Вряд ли кто-нибудь будет спорить с утверждением, что Людовик XIV — самый знаменитый и самый блистательный из всей плеяды французских монархов. Среди его предков и потомков были короли, которые превосходили его по части величия, страсти к роскоши, любвеобилия и воинственности. Однако Людовик соединил в себе все эти черты, в результате чего остался в памяти народной как «король-солнце».

Государь, ставший воплощением абсолютной монархии.

Государь, построивший Версаль, сделавший французский двор самым великолепным из королевских дворов в Европе.

Государь, умевший так любить своих фавориток, что его любовные похождения волнуют воображение писателей до сих пор. Равно как и интриги, происходившие при его дворе.

Можно сказать, что Людовик XIV стал кормильцем и поильцем авторов знаменитейших любовных и приключенческих романов: Александр Дюма, Анн и Серж Голон, Жюльетта Бенцони — это только самые громкие и самые популярные в России имена писателей, строивших свои произведения на былой славе и величии Франции эпохи «короля-солнце». И конечно же, русскому читателю особенно интересно, что правда, а что вымысел в книгах, которыми они упивались в детстве и юности.

В своей книге мы пытаемся разобраться с основными «вопросами истории и литературы». В отличие от других авторов, бравшихся за биографию Людовика XIV, мы мало уделяем внимания политике: настолько мало, насколько это возможно, когда рассказываешь биографию правителя. Нас интересует личная жизнь короля. И не только его отношения с фаворитками, книг на эту тему тоже было много. Главная тема этой книги — Людовик XIV и его семья. Отношения с матерью, королевой Анной Австрийской, и с кардиналом Мазарини, который заменил королю отца. Отношения с братом, Филиппом Орлеанским, который был очень неординарным человеком и которого писатели так часто выбирают на роль главного придворного злодея той эпохи… Отношения с женой, невестками, детьми и внуками.

Конечно, вовсе исключить любовные истории мы не можем, ведь любовницы, как и друзья, тоже неотъемлемая часть личной жизни человека, а уж если человек был так любвеобилен, как «король-солнце», и умел так страстно, отчаянно, безумно влюбляться, — тогда фаворитки и вовсе иной раз затмевают для него семью и весь окружающий мир. Ненадолго, правда. Но достаточно, чтобы именно эта часть жизни Людовика XIV стала наиболее интересной для авторов художественных произведений. Поэтому мы разберемся, что правда, а что вымысел в истории взаимоотношений короля с племянницами кардинала, Марией и Олимпией Манчини, с принцессой Генриеттой Английской и «прелестной хромоножкой» Луизой де Лавальер, с «чернокнижницей» герцогиней де Монтеспан и юной красавицей Анжеликой де Фонтанж, и наконец — с главной женщиной в его жизни: Франсуазой де Ментенон, которая начинала отношения с королем как его друг, продолжила — как возлюбленная, а закончила — как тайная супруга.

Итак, любезный читатель, вам предстоит вместе с нами побывать в детской короля, в его кабинете, в его супружеской спальне, в альковах, где он предавался любовным утехам, в покоях его родственников, и наконец — у его смертного одра. Вам предстоит познакомиться со всеми людьми и событиями, оказавшими влияние на личную жизнь Людовика XIV. И понять, почему, именно этот король стал для своих современников «солнцем».

Появление на свет Людовика XIV было самым настоящим чудом. В течение двадцати двух лет супружеской жизни у короля и королевы Франции не было детей. Время неумолимо уходило, предвещая в скором будущем трагические потрясения. Что будет, если Людовик XIII умрет бездетным и на престол взойдет его брат, не особенно умный, вздорный интриган Гастон Орлеанский? Франция опустится на колени перед Испанией? Будет новая гражданская война? Рухнет все, что было достигнуто мудрой политикой и ценой огромных усилий? Франция еще не успела оправиться после смены династий, она устала от перемен и только начинала вкушать плоды хотя бы какой-то стабильности. Поэтому Франция истово молилась о ниспослании королю сына и наследника. Надежды на это было мало, оставалось только ждать чуда…

И чуда действительно ждали, в него верили. Преподобная мать Жанна де Матель с уверенностью предсказывала рождение дофина. Отшельник-августинец Фьякр узрел истину еще более ясно: ему открылось пророчество о рождении не только короля, по и его брата. А юной экзальтированной кармелитке Маргарите Ариго явился сам Иисус в образе младенца и сообщил о том, что королева вскоре родит сына. Спустя два года после этого, в середине декабря 1637 года, младенец-Иисус явился девушке снова, порадовав ее известием, что королева уже беременна. Что интересно, Маргарита Ариго узнала эту новость даже раньше будущей матери.

Французы молили небеса о чуде. Но сильнее всего о нем молил сам король, уже немолодой, слабый здоровьем и предчувствующий, что ему недолго осталось. 10 февраля 1638 года, вскоре после того, как он узнал о том, что его жена в очередной раз в тягости, Людовик XIII подписал грамоту о передаче Франции под покровительство Девы Марии, Богоматери «Пресвятой и Пречистой Девы», прося ее о ниспослании благодати. И, кто знает, может быть, именно благоволение Девы Марии сохранило долгожданного Сына Франции в чреве королевы, потому как сам король скажет позже посланнику Венеции, приподняв полог над колыбелькой новорожденного: «Вот чудо милости Господней, ибо только так и надо называть такое прекрасное дитя, родившееся после четырех несчастных выкидышей у моей супруги».

Беременность королевы протекала не вполне благополучно, что было ожидаемо, учитывая ее возраст и предыдущие неудачи. В первые месяцы Анну мучили головокружения и тошнота, и лейб-медики запрещали ей двигаться, даже вставать с постели. С начала беременности и до самых родов королева не покидала дворец Сен-Жермен. Ее переносили с кровати в кресло, носили из комнаты в комнату и потом возвращали обратно в постель. Королева любила плотно поесть и к моменту родов весьма располнела. Придворные отмечали, что у нее просто огромный живот, и всерьез опасались, сможет ли она благополучно родить. Анна Австрийская была уже немолода, ей было почти тридцать семь лет, — в те времена этот возраст считался довольно преклонным для рождения первенца. Более юные и более крепкие женщины часто умирали в родах, а детская смертность была просто катастрофически велика. Так что было о чем беспокоиться.

Тем не менее королева благополучно выносила дитя, и с конца августа Франция жила в предвкушении рождения своего будущего государя. Молебны о благополучном разрешении ее величества от бремени следовали один за другим.

Во дворце тоже шла волнующая подготовка. Согласно правилам этикета, о приближающихся родах следовало заранее известить самых знатных особ, которые должны будут присутствовать при этом знаменательном событии, — принцев и принцесс из дома Бурбонов. В первую очередь это брат короля Гастон Орлеанский, принцесса де Конде и графиня де Суассон. В качестве особого расположения король разрешил присутствовать при родах и герцогине Вандомской. Помимо них, радом с королевой должно было находиться еще некоторое количество совершенно бесполезных в родовспоможении людей: гувернантка будущего наследника мадам де Лансак, статс-дамы де Сенесей и де Флотт, две камер-юнгферы и готовая тотчас же приступить к исполнению обязанностей кормилица мадам Лажирудьер.

В комнате, смежной с той, где находилась королева, был специально устроен алтарь, перед которым епископы Льежский, Меосский и Бовеский должны были читать молитвы до тех пор, пока королева не родит.

В большом кабинете королевы, также смежном с комнатой, где ее величеству предстояло рожать, располагались принцесса Гимене, герцогини Тремуйль и де Буйон, г-жи Виль-о-Клерк, де Мортсмар, де Лианкур, герцоги Вандомский, Шеврез и Монбазон, г-да де Лианкур, де Виль-о-Клерк, де Брион, де Шавиньи, архиепископы Бургский, Шалонский, Манский и прочие старшие придворные чипы.

Но эти люди хотя бы не путались под ногами у докторов и акушерки, которым, как ни странно, тоже нашлось место возле королевы. Принимать роды должен был плавный медик ее величества Бувар и акушерка мадам Перонн.

В книге «Король нищих» Жюльетта Бенцони, автор множества исторических романов, довольно подробно описывает роды королевы. Разумеется, к ее описаниям не следует относиться как к абсолютно достоверному источнику, по они вполне годятся для того, чтобы примерно представить себе, как все происходило.

«В ночь с 4 на 5 сентября начались схватки. Об этом сообщили королю, находившемуся в Старом замке, и разбудили всех людей, кому полагалось быть свидетелями при родах. Курьер выехал в Париж для того, чтобы известить брата короля.

Около полуночи начались роды, но через три часа атмосфера стала невыносимой в спальне, где корчилась от боли будущая мать, окруженная женщинами в парадных туалетах, которые, казалось, присутствовали здесь на спектакле, не проявляя особого волнения или сострадания. Боясь ночной прохлада, окна опять закрыли, и в спальне снова стало печем дышать. Схватки были мучительными, потому что плод в утробе матери находился в поперечном положении. Около шести утра доктор проговорил, что дела идут все хуже…

…И возобновилось бесконечное ожидание, изматывающее даже тех, кто отстраненно наблюдал за происходящим. Раздираемый между надеждой и ужасом, Гастон Орлеанский стоял с посеревшим лицом…

В половине двенадцатого следующего дня, когда приступы боли у королевы немного успокоились, Бувар посоветовал королю не откладывать обед. Король поспешно согласился, пригласив всех присутствующих в спальне присоединиться к нему, но успел лишь сесть за стол, как прибежал паж, объявивший, что королева разродилась.

— Кто же родился? — как можно спокойнее произнес король.

— Государь, меня послали к вам, как только вышла головка…

Отшвырнув салфетку, Людовик XIII бросился в комнату к жене. На пороге спальни его встретила глубоким поклоном госпожа де Сенесей, обратившись к нему со словами:

— Государь, королева произвела на свет его величество дофина…

Король подбежал к постели; акушерка госпожа Перонн держала на руках сверток из тонких льняных пеленок, в котором что-то шевелилось.

— Примите вашего сына, государь! — сказала она.

Людовик XIII упал на колени, вокруг громко зазвучали приветственные возгласы, а с дворцового двора донесся сигнал: во все стороны королевства помчались гонцы. Вознеся благодарственную молитву, король повелел распахнуть двери в парадную прихожую».

При всей своей набожности и пламенной вере в чудеса, французы не были ни наивны, ни бесхитростны, и в столь удивительном событии, как рождение наследника у своего меланхоличного государя, чувствовали какой-то подвох. И если простые люди, бывшие не в курсе некоторых тонкостей взаимоотношений между королем и его супругой, могли принять это «чудо» за знак божественной милости, то знать и в особенности придворные, у которых вся жизнь венценосной четы проходила перед глазами, относились к нему с большим сомнением. И не без оснований.

Говорили разное.

Ходили слухи, что Людовик XIII вообще не может иметь детей, потому что перенесенная еще в юности болезнь сделала его импотентом.

«Когда Людовик XIII опасно заболел в Лионе и думал, что не выживет, он доверил Беренгьену тайну и приказал открыть ее только после его смерти, — пишет Ги Бретон в книге «Истории любви в истории Франции». — Анри с первых лет своей службы пользовался особым расположением короля. Кардинал, откуда-то прослышавший об этом, пытался уговорить камердинера сказать ему, о чем шла речь, но преданный хозяину слуга отказался. Король выздоровел, и кардинал, вошедший к тому времени в доверие, убедил его уволить Беренгьена и приказал ему никогда не появляться не только при дворе, но и во Франции…».

Читатель, наверное, помнит, что в Лионе в сентябре 1630 года король мучился от сильного «гнойного воспаления в нижней части живота». Не это ли таинственное заболевание, подробности которого неизвестны, сделало его импотентом? Что ж, вполне возможно. Может, в этом и состояла тайна, которую Людовик XIII доверил своему дорогому Беренгьену…

Есть еще более убедительный факт. Господин Вернадо в своем труде «Врач королевы» сообщает, что после смерти Людовика XIII врачи, проводившие вскрытие тела, обнаружили, «что он не мог иметь детей»…

Разумеется, эта деталь не нашла своего отражения в протоколе вскрытия, но стала предметом секретного отчета, который врач королевы, Парду-Гондине, передал в 1679 году своему зятю Марку де ла Морели. Последний, потрясенный новостью, что Людовик XIV не является сыном Людовика XIII, по какой-то непонятной причине решил отнести попавший ему в руки отчет шефу полиции Ла Рени. Полицейский тут же кинулся показать страшный документ королю, который приказал засадить Марка де ла Морели в одиночную камеру.

Если эти изыскания и не соответствуют истине, то все равно слишком странно, чтобы от чресл уже весьма нездорового в то время короля мог появиться на свет такой чудесный и крепкий ребенок.

Отмечалось также неодолимое отвращение его величества к плотским утехам вообще и к своей супруге в частности. У Людовика XIII и Анны Австрийской были, мягко говоря, прохладные отношения и король практически не посещал ее спальню. Обзаведение потомством, конечно, дело святое, ради этого можно преодолеть неприязнь. Но почему именно теперь, а не раньше?

Ясно почему. Кардинал тяжело болен, ему недолго осталось. Король тоже совсем не блещет здоровьем. Собственно — тянуть дальше уже некуда. Остается либо смириться с тем, что корона перейдет к Гастону Орлеанскому, либо срочно что-то предпринимать. Любой ценой. Даже ценой фальсификации отцовства.

Кандидатур на роль «настоящего отца» дофина придворными сплетниками и псевдоисториками было найдено множество.

Ги Бретон пишет: «Еще при жизни Анны Австрийской называлось много имен: Ранзо, Креки, Рошфор, Мортмар. В 1693 году Пьер Марго опубликовал в Кельне сочинение, озаглавленное «Любовная связь Анны Австрийской, супруга Людовика XIII, с сеньором С. D. R., подлинным отцом Людовика XIV, ныне короля Франции».

Речь шла, — пишет автор, — только о том, чтобы привести к ней какого-нибудь сострадательного человека, который бы восполнил супружескую недостаточность бедного короля, и использовать для этого совершенно посторонних людей, не из близкого окружения, средство, которым сегодня не пользуются, если надо помочь распадающейся семье».

Вот тогда-то Ришелье приказал привести ко двору этого С. D. R. (графа де ла Ривьера), молодого сеньора, с которым Анна Австрийская танцевала, — а значит, и флиртовала, — на балу, устроенном в Пале-Кардиналь, взял его под свое покровительство и назначил его камер-офицером королевы.

Если верить автору, после этого события развивались стремительно. Однажды вечером граф де ла Ривьер вошел к Анне в комнату, набросился на нее и стал обнимать ее с такой страстью и жаром, которые легче вообразить, чем описать, что королева пришла в восторг, воля ее была побеждена и уже ни глаза, ни руки, ни дыхание не в силах были противиться. Так как королева совершенно отдалась его воле, этот С., не встречая сопротивления, стал наслаждаться радостью обладания и принес любви многочисленные жертвы… Страсть королевы разгоралась тем сильнее, чем крепче и продолжительнее становились объятия, и в конце концов она стала предаваться плотским утехам с тем же усердием, с каким раньше молилась в церкви…

У нас нет никаких сведений об этом графе де ла Ривьере, но известно, что один из офицеров королевы действительно носил это имя, потому что мадам де Мотвиль упоминает его в своих «Мемуарах».

Отцом дофина назначали кардинала Мазарини, игнорируя тот факт, что его в те годы вообще не было во Франции. Им называли самого кардинала Ришелье, якобы дошедшего в своей амбициозности до того, чтобы пожелать стать родоначальником новой династии, пусть даже и тайно. Полнейшая тупость. Даже если не брать во внимание то, что здоровье кардинала было в ту пору еще хуже, чем у короля, Ришелье никогда не подверг бы опасности престолонаследие, что неизменно произошло бы, если бы у кого-то появились хоть какие-то сомнения в том, что в жилах дофина течет кровь Бурбонов. Поэтому правдоподобнее всего та версия, что на роль отца — если уж действительно Людовик XIII оказался несостоятелен — был определен кто-то из многочисленных бастардов Генриха IV. И не красавчик герцог Бофор, он уж слишком заметная фигура, а кто-то неизвестный, всеми забытый. Слава богу, бастардов у покойного Беарнца было хоть отбавляй.

Эта версия и придворными и впоследствии историками рассматривалась довольно серьезно. Говорили, что Ришелье разыскал в Гаскони какого-то бедного дворянчика, и именно он стал отцом Людовика XIV, а еще два года спустя и его брата Филиппа. Что ж, это было бы логичней всего…

Ги Бретон пишет: «Остается еще одна личность, которую некоторые историки выдвигают на эту роль, не имея, впрочем, для этого достаточных доказательств: речь идет об Антуане де Бурбоне, бастарде Генриха IV, которого ему в 1607 году родила Жаклин де Бюэй, графиня де Море, и который был легитимирован в 1608 году. Антуан де Бурбон имел судьбу полковника Шабера. Оставленный в числе убитых на поле боя под Кастельнодари в 1632 году, он, несмотря на раны, выжил и стал отшельником, чтобы скрыться от Людовика XIII, своего сводного брата, который хотел его уничтожить. Прожив некоторое время в Италии, он затем перебрался в Анжу и жил по-прежнему в уединении, неподалеку от владения, принадлежавшего м-м де Шеврез. Там он и умер в 1671 году, после того как оказался объектом долгого и неослабевающего в простонародье любопытства по причине своего невероятного сходства с Генрихом IV…»

Отличная кандидатура!

Существует еще версия, будто бы Людовик XIII был обманутым мужем и даже не догадывался о том, что не является отцом ребенка. Слишком уж странно произошло его свидание с королевой, во время которого якобы произошло зачатие.

Король хорошо помнил эту ночь. Было не трудно запомнить. Потому что она была единственной за много лет.

Счастливая случайность или чья-то незримая воля воссоединили королевскую чету на супружеском ложе 5 декабря 1637 года.

Выглядело это действительно так, будто было подстроено.

Отец Гриффе в «Истории правления Людовика XIII» пишет: «В начале декабря король покинул Версаль, чтобы провести ночь в Сен-Море, и, проезжая через Париж, он сделал остановку в монастыре Пресвятой Девы Марии на улице Сент-Антуан, чтобы навестить м-ль де Лафайет. Пока они беседовали, в городе разразилась гроза, да такая сильная, что он не мог ни вернуться в Версаль, ни добраться до Сен-Мора, где ему приготовили комнату и постель и куда прибыли уже офицеры его свиты. Он решил переждать грозу, но, вида, что она все усиливается, а тем временем приближается ночь, он почувствовал замешательство: из Лувра его кровать увезли в Сен-Мор, и теперь он не знал, куда податься.

Гито, начальник охраны, у которого давно вошло в привычку разговаривать с королем довольно свободно, заметил, что у оставшейся в Лувре королевы он мог бы и поужинать, и провести ночь со всеми удобствами. Но король отверг это предложение, говоря, что надо надеяться на улучшение погоды. Подождали еще, но гроза становилась все сильнее, и Гито снова предложил отправиться в Лувр. Король ответил, что королева и ужинает, и ложится спать слишком поздно для него. Гито заверил его, что королева охотно подстроится под его привычки. Наконец король принял решение ехать к королеве. Гито на всех парах помчался вперед, чтобы предупредить о времени приезда короля на ужин. Королева распорядилась, чтобы были выполнены все желания короля. Супруги поужинали вместе. Король провел с нею ночь, и через девять месяцев Анна Австрийская родила сына, появление на свет которого вызвало всеобщее ликование в королевстве».

Разумеется, поползли слухи, будто бы королева воспользовалась ситуацией, чтобы завлечь в свои покои короля, будучи уже беременной от кого-то другого. И Гито получил от нее указания, привезти к ней своего господина во что бы то ни стало. Но в таком случае, в интриге, видимо, принимала участие и мадемуазель де Лафайет, много лет всеми силами пытавшаяся примирить Людовика с женой, а это выглядит немного странно, учитывая ее весьма тесные дружеские отношения с королем, и тот факт, что когда-то давно она с большим возмущением отвергла предложение кардинала Ришелье шпионить за его величеством. Вряд ли теперь она согласилась бы предать его.

Так что, вполне возможно, что все эти подозрения совершенно беспочвенны, и королева действительно забеременела от своего мужа в ту грозовую ночь.

Во всяком случае, доказательств ее измены нет никаких. Было ли чудесное зачатие дофина даром небес или его сотворили люди, руководствуясь мудрой истиной, что на Бога надейся, но сам не плошай, скорее всего, навсегда останется тайной.

Образ Людовика XIII нам знаком в основном но роману Александра Дюма «Три мушкетера», в котором этот король предстает не в самом выгодном свете. Он вял, безынициативен, склонен к депрессиям, не особенно умен и имеет множество увлечений, которые скорее пристали бы простому буржуа, нежели монарху. На счастье, у него сеть первый министр, кардинал Ришелье, охотно взявший на себя роль правителя государством. И хотя Людовик XIII терпеть не может этого злого гения, он вынужден мириться с его существованием, потому что сам исполнять королевские обязанности не в состоянии.

Так ли это было на самом деле?

Известно высказывание Дюма, что история для него это только гвоздь, на который он вешает свои картины, поэтому полагаться на написанные им портреты безоглядно не стоит. Впрочем, не только у него, но и у многих историков XIX века отношение к Людовику XIII неоправданно пренебрежительное. На самом деле его величество был неглупым человеком и свои обязанности старался исполнять. Собственно, его уважение к кардиналу Ришелье и тот факт, что он сохранял свое к нему расположение, несмотря на коварные интриги врагов его преосвященства, — тоже свидетельствуют об этом. Королем не так-то просто было манипулировать. Он умел ставить интересы государства превыше собственных амбиций, выше личных симпатий или антипатий. Король и кардинал почти всегда были заодно.

Однако Людовик XIII действительно был довольно странным человеком.

Он родился 27 сентября 1601 года в Фонтенбло. Долгожданный законный наследник у немолодого уже короля, — Генриху IV в то время было 54 года, а его второй супруге, Марии Медичи, только исполнилось 26 лет.

Первый брак короля оказался бесплодным. Маргарита Валуа не смогла ему родить детей. И хотя кое-кто из любовниц короля весьма надеялся стать королевой, тот подошел к вопросу серьезно и выбрал в жены племянницу герцога Тосканского, за которой давали большое приданое, ввиду вечной нехватки средств, это было весьма кстати.

Брак оказался вполне удачным с точки зрения воспроизведения потомства. Уже через год после свадьбы на свет появился будущий Людовик XIII. Еще через год родилась дочь Елизавета, которой суждено будет выйти замуж за короля Испании Филиппа IV и стать матерью восьмерых его детей, из которых выживет только самая младшая дочь, Мария-Терезия, будущая супруга Людовика XIV. В 1606 году родилась Мария-Кристина, будущая герцогиня Савойская. В 1607 году — Николя; к сожалению, мальчик умер, не прожив и четырех лет. В 1608 году благополучно явился миру будущий смутьян и заговорщик Гастон, герцог Орлеанский. В 1609 году родилась Генриетта-Мария, которая станет королевой Англии и на долю которой выпадет много суровых испытаний.

Между тем отношения между супругами оставляли желать лучшего. Мария Медичи была властной и гордой женщиной с сильным характером, она не желала безропотно терпеть многочисленные измены мужа и устраивала ему скандалы. А Генрих не особенно к ней прислушивался. Он был королем, он считал, что ему можно все.

Детство Людовика XIII трудно назвать счастливым. Мария не любила его, и практически не занималась его воспитанием, хотя мальчик тянулся к ней — как всякий ребенок тянется к матери. С отцом отношения были лучше. Генрих уделял внимание сыну, можно даже сказать, что они были дружны, но… Король слишком часто бывал занят. Сколь не удивительно, теплые чувства к мальчику питала первая супруга его отца — Маргарита Валуа. Она дарила ему подарки, была с ним ласкова. И маленький Людовик отвечал ей тем же. Он был нежным и чувствительным ребенком и нуждался в любви и заботе.

По-настоящему близкими людьми маленькому дофину были его гувернантка мадам де Монгла, женщина довольно суровая, но искренне привязанная к своему воспитаннику. И доктор Франсуа Эроар, приставленный к нему с рождения и скрупулезно записывающий в дневник все, что имело хотя бы какое-то отношение к подопечному. Благодаря ему мы можем составить настоящее представление о характере короля и об образе его жизни.

Королевский двор был совсем не тем местом, где стоило бы растить детей. Генрих IV имел веселый нрав, был весьма любвеобилен и не думал это скрывать. Примеру короля следовал и его двор, и, как жаловался венецианский посланник своему государю, — королевский двор походил на огромный бордель.

«Молодой Людовик XIII воспитывался вместе со своими сводными братьями на коленях у возлюбленных собственного отца, — пишет в книге «Повседневная жизнь жен и возлюбленных французский королей» Ги Шоссинан-Ногаре. — Эроар оставил своеобразную хронику, и сегодня поражающую своей игривостью, о взаимоотношениях дофина и маркизы де Верней, об играх, служивших им любимым времяпрепровождением.

4 апреля 1603 года: «Она надела ему на шею цепь, он этим гордится; глядя в зеркало, кладет руку ей на грудь, а потом целует кончики своих пальцев. Она накрывает его своим платком, он снимает его, а потом дотрагивается до нее, как и прежде… Маркиза часто засовывает руку ему под платье. Он забирается на кровать своей кормилицы, где она играет с ним, часто засовывая руку ему под одежду».

