всех вас, хотя я и остальных тоже не понимал. Вы все были таинственными и недостижимыми для меня, выучившего жалкую дюжину новых слов; для того давнего меня, ум которого был полон старых страхов, как шкура — блох. Может быть, меня удивляла в Энн ее кажущаяся слабость… Еще у нее был такой вид, словно она постоянно к чему-то прислушивается. Мне показалось, что я понял, в чем дело, когда она начала учить меня земной музыке. Но, наверное, толком я так ничего и не понял. — Миджок засмеялся и отвернулся. — Док, мне очень трудно было осознать, что вы не возникли из западного ветра с ударом молнии. Вы никогда не поймете, насколько это трудно, потому что вы не были дикарями. Вы с самого рождения учились говорить на настоящем языке. Двадцать тысяч лет блуждания впотьмах — согласен, это было трудно, но они кое-что дали человеку. А я чувствую себя так, словно меня породил лес. За мной не стоит прошлое.
Минйаан что-то пробормотала и перекатилась на спину, чтобы взглянуть вверх.
— За мной тоже. На эту вонючую кучу, которую они зовут могилой Королевы всего мира смотрела женщина, которую никто не родил. У меня нет отца и матери, я появилась на свет из мыслей черина с белой шерстью.
Элис предположил:
— Энн научилась жить в настоящем времени.
— Что ты говоришь, Элис! — удивилась Пэкриаа. — Она сама сказала мне что-то в этом роде, незадолго до нашего отбытия. Энн сказала: «Мои «завтра» превращались во «вчера», прежде чем я успевала их прожить. Я хочу найти «сегодня», Пэкриаа. Где это, «сегодня»?»
Минйаан продолжала плыть по темному потоку своих собственных мыслей. Похоже, сейчас они не доставляли ей боли, а, наоборот, утешали.
— Сегодня утром я увидела, как глубоко похороненным может оказаться «вчера» всего лишь под горсточкой лет. Будут еще другие города, но Вестойи больше не будет.
Райт мягко спросил:
— Но ты ведь помнишь то хорошее, что было в прежней Вестойе в дни твоей юности?
— О да, помню. Но у меня есть и «сегодня». Мне кажется, я обрела «сегодня», когда родила своих маленьких сыновей на Адельфи. — Она поднялась и села, прислонившись к плечу Пэкриаа. — У меня было много замечательных «сегодня» на Адельфи. И я не понимаю, как мог Спирмен, которого я никогда не видела, отказаться от этого всего!
— Можно сказать, что ты его немного видела, — сказал Пол. — Ты ведь была среди тех, кто плыл на лодках по озеру Арго. И видела, как огонь шлюпки жег соседние лодки.
— Да. Это была война… Прежде, чем меня ранили, я убила семерых твоих воинов, Пэкриаа. Одна из них была в синей юбке. Я ранила ее в горло, и слышала, что она умерла в лесу, и ее положили головой на север.
— Да, это была Тэмисраа. Моя сестра Тэмисраа была суровой и храброй женщиной, — сказала Пэкриаа. — Минйаан, все это было давным-давно, в позабытой стране. Теперь работаем бок о бок в одном саду.
Ночь прошла спокойно. Элис, который стоял последнюю стражу, разбудил их еще затемно. Идти помогала полная красная луна. Они ориентировались на журчание быстрой речки, которая протекала по дворцовому району Вестойи и спадала в Северное озеро.
Более чем на милю вокруг города джунгли прежде были ухоженными, как парк. Подлесок вырублен, лианы подрезаны. Но лес уже возвращался на прежнее место. Жадные пурпурные пальцы тянулись, чтобы взять то, что когда-то им принадлежало…
Никто не задержал отряд на окраинах, никто не задавал вопросов. Они не заметили вооруженных женщин. Тут и там из грязных, замусоренных дверных проемов выглядывали запуганные мужчины, позади которых прятались молчаливые дети. Миджок, Элис, Сирс-Даник и Арек шли по бокам, на всякий случай подняв щиты для защиты от стрелы или копья. Винтовки и пистолеты, патроны к которым давно закончились, ушли в область преданий. Они лежали в комнате Райта, в стенном шкафу, который он называл земным музеем. Пол, Райт и Элис были вооружены земными охотничьими ножами, которые до сих пор были остры. Минйаан шла во главе отряда с копьем в руке, но древко копья было обмотано гирляндой из синих цветов — символ мира. Пэкриаа и Низана предпочли явиться без оружия. Мьюзон и юная Дьюнин за всю свою жизнь ни разу не держали оружия в руках. Минйаан обернулась, чтобы сказать:
— Вот старый загон для рабов. Поворачиваем направо, ко дворцу.
Вокруг дворца происходила суматоха. Из-за щита Миджока Пол увидел нескольких бегущих женщин. Одна из них остановилась на оклик Минйаан и нерешительно приблизилась к ним. Они с Минйаан обменялись непонятными вопросами и такими же ответами. В дальнем конце затененной деревьями улицы, перед крытым соломой домом с высокой дверью собралась большая группа пигмеев. Минйаан пояснила:
— Я сказала ей, что мы пришли с миром и хотим поговорить со Спирменом-эброн-Исмар. Она говорит, что он, должно быть, в это время спит.
— Вот как? — Райт нахмурился и занервничал. — Но до него наверняка дошли слухи о твоих вчерашних словах.
Вестойка прощебетала еще пару слов и убежала в сторону дворца. Пол увидел, как она пробирается ко входу, расталкивая локтями толпу.
— Можем пройти еще немного вперед…
Большая часть толпы рассосалась. Осталось около сорока вооруженных женщин. Они выстроились неровным строем, загораживая вход. Охрана не делала ни угрожающих, ни даже предупреждающих жестов, но смотрели они холодно, пристально и угрюмо. Добровольная посланница вернулась, протолкавшись через строй охранниц, чтобы поговорить с Минйаан. Раз или два в ее речи слышалось какое-то исковерканное слово, отдаленно напоминающее пиджин-инглиш, но Минйаан нетерпеливо махала рукой, чтобы та изъяснялась на старом языке. Затем она повернулась к Полу:
— Спирмен вроде велел передать, что он — в черной норе… Или дыре? Это имеет смысл?
Райт сказал:
— Пусть скажет ему, что его третий сын умер. И что дверь его дворца слишком мала для наших друзей. Погоди… Он ничего не спрашивал про Энн?
— Она говорит, что нет.
— Не переводи моих слов. Пол, ты видишь, что я имел в виду? Я не могу ему ничего сказать. Пол, вели передать, что ты сам сочтешь нужным.
— Ну что ж… Минйаан, вели ей передать, что Энн не смогла прийти с нами. Что мы хотим с ним поговорить и, как сказал док, что эта дверь слишком узкая для некоторых из нас.
Воины охраны, похоже, что-то поняли в происходящем. Они уступили дорогу посланнице, и стали не такими напряженными, глядя на пришельцев скорее с интересом, чем со злобой. Сирс-Даник, мечтательный старший сын Тейрон, прошептал Полу:
— Я пытаюсь его вспомнить. У него короткие каштановые волосы… Мне было всего семь лет, когда он отвез нас на Адельфи. Еще я помню его голос, такой… сильный.
— Верно, Дэни. Но сейчас его волосы могут быть уже седыми, как мои. И лицо будет старше — впрочем, Спирмен и тогда не казался молодым. Его фигура вряд ли изменилась.
— Он старше тебя? — спросила Дьюнин.
— Нет, дорогая. Немного моложе.
Но Спирмен, как оказалось, выглядел намного старше Пола. Он внезапно появился в двери, упираясь обеими руками в косяки. Его лицо осунулось, черты заострились. Глаза косили, и было похоже, что ему трудно сосредоточить взгляд. На Спирмене была надета только черная набедренная повязка из черной ткани. Редкие волосы казались пестрыми от седины, а на висках совсем побелели. Щеки его висели мешками, кожа лица имела нездоровый красный оттенок.
— А я ей не поверил, — сказал он.
При виде его охранницы взяли копья наперевес, имитируя земных солдат, затем стукнули тупыми концами о землю. Они замерли навытяжку, хотя Спирмен не обращал на них внимания.
— Не поверил…
Спирмен икнул и закрыл лицо руками. Видя мучительную нерешительность Кристофера Райта, Пол шагнул вперед.
— Сирс умер — тогда, давно. Но мы с доком выбрались, и с нами несколько друзей.
Пол остановился перед стражей и протянул Спирмену руку. Тот уставился на нее, что-то соображая, наконец подошел и неуклюже пожал руку Пола старым земным жестом. От него пахло спиртным. Налитые кровью глаза Спирмена выражали явное потрясение. Рука его была влажной и неуверенной, и Спирмен быстро отдернул ее.
— Извини, — сказал он, — мне что-то хреново. Никак не могу уложить это все в голове. Ах, черт, я малость пьян. Неудивительно, правда? Миджок…
Спирмен мельком оглядел Пэкриаа и Низану, не узнавая. Задержался взглядом на Арек, но не назвал ее по имени. Затем он впился глазами в Кристофера Райта, и на губах его появилась скованная усмешка, смысл которой трудно было определить.
— Энн… добралась до нас, — едва слышно сказал Райт. — Она…
— Почему ты шепчешь?
— Она прошла вдоль берега, — сказал Райт, едва ли громче. — Ребенок умер — незадолго до того, как она добралась до нас.
Спирмен моргнул, уставился на свои руки и опустил их. Он только сейчас заметил вытянувшихся по стойке «смирно» воинов и распорядился, на земной лад:
— Вольно.
Копейщицы стали «вольно», глядя перед собой.
— Возможно, — сказал Спирмен, — возможно, вы пришли слишком рано.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Пол. — Мы пришли сразу, как только узнали, что ты жив… Как твои остальные дети, Эд? Они здесь?
— Что? Да, я понимаю… Слишком рано. У меня все еще есть город с населением семь или восемь тысяч. И воины, которые пойдут за мной.
Райт ударил себя кулаком по ладони.
— Мы тебе не враги. И никогда ими не были. Для тебя было место на Адельфи. И сейчас есть.
— Да? Могу себе представить… Значит, Энн…
— Энн вернулась к нам. Дорога отняла у нее сто дней. От нее остались кожа да кости…
— Она поправится, Эд, — сказал Пол. — Ей нужны только отдых и хорошая пища. Она хочет видеть Джона и Дэвида, и это естественно. Они ведь и ее дети тоже.
— Так ли это? — отстраненно произнес Эд.
— Что?!
— Видите ли, я не вполне верю вашей истории. Вы могли уже давно подглядывать за мной…
Пол услышал за спиной потрясенный шепот Низаны:
— Что это с ним?
— Болезнь, — приглушенно ответил Райт.
— Ты не прав, Эд, — сказал Пол. — Пять дней тому назад мы все еще думали, что вы с Энн погибли, когда шлюпка упала в море.
Спирмен пожал плечами.
— Да. Я думаю, вы пришли слишком рано. Вам надо было еще какое-то время действовать скрытно. У нас здесь была эпидемия. Многие умерли. И еще одна болезнь — душевного свойства… а, что я рассказываю, вы же следили за всем, вы видели, как они бегут от меня в джунгли, к прежней жизни — а ведь я мог бы дать им золотой век! Да, я — пророк, которому не верят.
Он закашлялся и постарался распрямить согнувшиеся плечи.
— Господи боже, я не могу винить бедных глупцов — теперь, когда я знаю, как это все делалось. Без ваших заговоров и вмешательства я вскоре добился бы от них постройки корабля, который… Теперь это неважно. Хотя чертежи у меня есть. Да, есть. Вы пришли за ними?
Миджок прервал речь Спирмена. Лесной гигант был в полном недоумении.
— Что ты такое говоришь?
