Прошло много лет с тех пор, как обугленные руины мрачной Бастилии, каменного воплощения абсолютизма и автократии, стали символом победы человеческой воли и обозначили начало удивительной эры Свободы и Братства.

Но путь этот лежал через мученичество бесчисленных невинных жертв и привел к тирании олигархии, более строгой, более неумолимой и, главное, куда более жестокой, чем могли мечтать диктаторы Рима или Стамбула в своей безумной жажде власти. Это неизменно пробуждало в людях мечту о золотом веке, и поэтому завзятые демагоги никогда не уставали твердить: к золотому веку можно прийти через уничтожение аристократии, лишение людей титулов и богатства, через свержение монархии, изгнание священников и разрушение алтарей, через устранение власти Ассамблеи.

Они ни на минуту не прекращали проповедовать с пеной у рта, эти неутомимые ораторы! И люди следовали их наставлениям, смутно веря, что золотой век настанет очень скоро, в один прекрасный день, после того, как французская земля очистится от последних остатков прежней тирании, не ведая того, что при этом тысячи и десятки тысяч их сыновей и дочерей будут зверски убиты, а их обезглавленные тела станут ступеньками лестницы для равнодушных ног честолюбцев и карьеристов, которые, в свою очередь, погибнут, освободив дорогу для других демагогов и болтливых ораторов. Но потом и они неизбежно будут уничтожены, независимо от их пороков и добродетелей, поскольку самые их идеалы были ошибочными: фанатик Вернуа, безответственный Демулен, богохульник Шометт, гнусный, омерзительный Эбер, властолюбец Дантон. Все, все погибли, один за другим: жертвы собственной жадности и самомнения. Они убивали и, в свою очередь, были убиты. Они слепо наносили удары, как разъяренные звери, и большинство из них делали это из страха, что их тоже пожрут звери более яростные, чем они сами. Все погибли; но не прежде, чем их преступления навсегда запятнали то, что могло стать самой славной страницей в истории Франции, — ее борьбу за свободу. Из-за этих чудовищ — их было не так уж много, но они были очень активны — борьба, сама по себе возвышенная в своих идеалах, благородная по сути, стала ненавистной всему остальному человечеству.

Но, представ перед судом истории, что могут они сказать? Чем доказать свой патриотизм, чистоту своих намерений?

В этот апрельский день 1794-го, или второго года по новому календарю, восемь тысяч человек, мужчин, женщин и детей, были заточены во французских тюрьмах, переполнив камеры, не рассчитанные на такое количество арестантов. За последние три месяца четыре тысячи голов пали под ножом гильотины. Великие имена Франции — ее аристократы, ее законодатели, ее священнослужители, члены последнего парламента, светила науки, искусств, университетов, состоятельные люди, поэты, ученые — были силой вырваны из домов, церквей или убежищ, силой поставлены перед жалкой пародией на судей, осуждены и зверски убиты, и речь идет не об отдельных личностях — уничтожались целые семьи, целые роды, срубались древние генеалогические древа. Одни за несчастье оказаться правыми, другие потому, что имели неосторожность родиться титулованными, некоторые из-за вероисповедания, остальные — по причине свободомыслия. Один человек — за верность товарищу, другой — из-за предательства. Один за то, что открыл рот, другой за то, что придержал язык, третий — просто так, только из-за семейных связей, профессии или предков.

Много месяцев подряд во Франции убивали невиновных. Но потом среди казненных стали попадаться и сами убийцы. А народ, по-прежнему ожидавший пришествия золотого века, требовал все новых жертв, как аристократов, так и санкюлотов, и яростно завывал, предвкушая очередную бойню, считая ее справедливым возмездием.

Но в этой безумной оргии убийств и ненависти один человек упорно выживал, стоя в стороне от остальных, и обладал властью, которую вся стая бешеных, жаждущих крови волков не смела оспаривать. Жирондисты и якобинцы пали. Эбер, идол толпы, Дантон, ее герой и рупор, были безжалостно сброшены с тронов и отправлены на эшафот вместе с бывшими аристократами, дворянами, роялистами и изменниками. Но один человек оставался на своем месте, само спокойствие посреди бушующего урагана, абсолютно бескорыстный, нищий там, где другие жадно загребали богатства обеими руками, обожаемый, почти обожествляемый, зловещий, наводящий ужас на остальных, непоколебимый сфинкс — Робеспьер!

В то время Робеспьер был на пике популярности и власти. Два великих Комитета — общей безопасности и общественного спасения — склонились перед его желаниями, клубы, равно якобинцев и жирондистов, боготворили его, Конвент был битком набит рабами, покорными каждому его слову. Сторонники Дантона, приведенные к повиновению смелым ударом, пославшим их предводителя, их героя, их идола на гильотину, были подобны дереву, пораженному молнией в самый корень. Без Дантона, гиганта революции, вдохновителя Террора, бича Божия Конвента, их сила и энергия иссякли, атрофировались, а последние члены клуба страшились осуждения великого человека.

Робеспьер стал истинным хозяином Франции. Человек, посмевший потащить единственного соперника на эшафот, был недосягаем для любых атак. Этим последним актом беспримерного деспотизма он обнажил тайны своей души, показал себя не только хищником, но и своекорыстным карьеристом. Какая-то часть его отчужденности, неподкупности исчезла под натиском вечно живущего в нем всепоглощающего честолюбия, в котором его до сих пор никто не осмеливался заподозрить. Но честолюбие — это порок, которому платит дань почти все человечество, и Робеспьер, одержав победу над единственным соперником в Конвенте, клубах и комитетах, всецело этому пороку отдался. Тиран, покорный своим ненасытным амбициям, породил тем самым рабов.

Слабые сердцем и духом, они мрачно размышляли о своих обидах, с тлеющим исподтишка гневом смотрели на никем не занятое место Дантона в Конвенте, на которое никто не смел посягнуть. Но они не шептались между собой, не строили заговоров и соглашались на любой декрет, любые меры, любые предложения, провозглашенные диктатором, державшим их жизни в ладони тонкой бескровной руки. Тем, кто единственным словом или жестом мог послать врага, хулителя, простого критика его действий на гильотину.

На двадцать шестой день апреля 1794 года, названный, согласно новому календарю, седьмым флореаля второго года Республики, в маленькой комнате со спущенными шторами, на верхнем этаже дома улицы Ла-Планшетт на нищей окраине Парижа, собрались три женщины и один мужчина. Последний сидел в поставленном на возвышении кресле. Он был аккуратно и даже безупречно одет в темный фрак с белым жабо у горла и запястий, белые чулки и туфли с пряжками. Его волосы были закрыты париком мышиного цвета. Тонкие костлявые руки сцеплены на животе.

За возвышением находился занавес, разделявший комнату на две части. А перед ним в противоположных углах сидели на корточках две девушки в серых, льнувших к телу одеяниях, прижав ладони к бедрам. Волосы были распущены, подбородки — подняты, глаза устремлены в одну точку, тела застыли в некоем подобии медитации.

В центре комнаты стояла женщина, глядевшая в потолок. Руки были сложены на груди. Седые, висевшие прядями волосы были частично скрыты широкой летящей вуалью неопределенно-серого оттенка. С узких плеч прямыми, тяжелыми, бесформенными складками ниспадало нечто вроде мантии. Перед ней на маленьком столике, на подставке из черного дерева с искусной резьбой и перламутровыми инкрустациями, стоял большой хрустальный шар. Рядом с ним поблескивала маленькая металлическая шкатулка.

Над головой старухи висела отбрасывающая слабый свет масляная лампа, на которую был наброшен отрезок алого шелка, играющий роль абажура.

У стены выстроилось с полдюжины стульев, пол покрывал изношенный ковер. Кроме этого, из мебели был только сломанный шкаф.

В комнате стояла невыносимая духота. Шторы и портьеры на дверях были тяжелыми и плотными, почти не пропускавшими воздуха и непрозрачными для света.

Уставившаяся в потолок старуха заговорила глухим, монотонным голосом:

— Гражданин Робеспьер, избранник высочайшего, соизволил войти в скромное обиталище своей служанки. Что ему угодно сегодня?

— Тень Дантона преследует меня, — ответил Робеспьер, в чьем голосе тоже не слышалось интонаций, словно в этой спертой атмосфере не допускались никакие живые эмоции. — Не могла бы ты упокоить его навсегда?

Женщина вытянула руки. Складки шерстяной мантии свисали с плеч, до запястий и пола, так что в тусклом красном свете она казалась бесформенным, бестелесным серым призраком.

— Кровь! — взвыла она странным, мертвенным голосом. — Кровь вокруг тебя, и кровь у ног твоих! Но не на главе твоей, о избранник Всемогущего! Твоим голосом говорит Тот, кто выше всех! Рука твоя держит меч Его отмщения. Я вижу, как ты идешь по морю крови, однако ноги твои белее лилий, а одеяния чисты, как только что выпавший снег. Прочь, силы зла! Прочь, вампиры и духи! Не позволяйте своему зловонному дыханию тревожить безмятежность нашей утренней звезды!

Девушки, подняв руки над головами, вторили заклинаниям:

— Прочь! Прочь, о духи!

Неожиданно из дальнего угла комнаты, погруженной в смутные тени, возникла маленькая фигурка молодого негра, с головы до ног облаченного в белое. В полумраке были видны только его одеяния и белки глаз. Впечатление было такое, словно у него нет ни ног, ни лица и тяжелый сосуд сам по себе плывет перед ним. Его появление было таким неожиданным и пугающим, что мужчина на возвышении невольно вскрикнул. Появившийся будто из ниоткуда широкий ряд блестящих зубов еще больше усилил пугающее впечатление.

Оказалось, что он нес большую чашу из чеканной меди, которую и поставил на стол перед старухой, за шаром и шкатулкой. Колдунья открыла шкатулку, взяла щепотку коричневого порошка, зажав между большим и указательным пальцами, и, прежде чем бросить порошок в чашу, торжественно объявила:

— Из самого сердца Франции поднимается благовоние веры, надежды и любви!

Голубоватое пламя взвилось из глубин сосуда, осветив призрачным сиянием изможденное лицо старухи, круглую и ухмыляющуюся физиономию негра и блуждающими языками рассеяв окружавшую тьму. В воздухе повеяло сладостным ароматом. Потом пламя снова угасло, оставив алый полумрак, казавшийся по контрасту еще более зловещим и таинственным, чем ранее.