Между тем окружение не дремало и не всегда доброжелательно судило об этих ребячествах. Послушаем Эроара еще раз.

7 июля 1604 года: «Он не допускает ничего сверх того, что маркиза (де Верней) касается его сосков. Его кормилица пыталась его наставить, говоря: «Месье, не дозволяйте никому касаться ни ваших сосков, ни чего другого, или вам это отрежут».

Дофин никогда не проявлял терпимости или снисходительности к любовным похождениям своего отца и иногда выражал ему свою досаду в весьма крепких выражениях. Мадам дез Эссар только что родила от короля дочь. Маленький дофин, когда ему сообщили, что у него появилась еще одна сестра, пришел в ярость и отказался признать ее, ибо «она вышла не из утробы маман». А новоиспеченную мать он выставил: «Это блудница, я не могу ее любить». Что до своих незаконнорожденных братьев и сестер, которых он на своем детском языке называл «фефе», то он никогда не желал их признавать и со знанием дела классифицировал их в зависимости от степени своего презрения. Вандом, сын Габриэль д’Эстре? «Сучья порода». Верней? «Еще одна сучья порода». Порядок следования пород? «Сначала моя, нагом фефе Вандома, потом фефе Шевалье, затем фефе Вернея и, наконец, маленького Море. Этот последний для меня просто смешон…» Ему досталась похвала, достойная того «уважения», с которым дофин относился к его матери, графине де Море, с забавной напыщенностью он называл ее «мадам де Фуар». Король же, напротив, никогда не скрывал своего расположения к незаконному потомству».

Ги Бретон в книге «Истории любви в истории Франции» цитирует:

«23 мая 1604 года. Восемь утра, встал с постели. Доброе выражение лица, весел, одет. Он спускает (скатывает вниз) свой чулочек, говоря при этом:

— Смотрите, какая красивая ножка.

М-ль де Вантеле снова поднимает чулок и с помощью голубой ленты подвязывает его к рубашонке; ребенок замечает, что лента сдвинулась немного назад, и с улыбкой говорит:

— Ха-ха! Я вижу, вы хотите сделать шевалье из моей задницы.

21 июня. Время ужина, шесть вечера. Кормилица спрашивает, не хочет ли он пососать, и открывает ему грудь; он поворачивается к ней спиной и холодно произносит:

— Пусть пососут мою задницу…»

«15 сентября 1602 года. В восемь утра пришел паж монсеньера де Лонгвиля, чтобы поинтересоваться новостями. После того, как он поговорил с м-м де Монгла и собрался уйти, дофин позвал его, крикнув «Э-э!», задрал рубашонку и стал показывать свой «хлястик».

16 сентября. Он показывает свой «хлястик» г-ну д'Эльбену.

23 сентября. Довольный и очень оживленный, требует, чтобы все появлявшиеся целовали его «хлястик».

27 сентября. Играет со своим «хлястиком», втягивает живот, чтобы тот не мешал ему разглядывать свой член».

Известно, что дети копируют поведение взрослых, так что вполне можно себе представить, что творилось в окружении маленького дофина. Немудрено, что при таком образе жизни можно было вырасти либо развратником, у которого нет ничего святого, либо получить отвращение к плотским утехам на всю жизнь.

Людовик был ребенком чувствительным, нервным и раздражительным, часто устраивал истерики. Бывало, он топал ногами, царапал мадам де Монгла с воплями: «Я вас убью! Я воткну вам нож в горло! Я порежу вам руки!» Мальчик замахивался на слуг пикой, угрожал докторам ножом, запускал шахматные фигуры в голову гувернантки. Отказывался повиноваться. Случались у него и проявления жестокости к животным, — и обрывание крылышек насекомым было еще не худшим из зол.

Генрих говорил жене, что у сына ее характер — упрямый и своенравный и предрекал, что если его не станет, она еще хлебнет с ним горя. Так и вышло в конце концов. Мария Медичи закончила свои дни в ссылке, в одиночестве и забвении.

Методы воспитания наследника сводились в основном к порке, так было принято в то время, что детей лупили, не взирая на титулы и начиная с очень раннего возраста, придерживаясь правила, что «тот, кто жалеет розги, губит ребенка». Доставалось Людовику частенько…

Порка чаще всего поручалась мадам де Монгла.

Вот несколько отрывков из дневника Эроара:

«09.10.1603. Разбужен в восемь утра. Упрямился, выпорот впервые.

22.10.1603. Король приехал в полдень, он его поцеловал и обнял. Король уехал, он кричал, гневался, был выпорот.

22.12.1603. Король пригрозил ему поркой; он упрямился, не желая идти в свою комнату. Введенный в нее королевой, продолжал. Король приказал его выпороть. Он был выпорот мадам де Монгла.

23.10.1604. Он рассердился на короля, отобравшего у него шапочку, палочки и барабан, которые он требовал, топая ногами. Это была маленькая трагедия, его насильно унесла Монгла, он разрывался от ярости… Он не желал ни поцеловать ее, ни обнять, ни попросить прощения, лишь когда почувствовал, что его платье задирают, завопил: «Эй, порите сверху»».

Трудно назвать такого ребенка нетемпераментным. Да и в зрелом возрасте Людовик был весьма эмоционален. Так что неправы те, кто называет его всегда унылым и вялым. Людовик легко приходил в возбуждение. И в то же время легко впадал в самую черную меланхолию, когда его совершенно ничего не радовало. Помните, как у Дюма:

«Господин де Тревиль между тем смело вошел в кабинет короля и застал его величество в самом дурном расположении духа. Король сидел в кресле, похлопывая рукояткой бича по ботфортам. Де Тревиль, не смущаясь, спокойно осведомился о состоянии его здоровья.

— Плохо, сударь, я чувствую себя плохо, — ответил король. — Мне скучно.

Это действительно была одна из самых тяжелых болезней Людовика XIII. Случалось, он уводил кого-нибудь из своих приближенных к окну и говорил ему: «Скучно, сударь! Давайте поскучаем вместе»».

Благодаря Александру Дюма она стала одной из самых знаменитых королев в истории человечества. И это не преувеличение. Во всем мире на протяжении многих поколений подростки читают, а взрослые — с наслаждением перечитывают «Трех мушкетеров». А если кто-то не прочитал — то уж фильм-то видел точно, ведь эта книга экранизировалась не меньше пятнадцати раз в разных странах, в разные времена. Поэтому все слышали про Анну Австрийскую. Про королеву, которую любил английский герцог Бэкингем. Про королеву, которую ненавидел, тайно к ней вожделея, кардинал Ришелье. Про королеву, которой муж подарил алмазные подвески, — а она отдала их Бэкингему — а об этом узнал кардинал. Алмазные подвески на голубом парчовом банте… Из-за них в романе — и в фильмах — было столько суеты! А больше про нее, как правило, ничего и не знают. Для большинства она так и осталась героиней Дюма — королевой с алмазными подвесками.

Вторым по значимости человеком — после Бэкингема — стал для Анны Австрийской кардинал Мазарини. Он помог ей окончательно исцелиться от скорби по блистательному англичанину.

Джулио Мазарини был на год моложе Анны. Он родился 14 июля 1602 года в итальянском городке Пешина в поместье, принадлежавшем семье его матери. Его отцом был сицилийский дворянин Пьетро Мазарини, выгодно устроившийся служить управляющим поместьями и сбором налогов в одно из знатнейших аристократических семейств — Колонна и немало обогатившийся на этой должности. В Риме он познакомился с Гортензией Буффолини, девушкой из знатной и богатой семьи, к тому же еще и красавицей. Впрочем, Пьетро и сам был недурен собой.

Молодые люди были без ума друг от друга, поженились, и вскоре у них родился первенец — Джулио.

Ходили слухи, что отцом мальчика был вовсе не Пьетро, а Филиппо Колонна, якобы питавший к Гортензии — своей крестнице — чувства несколько далекие от отцовских, и поспешивший выдать ее замуж, чтобы скрыть грех. Иначе почему он дал ей богатое приданое? И почему всю жизнь так заботился о Джулио и следил за его карьерой?

Истины, как водится, никто не узнает, но Джулио всю жизнь очень любил и почитал отца, и они были похожи. И внешне. И по характеру.

В семье было семеро детей, — Гортензия родила еще двух сыновей и четырех дочерей, — но Джулио был самым умным и талантливым. Он единственный сделал блистательную карьеру.

«Джулио с юных лет отличался феноменальной памятью, имел серьезный и пытливый ум, удивительно сочетавшийся с непомерной подвижностью и шаловливостью. При этом мальчик внешне походил на ангелочка. Эти качества привлекали к нему всеобщее внимание и любовь. Бесенку с ликом ангела все прощали», — пишет Людмила Ивонина в книге «Мазарини».

Филиппо Колонна, любивший мальчика, поспособствовал тому, чтобы в семь лет он был определен на обучение в иезуитскую Римскую коллегию, где Джулио делал большие успехи. Латынь, теология, риторика, логика, ораторское искусство — ему легко давалось все, перед ним открывалась возможность блестящей духовной карьеры. Тринадцать лет Мазарини учился у иезуитов, по ходу дела получив степень доктора права на юридическом факультете Римского университета. И он сбежал из Рима, как только выдалась возможность.

Потому что терпеть не мог иезуитов.

Потому что ему была отвратительна духовная карьера.

Потому что он хотел интересной жизни и приключений.

Будучи в Испании, — он там учился в университете Алькала, — Мазарини вел образ жизни далекий от благостного. Вместе с друзьями-сокурсниками он проводил вечера в кутежах и попойках, за игрой в карты, и, как говорят, проявлял необычайную ловкость, хотя однажды и проиграл свои шелковые штаны. Он был замечен в связях со знатными дамами, из-за чего произошло немало семейных скандалов. Он участвовал в драках. И вместе с веселой компанией приятелей не гнушался даже грабежами припозднившихся прохожих.

А потом он вступил в ряды папской армии в Испании в качестве простого солдата.

Впрочем, солдатом Мазарини был недолго. Выдающиеся способности и покровительство Филиппо Колонны поспособствовали его быстрому продвижению по карьерной лестнице. Очень быстро Джулио стал капитаном и исполнял в основном обязанности, связанные с дипломатией.

Именно в то время произошло одно удивительное событие, возможно, в какой-то мере определившее его дальнейшую судьбу. В 1624 году Джулио встретился с пармским астрологом, который предсказал, что ему суждено сделать блистательную карьеру во Франции и получить кардинальскую мантию в сорок лет.

Возможно, это только легенда. Но как знать, может быть, именно это предсказание обратило взор Мазарини в сторону Франции? И побудило к правильным действиям?

Тем временем папская армия была распущена ввиду своей бесполезности. Но Джулио уже определился в своем предназначении — его поприщем должна была стать дипломатия. Представлять интересы Рима было делом непростым, по Мазарини справлялся великолепно, он прекрасно разбирался в людях и умел обзаводиться полезными знакомствами, он всегда точно знал, чего от него хотят и что нужно сделать и сказать для того, чтобы добиться успеха. Тридцатилетиях война была в самом разгаре, и его услуги были просто необходимы папскому престолу.

Вот что писал венецианский посланник граф Сагредо о Мазарини еще в 1630 году: «Ясновельможный синьор Джулио Мазарини обладает приятной наружностью и хорошо сложен; вежлив, ловок, бесстрастен, неутомим, сметлив, прозорлив, скрытен, умеет молчать, точно так же, как и говорить красно и убедительно; не теряется ни при каких обстоятельствах. Одним словом, он одарен всеми качествами, необходимыми искусному дипломату; первый его дебют на этом поприще обличает мастера своего дела; на светской сцене он, конечно, займет одну из первых ролей. Судя по его здоровой комплекции, он, если не ошибаюсь, еще долго будет пользоваться готовящимися ему почестями, путь к которым затруднен ограниченным его состоянием».

С раннего детства и Людовик и Филипп были очень привязаны к матери. Это было вообще очень нетипично и странно для королевской семьи в то время, — чтобы мать уделяла так много внимания детям и сама занималась их воспитанием, а не сдавала их на руки кормилицам, гувернанткам и учителям.

В книге «Людовик XIV» Франсуа Блюш пишет: «Еще при жизни Людовика XIII любовь Анны Австрийской к своим сыновьям удивляла двор. Когда маленькие принцы останутся без отца, она не лишит их своей любви. «Она их воспитывала, не отпуская от себя, — пишет мадам де Лафайет, — обращаясь с ними с нежностью, которая порой переходила прямо-таки в ревность по отношению к людям, с которыми дети хотели поиграть». А Лапорт в своих мемуарах обвинит королеву-мать в том, что она очень балует своего старшего сына. Факт недостоверный, он говорит лишь о том, что часто взрослые напускают холодность, в то время как для испанской принцессы были естественными и та полнота чувств, и такое их проявление, которые охотно приписывают средиземноморцам. Впрочем, XVII век менее чопорный и напыщенный, нежели об этом думают: материнскую любовь выдумал вовсе не романтизм.

Но кто любит сильно, тот и наказывает строго. Дети контрреформистского века, даже из королевского дома, — не сахарные ангелы и не шоколадные христосики; и хорошие родители, даже королевской крови, считают своим долгом исправить собственное чадо. Когда маленький девятилетний король однажды в присутствии своей матери от каприза перешел к дерзости, Анна Австрийская, как рассказывает камердинер Дюбуа, покраснела от гнева и сказала Людовику XIV: «Я вам покажу, что у вас нисколько нет власти, а у меня она есть. Уже давно вас не секли, я хочу вам показать, что порки устраивают в Амьене так же, как и в Париже». Через несколько минут Людовик бросился перед матерью на колени и объявил ей: «Мама, я у вас прошу прощения; я вам обещаю никогда не идти против вашей воли». Королева тогда простила, нежно его поцеловала. Эта история, которая очень похожа на правду и которую добрый Дюбуа (он не был таким озлобленным, как его коллега Лапорт) так живописал, как будто видишь и слышишь участников этой сценки, имеет еще одно достоинство: здесь король не говорит «мадам», он говорит «мама», как маленький буржуа или крестьянин».

С рождением детей Анна Австрийская очень переменилась. Ни кардинал Ришелье, ни Людовик XIII не успели этого понять. Ветреной интриганки, предающей интересы Франции ради своей настоящей родины Испании, больше не было. Анна стала мудрой и острожной, и очень ответственной. Теперь ее главной задачей стало сохранить Францию неприкосновенной для своего сына, будущего короля. Так что ее покойный супруг напрасно опасался, не доверяя ей всю полноту власти.

Как уже упоминалось ранее, в своем завещании Людовик XIII повелел, чтобы его супруга «стала регентшей во Франции» и «чтоб она занималась воспитанием и образованием Людовика и Филиппа», а также «администрированием и управлением королевством» до момента исполнения 13 лет старшему сыну, ограничив ее права советом.

Король Людовик XIII умер 14 мая, а уже 18 мая произошел государственный переворот, — на своем первом заседании в парламенте его величество король Людовик XIV отменил завещание своего отца.

Маленькому Людовику еще не было и пяти лет, и, конечно, он совершенно не понимал, что происходит, когда его, одетого согласно церемониалу в фиолетовую робу, принесли в зал заседания и посадили в королевское кресло.

Как только воцарилась тишина, и мать вместе с мадам де Лансак подняли его с трона, он произнес заученную фразу: «Господа, я пришел, чтобы засвидетельствовать вам свою добрую волю. Господин канцлер скажет остальное».

И канцлер Сегье объявил, что Его Величество король Франции доверяет своей матери единолично управлять государством.

Вот так запросто регентша взяла власть в свои руки, отстранив от нее Гастона Орлеанского и принца Конде. Она удивила всех еще раз, когда назначила своим первым министром ставленника ненавистного Ришелье — кардинала Мазарини. В ту нору «итальянского выскочку» никто еще не воспринимал всерьез и не расценивал как сильную политическую фигуру. Более того, — и Гастон и Конде даже ему покровительствовали…

Этим шагом Анна доказала серьезность своих намерений. Она не выбирала человека. Она выбирала будущий стиль политики государства, намереваясь продолжать дело, начатое ее мужем и его первым министром. Личная симпатия к Мазарини, конечно, тоже имела значение. Но это вовсе не значило, что «любовь затмила взор». Анна отдавала должное талантам своего первого министра, его уму и хитрости. И его лояльности лично к ней самой. Если у ее супруга отношения с первым министром были не всегда наполнены симпатией, то у нее был шанс работать с человеком, на которого она могла положиться всегда и во всем, в идеальном тандеме.

Воля короля — закон. Никто не посмел бы противиться ей. Никто не посмел бы так просто оспорить заявление маленького Людовика XIV. Гастон Орлеанский и принц Конде вынуждены были смириться с его решением и проглотить обиду и возмущение. Впрочем, Генрих де Бурбон, принц Конде, был уже слишком стар и вряд ли стал бы устраивать заговоры. В отличие от герцога Орлеанского, который после смерти Ришелье успел уже заскучать. Пройдет несколько лет, и Гастон попытается вернуть свои права, приняв участие в Фронде вместе с неугомонными детьми к тому времени почившего Генриха Конде.

Первой ласточкой грядущего противостояния стал так называемый заговор Важных, во главе которого встали высокомерный и легкомысленный красавчик Франсуа де Вандом герцог де Бофор, внук Генриха IV и прекрасной Габриэль д'Эстре, и вечная интриганка герцогиня де Шеврез.

Сразу же после смерти Людовика XIII Анна Австрийская призвала ко двору всех, кого выслал покойный король: свою подругу госпожу де Шеврез, своего камердинера Ла Порта, а также фрейлин — госпожу д’Отфор, госпожу де Сенеси. Но, вернувшись, они не узнали прежнюю прекрасную и беспечную Анну в этой нервной, исхудалой, преждевременно состарившейся женщине, одержимой любовью к двум людям: к старшему сыну, малолетнему королю Людовику XIV, и к кардиналу Мазарини.

Мазарини имел абсолютную власть над королевой, над ее мыслями и чувствами.

Вес при дворе — и в народе — знали, что новый кардинал не чета умершему, что соблюдать целомудрие он и не думает, что между ним и королевой уже много лет существует любовная связь. Анна Австрийская изо всех сил старалась разубедить окружающих в том, что было совершенно очевидно. Она один раз даже разыграла приступ откровенности с герцогиней де Шеврез, заявив ей: «Хочу тебе признаться в том, что я люблю его, и люблю нежно; но мое отношение к нему не из области чувств; один лишь мой разум преклоняется перед мощью его интеллекта».

Но Мазарини проводил ночи в опочивальне королевы. Об этом немедленно доложил герцогине де Шеврез и всему двору камердинер Ла Порт. Непонятно, что так возмутило «верного» слугу, в прежние времена скрывавшего многочисленные интрижки венценосной госпожи…

Герцогиня де Шеврез несказанно обиделась, узнав, что королева солгала ей и пыталась использовать то доверие, которое существовало между ними в былые времена, чтобы скрыть свой грех. Она не смогла скрыть своего возмущения и осуждения.

Заговорщики намеревались убить Мазарини, чтобы вернуть свое влияние на королеву. Когда эти планы были разоблачены, Анна пришла в ярость.

Герцог де Бофор был заключен под стражу и препровожден в Венсенский замок. Герцогиня де Шеврез снова отправилась в ссылку.

После этого некоторое время все шло своим чередом. И ничто не предвещало серьезных потрясений.

Людовик был умным мальчиком с сильным характером, но вместе с тем он был чувствителен и часто неуверен в себе. Он крайне болезненно переживал неуважение к своей особе и к своей власти. Он боялся оказаться недостаточно хорошим королем.

Гражданская война, вспыхнувшая во Франции в 1648 году, была для Луи тяжелым испытанием, заставившим его почувствовать себя слабым и беззащитным, уязвимым перед разрушительной силой хаоса, но вместе с тем и воспитавшим в нем стойкость.

Как это ни ужасно, Фронда была лучшей школой для маленького короля, в совсем еще юном возрасте он научился понимать и принимать вещи, трудные и болезненные даже для взрослого, чего уж говорить о ребенке. Понимать коварную сущность своих подданных, которые могут уверять в любви и преданности и тут же строят козни, предают, легко и непринужденно, заботясь исключительно о собственной корысти. Принимать тот факт, что верить никому нельзя и сегодняшние друзья завтра запросто могут стать врагами. А вчерашние враги… Их придется прощать, скрепя сердце, потому что так диктует политика. Слава богу, что за спиной у Луи все же были люди надежные как скала, всегда верно отстаивающие его интересы, на которых он слепо мог положиться. Самые близкие его люди — мать и крестный отец.

Войны никогда не случаются внезапно, и, конечно, Фронда не вспыхнула в один миг. Тридцатилетняя война измучила страну, для того, чтобы содержать армию, вводились все новые налоги, народ бедствовал, восстания вспыхивали то здесь, то там и случались все чаще. В какой-то момент упала последняя капля, и плотину просто прорвало.

«Уже в январе 1648 года появляются первые признаки гражданской войны, — пишет Э. Дешодт. — С 7 по 9 января несколько сотен торговцев с улиц Сен-Дени и Сен-Мартен протестуют перед Дворцом правосудия против новых налогов. В субботу 11-го направляющуюся на богослужение в собор Парижской Богоматери королеву осаждает толпа из двухсот женщин и с воплями следует за ней до собора. В ночь с 11-го на 12-е на улице раздаются выстрелы. 12-го излечившийся от оспы Людовик должен идти в собор, дабы возблагодарить Господа за выздоровление. Вид сопровождающего его внушительного отряда телохранителей лишь усугубляет недовольство толпы».

Умер великий Ришелье, разжалась рука, надежно державшая в повиновении и парламент и знать. Король был мал… Регентша не внушала особого почтения… А ее первый министр и вовсе вызывал одно лишь возмущение и отвращение. Как это так: какой-то выскочка, итальянский пройдоха вознамерился править Францией!

Французский парламент был далек от того, чтобы принимать решения столь же суровые, как парламент в Англии, низложивший королевскую власть и поставивший во главе страны лорда-протектора, и все же пример Туманного Альбиона весьма вдохновлял.

13 мая 1648 года парламент призвал судебные палаты собраться, чтобы провести общую государственную реформу для спасения королевства.

И одной из самых важных задач на повестке дня являлось — спасти короля от влияния Мазарини.

Из страха оказаться заложниками у толпы, Анна и Мазарини вынуждены тайно бежать из Парижа, они увозят короля и его брата в Рюэль, бывшую резиденцию Ришелье, одновременно с этим приказывая победителю при Рокруа принцу Конде осадить мятежный Париж.

В Венсенском замке герцог Бофор кусает локти от досады. Как же так: в столице мятеж, а он не может принять в нем участие? Как только выдастся возможность, он совершает побег и присоединяется к фрондерам.

Парижане хоть и испуганы, но не собираются сдаваться, Конде понимает, что четыре тысячи его солдат не смогут взять город штурмом и навести порядок, о чем и заявляет королеве.

Анна Австрийская в ярости. Но она вынуждена идти на уступки. Она возвращает детей в Париж. Она соглашается подтвердить силу принятого парламентом закона, отдающего королевскую власть под его контроль. Чуть позже она отомстит за свое унижение… и отомстит жестоко…

Тридцатилетняя война закончилась подписанием Вестфальского мира, армия теперь свободна от военных действий на чужой территории и имеет возможность послужить своему королю в самом сердце его государства. Верный Конде, прекрасный Конде, ведет к Парижу двенадцатитысячную армию. Вот теперь мятежный город получит сполна.

И снова Анна, Мазарини и дети тайно покидают город.

«В морозную ночь с 5 на 6 января, после праздника Богоявления, они прибывают в Сен-Жермен, — пишет Эрик Дешодт. — Ледяной холод царит в Шато-Вье, где они останавливаются; кое-где в окнах нет стекол».

В комнатах нет мебели, королевской семье и придворным приходится спать на полу, на тюфяках, набитых соломой, на рваных простынях. Зато Сен-Жермен — практически неприступная крепость. Замок стоит на вершине горы, у подножия его несет свои воды Сена. Взять его в осаду практически невозможно.

Вынужденные вести такой походный образ жизни придворные жалобно стенают. Король и его брат серьезны и сосредоточенны, — они понимают всю сложность своего положения. На неудобства не обращают внимания только два человека — Анна Австрийская и Мазарини. Они свободны. Они имеют возможность действовать.

Парламент «именем короля» требует изгнания Мазарини и возвращения Людовика в столицу.

Конде берет Париж в блокаду.

Уезжая из столицы, регентша и ее первый министр забрали с собой большую часть королевской казны, у них есть возможность платить солдатам, но те и без того не бедствуют.

«В деревнях близ Парижа наемники Конде, которым не спешили платить, вели себя как в завоеванной стране: разоряли церкви, насиловали девочек девяти-десяти лет, жгли и разрушали дома, убивали мужчин и женщин, воровали и уносили все, что могли, и портили то, что не могли унести с собой, — пишет Людмила Ивонина. — Свидетельства этих ужасов оставили парижские священники. Аббатиса Пор-Рояля де Шам мать Анжелика писала аббатисе Пор-Рояля в Париже: «Ужасную картину представляет собой эта несчастная страна… солдаты врываются на фермы, забирают зерно, не оставляя бедным труженикам даже крох, которые они просят как подаяния. Нет никакой возможности послать вам хлеба и достать его для самих себя. Крестьяне вынуждены скрываться в лесах, и они счастливы, если хоть там сумеют избежать смерти…»

Мазарини не мог не пойти на крайние меры — только так можно было удержать близ Парижа наемников Конде. Кто думал тогда о бедном народе! По сути, каждый думал о собственном положении, выживании и состоянии».