Спирмен холодно уставился на него и произнес с надменной вежливостью:
— Тебя я тоже не виню. Я тебя хорошо помню. Надо полагать, ты должен был подчиняться приказанию своего бога, не задавая вопросов…
В дверях появились мальчики-близнецы. Они были одеты, как отец, в набедренные повязки из черной ткани. Стройные, хорошо сложенные дети, с тонкими чертами лица, как у Энн. Девятилетние по земному счету. Они неуверенно остановились на пороге. Похоже, любопытство заставило их нарушить приказ отца. Пол улыбнулся им, и один из мальчиков улыбнулся в ответ, но тут же покраснел, прикрыл рот рукой и испуганно отвернулся. Второй смотрел неподвижным и ничего не выражающим взглядом, как пигмей. Спирмен, казалось, не заметил их появления — хотя он наверняка догадался обо всем по улыбке Пола. Молчание прервал Элис:
— Миджок и другие люди моего племени не создают себе богов. Мы живем в свете собственного разума, и не боимся тайн, которые лежат за пределами освещенного круга. — Могучий голос Элиса, который он обычно повышал лишь в смехе, раскатами грома прокатился по улице и отразился эхом от стен дворца. — На Адельфи приказы исходят от законов, которые мы принимали все вместе, и которые понятны каждому из нас.
— Да, — кивнул Спирмен, покусывая верхнюю губу, с видом человека, наихудшие предчувствия которого оправдались. — Да, он должен был научить тебя отвечать именно так.
Арек с отвращением сказала:
— Это не разговор. Он слушает только себя, и никого больше. Как тогда, много лет назад, на берегу…
— Райт, берегись! — резко сказал Спирмен. — Ты привел сюда своих громил, но должен тебя предупредить: это моя страна. Я все еще правлю здесь! И у меня остались те, кто меня любит и понимает.
Дьюнин прошептала Полу на ухо:
— Что значит «громилы»?
Пол сжал ей запястье, призывая молчать.
Райт заговорил, тщательно и с большим трудом подбирая слова.
— Эд, твоим мальчикам примерно девять земных лет. Как по-твоему, достаточно ли они взрослые, чтобы принять решение? Согласен ли ты, Эд, спросить их — хотят ли они отправиться с нами на Адельфи и вновь увидеть свою мать?
Спирмен бросил взгляд через плечо. Тот мальчик, который улыбнулся Полу, смотрел на Райта, разинув рот. Второй моргнул, и его бесстрастное выражение сменилось гримасой, предвещающей слезы.
— Теперь я наконец понял все, — негромко сказал Спирмен. — Значит, это было похищение! Самое настоящее похищение. Я просто не поверил, когда прибыли посланцы из Спирмен-Сити. Но мне следовало догадаться. Да, я должен был догадаться! Вы выкрали Энн, чтобы теперь захватить и моих детей тоже, для ваших…
Среди охраны произошло какое-то шевеление. По толпе зевак, собравшейся на безопасном расстоянии, тоже прошла дрожь. Ничего не понимая, Пол услышал голоса пигмеев, увидел, как несколько человек показывают куда-то руками. Одна из стражниц отшвырнула копье и бросилась бежать по улице. Ее примеру последовали остальные. Среди невнятного гула голосов прорезался крик, за ним другие. Те из стражниц, кто остался на месте, смотрели куда-то вверх, в северо-восточном направлении, где сквозь просеку было видно небо. Они смотрели на утреннюю синеву неба с выражением полнейшего недоверия, и вот уже сыновья Спирмена обратили взгляды туда же, и сам Спирмен…
Спирмен поверил первым. Слезы потекли из его покрасневших глаз и заструились ручейками по морщинам и складкам лица.
— Из дома! Боже мой, дом — как давно это было…
Пятнышко в небе казалось крошечным, а спуск его — чрезвычайно медленным. Оно плыло вниз на подушке из пламени, которое было ярче солнца…
Теперь уже все до последнего вестойские пигмеи бросились бежать. Не по домам, не во дворец. То было безумное бегство в никуда по затененным деревьями улицам. Они бросали по дороге оружие и вопили от ужаса пронзительными голосами.
Пол нашел взглядом пятнышко, и смотрел на него неотрывно. Белое пламя сменилось широким полотнищем ярко-зеленого огня, какой дает горение меди.
— Чарльсайт! — воскликнул Спирмен. — Они научились использовать чарльсайт для торможения! Никакой радиоактивности.
Корабль, судя по всему, целился сесть на открытом месте с двадцати милях отсюда. Люди расслышали рев, приглушенный расстоянием до негромкого ворчания.
Арек положила покрытую рыжей шерстью теплую руку Полу на плечо.
— Я боюсь, — сказала она.
Небо в просвете между деревьями опустело. Зеленый огонь исчез. Эдмунд Спирмен все еще смотрел на то место, где они видели спускающийся корабль. Он позабыл о сыновьях. Он не сознавал, что ужас при виде корабля распугал его подданных-пигмеев как буря — ласточек. Полу показалось, что Эд не сознает даже присутствия двоих людей, которые прежде были его друзьями, а теперь — чужаками. Но их он в конце концов заметил. Эд обвел оценивающим взглядом серых глаз сперва Райта и Пола, затем молчаливых гигантов, трясущиеся фигурки Пэкриаа, Низаны и Минйаан. Он смотрел на них с таким выражением, будто они были каменными скульптурами, которые надлежало обойти.
Пол осторожно сказал, обращаясь к Райту и Арек, тепло руки которой он чувствовал на плече:
— Корабль приземлится на лугу в двадцати милях отсюда. Они, должно быть, заметили Вестойю с воздуха — удостоверившись сначала, что на открытой местности поселений нет.
— Возможно, корабль прилетел не с Земли, — прошептал Райт.
— О! — Черные губы Миджока разошлись в улыбке. — Он с Земли, док. Я забыл, что мы видим гораздо дальше вас. Вы не видели буквы? Огромные буквы, черные на серебре: «Д-Ж-Е-Н-С-Е-Н».
— Неужели?!
Лицо Райта вдруг просияло; он поверил. Спирмен холодно уставился на Миджока.
— Прекрасное воображение, — сказал он. — Я рад, что это выдумал ты, а не кто-нибудь из людей, которые знали настоящего Дженсена. Это имя, которое не следует произносить всуе.
— У меня хорошее зрение, — мягко сказал Миджок. — Я ничего не выдумывал.
Спирмен поднял брови, изображая вежливое презрение. Он обошел группу кругом, как будто они были даже не статуи, а опасные животные, и зашагал по улице, даже не оглянувшись на сыновей. Пол тупо смотрел ему вслед. Спирмен дошел до загона мясных рабов и перешел на неуклюжий бег.
— Так изменился! — пробормотала Мьюзон. — Что за болезнь способна так изменить человека?
— Он вряд ли выздоровеет, — сказал Райт. — На Земле такие люди иногда правили народами. Или же их помещали в специальные заведения — обычно после того, как другие уже пострадали по их вине. Или они становились фанатичными последователями какой-либо идеи, преследуя одну цель с маниакальным упорством. Наука, которой я себя посвятил, выяснила кое-что об этих людях — но недостаточно. Их действия гораздо чаще становились объектом применения законов, чем науки… однако законы знают о них еще меньше.
Райт смотрел на Пола — быть может, он нуждался в ответной реакции черина, поскольку невинность остальных слушателей не давала ему точки отсчета.
— Я бы рискнул сказать, что Эд страдает паранойей только в одном пункте. Он считает причиной всех своих бед меня и — как он выразился? мои интриги. Таким образом он может продолжать верить в свою правоту и добродетель. Вся вселенная неправа, а Эдмунд Спирмен прав… Это не столько болезнь, Мьюзон, сколько итог многих лет следования вредным привычкам ума. Недоверие и презрение к людям посеяли первые семена. И вот — печальные плоды.
— Мы можем опередить его, — сказал Элис. — Шестеро гигантов могут нести всех остальных. Мы опередим его даже двигаясь шагом.
— Хорошо. — Райт разглядывал пустую улицу, потом обернулся и посмотрел на дворец Спирмена, который уже сейчас казался давно заброшенным. — Я полагаю, особенно спешить нет необходимости. Двадцать миль…
Вестойские пигмеи не возвращались. Улица, как и дворец, выглядела заброшенной. Впечатление усугубляли грязь и скверный запах — видно было, что здесь давно никто не следил за порядком. Один из сыновей Спирмена тихонько хныкал. Второй смотрел туда, где исчез его отец, и на суровом маленьком лице залегла складка. Похоже было, что он никогда не простит отцу этого поступка.
— Кто из вас Джон, а кто Дэвид? — спросил Райт.
— Я Джон, — пробормотал плачущий мальчик.
Дэвид заговорил, с трудом выдавливая из себя слова:
— Он сказал, что она больше не вернется. Где она?
— На нашем острове, — сказал Пол. — С ней все в порядке, Дэвид. Мы отвезем вас к ней. Ты хочешь пойти с нами?
— А он тоже пойдет?
— Мы не знаем, Дэвид. Так вы пойдете с нами?
— Он ударил ее по лицу. Когда она сказала, что это он виноват в том, что все уходят из города. Рядом с ним всегда была стража. Шесть человек сидели всю ночь вокруг его кровати. Мы с Джоном пытались это сделать. Мы скрутили фигурку из травы, как объяснил нам жрец Кона. И мы сделали с ней все, что нужно, а потом сожгли ее. Но ничего не случилось.
— Не думайте сейчас об этом, — сказала Арек. — Мы идем к кораблю, который прилетел. А потом на остров. Хотите, я вас понесу? У меня есть два сына такого же возраста, как вы.
— Кто ты? Я никогда не видел таких, как ты.
Арек опустилась на одно колено, не слишком приближаясь к мальчикам, чтобы не испугать их.
— Я такая же, как ты, Дэвид. Только больше ростом и покрыта шерстью.
— Ваша мать, Дэвид, — сказал Райт, и запнулся от волнения, — ваша мать сейчас живет в моем доме на острове. Вы должны знать, что она была нашим другом еще задолго до вашего рождения. Мы вместе прилетели с Земли… Ну так как, вы с нами?
Дэвид топтался босыми ногами в пыли, Джон все еще плакал. Дэвид отвесил брату пощечину.
— Прекрати вякать, сукин сын!
Пол подумал, что мальчик не понимает смысла этих слов, только чувствует общую интонацию неодобрения. Джон замолчал, потер щеку без малейших признаков злости, и кивнул. Арек протянула руки, и Дэвид позволил ей подхватить себя. Его напряженное тельце расслабилось, и он уткнулся лицом в мех Арек…
Лесные гиганты без труда преодолевали милю за милей. Миджок нес на руках Пэкриаа и Низану, и Минйаан устроилась у него на плече. На трудном пути к Вестойе они часто двигались таким образом. Элис нес Райта, который весил сто сорок фунтов — пустячный вес для гиганта. Мьюзон шагала с Джоном на руках, и что-то потихоньку говорила мальчику, устанавливая дружеский контакт. Пол предпочел идти самостоятельно, но через некоторое время Сирс-Даник подкрался к нему сзади, обхватил и поднял на руки.
— Медленные ноги. Ты сильно возражаешь, Полли?
— Хм, «Полли»? Нет, не сильно, Дэни. Я успел превратиться в пятидесятилетнюю развалину, но все еще не набрался достаточно ума, чтобы это признать.
Дьюнин хихикнула.
— Таков наш Дэни: все знает, все видит, ничего не говорит. Если бы он не был таким лентяем, я бы согласилась с ним жить, когда он подрастет.
— Чем плохо быть лентяем?
— Ничем, глупая башка. Но если ты собираешься отправиться в исследовательскую экспедицию, как собираюсь я, лентяем быть нельзя.
Дьюнин свернула ветку с листьями в виде венка и стала пристраивать ее под разными углами над головой Сирса-Даника.
— Как красиво! А так еще лучше! А теперь ты выглядишь точь-в-точь как кинкажу, который порвал на клочки мой дневник, чтобы устроить гнездо.
— Ты сама виновата — оставила дневник на полке, а не вела в нем записи. Исследователи должны вести дневник, так говорит док. Правда, Пол?
— Не пытайтесь привлечь меня на чью-либо сторону. Я — нейтрал.
— Слушай, Дьюнин, ты сейчас споткнешься и упадешь, а я буду смеяться!