Робеспьер не шевельнулся. Его безграничное тщеславие, ненасытное честолюбие ослепляли его, не давая увидеть всю абсурдность ситуации. Он глубоко вдохнул, словно наполняя все свое существо пьянящим благоуханием: недаром был всегда готов принять безграничное обожание своих преданных слуг и последователей.

Старая колдунья повторила свои заклинания и, взяв из шкатулки еще щепотку, бросила в сосуд и произнесла загробным голосом:

— Из сердец тех, кто боготворит тебя, поднимается благовоние их восхвалений!

Легкое белое пламя немедленно вырвалось из сосуда, неестественно ярко осветив темноту, и тут же исчезло. И в третий раз были произнесены мистические слова:

— Из сердца всей нации поднимается благоухание невыразимой радости по случаю триумфа твоего над врагами твоими!

На этот раз, однако, магический порошок не подействовал так же быстро, как в прошлые разы. Несколько секунд ничего не происходило, даже мрак вроде бы сгустился. Висевшая под потолком лампа словно бы погасла. По крайней мере так казалось диктатору, чьи нервы были натянуты до предела. Он восседал на троноподобном кресле, и костлявые руки, как когти хищной птицы, впились в подлокотники. Прищуренные глаза в упор смотрели на предсказательницу, которая, в свою очередь, уставилась на металлический сосуд, словно одним взглядом была способна исторгнуть кабалистическую тайну из его глубин.

Но тут из сосуда взметнулось ярко-красное пламя, и комната озарилась алым сиянием. Колдунья, наклонившаяся над импровизированным котлом, выглядела так, словно ее обдало свежей кровью. Даже глаза казались кроваво-красными, длинный горбатый нос бросал огромную черную тень на губы, искажая лицо, искривленное в мертвенной уродливой гримасе. Из глотки выдавливались странные звуки, похожие на хрип смертельно раненного животного.

— Красное… красное, — жаловалась она, и постепенно, по мере того как умирало пламя, слова становились более разборчивыми. Колдунья подняла хрустальный шар и пристально всмотрелась.

— Всегда алое, — медленно произнесла она. — Вчера я трижды гадала на имя нашего избранника… Трижды духи скрывали свою сущность в кроваво-красном пламени… Алое… всегда алое… не только кровь… но опасность… угроза смерти, которая придет через алое…

Робеспьер поднялся. Тонкие губы быстро бормотали проклятия. Девушки испуганно озирались, издавая нечто вроде заунывного воя. Только маленький чернокожий выглядел спокойным и, очевидно, наслаждался всей сценой. Белые зубы блестели в широкой улыбке.

— Хватит загадок, матушка! — нетерпеливо воскликнул наконец Робеспьер и, приблизившись к старухе, схватил ее за руку и низко наклонился, чтобы понять, что видела она в хрустальном шаре.

— Что ты там узрела? — резко бросил он.

Но она оттолкнула его, вперившись взглядом в шар.

— Красное… — продолжала бормотать она. — Алое… да, алое! И теперь оно принимает форму… алое… заслоняет избранного… форма становится отчетливее… Избранный кажется более тусклым…

И тут она пронзительно взвизгнула:

— Берегись! Берегись! Это алое приняло форму цветка… пять лепестков, я отчетливо вижу… А избранный исчез из вида…

— Проклятие! — воскликнул мужчина. — Что это за абсурд?! Ты дурачишь меня?!

— Никакого абсурда. Ты сам пришел к оракулу, ты, избранник французского народа, и оракул изрек. Берегись алого цветка, ибо он грозит тебе смертью!

Робеспьер попытался рассмеяться, но не смог.

— Кто-то заморочил голову, матушка, — выговорил он, тщетно стараясь говорить спокойно и размеренно, — сказками о таинственном англичанине, известном как Алый Первоцвет.

— Твой смертельный враг, о Посланец высочайшего! — торжественно заверила старая богохульница. — Далеко, в туманной Англии, он поклялся, что твоя смерть придет от его руки. Берегись…

— Это единственная опасность, которая мне угрожает? — спросил Робеспьер с деланно-беззаботным видом.

— Единственная, но величайшая, — стояла на своем старуха. — Не презирай ее лишь потому, что она кажется ничтожной и далекой.

— Я не презираю ее. Но и не собираюсь преувеличивать. Комар — неприятность, но не опасность.

— У комара может быть отравленное жало. Духи сказали свое слово. Прислушайся к их предостережению, о избранник народа. Уничтожь англичанина, пока он не уничтожил тебя!

— Вздор! — парировал Робеспьер, но, несмотря на жару и духоту, вздрогнул, как от холода. — Поскольку ты общаешься с духами, узнай, как мне этого добиться.

Женщина снова подняла шар на уровень груди и долго молча смотрела в него. Потом начала лихорадочно бормотать:

— Я ясно вижу алый цветок… маленький алый цветок… и вижу яркий свет, как ореол. Свет избранника. Он слепит… но алый цветок бросает на него адские тени.

— Спроси их, — повелительно перебил Робеспьер, — спроси своих духов, как мне одолеть врага.

— Я что-то вижу, — монотонно продолжала колдунья, не отводя взгляда от хрустального шара, — белое, розовое, нежное… это женщина.

— Женщина?

— Высокая и прекрасная… чужая в стране… с глазами темными как ночь и волосами черными как вороново крыло… да, это женщина… она стоит между светом и алым цветком. Берет цветок в руку… ласкает, поднимает к губам… ах! — торжествующе вскрикнула колдунья. — Она швыряет его, смятый, кровоточащий, во всепоглощающий свет… и теперь он лежит, поблекший, сломанный, раздавленный, а свет сияет все ярче и ослепительней, и отныне ничто не затмит его незапятнанную славу!

— Но женщина? Кто она? — не выдержал Робеспьер. — Как ее зовут?

— Духи не называют имен, — ответила ясновидящая. — Любая женщина с радостью станет твоей служанкой, о избранник Франции! Духи сказали все, — размеренно объявила она. — Спасение придет к тебе от руки женщины.

— А мой враг? — настаивал он. — Кому из нас двоих грозит теперь смерть, теперь, когда я предупрежден: моему врагу — англичанину или мне?

Старуха продолжала пророчествовать.

Робеспьер жадно вслушивался в каждое слово. Даже внешность его преобразилась. Его теперь испуганное выражение было таким контрастом его обычно холодному, бесстрастному лицу деспота, посылавшего людей на смерть своим обдуманным, расчетливым красноречием, одной властью своего присутствия!

Напрасно было бы искать некий потусторонний мотив, побудивший этого циничного человека просить совета у колдуньи. Но никто в то время не опровергал широко распространенного мнения, что Катрин Тео имела определенные сверхъестественные способности. И хотя философы восемнадцатого века расшатали основы религиозных представлений Средневековья, можно предположить, что в гигантской мясорубке этой кошмарной революции людям ничего не оставалось делать, как обратиться к мистике и непознанному в поисках утешения и прибежища от тяжких бед и несчастий их повседневной жизни.

Катрин Тео была одной из многих, но в это время считалась самой сильной прорицательницей в Париже. Сама она полагала, что наделена даром предсказания, и ее фетишем был Робеспьер. В этом она по крайней мере была искренна. Свято верила, что он новый мессия, избранник Божий.

Она и во всеуслышание провозгласила его таковым, и один из ее самых первых обращенных, бывший картезианский монах по имени Арль, заседавший в Конвенте рядом с великим человеком, нашептывал в его ухо вероломную лесть, постепенно мостившую дорогу в логово колдуньи.

То ли тщеславие, бывшее безграничным и, возможно, не имевшее себе равных, заставило Робеспьера поверить в собственную миссию посланца небес, то ли желание еще усилить свою популярность, подкрепив ее сверхъестественными силами… трудно сказать. Очевидно одно: он всецело предался чарам магии и каббалы. Позволил бесчисленным неофитам льстить и поклоняться себе. Они толпами валили в новый храм волшебства, то ли из мистического пыла, то ли в стремлении добиться своих целей, пресмыкаясь перед самым страшным во Франции человеком.

Часа два спустя в приемной хранилища тайн Катрин Тео сидели с полдюжины посетителей. Комната была длинной, узкой и совсем голой, с бесцветными сырыми стенами, и, если не считать грубо сколоченных деревянных скамей, на которых расположились люди, другой мебели не было. Скамьи стояли вдоль стен: единственное окно в конце длинной комнаты было закрыто ставнями, не пропускающими дневного цвета. С потолка свисала поломанная люстра из кованого железа. В ней горела пара высоких сальных свечей, дым от которых причудливыми спиралями поднимался к низкому закопченному потолку.

Люди, сидевшие или лежавшие на скамьях, не разговаривали друг с другом и, казалось, чего-то ждали. Только двое спали, остальные время от времени пробуждались от апатии, встряхивались и устремляли взоры в направлении тяжелой портьеры, но потом вновь впадали в тяжелый ступор, и молчание, странное, мертвенное, воцарялось вновь. Иногда кто-то вздыхал, спящие временами всхрапывали.

Где-то вдали церковный колокол пробил шесть раз.

Регина немного постояла, рассеянно провожая взглядом удаляющуюся фигуру. В следующий момент она услышала свое имя и обернулась с тихим радостным возгласом.

— Регина!

Молодой человек почти подбежал к ней и, очутившись рядом, взял за руку.

— Я ждал больше часа, — укоризненно сказал он.

В сумерках его лицо казалось осунувшимся и бледным. Темные, глубоко запавшие глаза говорили о мятущейся душе и сжигающем внутреннем огне. На нем была дешевая поношенная одежда и разваливающиеся башмаки. Потрепанная треуголка сдвинута с высокого лба, открывая вздувшиеся вены на висках, пряди каштановых волос и круто изогнутые брови, изобличавшие скорее мечтателя, чем человека действия.

— Прости, Бертран, — просто ответила она, — но пришлось так долго ждать в приемной матушки Тео, и…

— Но что ты делала сейчас? — нетерпеливо перебил он. — Я увидел тебя издали. Ты вышла вон из того дома и встала как громом пораженная. Даже не услышала, когда я впервые тебя окликнул.

— Со мной случилось забавное происшествие, — пояснила Регина, — и я очень устала. Посиди со мной немного. Я все расскажу.

На лице Бертрана ясно читался отказ.

— Уже слишком поздно, — начал он хмуро. И уже хотел запротестовать, но Регина действительно выглядела усталой. Не ожидая его ответа, она свернула к церковному крыльцу, и Бертран волей-неволей последовал за ней.