В огромном городе практически нет припасов, и очень быстро начинается голод. Да и зима в этом году такая суровая, что даже Сена покрылась льдом. Парламентарии умоляют королеву пропустить в Париж обоз с зерном, но та непреклонна. Она требует капитуляции.

Тут в очередной раз отличился любимец народа герцог де Бофор.

Благодаря его отваге в город прорывается значительный обоз с продовольствием.

«Обоз попытались остановить королевские войска под началом Нерлье, — пишет Людмила Ивонина. — У деревни Витри завязался упорный бой, в котором Нерлье был убит. Обоз прошел, Париж воспрянул духом. Более ста тысяч горожан вышли встретить победителей во главе с герцогом де Бофором. Герцога, словно триумфатора, проводили до ратуши под приветственные крики толпы».

Внук Генриха IV на их стороне!

Все это внушает уверенность, дает надежду на победу.

Париж бушует и клокочет ненавистью к хитрому временщику, подчинившему себе королеву, которая настолько ослеплена страстью, что не желает замечать, как губит страну.

Доктор Ги Патен пишет: «Все время продолжается печатание новых пасквилей на Мазарини и на всех, кто примыкает к его несчастной партии, и в стихах, и в прозе на французском языке и на латинском, хороших и плохих по качеству, едких и сатирических; все бегут за публикациями как на пожар, и никогда ничего так не нравилось, как то, что говорится и делается против этого несчастного тирана, мошенника, старьевщика, комедианта, фигляра, итальянского разбойника, которого все сообща проклинают». Проклятия все громче, цены растут каждый день.

В июле пресса выпускает печальный памфлет «Полог ложа королевы», написанный александрийским стихом в грубых выражениях, автор в нем развивает тему, в которой Мазарини выступает в роли любовника Анны Австрийской: «Народы, не сомневайтесь больше, это правда, что он ее е…».

Маленький король не читает памфлеты, но до него, разумеется, долетают брызги всей этой грязи, заставляя страдать и укрепляя в нем все больше неприязнь к жителям столицы. Эти нанесенные в детстве травмы до конца не заживут никогда, Людовик так и не сможет простить и полюбить Париж. Он будет сбегать из него при первой же возможности, а потом и вовсе бросит, переселившись в Версаль.

Не добившись того, чтобы король своей волей изгнал Мазарини из Франции, парламент объявил его вне закона. «Виновник всех беспорядков, возмутитель общественного спокойствия, враг короля и государства» должен как можно скорее покинуть страну, если же он этого не сделает — каждый честный француз обязан приложить все усилия, чтобы убить его, словно бешеного пса.

«Нетрудно себе представить возмущение Джулио поведением парламента, — пишет Людмила Ивонина. — В пустой комнате Сен-Жермена он рвал на себе дорогую одежду и волосы, метался из угла в угол как загнанный зверь. Подобного сопротивления он не ожидал. Джулио заметно похудел, как будто он сидел без хлеба, а не парижане, но не позволял королеве видеть свое отчаяние. Они вместе размышляли, как найти выход из положения».

Неизвестно чем закончилось бы противостояние королевы и Парижа, если бы на сторону Фронды не перешел один из виднейших военачальников Франции маршал Тюренн. Это был жестокий удар… Анне пришлось соглашаться на уступки. И 11 марта она подписала с парламентом мирное соглашение.

Луи де Бурбон, принц Конде, получивший свой титул, а также звание «первого принца крови» после смерти отца в декабре 1646 года, был, безусловно, талантливым военачальником, великолепным тактиком и храбрым солдатом. Что не мешало ему быть бездарным стратегом и совершеннейшим глупцом, когда дело касалось вопросов политики.

Он родился 8 сентября 1621 года в Париже. Старший сын и наследник самой высокопоставленной и самой близкой к королевскому дому семьи был обожаем и матерью и отцом. Он с детства подавал большие надежды и получил великолепное образование. Луи обучался в иезуитской коллегии Святой Марии в Бурже. И уже в десять лет свободно говорил на латыни, греческом и испанском языках. Читал философов. Осваивал естественные науки. В 15 лет он поступил в военную академию в Париже. И уже в 17 лет успешно начал военную карьеру.

Луи никогда не был красавцем, по умел быть обаятельным, и в глазах его горел некий огонь, привлекательный для женщин. Хотя, конечно, не последнее значение имели и знатность, и богатство, и воинская слава.

Бюсси-Рабютен так описывает Конде в своей «Любовной истории галлов»: «У принца Тиридата были живые глаза, орлиный нос с узкими ноздрями, впалые щеки, длинное лицо, выражением напоминавшее орла, вьющиеся волосы, кривые желтоватые зубы, небрежный и неухоженный вид, стройный стан. Принц обладал искрометным умом, но не отличался здравомыслием. Он много смеялся весьма неприятным смехом. Природа одарила его замечательными способностями, особенно к военному делу. В день битвы он бывал чрезвычайно приветлив с друзьями и надменен с врагами. Никто не мог с ним сравниться четкостью и силой мысли, быстротой решения. В важных случаях ему были свойственны верность и честность. Он родился дерзким и непочтительным, однако превратности судьбы научили его сдерживаться».

Госпожа де Моттвиль описывает Конде сходным образом: «У принца был орлиный нос, некрасивый большой рот и кривые зубы, однако во всем его лице сквозило что-то величественное и гордое, что делало его похожим на орла».

Еще в 1633 году в возрасте двенадцати лет Луи был помолвлен с пятилетней племянницей кардинала Ришелье Клэр-Клеменс де Майе. И в феврале 1641 года, незадолго до смерти его преосвященства, состоялась свадьба. Луи не питал нежных чувств к невесте и пытался протестовать, но отец не желал его слушать. Соблюдение договоренностей подобного рода — дело чести, к тому же за Клэр-Клеменс давали отличное приданое.

Некоторые историки предполагают, что, заключая этот союз, Ришелье преследовал далеко идущие цели, желая ослабить опасный для короны род Конде. Дело в том, что его родная сестра Николь, мать Клэр-Клеменс, страдала психическим заболеванием. Ей казалось, что она сделана из хрусталя, и боялась «разбиться», поэтому ее сложно было уговорить сесть или лечь, не говоря уж о более сложных и потенциально травматичных действиях. Клэр-Клеменс было пять лет, когда ее навсегда разлучили с матерью. Та была заперта в замке Милли в Анжу, где и прожила до самой своей смерти.

По описаниям, Клэр-Клеменс была очень мала ростом и некрасива, и — что самое печальное — она унаследовала болезнь своей матери, которая принесла несчастья роду Конде. Единственный выживший сын супругов Анри-Жюль страдал припадками ярости, которыми третировал жену — чрезвычайно набожную и милую женщину — детей и слуг.

А под конец жизни он и вовсе «заболел ликантропией». Что это значит? Воображал себя волком? Всех кусал? С тех пор те или иные психические отклонения передавались в роду Конде из поколения в поколение, пока он и вовсе не угас…

Луи никогда так и не полюбил свою жену, более того — вскоре после женитьбы он потребовал аннулировать брак, потому что без памяти влюбился в другую женщину — Марту де Пуссар дю Вижан, и та отвечала ему взаимностью. Из этой затеи ничего не вышло. И в конце концов поняв, что женой принца ей не стать, Марта постриглась в монахини.

В 1643 году в возрасте 22 лет принц Конде, — впрочем, тогда еще герцог Энгиенский, — одержал поистине великую победу при Рокруа, разгромив испанскую армию и тем самым практически сломав хребет главному врагу Франции в Тридцатилетней войне. Трудно переоценить такую победу.

Луи вернулся в Париж героем, обожаемым народом и знатью, был обласкан королем. Перипетии народных волнений некоторое время не трогали его, принц упивался сиянием своей полководческой славы, и ему этого было достаточно.

Возможно, с пути истинного его свернула любимая сестра.

Анна-Женевьева была старше Луи на два года. Главная вдохновительница и самая деятельная участница Фронды появилась на свет в Венсенском замке, где в то время из-за противодействия Кончини томились в заточении ее родители.

Может быть, именно этот факт и повлиял на неискоренимость ее бунтарского духа?

В 1642 году Анну-Женевьеву выдали за герцога де Лонгвиля, который был старше ее в два раза. Как и брату, ей не повезло с замужеством. Но Анна-Женевьева отнюдь не унывала, ее деятельная натура не была создана для того, чтобы сидеть в четырех стенах и рожать детей. Да и хранить верность старому мужу она не собиралась.

В романс «Двадцать лет спустя» герцогиня де Лонгвиль любовница Арамиса — Дюма всегда подкладывал в постель будущего генерала Иезуитского ордена самых отчаянных интриганок. Сначала это была герцогиня де Шеврез. Потом ее сменила герцогиня де Лонгвиль. Арамису всегда доставалось самое лучшее. О чем немало печалился д'Артаньян, отчаянно завидуя.

Описывая события Фронды, совершенно преступно было бы не рассказать чуть подробнее о герцоге Бофоре, ибо он очень деятельно в ней поучаствовал. И был, пожалуй, самым любимым принцем у парижан. Отчаянно храбрый, красавчик, и вместе с тем простой в общении и близкий к простому народу. Как такого не любить?

Франсуа де Вандом, герцог де Бофор, родился 16 января 1616 года и был вторым сыном Сезара де Бурбона, незаконнорожденного и однако же официально признанного сына Генриха IV и Габриэль д'Эстре.

Не получив ни подобающего аристократу воспитания, ни образования, Бофор был груб в манерах и до крайности косноязычен, что тоже безмерно трогало и умиляло парижан.

«Часто в разговоре герцог де Бофор употреблял одно слово вместо другого, созвучного. Так, об одном человеке, получившем контузию, он сказал, что его «сконфузило»; а, встретив однажды г-жу Гриньян в трауре, рассказал об этом в следующих словах: «Я видел сегодня г-жу Гриньян, она имела очень печальный вид», но вместо lugubre (печальный), он сказал lubrique (похотливый). Поэтому и г-жа Гриньян, со своей стороны, описывая одного немецкого вельможу, заметила: «Он очень похож на герцога де Бофора, только лучше его говорит по-французски»», — пишет Александр Дюма в книге «Жизнь Людовика XIV».

Про него даже была сочинена сатирическая песенка:

Эта песенка упоминается в романе «Двадцать лет спустя», в нем Дюма описывает герцога с явной симпатией и даже восхищением. Рассказ о пребывании Бофора в Венсенском замке совершенно великолепен и, главное, — вполне достоверен. Разве что в организации побега его высочества из заточения не принимали участия ни Атос, ни его слуга Гримо.

История его побега действительно чрезвычайно занятна. Неизвестно, произошел бы он или нет, если бы не предсказание некого астролога по имени Гуазель, заявившего, что герцог Бофор покинет Венсенский замок, да еще непременно в Духов день. Грех было не воспользоваться такой возможностью. Тем более, что в заточении Бофор отсидел уже пять лет и тюрьма ему порядком надоела, хотя он и не испытывал никакой нужды или дискомфорта, все же там было порядком скучно.

Наконец настал тот день, который так ждали Анна Австрийская и Мазарини, — 5 сентября 1651 Людовику исполнилось тринадцать лет, и согласно указу, изданному еще при Карле V, он становится совершеннолетним и формально может сам управлять государством. Пожалуй, это был единственный случай в истории Франции, когда регент так сильно радовался окончанию своего регентства…

Спустя два дня в парламенте состоялась официальная церемония, провозгласившая Людовика XIV правителем государства.

Парижане тоже с нетерпением ждали этого события, — людям, измученным бесконечной войной, безумно хотелось праздника. И с раннего утра улицы, по которым должен был проезжать королевский кортеж, были запружены народом.

«Процессию открывали два трубача, за ними в церемониальном марше шествовали отряд королевской охраны, рота легкой кавалерии, восемьсот дворян, отряды швейцарцев, прево парижских торговцев с отрядом городской милиции. В своих лучших нарядах шли придворные, губернаторы провинций, коменданты крепостей, маршалы Франции. За ними показались королевские пажи, привратники, телохранители. Наконец в окружении оруженосцев появился сам король — невысокий, хрупкий, обаятельный мальчик», — пишет Людмила Ивонина.

Людовик прослушал в церкви Сен-Шапель торжественную мессу, а затем открылось торжественное заседание парламента. На высоких креслах по правую руку короля располагались королева-мать, брат короля герцог Анжуйский, Гастон Орлеанский, принц де Копти, и другие герцоги и пэры, маршалы Франции, архиепископ Парижа и два епископа. На высоких креслах по левую руку восседали пэры от духовенства, советники палат парламента, папский нунций, послы Португалии, Голландии, Венеции, Мальты и другие привилегированные лица.

У ног короля находились герцог де Жуайез, главный камергер, и граф д’Аркур, носящий королевскую шпагу. Там же были прево Парижа де Сен-Бриссон, «на коленях и с непокрытой головой судебные исполнители палаты с палицами из серебра с позолотой», канцлер Сегье, «одетый в бархатную темнокрасного цвета мантию и в сутану из атласа того же цвета», великий майордом Франции, церемониймейстер, президенты большой палаты (с Матье Моле во главе), государственные секретари, королевские адвокаты Талон и Биньон, королевский прокурор Никола Фуке. В ложе находились Генриетта-Мария Французская, вдова короля Карла I, и герцог Йоркский, его сын; Мадемуазель, дочь герцога Орлеанского; «и многие герцогини и знатные дамы».

Это было похоже на большое перемирие, господа и дамы, которые готовы были убить друг друга вчера и которые не преминут продолжить драться завтра, сегодня сидели бок о бок и с умилением смотрели на короля.

В зале заседания не было только двух заклятых врагов, — Мазарини и Конде. Один находился в изгнании, другой просто не пожелал присутствовать, ограничившись письменным поздравлением, что было еще одним оскорблением в адрес короля.

Людовик был краток в своей речи: «Господа, я пришел в свой парламент, чтобы вам сообщить, что, следуя законам моего государства, я хочу отныне взять в свои руки государственную и административную власть. Я надеюсь, что с Божьей милостью это управление будет милосердным и справедливым».

Большую часть королевской декларации зачитал от его имени канцлер Сегье. Когда он закончил, встала Анна Австрийская, поклонилась сыну и произнесла: «Вот уже девятый год, как по воле покойного короля, моего высокочтимого господина, я забочусь о вашем воспитании и об управлении вашим государством. Господь по своей милости благословил меня на этот труд и сохранил вашу персону, которая для меня так же бесценна, как и для всех ваших подданных. В настоящее время, когда закон королевства призывает вас к управлению монархией, я передаю вам с большим удовлетворением ту власть, которая мне была вверена. Я надеюсь, что Господь не оставит своей благодатью и дарует вам силу духа и благоразумие, чтобы ваше царствование было счастливым».

Людовик подошел к матери и поцеловал ее. Возвратившись на свое место, он сказал ей в ответ: «Мадам, я благодарю Вас за заботы о моем воспитании и образовании и за управление королевством. Я прошу Вас продолжать давать мне добрые советы. Я желаю, чтобы после меня Вы были главой моего Совета».

Затем принцы крови, герцоги, пэры, маршалы Франции и священнослужители высшего ранга подходили к королю, целовали ему руку и клялись в верности. Президент Матье Моле произнес торжественную речь от имени Парижского парламента, после чего были представлены для регистрации важные королевские акты.

А в Париже царило буйное веселье, ничуть не хуже, чем тринадцать лет назад, когда король появился на свет. Фонтаны били вином. Палили пушки Бастилии. Звонили церковные колокола. Парижане танцевали на площадях и улицах и кричали: «Да здравствует король!» Как только стемнело, небо заполыхало фейерверками.

Совершеннолетие короля не положило конец Фронде. Амбиции принцев зашли уже слишком далеко, чтобы все могло просто так завершиться. Это простой люд устал от войны, его утомили «зрелища», ему хотелось уже только «хлеба». Вельможи от отсутствия хлеба никогда особо не страдали, а бунтовать им понравилось. И гражданская война продолжала пожирать французские провинции.

Анна Австрийская так соскучилась по возлюбленному, что поспешила призвать его во Францию, но сделала она это слишком рано. Мазарини вторгся во Францию во главе собранной им в Германии армии. Парламент возмущен, он призывает всех честных людей «отловить и убить негодяя» и в качестве награды назначает за его голову 150 тысяч ливров. Сумма немаленькая.

Гастон Орлеанский наконец делает свой выбор и открыто встает на сторону Конде. Он собирает свое небольшое войско, и так как парламент не особенно спешит раскошеливаться, даже жертвует на это свои собственные средства, распродав фамильное серебро.

Королевский двор, во главе с его величеством, тоже не сидит на месте и путешествует по Франции, вступая в стычки с врагом.

«Четырнадцатый год своей жизни Людовик проводит в дороге: один день он тут, другой — там, — пишет Э. Дешодт. — Он движется в сторону Луары вместе с матерью, двором, мебелью, четырьмя тысячами человек, а главное, с Тюренном. Ибо все решает сила оружия».

Армия короля побеждает, Конде практически разгромлен и у него уже нет ни единого шанса на победу, с остатками своего войска он останавливается у стен Парижа, чтобы принять последний и решительный бой. Сдаться и…

И тут отличилась Великая Мадемуазель. Дочь Гастона Орлеанского, оставленная им вместо себя наместницей Парижа, совершила действо, ставшее достойным заключительным аккордом в фарсе под названием Фронда.

Анна-Мария-Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье, была старшей и единственной дочерью Гастона от его первой супруги Марии де Бурбон, герцогини де Монпансье, умершей в родах и оставившей в наследство своей малютке огромнейшее состояние. Так что, помимо высокого титула «первой принцессы крови», Анна была еще и феноменально богата. Она была богаче королей величайших мировых держав.

И это было ужасно.

Потому что найти при таких условиях достойного супруга оказалось очень нелегко. Анна выбирала придирчиво. Она была еще совсем юна, когда к ней сватался принц Уэльский. Но положение будущего Карла II было в ту пору крайне незавидным, — его отец воевал с парламентом, а сам Карл вместе с матерью вынужден был прозябать во Франции на правах бедного родственника. Кому нужен такой жених? Чуть позже Анна узнала, что скончалась супруга Фердинанда III, императора Священной Римской империи, и пожелала выйти за него замуж. Однако с этим ничего не вышло. Император предпочел ей другую. Расстроенная произошедшим, Анна сосредоточила все свои помыслы на другом кандидате, и это был ее кузен Людовик XIV.

Великая Мадемуазель родилась в 1627 году и была старше Людовика на одиннадцать лет, тем не менее она пламенно желала, чтобы он стал ее мужем, и питала на это большие надежды, терпеливо дожидаясь, пока суженый подрастет.

«Королева родила сына, и это рождение стало для меня новой радостью; я навещала ребенка каждый день и называла его «мой маленький муж». Королю доставляло удовольствие все, что я делала», — так пишет она в «Мемуарах».

Так же как и ее отец, Анна не отличалась большим умом, и в душе ее пылала жажда подвигов и приключений. Правда, в отличие от Гастона, она была, в сущности, невинным и романтичным созданием и никогда не умышляла подлостей. Все глупости, что она совершила, были сделаны честно, открыто и импульсивно.

Вслед за своим отцом мадемуазель де Монпансье вступила в ряды фрондеров, но она не плетет интриги и не вдохновляет на подвиги мужчин, как это делают другие дамы-бунтовщицы. Одетая в шлем и доспехи, Анна командует легкой кавалерией, и ей даже удастся захватить Орлеан.

Как участие в мятеже против короля сочеталось в ней с желанием выйти за него замуж, объяснить сложно. То ли Анна считала, что одно с другим никак не связано, — в конце концов, в событиях Фронды в разное время поучаствовали все члены королевской семьи, все близкие родственники Людовика, почему она должна оставаться в стороне? А может быть, она думала, что действительно совершает благое деяние, вставая на сторону ненавистников Мазарини, ибо от этого злодея, который, как упоминалось выше, «чарами и колдовством пагубно влиял на разум королевы», следовало как можно скорее избавиться.

Летом 1652 года, отправляясь воевать, Гастон, бывший в то время градоначальником Парижа, оставил вместо себя дочь, наделив ее всеми возможными полномочиями. Поэтому, когда 2 июля у стен столицы погибали остатки армии Конде, именно ей предстояло решить, что следует делать. И Анна приказала открыть Сент-Антуанские ворота и впустить принца и его людей в город. А так же дала команду артиллеристам Бастилии стрелять по армии Тюренна, прикрывая отступление.

Наблюдавший за ходом битвы с холмов Шаронн кардинал Мазарини иронично проговорил в тот момент:

— Этот пушечный залп убил ее мужа.

И в самом деле, своим опрометчивым поступком Великая Мадемуазель разом перечеркнула все свои матримониальные планы. Людовик, конечно же, ее никогда не простит. Впрочем, — в любом случае, вряд ли бы он на ней женился…

Парижане горько пожалели, что впустили принца Конде. Он вел себя в городе будто завоеватель. Он напал на собравшийся в ратуше городской совет, заподозрив его в «мазаринистских настроениях». Сотни человек погибли в тот день. Его солдаты занимались грабежами, насиловали женщин и постепенно дезертировали. Парижане все больше ненавидели его, наконец окончательно понимая, что принцы ничуть не лучше Мазарини, а может быть, даже еще хуже. В конце концов Конде вынужден был бежать.

И 21 октября 1652 года Людовик XIV с триумфом въехал в Париж.

Можно сказать, что в этот день и закончилась Фронда.

Принц Конде бежал в Испанию. Герцог Орлеанский подписал документ о повиновении королю и о признании своей вины. Ему было не впервой раскаиваться и просить прощения. Поучаствовав во всех заговорах во времена правления Людовика XIII, он привык, что как бы сурово ни наказывали других заговорщиков, он всегда выйдет сухим из воды, его всегда простят, потому что он — брат короля, особа неприкосновенная. Так было и теперь. Гастону было предписано отправляться в ссылку, в свой замок в Блуа, что он и сделал.

Великая Мадемуазель тоже отправилась в ссылку, в свое поместье, где и начала писать знаменитые «Мемуары». Король позволил ей вернуться ко двору только через пять лет. Анне было уже за тридцать, молодость уходила, а с замужеством по-прежнему не складывалось. Свободных монархов, желавших связать свою жизнь с не очень юной и не особенно красивой принцессой не находилось, во Франции мадемуазель де Монпансье считалась бунтаркой, и ее сторонились.

Анне было уже под сорок, когда она вдруг страстно влюбилась в человека, совершенно ее недостойного: бедного, недостаточно знатного, да и характер имеющего совершенно отвратительный. Его звали Антуан Номпар де Комон, граф де Лозен.

Принцесса влюбилась так сильно, что захотела выйти замуж несмотря ни на что.

«Мадам де Севинье в одном из своих знаменитых писем рассказывает о сильнейшем шоке, потрясшем двор, когда выяснилось, что наглец Лозен вознамерился жениться на Великой Мадемуазель, — пишет Жорж Ленотр в книге «Повседневная жизнь Версаля при королях». — Боже, какой срам: принцесса королевской крови, внучка Генриха IV, двоюродная сестра Людовика XIV! Это случилось в 1670 году. Ее Высочество была пятью годами старше этого проходимца, в которого влюбилась пылко, безумно, будто опоенная каким-то зельем. Это была внезапно вспыхнувшая, воистину роковая страсть.

Невероятная богачка, она принялась осыпать своего любимца подарками; привычный к милостям судьбы, тот позволял их делать. И это были вовсе не пряжки для башмаков или булавки для жабо, но сначала графство д’Ю, первое пэрство Франции, потом герцогство Монпансье, затем Сен-Фаржо, за ним герцогство Шательро; в целом — 22 миллиона сеньориального дохода, то есть 50 миллионов по нынешним деньгам. «Вот это и есть любовь?» — как сказал бы Фигаро.

Свадьба принцессы с этим донжуаном была делом решенным. Сам король дал согласие: скорее всего, движимый застарелой обидой, засевшей в нем еще со времен Фронды, он был не прочь позволить кузине совершить глупость, в которой она не замедлит раскаяться. Но всемогущая в те поры фаворитка мадам де Монтеспан в интересах семейной чести наложила на брак свое вето.

Влюбленную Мадемуазель трясло от негодования, в отчаянии она каталась по полу и испускала душераздирающие вопли. Куда более хладнокровный Лозен был, тем не менее, тоже задет. В один прекрасный день он проник к своей обидчице и нанес ей дикое оскорбление. Никогда в старых стенах Сен-Жерменского замка, где произошла эта сцена, не раздавались подобные обвинения: мадам де Монтеспан пришлось услыхать, как ее называют «потаскухой», «падалью», «дрянью». И это еще наиболее приличные эпитеты. Выпустив таким способом свой гнев, Лозен оставил фаворитку в слезах, почти без чувств. В этом состоянии ее застал король и выяснил причину волнения. В тот же вечер Лозен был арестован и отправлен в далекую крепость Пиньероль».

В заключении Лозен томился десять лет, пока наконец мадемуазель де Монпансье не удалось выкупить его у короля. Выкуп был солидный, — Анна отдала часть своих владений сыну Людовика и мадам де Монтеспан, герцогу дю Мэн.

Лозену было пятьдесят, а Анне пятьдесят четыре года, когда они тайно обвенчались. Но брак не продлился долго. Супруг вел себя по отношению к ней так отвратительно, что принцесса вскоре порвала с ним и, когда он скончался, даже отказалась присутствовать на его похоронах.