Дьюнин действительно упала. И Даник действительно засмеялся.
Прошел час, прежде чем они догнали Спирмена. Он оглянулся на них, не меняя выражения лицо, и продолжал бег. Его загорелое тело блестело от пота. Он тяжело дышал от усталости. Дьюнин стала серьезной. Она перехватила взгляд Пола и сказала:
— Что, если я понесу тебя, Спирмен? Тогда мы все доберемся до корабля одновременно.
Спирмена не подал вида, что слышал ее слова. Он сошел с тропы и остановился, сложив руки на груди и глядя в землю. Лицо Дэвида было спрятано на груди Арек. Джон, похоже, заснул.
— Пожалуйста, — сказала Дьюнин. — Ну почему мы должны бросить тебя здесь?
Спирмен отстраненно разглядывал землю под ногами. Дьюнин двинулась дальше вместе с остальными. Ее смешливое настроение прошло.
— Что он думает?
— В настоящий момент он, скорее всего, думает, что это ужасно несправедливо, что мы будем там раньше него, — ответил Райт.
— Но я ведь спросила его…
— Да. Он не затаил на тебя злобы, Дьюнин. Как бы то ни было, сейчас он думает именно так. Не пытайся это понять, Дьюнин. Давайте лучше подумаем про корабль. Пол, возможно ли то, что Эд сказал про чарльсайт?
— Думаю, да, док. Пламя действительно стало зеленым. Мне кажется, что я помню, как когда-то на Земле инженеры обсуждали возможность улучшить качества чарльсайта настолько, что станет возможным использовать его для торможения большого корабля. Тогда корабль сможет сесть на планету, не пользуясь атомными двигателями. Он выжжет под собой большую площадку, но по крайней мере не превратит ее в радиоактивную пустыню.
— Не верю своим глазам, — пробормотал Райт. — Мираж…
Это был не мираж. Корабль «Дженсен» возвышался над выжженным дочерна лугом в полумиле от них. Даже здесь, на опушке леса, ощущался прилипчивый запах, почти забытый, но все-таки знакомый. Пол почувствовал, что глупо улыбается.
— Они использовали углеродный пламегаситель или что-то вроде этого. Надо полагать, чтобы погасить траву. Нет, это не мираж.
Блестящий серебром корабль возвышался на треножнике высотой в сотню футов. На его корпусе было начертано славное имя. Дэвид Спирмен уставился на корабль, протирая глаза. Арек опустила его на землю, и ласково положила руку ему на плечо. Мальчик не отстранился.
— Ох, Пол, — сказала Арек. — Какие они?
Райт покачал головой. На его лице отразилось то, что он сейчас переживал. Мысли, воспоминания — хорошие и плохие… Пол ответил:
— Они похожи на нас, Арек.
Пэкриаа показала вверх.
— Смотрите! Это мы помним хорошо. Какая красивая…
— Шлюпка? Так сразу?
Пол поискал глазами и обнаружил серебристое пятнышко.
— Есть у нас что-нибудь белое? — засуетился Райт. — Пол, мы с тобой выйдем на луг. Остальные пока останутся здесь. Чтобы они сразу узнали нас…
Райт дрожал всем телом, и Пол обнял его за плечи. Они вышли из-под деревьев. Райт истерически хихикнул:
— Моя седина вполне сойдет за белый флаг…
Шлюпка пошла вниз. Пятнышко росло на глазах, обретая знакомые очертания. Она сделала два круга у них над головой, и совершила великолепную посадку в сотне футов от людей. Бледное пятно за ветровым стеклом наверняка было лицом пилота — лицом человека. Человека, уму которого предстояло столкнуться с новыми загадками. Полу опять пришлось помогать своему старому учителю идти, потому что у Райта подгибались ноги, и он путался в траве. Пол напомнил ему:
— Они должны оставаться в кабине, опасаясь нашего воздуха.
— Ах, да. И совсем напрасно. У нас тут на Люцифере прекрасный воздух…
Пол чувствовал, что и сам он с трудом сохраняет здравый рассудок и ясность мысли. Словно со стороны, он услышал свой крик во всю силу легких:
— Эй, на корабле!
Разумеется, они не могли этого услышать. Но… услышали! Услышали!
Дверца шлюпки скользнула в сторону. Встреча двух миров… Невысокий лысый крепыш, высокая седая женщина, которая прижимала руки к ушам — ей явно досаждала смена атмосферного давления. Они были одеты в неновые комбинезоны. Выражение изумления на их лицах сменилось радостью. Лысый мужчина шагнул вперед, улыбнулся и протянул руку.
— Доктор Кристофер Райт, я полагаю?
Райт не мог вымолвить ни слова, и не в силах был отпустить его руку. Женщина сказала:
— А вы, должно быть… кто же не видел ваших фотографий?.. вы — Пол Мейсон.
— Да. Мы никогда… ни разу за все эти годы…
— Марк Слейд, — представился лысый мужчина. — Капитан Слейд. А это доктор Нора Штерн… Сэр, вы хорошо себя чувствуете? Вы выглядите неплохо…
— С нами все в порядке, — сказал Райт.
— Я боюсь спросить — что с остальными? Доктор Олифант? Капитан Дженсен? Девочки? И с вами был еще молодой инженер, Эдмунд Спирмен…
Пол едва нашел в себе силы ответить:
— Обе девочки уже имеют собственных детей. Доктор Олифант и капитан Дженсен погибли — капитан еще на корабле, во время последнего ускорения. Спирмен… он вскоре будет здесь, я полагаю. Вы обнаружите, что он несколько изменился…
— Пусть Эд говорит сам за себя, Пол, — сказал Райт.
Несмотря на потрясение и новизну обстановки, доктор Штерн чутко уловила, что в этом вопросе что-то не так.
— Как здесь красиво! — чересчур громко сказала она.
Она снова прижала ладони к ушам, затем отвела руки и заговорила уже нормальным голосом:
— Вон там! Какие странные горы, такие крутые и отвесные…
— На Земле таких нет, — запинаясь, выговорил Пол. — Они не подвержены эрозии. («Я говорю с гордостью человека, который любит родную страну…») Здесь опасно оставаться на открытой местности — летучие хищники. Пойдемте с нами к нашим друзьям.
Капитан Слейд уже заметил гигантов и пигмеев на опушке леса. На его обезьяньем личике отразилось дружелюбное любопытство и приятное удивление. Похоже, он склонен был реагировать так на все новое. Однако он сказал:
— Погодите минутку. Дайте нам осознать это все — если получится. Нора, мы все-таки добрались сюда!
Он вдохнул полной грудью и смахнул с глаз слезы радости.
— Планета, так похожая на Землю. Новый мир! Ох, Нора, мы с тобой еще не скоро поверим в это… Да, чувствуется, что в воздухе много кислорода… Сэр, ваш корабль…
— Потерян, — сказал Райт. Он уже перестал дрожать с головы до ног, и теперь был спокоен. — Корабль вышел из-под контроля во время спуска, упал в озеро, — Райт показал через плечо, — в нескольких милях отсюда. Мы назвали это озеро озером Арго. Оно чересчур глубокое, чтобы имело смысл думать о поднятии корабля. Одна из шлюпок сломалась. Вторая служила нам около года. Наши друзья, капитан… они вам понравятся…
— Идеи о параллельном эволюционном развитии оказались верными, пробормотал Слейд. — Во всяком случае, на этой планете. Гуманоиды, насколько я могу судить. Два вида?
— Это люди, — сказал Райт. — Кстати сказать, они владеют английским лучше меня. Они — наши близкие друзья, капитан. Самые близкие.
— Я понимаю, — мягко сказал капитан Слейд.
Пол подумал: «Он еще не понимает по-настоящему. Это для него слишком ново. Но, похоже, он постарается понять».
— Сколько человек прилетело, капитан?
Слейд усмехнулся.
— Только четверо, мистер Мейсон.
«Господи боже мой! «Мистер»… Это я?»
— Этот корабль больше, а экипаж меньше. Федерация лучше обдумала вторую экспедицию. Мы стартовали через тринадцать лет после вас. Двенадцать лет полета. Наша экспедиция обошлась вдвое дороже вашей. Два других члена экипажа — это молодая пара. Джимми Мьюкерджи из Калькутты… кстати, доктор Райт, его мать — Сигрид Хоуч, антрополог, — была вашей студенткой.
— Сигрид… — Райт пошарил в памяти. — Конечно, я ее помню.
Но Полу показалось, что на самом деле Райт не вспомнил ее.
— Джимми — ботаник, инженер, и вообще разбирается в любой технике. Салли Марино тоже отличный техник. Признаться честно, я не хотел брать специалистов. Мне нужны были ребята, которые способны разобраться с чем угодно. Таких я и взял.
Дружелюбное лицо Слейда опечалилось. Он и доктор Штерн неловко двигались к лесу вместе с Полом и Райтом, чувствуя разницу в силе тяжести.
— Наш межзвездный перелет должен был стать последним, доктор Райт, если только ваш или наш корабль не вернутся. Больше Федерация пока кораблей не строит. Так было решено и из экономических соображений, и в связи с общественным мнением. Поскольку этот корабль стоил вдвое дороже «Арго», Федерации пришлось на три процента поднять налоги. Начались истерические общественные протесты против идеи выбрасывать миллиардные средства и человеческие жизни в космос ради сомнительного результата, который то ли будет, то ли не будет через много лет. Фанатики с обеих сторон подняли шум. Ну и, разумеется, угроза войны. Люди не умеют заглядывать далеко в будущее.
— Их нельзя за это винить.
— Тем не менее, я их виню, Нора. Теперь, когда мы знаем, что результат достижим…
Элис подготовил короткую приветственную речь, но в последний момент застеснялся, и замер в позе, выражающей достоинство. Дьюнин готова была разразиться нервным смехом. Элис сказал только:
— Добро пожаловать. Мы надеемся, что вам здесь очень понравится.
Пэкриаа выглядела как в прежние времена племенных ритуалов, но под ее бесстрастной и величественной маской тоже крылись застенчивость и любопытство. Она повторила слова губернатора. Пол видел, что вновь прибывшим нелегко было воспринять могучих гигантов, покрытых шерстью, и худеньких, лысых женщин-пигмеев. Даже почти черинскую красоту неповрежденной половины лица Минйаан они могли не заметить так сразу. Но Слейд и доктор Штерн держались хорошо, с природным дружелюбием.
— А эти мальчики… — сказал Слейд.
— Джон и Дэвид Спирмены, — пояснил Пол. — Сыновья Энн. Сам Спирмен, надо полагать, тоже скоро будет здесь.
Арек спросила ровным тоном:
— Я надеюсь, вы прилетели, чтобы остаться здесь?
— Остаться?
Слейд бросил удивленный взгляд на Райта, но тот отвернулся и ничем ему не помог.
Пол быстро сказал:
— Капитан, нам следовало вас предупредить, как только вы вышли из шлюпки, — но ни док, ни я до сих пор никак не можем прийти в себя. Через тринадцать-четырнадцать часов у вас начнется лихорадка, за которой последует период бессознательного состояния. Ничего особенно страшного, насколько мы можем судить. Во всяком случае, все мы очнулись совершенно здоровыми. И с тех самых пор не страдаем от болезней. Мы решили, что так происходит акклиматизация к — мы назвали эту планету Люцифером. Но, если вы считаете, что двое остальных должны ждать в корабле, пока вы не придете в себя после…
Доктор Штерн проницательно посмотрела на него.
— Вы двое действительно выглядите здоровыми. И мы знаем, что можем положиться на ваши слова во всем. Джимми и Салли совсем извелись в корабле, и будут счастливы присоединиться к нам. Салли прямо сейчас наверняка сидит у интеркома и рвет на себе волосы от нетерпения. Они вполне могут пройти акклиматизацию вместе с нами. Где вы живете? Мы видели что-то вроде поселения. Вон там, южнее озера.
Райт бросил на Пола взгляд, в котором была смутная мольба. Земной женщине ответила Минйаан. Голос ее прозвучал под сенью деревьев музыкой серебряных колокольчиков.