На улице уже собирались вечерние тени, тянувшиеся вдоль мостовой. Последние лучи заходящего солнца все еще обливали крыши и дымовые трубы на противоположной стороне улицы алым огнем.

Но здесь, в их маленьком убежище, уже воцарилась ночь. Тьма создавала атмосферу уединения и безопасности, и Регина, счастливо вздохнув, отошла в глубь крыльца и уселась на деревянную скамью.

Тяжелая дубовая дверь за ее спиной была закрыта. Сама церковь, вследствие непокорства приходского священника, не подчинившегося новым законам, была осквернена безжалостными террористами и оставлена на погибель и разрушение. Сами каменные стены казались отторженными от всего мира. Но Регина была спокойна и безмятежна, и когда Бертран Монкриф неохотно уселся рядом, почувствовала себя почти счастливой.

— Уже очень поздно, — бесцеремонно напомнил он. Она прислонилась головой к стене и выглядела такой бледной, с закрытыми глазами и бескровными губами, что сердце молодого человека наполнилось жалостью.

— Ты не больна, Регина? — спросил он уже мягче.

— Нет, — храбро улыбнулась она. — Только очень устала, и голова кружится. В доме Катрин Тео очень душно, и когда я вышла…

Бертран взял ее руку, очевидно, стараясь проявить терпение и доброту. А Регина, не замечая ни его усилий, ни поглощенности собой, принялась рассказывать об астматике.

— Такое несчастное создание! — восклицала она. — Я бы испугалась, если бы не его кошмарный, раздирающий уши кашель.

Но похоже, рассказ не слишком заинтересовал Бертрана и, не дожидаясь конца, он резко спросил:

— А матушка Тео? Что она сказала?

Регина содрогнулась.

— Она предсказала, что всем нам грозит опасность.

— Старая шарлатанка, — досадливо бросил он. — Словно в такое время кто-то может считать себя в безопасности!

— Она дала мне порошок, — продолжала Регина, — который должен успокоить нервы Жозефины.

— Все это вздор, — резко парировал он, — нам незачем успокаивать нервы Жозефины!

Услышав эти жестокие слова, Регина неожиданно встрепенулась и властно взглянула на возлюбленного:

— Бертран! Ты поступаешь неправильно, втягивая ребенка в свои интриги! Жозефина слишком молода, чтобы служить орудием в руках бездумных энтузиастов.

Горький презрительный смех вырвался из груди Бертрана.

— Бездумные энтузиасты! — процедил он. — Значит, так ты называешь нас, Регина? Мой Бог! Где твоя верность, твоя преданность? Неужели ты ни к чему не стремишься? Не поклоняешься Господу, не чтишь своего короля?

— Во имя неба, Бертран, потише! — хрипло прошептала она, опасливо оглядываясь, словно каменные стены могли иметь глаза и уши.

— Потише! — презрительно фыркнул он. — Вот оно, твое нынешнее кредо! Осторожность! Осмотрительность! Ты боишься!

— За тебя, — укоризненно пояснила она. — За Жозефину, за маму. За Жака, только, видит Бог, не за себя!

— Нам всем приходится рисковать, Регина, — уже сдержаннее проговорил он. — Мы все должны рисковать нашими жалкими жизнями, чтобы покончить с этой омерзительной гнусной тиранией. Нужно смотреть шире, думать не только о себе и о тех, кто рядом с нами, но и о Франции, о человечестве, обо всем мире! Деспотизм кровожадного тирана превратил народ Франции в рабов, пресмыкающихся, покорных каждому его слову, слишком трусливых, чтобы восстать.

— А кто ты такой, о Боже! — страстно воскликнула она. — Ты и твои друзья, моя бедная маленькая сестра, мой глупый младший брат? Кто вы такие, чтобы остановить бушующий поток этой кошмарной революции? Разве ваши слабые голоса перекроют голос всей нации, изнемогающей в ничтожестве и позоре?

— Даже тонкий голосок, если он достаточно настойчив, — ответил Бертран тоном провидца, для которого открыто будущее, — перекроет тысячи яростных воплей. Разве название нашей организации не «фаталисты»? Наша цель — использовать каждую возможность, чтобы произносить быстрые короткие речи, смешиваться с толпой и бросать в нее слово-другое, вести пропаганду против злодея Робеспьера. Народ — это овцы. Они следуют за пастухом. Когда-нибудь один из нас, возможно, самый слабый, самый смирный, самый молодой, — это могут быть Жозефина или Жак, молю Бога, чтобы это был я, — один из нас найдет слова и скажет их в нужное время, и люди пойдут за нами, и восстанут против подлого чудовища, и сбросят с трона в геенну огненную.

Он говорил на одном дыхании, хриплым шепотом, так что ей приходилось напрягать слух.

— Я знаю, Бертран, знаю, — ответила она, и крошечная рука робко легла на его ладонь. — Твои цели великолепны. И сам ты чудесный человек. Кто я такая, чтобы словом или молитвой отвлечь тебя от того, что ты считаешь верным и правильным. Но Жозефина так молода, так безрассудна! Чем она может помочь тебе? Ей только исполнилось семнадцать! А Жак?! Он всего лишь глупый мальчишка! Подумай, Бертран. Подумай! Если с детьми что-то случится, это убьет маму!

Но Бертран пожал плечами и сдержал тоскливый вздох. Она сжала его руку со всем пылом страсти.

— Мы с тобой никогда не поймем друг друга, — начал он, но тут же быстро добавил: «в подобных вещах», потому что, услышав его жестокие слова, она издала крик боли, невольно слетевший с уст.

— Ты не понимаешь, — продолжал он уже спокойнее, — что в великой борьбе страдания отдельных личностей ничто по сравнению с грандиозными целями и будущими победами!

— Страдания отдельных личностей, — пробормотала она с мучительным вздохом. — На мои страдания ты последнее время совершенно не обращаешь внимания, Бертран! С тех пор как три месяца назад ты встретил Терезу Кабаррюс, способен думать только о ней!

Бертран что-то яростно прошипел себе под нос.

— Все бесполезно, Регина… — начал он.

— Знаю, — спокойно перебила она. — Тереза Кабаррюс прекрасна, обладает очарованием, умом и властью — словом, всем тем, чего нет у меня.

— Она бесстрашна и родилась с золотым сердцем, — произнес Бертран, и в голосе, возможно, против воли, зазвучали теплые нотки. — Разве не знаешь о том благотворном влиянии, какое она оказала на злодея Тальена там, в Бордо? Он отправился туда, исполненный тигриной ярости, готовый изничтожить роялистов, аристократов, буржуа, всех тех, кого считал заговорщиками против их гнусной революции! И что же? Под влиянием Терезы он пересмотрел свои взгляды и стал настолько снисходителен, что его отозвали. Ты знаешь или должна знать, — добавил молодой человек тоном горчайшего упрека, — что Тереза так же добра, как прекрасна.

— Знаю, Бертран, — с усилием ответила девушка. — Только…

— Только — что? — грубо спросил он.

— Я ей не доверяю… вот и все.

Бертран не потрудился скрыть презрительно-нетерпеливый взгляд. Но Регина продолжала, куда резче, куда строже, чем раньше:

— Твое увлечение ослепило тебя, Бертран, иначе ты — преданный роялист, пылкий роялист — не стал бы доверять ярой республиканке. Тереза Кабаррюс может быть добросердечна — я этого не отрицаю. Она могла сделать то, о чем ты рассказал, но ведь она решительно отвергает все твои идеалы, стремится окончательно разрушить все, что ты пытаешься вернуть, прославляет принципы губительной революции!

— Это ты ослеплена, Регина. Ревностью, — мрачно пробурчал он.

Она покачала головой:

— Нет, это не ревность, Бертран, не банальная вульгарная ревность побуждает меня предупредить тебя, пока не стало слишком поздно. Помни, — серьезно добавила она, — что тебе нужно думать не только о себе. Что ты ответишь перед Богом и мной за невинные жизни Жозефины и Жака, которые подверг опасности, исповедавшись этой испанке.

— Теперь ты оскорбляешь ее, — безжалостно продолжал он. — Обвиняешь в шпионаже.

— Конечно, она шпионка, кто же еще? — яростно вскинулась Регина. — Эта женщина помолвлена с Тальеном, влияние и жестокость которого лишь немного уступают Робеспьеровым. Ты знаешь это, Бертран!

Наконец ей удалось заставить его задуматься. Он сидел молча, расстроенный и угрюмый.

— Знаешь, хотя предпочел закрывать глаза на то, что всем известно!

Теперь уже молчали оба. И сердца, когда-то соединенные любовью, были теперь наполнены горечью и враждой.

На улице уже совсем стемнело. Апрельская ночь словно состояла из таинственных огоньков и серых, неопределенных теней. Регина вздрогнула, как от холода, и поплотнее завернулась в потрепанную шаль, тщетно пытаясь проглотить слезы. Слишком хорошо она понимала, что, высказав сомнения, камнем лежавшие на душе, отрезала все пути назад. Что-то сломалось, лопнуло, и вернуть уже ничего нельзя. Их с Бертраном любовь, пережившая последние два года немало бед и ужасов, лежала теперь смертельно раненная, истекающая кровью, принесенная в жертву увлечению мужчины и тщеславию женщины. Насколько невозможным все это казалось совсем недавно!

Мгновенные видения прошлых счастливых времен мелькали перед затуманенным слезами взором Регины: прогулки в лесу, путешествия в лодке по Сене в жаркие августовские дни, даже опасности и невзгоды, которые они встречали вместе, рука об руку, затаив дыхание, в комнате с окнами, закрытыми ставнями и гардинами, прислушиваясь к отдаленной канонаде, крикам разъяренной толпы или грохоту тележек, везущих на смерть осужденных. О, эти видения прошлых печалей и радостей!

Сердце Регины наполнилось невыразимой жалостью к себе. В горле застрял предательский всхлип.

— О Матерь Божия, помилуй нас, — пробормотала она сквозь слезы.

Бертран, пристыженный и сконфуженный, тронутый мучениями той, которую когда-то так горячо любил, терзаемый безумными идеями, изобретенными его неутомимым умом, чувствовал себя как на дыбе, разрываясь между раскаянием и угрызениями совести — с одной стороны, и непреодолимой страстью — с другой.