Не стоит думать, что для юного короля годы Фронды прошли исключительно мрачно и беспросветно. Королевский двор никогда не унывал, даже в суровых бытовых условиях крепости Сен-Жермен, лютой зимой, во время своего второго бегства из Парижа, находя силы и страсть для развлечений. Пока регентша и ее первый министр искали пути к спасению королевства, придворные дамы и господа согревали друг друга в объятиях ледяными ночами в истопленных комнатах, да и днем за пыльными портьерами. А король… Король танцевал. Это развлечение было одним из самых его любимых с детства. Специально для него сочинялось множество балетов, где его величество неизменно исполнял главную роль, где он мог блистать, забывая обо всех несчастьях.

С довольно юного возраста в мальчике пробудилось влечение к прекрасному полу. Не в пример его отцу, природа наделила Людовика горячим темпераментом. Уже в двенадцать лет он начал заглядываться на молоденьких фрейлин. Так, например, он был весьма увлечен женой маршала Шомберга, которая прежде звалась мадемуазель д'Отфор, — той самой, в которую некогда так пылко и так возвышенно был влюблен Людовик XIII, — но, в отличие от отца, Людовик XIV совсем не страшился к ней прикоснуться, рассказывали, что он уводил ее в свою спальню, обнимал, укладывал в постель и страстно целовал ее волосы.

Анна Австрийская беспокоилась за нравственность сына и старалась приглядывать за ним строже. Камердинер короля Ла Порт получил указания никогда не оставлять его величество наедине с дамой. Потому что дамы… Придворные дамы вместо того, чтобы вести себя подобающим для их положения образом и являть собой пример смирения и благочестия, вели себя, напротив, весьма провокационно. Впрочем, — когда это бывало иначе?

Лишить невинности короля, стать у него первой, выбиться в фаворитки мечтала каждая из них, и каждая предпринимала все, что от нее зависело, чтобы соблазнить мальчика.

«Некоторые придворные дамы пытались обратить на себя его внимание тем, что прогуливались перед ним в открытых платьях, едва прикрывавших их женские прелести, другие будто нечаянно приоткрывали свою грудь. Были и такие, которые дошли до того, что за закрытыми дверями делали непристойные и совсем неуместные жесты…» — пишет Ги Бретон.

Герцогиня Шатийон проявляла такую настойчивость, что даже стала предметом насмешек. И про нее сочинили песенку:

К этим нравоучениям герцогиня осталась глуха и продолжала добиваться внимания короля. И даже небезуспешно: однажды их застали вместе за ширмой, где они предавались взаимным ласкам.

Взбешенная Анна Австрийская удалила мадам де Шатийон от двора.

Но… Погасить разгорающееся пламя было уже невозможно. Оградить короля от соблазнов могли бы только стены монашеской кельи. И в конце концов королева просто смирилась. Впрочем, ее усилия все же не прошли даром, — Людовик лишился невинности в пятнадцать лет, а не раньше.

Чести стать первой женщиной короля удостоилась первая камеристка королевы мадам де Бове. Однажды она подкараулила Людовика выходящим из ванной и, недолго думая, просто увлекла его в свою комнату, где задрала юбку, а дальше… все получилось будто само собой. В конце концов, мадам де Бове была уже опытной женщиной, ей в то время уже исполнилось сорок два года.

Королю очень понравилось то, что произошло, и в последующие дни он с большой охотой посещал свою любовницу, все больше входя во вкус. Через некоторое время ему захотелось разнообразия, — и почему бы нет, ведь к его услугам было множество хорошеньких девиц, молоденьких и не очень, на любой вкус. Можно ли удержаться? И король еженощно навещал комнаты фрейлин. Его пыл был так жарок, что никакие трудности не могли стать преградой. Если двери в покой очаровательных дам оказывались закрыты, он забирался на крышу и по водосточной трубе спускался к открытым окнам. Надо отдать должное его ловкости и храбрости, — стоило бы ему сорваться, и Франция могла бы лишиться своего короля.

«Естественно, об этих ночных визитах в конце концов стало известно мадам де Навай, — пишет Ги Бретон, — и она приказала поставить решетки перед всеми отверстиями, через которые мог бы протиснуться мужчина. Людовик XIV не отступил перед возникшим препятствием. Призвав каменщиков, он велел пробить потайную дверь в спальне одной из радушных мадемуазель.

Несколько ночей подряд король благополучно пользовался секретным ходом, который днем маскировался спинкой кровати. Но бдительная мадам де Навай обнаружила дверь и, не говоря худого слова, распорядилась замуровать ее. Вечером Людовик XIV, намереваясь пройти к своим нежным подругам, с великим удивлением увидел гладкую стену там, где накануне был потайной ход.

Он вернулся к себе в ярости; на следующий же день мадам де Навай, равно как и ее супругу, было сообщено, что король не нуждается более в их услугах и повелевает им немедленно отправиться в Гиень».

В самом деле, что это за наглость, чинить препоны королю!

Внимания его величества удостаивались не только придворные дамы. Был у него мимолетный роман с юной дочерью садовника, которая даже забеременела и в положенный срок произвела на свет первого бастарда короля. Анна Австрийская немало огорчилась этим фактом, а придворные только многозначительно улыбались: то ли еще будет!

Как раз в то время Людовик танцевал в очередном балете главную партию «развратника». Странная роль для короля, но однако же весьма ему в то время подходящая. Автор спектакля не мог не воспользоваться обстоятельством, чтобы не сочинить очередной нравоучительный стишок, который вложил в уста одного из персонажей, обращавшихся к королю.

Ах, ну что за глупости!

На то она и молодость, чтобы совершать безрассудства!

Королю предстоит влюбиться, и довольно скоро. Он еще узнает, каково это, когда сердце разрывается от боли из-за невозможности быть вместе с любимой. А пока ему хорошо и легко — он может просто наслаждаться плотскими радостями.

Через полгода после окончания Фронды произошло событие, имевшее исключительное значение и для Людовика, и для его подданных, — торжественная коронация в Реймсе. Это не просто дань традиции, это настоящий ритуал, который займет несколько дней. И каждый из этих дней — сакральное таинство, навсегда связывающее Людовика и Францию благословленном Господа.

В среду 3 июня 1654 года пятнадцатилетий король въезжает в Реймс. С замиранием сердца он принимает ключи от города в присутствии именитых горожан, двух тысяч всадников и семи тысяч солдат и отправляется в собор Богоматери, где епископ произносит речь о том, что королевство отныне изъявляет ему свою покорность:

«Вам, государь, который является помазанником Господа, сыном Всевышнего, пастырем народов, правой рукой Церкви, первым из всех королей Земли и который избран и дан Господом, чтобы нести скипетр Франции, расширять ее славу, способствовать распространению благоухания ее лилий, чья слава превосходит славу Соломона от одного полюса и до другого, и от востока до запада, делая из Франции Вселенную и из Вселенной Францию».

Далее следует большой молебен, после которого его величество в полном облачении коронованной особы отправляется в архиепископский дворец.

В четверг 4 июня Людовик в сопровождении Аллы Австрийской, своего брата герцога Анжуйского, кардинала Мазарини и придворных следует через весь город с торжественной процессией, под приветственные возгласы стоящей по обе стороны улицы толпы.

В пятницу 5 июня король посещает могилу святого Ремигия, после чего собирается совет, на котором обговариваются последние детали миропомазания.

В субботу 6 июня Людовик слушает мессу в Сен-Никезе. Собор после отъезда короля переходит во власть капитанов гвардии. Они охраняют королевские украшения, привезенные из Сен-Дени: камзол, сандалии, сапожки, шпоры, шпагу, тунику, далматику, парадную мантию, а также скипетр — символ абсолютной власти, руку правосудия — знак божественного права на власть и «диадему чести, славы и величия».

В воскресенье 7 июня совершается таинство.

«Едва лишь занялась заря, прелаты и каноники всходят на хоры в соборе. Огромный храм обтянут гобеленами с вытканными на них коронами, каменные плиты пола покрыты турецким ковром. В алтаре стоят раки святого Ремигия и Людовика Святого, — пишет Франсуа Блюш. — Для короля на хорах стоят скамеечка для молитвы и кресло, в верхней части амвона поставлен трон. В половине шестого епископ Суассона посылает епископов-графов Шалона и Бове за Его Величеством. На челе короля полнейшая сосредоточенность, он окружен сановниками короны и двора, его сопровождает эскорт из сотни швейцарцев. Впереди короля идут музыканты, одетые в белые одежды, и дворяне, склоняясь в почтительном поклоне, сопровождают короля до самых хоров. После молитвы «Да приидет Бог» (Veni Creator) прелаты и каноники подходят к порталу за святой чашей, за «этим драгоценным сокровищем, ниспосланным с небес великому святому Ремигию для помазания Хлодвига», привезенной настоятелем собора Сен-Дени.

Как только священное масло было поставлено на алтарь, священник просит монарха дать клятву, произносимую при коронации. В обещании, составленном по канону, Людовик, как и его предшественники, обязуется сохранить за священнослужителями их свободы и иммунитеты. А затем переходит к торжественной королевской клятве. Король ее произносит громко, положив руку на Евангелие. Он клянется перед Богом даровать своим народам мир, справедливость и милосердие, другими словами, привести французские законы в соответствие с заповедями Господа Бога и естественным правом.

…И чтобы закрепить свое последнее обещание, король целует Евангелие.

Старинные ритуальные церемонии, которые следуют за этим, завершаются молитвами. По очереди граф де Вивонн, первый дворянин, снимает с короля его серебряное платье, герцог де Жуайез, великий камергер, надевает ему бархатные сапожки, а Месье герцог Анжуйский — золотые шпоры, затем священник, совершающий обряд, благословляет королевскую шпагу, которая считается принадлежавшей Карлу Великому. Епископ Суассона берет святой елей и семь раз совершает помазание, а в этот момент клир произносит: «Пусть король обуздает горделивых, пусть станет примером для богатых и сильных, добрым по отношению к униженным и милостивым к бедным, пусть будет справедливым но отношению ко всем своим подданным и пусть трудится во благо мира между народами». Ибо божественное право предполагает взамен и длинный перечень обязанностей. А в этот момент великий камергер надевает на Его Величество тунику и далматику и набрасывает на его плечи манто фиолетового цвета, усыпанное королевскими лилиями, и теперь руки короля вновь освящаются святым елеем.

Прелат ему передает кольцо, скипетр, руку правосудия и корону Карла Великого. Затем король, предшествуемый пэрами королевства, поднимается по лестнице на амвон. Он восседает на троне и при всем народе выслушивает каждого пэра, приносящего клятву верности. Затем епископ Суассона громко произносит: «Да здравствует король на вечные времена!» («Vivat rex in aetemum!»). Двери тотчас открываются. Толпа, находящаяся снаружи и изнутри, кричит: «Да здравствует король!» Невероятный гвалт усиливается, крещендо, слышатся разные выкрики, военная музыка, гром пушек и выстрелы из аркебузов гражданской милиции и французских гвардейцев.

После этого милого дивертисмента служат молебен, а затем совершается торжественная месса. По окончании мессы король встает с трона, читает молитву «Каюсь» («Confiteor»), получает отпущение грехов, причащается хлебом и вином. Когда Его Величество оканчивает молитву «Благодарение Господа», священник, совершающий богослужение, освобождает Людовика от короны Карла Великого, возлагает ему на голову более легкую корону и сопровождает его до банкетного зала, а со всех сторон несутся восторженные и радостные крики народа: «Да здравствует король!»

Пребывание Людовика в Реймсе будет отмечено еще тремя акциями. В понедельник, во второй половине дня, король получает ленту и мантию знаменитого рыцарского ордена Святого Духа, коадъютором которого он является и из которого он сумеет создать аппарат управления. Во вторник в парке Сен-Реми он прикасается руками к тысячам больных золотухой. Король-чудотворец (а таких королей-чудотворцев было очень много) обращается к каждому со словами, которые принято говорить: «Король к тебе прикасается, Господь исцеляет» — в этот момент несчастные люди получали серебряную монету. Эта изнуряющая церемония, которую Людовик XIV будет повторять несколько раз в году, вызывает у присутствующих восхищение: сколько же юный король вкладывает в это любезности и внимания, и, хотя было большое количество больных и было очень жарко, король передохнул только дважды, чтобы выпить воды. В эти два дня после коронации все напоминало Людовику, что королевское правление — это своего рода служение Богу. И завершил он свое пребывание в Реймсе амнистией (было освобождено 600 заключенных)».

Несмотря на лихие любовные приключения, любовь к роскоши, светским развлечениям и вкусным кушаньям, Людовик XIV всегда был очень набожен. Все обещания, данные в Реймсе, для него не пустой звук, и он будет стараться исполнять их неукоснительно. Король всегда будет сознавать ответственность за отданную под его власть страну, он всегда будет чувствовать себя исполнителем воли Господа.

Людовик, может быть, не слишком сведущ в науках и вообще его образование оставляет желать лучшего, но он научился главному — научился быть королем. В отличие от своего отца, владевшего множеством творческих профессий, Людовик XIV не умеет ничего, что не касается его настоящего предназначения. Он король. Он правитель государства. Только это важно. И только это ему по-настоящему интересно.

Распорядок дня Людовика расписан по минутам, в нем практически нет места ничему незапланированному. Вся его жизнь проходит на виду у придворных, у него практически нет личного пространства и нет личного времени.

Любопытно взглянуть на выдержки из записей его камердинера Дюбуа, которые относятся к 1655 году и расписывают в подробностях, как проходит день шестнадцатилетнего короля.

«Тотчас, как только он просыпается, — пишет Дюбуа, — он читает наизусть утренние молитвы, обращаясь к Господу, перебирая свои четки. Затем входит де Ламот Левейе, чьи блестящие и потрясающие уроки никогда не утомляли отрока. Находясь в своей спальне, король изучал под руководством этого наставника, не самого старшего по положению, какую-либо часть Священной истории или истории Франции. Как только король вставал с постели, тут же появлялись два дежурных лакея и гвардеец, охранявший спальню. Король садился в этот момент на свой стул с круглым отверстием, иногда сидел на нем 20 минут. Затем он входил в свою большую комнату, где обычно находились принцы и знатные вельможи, ожидавшие его, чтобы присутствовать при его утреннем туалете». Его Величество, все еще оставаясь в халате, подходил к придворным, «говорил то с одним, то с другим так дружески, что приводил их в восхищение». Затем он совершал свой утренний туалет в их присутствии — мыл руки, лицо, полоскал рот, вытирался и снимал свой ночной колпак. «Он молился Богу у кровати вместе со своими духовниками». Все присутствующие становились на колени, гвардеец, охраняющий двери, наблюдал за тем, чтобы во время молитвы короля никто не потревожил. Окончив молитву, король причесывался, затем одевался чрезвычайно просто (в повседневную одежду — голландский камзол, саржевые панталоны) и уходил заниматься верховой ездой, фехтованием, танцами, метать копье. Когда Людовик заканчивал физические упражнения, он возвращался на короткое время в свою комнату, переодевался в другие одежды и завтракал. Позавтракав и осенив себя крестом, он поднимался к кардиналу Мазарини, «который жил над его комнатой, располагался по-домашнему и вызывал сюда государственного секретаря с докладами», а затем говорил с кардиналом «об этих докладах и о других более секретных делах в течение часа или полутора часов».

После этого Людовик шел приветствовать свою мать. Совершал прогулку верхом, шел к мессе, на которой уже присутствовала его мать, затем провожал ее до ее апартаментов, «выказывая при этом большое почтение и уважение». Оттуда он заходил к себе переодеваться. В дни охоты король выбирал «довольно простую» одежду. Лучше даже сказать — «скромную». Монарх охотно обедал с королевой-матерью. Часто послеобеденное время отводилось для аудиенций, которые король давал иностранным послам. Людовик XIV из вежливости и из политических соображений выслушивал их речи наивнимательнейшим образом; затем «он с ними любезно беседовал около четверти часа, расспрашивая об их монархе, стране, «альянсах, дружественных связях, которые поддерживались с давних пор, о домах и королевствах». Если не было аудиенций, после обеда были другие «благопристойные развлечения».

«По окончании обеда, — продолжает Дюбуа, — король идет на аллею Кур-ля-Рен, где, прогуливаясь, разговаривает со знатными дамами и господами». Затем Его Величество, если это день заседаний, идет с кардиналом в совет. В другой раз он присутствует на комедии и никогда не забывает сказать массу комплиментов своему окружению. Затем «Их Величества идут ужинать, после ужина король танцует, в зале играют скрипочки, находятся фрейлины королевы и еще несколько человек». «Благопристойные развлечения» продолжаются в общем почти до полуночи. «Здесь играют в незатейливые игры, как в романах. Усаживаются по кругу. Один начинает какой-нибудь сюжет и рассказывает до тех пор, пока не попадет в затруднительное положение. Затем тот, кто сидит рядом, продолжает рассказ и поступает так же, как первый; и так постепенно все присутствующие создают роман с интересными приключениями, порой среди них бывают очень забавные». Когда игры заканчиваются, Людовик XIV прощается с матерью и возвращается в свою комнату. Как и утром, сюда открыт доступ придворным. Король молится и раздевается в их присутствии, разговаривает с ними «любезно», желает спокойной ночи и удаляется в свою спальню. Войдя туда, он садится на свой стул с круглым отверстием, «его развлекают самые близкие придворные — как самые знатные, так и некоторые другие, кто имеет право туда входить». Эти несколько счастливчиков — об этом напоминает словарь Фюретьера — являются обладателями диплома, разрешающего присутствовать при «больших делах» короля; «деловой стул» — благородное название стула с круглым отверстием».

Их было семеро, очаровательных юных итальянок, прозванных «мазаринетками», потому что все они приходились племянницами кардиналу Джулио Мазарини. Лаура-Виктория, Мария, Олимпия, Гортензия и Мария-Анна Манчини — дочери его сестры Джироламы; Лаура и Анна-Мария Мартиноцци — дочери его сестры Лауры. Имелись еще три племянника: Паоло, Филипп и Альфонсо. Девочки прославились больше, чем мальчики: все они сделали блестящие партии и отличились в придворной жизни. Из мальчиков только Филипп Манчини получил сомнительную славу первого соблазнителя юного Месье, герцога Орлеанского. А из сестер самой знаменитой стала Мария. Потому что ее любил король Людовик XIV. Любил настолько серьезно, что готов был на ней жениться. Но — не все могут короли…

Война между Францией и Испанией затянулась слишком надолго, вымотав силы обоих государств. Чувствуя, что время его уходит, Мазарини всеми доступными средствами добивался заключения мира. Скрепить который должна была свадьба между Людовиком XIV и испанской инфантой Марией-Терезией. С этим однако возникали проблемы…

Мазарини давно ратовал за союз с Испанией, еще в 1646 году, но именно в тот год случилось несчастье, — умер единственный сын испанского короля Филиппа IV, шестнадцатилетний наследник престола Бальтазар-Карлос, и Мария-Терезия оставалась единственным законным ребенком короля, о том, чтобы выдать ее замуж во Францию, не могло быть и речи.

К тому времени Елизавета Бурбонская, супруга Филиппа IV, скончалась, и ему срочно пришлось искать невесту, чтобы снова озаботиться воспроизведением на свет наследника престола. Недолго думая Филипп выбрал в жены невесту своего умершего сына — Марианну Австрийскую, бывшую его родной племянницей. Ему к тому времени было 42 года, а девочке только 13 лет. Впрочем, к моменту брачной церемонии, состоявшейся осенью 1649 года, ей уже исполнилось 15 лет.

Марианна исправно рожала детишек, но все они появлялись на свет слабенькими. Возможно, причина была в том, что из-за большого количества кровнородственных браков среди Габсбургов в генетическом отношении это супружество уже являлось инцестом, — как если бы Филипп женился на родной сестре. Более-менее жизнеспособным ребенком оказалась только старшая девочка Маргарита-Тереза, родившаяся в 1651 году и даже успевшая выйти замуж за императора Священной Римской империи Леопольда I, но и она умерла в возрасте 22 лет. Родившийся же в 1657 году долгожданной наследник Фелиппе Просперо совсем не внушал оптимизма состоянием своего здоровья, но к 1659 году он был более-менее здоров, и имелся шанс, что выживет. Так что, на сей раз, мирные переговоры могли пройти успешно.

В тяжелой болезни, поразившей Людовика в 1658 году, — той самой, когда за ним так преданно ухаживала Мария Манчини, — придворные усмотрели какой-то мистический знак, решив, что это предупреждение о том, что пора бы заканчивать войну.

«Болезнь истолковывали как проявление воли Господа, требовавшего мира, — писал на родину венецианский посол, — И королева-мать этим была так взволновала, а кардинал так напуган, что все не колеблясь поверили, что королева-мать тайно поклялась сделать все, что в ее силах, чтобы привести страну к миру».

Мазарини с удвоенной энергией занялся тем, чтобы заключить соглашение как можно быстрее. Он даже пошел на хитрость: сделал вид, что французский король уже не так уж жаждет связать себя узами брака с испанской принцессой и выбрал себе другую невесту, — Маргариту Савойскую.

В ноябре 1658 года королевский кортеж отправился в Лион на встречу с принцессой Савойской. «Эта Маргарита, хотя и со смуглым цветом кожи, была хорошо сложена и приятной наружности, самая скромная и самая загадочная личность во всем мире, у которой для каждого было вежливое и ласковое обращение, — пишет Франсуа Блюш. — Короче, она была создана для Людовика XIV. Достаточно приятная, чтобы пробудить его чувства, достаточно остроумная, чтобы его развлечь».

И действительно, принцесса Савойская весьма понравилась королю. Возможно, их брак был бы удачным, — гораздо удачнее, чем брак с Марией-Терезией. Но, увы, ему не суждено было случиться.

Узнав о переговорах в Лионе, Филипп IV возмутился до глубины души и воскликнул: «Этого не может быть и не будет!» И тут же в Лион отправился испанский посол маркиз де Пиматель, с предложением руки инфанты. Конечно, Мазарини тут же принял его. Перед принцессой Савойской извинились, ей были вручены дары, и она отправилась восвояси.

И как только двор возвратился в Париж, — то есть примерно в середине января 1659 года, начались долгие и мучительные переговоры о мирном соглашении и бракосочетании Людовика XIV с Марией-Терезией.

«Пиренейский мир» был подписан 7 ноября 1659 года.

Сразу же после этого Людовик XIV отправил в Мадрид маршала де Грамона, официально просить руки испанской инфанты. При королевском дворе он был принят с большими почестями и удостоился аудиенции у Филиппа IV и Марии-Терезии, которой торжественно вручил послание жениха.

Король Испании и инфанта произвели на французского маршала неизгладимое впечатление.

Жорж Ленотр в книге «Повседневная жизнь Версаля при королях» пишет: «Во время аудиенции, двигаясь по бесконечной анфиладе залов средь расступившейся молчаливой толпы, он достиг того святилища, где под золотым балдахином стоял Филипп IV, весь в черном, бледный до голубизны и неподвижный как статуя; даже его глаза смотрели в одну точку без всякого выражения, будто стеклянные. Страшное желудочное заболевание позволяло ему принимать в пищу только женское молоко; поэтому он принужден был держать кормилицу, которая питала его четырежды в день. Он ничего не произнес на любезность посла, которого провели затем в другой приемный зал.

Здесь, стоя на подмостках, перед ним предстали королева и инфанта, обе столь раскрашенные, столь стиснутые арматурой корсетов, огромными фижмами и ошейниками воротников, в которых утопали их щеки, что при виде этих восковых фигур де Грамон смутился и не сказал ни слова, ограничившись лишь тем, что поцеловал края их юбок. Он успел только заметить, что у инфанты, кажется, прекрасные волосы, голубые глаза и полные губы. К тому же она не знала ни слова по-французски, а точнее, подчиняясь зверскому испанскому этикету, не говорила вообще. Кроме отца и исповедника к ней никогда не приближался ни один мужчина. Ее развлечения состояли из карт, посещений церковных служб, монастырей и время от времени присутствия на аутодафе…

В ходе второй аудиенции посол тщетно пытался вырвать у нее ласковое словечко о будущем муже; бесцветным голосом она произнесла: «Скажите королеве-матери, что я полностью в ее распоряжении». Де Грамон позволил себе настаивать, ему хотелось услышать что-нибудь более сердечное, но кукла повторила: «Передайте королеве-матери, что я вся к ее услугам»».

Де Грамон немного сумел рассказать сюзерену о его невесте, увидеть ее до венчания он тоже никак не мог, но Людовика это мало огорчало. Он не женился на женщине, он готовился скрепить союз между государствами, жертвовал собой на благо Франции, так какая разница, что представляла собой испанская инфанта. Выбора он все равно не имел, поэтому ему было все равно.

Мария-Терезия Австрийская была ровесницей Людовика, между днями их рождения была разница всего в пять дней, — она появилась на свет 10 сентября 1638 года. О ее детстве и юности мало что известно, ясно лишь то, что ее жизнь была скучной и однообразной, упорядоченной гораздо более жестко, чем жизнь принцесс при французском или английском дворе. Испания воевала, переживала внутренние конфликты, ее былое могущество рассыпалось на глазах, до маленькой инфанты доходили лишь отдаленные отголоски всех этих событий. У нее была своя миссия, которую ей предстояло исполнить со всем возможным старанием. Больше ничего не имело значения.