— Поселение у озера принадлежит прошлому. Это империя, которая умерла. Мы живем на теплом острове вон за теми горами, на острове Адельфи. И сейчас возвращаемся туда после… после нелегкого похода.
— Адельфи, — повторила доктор Штерн, пробуя название на слух. — Марк, две наших шлюпки могут доставить на остров всех нас, правда? Если убрать с них аварийные запасы и освободить место.
— Это разумно, — сказал Пол. — На Адельфи мы сможем лучше позаботиться о вас во время лихорадки. У нас там построены дома. Здесь не вполне безопасно из-за хищных животных и жалящих насекомых.
Слейд сомневался.
— Если мы оставим корабль без охраны, ему ничто не повредит?
Минйаан рассмеялась.
— Кто-кто, а люди из Вестойи и близко к нему не подойдут!
— Что может ему повредить? — сказал Райт. — Он слишком велик. И как, черт побери, вы из него выходите?
Слейд фыркнул и принял решение.
— Электронный замок. Его можно открыть либо изнутри, либо посредством передатчика в шлюпке. Автоматически спускается лестница. Подъемники для шлюпок тоже автоматические. Они подумали практически обо всем. — Капитан обнял седовласую женщину. — Даже преподали нам курс психологии, чтобы мы смогли ужиться друг с другом десять с лишним лет.
— Научиться любви может быть непросто, — сказал Пэкриаа.
Доктор Штерн взглянула на маленькую женщину с новым вниманием. Морщинистое лицо Пэкриаа стало задумчивым и мечтательным.
— Вы непременно должны увидеть наш остров. В прошлом году губернатором острова была машана Дороти. А в этом году — он.
Пэкриаа коснулась колена Элиса.
— Синекура, — хихикнул Элис. — Чистейшей воды синекура, леди и джентльмены.
Капитан Слейд расхохотался. С высоты своих пяти футов пяти дюймов ему приходилось запрокидывать голову, чтобы увидеть лицо Элиса. Рост гиганта составлял восемь футов семь дюймов, он был на полголовы выше Миджока. Пол подумал, что он видит перед собой начало большой дружбы. Доктор Штерн спросила:
— И вы называете эту планету Люцифер?
— Приносящий свет, — ответила Низана. В ее лице была горечь, которой Пол не заметил больше ни у кого. — Сын утра.
Пол придвинулся ближе к ней, не понимая, в чем дело. Слейд не уловил подтекста и вопросительно поднял темную бровь:
— У вас есть промышленность?
Райт пожал плечами.
— Кой-какие производства. Все, что нужно на данном этапе для такой небольшой общины, как наша.
— Ах, да. — Слейд прикоснулся к куртке Райта. — Прекрасная ткань. Не отличить от льняного полотна. Что это?
— Эта ткань действительно ткется, как полотно. — Райт взял в свою ладонь руку Низаны. — Вот эта леди — наша лучшая ткачиха, потому что у нее такие маленькие и уверенные руки. Ткацкий станок у нас, конечно, неуклюжий — ведь мы не слишком далеко продвинулись в обработке металла. Но он отлично служит Низане.
— Мне нравится ткать, — шепнула Низана, отводя взгляд, чтобы не встретиться им со взглядом Пола. — Мне нравится делать новые вещи.
Пол заметил, как шевельнулись уши Миджока. Миджок поманил его длинным пальцем и прошептал:
— Он приближается, Пол. Он сейчас в нескольких сотнях ярдов отсюда. Он запыхался и хромает. Мы ничем не можем помочь ему?
— Не знаю, Миджок. Боюсь, что он может помочь себе только сам. Да и то, пожалуй, поздно. Слишком поздно. — Пол увидел, что Миджок старается его понять и не может. — Его ум живет в другом мире…
Но Эдмунд Спирмен переменил свое поведение. По крайней мере, внешне. Он даже нашел взглядом встревоженное лицо Дьюнин и извинился перед ней.
— Мне следовало принять твое предложение. Я сделал глупость. — Он улыбнулся. — Наверное, хотел показать, какой из меня ходок.
Джон и Дэвид спрятались за спину Мьюзон, напряженные и недружелюбные. Спирмен пожал руку Слейду и доктору Штерн.
— Господи боже, никогда не думал, что это случится. До сих пор не верится. Слейд, вы сказали? И доктор Штерн. Мы так долго мечтали и молились, чтобы это произошло. У меня просто нет слов… я не знаю, что вам сказать… Как прошел полет?
— Прекрасно. — Слейд обхватил себя руками. — Просто прекрасно. Все, что нужно было Федерации — это доказательство. Ну вот, они его получили. Или, вернее, получат через двенадцать лет. Боже мой! Мне будет сорок один год.
Он хлопнул по плечу Пола, а затем и Спирмена, дав выход природному дружелюбию.
— Будет новый президент, новый Совет. И они не особенно будут ждать нашего возвращения, парни. Только подумайте! — Слейд протанцевал несколько шагов и шутливо ткнул Пола в ребра. — Это похоже на работенку Тома Сойера. Помните? Когда мы с вами будем шагать по центральному проходу Зала Федерации… ох, парни…
Пол снова отметил опустошенность и горечь на лице Низаны, и только теперь наконец понял. Он наклонился и быстро шепнул ей:
— Я не намерен возвращаться на Землю.
Немолодая женщина просияла, как девочка-черинка. Пол услышал отрезвляюще-спокойное замечание доктора Штерн:
— Марк, мне кажется, что сначала нам предстоит еще кое-что сделать.
В комнате Кэджаны горел один из тех неярких светильников, что питались жиром болотных рептилий. Час был поздний, и дом уже погрузился в тишину. Пол никак не мог уснуть. Дороти дежурила около постелей четырех вновь прибывших с Земли, а через час ее сменит Тейрон. Пол постучал в дверь Кэджаны, которую тот никогда не закрывал на замок.
— Можно войти?
— Да, конечно.
Пигмей улыбнулся Полу. Он лежал, откинувшись на подушки, набитые растительным пухом, напоминающим парашютики одуванчика. Они с успехом заменяли перья.
— Помоги мне приподняться, пожалуйста.
Пол засуетился над Кэджаной. Он обрадовался, что может сделать хоть что-то полезное.
— Я не спал. Как раз закончил описывать вкратце все, что произошло, но продолжал думать об этом.
— Вкратце?
— Перенес на бумагу все сегодняшние разговоры. Ты и не заметил, что я их записывал, верно? Вы все говорили от самого сердца, не обращая внимания на окружающее. Я хотел записать ваши слово именно так, без обработки. Хотел бы я, чтобы у нас были карандаши получше. Эти последние, из синей глины, смешанной с графитом, совсем неплохи — но и они слишком легко крошатся, и деревянная оболочка стержня слишком толстая для моих пальцев. Я воспользовался коричневыми чернилами для окончательной записи. — Кэджана перелистал серые листы бумаги, сделанной из болотного тростника. — Ты, наверное, хочешь взглянуть на записи?
— Да. Сегодня же. Док много раз говорил, что есть вещи, которые нельзя забывать.
— Ты тоже так говорил, — улыбнулся Кэджана.
— Правда? Гм… Карандашей у них на корабле наверняка было в избытке. И книг тоже. Бедняга док, он был бы готов отдать что угодно в обмен на книги. Я, впрочем, тоже…
Кэджана похлопал его по руке.
— Может быть, это не так уж существенно, Пол? Мы напишем наши собственные книги… Кроме того, как ты думаешь — возможно, Спирмен выгрузил кой-какие вещи, прежде чем отправиться в обратный путь?
— Исключено. Он просто не способен был об этом подумать.
— Вот как? Ну что ж, ты его знаешь лучше. И все-таки у него было время поразмыслить, Пол. Он ведь знал, что мы не сможем пуститься за ним в погоню. Ты говорил мне, что он забрал горючее с одной шлюпки, прежде чем украсть вторую. И прошло целых три часа до того, как вы увидели, как большой корабль поднялся вверх над горной грядой, и обнаружили, что Спирмен сбежал.
— Вверх — и сразу же вниз, — печально промолвил Пол. Его все еще пробирала дрожь при воспоминании об этом зрелище и звуке, которым оно сопровождалось. — Вниз, в морские пучины. Навсегда.
— Как по-твоему, что случилось?
— Мы никогда в точности не узнаем. Это был корабль нового типа. Знания Спирмена об управлении кораблем устарели на десять лет — десять люциферианских лет. Скорее всего, процедура старта просто оказалась слишком сложной для одного человека. Когда мы увидели, как корабль поднялся над горной грядой, мы просто замерли на месте, не в силах что-либо подумать или предпринять — док, Дороти, я и Минйаан. Потом мы увидели, как корабль вернулся — пятнышко в небе, сопровождаемое пламенем. Эд не прекращал попыток до последнего момента. Корабль падал вниз со включенными атомными двигателями. Время от времени они на какой-то миг поднимали корабль вверх, и мы… кажется, мы переставали дышать, и все твердили про себя: да — нет, да — нет… Был такой момент, когда я даже подумал: неужели он собирается разбить корабль здесь, на острове? Но на самом деле он находился во многих милях к западу. Это только казалось, что он так близко: яркое пятнышко в темноте. Метеор… да, мы можем считать его метеором, который ярко вспыхнул и сгорел. До самого конца, когда мы увидели, как корабль упал в воду далеко на западе, Эд не переставал пытаться. Безумный светлячок, вознамерившийся преодолеть узы тяготения… И мы никогда не узнаем, к чему он в действительности стремился. Никогда. Мне кажется, он вовсе не хотел вернуться на Землю. Может быть, он хотел найти еще одну звезду — звезду, которой не бывает…
Пол подумал; «Рассказать ли Кэджане о том, что сказал док после того, как все закончилось? Нет, не сейчас. Не раньше, чем я осознаю это сам». («Я считаю виноватым себя». «Что вы хотите этим сказать?» «Помните, когда Арек заметила, что он исчез? Я увидел, что Спирмен исчез, минут за десять до этого. Перед тем, как уйти, он бросил на меня взгляд. Мне кажется, я догадался, что он собирается сделать… и ничего не сказал. Земля — это очень далеко, Пол. Федерация больше не намерена строить межзвездных кораблей… в течение некоторого времени». «Но вы…» «Значит, виноватым можно считать меня. Я заглядываю себе в душу, и пребываю в недоумении… как обычно. Как бы то ни было, здесь — в нашем новом мире — я способствовал установлению некоторых безусловностей». Во время этой беседы шепотом в храме Дороти молчала, как будто она не нуждалась ни в вопросах, ни в ответах. Разговору положила конец Минйаан, сказав: «Давайте вернемся и скажем остальным, что некоторые вопросы уже решились».)
Кэджану волновали совершенно другие вопросы, которые для него было важнее, чем судьба Спирмена или прекрасный новый корабль с Земли — теперь для них потерянный.
— А знаешь, Пол, — сказал он, — когда Тедди увидела, как спускаются две прекрасных серебристых шлюпки, она тотчас же прибежала ко мне, чтобы я тоже их увидел! Это было первое, что пришло ей в голову. Какая прекрасная душа, сочетающая в себе качества и отца, и матери! — Кэджана беспокойно пошевелился. Ему причиняла боль старая рана бедра, которая никогда не заживет как следует. — Это совершенно дословное описание, Пол, уж поверь мне.
— Хорошо.
Пол внимательно присмотрелся к мудрому старому пигмею, жалея, что его способностей художника недостаточно, чтобы изобразить Кэджану, как он есть. Слишком многое не попадет на бумагу, даже если портрет будет дотошно точным. Что можно изобразить красками? Внимательное краснокожее лицо, маленькие терпеливые руки — левая рука привычно придерживает самодельные материалы для письма… Сирс — теперь Пол уже мог вспоминать о нем без острой горечи — Сирс способен был бы понять Кэджану лучше.
— Могу я тебе чем-нибудь помочь?
— Спасибо, Пол. Ничего не нужно. Я сегодня в порядке.
Но Кэджане явно не давала покоя еще какая-то мысль, и Пол не спешил уходить. Он знал, в чем нуждается пигмей: в утешении совершенно особого рода. Это было единственное, в чем Кэджана признавал свою слабость.