— Регина, — умоляюще начал он, — прости меня. Я чудовище и тварь. Особенно по отношению к тебе. Ты была для меня добрейшей маленькой подружкой, о которой может только мечтать мужчина. О, моя дорогая, если бы ты только поняла…

В Регине мгновенно взыграли нежность и жалость, растопившие гордость и справедливое негодование. Она была одной из тех материнских натур, которые всегда готовы утешать, а не укорять. Она тут же проглотила слезы и, когда он устало закрыл лицо руками, обняла его и положила его голову себе на грудь.

— Я все понимаю, Бертран, — мягко обронила она. — И ты не должен никогда просить у меня прощения. Мы с тобой слишком любили друг друга, чтобы затаить зло или мстить. Ну вот!

Она вскочила, словно собравшись с силами, которые ей были так необходимы.

— Уже поздно, и мама будет волноваться. В следующий раз поговорим более спокойно о нашем будущем. Но, — добавила она, опять став серьезной и суровой, — если я без нотаций и жалоб отпущу тебя к Терезе Кабаррюс, ты должен отдать мне Жозефину и Жака. Если мне придется… потерять тебя… их потери я не вынесу. Они так молоды…

— Кто говорит о потере? — перебил он нетерпеливо и энергично. Регина поняла, что его совесть молчала, безразличная ко всему, кроме очередных планов. — И что я должен делать теперь? Жозефина и Жак — члены клуба. Пусть они молоды, но все же достаточно взрослые, чтобы понимать значение клятвы. Они дали обет, в точности как я, как все мы. Я не могу, даже если бы хотел, заставить их изменить этому обету.

Не дождавшись ответа, он наклонился к ней, сжал ее руки своими ладонями и попытался прочесть хоть что-то в ее лице, хотя тьма все сгущалась. Ему показалось, что в глазах у нее блеснуло упрямство, оно проявилось даже в неподвижности ее рук в его ладонях.

— Ты же не желаешь, чтобы они изменили обету? — настаивал он.

Она опять промолчала, но немного погодя глухо осведомилась:

— Что ты собираешься делать сегодня вечером?

— Сегодня, — пылко пояснил он, сверкая глазами в порыве самопожертвования, — мы собираемся выпустить на волю ад, пороча имя Робеспьера.

— Где?

— Ужин на открытом воздухе на улице Сент-Оноре. Жозефина и Жак тоже там будут.

Она механически кивнула и осторожно высвободила руки.

— Знаю. Они сказали, что пойдут. И меня не послушают. Я не смогу их остановить.

— Ты тоже там будешь? — спросил он.

— Конечно. И бедная мама тоже, — кивнула она.

— Это может стать поворотным пунктом в истории Франции, Регина, — страстно убеждал он.

— Возможно.

— Подумай об этом, Регина! Подумай! — убеждал он. — Твоя сестра, твой брат! Их имена могут войти в историю, их провозгласят спасителями Франции.

— Спасителями Франции, — рассеянно пробормотала она.

— Одно-единственное слово и раньше имело силу властвовать над толпой! То же самое может произойти и сегодня вечером.

— Да, — кивнула она. — Эти бедные дети верят в силу своего ораторского искусства.

— А ты не веришь?

— Я думаю, что ты, Бертран, возможно, проговорился о своих планах Терезе Кабаррюс, так что это место будет кишеть шпионами Робеспьера, и тебя и детей наверняка узнают, схватят, потащат в тюрьму, а потом на гильотину! О мой Бог! — добавила она душераздирающим шепотом. — А я бессильна сделать что-то. Мне остается молча взирать, как ты торопишь их и свою гибель, а потом последовать за тобой на казнь, оставив маму погибать в нужде и тоске.

— Какая же ты пессимистка, вечная пессимистка, Регина, — деланно рассмеялся Бертран и, в свою очередь, встал. — Не многого же мы добились в этот вечер, — горько добавил он. — Одни пустые разговоры.

Больше она ничего не сказала. Ледяные клешни стиснули сердце. Нет, не только сердце, но и мозг, и все существо. Как она ни пыталась, все же не могла принять планы Бертрана. Он был так ими поглощен, что она чувствовала себя чужой и ненужной ему, словно он навеки закрыл для нее свое сердце.

Невыразимая горечь наполнила ее душу. Она ненавидела Терезу Кабаррюс, поймавшую Бертрана в свои сети. Но хуже всего было то, что Регина ей не доверяла. В этот момент она бы с радостью отдала жизнь, чтобы оградить Бертрана от влияния этой женщины, вырвать из той сумасбродной организации, которая называла себя «Фаталистами», куда он заманил Жозефину и Жака.

Она молча спустилась с маленького церковного крыльца, привычного места их встреч, где они провели столько счастливых часов. Перед тем как свернуть на улицу, она оглянулась, словно пытаясь разглядеть в темноте те благополучные картины прошлого. Но мрак не дал ответа на приглушенный вздох девушки, и она молча последовала за Бертраном.

Ужины Братства пользовались огромным успехом и были изобретением Робеспьера, тем более что погода этой ранней весной стояла изумительно теплая. В такие прекрасные апрельские ночи весь Париж выходил на улицы. Семьи словно отдыхали после ежедневных созерцаний зловещей тележки, везущей на гильотину врагов народа, заговорщиков против свободы. Мать семейства несет корзинку, наполненную теми скудными припасами, которые смогла сэкономить за день от завтрака и обеда. Рядом вышагивает отец, таща за руку младшего. Последний уже не такой пухленький и розовый, какими были братья и сестры в его возрасте, потому что продукты дороги и достать их трудно. Молока нет вообще. Зато малыш выглядит настоящим мужчиной, пусть босым и голоногим, зато с красным колпачком на давно не мытых волосах. Он прижимает к тощей грудке маленькую игрушечную гильотину, последний крик детской моды, настоящую гильотину, с ножом и блоками, выкрашенную ярко-алым цветом.

Сент-Оноре — очень узкая и не слишком подходящая для развлечений на открытом воздухе улица, но здешние братские ужины чрезвычайно популярны, потому что на этой улице находится дом Робеспьера. Здесь, как и везде в городе, расставлены огромные жаровни, чтобы женщины смогли приготовить принесенную с собой снедь. По мостовой тянется ряд столов, без скатертей, с не особенно чистыми столешницами, но тем не менее вид у столов живописный: смоляные факелы, сальные свечи или старые конюшенные фонари бросают на столы оранжевые языки пламени, подрагивающего на ветру, оживляя убогое убранство столов с их оловянными кружками и тарелками, ножами с роговыми ручками и железными ложками…

Островки света от факелов и фонарей лишь подчеркивают окружающую тьму, особенно глубокую под выступающими балконами и навесами дверей, тщательно закрытых и запертых на ночь, и бросают отблески на красные колпаки и трехцветные кокарды, на осунувшиеся грязные лица и грубые ладони.

Здесь собрались парижские рабочие, пролетарии, верные слуги государства, которых вполне можно было назвать рабами, хотя сами они считали себя людьми свободными. Они вынуждены были заниматься тяжелым трудом не только для того, чтобы совсем уж не голодать, но прежде всего повинуясь декрету комитетов, которые решают, как, когда и в каком виде нации требуются рабочие руки. Не мозги, а именно рабочие руки ее граждан. Мозги требовались только от тех, кто заседал в Конвенте или комитетах.

— Государству наука ни к чему, — было мрачно сказано великому химику Лавуазье, когда он умолял на несколько дней отложить казнь, чтобы закончить крайне важные эксперименты.

Зато возчики и разносчики угля считались полезными гражданами государства, как, впрочем, и кузнецы, оружейники, швеи, делающие все, чтобы одеть и накормить национальную армию, защитников священной французской земли. Для них, этих честных, трудолюбивых детей Франции, и устраивались братские ужины. Но не только для них.

Были здесь и «вязальщицы», которые по приказу государства сидели у подножия эшафота, окруженные семьями и детьми, и вязали, и вязали, одновременно глумясь над идущими к гильотине осужденными: стариками, молодыми женщинами, даже детьми. Были и публичные оскорбители, в основном тоже женщины, которым платили за то, чтобы они выли и богохульствовали, когда мимо проезжают тележки смерти. Были здесь и костоломы, вооруженные утяжеленными свинцом дубинками, они служили телохранителями священной особы Робеспьера. Потом шли члены «Сосьете революсьонер» (Общества революционеров), набранные из отбросов общества, нищих и деградировавших обитателей этого великого города, и, наконец — о ужас и позор! — «Анфан руж», «Красные дети», которые кричали «Смерть!» и «На фонарь!» — маленькие тщеславные отпрыски республики. И они тоже присутствовали на братских ужинах, устроенных для всего этого пестрого общества. Ибо их тоже необходимо было веселить и развлекать, чтобы они не собирались стайками, не пришли к заключению, что более несчастны, более заброшенны, более презираемы, чем в дни монархического угнетения.

— Вот он!

— Робеспьер!

Братский ужин был прерван. Мужчины и женщины толкались и вопили, когда в дверном проеме одного из соседних домов появилась невысокая фигура в безупречном костюме, с гладко зачесанными каштановыми волосами и бледным аскетичным лицом. С ним были два друга: красивый энергичный Сен-Жюст, правая рука и вдохновитель кровавого монстра, родственник ренегата Армана Сен-Жюста, чья сестра была замужем за богатым английским лордом, и Кутон, хрупкий, полупарализованный, в инвалидном кресле, стоящий одной ногой в могиле, чья преданность тирану была вызвана частично честолюбием и прежде всего искренним восхищением.

Громовой радостный вопль, приветствовавший его появление, ничуть не смутил Робеспьера. Только внезапный торжествующий свет промелькнул в узких светлых глазах.

— Вы еще колеблетесь? — возбужденно прошептал ему на ухо Сен-Жюст. — Да ведь вы держите этих людей в кулаке.

— Терпение, друг мой, — спокойно ответил Кутон. — Час Робеспьера еще настанет! Торопить его — значит призывать на наши головы несчастье.

Самому Робеспьеру грозила серьезная опасность со стороны восторженных поклонников. Их стремление сгрудиться вокруг предводителя давало легкую возможность какой-нибудь буйной голове успешно применить нож в порыве самопожертвования. Хорошо, что его костоломы, крепкие, мускулистые телохранители, выбранные за высокий рост и силу, привезенные из шахтерских районов восточной Франции, окружили великого человека и их тяжелые палки удерживали восторженную толпу на расстоянии.