— Дочь моя, Испания нуждается в союзе с Францией. Вы должны подчиняться во всем своему мужу, терпеть все его прихоти, чтобы уберечь нас от новой войны, — так напутствовал ее отец перед расставанием.

И конечно, Мария-Терезия собиралась неукоснительно следовать его воле. Полученное строгое воспитание сделало из нее идеальную жену.

Свадебная церемония должна была состояться на полпути между столицами обоих государств, на самой границе, в приморском городке Сен-Жан-де-Люз в самом начале июня 1660 года.

Кортеж невесты отправился к месту назначения заранее, следуя неспешно и величаво, как и положено по этикету. Это целый караван, растянувшийся на шесть лье. Мария-Терезия взволнованна, но, разумеется, никак этого не выдает. Она впервые вырвалась из клетки, еще несколько дней и ее жизнь совершенно переменится. Говорят, что французский двор великолепен и утопает в роскоши, праздники и балы следуют один за другим. Это просто какой-то сказочный мир! А еще уверяют, что Людовик XIV чрезвычайно хорош собой, он галантный кавалер и очень любезен. Мария-Терезия пыталась молиться, но лишь заученно повторяла хорошо знакомые слова, мысли все время ускользали куда-то далеко… Все, что происходила с ней, было так страшно, что иногда ей казалось: то ли просыпается от сна, то ли, напротив, уснула и видит прекрасный сон. И в то же время ей было страшно, очень страшно… Ведь она навсегда покидает дом, людей, которых любит и которые любят ее. Она навсегда лишается привычного, уютного и хорошо знакомого образа жизни. И как она справится со своей новой ролью? Вдруг у нее ничего не получится? Королева-мать будет относиться к ней хорошо, ведь она ее родная тетка, она заранее ее любит, но полюбит ли ее король?

Важно, чтобы и французы и испанцы подъехали к границе одновременно, и это удается с помощью сложных расчетов.

Французы останавливаются в Сен-Жан-де Люз.

Испанский кортеж прибывает в городок Фонтарраби. Именно здесь должна состояться первая часть церемонии — свадьба по доверенности.

«В Фонтарраби немедленно ринулись французы, — пишет Жорж Ленотр, — домогаясь чести приветствовать испанского монарха. И позволения присутствовать на его обеде: наверняка они надеялись увидеть, каким образом его питает кормилица. Их ждало разочарование: Филипп, как подобает, сидел за столом, сервированным словно для хорошего едока. Но такая густая толпа собралась лицезреть этот феномен, что стол опрокинулся, и попавшего в толчею короля чуть было не задавили. Он выбрался, не потеряв, впрочем, ни капли своей бесстрастности, и его стеклянный взгляд не выразил ничего, кроме глубокой и неисцелимой меланхолии».

3 июня в самой большой церкви Фонтарраби свершилось бракосочетание.

Король Испании и его дочь восседали в креслах в приделе, обтянутом золотой парчой. Священник отслужил короткую мессу, после которой король и его дочь встали, а дон Луис де Харо, — министр Филиппа, заменявший в данный момент жениха, — прочитал доверенность Людовика XIV, подтверждавшую его желание жениться на Марии-Терезии. После этого епископ Пампелони совершил обряд венчания.

«Прежде чем дать свое согласие стать женой Людовика XIV, инфанта сделала реверанс своему отцу-королю, Филипп IV позволил ей сказать «да» и был так растроган, что у него на глазах появились слезы. Тотчас же, как только венчание состоялось и она стала королевой, король, ее отец, посадил новобрачную рядом с собой по правую руку». Французские свидетели находили, что Мария-Терезия, хоть и меньше ростом, похожа на Анну Австрийскую: «такое же одухотворенное лицо», «такой же здоровый вид» и «великолепный цвет лица». «Во время церемонии Мария-Терезия была сдержанна, но вид имела весьма довольный», — рассказывает Франсуа Блюш.

Через два дня Мария-Терезия была представлена своей тетке, которая теперь уже стала ей свекровью. Они не виделись никогда… Более того, — Анна Австрийская и брата своего не видела 45 лет. Они состояли в тайной переписке, строили интриги, плели заговоры и увиделись только теперь.

По правилам этикета, ни король Испании, ни королева Франции не могли переступить границ своего государства. В зале, где они встречались, — дело происходило на Фазаньем острове, нейтральной территории, на которой когда-то вели переговоры о мире Джулио Мазарини и дон Луис де Харо, — были постелены ковры, таким образом, чтобы промежуток между ними обозначал границу, которую Анна и Филипп не могли нарушить.

Подойдя к краю своей дорожки, Анна Австрийская потянулась к брату, чтобы обнять его, но тот поспешно отступил, не позволив ей этого сделать. Трогательной встречи не получилось… Брат и сестра обменялись положенными приветствиями, да и только.

Мария-Терезия наблюдала за беседой без какого-либо участия, ей в церемонии не было отведено роли. Но вдруг она заметила, как дверь в зал переговоров приоткрылась и за ней появился молодой мужчина. Он молча посмотрел на нее, и Мария-Терезия едва не лишилась чувств от волнения: она догадалась, что это ее супруг.

Филипп IV возмущенно поджал губы, — он не терпел нарушений этикета.

А Анна Австрийская с любопытством спросила у невестки:

— Как находите вы этого незнакомца?

Отец не позволил ей ответить.

— Сейчас не время это обсуждать, — сказал он сухо.

Анна лукаво улыбнулась.

— Как в таком случае вы находите эту дверь? — спросила она.

— Она мне кажется очень хорошей и красивой, — тихо ответила Мария-Терезия.

Уже на следующий день инфанта ступила на территорию Франции, словно в новый мир. Первую ночь она провела в доме Анны Австрийской, а на следующий день в соборе Сен-Жан-де-Люз состоялась настоящая свадебная церемония.

«Она была похожа на свадьбу из волшебной сказки, — пишет Франсуа Блюш, — королевы, каждая из которых сидела под высоким балдахином, были самыми красивыми в мире». Людовик был одет в одежды, сшитые из золототканой материи. У Марии-Терезии «было знаменитое большое королевское манто из фиолетового бархата с вытканными золотыми лилиями, в котором ее можно видеть с золотой короной на голове на картинах». Месса была долгая и торжественная, «по окончании ее короля и королеву посадили под балдахин. Весь двор, как вы понимаете, был в этот день в церкви, и придворные сверкали великолепными одеждами. Без всякого преувеличения, здесь было иное великолепие, непохожее на роскошь Фонтарраби». Из церкви вышел кортеж так же, как вошел туда. Впереди шли король и королева. Платье Марии-Терезии несли принцессы. Затем шла королева-мать, за ней «графиня де Флеке несла ее шлейф. За королевой-матерью следовала Мадемуазель, и ее шлейф нес г-н Манчини».

Вечером брак вступил в законную силу.

Согласно правилам первая брачная ночь супругов должна была проходить под бдительным оком придворных, но, памятуя о собственном печальном опыте, Анна Австрийская нарушила привычный ритуал. Она попросила всех посторонних выйти из спальни, задернула занавес, закрывая супружеское ложе, и тотчас же ушла. Это, конечно, не помешало камеристкам и фрейлинам подслушивать под дверями, но, по крайней мере, они не смущали молодоженов своим присутствием. И на следующее утро вид у обоих был совершенно счастливый. Новобрачные смотрели друг на друга влюбленными глазами, Мария-Терезия просто сияла. Анна Австрийская любовалась на нее с довольной улыбкой, она думала о том, что дочери ее брата определенно больше повезло с мужем, чем ей самой. Ее сын умел обращаться с женщинами. Анна надеялась, что Мария-Терезия будет с ним счастлива…

Очень жаль, но этого не произошло. Людовик XIV так и не полюбил свою жену. Он будет отдавать свою нежность и страсть другим женщинам, на долю Марии-Терезии останется лишь исполнение супружеского долга и холодная галантная вежливость.

Увы, жизнь при французском дворе не будет похожа на волшебную сказку, а ее муж окажется далек от идеала, но Мария-Терезия слишком хорошо воспитана, чтобы как-то демонстрировать огорчение или недовольство. Она будет смиренно сносить обиды, равнодушие и пренебрежение. Она всегда будет вести себя безукоризненно.

Но пока еще Мария-Терезия не знает своего будущего, и она счастлива…

Рука об руку с супругом она едет в Париж.

Правда, но дороге Людовик на насколько дней оставил ее, сославшись на неотложные дела. Мария-Терезия не знала, что он отправился в Бруаж, чтобы проститься со своей возлюбленной Марией Манчини. Мария уже выдана замуж. И ее уже нет в Бруаже. Зайдя в комнату, где еще совсем недавно жила его возлюбленная, Людовик прикоснулся к спинкам стульев, на которых она сидела, вдохнул аромат увядших цветов, и едва не разрыдался, уткнувшись лицом в подушку на кровати, еще хранившую запах возлюбленной. В тот день он окончательно попрощался со своей первой любовью.

Мазарини все больше слабел. Он угасал практически на глазах. Он очень похудел и, чтобы скрыть смертельную бледность, был вынужден даже пользоваться румянами. Хотя кого это могло обмануть?

Он страдал целым букетом тяжелых заболеваний, страшно мучавших его: подагрой, язвами на ногах, невралгическими коликами. Постоянно давали о себе знать камни в почках. А болезнь легких часто давала отек.

Кардинал не сдавался, постоянно пытаясь что-то придумать для облегчения страданий, он даже сам готовил какие-то микстуры и таблетки. Но помогало все это мало.

Анна Австрийская тревожилась настолько, что совершенно позабыла былую гордость: она не скрывала более своего истинного отношения к кардиналу и могла в присутствии придворных и даже посольств других держав напомнить возлюбленному, что ему пора принять лекарство или перекусить… А чем больше болезнь прогрессировала — тем более навязчивой становилась королева-мать: во время торжественного ужина она громко говорила кардиналу, что то или иное блюдо врачи не рекомендуют ему есть, или звала лакея, чтобы он подал кардиналу чашку со специально приготовленным для него целебным отваром, диетическим бульоном… Анна Австрийская страдала из-за того, что не могла находиться при нем постоянно. Она не могла, конечно, поселиться в покоях кардинала, но посещала его очень часто и оставалась подле него подолгу — так, что даже утомила своей заботой Мазарини, все еще продолжавшего хлопотать о политике и придворных интригах. Однажды, когда лакей в очередной раз объявил о прибытии королевы, кардинал не выдержал и сказал — в присутствии группы свидетелей, оставивших воспоминания об этом: «Ах! Эта женщина настолько надоела мне, что скоро загонит меня в гроб! Оставит ли она когда-нибудь меня в покое?»

В начале февраля 1661 года Мазарини стало хуже.

Произошло это из-за пожара, вспыхнувшего в Лувре, в галерее Королевского павильона, где в то время проходил ремонт. Огонь быстро распространялся и дошел до покоев его преосвященства. Мазарини спасся, но так сильно наглотался дыма, что болезнь легких обострилась, перейдя в гнойный плеврит.

Кардинала перевезли из Парижа в Венсенский замок. Понимая, что человек, так много для нее значивший, умирает, что смерть его — это уже вопрос не лет или месяцев, а недель или даже дней, Анна Австрийская тоже покинула Париж и приехала «погостить» в Венсенский замок. Она ухаживала за Мазарини как заботливая супруга, игнорируя не только его протесты и капризы, но даже приказы своего старшего сына — короля Франции — немедленно вернуться ко двору… Нет, она оставалась рядом с Мазарини до самой его смерти.

Мазарини умирал в страшных мучениях. Незадолго до смерти он попросил усадить его в кресло и пронести по комнатам дворца. В последний раз он любовался своей сокровищницей, своей коллекцией великолепных драгоценных камней, своей библиотекой, насчитывавшей тридцать пять тысяч томов, своими картинами, статуями, вазами… «И оставить все эти сокровища!» — с горечью вздыхал Мазарини. Ему было жаль умирать — но страха перед смертью он не испытывал. В одно из последних посещений его придворными кардинал откинул одеяло и показал свои ноги — иссохшие, покрытые синими пятнами — «вот ноги, которые потеряли покой, обеспечив его Европе, и на что они похожи теперь…»

7 марта Мазарини причастился и исповедался, в присутствии епископов, придворных, высших чиновников и родственников. Около его постели находились также и Анна Австрийская и Людовик XIV. После того как все самое необходимое было закончено, кардинал остался наедине с королем. О чем они говорили, никто не знает. Слуги лишь подметили, что король плакал. Следующий день кардинал провел в забытьи, очнувшись лишь под вечер. В полночь с 8 на 9 марта он попросил прощения у всех, кому сделал зло, а затем пробормотал: «Вся моя надежда на Иисуса Христа».

В два часа ночи 9 марта 1661 года Мазарини скончался.

В королевских семьях испокон веков складывалось так, что братья ненавидели друг друга и вечно строили козни, чтобы получить корону. При дворе любили вспоминать сплетни о кончине Карла IX, предпоследнего монарха из рода Валуа, тот якобы был отравлен книгой, пропитанной ядом, которую подложил ему кто-то из братьев — Генрих или Франсуа. Чего уж говорить о нынешних временах, о мирно почившем Гастоне Орлеанском, который жизни не представлял без того, чтобы не строить козни?

В самом деле, разве это справедливо, что слава, почет и, главное, — власть достаются одному из королевских детей лишь только потому, что он появился на свет первым? И разве это не унизительно, что тебе, человеку, в чьих жилах течет та же самая кровь, всегда придется кланяться?

Уступать? А ведь ты, может быть, гораздо достойней своего старшего брата…

Сыновьям Людовика XIII повезло — между ними никогда не было конкуренции.

Филипп любил своего брата. Заслуга ли в том Анны Австрийской, которая распорядилась так, чтобы сыновья росли вместе и дружили? Или все дело в том, что, несмотря на все свое сумасбродство и вспыльчивость, Филипп был хорошим человеком, довольно добродушным и мягким? Возможно, имело значение и то и другое.

А еще, конечно, важно было то, что Филипп совершенно не стремился править государством. И более того, — одна только мысль об этом приводила его в ужас. Быть королем не так увлекательно как кажется, слишком много работы, слишком мало развлечений, да еще и ответственность за будущность государства давит на плечи. Гораздо удобнее быть братом короля, иметь возможность развлекаться и ничего не делать. Скажете, ничего не делать скучно? О, как вы ошибаетесь! Скучно может быть только тому, у кого не хватает фантазии или средств для ее исполнения. У принца Филиппа всегда было достаточно и того и другого.

Генриетта-Анна Стюарт, младшая дочь Карла I, родилась 16 июня 1644 года, в самый разгар бушующей в Англии гражданской войны. С самого рождения и до конца дней ее, — а прожила она до прискорбия мало, — эту принцессу будто преследовал злой рок. На ее долю выпало очень мало счастливых дней.

К 1641 году противостояние Карла I и парламента зашло так далеко, что разрешить дело мирными переговорами представлялось уже невозможным. Абсолютная монархия в Англии доживала последние дни. Парламент не желал давать королю власти ни в управлении страной, ни в международной политике, обострился и конфликт между католиками и протестантами. Парламентарии дошли до того, что начали требовать выслать из страны королеву-католичку и лишить ее детей права наследования престола.

Генриетта-Мария Французская вышла замуж за Карла I в 1625 году, когда ей было всего 15 лет, и первые три года жизни на чужбине стали для нее настоящим кошмаром. Помимо того что ей пришлось соперничать с фаворитом мужа красавчиком Бэкингемом, — соперничать, разумеется, совершенно безуспешно, — так она еще и вела себя глупо, отчего-то возомнив, что ей свыше ниспослана святая миссия вернуть Англию в лоно католической церкви. Особо странные выходки королевы, такие как ее отказ участвовать в коронации мужа или совершенный ею молебен в Тайберне, где были повешены католики, собиравшиеся взорвать парламент, столь негативно настроили к ней англичан, что Карл I был вынужден принять некоторые меры, чтобы обуздать религиозный пыл супруги: в частности, он отправил домой, во Францию, большую часть ее свиты.

Однако когда в 1628 году был убит герцог Бэкингем, словно пелена упала с глаз Карла I, он вдруг обратил внимание на свою жену и будто бы впервые ее увидел. Между супругами вспыхнуло настоящее чувство. Они перестали ссориться. Они стали жить душа в душу. И на свет один за другим начали появляться дети.

Первые роды Генриетты-Марии были настолько тяжелыми, что сама она едва не умерла, а ребенок скончался, не прожив и нескольких часов. Тем не менее все последующие беременности завершились благополучно, хотя они и следовали одна за другой, изрядно измучив юную королеву. В 1630 году появился на свет будущий король Карл II, в 1631 году родилась дочь Мария-Генриетта, далее последовали будущий Яков II — 1633 год, Елизавета — 1635 год, Анна — 1637 год. Екатерина — 1639 год и, наконец, Генрих, герцог Глостерский, — 1640 год.

В 1641 году, опасаясь за свою жизнь, Генриетта-Мария вынуждена была бежать в Голландию, где, заложив свои драгоценности, она купила оружие и боеприпасы для армии короля, после чего храбро решила вернуться в Англию, выйдя на корабле в штормящее море. У самых берегов Туманного Альбиона ее корабль подвергся нападению парламентского флота, и Генриетта-Мария едва не попала в плен. На этот случай она отдала команде приказ взорвать корабль, потому что знала, — стоит только ей оказаться в руках мятежников, и ее супруг сделает все, пойдет на любые уступки, лишь бы только вернуть ей свободу. К счастью, все обошлось.

Летом 1643 года Генриетта-Мария воссоединилась с мужем, и тогда же было зачато их последнее дитя — девочка, названная в честь матери Генриеттой.

Карл I воевал с парламентом, и его ставка располагалась в Оксфорде. Но незадолго до рождения принцессы войска мятежников почти вплотную подошли к университетскому городку. Опасаясь за жизнь жены, король вынужден был спешно отправить ее в Эксетер. Из-за всех этих волнений и бесконечных переездов роды королевы проходили крайне трудно. Ко всему прочему, всего лишь через две недели после рождения дочери, Генриетта-Мария вынуждена была бежать во Францию, — парламентские войска едва не захватили Эксетер, — и малютка Генриетта осталась на попечении графини Мортон.

Карл I в то время еще одерживал победы над мятежниками, он сумел прогнать вражеское войско от Эксетера и взять на руки новорожденную дочь. Он счел ее очень красивой… Самой красивой из всех своих детей…

Король провел обряд крещения, после чего вынужден был снова отправляться на войну, — больше он не увидит младшую дочь никогда.

Вместе с графиней Мортон маленькая Генриетта прожила в Эксетере два года, до тех самых пор, пока положение короля не стало совершенно катастрофическим. Он проигрывал битвы, он терял сторонников, и к 1646 году его дело стало совершенно безнадежным, — уже можно было сказать, что Карл I потерпел сокрушительное поражение.

Эксетер был к тому времени в руках парламента, и Кромвель приказал графине Мортон отправляться с маленькой принцессой в Лондон. Но по дороге той удалось бежать. Переодевшись крестьянкой и выдав Генриетту за своего сына, графиня Мортон покинула Англию и добралась до Парижа. Где наконец малышка оказалась в объятиях матери.

Генриетта-Мария души не чаяла в девочке, привязавшись к ней сильнее, чем ко всем остальным детям. Вернувшись на родину, она, ревностная католичка, наконец смогла воспитывать детей так, как считала нужным, ни на кого не оглядываясь, и сделала все возможное, чтобы спасти душу маленькой Генриетты, приобщив ее к истинной вере.

Она окрестила дочь по католическому обряду, дав ей имя Анна, в честь королевы Франции Анны Австрийской.

Королеве-беглянке были отведены покои в Лувре, — дочери Генриха IV, конечно, не могли отказать в приюте. Однако заботиться о ее благополучии ни у кого не было ни времени, ни желания. Франция тоже волновалась как бурное море, набирала обороты Фронда, королевская семья была вынуждена бежать из Парижа, и пенсия, некогда назначенная Генриетте-Марии из казны, перестала выплачиваться.

«На протяжении восьми лет французский двор не мог оказать изгнанницам действенной помощи, — пишет Ги Бретон. — Зимой в их квартире было так холодно, что Генриетта все дни напролет оставалась в постели, а вся ее пища состояла из нескольких сваренных в воде овощей. Чтобы как-то прожить, английская королева продавала свои платья, драгоценности, мебель, и в конце концов все ее имущество, по свидетельству мадам де Моттевиль, состояло «из одной маленькой чашки, чтобы иметь возможность утолить жажду»».

Кто знает, чем бы кончилось дело, если бы о несчастных не позаботился один из лидеров Фронды, кардинал де Гонди, приказавший привезти им еду и дрова, когда положение стало совсем уж отчаянным.

В январе 1649 года Генриетта-Мария узнала страшную новость о казни Карла I. Исчезла последняя надежда на то, что ее жизнь сможет измениться в лучшую сторону. И в самом деле, все становилось только хуже, хотя, казалось бы, дальше было уже некуда…

Генриетта-Анна была еще слишком мала, чтобы вполне осознавать, что происходит, по приходилось ей несладко. После смерти мужа ее мать, и без того не обладавшая крепким психическим здоровьем, казалось, совершенно лишилась рассудка. Ее религиозное рвение переходило все возможные пределы. К тому же у нее появился любовник. Это был один из английских эмигрантов лорд Жермин, человек грубый, жадный и ограниченный, к тому же еще и драчун. «Однажды он закатил две увесистые оплеухи королеве Англии, — пишет Бретон. — А та, будучи достойной дочерью своего отца Генриха IV, не осталась в долгу и больно ударила его по ноге, и на глазах испуганной девочки началась потасовка между любовниками…»

В 1653 году Мазарини заключил союз с Кромвелем, из-за чего Францию вынуждены были покинуть сыновья казненного короля, — Карл II, Иаков, герцог Йоркский, и Генри, герцог Глостерский. Впрочем, в то время у них окончательно испортились отношения с матерью, которая не могла думать ни о чем другом, кроме их крещения в католицизм, а иначе грозила проклясть.

Генриетта-Анна не могла поступить так же, как братья, и просто уехать, поэтому весь пыл религиозного рвения и родительской заботы достался ей.

В 1654 году Мазарини возобновил выплату им пенсии. И Генриетта-Мария перебралась в старинный загородный особняк маршала Бассомпьера на холме Шайо, который тут же превратила в монастырь.

Помимо религиозного рвения Генриетта-Мария была одержима еще одной идеей, она хотела выдать свою дочь замуж за Людовика XIV, и потому с одиннадцати лет Генриетту-Анну начали вывозить в свет.

Девочка не смогла привлечь внимание царственного кузена. Она была слишком плохо одета. Она была худенькой и бледной и совершенно некрасивой. Над нею только потешались… Людовик пренебрежительно называл ее «святой невинностью» и «святыми мощами». Тогда как сама Генриетта втайне была в него влюблена и очень грустила от сознания своего несовершенства.

Разумеется, идею этого брака не поддерживали ни Анна Австрийская, ни Мазарини. Власть Кромвеля в Англии казалась незыблемой, вероятность того, что Карл II когда-нибудь вернет корону, была исчезающее мала. И Генриетта-Анна считалась совершенно бесперспективной невестой для одного из самых влиятельных в Европе монархов. Это понимали все, кроме Генриетты-Марии, продолжавшей мучить дочь своими бессмысленными мечтаниями.

Однако все изменилось в 1660 году.

Кромвель умер, а его сын не смог удержать власть, в стране начался настоящий хаос и парламент был вынужден попросить вернуться в Англию Карла II.

Ее брат стал королем, и статус Генриетты мгновенно изменился. Она больше не была приживалкой при французском дворе, она стала английской принцессой.

Вместе с матерью Генриетта вернулась на родину, которую совершенно не помнила и не любила, ее настоящим домом была Франция, туда ей хотелось вернуться. Она бы предпочла вернуться королевой, но, увы, — Людовик XIV был уже женат.

Как именно отреагировала принцесса на предложение стать женой герцога Орлеанского, не известно, — ведь она знала о том, что брат короля не испытывает влечения к женщинам. Скорее всего, для нее это не имело значения. Генриетта хотела вернуться во Францию. Не на правах бедной родственницы. А как сестра английского монарха. Как жена брата французского короля. После всех лет унижений ей хотелось триумфа, ей хотелось блистать.

Мазарини умер 9 марта 1661 года.

А 31 марта состоялась свадьба. За несколько дней до смерти кардинал просил убитую горем королеву ни в коем случае не откладывать церемонию. Впрочем, вряд ли это было возможно. О предстоящем браке герцога Орлеанского и Генриетты Английской знала уже вся Европа. А Мазарини… Ну кто такой Мазарини? Он умер, и о нем тотчас же все забыли. Все внезапно вспомнили — что у Франции есть король.

После бракосочетания его величество подарил брату Пале-Рояль, дворец, где прошло их детство и который должен был теперь стать городской резиденцией герцога и герцогини Орлеанских.

Луиза де Лавальер родилась 6 августа 1644 года в Турени, в небогатой многодетной семье. С раннего детства она обожала лошадей. Луиза великолепно держалась в седле, ежедневно, в любую погоду, совершала многочасовые конные прогулки и даже умела объезжать молодых непокорных животных. И это пристрастие привело к несчастью: в возрасте одиннадцати лег Луиза упала с коня, сломала ногу и повредила позвоночник. Нога срослась не совсем правильно, и до конца жизни у Луизы сохранялась довольно заметная хромота. Что, впрочем, никак не повлияло на любовь Луизы к лошадям, потому что объезжать молодняк девушка научилась уже после того рокового падения. Правда, травма повлияла на ее характер: застенчивая от природы, девочка очень стыдилась своего физического недостатка, и в отрочестве, когда к ее сестрам начали ездить молодые люди, Луиза полюбила уединение, сделалась молчалива, старалась держаться незаметно, и даже одевалась со всей возможной скромностью — всегда в белое и серое, не признавая живых ярких красок.