— Пол, скажи честно, что ты думаешь? Когда настанет час, это будет похоже на сон?
— Думаю, да. Но еще не скоро, Кэджана. Ты нам нужен.
Приветливое лицо пигмея выразило благодарность. Кэджана расслабился. Он бросил взгляд поверх плеча Пола и воскликнул:
— Эбара, а ты чего не спишь? Тебе давно уже пора сладко похрапывать.
Эбара вошел в комнату, с достоинством неся свой уютный животик.
— Я никогда не храплю, — негодующе возразил он.
Эбара сел около кровати, скрестив ноги. Он обхватил себя руками за ноги и принялся слегка покачиваться.
— Я слышал, как ты храпишь, старина.
— Вранье! — сказал Эбара. — Ты слышал свой собственный храп. Можешь не сомневаться.
Пол потянулся.
— Похоже, вы, джентльмены, собрались тут поскандалить в свое удовольствие. А я пошел.
Эбара торжественно и серьезно подмигнул ему левым глазом.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — ответили пигмеи высокими голосами.
Покидая комнату, Пол услышал негромкие слова Эбары:
— А помнишь?..
Пол зажег лучину от огня очага в общей комнате, который никогда не гас, чтобы зажечь светильник в их с Дороти спальне. Было уже действительно поздно, почти настало время восхода красной луны. Всего лишь вчера ночью они видели ее над джунглями к западу от Вестойи… от того места, которое когда-то было Вестойей. В большой общей комнате остался приятный беспорядок от импровизированного вечернего банкета. Из-за суматохи, возникшей, когда был обнаружен побег Спирмена, и из-за того, что все были заняты устройством гостей, сраженных лихорадкой акклиматизации, в общей комнате никто пока толком не убирал. В центре комнаты на полу были разложены циновки. Вокруг стояли глиняные чаши для вина. Пересекая комнату с лучиной в руке, Пол бросил взгляд под ноги и увидел на земляном полу начерченные прутиком рожицы. Такие рожицы машинально рисовала Элен, когда ее мысли были сильно заняты чем-то другим. Рожицы были совершенно круглыми, с круглыми же носами и ртами. Поддразнивая свою сводную сестру, Элен называла их «тедди». Пол сонно улыбнулся и обошел рисунки кругом.
Кэджана очень гордился своим четким, разборчивым почерком. В свете масляной лампы коричневые чернила отливали золотом. Кэджана не записывал дружеский треп в начале банкета. Очевидно, идея пришла ему в голову после одной реплики Кэмон. Пол не помнил слов Кэмон в точности, но помнил, чем они были вызваны. Девушка Салли Марино, у которой были каштановые волосы и печальное лицо, упомянула о возможности войны на Земле. Кэджана записал последовавший за этими репликами разговор, как прямой диалог. Пролистав серые страницы, Пол убедился, что Кэджана нигде не дописал своего комментария. Пол знал, что Кэджана самостоятельно изобрел фонетическую стенографию. Она идеально удовлетворяла его собственным требованиям, но пигмей не смог обучить ей даже Низану. «Слишком сложно», — сказала она. У Кэджаны был очень острый слух — редкий дар, который он никому не мог передать.
СЛЕЙД: Мне кажется, для войн никогда не было одной-единственной причины. Причин всегда существовало несколько, и в какой-то момент они все сходились в одном фокусе. Наш мир, мадам…
РАЙТ: Просто «Кэмон». Мы как-то не обзавелись привычкой к сложным формам вежливости, капитан. Мы пользуемся именами и прозвищами. Иногда обращениями по должности. Например, если Элис ведет собрание, мы обращаемся к нему «губернатор».
СЛЕЙД: Хорошо. Признаться, мне это нравится. Наш мир, Кэмон, все еще разделен на две стороны. По идеологическому признаку. Существует азиатская империя Дженга. Позвольте, я покажу вам на карте…
ДЬЮНИН: Вот карта. Я ее утащила посмотреть. Какая красивая! Ах, если бы мы умели делать такие вещи!
ДОРОТИ: Со временем научимся, дорогая. Чтобы сделать такую карту, нужно много сложных машин.
СЛЕЙД: Да, такие машины нужно непременно доставить с Земли следующим же рейсом. Итак, смотрите — вот азиатская империя. Видите, какая она огромная, занимает почти весь континент целиком…
МЬЮКЕРДЖИ: Кроме моей страны.
НОРА ШТЕРН: Ну разумеется, Джимми…
МЬЮКЕРДЖИ: Для меня этот вопрос в каком-то смысле больное место, потому что моя страна вступила в Федерацию с опозданием.
СЛЕЙД: Вот азиатская империя, где долго считали, и продолжают считать, что отдельный индивид ничего не значит сам по себе, как один муравей в муравейнике. Государство — это все. Человек живет ради государства. Государство…
РАЙТ: Которое существует только в умах индивидов…
СЛЕЙД: Да-а… Для них государство заменяет собой и бога, и рассудок, и этику, и… В общем, насколько такой индивид, как я, способен понять их доктрину, государство — это начало всего и конец всего. Сто лет назад на месте этой империи существовали два больших государства. Они руководствовались, по сути, той же доктриной, только называли ее менее подходящим ей именем — «коммунизм», — образованным от наивных социальных теорий, существовавших еще на сто лет раньше…
СПИРМЕН: Наивных?
СЛЕЙД: Прежде чем учиться на инженера, сэр, я окончил курс исторических наук. Я даже прочитал «Капитал» — при помощи нескольких литров кофе. Этот труд лишен логики, даже исходя из его собственных предпосылок. Однако его все еще можно встретить в букинистических магазинчиках.
СПИРМЕН: Что до этого, то когда я покидал Землю, любой желающий мог прочесть «Капитал» в последних изданиях, выпущенных издательством «Коллективистская пресса».
СЛЕЙД: Ах, да. Разумеется. Именно так… Итак, Кэмон, сто лет назад эти два азиатских государства, которые декларировали свою приверженность спорной доктрине коммунизма — правильно я говорю, мистер Спирмен? — напали друг на друга. Завязалась длительная война, в которой было применено и недавно открытое атомное оружие, и бактериологическое оружие, и другие средства. На самом деле это была не война идеологий, а обыкновенная драка за власть между двумя тираниями. Война была невероятно разрушительной и ужасной. Единственное, что можно о ней сказать хорошего — то, что она помешала этим двум государствам напасть подобным образом на весь остальной мир. Разумеется, в этой войне не было победителей. Через несколько десятилетий пришел к власти новый диктатор — кривоногий одноглазый фанатик из Монголии. Ему достались в наследство пустынные территории, и он возвел на руинах новую империю, которая существует и по сей день.
АРЕК: Но что из себя представляла эта теория, коммунизм?
СЛЕЙД: Ох, теория… Первоначально это был призыв к обездоленным и угнетенным. В девятнадцатом веке и раньше было множество бедняков. Были широко распространены несправедливость и страдания. Слишком много политической и экономической власти находилось в руках немногих, которые злоупотребляли ею по причине собственной глупости и жестокости. Маркс и другие теоретики считали — во всяком случае, заявляли, что так считают, что ситуацию можно улучшить, если все перевернуть с ног на голову. Отдать власть угнетенным (пролетариату, как они его называли), и несправедливость исчезнет сама собой. Почему они думали, что пролетариат способен править лучше, чем угнетатели? Почему считали, что пролетарии не станут столь же активно злоупотреблять властью? Этого они не позаботились объяснить. Разумеется, реально мыслящие политики среди коммунистов ничуть не интересовались утопическими результатами. Они просто рассматривали эту доктрину, как средство получить власть себе лично. И использовали теорию соответственно. Первой важной фигурой из этих политиков стал низкорослый бешеный человечек, которого звали Ленин. Возможно, он какое-то время и сам верил в свои теории. Когда он только пришел к власти в России, он экспериментировал с подлинным, весьма противоречивым коммунизмом — но недолго. Абсолютная власть развращает абсолютно, как было когда-то сказано. Прежде, чем Ленин умер, основы нового деспотизма — очень старого по своей сути — были заложены прочно. Ленин был неофициально обожествлен, и тело его хранилось в стеклянном ящике, чтобы «верующие атеисты» могли ему поклоняться. Честно говоря, Арек, в земной истории есть много фактов, которые рассмешили бы даже кошку… Истинным лекарством для отвратительной ситуации в обществе оказалось постепенное сглаживание экономического неравенства, одновременно с ростом числа народных представителей в правительстве, что представляло собой очень непростой и болезненный процесс. В результате стали невозможными громадные, раздутые состояния с одной стороны, и вопиющая бедность — с другой. Невозможно стало сосредоточить в одних руках большой объем неконтролируемой политической власти. Но все это не могло осуществиться вдруг, одним драматическим жестом. Нужна была кропотливая и постепенная работа в течение столетий. К такому результату нельзя прийти путем кровавых революций. И никакие другие средства такого рода его не приблизят. Мы в Федерации только сейчас подошли к нему, и то не вплотную. Азиатская империя — это деспотизм в чистом виде, древний и затхлый, древнее фараонов. Угнетение и рабство процветают там под другими, современными именами, но суть от этого не меняется. Это естественное следствие применения сомнительной политической доктрины, которой воспользовался жаждавший власти фанатик.
СПИРМЕН: Империя Дженга — это не коллективизм. Это его извращение!
ЭНН: Прошу меня простить, я хотела бы уйти.
ДОРОТИ: Конечно, дорогая! Тебе вообще еще рано было вставать с постели. Мальчики уже спят. Пойдем, я над тобой похлопочу…
ШТЕРН: Она была больна?
РАЙТ: Да. И очень долго. Но теперь, я полагаю, она…
СПИРМЕН: Что вы…
АРЕК: Капитан, расскажите нам о второй половине Земли. О той, откуда вы прибыли.
СЛЕЙД: О Канаде? Ах нет, вы имеете в виду всю Федерацию. Она очень велика, мисс… я хотел сказать, Арек. Давайте снова взглянем на карту. Вся Северная Америка — вот… Часть Южной Америки, Соединенные Штаты Европы, Исламский Союз, Япония, Индия, неисламская часть Африки, территориально примыкающая к Исламскому Союзу. Затем — вот, смотрите, Австралия и Новая Зеландия, и Республика Океания. Как видите, почти весь остальной мир. Вот Столица Федерации, видите? Следите за моим пальцем. Вот здесь, восточнее Виннипега. Я родился в этих краях, там много озер и очень красиво. Столица была построена в 1985 году — теперь кажется, что это было уже давно, хотя на самом деле недавно. На Земле остались еще маленькие страны, Арек, которые предпочли сохранить свое национальное единство вне Федерации, а не внутри нее. Хотя они связаны с нами тесными узами, и нет никаких ограничений на поездки или другие виды общения. Это скорее техническое различие, поскольку и внутри Федерации суверенитет отдельных наций поддерживается на государственном уровне.
РАЙТ: Не вполне техническое. В то время, когда мы покидали Землю, в Федерации существовали некоторые тенденции, которые могли привести к чрезмерной централизации — даже с учетом ограничений на власть. И еще в Федерации слишком громко восторгаются благами машинной цивилизации. Мне кажется, это просто прекрасно, что некоторые страны на Земле предпочитают находиться чуть в стороне от общего энтузиазма по поводу материального прогресса. Это идет на пользу и Федерации в том числе.
СЛЕЙД: Возможно. Мне кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, доктор. Я и сам всегда был сторонником небольших государств. И все-таки, учитывая угрозу со стороны империи Дженга…
ШТЕРН: А мне не кажется, что это такая уж угроза.
САЛЛИ МАРИНО: Я, конечно, не знаю…
ШТЕРН: Империя рано или поздно рухнет сама. Это колосс на глиняных ногах.
СЛЕЙД: Но пока мы этого ждем, Федерация должна быть сильной — и в военном отношении тоже.
МЬЮКЕРДЖИ: Если мы действительно будем только ждать.
ШТЕРН: Превентивная война — это абсурд, Джимми.