Он прошел несколько шагов по улице, держась поближе к домам с левой стороны. За ним следовали Сен-Жюст и Кутон в инвалидном кресле, а между этими тремя и толпой шествовали костоломы с палками.

Но тут Робеспьер неожиданно остановился и впечатляющим жестом потребовал молчания и внимания. Телохранители очистили для него пространство. Он стоял в их кругу. Свет смоляного факела падал на его худощавую фигуру и играл на осунувшемся лице, с его зловещим выражением, жестоким изгибом губ и холодными сверкающими глазами. Он смотрел в сторону стола, на котором в беспорядке лежали остатки братского ужина.

На другой стороне стола сидели мадам де Серваль и ее дети… вернее, не сидели, а скорчились, прижавшись друг к другу. Жозефина цеплялась за мать, Жак — за Регину. Куда подевался их энтузиазм, энергия, с которой они обличали кровожадного тирана перед разъяренной толпой! Оказалось достаточно одного удара гигантской руки, повергшего Бертрана, их предводителя в безумном приключении, чтобы души сковал страх смерти. Лица детей и мадам де Серваль казались искаженными и измученными. Регина в ужасе прищурилась, пытаясь встретить неумолимый взгляд Робеспьера, полный холодной насмешки.

Толпа на секунду смолкла, и вечные звезды смотрели сверху на деяния человеческие. Для дрожащих, перепуганных юных созданий, внезапно охваченных страстной жаждой жизни и столь же страстной боязнью смерти, эти несколько мгновений тишины казались вечностью страдания. Но тут лицо Робеспьера озарилось зловещей улыбкой, улыбкой, от которой бледные щеки детей приняли пепельный оттенок.

— А где же наш красноречивый оратор? — спокойно спросил великий человек. — Я слышал свое имя, ибо сидел у окна, с радостью наблюдая братание народа Франции. Мельком увидел говорившего и спустился, дабы яснее услышать, что он хочет сказать. Но где же он?

Взгляд светлых глаз медленно заскользил по толпе; и такова была сила взгляда этого необыкновенного человека, так велик был ужас, который он внушал, что каждый из присутствующих — мужчина, женщина или ребенок, рабочий или бродяга отводили глаза, не смея встретиться с этим взглядом, опасаясь, что прочтут в нем угрозу или обвинение.

И все остерегались слово сказать. Молодой оратор исчез, а окружающие тряслись, боясь, что им припишут пособничество в его бегстве. Очевидно, он успел под шумок улизнуть. Но его спутники еще оставались здесь. Все четверо. Женщина, мальчик и две девушки, скорчившиеся подобно испуганным зверькам перед лицом очевидной ярости и мстительности толпы, по которой пробегал зловещий ропот:

— Смерть! Гильотина! Изменники!

Жесткий оценивающий взгляд Робеспьера остановился на четырех жалких фигурках, таких беспомощных, таких отчаявшихся, таких испуганных.

— Граждане, — холодно отчеканил он, — вы не слышали моего вопроса? Где сейчас этот красноречивый оратор?

Регина точно знала, что оратор бревном валяется под столом, почти у ее ног. Она видела, как упал Бертран, пораженный ужасным ударом кулака-молота, но сейчас, боясь выдать возлюбленного, плотно сжала дрожащие губы. Жозефина и Жак в отчаянии прильнули к ней.

— Не тратьте слов на подлых изменников, гражданин, — настойчиво прошептал Сен-Жюст, — это великий момент для вас! Пусть люди сами осудят тех, кто посмел вас поносить!

Даже ханжа Кутон, кивнув, проговорил:

— Такой возможности может больше не представиться.

И действительно, народ был готов к мести.

— Аристократов на фонарь!

Исхудалые, чумазые, оборванные люди перегибались через стол и трясли грязными кулаками перед съежившимися беднягами. Ведомые слепым инстинктом пойманных зверьков, те постепенно отодвигались в тень, по мере того как враги наступали. Женщины схватились за край стола и тащили его за собой в бесплодной попытке отгородиться от кулаков.

— Святая Матерь Божия, защити нас, — время от времени бормотала мадам де Серваль.

За их спинами тянулись дома. Никакой возможности сбежать, даже если бы дрожащие ноги не отказывались им служить. При этом они смутно сознавали присутствие жуткого создания со свистящим кашлем и уродливым лицом. Временами он казался так близко, что они невольно закрывали глаза, почти ощущая его немытые руки на горле. Ощущали, как сжимаются пальцы, утаскивая их вниз, в темную пропасть, именуемую смертью.

Все это происходило в течение нескольких минут, и все это время Робеспьер, как дух мести, играющий на публику, бесстрастно стоял в сиянии гигантского смоляного факела, отбрасывавшего на его тощую фигуру попеременно свет и тени, живописные и причудливые, удлиняя тонкий прямой нос, искажая очертания его лица, так что он казался неким фантастическим созданием иного мира. Два его приятеля были затеряны во мраке, как и мадам де Серваль с детьми. Стол служил единственной преградой между ними и толпой, готовой подтащить их к ближайшему фонарю и повесить на глазах у возмущенного идола.

— Оставьте изменников в покое, — скомандовал Робеспьер. — Правосудие разделается с ними, как они того заслуживают!

— На фонарь! — настойчиво требовали люди, особенно женщины.

Робеспьер повернулся к одному из своих костоломов.

— Отведи аристократов в ближайший комиссариат, — потребовал он. — Я не позволю, чтобы кровопролитие запятнало наш братский ужин.

— Комиссариат?! Черта с два! — прогремел оглушительный голос. — Кто встанет между нами и нашей местью? Эта шваль посмела оскорбить Робеспьера! Мы все будем свидетелями того, как они болтаются в петле!

Никто не мог сказать точно, что случилось потом. Темнота, мерцающие огни, свечение углей в жаровнях, еще больше подчеркивавшее окружающий мрак, проникнуть сквозь который не дано взгляду простого смертного… Одно точно: именно гражданин Рато, выступавший от имени всей толпы, навис над четырьмя жертвами, протянув к ним огромные кулаки, откинув голову и широко раскрыв рот, выплевывая оскорбления и гадости. Требуя осуществить право народа взять закон в свои честные руки. Свет ближайшего смоляного факела обрисовал его гигантскую фигуру. Толпа приветствовала его, соглашаясь, что в этом случае мгновенное правосудие оправданно. Но в следующую секунду пламя факела, раздуваемое ветром, отклонилось в противоположную сторону. Тьма неожиданно окутала буйствовавшего колосса и переполненных ужасом жертв.

— Рато! — крикнул кто-то.

— Эй, там! Гражданин Рато! Где ты? — окликали со всех сторон. Но никто не отзывался. Казалось, сильный порыв ветра где-то захлопнул тяжелую дверь. Гражданин Рато исчез вместе с четырьмя изменниками.

Прошло несколько секунд драгоценного времени, пока толпа успела заподозрить, что у нее отняли добычу. Началась суматоха. Человеческая масса запрудила улицу Сент-Оноре, совсем как поток воды, пробивающийся сквозь узкое ущелье.

— Рато! — вопили собравшиеся по всей улице.

Через пару часов на улице Сент-Оноре воцарилось привычное спокойствие. И давно пора. Даже разбушевавшиеся мужчины должны были рано или поздно притихнуть, хотя бы временно. Горевшие в крови энтузиазм, ярость или идолопоклонство не могли долго сохраняться на пике эмоций.

Здесь, как в других кварталах Парижа, братские ужины закончились. Потеющие матроны, тащившие домой усталых детей, медленно расходились по домам, пока мужчины отправились в клубы и кабачки обсуждать поразительные события на улице Сент-Оноре, где можно было пережить все заново и даже пожалеть тех, кому не повезло увидеть все это.

Ранним утром придут мусорщики, чтобы убрать все следы празднеств и отнести столы и стулья в ближайшие муниципальные участки.

Но уборщиков еще не было. Они тоже проводили время в кабачках, обсуждая поразительные события, прославившие угол улицы Сент-Оноре.

Улицы совершенно опустели, если не считать быстро пробегавших юрких фигурок, старавшихся держаться стен. Руки в карманах, красные колпаки надвинуты на глаза. Эти одинокие прохожие явно стараются избежать зорких глаз ночных сторожей и скользят подобно теням по грязным мостовым. Из-под какого-то стола недалеко от дома, где жил Робеспьер, и рядом с тем домом, откуда вещал гигант, появилась такая тень, более безмолвная, более сторожкая, чем предыдущие.

Это был Бертран Монкриф. Куда девался яростный Демосфен? Он превратился в загнанное, изнемогавшее от ужаса создание человеческое, повергнутое в прах огромным кулаком, который заодно спас его от последствий собственной глупости. Все еще не придя в себя, чувствуя, как ноют затекшие ноги и руки после лежания под столом, он не понимал, что происходит. Оттуда, где он лежал, почти ничего не было видно. Оставалось только гадать о судьбе своих спутников.

Все это время им владел лишь слепой инстинкт самосохранения. Скорее чувствуя, чем слыша окружающий переполох, он свернулся калачиком и лежал тихо как мышка в своем ненадежном убежище. Только молчание, длившееся целую вечность, выманило его из норы. С бесконечной осторожностью, едва смея дышать, он выполз из-под стола на четвереньках и огляделся. Никого. Ночь, к счастью, была безлунной и темной. Сама природа была на стороне тех, кто хотел прокрасться незамеченным.

Бертран с трудом встал, сдержав крик боли. Голова раскалывалась, ноги тряслись, но он умудрился добрести до следующего дома и прислониться к стене. Свежий воздух пошел ему на пользу. Апрельский ветерок охлаждал горящий лоб.

Несколько минут он оставался в одном положении, пока наконец к нему не вернулось зрение. Он вспомнил, где находится и все, что случилось. По спине пробежал ледяной озноб, ибо он также вспомнил о Регине, детях и мадам де Серваль.

Но он все еще был ошеломлен, не полностью пришел в сознание и мог только мельком подумать о том, что с ними стало.

Он снова боязливо оглядел улицу. Перевернутые столы, неаппетитные остатки братского ужина, пара все еще тлеющих жаровен… За одним столом кто-то спал, положив голову на вытянутые руки.

Бертран, превратившийся в комок нервов, едва подавил крик ужаса. Казалось, сама его жизнь зависела от того, мертв или жив этот человек. Но он не посмел приблизиться, чтобы взглянуть внимательнее. Только выжидал, все глубже забираясь в тень, не сводя глаз с неподвижной фигуры, от которой зависела, казалось, сама его жизнь.