Уже тогда она начала подумывать об уходе в монастырь, считая, что никогда не будет любима и никогда не выйдет замуж. Будучи истово-религиозной, Луиза выбрала для себя женский орден с самым строгом уставом: орден босоногих кармелиток.

Но судьба распорядилась иначе: именно религиозность и скромное, сдержанное поведение девушки привлекло к ней внимание герцогини де Сен-Реми. Луиза приходилась ей дальней родственницей, и герцогиня, желая облагодетельствовать застенчивую малышку, рекомендовала ее королеве-матери Анне Австрийской в качестве фрейлины для ее невестки, молодой королевы Марии-Терезии, славившейся своею набожностью. Королева-мать ответила благосклонно, и герцогиня де Сен-Реми пригласила Луизу в свой дом, чтобы обучить светским манерам и поведению, принятому при дворе. Луиза оказалась плохой ученицей: она была слишком простодушна и искренна, чтобы научиться той утонченной хитрости, которая была необходима, чтобы выжить при дворе и выслужиться перед сильными мира сего.

Зато в доме герцогини де Сен-Реми Луиза обрела первую в своей жизни подругу: она познакомилась с Орой де Монтале, другой бедной родственницей герцогини, тоже ожидавшей места фрейлины — правда, в свите «младшей» невестки королевы-матери: в свите Генриетты Английской. Луиза и Ора были различны между собой в той же мере, в какой различались между собой принцессы, в чьих свитах им предстояло служить. Застенчивая белокурая Луиза была как лед, веселая черноволосая Ора — как пламень, но, говорят, противоположности притягиваются, к тому же они были почти одного возраста, а в доме герцогини де Сен-Реми других молодых женщин не было. Луиза привязалась к Оре со всей искренностью, на которую способно было ее любящее сердце: сестры никогда не обращали на Луизу ни малейшего внимания, а эта девушка готова была беседовать с ней часами.

И здесь же, в доме герцогини де Сен-Реми, Луиза пережила первый в своей жизни коротенький роман: в нее влюбился сын одного из соседей и даже предложил ей руку и сердце, чего Луиза никогда не ожидала. Молодые люди обменялись несколькими письмами, Луиза уже готова была принять предложение юноши… Но потом — отказала. Из любви к подруге и из благодарности к своей покровительнице. Ведь если бы она вышла замуж, ей пришлось бы расстаться с Орой де Монтале. И это разочаровало бы герцогиню де Сен-Реми, желавшую иметь «своего человека» в свите молодой королевы и даже заказавшую для Луизы новый гардероб.

Впоследствии эта история легла в основу романа Александра Дюма «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя». Правда, в романе герцогиня де Сен-Реми приходится Луизе матерью. А несчастный молодой человек — Рауль, сын Атоса — любит Луизу всей душой и не мыслит себе жизни без нее. В реальности все было куда банальнее — и гораздо печальнее.

Перестав быть любовниками, Людовик и Генриетта, между тем сохранили хорошие отношения. Обида прошла, герцогиня Орлеанская утешилась в объятиях другого мужчины. Забавно, но это был один из фаворитов ее мужа, граф де Гиш, внезапно совершенно потерявший голову от прелестей юной супруги своего сюзерена. Впрочем, — вполне может быть, что между ними ничего и не было. Не факт, что Генриетта отвечала благосклонностью на пылкую страсть де Гиша. Она слишком опасалась ревности Филиппа.

Жизнь герцогини Орлеанской при дворе ее мужа вообще была крайне незавидной. Когда-то столь болезненно переживавшая ничтожность своего положения в качестве приживалки при королевском дворе, она теперь оказалась почти в том же положении в собственном доме. В Пале-Рояле правила не она, а фавориты Филиппа. Особенно же яростной была ее вражда с шевалье де Лорреном.

Лоррен был неотъемлемой второй половиной принца. Убедившись, что Филипп ни в чем не может ему отказать, он нагло этим пользовался, выпрашивая поместья себе и выгодные должности своим многочисленным родственникам.

Такое положение вещей ужасно раздражало Генриетту. Формально, будучи хозяйкой Пале-Рояля, на деле она не имела во дворце совершенно никакого влияния. Ее желания значили меньше, чем прихоти любого из фаворитов ее мужа, они получали роскошные подарки, ей же доставались какие-то жалкие крохи, и даже их приходилось выпрашивать. Генриетта терпеть не могла всех фаворитов Филиппа, но Лоррена она ненавидела от всей души. Тот распоряжался в Пале-Рояле как у себя дома, вел себя высокомерно и даже не пытался изображал почтительность, будто жена его высочества была всего лишь какой-нибудь бедной родственницей, которую терпят по доброте душевной. Шевалье нарочно издевался над Генриеттой, отменяя ее распоряжения, даже те, которые совершенно его не касались, только для того, чтобы лишний раз обидеть и унизить ее. Он так развлекался.

Какое-то время Генриетта устраивала скандалы мужу, взывая к его совести или же пытаясь спекулировать детьми, но на Филиппа ее истерики не действовали, он или смеялся над ней, или был груб, и жизнь молодой женщины постепенно превращалась в кошмар. Филипп не любил ее. Но в то же время злился и бешено ревновал, если ему вдруг казалось, что она по-особенному посмотрела на какого-нибудь мужчину. Он не хотел ее. Но в то же время регулярно являлся в ее покой и исполнял свой супружеский долг, потому что ему нужен был наследник. Генриетта постоянно была в тягости, но в силу слабости здоровья часто беременности ее заканчивались выкидышами, да и из тех детей, которых ей удалось выносить, выжили только две дочери. Ее милый сыночек, счастье, радость и надежда Филипп-Шарль, прожил всего три с половиной года и умер от лихорадки.

Общее горе на миг сблизило принцессу с мужем, в церкви во время отпевания они оба не могли сдержать слез, но после Филипп совершенно отдалился от Генриетты и злился на нее, будто это она была виновата в смерти ребенка.

Жаловаться на Филиппа королю тоже не было особенного смысла, Людовик хорошо относился к своей невестке и часто действительно вступался за нее, но ничем хорошим это не заканчивалось. Братья ссорились, громко ругались, после чего король, кипя гневом, покидал Пале-Рояль и все шло по-старому, — Лоррен получал очередной подарок, а Генриетта лишалась и того малого, на что могла бы рассчитывать. К тому же, разругавшись с королем, Филипп неизменно устраивал скандал и своей жене, и тут дело не ограничивалось просто воплями и истериками, Филипп швырялся разными предметами, однажды в клочки изорвал скатерть, а под конец пригрозил Генриетте, что отправит ее в Англию.

Всякому терпению есть предел, взбешенная Генриетта отправилась в Лувр и рассказала об этой угрозе королю. Как раз в то время Людовик особенно нуждался в хороших отношениях с невесткой, она выступала посредником в тайных переговорах между ним и своим братом Карлом II, королем Английским, в деле подписания союзнического договора против голландцев. Гнусная выходка Филиппа привела короля в ярость. Генриетта воспользовалась моментом и заявила, что виной всем ее бедам шевалье де Лоррен, который строит против нее козни. Ко всему прочему, как раз в тот же день король узнал, что Филипп вознамерился подарить любимому фавориту богатейшее аббатство Сен-Бенуа, находившееся на его землях, и это было последней каплей. Или, скажем так, — это послужило поводом избавиться от де Лоррена.

Людовик запретил Филиппу разбазаривать имущество, тот по обыкновению своему не собирался подчиняться, по на сей раз король проявил твердость. Филипп обиделся, хлопнул дверью и уехал в свой дворец, в ответ на это Людовик отправил в его дом гвардейцев, с целью арестовать надоевшего всем де Лоррена и препроводить его в крепость. Все было исполнено в точности, Лоррена, можно сказать, вытащили из постели принца и, взяв под стражу именем короля, увели в неизвестном направлении.

Филипп был вне себя от возмущения и посреди ночи отправился к брату выяснять отношения, освещая себе путь факелом. По пути он едва не поджег дворец, но следовавшая за ним команда фаворитов сумела предотвратить распространение пламени, пострадали только пара гобеленов.

Разыскав своего брата в постели любовницы, Филипп прямо там устроил скандал и, заикаясь от избытка чувств, просил Людовика вернуть ему Лоррена. Но король оставался непреклонен. Он выставил Филиппа из спальни и приказал убираться из дворца. Филипп заявил, что так и сделает, вернулся домой и, перебудив челядь, велел всем немедленно собираться в Виллер-Котре. Генриетту он прихватил с собой, что, говоря по чести, очень раздосадовало короля, который все еще нуждался в ее услугах. Однако Людовик был так рад хотя бы на время избавиться от общества брата, что не стал ему препятствовать с отъездом, пусть даже тот забирал с собой жену.

Не имея возможности больше ругаться с королем, все свое горе и негодование принц выплеснул на Генриетту. Она так откровенно радовалась решению его величества, что было ясно: она приложила к этому руку… Уверенный, что жена виновница всех его несчастий, Филипп изводил Генриетту пуще прежнего, перейдя от обычных оскорблений к побоям. В промежутках между скандалами он впадал в депрессию и, запираясь в своей спальне, лежал в темноте на кровати, глядя в потолок. В эти часы придворные, с облегчением переведя дух, забивались куда-нибудь в противоположное крыло дворца и тихо предавались радостям жизни, готовые срочно впасть в скорбь, если вдруг его высочество появится из своих покоев. Филипп терпеть не мог, если кто-то веселится, когда он страдает.

Лоррена же некоторое время держали в Лионе, позже перевели в замок Иф, но в заключении он пробыл недолго, Филипп все же добился того, чтобы тюрьму заменили ссылкой.

Отправляясь в Италию, Лоррен не особенно переживал о своей дальнейшей судьбе. Он верил, что скоро вернется. А пока суд да дело собирался провести время за границей интересно и с пользой, тем более, что Филипп добился того, чтобы ему выплачивали содержание за счет казны.

Будучи еще в юности посвящен в мальтийские рыцари, де Лоррен, видимо, не все время развлекался в Италии, некоторое время он провел и на Мальте.

Вот такое письмо принца Филиппа Орлеанского обнаружилось в книге «История Мальтийского рыцарства в документах и письмах», изданной в Париже в 2002 году.

«Я безумно тоскую по тебе, мой рыцарь. И, наверное, я никогда не смогу простить брату твоего изгнания… Я думаю, сам Александр Великий не тосковал так по прекрасному Гефестиону. Благодарю за его жизнеописание — чудесная книга — ты всегда знаешь, что может меня утешить. И все же в книге сей более всего меня тронули отношения Великого Александра и его друга. И как же они похожи на мои чувства к тебе, и как же ты, дорогой мой, схож с Гефестионом. Та же доблесть, тот же военный гений — подобно ему ты прикрыл меня при Маастрихте, и также был ранен. И подобно ему, тебе нет равных в верховой езде, фехтовании и безрассудной смелости.

И подумай — что может быть лучше такой дружбы и выше такой любви, какая связывала Александра и Гефестиона, и какая связывает нас. Живи мы в другое время, мы тоже вместе брали бы города, сейчас же я только могу умереть от тоски, как Александр, когда Гефестион строил города для его империи, и они были в разлуке. Но я не допущу, чтобы ты долго был на Мальте…»

Воспитание Мазарини не вполне убило в Филиппе военный гений, и он дважды принимал участие в военных походах. В первый раз — в войне с Фландрией в 1667 году. Причем он все время находился где-то переднем крае, палил по врагу из мушкета и впереди всех летел в атаку, вдохновляя своим примером солдат, которые просто обожали его. Еще бы — принц крови, брат короля, сражался как один из них и был с ними на равных перед превратностями судьбы. Филиппа пытались отговорить от такого необдуманного риска, умоляли поберечь свою драгоценную особу, но принц никого не слушал.

Во время одной из осад, прикрывая собой принца, де Лоррен был тяжело ранен в ногу. Пуля вошла в бедро в опасной близости от артерии, и, хотя раненого тут же доставили в лагерь и передали на руки врачам, жизнь его долгое время была в серьезной опасности. Филипп почти не отходил от постели любовника, преданно за ним ухаживая, а если быть точнее — путаясь под ногами у врачей.

В 1672 году Филипп командовал войсками в войне с Соединенными провинциями Нидерландов. А еще несколько лет спустя, 11 апреля 1677 года, он одержал большую победу в битве при Мон-Касселе и взял крепость Сент-Омер, поразив всех своим искусством ведения боевых операций. Его действия были настолько уверенными и грамотными, будто он действительно был опытным военачальником. И в отличие от большинства других командиров он не позволил своим солдатам разграбить захваченный город.

В газете «Меркюр» был опубликован сонет аббата Тальман-старшего, законченный такими словами, посвященными принцу:

Благодаря роману Александра Дюма «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» все знают о первой супруге Филиппа Орлеанского, но почти никто не знает о второй. Елизавета-Шарлотта Пфальцская не удостоилась появиться на страницах известных литературных произведений. Она была не особенно хороша собой, не была блистательна, не устраивала интриг и не изменяла мужу. О чем писать?

Даже единственный художественный фильм, снятый о ней в 1966 году в Германии и называющийся «Лизелотта из Пфальца», имеет так мало общего с исторической правдой, что вряд ли можно сказать, что он действительно о ней, это просто красивая романтическая сказка. Впрочем, некоторые детали о детстве и ранней юности принцессы вполне соответствуют истине.

Лизелотта родилась 27 мая 1652 года в Гейдельбергском замке, в семье курфюрста Пфальцского Карла I Людвига и Шарлотты Гессен-Кассельской. Супруги давно не ладили и вскоре после появления на свет дочери развелись.

Воспитанием маленькой Лизелотты в основном занималась тетка, София Ганноверская, которая после неудачной попытки выйти замуж за своего кузена, будущего английского короля Карла II, некоторое время жила в резиденции брата и заботилась о его детях, — Карле и Лизелотте.

Карл был ребенком хилым и слабеньким, а Лизелотта росла настоящей оторвой, — это ей в пору было родиться мальчишкой и наследовать престол. Она ни минуты ни сидела на месте, она обожала бешеные скачки и страстно любила охоту. Не зря на детских портретах она большей частью изображена в мужском костюме и с ружьем. Лизелотта была очень привязана к тетке и огорчилась, когда в 1658 году та вышла замуж за Эрнста-Августа Брауншвейгского и покинула Гейдельберг.

В 1671 году курфюрст Пфальца и король Франции заключили соглашение о том, что Лизелотта станет женой герцога Орлеанского. Для нее это была хорошая партия. Даже слишком хорошая, учитывая, что в качестве приданого девушка не могла принести своему мужу практически ничего.

Ко всему прочему, Лизелотта не была красавицей и не питала но поводу своей внешности иллюзий. Со свойственным ей чувством юмора и прямолинейностью она так описывала себя в дневнике:

«Зеркало краснеет, когда я заглядываю в него. Еще бы! Ему редко приходится видеть таких дурнушек. Я очень высокая, очень толстая, очень щекастая и вообще очень большая. Правда, глазки у меня маленькие и, как многие говорят, хитрые, но мне кажется, что это обстоятельство вряд ли делает меня привлекательнее. Я знаю, что придворные дамы хихикают надо мной. Их веселит моя красная кожа, покрытая желтыми пятнами, нос в оспинах и то, что я похожа на кубарь. Да, у меня совершенно нет талии и вдобавок безнадежно испорченные зубы, но это не мешает мне радоваться божьему миру и быть остроумной собеседницей. Не сомневаюсь, что брат французского короля будет доволен, когда женится на мне, хотя сейчас он наверняка волосы на себе рвет — особенно если успел уже увидеть мой портрет».

После того, как маршал дю Плесси-Прален по доверенности женился на только что перешедшей в католичество Лизелотте, та отправилась навстречу своему супругу. И впервые они встретились где-то на дороге между Белле и Шалоном.

Эта встреча была весьма знаменательна и показательна.

Франсуаза Атенаис де Монтеспан была настолько полной противоположностью Луизе де Лавальер, что создастся впечатление, — король упал в ее объятия исключительно поэтому. Слезливость вечно страдающей Луизы ему наскучила. А маркиза де Монтеспан, помимо того, что была чрезвычайно хороша собой, имела веселый нрав, острый ум и легкий характер. Людовик хотел, чтобы Луиза и Атенаис были у него обе и дружили. Одно время французы даже иронизировали, что у них теперь три королевы, особенно когда его величество, не смущаясь, разъезжал по провинции в карете вместе с женой и обеими любовницами. Но невозможно иметь все сразу, даже если ты король…

Франсуаза родилась 5 октября 1641 года в одной из самых родовитых семей Франции — де Рошешуар, ее отцом был герцог де Мортемар, а матерью Диана де Грансен, бывшая фрейлиной королевы Анны Австрийской.

С двенадцати лет, как и полагалось девочке из хорошей семьи, Франсуаза воспитывалась в монастыре, где ей должным образом была привита набожность, хорошие манеры и высокие моральные принципы.

А в двадцать лет она отправилась в Париж, чтобы войти в штаг фрейлин Генриетты Стюарт, только что ставшей герцогиней Орлеанской.

Франсуаза была красавицей и идеально воплощала модный в то время типаж: пухленькая, с высокой грудью и тонкой талией, небольшого роста блондинка с яркими голубыми глазами. К тому же у нее была великолепная кожа, «цвета свежего, только что взбитого крема», и прекрасные зубы — что в то время вообще являлось редкостью.

Франсуаза блистала в парижских салонах. И не только благодаря красоте. Она была весела и остроумна, в ней жил знаменитый «дух Мортемаров», о котором Вольтер писал: «Они могли кого угодно очаровать и увлечь своим разговором, в котором шутки и глубокомысленные тирады чередовались с притворной невинностью и искусным знанием». И герцог де Сен-Симон в «Мемуарах» описывает ее очень лестно: «Атенаис де Монтеспан обладала бесценным даром говорить фразы, одновременно смешные и значительные, иногда даже не подозревая сама, что именно она сказала».

Кстати, именно в то время Франсуаза и выдумала себе это имя — Атенаис, решив, что она вполне достойна прекрасной и грозной воительницы, греческой богини Афины.

В 1663 году Атенаис вышла замуж за гасконского дворянина Анри-Луи Пардельяна де Гондрена маркиза де Монтеспан. Как и положено гасконцам, несмотря на высокий титул, маркиз был довольно беден и вечно тонул в долгах. Альянс этот для семьи Мортемар был не слишком выгоден, — они могли бы пристроить красавицу-дочь более удачно, но случилось так, что жених Атенаис, молодой человек из очень хорошей семьи — Луи-Александр де Тремоль, маркиз де Нуармуатье, принял участие в дуэли, трое участников которой были ранены и один убит. Король был в ярости и повелел оставшихся в живых дуэлянтов показательно отправить на эшафот. Им удалось бежать. Свадьба, однако, расстроилась… Маркиз де Монтеспан был братом убитого на дуэли юноши, однажды он навестил покинутую невесту и — внезапно в нее влюбился… Мортемары охотно отдали дочь за него. Ведь Франсуазе к тому времени уже исполнилось 22 года, — почти старая дева. Да и после скандала с дуэлью, кто знает, как скоро нашелся бы другой жених?

Первое время супруги души друг в друге не чаяли, уже через десять месяцев после свадьбы на свет появилась дочь Мари-Кристин. Но, как это часто бывает, материальные затруднения быстро убили любовь и счастье. Маркиз де Монтеспан совершенно не умел распоряжаться деньгами, он быстро пустил на ветер небольшое приданое жены и снова увяз в выяснениях отношений с кредиторами. Чтобы хоть как-то поправить положение, он решил отправиться на войну. А Франсуаза благодаря хорошей протекции получила место фрейлины королевы, — это была очень выгодная должность, с выплатой жалованья и предоставлением личных апартаментов. Где-то в промежутке между войнами, которые, к слову сказать, совершенно не принесли удачи и богатства маркизу де Монтеспан, у супругов родился еще один ребенок — Луи-Антуан.

Следует заметить, что мадам де Монтеспан при всей своей яркости и горячем темпераменте отнюдь не была распутной женщиной. Вольности и соблазны королевского двора, казалось, совсем ее не привлекали, с воздыхателями она была холодна и хранила верность мужу.

Она была слишком умна, чтобы размениваться по мелочам.

Питала ли маркиза уже тогда надежды очаровать короля? Вполне возможно… Ведь она была в его вкусе. И Людовик даже проявлял к ней интерес. Но Атенаис держалась строго, она знала, что если уступит легко, то король быстро в ней разочаруется. Таких примеров при дворе было множество.

Королева была восхищена чистотой и набожностью своей фрейлины и просто души в ней не чаяла. Особенно после того, как однажды Атенаис сказала в ее присутствии о ненавистной Лавальер:

— Если бы со мной случилось то, что случилось с ней, то я бы скрылась на всю жизнь в монастырь.

Мария-Терезия горячо ее поддержала, и с тех нор маркиза де Монтеспан стала ее подругой и доверенным лицом.

Между тем, чувствуя, что королю становится с ней скучно, Луиза де Лавальер часто приглашала Атенаис составить им компанию, не замечая, что Людовик все больше очаровывается смешливой и остроумной маркизой.

Король элегантно ухаживал за ней, Атенаис долго не сдавалась. Но все же однажды она уступила страсти его величества, — возможно, решила, что уже пора, а может быть, просто не смогла устоять, — это произошло после того, как они танцевали на балу у герцога Орлеанского.

И когда в очередной раз маркиз де Монтеспан вернулся с войны, он застал свою супругу беременной… Она ждала ребенка от короля.

Другой супруг на месте маркиза был бы счастлив. Ведь Атенаис в один миг решила материальные затруднения семьи. Король ни в чем не мог ей отказать, окружил роскошью, осыпал подарками, назначил на значительные должности всех ее многочисленных бедных родственников. Но де Монтеспан был гасконцем. Он был горд. И он любил свою жену. Он не желал делить ее ни с кем, даже с королем. Странный человек… При дворе все были изумлены и возмущены его недовольством. Даже Мольер в комедии «Амфитрион» специально для маркиза де Монтеспан включил фразу: «Делить супругу с Юпитером не позорно».

Маркиз считал иначе. И вел себя совершенно неприлично.

Он вламывался в покои жены и устраивал ей скандалы, он грозил забрать у нее детей, он произнес множество нелестных слов о ее нравственности и чести. Более того, — он произнес множество нелестных слов и в адрес короля, назвав его канальей, вором и развратником. Он хвастал тем, что посещает самые скверные бордели Парижа, чтобы подцепить нехорошую болезнь и заразить ею неверную жену.

В конце концов терпение короля лопнуло и он приказал заключить маркиза в Бастилию, где тот провел примерно неделю, после чего его пришлось выпустить — общественность возмутилась подобному произволу. Ведь обманутый муж не провинился ни в чем, кроме того, что не одобрил измены своей жены.

Тем не менее терпеть рядом с собой буйного маркиза король не желал, он повелел ему убираться восвояси из Парижа и отправляться в свое поместье. Что тот и сделал, забрав с собой детей.

Перед отъездом маркиз де Монтеспан устроил целое представление, — не мог уехать, в последний раз не выставив на посмешище супругу и короля.

Он приехал в Сен-Жермен, где в ту пору находился королевский двор, в дорожном экипаже, выкрашенном в черный цвет и с ветвистыми оленьими рогами, прикрепленными на крыше вместо плюмажей. Рога были изображены и на дверцах кареты вместо гербов.

— Мне стыдно за него, — говорила Атенаис, — ему лишь бы потешить публику.

По прибытии в поместье маркиз продолжил спектакль. Он велел открыть ему большие ворота, под тем предлогом, что его рога слишком велики для того, чтобы пройти в малые. Потом, созвав всех слуг, он объявил им о кончине мадам де Монтеспан «по причине кокетства и амбиций» и устроил похороны по всем правилам, заказав даже заупокойную мессу. Чучело Атенаис было захоронено на кладбище, на надгробном камне высекли даты «1663–1667». А семейство на некоторое время облачилось в траур.

Еще некоторое время маркиз де Монтеспан продолжал разыгрывать оскорбленное достоинство, но потом отбыл на очередную войну. Во время кампании 1668 года, он прославился тем, что похитил какую-то юную руссильонку и насильно удерживал ее в своем полку, переодев в мужское платье. Разразился скандал, маркиз едва не угодил в тюрьму — теперь уже за дело. Знаменитая крепость Пиньероль, — где в свое время содержались множество известных людей, Николя Фуке, маркиз де Лозен и таинственная Железная Маска, — ждала его в свои объятия. Но беспокойный гасконец вовремя сбежал и несколько лет вместе с сыном скрывался где-то в Испании.

Среди значимых увлечений Людовика затесалось одно, коротко просиявшее и оставшееся в памяти современников, потому что объект страсти — юная Анжелика де Скорай де Руссиль, более известная, как герцогиня де Фонтанж — была просто умопомрачительно, фантастически прекрасна… И потому, что она так рано и загадочно умерла.