МЬЮКЕРДЖИ: Да, но…
ШТЕРН: Методы сторонников умеренного прогресса в рамках законности. Федерация может себе позволить ждать. Именно эти методы позволили когда-то давно создать Исламский Союз.
ПОЛ: Мне кажется, доктор Штерн, что руководство Турции не вполне принадлежало к сторонникам постепенности. После 1960 потребовалось еще тридцать лет, но, принимая во внимание объем проблемы, это было быстро. Только люди, обладающие огромной моральной смелостью и хорошим умом, могли решиться на такие действия. Они не были фанатиками, они не были приверженцами одной-единственной идеи. Им приходилось искать и находить разумные компромиссы; приходилось проводить преобразования по частям; проявлять твердость в одних вопросах и гибкость в других, а терпение — во всех. Но с того самого момента, как они взялись за эту задачу, они ни на минуту не прекращали усилий. И к 1990 году они получили здоровое государство, готовое к вступлению в Федерацию в качестве полноправного члена.
СЛЕЙД: Да, это было быстро. Я полагаю, вы изложили вашим здешним друзьям земную историю?
ПОЛ: Мы пытались. Я не знаю, можем ли мы поставить себе больше, чем четыре с плюсом. Предмет чересчур обширен, а все, чем мы располагаем — это наша несовершенная память. Вдобавок, мы заняты сейчас тем, что творим историю здесь, на Люцифере. И эта задача для нас имеет первостепенную важность.
РАЙТ: У нас даже книг нет! Капитан, когда вы водили нас по кораблю, мне было очень трудно удержаться от того, чтобы не украсть линзу и пригоршню этих микротекстов…
СЛЕЙД: Друг мой! Почему же вы сразу не сказали? Все, что вы захотите. Библиотека поступает в полное распоряжение ваших здешних друзей. Какой смысл везти ее обратно на Землю, если они могут ей воспользоваться?
РАЙТ: Я… простите… Я просто не знаю, что сказать.
СЛЕЙД: И, кстати сказать, доктор — пока я снова не забыл. Уже после вашего отлета, году примерно в 2060, было усовершенствованно новое лекарство, которое дает возможность вполне сносно переносить ускорение. Я не знаю подробностей, но Нора может рассказать вам точнее. Что-то, связанное с расслаблением мышц. Я так понимаю, что даже для людей, которые уже старше оптимального возраста…
РАЙТ: Минутку, прошу прощения… Я не могу вернуться на Землю, капитан Слейд. Ваше предложение очень великодушно, но я не могу его принять.
СЛЕЙД: О, простите меня, я считал это само собой разумеющимся…
РАЙТ: Мое место здесь. Здесь моя работа и мой народ.
ТЕЙРОН: Я знала. Я знала!
РАЙТ: Что, дорогая? Я не понимаю.
ТЕЙРОН: Ох, мне нужно было промолчать. Ты должен был решить сам, док. Но ты сам сказал, что не покинешь нас!
РАЙТ: Нет, конечно. Конечно, я вас не оставлю. Мой дом здесь.
СЛЕЙД: Но…
СПИРМЕН: Бесполезно спорить с эмигрантами. На новой родине трава всегда зеленее.
ПОЛ: Иначе и быть не может, капитан. По крайней мере, для доктора Райта и для меня. И я уверен, что моя жена, когда вернется, скажет то же самое.
РАЙТ: В некоторых аспектах, капитан, расстояние между Землей и Люцифером больше, чем количестве световых лет между нашими солнцами.
СЛЕЙД: Прошу меня извинить. Я просто не ожидал такого поворота, только и всего. Я должен привыкнуть.
СПИРМЕН: Меня можете считать нейтральным, капитан Слейд. У меня на Люцифере нет своего места. Еще одна утопия. Идеализм вопреки очевидным фактам. Красивая выдумка, которая рано или поздно потерпит крах из-за отсутствия серьезного руководства.
ПОЛ: Если только не найдется сильный лидер, который возьмет власть и сделает на этой основе империю?..
РАЙТ: Пол, не надо.
СПИРМЕН: Комментировать не стану.
ШТЕРН: Позвольте не согласиться с вами, мистер Спирмен. После того, как я увидела этот прекрасный остров; домашний скот и замечательных белых олифантов: плантации и дома; самое главное — великолепную школу… И услышала безупречный английский, на котором наши люциферианские друзья излагают свои, вполне зрелые, рассуждения… Теперь я считаю, что доктор Райт и его друзья самые настоящие реалисты. Конечно, у меня предвзятое мнение. Я сильно настроена в их пользу, потому что… ну, во время двенадцати лет полета я не раз мечтала о том, чтобы самой совершить что-то подобное. Поэтому я чувствую себя здесь так, словно вернулась домой. Я врач, мистер Спирмен. До того, как меня избрали для участия в экспедиции, я заведовала клиникой. Во время интернатуры я работала в службе скорой помощи одной из главных больниц Мельбурна. Я видела более чем достаточно назовем их так: очевидных фактов. И вот здесь я увидела мир и спокойствие, здоровых и хорошо развитых детей, ухоженные сады. Увидела, как дорожат эти люди друг другом, какую огромную работу они проделали, разработав законы и заложив фундамент будущего общества… Это все тоже очевидные факты, не так ли?
РАЙТ: Человек ни хорош, ни плох. Он и хорошо, и плох одновременно. Но в его силах склонить чаши весов в одну из сторон.
ШТЕРН: Вы совершенно правы, доктор. Даже слишком правы. Мне кажется, я поняла, почему вы хотите остаться здесь. Очень хорошо поняла.
СЛЕЙД: Я не стану вас уговаривать. Я просто считал само собой разумеющейся совсем другую точку зрения. Это было глупо с моей стороны. Позвольте мне быть только слушателем в вашем разговоре.
ЭЛИС: И позвольте мне наполнить вашу чашу, капитан. Вы от нас отстаете, капитан.
МИНЙААН: Большой кувшин пуст. И когда это мы успели?
МЬЮЗОН: Портрет толстой леди, спешащей прочь с другим большим кувшином в руках.
ПОЛ: Мы вам заранее чрезвычайно признательны, леди.
МЬЮЗОН: По-моему, это ты допила последние капли.
НИЗАНА: Нет, не я. Не может такого быть…
ШТЕРН: Существуют ли существенные физиологические отличия?
РАЙТ: Ничего особо существенного. Небольшая разница в химическом составе крови, в форме ступней и кистей рук. У наших друзей есть задний мозг в позвоночнике — возможно, именно этим объясняется их лучшая мышечная координация. И, знаете, доктор, мне часто хотелось, чтобы человеческая раса Земли, которую мы здесь называем черинской, имела больше места в черепе для возможного роста лобных долей мозга.
ЭЛИС: Я очень высокого мнения о ваших лобных долях, доктор Кристофер Райт. Я имел случай заметить, что иногда большой череп занят совершенно никчемными мыслями.
ШТЕРН: Как бы то ни было, вопрос интересный.
ПОЛ: Давайте назовем это комбинацией мозгов как таковых и мыслей, которыми они заняты.
ПЭКРИАА: Почему вы не хотите подождать, пока Мьюзон вернется?
САЛЛИ МАРИНО: Это, наверное, глупый вопрос… Разве вам не пришлось тяжко трудиться? Ну, у вас же практически не было технических средств. Все это… масляные светильники, например… Конечно, у вас не было другого выхода, кроме как вернуться к примитивным приспособлениям. Вы и так совершили чудеса, начав по сути с нуля. Вот что я пытаюсь спросить: не отнимают ли усилия, направленные на выживание, столько сил и времени, что это… ну… совершенно изматывает вас?
ПОЛ: У нас есть крыша над головой, одежда, вдоволь пищи…
МИНЙААН: И выпивки.
ПОЛ: То, что мы называем семьей, Салли, есть группа, состоящая из людей всех трех рас. В ней может быть семь-восемь, или даже больше взрослых. Кров и еда — базовые потребности — каждая семья обеспечивают себе сама, распределяя трудовые обязанности внутри своих членов. Если же семью постигнет какая-либо неприятность (чего до сих пор не случалось), остальные придут ей на помощь без лишних слов. Ну вот, у нас есть ткаческое производство в начальной стадии, производство сахара…
МИНЙААН: Виноделие!
ЭБАРА: Леди слегка наклюкалась.
МИНЙААН: Леди не наклюкалась! У нее просто хорошее настроение. Хотя Вестойя теперь — мертвый город, и маленькие иллуама будут вить гнезда там, где прежде… Ох, Эбара, почтенный старец Эбара, как я тебя люблю…
ЭБАРА: Только не здесь! Не на виду у всех этих воспитанных леди и джентльменов…
МЬЮКЕРДЖИ: Прекрасный образ жизни! Ага, вот и Мьюзон. Послушайте, мы точно выпили за здоровье каждого? По-моему, кого-то пропустили.
НИЗАНА: А по-моему, нет. Мы выпили за всех. Давайте теперь выпьем за наших олифантов.
РАЙТ: И за семерых маленьких детенышей олифантов…
ПОЛ: Возьмем, например, то же ткачество. Низана не участвует в работе по дому, потому что ее рабочее место — ткацкий станок. Каждый дом посылает кого-то из своих работать на заозерных плантациях сахара и растения, из волокон которого делается ткань. Система работает, Салли. По крайней мере, в нашей маленькой общине, где все знают и уважают всех, где все законы и обычаи направлены на устранение различий еще до того, как они станут существенными. И до сих пор работа никогда не казалась нам чрезмерно тяжкой. Большую ее часть мы выполняем с удовольствием. Скучную и неприятную работу мы выполняем все по очереди, потому что знаем, что она должна быть сделана, и не хотим никого нагружать ею больше других. Опять-таки, до сих пор мы никогда еще не испытывали стремления обладать теми сложными и замечательными вещами, которыми располагали на Земле. Такие стремления еще придут. Община будет расти. Даже самые лучшие законы иногда не срабатывают. Будут и ошибки, и споры, и несправедливость. Но мы предупреждены, ибо располагаем воспоминаниями о Земле. Док, я тут пытаюсь рассуждать о вещах, которые вы объясните лучше…
РАЙТ: Нет-нет. Продолжай.
ПОЛ: Ладно… Мы планируем в перспективе сто таких семей здесь, в Дженсен-Сити. Население около тысячи взрослых человек, не больше. Когда это количество будет достигнуто, для чего должно пройти еще немало лет, мы спланируем и построим еще один город. Наверное, здесь же, на острове. В этот момент у нас добавятся новые сложности и проблемы. Возможно, мы не будем нуждаться в денежной системе, пока городов не станет несколько. Но когда это произойдет, мы проследим, чтобы денежная система не складывалась стихийно, а разработаем ее, опираясь на все прошлые знания.
СЛЕЙД: А когда будет уже пятнадцать или двадцать таких общин?
ПОЛ: Им потребуется общее правительство. Мы полагаем, что это будет федеральная система правления. Миниатюрная Федерация. Республика с полнофункциональными выборными процедурами, надежно проверенная и защищенная от возможного злоупотребления властью. Потому что, сколько мы ни изучали историю, мы не нашли другого типа правления, которое способно одинаково справедливо относиться к большинствам и меньшинствам, и предоставлять человеку столько свободы, на сколько вообще может надеяться общественное животное. Что вам сказать, капитан! Мы иногда заглядываем вперед куда дальше — в то время, когда будут сотни или тысячи городов. Время, когда наши праправнуки, дети всех трех рас, могут захотеть провести эксперименты с большими городами и сложной промышленностью. Такие вещи повлекут за собой совершенно особые серьезные трудности. Но у нас есть основания надеяться, что у праправнуков хватит терпения и смелости решить проблемы по мере их возникновения. Бродаа, расскажи нашим гостям о школе.