Человек не шевелился, и постепенно к Бертрану вернулась уверенность, а вместе с ней и способность действовать. Он спрятал лицо в воротнике поношенной куртки, а руки — в карманах штанов и бесшумно, легко ступая, направился вниз по улице. Сначала он несколько раз оглядывался на распростертую на столе фигуру, но она была неестественно неподвижна. Наверное, неизвестный действительно мертв!

Наконец Бертран побежал в направлении Тюильри, не глядя ни назад, ни по сторонам, прижав локти к бокам.

Через минуту незнакомец ожил, быстро встал и бесшумно побежал следом.

На улице Вильедо в луврском квартале Парижа стоит дом, каменный, пятиэтажный, с серыми ставнями на всех окнах и балконами из кованого железа, дом, неотличимый от сотен и тысяч других в каждом квартале Парижа. Днем в воротах обычно открыта маленькая дверь, позволяющая заглянуть в короткий темный проход и дальше, в комнату консьержа. Далее открывается двор, в который по всем четырем сторонам выходят закрытые ставнями окна, как слепые глаза. Неизбежные балконы кованого железа выступают по трем сторонам квадрата на всех пяти этажах. На перилах обычно висят коврики разной степени изношенности. Бельевые веревки, протянутые от ставни до ставни, обременены самыми фантастическими выставками семейного белья, лениво хлопающего на жарком ветерке, который один только и находит путь в каменный квадрат.

Слева от входа и напротив жилища консьержа имеется высокая стеклянная дверь, а за ней — вестибюль и главная лестница, откуда можно попасть в самые дорогие квартиры, те, которые выходят на улицу и, следовательно, более роскошные и более просторные, чем те, окна которых смотрят во двор. В последние можно попасть по двум задним лестницам, расположенным в дальних углах двора. Тут всегда темно как ночью и ужасно воняет. Квартиры, в которые можно попасть, поднявшись по этим лестницам, особенно те, что расположены на нижних этажах, страдают от недостатка света и воздуха, с трудом проникающих в каменный колодец и считающихся даром небесным.

Конечно, с наступлением темноты и ворота, и дверь закрыты, и если запоздалый жилец или гость хочет войти в дом, он должен позвонить в колокольчик, и консьерж дернет за шнурок, открывающий дверь. Гость или жилец обязан назвать консьержу свое имя, а также номер квартиры, в которую идет. Консьерж, со своей стороны, обязан хорошенько рассмотреть его, чтобы потом, если возникнет какая-то неприятность, опознать в полиции.

В ту апрельскую ночь, около полуночи, в дверь позвонили. Консьерж, гражданин Леблан, успевший сладко заснуть, машинально дернул за шнур. Вошел молодой человек без шляпы, в порванной куртке и грязных панталонах, пробежал мимо консьержа, назвав только одно имя, причем вполне отчетливо:

— Гражданка Кабаррюс.

Консьерж повернулся и что-то пробормотал в полусне. Его обязанностью было последовать за гостем, который забыл назвать свое имя. Но начать с того, что достойный консьерж очень устал и, кроме того, названное имя требовало особого отношения.

Гражданка Кабаррюс была молодой и всеми любимой особой. Даже в это тревожное время молодость и красота требовали определенных привилегий, с которыми не мог не считаться любой патриотически настроенный консьерж. Более того, к гражданке Кабаррюс гости являлись в любое время дня и даже поздно ночью, причем такие, с которыми спорить не стоило. Гражданин Тальен, популярный делегат Конвента, был, как всем известно, ее пылким обожателем. Говорили, что с той минуты, как он встретил в Бордо прекрасную испанку и она сумела смягчить его кровожадность, все его мысли были о том, чтобы завоевать ее милость.

Но он был не единственным, кто посещал унылую, неуютную квартирку на улице Вильедо, чтобы поклоняться королеве красоты. Гражданин Леблан не раз видел великого представителя народа, проходившего мимо его каморки в жилище прекрасной Терезы. И если очередной собеседник консьержа очень хотел знать подробности, тот намекал, что величайший в сегодняшней Франции человек был частым посетителем этого дома.

Но очевидно, благоразумнее всего было не совать нос в чужие дела и держать при себе то, что могло бы сконфузить высокопоставленных особ. А гражданин Леблан, беспокойно ворочавшийся сейчас на узкой кровати, видел во сне прелестную Кабаррюс и страстно мечтал оказаться на месте тех избранных, которым позволялось за ней ухаживать.

Молодой человек, высокий, худощавый, с желтоватой кожей и бегающими глазами, бесцеремонно протиснулся мимо служанки, бросил шляпу и трость на ближайшее кресло и поспешил войти в салон, где сидела готовая его принять прекрасная испанка, олицетворявшая сейчас безмятежное равнодушие. В качестве декорации Тереза выбрала маленький диванчик, обитый старой розовой парчой. Откинувшись на спинку, она держала в руках раскрытую книгу. Свет стоявшей за диваном лампы с абажуром розового шелка обводил блестящим светящимся контуром силуэт ее головки, изящного плеча и гривы черных волос, подчеркивал холодные полутона прозрачного платья, падал на округлые обнаженные руки и округлые очертания бюста.

Такая картина способна ослепить любого мужчину! Тальену следовало немедленно упасть к ее ногам, и тот факт, что он остановился в дверях, свидетельствовал о нешуточном смятении разума.

— А, гражданин Тальен! — воскликнула Тереза с достойным восхищения хладнокровием. — Вы пришли первым, и я рада вас видеть, потому что почти теряла сознание от скуки. Итак, — добавила она с манящей улыбкой, протягивая ему руку, — вы собираетесь поцеловать мои пальчики?

— Я слышал голос, — произнес он в ответ на столь кокетливое приглашение. — Мужской голос. Кто это был?

Она подняла тонкие брови и, округлив глаза, с ребяческой невинностью взглянула на него.

— Мужской голос? — переспросила она с деланным изумлением. — Вы безумны, друг мой. Или наделяете мою верную Пепиту оперным басом, которым она вообще-то не обладает.

— Кому принадлежал голос? — настойчиво допрашивал Тальен, стараясь говорить спокойно, хотя его буквально трясло от злобы и ревности.

Но Тереза, забыв о вежливости и гостеприимстве, оглядела его с таким пренебрежением, будто перед ней стоял какой-то лакей.

— Вот как? — спокойно обронила она. — Вы смеете допрашивать меня? По какому праву, позвольте спросить, вы принимаете столь грозный тон в моем присутствии, гражданин Тальен? Помните, я еще не ваша жена и вы, насколько мне известно, еще не диктатор Франции.

— Не издевайтесь надо мной, Тереза, — хрипло попросил Тальен. — Здесь Бертран Монкриф!

Какие-то мгновения Тереза не отвечала. Ее быстрый ловкий ум уже взвешивал варианты, а она была неглупа и не хотела рисковать, полностью отрицая правду. Кроме того, она не знала, известно ли все Тальену от шпионов или в нем говорит ревность. Более того, скоро здесь будет другой, чьи шпионы всесильны. Его она вряд ли сумеет покорить улыбкой или хмурым взглядом, как обезумевшего от любви Тальена. Поэтому она решила потянуть время, лавировать и выжидать, спрятаться за полуправдой. И, поспешно взглянув на него из-под длинных ресниц, объяснила:

— Я не издеваюсь над вами, гражданин. Недавно сюда приходил Бертран в поисках убежища.

Тальен удовлетворенно вздохнул, и Тереза беззаботно продолжала:

— Но очевидно, я не могла оставить его здесь. Он казался напуганным, был сильно избит и ушел с полчаса назад.

На мгновение показалось, что мужчина перед лицом столь откровенной лжи даст горячий отпор, но светящиеся искренностью глаза Терезы усмирили Тальена и, не дожидаясь, пока из прекрасных уст польется поток холодного презрения, он отчетливо почувствовал, что мужество его покидает.

— Этот человек — гнусный изменник, — угрюмо заметил он. — Всего два часа назад…

— Знаю, — спокойно кивнула она. — Он оскорбил Робеспьера. А это опасно. Бертран всегда был глупцом, а тут еще и голову потерял.

— Завтра он потеряет голову в прямом смысле, — отчеканил Тальен.

— Хотите сказать, что донесете на него?

— Именно. Я бы сделал это сегодня, до того, как прийти сюда, только… только…

— Только — что?

— Я боялся, что он может быть здесь.

Тереза разразилась театральным хохотом.

— Я должна поблагодарить вас, гражданин, за такую заботу о моих чувствах. Как мило с вашей стороны оградить меня от скандала! Но поскольку Бертрана здесь нет…

— Я знаю, где он живет. Он не избежит трибунала, гражданка. Даю слово!

Тальен говорил очень тихо, но с такой сосредоточенной, накопившейся яростью, на какую способен только безумный ревнивец. Все это время он стоял в дверях, не отводя взгляда от прекрасной женщины на диване, но при этом как будто прислушивался к тому, что происходит в прихожей.

В ответ на угрозу прелестная Тереза ответила уже более серьезно:

— И вы решили сделать все, чтобы я тоже не сбежала?

Из ее глаз вырвалась молния, фигурально говоря, поразившая ее опасного обожателя.

— Не так ли, друг мой? Вы жаждете, чтобы меня постигла участь мадам Ролан? Вне всякого сомнения, вы будете счастливы увидеть, как моя голова свалится в вашу драгоценную корзинку, более пригодную для салата. Последуете ли вы за мной? Или повторите более романтичный конец гражданина Ролана?

В продолжение ее речи Тальен не смог подавить дрожи.

— Тереза, во имя всего святого… — пробормотал он.

— Ба, друг мой! В наше время святых больше не существует! Итак, после того, как мы с вами поднимемся по ступеням эшафота…

— Тереза!

— Ну, что еще? — спокойно продолжала она. — Об этом вы не подумали? Говорите, Монкриф — признанный изменник? Он открыто оскорбил и очернил вашего полубога. Его видели входящим в мою квартиру. Прекрасно. Позвольте сказать, что его здесь больше нет. Но и это не все. Он обличен и приговорен. Прекрасно. Послан на гильотину. Опять прекрасно! А Тереза Кабаррюс, в чьем доме он пытался искать убежища, причем против ее воли, идет на гильотину в его обществе. Перспектива может понравиться вам, друг мой, потому что в данный момент вы страдаете приступом бессмысленной ревности. Но признаюсь, это мне не нравится.