Да, ее звали Анжелика, как и героиню знаменитого книжного сериала Анн и Сержа Голон про Анжелику де Пейрак, которая блистала при дворе «короля-солнце», но так ему и не уступила. Между этими двумя Анжеликами общего, кроме имени, разве что цвет волос: они обе были блондинками. В остальном — совершенно разные характеры и судьбы, и Анжелика де Скорай никак не может быть прообразом Анжелики де Пейрак, хотя такая версия существует.

Можно сказать, что Анжелика «вклинилась» между двумя великими фаворитками: между периодом, когда жизнью короля владела Монтеспан, и периодом, когда он полюбил Ментенон. Атенаис де Монтеспан даже приписывают высказывание, якобы обращенное к мадам де Ментенон: «У короля три женщины: я — официальная фаворитка, этой девушке принадлежат его ночи, а вам — его сердце». Но вряд ли это может быть правдой, ведь Монтеспан никогда не питала такой симпатии к Ментенон и была слишком эгоцентрична, чтобы признать, что сердце короля может принадлежать кому-то кроме нее самой. Что касается положения официальной фаворитки — был период, пусть и недолгий, когда юная красавица Анжелика де Скорай потеснила Монтеспан на ее «троне».

Мария-Анжелика де Скорай де Руссиль родилась в 1661 году в замке Кроньере. Ее отец, Жан де Скорай, был губернатором Оверни. Ей было шестнадцать, когда в гости к ее отцу приехал двоюродный брат. Опытный придворный, он был потрясен красотой Анжелики и сразу понял, какие выгоды семья сможет получить, если представить девушку при дворе: как минимум она сделает блестящую партию, а в идеале — станет одной из королевских фавориток! Дядя добился для Анжелики места фрейлины в свите Лизелотты Пфальцской, супруги Месье.

Один из послов при французском дворе вспоминал, что Анжелика была «блондинкой потрясающей красоты, подобной которой не видели в Версале уже много лет. Фигура, дерзновенность, весь ее облик потрясли и приворожили даже такой галантный и изысканный двор».

«Прелестна словно ангел, — писал о ней другой современник, — но глупа как пробка». Возможно, он был не прав. Анжелика не была так уж глупа. Просто она была тихой и неамбициозной девушкой. Ей бы выйти замуж за какого-нибудь дворянина средней руки, уехать в его поместье, рожать ему детишек и прожить неторопливую, благостную жизнь. Она даже не наслаждалась придворной атмосферой и своим положением признанной первой красавицы. И королевской фавориткой становиться не очень-то хотела. Разумеется, ей льстило всеобщее преклонение. Но чрезмерная суета придворной жизни угнетала. Она казалась существом не от мира сего: белокожая, очень светловолосая, нежная, словно фарфоровая куколка или сахарный ягненочек.

Король обратил внимание на ее красоту сразу, но поначалу насмешливо называл кроткую Анжелику «волком, который меня не съест»: все красивые женщины при дворе были для Людовика «волками», которые охотились на него, желая заполучить хоть немного королевского внимания. Пресыщенный, король не желал сам ни за кем охотиться. Однако безразличие этой нежной красавицы, постоянно задумчивой, словно погруженной в собственный незримый мир, сначала задело его, потом раззадорило. Он принялся добиваться расположения Анжелики, и добился достаточно быстро: родственники буквально подталкивали девушку в объятия короля, а она была послушной, и возможно, король ей даже нравился. Впрочем, о чувствах этой реальной Анжелики к королю ничего не известно. Даже если она питала отвращение к Людовику, все равно она покорно легла в его постель.

Был ли влюблен король в Анжелику? Может быть, не так, как в главных своих фавориток, но, несомненно, его увлечение юной красавицей было очень бурным. В 1678 году начался их роман. Людовик, казалось, помолодел, общество юного создания вдохнуло в него энергию, он снова принялся наряжаться, снова увлекся маскарадами и спектаклями, потому что их любила Анжелика. Они часто выезжали вместе на охоту, Анжелика была прекрасной наездницей. Король осыпал Анжелику подарками и буквально наслаждался ее транжирством. В отличие от других дам, Анжелика огромные суммы тратила не на наряды и украшения, а на породистых лошадей.

В 1679 году Людовик объявил, что Анжелика де Скорай — официальная королевская фаворитка.

В то время она была уже беременна от короля.

Мадам де Монтеспан, поначалу принимавшая участие в судьбе девушки, пригласившая ее в свой избранный круг, искавшая Анжелике жениха и уверенная, что со стороны этой тихони ей уж точно ничего не грозит, была в ярости. Она опасалась, что Анжелика займет ее место. И предприняла все возможное, чтобы избавиться от соперницы. Беременность мадемуазель де Скорай вначале проходила легко, и вдруг молодая, здоровая, цветущая женщина начала хворать, ничего не могла есть, худела, с трудом ходила, задыхалась… Возможно, причины были естественные, течение беременности может меняться к неблагополучному. Но современники были уверены, что Анжелику пыталась отравить мадам де Монтеспан.

В декабре 1679 года Анжелика родила мертвого мальчика. И уже не оправилась от родов. Она продолжала хворать. У нее не прекращались кровотечения и боли. Ее красота поблекла, свежую белизну лица сменила нездоровая бледность. На коже появились странные пятна, которые она камуфлировала с помощью мушек. Моду на мушки в декольте тут же перенял весь двор, а фаворитке становилось все хуже и хуже.

И вот тогда стало ясно: король любил не Анжелику, а только ее красоту. Одна из придворных дам писала: «Короля, по правде, привлекало только ее лицо. Ее глупая болтовня раздражала его. Можно привыкнуть к красоте, но не к глупости». Когда красоты не стало, Людовик стал тяготиться обществом ослабевшей фаворитки, уже не способной делить с ним бодрые забавы и даже услаждать его в постели. Когда Анжелика попросила отпустить ее в монастырь, где она могла бы поправить свое здоровье, король отпустил ее с легким сердцем, даровав на прощание титул герцогини де Фонтанж.

Кажется, Анжелика понимала, что уже не вернется в Версаль. Она уезжала в глубокой тоске. Мадам де Севинье писала: «Мадемуазель де Фонтанж уезжает. У нее четыре кареты, запряженные шестью лошадьми, ее сопровождают все ее сестры, но все выглядит так печально, что на это невыносимо смотреть — эта потрясающая красавица потеряла всю кровь, побледнела, изменилась, ее переполняет грусть, несмотря на пожалованные сорок тысяч ливров годового дохода. Все, чего она желает — вернуть себе здоровье и сердце короля».

Ей не удалось вернуть ни здоровье, ни сердце короля. Кровотечения продолжались, она совершенно обессилела, и хотя в аббатстве Шелле, куда Анжелика приехала для лечения, монахини славились своими лекарскими умениями, — они не смогли ей ничем помочь. Весной 1681 года герцогиня де Фонтанж слегла и уже почти не вставала. В мае она попросила, чтобы король навестил ее. Людовик приехал, пробыл несколько часов у постели бывшей фаворитки. При виде того, как истаяла эта двадцатилетняя красавица, Людовик не сдержал слез, и утверждают, что Анжелика прошептала: «Теперь я могу умереть счастливой, я знаю, что мой король сокрушается обо мне, я верю, что он меня не забудет».

Анжелика де Фонтанж умерла 28 июня 1681 года. Современники считали, что причиной ее смерти стал яд. В наше время, изучив протокол вскрытия, ученые вынесли вердикт, что добил фаворитку плеврит, видимо, развившийся из-за того, что Анжелика почти все время проводила лежа в постели. Но что уложило ее в постель — яд или естественные причины — неизвестно.

И все же, несмотря на недолговечность своего сияния, юная красавица вошла в историю. И уж по крайней мере в историю моды: благодаря прическе «фонтанж», которую она изобрела якобы совершенно случайно. «Легенда гласит, что однажды, во время охоты в Фонтенбло, конь, на котором она скакала, бросился в чащу, и сложная прическа из множества локонов, за которую цеплялись ветки, рассыпалась и растрепалась. Находчивая юная дама перевязала волосы лентой (есть версия, что это была подвязка для чулка), и вид каскада золотых волос, рассыпавшихся по спине и небрежно присобранных, так понравился королю, что он попросил фаворитку не менять прическу до самого вечера. Уже на следующий день прическа «фонтанж» вошла в моду при дворе, — рассказывает историк моды Марьяна Скуратовская. — Сперва волосы просто особым образом украшали кружевом, но со временем прическа все усложнялась, и в конце концов превратилась в сложное высокое сооружение из волос, проволочного каркаса и нескольких рядов жестко накрахмаленных кружев. Но название сохранится. Мода на «фонтанж» просуществует несколько десятков лет, но и потом, когда исчезнет, навсегда, тем не менее, сохранит имя юной фаворитки…»

То, что уже много лет в парижском высшем обществе были модны убийства с помощью отравлений, не было секретом ни для кого, кроме, разве что, чиновников из полицейского управления. И если тебе приходило в голову избавиться от надоевшего мужа или родителя, стоило только навести справки у знакомых, чтобы немедленно получить нужный совет — к кому следует обратиться. Обделывая свои темные делишки, дамы и господа не особенно даже скрывались, порою в открытую обсуждая на светских приемах различные новые способы, какими нынче можно было отравить неугодного родственника. Немудрено, что в конце концов все-таки разразился скандал.

Произошло это после того, как во время обеда, устроенного мадам Лавигуре, женой модного дамского портного, одна из приглашенных, мадам Боссе, вдова торговца лошадьми и известная гадалка, выпила лишнего и заявила во всеуслышание, как довольна своей клиентурой: высочайшими вельможами Франции, среди которых были маркизы, графини и даже герцогини. «Еще три отравления, и я покину это блестящее общество с хорошим состоянием!» — произнесла эта дама, горделиво улыбаясь.

На беду не в меру откровенной особы на том же обеде присутствовал адвокат Перрэн, бывший хорошим знакомым капитана полиции Дегрэ, не далее как вечером того же дня изложивший своему другу этот весьма занимательный разговор.

Уже на следующий день Дегрэ отправил к мадам Боссе свою осведомительницу, которая пожаловалась гадалке на своего мужа и тут же получила от нее пузырек с ядом за весьма умеренные деньги.

Отравительницу схватили, заключили в тюрьму и допросили с пристрастием. С испугу та выдала полиции не только многих своих высокородных клиентов, но и других так называемых колдуний, промышлявших тем же ремеслом, что и она сама. На следующий день были арестованы мадам Лавигуре и мадам Лавуазен, при обыске у которых нашли очень много интересного: помимо всякой колдовской дребедени вроде порошка из панциря рака, обрезков ногтей и жира повешенного, еще и мышьяк, ядовитые свойства которого были всем прекрасно известны. Эти две колдуньи, так же как и их товарка, не особенно отпирались от своих преступлений, под пытками выдавая все новые и новые имена. И за четыре года с момента ареста злополучной Боссе «дело о ядах» разрослось до таких масштабов, что в 1679 году король был вынужден возродить «Огненную палату», специальный судебный орган, во времена оны разбиравший дела еретиков и распущенный за ненадобностью уже более ста лет. Теперь его услуги понадобились снова.

Расследование тянулось из года в год, и, судя по всему, до окончания его было еще очень далеко. Все новые имена колдунов, отравительниц, чернокнижников и алхимиков всплывали на следствии. Тюрьмы ломились от арестантов, и хотя некоторых из них периодически сжигали на костре, освободившееся место тотчас же занимали новые обвиняемые в невиданных количествах.

Новый поворот в этом утомившем всех разбирательстве случился в феврале 1680 года, когда казнили самую знаменитую и устрашающую из колдуний — мадам Лавуазен, признавшуюся в таком количестве ужасных преступлений, что волосы вставали дыбом даже у повидавших многое судейских чиновников. Мадам Лавуазен не только готовила яды, она занималась черной магией и, совершая злодейские ритуалы, погубила несколько сотен младенцев, чьи трупики сжигала в собственной печи или же закапывала во дворе. Лавуазен назвала множество имен, в том числе и знатных аристократов, но никакие пытки не смогли заставить ее выдать самых могущественных своих клиентов — сделай она это и ее тут же казнили бы, а пока шло следствие, она могла надеяться, что еще долгие годы проведет в тюрьме. Не могла она выдать и самых опасных своих сообщников, потому что в этом случае даже после смерти их месть могла бы настигнуть ее.

Но дочь не отличалась благоразумием матери. Как только обгорелые останки ведьмы были преданы земле, рассерженная тем, что никто из высокопоставленных господ не помог им, несмотря на все уверения, Маргарита Мовуазен сама попросилась на допрос и поведала изумленным и перепуганным судьям то, что утаила ее мать: о том, что ее клиенткой, помимо прочих, была сама фаворитка короля маркиза де Монтеспан. Записав показания подследственной, начальник полиции Ла Рейни отнес их военному министру Лавуа, а тот в свою очередь предоставил их королю.

Сказать, что Людовик был в ужасе, это значит сильно преуменьшить его чувства.

«Когда мадам де Монтеспан начинала сомневаться в расположении короля, — читал он в показаниях Мовуазен, — она давала знать моей матери, и та посылала ей какие-то снадобья для его величества. Обычно мать сама относила их. А я первый раз встретилась с мадам де Монтеспан два с половиной года назад. Маркиза пришла к матери, долго беседовала с ней с глазу на глаз, потом позвали меня. Это было в четверг. Мы договорились встретиться в понедельник в условленном месте, где я должна быть в маске, которую сниму, увидев мадам де Монтеспан. Я все выполнила. И проходя мимо маркизы, я сунула ей в руку маленький пакетик с порошком, приготовленным матерью… Состав этих снадобий я не знаю, мать никогда не доверяла мне приготовление их, но я уверена, что туда входила кровь летучей мыши и истолченные облатки, смоченные в жертвенной крови. И еще, конечно, жир повешенного… Маркиза подмешивала снадобья в питье короля, и тот вскоре возвращал ей свою любовь».

Как раз в этот момент Людовик припомнил, что не так давно принял из рук возлюбленной удивительно мерзкую на вкус «микстуру от кашля» и его скрутил приступ жестокой рвоты. Только чрез час с небольшим он смог продолжить чтение:

«Но не всегда снадобий было достаточно. Если король обращал свой взор на другую женщину, необходимы были особенные магические ритуалы. Черные мессы. Для исполнения их мать приглашала священника… Я не знаю его имени, при мне никогда не называли его, и лицо его было скрыто маской… Я видела его только один раз, когда мать приказала мне прислуживать на черной мессе. Это было незадолго до ее ареста. Священник принес младенца, явно родившегося раньше срока, он купил его за экю у какой-то проститутки. Уложив ребенка на живот мадам де Монтеспан, обнаженной лежавшей на алтаре, он перерезал ему горло и собрал кровь в чашу, после чего освятил в ней облатку и дал причаститься маркизе. В свою очередь мадам де Монтеспан произнесла следующие слова: «Астарот, Асмодей, вы, князья любви, я заклинаю вас жертвой этого ребенка и прошу дружбы короля и дофина, и чтобы она не кончалась. Пусть королева будет бесплодна, пусть король покинет ее постель и стол ради меня, пусть я получу от него все, что попрошу для себя или для родственников, пусть мои друзья и слуги будут ему приятны; пусть я буду уважаема вельможами; пусть меня призовут на Королевский совет, чтобы я знала, что там происходит; пусть дружба и любовь короля ко мне удвоится; пусть король покинет и даже не взглянет на Фонтанж (имя женщины каждый раз менялось по необходимости) пусть король разведется с женой, и я стану королевой». Так же мать дала маркизе яд, из-за которого новая фаворитка короля потеряла ребенка».

Ознакомившись со всеми материалами дела, Людовик на некоторое время впал в прострацию, однако, немного придя в себя, приказал сохранить в тайне последнее признание дочери казненной ведьмы и саму ее как можно быстрее предать огню. Преступления мадам де Монтеспан должны были остаться в тайне, потому что бросали тень и на короля, и на их общих детей, которых его величество не так давно официально признал.

Маркизу де Монтеспан никто не обвинял, но король раз и навсегда отправил ее в отставку, переселив из огромных покоев, состоявших из двадцати комнат, в скромные апартаменты где-то на задворках Версаля и на какое-то время отказался даже видеться с ней. Одно только упоминание о бывшей возлюбленной вызывало у его величества приступ тошноты. Позже, впрочем, он навещал ее. Но исключительно, чтобы отдать дань уважения матери своих детей.

Утаить что-либо от придворных сплетников было чрезвычайно непросто. Никто ничего не знал наверняка, но каждый считал своим долгом строить догадки, и, несмотря на всю тщательность хранимой тайны, имя маркизы де Монтеспан вскоре стали связывать с делом ведьмы Лавуазен.

30 июля 1683 года тихо скончалась королева Мария-Терезия.

Во время поездки короля по Эльзасу, которая оказалась довольно утомительной, королева почувствовала себя плохо, — под левой рукой у нее развился абсцесс, который никак не поддавался лечению. Мария-Терезия, как и всегда, не произнесла ни слова жалобы, однако очень быстро ей стало хуже и по возвращении в Версаль она слегла с высокой температурой.

Понимая, что умирает, королева подозвала к себе Франсуазу де Ментенон, сняла с пальца обручальное кольцо и надела его на палец подруги, тем самым благословляя ее союз с королем.

Придворные, оказавшиеся свидетелями этого поступка, были немало изумлены.

Марию-Терезию всегда недооценивали, ее считали туповатой, скучной и пресной, не замечали красоту ее души.

«Застенчивая, простодушная, продолжающая любить своего мужа, который ей беспрестанно изменял, она совсем не была тупа: нужно было обладать большой добродетелью, хладнокровием и умом, чтобы улыбаться, когда хотелось плакать, когда в течение двадцати двух лет ей предпочитали красавиц, обязывая ее находиться с ними рядом и улыбаться… — пишет Франсуа Блюш. — Праправнучке Карла V, чтобы удержать своего мужа, не хватало некоторой пикантности и умения вести разговор, того, что является дополнительным подспорьем для любви в семейной жизни. Но она была хорошей женой, набожной женщиной и необычайно деликатной к своему господину, мужу-королю».

И Людовик, без сомнения, ценил это.

— Она никогда не доставляла никакого другого огорчения, кроме собственной смерти, — сказал он, когда ему сообщили, что его супруга отошла в мир иной.

Не все великие любовные истории начинаются со вспышки пылкой страсти или с тихого сияния романтической влюбленности. Иногда любовь приходит вслед за дружбой. И чаще всего именно такие союзы становятся наиболее прочными и счастливыми.

Последняя любовь Людовика XIV, «короля-солнце», была именно таким союзом, основанным на многолетней дружбе, взаимном уважении и духовной поддержке. А партнером в этом союзе стала женщина, ничем не похожая на прежних его фавориток. Скромная, благоразумная, стыдливая, немолодая, не особенно красивая и — по мнению большинства придворных — очень скучная особа: Франсуаза д’Обинье, мадам Скаррон, маркиза де Ментенон. Она была старше короля на три года! И она никогда не пыталась его соблазнить… Но завладела его умом и сердцем, стала его наперсницей и «серым кардиналом» за его троном. Все то, чего стареющий король не мог получить от жены, королевы Марии-Терезии, и от многочисленных любовниц, он получил от Франсуазы Скаррон. И оказалось, что Людовику для счастья нужно больше, чем другим мужчинам, или просто — нечто иное.

Женитьба на мадам де Ментенон очень переменила Людовика XIV. То ли наступило пресыщение удовольствиями. То ли это любовь совершила с королем такое чудо. Он стал еще более набожным, он весь погрузился в работу и почти забыл о развлечениях. По крайней мере, они были уже совсем не те, что раньше.

Придворным не так легко оказалось к этому привыкнуть. Лизелотту Пфальцскую, в душе так и оставшуюся протестанткой, крайне раздражало воцарившееся при дворе ханжество, и она писала родственникам в Баварию гневные письма о том, как ей надоели бесконечные мессы, понося ненавистную мадам де Ментенон и ее нововведения. Впрочем, Лизелотта ругала вообще все: войну, французскую кухню, страсть придворных к картам и уклад жизни своей новой родины. Пока Людовик, узнав об этом от главы полицейского управления Ларейни, не рассердился и не запретил ей переписку с родней в подобном ключе.

Однажды его величество устроил скандал развращенным друзьям своего брата, по слухам, пытавшимся склонить к «итальянскому пороку» его детей. На несколько месяцев те были высланы из Версаля.

Мадам де Ментенон пыталась запретить при дворе театральные спектакли и балеты, но тут уж король не подчинился. Он пошел с супругой на компромисс, заявив, что будет посещать их не слишком часто. В конце концов, хоть какие-то развлечения были по-прежнему нужны и ему и придворным, — иначе можно умереть от тоски.

Но если обратиться к свидетельствам людей, приближенных к особе его величества, становится попятно, насколько же развлечений стало мало…

«Людовик встает поздно и ложится спать тоже поздно, — пишет Франсуа Блюш. — Церемониал соблюдается лишь в утренние и вечерние часы: в первые минуты вставания и во время утреннего приема, а также во время вечернего приема перед отходом ко сну и непосредственно перед тем, как отойти ко сну, скрывшись за пологом алькова. Короля будят около половины девятого, он возглавляет заседание одной из секций своего совета, которое проходит каждый день от девяти тридцати до половины первого. По воскресеньям заседает Государственный совет, или совет министров. Это самый важный совет, на котором обсуждаются и принимаются самые серьезные решения. Король заставляет высказываться каждого государственного министра — Мишеля Летелье, маркиза де Лувуа, Лепелетье, которые составляют клан Летелье, и маркиза де Круасси, единственного представителя клана Кольбера, — и выносит решения, как правило, в согласии с мнением большинства. Один раз в две недели (в понедельник) вновь заседает все тот же совет министров; во второй понедельник из этих двух недель собирается совет депеш; здесь разбирается переписка между правительством и интендантами и делаются обобщения…

По вторникам проходят королевские советы финансов, унаследованные от прежнего суперинтенданта Фуке. Его Величество председательствует на этих советах в присутствии, теоретически, канцлера и, практически, Монсеньора, маршала Вильруа, генерального контролера и двух советников из королевского совета финансов…

Позже, а именно во время пребывания в Марли, Людовик XIV будет иногда иметь одно или два утра свободных. Он этим будет пользоваться, чтобы совершить прогулки, а при случае и поохотиться.

В обычные дни монарх покидает кабинет совета около половины первого. Он велит тогда «предупредить супругу Монсеньора, что готов идти в церковь, и весь королевский дом шел вместе с ним к мессе, которая сопровождалась превосходной музыкой.

После службы Людовик XIV наносил визит маркизе де Монтеспан. Затем идет обедать в переднюю гостиную супруги Монсеньора. Обслуживают короля за столом дворяне. Монсеньор, супруга Монсеньора, Месье и его супруга, Мадемуазель и мадам де Гиз едят с королем; за столом иногда присутствуют принцессы крови.

По окончании трапезы король наносит короткий визит своей невестке, затем едет подышать свежим воздухом после стольких часов, проведенных в помещении».

Людовик никогда не любил Париж, ему было в нем тоскливо и душно. И как только выдалась возможность, — а именно после смерти королевы-матери, — он стремился уезжать из столицы как можно чаще, жил в Сен-Жермене, в Венсенне, в Фонтенбло. А с тех пор, как закончилось строительство Версаля, он уже практически не появлялся в Париже.

«Он всю жизнь любил проводить время под открытым небом. Ему необходимо было либо совершать длительные прогулки по своим садам в сопровождении принцесс и дам, либо поехать ненадолго поохотиться. Время от времени он занимался соколиной охотой. Иногда Его Величество охотился с ружьем. Но король предпочитал псовую охоту на лань или оленя верхом на лошади, если у него все хорошо со здоровьем, или в очень мягкой коляске, когда подагра давала о себе знать.

Этот «послеобеденный» выход, в котором король так нуждался, был всего лишь антрактом. Вторая часть послеполуденного времени снова посвящается правительству…

Удивительным был также созданный институт апартаментов, который три раза в неделю делает приятным вечернее времяпрепровождение при дворе.

«В эти последние годы говорили, — пишет Фюретьер, — что был день апартаментов короля, имея в виду различные праздники, на которых король несколько дней подряд угощал двор в своих роскошно меблированных, ярко освещенных апартаментах, где играла музыка, устраивались балы, легкие ужины, игры и другие замечательные развлечения». После окончательного обустройства в Версале Его Величество принимает по вторникам, четвергам и субботам. В эти дни салоны Людовика XIV открывались в семь часов вечера. Король, страстный любитель бильярда, часто играл до девяти вечера, его партнерами были друзья — герцог Вандомский, обер-шталмейстер Луи Лотарингский, граф д’Арманьяк, герцог де Грамон, следует упомянуть еще Мишеля Шамийяра, советника парламента, который был одним из лучших игроков королевства. Окончив игру на бильярде, король шел к маркизе де Ментенон и оставался там до ужина, после которого начинался бал. Ибо Людовик XIV, не в пример своему прадеду Филиппу II, если и отдавал приоритет государственным делам, не превращал свой двор в ханжеское сообщество врагов веселья. Здесь часто играют по-крупному; любители театра смотрят прекрасные спектакли; часто устраиваются маскарады.

В дни, когда не было приема в апартаментах, Людовик XIV проводил начало вечера, от восьми до десяти часов, у мадам де Ментенон. Затем он покидал свою тайную супругу и «шел ужинать к супруге Монсеньора». Оттуда он отправлялся к мадам де Монтеспан. В полночь король уходил в свои апартаменты к началу церемониала отхода ко сну. «Совершение туалета перед сном, — пишет маркиз де Данжо, — длилось от полуночи до половины первого, самое позднее оно заканчивалось в час ночи».