БРОДАА: Я не очень-то умею расписывать в подробностях, Пол… В общем, капитан, мы исходим из абсолютной уверенности в том, что дети должны получить все знания, которые мы можем дать. Они должны уметь читать, писать, изъясняться — ясно, точно, честно. Мы не позволяем им бросить метод недоученным, задание — недоделанным. Если есть вопрос, они должны найти ответ. Если удовлетворительного ответа на вопрос не существует, дети должны научиться проверить все неудовлетворительные ответы и ждать решения. Я сама не вполне владею языком — я уже старая женщина — и я продолжаю учиться в школе. Учиться у Пола, машаны Дороти, доктора Райта — ради себя самой и ради детей, которых я учу в свою очередь. Дети должны выучивать основные методы и факты сразу, как только начинают думать. Мы никогда не боимся дать ребенку слишком много знаний, или научить его чему-нибудь слишком рано. Мы их уважаем. Ах, машана, как хорошо, что ты вернулась!
ДОРОТИ: Нужна моя помощь? О чем вообще идет речь?
ЭЛИС: Об образовании.
ПОЛ: Как там…
СПИРМЕН: Как там Энн?
ДОРОТИ: Она заснула, Эд. Волноваться не о чем.
ПЭКРИАА: Она выздоровеет.
МИДЖОК: Образовательная система на Люцифере. Кажется, самая приятная роль досталась мне и Пэкриаа. Мы показываем детям, как вести себя в лесу и на открытой местности. Рассказываем о растениях и других живых существах. Учим охотиться — без жестокости, но умело и точно. Учим, как провести ночь в лесу, и остаться счастливым и невредимым. Учим, когда нужно бояться, а когда нужно не бояться. Сэмис же учит их ухаживать за прирученными животными и работать на плантациях…
РАЙТ: Я тоже добавлю немного, хотя Бродаа сделала бы это лучше…
МЬЮКЕРДЖИ: Иди-иди сюда, крошка кинкажу…
ДОРОТИ: О, да ты ему понравился! Этот кинк обычно не идет на руки ни к кому, кроме Мьюзон. Его супруга скоро должна окотиться, так что он сейчас не в себе.
МЬЮКЕРДЖИ: Окотиться… котята… кинкатята…
ДОРОТИ: Просто котята. По семеро в выводке. Мм… Пардон, у меня почему-то заплетается язык.
ЭЛЕН: Мамочка, если бы ты сейчас посмотрела на семерых котят, ты бы увидела четырнадцать!
ДОРОТИ: Ничего себе комментарий! И это со стороны леди, которой позволили сидеть со всеми допоздна. Комментарий, впрочем, справедливый. Спать хочешь, малыш?
ЭЛЕН: Ни капельки.
ДОРОТИ: Вижу, что хочешь. Ты уже дремлешь, как котенок, у которого в животике полно молока. Еще полчасика посидишь, и спать, ага?
ЭЛЕН: Мм.
РАЙТ: Мы следим за тем, капитан, чтобы не пичкать детей двусмысленными и пустыми словами. Когда вы поговорите с ними, то убедитесь, что они не станут болтать о свободе, демократии, истине и справедливости. Дети усваивают вполне конкретное содержание этих слов, и мы стараемся научить их обращаться с такими словами осторожно. Мы повторяем: определите точное значение слова, которое используете. Демократия — какими средствами? в каких пределах? к чему она стремится? Свобода — от чего и ради чего? Ибо какой будет толк, если я начну разглагольствовать о свободе в семантическом вакууме? Я имею свободу слова, но не имею свободы убить или ранить. Я должен быть свободен от рабской подчиненности капризам других. Но я не могу быть свободен от уз множества обязанностей, ответственностей, верности друзьям, которых люблю, и принципам, которые считаю правильными. Слова без определенного значения — это просто шум. А шум никогда не служил пропуском в Рай. О, это все очевидно, как детские кубики — но я помню, как на Земле люди забывали об этом двадцать четыре часа в сутки; да и здесь, на Люцифере, мы частенько это забываем, и я в том числе. Но мы прилагаем все усилия, чтобы не забыть об этом, когда учим детей… И еще одно я хочу сказать, прежде чем вино вернет меня в детство. Как только их умы взрослеют достаточно, капитан…
АРЕК: Куда делся Спирмен?
РАЙТ: А, он… он, по-моему, просто вышел. Полежать отдохнуть, или что-нибудь еще. Так вот, как только их умы взрослеют достаточно, чтобы рассуждать независимо и заниматься исследованиями, мы настаиваем, чтобы дети начинали самостоятельную борьбу с основной дилеммой человека…
ЭЛИС: Я надеялся, что ты заговоришь об этом, брат мой.
РАЙТ:…которая заключается в том, что любой человек есть индивид, чье драгоценное «я» заслуживает высочайшего уважения — но в то же время он должен жить в гармонии с другими индивидами, право которых на жизнь и благополучие не меньше, чем у него самого. Можно подходить к изучению общество с любой позиции: в центре всего лежит именно эта проблема. Так будет и через тысячу поколений, поскольку каждый новорожденный младенец, вырастая, сталкивается с ней впервые и вновь. Мы думаем, что самый перспективный путь решения этой вечной задачи проходит через проверенные временем ценности — самопознание, милосердие, честность, воздержанность и терпение. Все это — слова, которые требуют неоднократного определения. С этих позиций мы и преподаем их детям, и следим, как дети постигают их глубины и высоты. Проблемы, которые человек должен решить еще в детстве, отнюдь не просты, но по мере взросления ему встретятся еще более сложные… Мы учим детей пониманию того, что пустые слова им в жизни не помогут. Если кто-то хочет стать честным, он должен съесть честность вместе завтраком, пропотеть ею на солнце; смеяться, играть и страдать вместе с честностью, и с ней же лечь спать — пока она не станет ему столь же близка, как кислород в крови. Да, мы метим высоко. Безжалостно высоко, вы хотите сказать? Нет, мы так не считаем. Совершенство — это холодное место на вершине горы, и еще никому не удавалось туда взобраться. В нашей жизни есть и хлопоты, и споры, и радость. Иногда сорняки прорастают и в завтрашний день, и послезавтрашний. Но мы спокойно ждем нового дня.
ДОРОТИ: Если уж зашла речь о совершенстве, доброте, и тому подобных вещах. Я знаю, что это Пол положил скрипичные струны рядом с кроватью Нэнни. Но кто из вас дал их Полу?
СЛЕЙД: Ну, он мне сказал, что…
ДОРОТИ: Ничего, если я перегнусь через эту вот мою дочь, и вас поцелую?
СЛЕЙД: Нас еще на Земле предупредили, что мы должны будем уважать местные обычаи…
МИДЖОК: Мне кажется, ему не повредит, если он еще немного выпьет.
ПЭКРИАА: Он наклюкался.
ЭЛИС: Я бы так не сказал. Говорю официально, как губернатор. Я должен сообщить, что местная винная промышленность заслуживает всяческого ободрения, которое она может получить — и получает, с тех самых пор, как любимая кинкажу Сэмиса вывела котят на дне нашей бучшей лочки…
СЭМИС: Поправка.
МИДЖОК: Лучшей бочки. Говорю официально, как помощник губернатора. Только что избранный. Я избрал себя сам.
МЬЮЗОН: Наша распорядительница застолья что-то давно молчит.
НИЗАНА: Кто, я?
ПОЛ: Да! Единогласно признанная.
НИЗАНА: Дайте подумать. За детей мы уже пили — и за тех, которые сейчас спят, и за тех, которые скоро родятся…
ЭЛЕН: А за меня?
ДОРОТИ: Ты уже большая. Ты весишь тонну, дорогая — по крайней мере, твои веки весят именно столько.
НИЗАНА: И за олифантов мы уже пили. Ох нет, я не могу думать. Мне слишком хорошо, и мои мысли — как озеро без ветра. Пэкриаа, скажи тост.
САЛЛИ: Вообще-то, у меня уже так кружится голова, что я бы…
ДОРОТИ: Эй, это может быть не только от вина. Пол! Док! Уже прошло почти тринадцать часов…
ПОЛ: Да, да. Почти прошло. Пожалуй, вам лучше…
САЛЛИ: Нет, давайте еще разок выпьем. По крайней мере еще один тост. Пэкриаа?
РАЙТ: И я хочу выпить с тобой, Пэкриаа.
ПЭКРИАА: Давайте выпьем за то, чтобы мы все были счастливы. Друзья, вот вино — выпьем за землю, которая его породила! Выпьем за рождение и смерть, и нашу жизнь, которая есть путешествие дней от первого ко второй. Выпьем за сверкающую зелень полей, за терпеливые леса, за крошечные звездочки и великие звезды, за любовь и мысль, за труд и смех. И за радость утреннего неба!
Дэви имеет в виду посетителей с севера. У мисипанцев развиты торговые отношения с областью, в Былые Времена известной как Южная Америка. В 296 году несколько беженцев — жертв какого-то мисипанского политического беспорядка по суше добрались до Пена и дали эту и некоторую другую информацию, прежде чем умереть от малярии, заражения крови и дизентерии. Они говорили на таком варварском английском, что до сих пор большая часть того, что они сказали, усиленно дискутируется. Я узнал об этом, еще маленьким мальчиком прислушиваясь к разговору между моим дедом Президентом Дионом II и послом Пена Виламом Скунмейкером. Мой бедный дядя, впоследствии Морган III, держал меня на коленях, когда вел протокол государственных речей Скунмейкера, а я восхищался его вышитыми панталонами. (Дион Морган Моргансон из Нуина.)
Дэви попросил Диона и меня кое-где поправить написанное, но никто бы не поручился за то, что использованное им слово — хуже. (Миранда Николетта де Мога)
Кинетоскоп — аппарат для рассматривания быстро сменяющихся картинок; при этом создается впечатление движения изображенного объекта. Один из предшественников кинематографа (прим. переводчика).
Церковь, пусть неохотно, но дала свое разрешение на их существование, и они даже удостоились целого параграфа в знаменитой Доктрине о Необходимом Зле. Этот памятник печального благочестия, как полагают, оставил нам в наследство апостол Симон при предполагаемом основании Церкви в 44-ом году. На самом деле документ, который называют оригиналом, написан на чем-то вроде пергамента, который был изобретен в Нуине, а не в Катскиле, и всего лишь около пятидесяти лет назад. Я сам изучил его, когда был в Набере. Ни один ученый не может с точностью утверждать, когда начала свое существование Святая Мурканская Церковь, но к настоящему времени она не может действовать дольше двухсот лет. (Дион М.М.)
Любой человек, затратив свечу, молитву и один доллар, может войти в Мурканский Музей в подвале Собора в Олд-Сити и посмотреть на древние обломки автомобильных транспортных средств. Иными словами, Дэви прекрасно знает, что эти механизмы — не просто легенды, но должен же он позабавиться. (Дион М.М.)
На самом деле, милый, я просто раздумывала, останется ли ужин в желудке или нет. (Миранда Ник и т. д.)
Или, если у него достает смекалки, он помечает ее святым колесом и отправляет в один из находящихся в больших городах магазинов, которые специализируются на продаже всякой чепухи для искушенных — то есть для любителей. Один из таких магазинчиков в Олд-Сити знаменит тем, что в нем не продается ничего, за полную бесполезность которого хозяин магазина не мог бы поручиться, магазинчик антиквариата Кэрри. Поскольку от Регента ожидают, что он будет поддерживать торговлю, я купил там одну штуковину из Былых Времен — маленький цилиндр из светло-серого металла с коническим концом. В нем есть маленькая дырочка, из которой высовывается кусочек металла, если нажать на другой конец. Если нажать снова, то он уберется назад. Один из моих советников предполагает, что эту штуку могли использовать в фаллических церемониях, которые, как мы предполагаем, проводились тайком наряду с публичным культом «грудь-талия-бедра» в древней Америке. Я не счел его доводы убедительными. Я полагаю, что этой хреновиной можно было бы подгонять осла, но почему не использовать для этого любую чертову палку. Тут необходимо разобраться. (Дион М.М.)
Это было несложно — от меня потребовалось лишь сунуть тебе в лицо свой бюст. (Дма Миранда Николетта Сен-Клер-Левисон де Мога)
Скотина! Никакого уважения к Шекспиру. Относит свою жену к остальным домашним ЖИВ0ТНЫМ, никаких особых привилегий. Срывает покров ее самых интимных хитростей. Скотина! Я ухожу домой. (Ник.)