На этот раз явно усмиренный Тальен промолчал. Его удивительно беспокойные глаза скользнули по грациозному созданию на диване. Безумная ревность боролась в нем с ужасом за любимую. Ее аргументы были достаточно вескими. Даже он был вынужден это признать. Хотя он имел власть в Конвенте, его влияние было ничтожным по сравнению с мощью Робеспьера. И он знал своего уважаемого коллегу достаточно хорошо, чтобы понять: оскорбление, нанесенное Монкрифом, не будет прощено ни ему, ни сочувствующим, друзьям или последователям.

Тереза Кабаррюс была достаточно умна и сообразительна, чтобы заметить воздействие своих слов.

— Подойдите и поцелуйте мне руку, — с легким удовлетворением велела она.

На этот раз Тальен без всяких возражений подчинился. Он встал на колени, раскаявшийся и униженный, а она протянула ему для поцелуя маленькую ножку. После этого Тальен был окончательно покорен.

— Вы знаете, что я готов умереть за вас, Тереза! — страстно пробормотал он.

Второй раз за ночь в комнате прозвучало это заявление. И оба поклонника были абсолютно серьезны, тогда как прекрасная дама была совершенно к ним равнодушна. И второй раз за ночь она погладила склоненную голову пылкого поклонника, а губы безразлично прошептали:

— Глупо! О, как глупо! Не понимаю, почему мужчины изводят себя бессмысленной ревностью.

При этом она инстинктивно повернула голову в сторону коридорчика и маленькой кухни, где Бертран Монкриф нашел временное и ненадежное убежище. Жалость к себе и нечто вроде беспомощности без примеси раскаяния сделали ее взгляд неприязненным и жестким.

Там, в душной маленькой кухне в конце темного коридора, ее ждала любовь, в самом точном смысле этого слова, короткая, возможно, но чистая и искренняя, без примеси расчета. Здесь же, у ее ног, лежали безопасность, защита в эти страшные времена, власть и подходящая оправа для ее красоты и талантов. Она не хотела терять Бертрана, нет, не хотела. И с некоторым сожалением вздохнула, подумав о его красивом лице, энтузиазме, бескорыстном пыле.

Но тут она снова взглянула на узкие плечи, жидкие бесцветные волосы, костлявые руки бывшего помощника адвоката, за которого клялась выйти замуж, и слегка вздрогнула, вспомнив, что эти самые руки, теперь сжимавшие ее пальцы в страстном обожании, подписывали ордера на бесчисленные казни, навсегда запятнавшие ранние дни Революции. На какой-то короткий момент ей даже пришло в голову, что союз с таким человеком слишком неподъемная цена за безопасность и власть.

Но колебания мгновенно исчезли, и Тереза вызывающе откинула голову, словно презирая доводы совести и шепот сердца. Ей вовсе ни к чему терять молодого любовника! Он довольствуется столь ничтожно малым! Пара ласковых слов. Случайный поцелуй. Обещание-другое. И он навсегда останется ее покорным рабом.

Конечно, глупо и слишком поздно давать волю сантиментам и думать о Бертране в такое время, когда влияние Тальена в Конвенте уступает лишь влиянию Робеспьера, а Бертран Монкриф — беглец, подозреваемый, несчастный фанатик, чье безрассудство вечно бросает его из одной опасной ситуации в другую.

Поэтому Тереза с затаенным вздохом сожаления о том, что могло быть с Бертраном и чего не случилось, встретила обожающие глаза Тальена своим кокетливым взглядом с оттенком женской покорности, чем окончательно завершила его порабощение, и беспечно заявила:

— А сейчас, мой друг, я жду приказа на эту ночь.

Она поудобнее устроилась на диванчике и великодушно позволила ему сесть на низком табурете подле нее.

Тереза, как настоящая женщина, была искусной актрисой. В то время как Тальен ретировался в темный угол комнаты, тщетно пытаясь скрыть волнение, она, безмятежная и прекрасная, поднялась, чтобы приветствовать гостей.

Пепита только что впустила в гостиную госпожи компанию, состоявшую из двух вполне здоровых мужчин и инвалида. Среди вошедших был Сен-Жюст, одна из самых романтических фигур времен Революции, конфидант и близкий друг Робеспьера, кузен Армана Сен-Жюста и прелестной Маргариты, вышедшей замуж за надменного английского лорда, сэра Перси Блейкни. Вторым был Шовелен, когда-то один из самых влиятельных членов Комитета общественного спасения, а теперь не более чем прихлебатель в кружке друзей Робеспьера. Ничтожество, которого Тальен и его коллеги не считали достойным своего общества. Инвалидом был Кутон, почти жалкий в своей беспомощности человек, замешанный тем не менее во многих преступлениях. Друзья водрузили его на стул и накрыли ноги ковриком. Кресло, в котором он проводил большую часть жизни, было оставлено внизу, у каморки консьержа. Сент-Жюст и Шовелен донесли его по лестнице до квартиры гражданки Кабаррюс.

Почти следом за ними вошел Робеспьер.

Боже! Если бы гром небесный обрушился с небес в ночь на двадцать шестое апреля 1794 года и уничтожил дом номер 22 по улице Вильедо со всеми, кто находился в нем, как много преступлений было бы предотвращено, сколько несчастий не случилось бы!

Но к сожалению, гром небесный так и не прогремел. Четверо мужчин, проведших ночь и раннее утро в убогой квартирке, занимаемой прелестной Кабаррюс, по милости непознанного провидения сумели без помех обсудить свои нечестивые дела.

Вообще-то говоря, обсуждения не было. Один человек главенствовал над маленьким собранием, хотя по большей части молчал, очевидно, поглощенный собственными мыслями. Мгновениями он даже дремал, что было его неизменной тактикой в последнее время. Он сидел в высоком кресле, чопорно вытянувшись и почти не шевелясь. Безупречно одетый в синий фрак и белые панталоны, с белым жабо у горла и кружевными манжетами, со стянутыми черной шелковой лентой волосами, отполированными ногтями и в тщательно начищенных туфлях, он представлял контраст своим современникам, исповедующим революционные идеалы.

Сен-Жюст, с другой стороны — молодой, красивый, блестящий оратор и убежденный революционер, — был только рад показать свое отточенное красноречие. Он и выступал рупором идей великого человека, был его правой рукой. В часто посещаемых им солдатских лагерях он вел себя властно и деловито, что очень нравилось его друзьям и крайне раздражало Тальена и его клику, тем более что сентенциозные фразы, срывавшиеся с его губ, очевидно, были отголоском прежних речей Робеспьера в Конвенте.

Но был еще и Кутон, олицетворявший сарказм и пренебрежение, обожавший дразнить Тальена агрессивными выпадами, на которые тот отвечал откровенной лестью. Пламенный юный демагог Сен-Жюст и полупарализованный фанатик Кутон толкали своего вождя к образованию триумвирата, с Робеспьером в качестве диктатора. Беспомощного калеку забавляло наблюдать, как далеко зайдут Тальен и его коллеги, согласившись на столь чудовищный проект.

Шовелен же говорил очень мало и почтительно слушал остальных. Немногие оброненные им слова только подчеркивали его унизительное пресмыкательство перед присутствующими.

А прелестная Тереза, царившая над маленьким собранием как богиня, слушавшая болтовню простых смертных, сидела по большей части тихо, на единственном в скромной квартирке изящном предмете мебели. Она постаралась устроиться в розовом свете лампы, чтобы он наиболее выгодно освещал ее лицо и фигуру. Время от времени она вставляла одно-два слова, но все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы не сказать лишнего. Беззастенчивая лесть будущего мужа, его очевидный страх перед идолом, его постыдная трусость, готовность ползать на коленях перед Робеспьером вызывали на ее губах легкую презрительную улыбку. Но она не укоряла и не поощряла его. А когда Робеспьер казался польщенным неумеренными похвалами Тальена, довольно вздыхала.

Сен-Жюст, выразитель идей Робеспьера, первый придал разговору серьезный оборот. Комплиментам, лести было отдано должное; банальности, пылкие фразы о стране, интеллектуальной революции, свободе, чистоте идеалов и так далее исчерпали себя. Превознесли также блестящий ум, придумавший братские ужины.

Именно Сен-Жюст затронул тему безобразного скандала на улице Сент-Оноре.

Тереза Кабаррюс, пробудившись от царственного безразличия, мгновенно встрепенулась.

— Юный изменник! — негодующе вскричала она. — Кто он?! Каков собой?

Кутон дал краткое и довольно точное описание внешности Бертрана. Он своими глазами видел богохульника — так называли Бертрана в этой тесной компании приспешников и сообщников — целых пять минут и, несмотря на обманчивый и мерцающий свет, постарался изучить его черты, хоть и искаженные яростью и ненавистью, и теперь был уверен, что снова его узнает.

Тереза внимательно вслушивалась, улавливая каждую интонацию людей, обсуждавших события сегодняшнего вечера. Но и самый пристальный наблюдатель не мог бы различить ни малейшего намека на волнение в ее больших бархатистых глазах, даже когда они встречались с холодным вопрошающим взглядом Робеспьера. Никто, даже Тальен, не мог предположить, каких усилий стоило ей казаться равнодушной, когда все ее мысли были о маленькой кухне в конце коридора, где прятался Бертран.

Однако было ясно, что шпионы Робеспьера и комитетов потеряли след Монкрифа, что помогло Терезе обрести уверенность, и ее веселость стала более естественной.

Она вдруг смело обратилась к Тальену:

— Вы тоже там были, гражданин. Неужели не узнали никого из предателей?

Тальен что-то уклончиво пробормотал, умоляя ее взглядом не провоцировать его и не играть подобно легкомысленному дитяти на глазах у тигра-людоеда. Флирт Терезы с молодым и красивым Бертраном наверняка известен армии шпионов Робеспьера, и он, Тальен, не был до конца убежден, что прекрасная испанка не приютила у себя Монкрифа. Только на ночь или?..

— Ах! — воскликнула она, очевидно потрясенная подробным отчетом Сен-Жюста о событиях на улице Сент-Оноре. — Чего бы я только не отдала, чтобы все увидеть своими глазами! Не часто столь волнующие события происходят в унылом и скучном Париже. Тележки смерти, набитые трясущимися от страха аристократами, перестали нас развлекать. Но драма на улице Сент-Оноре! Ах, как интересно! Что за поразительная сцена!