Людовик XIV начинает и кончает свой день молитвой и никогда не пропускает мессу в час дня.

Мария-Терезия произвела на свет шестерых детей, из которых до зрелого возраста дожил лишь первенец — Людовик Великий Дофин, родившийся 1 ноября 1661 года. Насчет того, получился бы из него хороший король или нет, историки расходятся во мнениях. Одни из них уверены, что у него хватило бы твердости характера, разумности и способностей, чтобы достойно продолжить дело своего отца, другие полагают, что наследник Людовика XIV был вял, безынициативен и глуповат. Истина, как обычно, где-то посередине. Да, дофин ничем особенно не блистал и не обладал яркой харизмой, но — поди-ка попробуй конкурировать с «королем-солнце», всегда находясь в тени его сияния, постоянно ощущая свою ущербность в сравнении с ним, угнетенный завышенными ожиданиями и страхом разочаровать. К тому же дофин с младенчества воспитывался в преклонении перед великим отцом, он никогда и не посмел бы хоть в чем-то его превзойти.

Великий Дофин был вещью в себе, этот принц, взойдя на престол, мог бы раскрыться с самой неожиданной стороны и всех поразить. Но мог бы так и остаться жемчужиной, надежно спрятанной в своей раковине. К сожалению, никому не довелось этого узнать.

Людовик XIV очень серьезно подошел к вопросу воспитания наследника, поручив его умнейшим и достойнейшим педагогам, отличавшимся строгой нравственностью. Это герцог Монтозье, которому помогают святые отцы де Париньи и де Флешье. К ним позже присоединится Жак Бенинь Боссюэ.

Этими мудрыми господами для наследника была подобрана 64-томная библиотека греческой и латинской классической литературы «Ad usum Delphini» — «для использования дофином». Составлена она была из произведений величайших философов и драматургов, которые дополнили обширными комментариями и растерзали купюрами, — из всех этих трудов были безжалостно вырезаны сцены секса, насилия, сомнительного юмора и прочего, что, по мнению составителей, могло смутить или направить в сторону порочных фантазий невинный детский ум. Первый том вышел из печати, когда дофину было девять лет, последний — когда ему исполнилось тридцать семь.

Специально для сына Людовик начал писать «Мемуары», в которых делился опытом и знаниями, объяснял какие-то спорные свои поступки и предостерегал от ошибок, посвящая в тайны искусства «быть королем».

Сложно было не возненавидеть учебу при таком подходе. К тому же получившие от короля полную свободу действий воспитатели не церемонились с ребенком. За малейшее непослушание, невнимательность или ошибку дофин получал от герцога Монтозье ощутимый удар линейкой, шлепок или оплеуху.

При первой же возможности Монсеньор от учебы бежал. И как только достиг возраста, позволившего ему избавиться от опеки воспитателей, тут же поспешил забыть все, чему его учили. Нет, конечно же, знания, заложенные в нем с детства, не могли испариться бесследно, но принц ими не пользовался.

Великого Дофина описывают как рыхлого, неуклюжего, безобразно толстого и ко всему безразличного юношу, который все время молчал, предпочитая ни с кем не делиться своим мнением, — если оно у него вообще было.

«Характера у него не было никакого, здравого смысла достаточно, но ни намека на сообразительность, — пишет Сен-Симон, — было в нем высокомерие, было достоинство — и природное, и проистекавшее из его представительности, и усвоенное в подражание королю; его отличали безмерное упрямство и то сочетание связанных между собою слабостей, из коих была соткана его жизнь; он был ласков по лени и по некоторой недалекости, но в глубине души черств, хотя внешне казался добрым, причем доброта его распространялась только на подчиненных и слуг и выражалась лишь в расспросах о всяких низменных предметах; с низшими он вел себя поразительно фамильярно, между тем оставался безразличен к чужому горю и нищете, причем скорее по небрежности и в подражание другим, чем по природной жестокости; он был поразительно молчалив и, следовательно, скрытен… С одной стороны, по причине своей толщины, с другой — из-за трусости принц этот являл собой образец редкой сдержанности; в то же время он был горд сверх всякой меры, что в дофине несколько забавно, тщеславен и крайне внимателен и чувствителен к полагающимся ему почестям и вообще ко всему».

Не обладая государственным умом, Великий Дофин тяготел к искусству. Хотя и не любил читать, — а кто любил бы после изучения 64-х томов классики с комментариями и купюрами? — он обожал театр, особенно оперу, и вообще был тонким ценителем музыки.

Апатичный и вялый принц преображался, сшило ему вырваться на свободу из дворцовых стен. Он был неутомимым охотником, — просто обожал травить волков, — и мог без устали проводить в седле многие часы. Но и тут не проявлял решительности.

«Он ловко сидел на коне и прекрасно выглядел верхом, однако был не слишком храбрый наездник, — пишет Сен-Симон. — На охоте впереди него бежал Казо, и стоило принцу потерять его из виду, как он впадал в ужас; он пускал лошадь только в курцгалоп и частенько останавливался под деревом, поджидая остальных охотников, долго искал их, а затем возвращался».

Стоит признать, образ будущего государя получается довольно нелестным. Впрочем, здравый смысл и ответственность — это уже немало.

А Франсуа Блюш, один из наиболее скрупулезных биографов Людовика XIV, вообще считает, что Сен-Симону нельзя доверять и его описание дофина чересчур предвзято.

«Этот герцог изобразил его лентяем и увальнем. А его портрет Людовика Французского был просто карикатурой. Если Монсеньор страстно увлекался псовой охотой на волков, конными состязаниями, игрой в шары, верховой ездой, состязаниями по снятию пикой кольца и был всегда первым среда своих талантливых друзей, если он собрал прекрасные коллекции, занимался украшением своего дворца, председательствовал на прекрасных маскарадах, царил в Медоне в своем изысканном кружке для избранных, то лишь потому, что он должен был найти умные и приятные занятия, чтоб заполнить свое свободное время, которого у него было в избытке, за что он, конечно, не может нести ответственность. Каждый раз, когда его отец давал ему ответственные военные или политические поручения, он всегда показывал себя достойным королевского доверия; смелый и популярный в армии, внимательный и всегда занимающий твердую позицию в совете министров».

Верно то, что Великий Дофин проявил себя неплохим военачальником и храбрым солдатом, король даже вынужден был запретить ему излишний героизм на поле боя из страха за его жизнь.

Неожиданная смерть Великого Дофина мгновенно изменила жизнь его старшего сына Людовика, герцога Бургундского. Если тот и думал о наследовании престола, то явно не догадывался, что стать королем ему придется так скоро. Ведь отец был так крепок и здоров, и ему было всего пятьдесят лег…

В раннем детстве воспитанием его никто особо не занимался, и, по некоторым свидетельствам, герцог Бургундский был просто кошмарным ребенком, жестоким, злым и заносчивым, до крайности избалованным. Но в 1689 году, — как только мальчику исполнилось семь лет, — его отдали под опеку Франсуа Фенелону, известному богослову, писателю и, судя по всему, гениальному педагогу, который за несколько лет воспитал из чудовища «доброго, человечного, терпеливого, ласкового, скромного и благочестивого принца». Слегка даже переусердствовав с культивированием всех этих добродетелей.

В декабре 1697 года, когда герцогу Бургундскому было пятнадцать лет, состоялось его бракосочетание с Марией-Аделаидой Савойской, старшей дочерью Виктора-Амадея II и его жены Анны-Марии Орлеанской, — дочери Филиппа Орлеанского и его первой супруги Генриетты. Девочке в то время было всего лишь двенадцать лет. Со свадьбой можно было бы и подождать, но она была одним из пунктов тайного союза между Людовиком XIV и герцогом Савойским в Войне за пфальцское наследство.

Принцесса приехала во Францию за год до бракосочетания в октябре 1696 года и в начале ноября была принята королем, который сразу же проникся к ней самой искренней симпатией.

«У нее очень красивые и живые глаза; чудесные черные ресницы; очень ровный белый с розовым цвет лица; самые красивые, какие только бывают, светлые волосы; полные алые губы; крупные, не совсем ровные зубы; кисти рук очень хорошей формы, но типичного для этого возраста цвета. Она неловко делает реверанс и немножко похожа на итальянку; говорит она мало; она скорее мала, чем велика ростом, худенькая, как и подобает в одиннадцать лет; она совсем не смущается, когда ее рассматривают…» — писал его величество мадам де Ментенон из Монтаржи, куда поехал встречать юную принцессу.

А на следующий день в Фонтенбло состоялось знакомство невесты с женихом.

Чопорный герцог Бургундский дважды поцеловал ей руку, помог расположиться в карете, после чего они отправились в Версаль.

Король лично занимался воспитанием девочки. Мария-Аделаида посещала открытую в 1684 году мадам де Ментенон школу в Сен-Сире недалеко от Версаля. Вместе с его величеством она часто совершала прогулки, слушала хоровое пение в капелле и церковные проповеди. Вместе с придворными дамами она готовила пирожные в Менажери или удила рыбу в пруду Швейцарцев. Со своим женихом она встречалась раз в две недели в присутствии множества придворных, и постепенно эти встречи становились все более непринужденными, в конце концов будущим супругам было позволено танцевать друг с другом и вместе играть.

В декабре состоялась свадебная церемония, но она была чисто символической.

«После пышного обеда весь двор проводил новобрачных в их покои. По приказанию короля мужчины удалились, и принцесса разделась в присутствии дам, — пишет Жорж Ленотр, — рубашку ей подавала английская королева. Раздевшись в соседней комнате с помощью английского короля, принц возлег на ложе жены. Полог оставался раздвинут, и через несколько минут муж был уведен к себе».

По-настоящему осуществиться брак должен был только через два года, и до этого момента герцог Бургундский мог видеть свою жену только в присутствии третьего лица, беседовать с ней и сопровождать ее в церковь. Обоих супругов все это вполне устраивало.

Мария-Аделаида оказалась чрезвычайно обаятельной девочкой, при дворе ее любили все, и не только король, но даже чопорная мадам де Ментенон. А родной дед — Филипп Орлеанский — просто души в ней не чаял.

«Дряблые щеки, толстые губы, слишком выпуклый лоб, «нос, который ничего не говорит», — Мария-Аделаида, как видно не блещет красотой, но обладает удивительным обаянием и шармом, — пишет Ж.-К. Птифис. — Насмешливая болтливая прелестница искрится живым, необузданным весельем, что придаст ей вид маленькой шалуньи, решившей устроить праздник. Она прыгает с одного кресла на другое, сидит на коленях у короля или у госпожи де Ментенон. Она «обнимает их, целует, ласкает, беспокоит их, надоедает, роется в их столах, в бумагах и письмах, распечатывая и читая некоторые из них, несмотря ни на что…» — это свидетельство Сен-Симона. За столом она гримасничает, разделывает цыпленка руками, окуная пальцы в подливу, и фамильярничает со своим свекром. Король прощает ей все капризы и выходки, посмеиваясь над ее детской непринужденностью, которая отвлекает его от повседневных тяжелых забот и мыслей».

После того как в 1699 году брак принца и принцессы вступил в законную силу, они стали любящими супругами, несмотря на то, что имели совершенно несхожие характеры. Для них вполне верным оказалось утверждение, что противоположности сходятся.

Мария-Аделаида была веселой резвушкой и вела жизнь, состоящую исключительно из удовольствий. Герцог Бургундский был строг и вечно погружен в размышления о смысле бытия, читал Платона, много и истово молился, прося Господа наставить его на истинный путь, и готовился к великим свершениям. Любимым развлечением принца было написание диссертации, одно название которой говорит о многом: «О значении, приданном Константинопольским собором слову «филиокве»».

Однажды в беседе с королем Мария-Аделаида заметила, что если бы она внезапно умерла и затем воскресла, то нашла бы своего мужа вторично женатым на монашке.

Непонятно, каким образом это сочеталось, но, несмотря на всю свою серьезность, герцог Бургундский был нежным и романтичным супругом. «Находясь в разлуке, он всегда упрекал себя за нетерпение, с каким стремился к ней, и старался победить чрезмерность своих чувств, — пишет Жорж Ленотр. — Он посылал ей нежнейшие письма и, выдавив из пальца капельку крови, рисовал пылающее сердце с именем Марии-Аделаиды. В ответ она писала такими же чернилами, но обмакивала свое перо в кровь, извлеченную из пальца придворной дамы мадам де Магон. А наивный влюбленный муж покрывал эти письмена, один вид которых «приводил в смятение его разум», пылкими поцелуями».

Людовику XIV уже 76 лет. Во времена, когда 60-летние люди считались глубокими стариками, — этот возраст более чем почтенный, дожить до которого почти невероятно. Однако король живет, мужественно преодолевая хвори и напасти и бессмысленную жестокость неумелых врачей, которые скорее мучают его, чем лечат. Людовик с детства был очень терпелив и безропотно исполнял все указания врачей, приносили ли они хоть какую-то пользу или только вред, разрешая им обращаться с собой как с самым обычным пациентом. Крепкий организм успешно справлялся с этой двойной напастью — болезнями и лечением.

Самые интимные подробности из жизни членов королевской семьи всегда были народным достоянием, не обошло это правило и королевские недуги. Весь двор был в курсе, когда у его величества запор, а когда диарея, по каким дням ему ставят клизму и когда у него обостряется подагра.

А история с лечением свища у Людовика XIV, произошедшая еще в 1686 году, послужила предметом пристального внимания не только придворных, но и всех французов. Еще и потому, что болезнь эта была распространена у аристократов, если и не так же широко, как подагра, но близко к тому.

Справлялись с этим недугом в основном хирургически и далеко не всегда удачно. Поэтому, прежде чем взяться за короля, врачи решили поставить эксперимент и выбрали добровольцев, которые должны были проверить на себе самые разные способы лечения: притирания, мази, отвары, промывания лечебными травами. Вдруг можно будет обойтись без радикальных методов? Но никакие методики не принесли улучшения.

Тогда врачи решились на операцию, но прежде чем проделать ее, первый королевский хирург Феликс много практиковался на добровольцах, чтобы как следует набить руку.

Наконец 18 ноября 1686 года торжественный момент настал. «Как только пробило 8 часов, все вошли в комнату короля, увидели его крепко спящим, что показывало: он совершенно спокоен в такой момент, когда другие сильно волновались бы! — пишет Франсуа Блюш. — Когда его разбудили, он спросил, все ли готово и здесь ли Лувуа; и так как ему ответили, что министр в приемной и что все готово, он стал на колени и начал молиться. После этого он поднялся и сказал громко: «Господи, да будет воля твоя». Лег опять на свою кровать и приказал Феликсу начинать операцию; Феликс сделал ее в присутствии Бессьера, самого знаменитого хирурга Парижа, и де Лувуа, который все время держал руку короля, а мадам де Ментенон стояла около камина.

Король совершенно не кричал и сказал только: «Господи!», когда ему сделали первый надрез, — а ведь во время операции не использовалось никакой анестезии! Когда же все было почти закончено, он сказал Феликсу, чтобы тот его нисколько не щадил и обращался с ним, как с обычным человеком его королевства; и тогда Феликс сделал ему еще два надреза ножницами, а потом подставил чашу и пустил ему кровь из вены, но сделал это не так удачно, как операцию, которую сделал отлично, а здесь он задел мускул руки короля».

Выздоровление его величества праздновал весь Париж, был отслужен молебен в Нотр-Дам-де-Пари. После чего устроен большой прием в Ратуше. А девицы из приюта Сен-Сир спели королю кантату, сочиненную специально по этому случаю их настоятельницей. Начиналась она словами «Боже, храни короля..». Говорят, что какой-то англичанин услышал это песнопение и оно так ему понравилось, что он привез его к себе на родину, где оно послужило основой для английского гимна.

Страдания короля не были напрасными. Знаменитая операция положила начало новой хирургии, использующей надрезы, — это было изобретение хирурга Феликса, — и дата 18 ноября 1686 года стала поворотным моментом в истории хирургии. Отныне французы стали меньше бояться ножниц, ланцета, скальпеля, и «большая операция» на какое-то время стала даже модной, все хотели повторить подвиг короля и таким образом почувствовать общность с его величеством.

Но эта операция — пожалуй, единственный значительный успех в лечении короля. В преклонном возрасте болезни его обостряются все чаще, и неумелые попытки врачей облегчить страдания совершенно тщетны. Лизелотта Пфальцская даже считала, что его величество прожил бы дольше, если бы не постоянные промывания, доводившие его порой до кровавого поноса. Но, возможно, это и не имело значения, — Людовик XIV умирал потому, что пришло его время.

Летом 1715 года король начал стремительно слабеть.

Мадам де Ментенон жаловалась в письмах: «Приходится терпеть его мрачное настроение, его уныние, его недомогания; иногда у него из глаз ни с того ни с сего льются слезы, и он не может сдержать их, или ему внезапно делается дурно. Он утратил вкус к беседе. Случается, что кто-либо из министров приносит ему дурные новости. Если хотят; чтобы я присутствовала при этом совете, меня зовут, если нет, то я удаляюсь…»

Людовик быстро уставал, его мучили боли в суставах, но он старался не обращать на это внимание, продолжая исполнять свои обязанности в привычном для себя режиме. Он давал аудиенции, он принимал послов, он присутствовал на советах и даже удостаивал вниманием какие-то придворные увеселения.

Но однажды вечером, когда его величество укладывался спать, его вид не на шутку испугал врача Данжо, который чуть позже напишет: «Он мне показался мертвым, когда я увидел его раздетым. Никогда еще человек мощного телосложения не превращался за такой короткий промежуток времени в ходячий скелет, казалось, плоть его быстро таяла».

Начиная с 19 августа король уже не покидал своих апартаментов, — придворный хирург обнаружил черное пятно у него на ступне и понял, что начинается гангрена. Он попросил его величество согласиться на проведение консилиума лучших придворных врачей. И 21 августа Людовика посетили четыре знаменитости медицинского факультета. Полностью одобрив диагноз Фагона и способ его лечения, они все же осмелились прописать его пациенту микстуру кассии, а потом дать слабительное, — куда уж без этого!

25 августа король чувствовал себя настолько плохо, что попросил дать ему последнее причастие, после которого сделал важные распоряжения, назначил маршала Вильруа воспитателем дофина, долго беседовал с канцлером Вуазеном и генеральным прокурором Демаре, а потом пригласил Филиппа Орлеанского, чтобы помириться с ним. Его слова очень трогательны:

«Мой дорогой племянник, я составил завещание, согласно которому вы сохраняете все права, которые вам дает ваше рождение. Я поручаю вам дофина; служите ему так же честно и преданно, как вы служили мне… Если его не станет, власть перейдет в ваши руки. Я знаю ваше доброе сердце, ваше благоразумие, вашу храбрость и ваш ум; я убежден, что вы возьмете на себя заботу о достойном воспитании дофина и что сделаете все возможное для облегчения участи подданных королевства».

Прекрасные слова, но потом король добавил: «Я сделал некоторые распоряжения, кои считал разумными и справедливыми для блага королевства, но поскольку все предусмотреть невозможно, то в случае необходимости внести какие-либо изменения будет сделано то, что будет сочтено необходимым».

Очень туманное заявление, которое Филипп Орлеанский поймет вполне, только когда увидит тайное завещание короля.

На следующий день король попрощался с будущим Людовиком XV, давая ему последние наставления, которые пятилетний малыш вряд ли запомнил. По крайней мере, будущее покажет, что он не особенно внял словам великого прадеда о том, чтобы никогда не забывать о своих обязанностях и по мере сил облегчать участь народа. Впрочем, — об этом никогда особенно не заботился и сам Людовик XIV.

В последующие дни король попрощался со всеми близкими. Лизелотта Пфальцская пишет: «Прощаясь, он сказал мне такие нежные слова, что я не знаю, как я тут же не рухнула без чувств. Он сказал, что всегда любил меня, и даже больше, чем я могла подозревать, что он сожалеет о том, что доставил мне некоторые огорчения… Я бросилась перед ним на колени, схватила его руку и прижалась к ней губами, а он поцеловал меня. Потом он обратился к другим дамам и призвал их к единству. Я сперва подумала, что он обращается ко мне, и ответила ему, что буду слушаться Его Величество до конца своих дней. Он повернулся ко мне и сказал, улыбаясь: «Это не вам я говорю, я знаю, что вам не надо давать таких советов, ибо вы женщина очень разумная; это я говорю другим принцессам»».

А 28 августа в Париже вдруг появился какой-то знахарь, чтобы предложить чудодейственное «средство от гангрены», которое наверняка поможет королю. На вкус это жуткая гадость, непонятно, из чего оно сделано, но, цепляясь за последнюю надежду, король принимает его. И действительно на некоторое время ему становится лучше… В самом ли деле снадобье сработало или это был эффект плацебо? Или, как это часто бывает перед смертью, организм просто выплеснул последние силы, подарив королю немного бодрости и ясности мыслей, избавив его от мучительной боли перед уходом в мир иной?

Так или иначе, ничто уже не могло ему помочь.

Он правил 72 года, дольше, чем кто-либо еще из европейских монархов. Это целая эпоха, охватить которую взглядом очень сложно… Сколько было всего: поражений, побед, унижений и триумфа, крушения надежд и осознания тщеты всего земного.

Образ Людовика XIV никого не оставляет равнодушным, его или любят или ненавидят. Но им, безусловно, восхищаются. Потому что он абсолютно эгоцентричен и вместе с тем самоотверженно отдается государственным интересам. Он бывает жесток и умеет проявлять снисходительность. Он умеет любить всем сердцем и с легкостью убивает равнодушием тех, кто любит его.

Его величество не был святым, он совершил множество ошибок, — ему вменяют в вину, и совершенно справедливо, бесконечные войны, истощившие Францию, отмену Нантского эдикта и преследования янсенистов. Но под властью Людовика XIV Франция стала величайшей мировой державой. Победительница и на суше и на море, сокрушившая наконец самого давнего своего врага, — Испанию, она стала крупнейшей колониальной державой. Никогда доселе она не достигала такого могущества.

При правлении великих королей жить нелегко, но гораздо тяжелее жить при правлении королей жалких. Людовик XV не оправдает надежд прадеда, живя в свое удовольствие и почивая на лаврах, он добьется того, что королевская власть быстро лишится авторитета. Людовик XVI доведет страну до катастрофы, которая выльется в кровавую бойню революции. И все это время французы с грустью будут вспоминать своего «короля-солнце» и сожалеть о своем великом прошлом.

Восемь дней тело Людовика XIV было выставлено в Версале для прощания, а в ночь на девятые сутки его перевезли в королевскую усыпальницу Сен-Дени, где король упокоился в подземной крипте рядом с теми, кого он любил и кто любил его.

А в реестре могил версальского прихода вскоре появилось скромное свидетельство, ничем не выделяющееся среди прочих: «В первый день сентября тысяча семьсот пятнадцатого года скончался великий, очень могущественный и замечательный король Франции, Людовик XIV славной памяти, в возрасте семидесяти семи лет в своем дворце и был перенесен в Сен-Дени в девятый день названного месяца в присутствии мессира Жана Дюбуа, каноника Сен-Кантена, капеллана королевского оркестра и мессира Пьера Маннури, священника Конгрегации Миссионеров, которые подписались вместе с нами».

На французском языке:

1. Capefigue Jean Baptiste Honoré Raymond. La marquise de Montespan Athénaise de Rochechouart-Mortemart: Les splendours de Versailles. Paris: Adamant Media, 2001.

2. Desprat Jean-Paul. Madame de Maintenon. Paris: Perrin, 2003.

3. Erlanger Philippe. Monsieur, frère de Louis XIV. Paris: Perrin, 2004.

4. Petitfils Jean-Christian. Louise de La Vallière. Paris: Perrin, 2011.

Большой парадный портрет короля Людовика XIII. Художник Ф. де Шампань

Анна Австрийская, супруга короля Франции Людовика XIII. Художник П.-П. Рубенс

Кардинал Ришелье. Художник Ф. де Шампань

Сыновья Людовика XIII Людовик и Филипп. Неизвестный художник

Анна Австрийская и ее дети молятся о прекращении Фронды. Художник Ф. де Шампань

Людовик XIV в юности. Художник А. Тестелен

Кардинал Мазарини. Художник Р. Нантей

Мария Маннини. Художник Я.-Ф. Фут

Людовик XIV. Художник П. Миньяр

Мария Терезия Испанская и ее сын, Великий Дофин. Художник Ш. Вобран

Елизавета Шарлотта Пфальцская. Художник Ф. де Труа

Брат Людовика XIV Филипп, герцог Орлеанский. Художник П. Миньяр

Генриэтта Английская. Художник сэр П. Лели

Людовик Великий Дофин в юности. Художник Л. Токе

Людовик Великий Дофин. Художник Г. Риго

Портрет Людовика XIV. Художник Р. Нантей

Мадам де Ментенон. Художник П. Миньяр

Луиза де Лавальер в образе Дианы-охотницы. Художник К. Лефебр

Луиза Милосердная. Гравюра XVIII в.

Портрет мадам де Монтеспан. Неизвестный художник

Мадам де Монтеспан. Художник П. Миньяр

Мария Анжелика Фонтанж. Художник Н. де Лермесен

Людовик XIV и его придворные. Неизвестный художник

Версальский дворец