Моганская идиома. Дэви имеет в виду вид анекдота, известный Нуине под непонятным названием «скабрезность». (Дион М. М.)
Ой, не знаю, что с тобой делать, Дэви… Я организую Оборонительный Орден Представительниц Женского Пола, а сама стану его президентом и основателем, если это будет хорошо оплачиваться. Нашей целью будет одно — увести тебя подальше от людей и утопить. А после этого исторического события мы будем проводить памятные собрания и пить чай. (Миранда Николетта)
Заметьте, он никогда не пытается подумать, каково быть замужем за ирландским быком. То еще мужество! Испугана ли я такой жестокостью? Ну да, теперь я думаю об этом. (Ники)
Дайм — монета в десять центов (прим. переводчика).
В соответствии со знаменитой Доктриной о Необходимом Зле, войне — это периодический выход «естественного» человеческого насилия, неизбежный до второго пришествия Авраама; таким образом в обязанности Церкви входит позволять «ограниченное количество» насилия, обеспечивая надлежащий контроль. Интересно заметить, что идея о неизбежности насилия была не нова еще в Былые Времена, и ее сторонник тогда, как и сейчас, с успехом закрывают глаза на историю некоторых государств, где многие поколения прожили без войн, не говоря уж о множестве частных жизней, которые отрицают насилие в пользу здравого смыс-ла и милосердия. (Дион М.М.)
Имеется в виду Барух Спиноза (1632–1677), нидерландский философ, пантеист, оказавший большое внимание на развитие атеизма и материализма (прим. переводчика).
Полагаю, Джед был совершенно прав в отношении этого. Мое планируемое спасение включает в себя совершение как можно большего количества грехов в следующие семьдесят лет, и то, что я прекращу в возрасте 98 лет, будет кое-что значить. (Ник)
Да, это мой Дэви. Что бы еще могло так взволновать его? (Ник)
Запрещение появилось в Книге Всеобъемлющего Права (19-е издание — и последнее, я полагаю), опубликованной в Набере в 322 году. Полностью и навсегда запрещено под угрозой смертной казни тем способом, который выберет Церковный Суд округа, производить, описывать, обсуждать, письменно ссылаться на или каким бы то ни было способом использовать вещество, в просторечии называемое Порохом, или любое другое вещество, которое может быть на веских основаниях заподозрено компетентными органами Церкви в содержании атомов. (Дион М. М.)
Любая группа путешественников, движущихся по дорогам и держащихся в целях безопасности вместе, называется караваном. Кажется, в Былые Времена это слово использовалось несколько в другом смысле. (Дион М. М.)
Святая Мурканская Церковь, по-видимому, переняла образ искупления чужой вины из Христианства Былых Времен с одним любопытным изменением. В соответствии с современным вероучением, любой безгрешный человек, не только Христос или Авраам, может взять на себя грехи других, если Господь позволяет эту сделку. Как и современные верующие, Христиане Былых Времен, кажется, никогда не находили ничего отталкивающего или гнусного в теории, по которой один человек может свободно въехать на небеса на страданиях и смерти другого. Параллельно с первобытными ритуалами жертвоприношений богам заметили, конечно же, только ученые. (Дион М. М.)
Афродизиак — средство, усиливающее половое влечение (прим. переводчика).
Я уложу его в постель, Ники — к утру он проспится. (Дион)
Епитимья — род наказания, налагаемого церковью на нарушившего религиозные нормы (прим. переводчика).
Я благословляю мою любовь за мед в его словах… Сладкий мой, дело всего лишь в молчании. (Ник)
Чосер Джефри (1340(?)-1400) — английский поэт, чье творчество положило начало реалистической традиции в английской литературе (прим. переводчика).
Поправка: Универсальный Закон о Десятине, который ежегодно отбирает у каждого лица, достигшего шестнадцатилетнего возраста, один доллар, был аннулирован в 324 году. Правда, Церковь заменила его тем, что назвали Более Универсальным Законом о Десятине, и он обходится каждому в полтора бакса в год; но первый закон был честь по чести аннулирован, никакого вранья. (Дион М. М.)
Утлегарь — часть рангоута на парусных судах; к утлегарю крепятся передние паруса — кливера (прим. переводчика).
Пиллерс — вертикальный брус, поддерживающий вышележащую палубу судна (прим. переводчика).
Планшир — брус, проходящий по верхнему фальшборту (прим. переводчика).
В оригинале игра слов; грамматический термин split infinitive (инфинитив с отделенной частицей to) в дословном переводе звучит и как «расколотый инфинитив» (прим. переводчика).
Holy Oak (англ.) — Священный Дуб (прим. переводчика).
Джон Гарвард — человек, завещавший капитал на нужды колледжа в Кембридже (близ Бостона), позже ставшего Гарвардским университетом (прим. переводчика).
Нет, не это было причиной держать все в тайне. Причина в том, что я не обладаю открытым характером Дэви. Он каким-то образом ухитрялся бороться за истину в автобиографии, даже «преследуемый сносками», когда мы с Мирандой почти все время заглядывали ему через плечо. Я никогда не смог бы попробовать это. По мне, борьба должна происходить в темноте, в высшей степени тайно, без уверенности в результате. Это примечание написано в мае 339-ого, спустя целый год после того, как Дэви уплыл на «Утренней звезде» (Барр намеревался привести ее обратно не больше чем через четыре месяца). Если Дэви вернется — мы все еще надеемся, но больше не говорим об этом, возможно, я смогу показать ему то, что написал о годах Регентства, и возможно, мы сможем поговорить более откровенно, чем когда-либо говорили в былые дни. Сейчас я, разумеется, отдал бы все что угодно за самую неоригинальную сноску, принадлежащую его перу. (Д. М. М.)
Эдуард II (1284–1327) — английский король с 1307, из династии Плантагенетов; находился в постоянном конфликте с баронами; во время одного из выступлений баронов был низложен и убит.
Роберт Брюс (1274–1329) — шотландский король с 1306; в 1314 разбил английскую армию при местечке Баннокберн; в 1328 добился от Англии признания независимости Шотландии.
Так называемая Война алой и белой розы (1455–1485), отражала борьбу за престол между двумя ветвями династии Плантагенетов — Ланкастерами (в гербе алая роза) и Йорками (в гербе белая роза).
От англ. destroy — уничтожать.
Хосе Рисаль (1861-96) — филиппинский просветитель, писатель, ученый; один из лидеров Филиппинской освободительной революции 1896-98 гг.; казнен испанскими колониальными властями.
В оригинале имена Elmis (Элмис) и Miles (Майлз) являются анаграммами.
Конфуций (около 551–479 до н. э.) — древнекитайский мыслитель.
Артемус Уорд (1834–1867) — американский писатель-юморист, писавший под псевдонимом Чарлз Ф.Браун.
Главная улица (англ.).
В оригинале игра слов; грамматический термин split infinitive в дословном переводе звучит как «разбитый инфинитив».
Спондей и ямб — термины из теории стихосложения.
Лусон — крупнейший остров Филиппинского архипелага.
Винер Норберт (1894–1964) — американский ученый, сформулировавший основные положения кибернетики.
Roger! — Вас понял! (на жаргоне радистов).
Скоростное загородное шоссе.
«А» — в США высшая отметка за классную работу.
Плохая отметка.
Под Йорктауном в октябре 1781 года американская армия одержала решающую победу в войне английских колоний за независимость. Франция в этой войне выступила на стороне американцев.
Красные мундиры во время североамериканской войны за независимость носили солдаты английской армии.
Ди Ассизи Франциско, или Франциск Ассизский (1181(82?)-1226) — итальянский проповедник, основатель ордена францисканцев, автор религиозных поэтических произведений.
Эндрю Джексон (1767–1845) — седьмой президент США в 1829–1837 гг.
Тоника и доминанта — термины из музыкальной грамоты.
Атолл в Тихом океане, место проведения США испытаний ядерного и водородного оружия.
Мелвилл Герман (1819–1891) — американский писатель, автор романа «Моби Дик».
Густая похлебка из рыбы, моллюсков, свинины, овощей и т. п.
В оригинале здесь игра слов; глагол cook имеет значение как «придумать», так и «стряпать» (пищу).
Дискант — высокий детский голос.
Иегова (Яхве, Саваоф) — Бог в иудаизме; здесь в смысле «Бог» вообще, «Создатель».
Буква «эйч» (h) в ряде английских слов произносится как легкий выдох.
Гаутама Сиддхартха (623–544 гг. до н. э.) — основатель буддизма.
Джон К.Калхоун (1782–1850) — американский государственный деятель, в 1825-32 гг. — вице-президент.
Эдесь имеются в виду американские президенты: Томас Вудро Вильсон, президент США в 1913-21 гг., проводил более либеральную политику, нежели Теодор Рузвельт, президент США в 1901–1909 гг.
Эйнджел (англ. angel) — лицо, оказывающее кому-либо финансовую или политическую поддержку.
Джерси (Джерси-Сити) — район Большого Нью-Йорка; расположен на западном берегу Гудзона, напротив острова Манхэттен.
Здесь в оригинале игра слов; слово jellyfish (медуза) имеет еще и значение «бесхарактерный и мягкотелый человек».
Квартал, в котором расположены дешевые бары и притоны.
sugar-daddy — пожилой поклонник молодой женщины, делающий богатые подарки.
Мезоморф — в антропологии тип пропорций человеческого тела, средний между обладателем широкого туловища и коротких конечностей и обладателем узкого туловища и длинных конечностей.
Никель — монета в пять центов.
Слова «унионисты» и «унитарии» в данном случае Уолкер производит от английского «unity» — единство; оба термина известны в истории: унионисты — сторонники федерации в гражданской войне в США; унитарии — члены одной из сект в христианстве.
Гипертиреоз — один из признаков неправильной работы щитовидной железы.
Дешевый бульварный роман.
Транспортная развязка, напоминающая в плане форму клеверного листка.
Пентхаус — фешенебельная квартира на крыше небоскреба.
Охранник.
Брайан Уильям Дженнингс (1860–1925) — политический деятель США, в 1913-15 гг. государственный секретарь в кабинете В.Вильсона.
«Непобедимая Армада» — крупный военный флот, созданный в 1586-88 гг. Испанией для завоевания Англии; в это же время вела борьбу за независимость Голландия, бывшая испанской колонией.
Имеется в виду Авраам Линкольн, 16-й президент США, один из инициаторов отмены рабства, убитый агентом южан в 1865 году; символ революционных традиций американского народа.
Калигула (12–42 гг.) — римский император, прославившийся своей жестокостью.
Амбивалентность — двойственность переживания, выражающаяся в том, что один объект вызывает у человека одновременно два противоположных чувства, например, удовольствие и неудовольствие, симпатию и антипатию и т. д.
Филд Джон (1782–1837) — ирландский пианист, педагог, композитор; с 1802 года жил в России; создатель жанра фортепьянного ноктюрна и изящного поэтического стиля пианизма.
Милостивый Господи! (нем.).
Феокрит (конец 4 в. — I половина 3 в. до н. э.) — древнегреческий поэт, основал жанр идиллии; Анакреонт (около 570–478 гг. до н. э.) — древнегреческий поэт-лирик; Пан — в греческой мифологии божество стад, лесов и полей; покровитель пастухов, сын Гермеса.
Буддизм принято разделять на три течения, называемые «колесницами».
Митра — древний индоиранский бог дневного света, покровитель мирных, доброжелательных отношений между людьми.
Смешение разнородных элементов.
В английском языке слова «pupil» (воспитанник) и «pupa» (куколка) отличаются друг от друга при произношении лишь одним звуком.
Бихевиоризм — одно из направлений психологии XX века, считающее предметом психологии не сознание, а поведение, которое понимается как совокупность физиологических реакций на внешние стимулы.
Американская медицинская ассоциация.
38,3C
четвертак — монета в 25 центов, дайм — монета в 10 центов.
40,6С
41,7С
37,2С
37С
Населенный пункт на острове Лусон (Филиппины).