— Особенно поражает, — добавил Кутон, — исчезновение компании изменников при посредстве таинственного гиганта, известного угольщика Рато. Он знаком половине ночных заведений города. Нищий астматик, и многие клянутся, что он…

— Не стоит продолжать, друг Кутон, — саркастически усмехнулся Сен-Жюст. — Умоляю вас пощадить чувства гражданина Шовелена.

Его дерзкий, вызывающий взгляд был полон холодной иронии, направленной на постоянную жертву издевок.

Шовелен ничего не ответил. Только крепче сжал губы, словно для того, чтобы даже нечаянно не выразить неприязни, которую испытывал в этот момент. Он инстинктивно искал взглядом глаза Робеспьера, который сидел рядом, по-видимому, бесстрастный и равнодушный, склонив голову и сложив руки на узкой груди.

— Ах да! — бестактно вмешался Тальен. — Гражданин Шовелен имел несколько возможностей помериться умом и хитростью с нашим врагом-англичанином, но нам говорили, что, несмотря на его таланты, успеха в этом отношении он не имел.

— Умоляю, друзья мои, не смейтесь над нашим скромным другом Шовеленом! — весело объявила Тереза. — Алый Первоцвет — ведь так зовут этого таинственного англичанина, верно? — куда более неуловим и в тысячу раз сообразительнее и отважнее, чем любой смертный. Но когда-нибудь именно сила женского ума поставит его на колени, попомните мое слово!

— Вашего ума, гражданка? — неожиданно спросил Робеспьер. Он впервые с начала беседы открыл рот, и взгляды присутствующих почтительно обратились к нему. Его глаза, холодные и саркастичные, были устремлены на Терезу. Пожав изящно вылепленными плечами, она с веселым вызовом ответила:

— О, вам нужна женщина с талантом ищейки, полная противоположность гражданину Шовелену. У меня нет таких способностей.

— Почему же нет? — сухо продолжил Робеспьер. Вы, прелестная гражданка, вполне могли бы иметь дело с Алым Первоцветом. Тем более что ваш обожатель Бертран Монкриф, по всему видно, является протеже таинственной Лиги.

Тальен тихо охнул, услышав эту издевку, высказанную диктатором с нескрываемым сарказмом. Желтоватые щеки приняли свинцовый оттенок. Но Тереза ободряюще положила ему на руку прохладную ладонь.

— Бертран Монкриф, — безмятежно выговорила она, — вовсе не мой обожатель. Он отрекся от меня в тот день, когда я принесла обет верности гражданину Тальену.

— Вполне возможно, — процедил Робеспьер. — Но одно несомненно: он предводитель банды изменников, которых любящая совать нос в чужие дела английская шваль сумела спасти сегодня ночью от мести справедливо возмущенного народа.

— Откуда это вам известно, гражданин Робеспьер? — изумилась Тереза. Она по-прежнему была спокойна, по крайней мере внешне: голос ровный, взгляд абсолютно безмятежный.

Только проницательный Тальен сумел заметить почти смертельную бледность, разлившуюся по ее лицу, и напряженные высокие нотки ее обычно мягкого голоса.

— Почему вы полагаете, гражданин, — настаивала она, — что именно Бертран Монкриф имеет что-то общее с сегодняшним скандалом? Я думала, он эмигрировал в Англию или еще куда-то, — весело добавила она, — после… после того, как получил от меня решительный отказ.

— Вы так считаете, гражданка? — насмешливо спросил Робеспьер. — Позвольте сказать, что вы ошибаетесь. Изменник Монкриф — предводитель шайки, пытавшейся настроить против меня народ. Спрашиваете, откуда я это знаю? Видел его своими глазами, вот и все.

— Вот как? — осведомилась Тереза с легким удивлением. — Говорите, Бертран Монкриф? Значит, он в Париже?

— Очевидно.

— Странно, он ни разу меня не навестил.

— Действительно странно.

— Каким он стал? Кто-то говорил, что он сильно растолстел.

Разговор быстро превращался в дуэль между этими двумя — жестоким, уверенным в своей силе диктатором и прекрасной женщиной, вполне сознающей свое могущество. Атмосфера в этой убогой комнате была насыщена предгрозовым электричеством, и все это ощущали. Каждый инстинктивно затаил дыхание, чувствуя, как учащается пульс, как сильно бьется сердце.

Только дуэлянты казались абсолютно спокойными. Тем не менее Робеспьер был сильно задет: это было заметно по его резковатым интонациям, по движениям пальцев, барабанивших по подлокотнику кресла. Очевидно, прекрасная Тереза сумела вывести его из себя.

Тереза была достаточно умна и проницательна, чтобы видеть это. И понимать, что диктатор явно сбит с толку и не уверен в своей позиции. Он не выдавал тайного раздражения, видимо, в уверенности, что в его силах сбить с толку прекрасную спорщицу даже одним-единственным словом и высказать открытую угрозу вместо намеков.

«Он видел Бертрана на улице Сент-Оноре, — размышляла она, — но не знает, что он здесь. Чего же хочет?»

Единственным из присутствующих, кто страдал искренне и тяжело, был Тальен. Он готов был отдать все, чтобы точно знать, что Монкрифа в доме нет. Конечно, Тереза не настолько глупа и упряма, чтобы довести всемогущего диктатора до одного из тех приступов злобной ярости, которые отличали его, ярости, когда он был способен на все — оскорбить хозяйку, послать шпионов обыскать ее квартиру в поисках изменника, если заподозрит, что он здесь прячется. Тальен едва не терял сознания от страха за возлюбленную. Но как была великолепна Тереза! Как невозмутима! Пока мужчины трепетали перед неумолимым деспотом, она продолжала издеваться над тигром, зная, что он вот-вот зарычит.

— Умоляю, гражданин Робеспьер, — пропела она, надув губки, — поведать нам, действительно ли Бертран Монкриф растолстел.

— Этого я вам сказать не могу, гражданка, — резко ответил Робеспьер. — Узнав врага, я просто проигнорировал его. Мое внимание было приковано к его спасителю…

— Неуловимому Алому Первоцвету, — проговорила с веселой миной Тереза, — которого, конечно, не мог узнать никто, кроме вас, гражданин Робеспьер? Злодей прятался за личиной нищего астматика? Ах, жаль, что меня там не было!

— Мне тоже, гражданка, — парировал он. — Вы бы сразу поняли, что отказ помочь разоблачить подлого шпиона равносилен измене.

Веселость Терезы мгновенно увяла. Она озадаченно нахмурилась. Темные глаза блеснули, вопрошающий подозрительный взгляд был устремлен на Робеспьера.

— Отказ в помощи? Моей помощи по разоблачению шпиона? Не понимаю… — медленно выговорила она, обводя взглядом присутствующих. Шовелен был единственным, кто отказался встретиться с ней глазами. Нет, не единственный. Тальен тоже, казалось, сосредоточенно изучал ногти.

— Не понимаю, — резко произнесла она, — что это означает?

— Только то, что я сказал, — холодно бросил Робеспьер. — Этот гнусный английский шпион одурачил всех нас. Вы сами сказали, что именно сила женского ума поставит его на колени. Почему же не вашего?

Тереза ответила не сразу. Она лихорадочно размышляла. Вот оно, средство приручить тигра-людоеда, превратить его рычание в мурлыканье, обрести защиту для себя и своего будущего господина! Какая перспектива!

— Боюсь, гражданин Робеспьер, — произнесла она наконец, — что вы переоцениваете остроту моего ума.

— О, это невозможно, — сухо парировал он.

И Сен-Жюст, вечный рупор невысказанных мыслей друга, галантно добавил:

— Гражданка Кабаррюс даже в бордоской тюрьме умудрилась покорить нашего друга Тальена и сделать его рабом своей красоты.

— Почему бы не проделать то же самое с Алым Первоцветом? — логично заключил Кутон.

— Алый Первоцвет! — воскликнула Тереза, пожав плечами. — По-моему, никто не знает его настоящего имени! Только сейчас вы подтвердили, что это возчик угля по имени Рато! Не могу же я обольщать возчика угля, не так ли?

— Гражданину Шовелену известно, кто он, этот Алый Первоцвет, — спокойно продолжал Кутон. — Он направит вас по верному следу. Мы хотим одного: чтобы он был у ваших ног. Гражданке Кабаррюс подобные вещи даются легко.

— Но если вы знаете, кто он, почему нуждаетесь в моей помощи?

— Потому что, — ответил Сен-Жюст, — едва он высадился во Франции, как сбросил с себя свое истинное обличье, словно старую одежду. Там, здесь, повсюду он более неуловим, чем призрак, ибо призраки всегда одинаковы… в отличие от реального Алого Первоцвета. В один день он возчик угля, в другой — король щеголей. Он имеет убежище и жилье во всех кварталах Парижа и покидает их по первому предупреждению об опасности. У него повсюду сообщники: консьержи, хозяева кабачков, солдаты, бродяги. Он был памфлетистом, сержантом Национальной гвардии, разбойником, вором! Только в Англии он остается собой, и гражданин Шовелен берется найти его там. Именно в Англии вы увидитесь с ним, гражданка. Раскиньте на него сети и постарайтесь заманить во Францию, в точности как своими чарами заставили гражданина Тальена повиноваться любому вашему капризу в Бордо. Как только этот человек падет жертвой влечения к прелестной Терезе Кабаррюс, ей стоит лишь поманить его, и он последует за ней, как это сделали гражданин Тальен, Бертран Монкриф и другие. Только заманите Алого Первоцвета в Париж, а остальное — уж наше дело.

Пока его юный приверженец держал речь, Робеспьер принял обычную, подчеркнуто отчужденную позу: голова опущена, руки сложены на груди. Он, похоже, дремал. Когда Сен-Жюст замолчал, Тереза немного подождала, не сводя глаз с великого человека, задумавшего столь чудовищный план. Чудовищный, потому что требовал предательства.

Тереза Кабаррюс связала судьбу с революционным правительством. Обещала выйти за Тальена, который внешне казался столько же кровожадным и безжалостным, как сам Робеспьер. Но она была женщиной. И Тереза отказалась продать Бертрана Монкрифа, чтобы потворствовать страху Тальена перед Робеспьером. Сделать человека своим любовником, а потом предать его и послать на смерть… сама мысль об этом была омерзительна!

Но она не знала, что сделает, если и ей будет угрожать смерть. Кто знает про себя, что может наверняка сказать: «Я ни при каких обстоятельствах этого не сделаю»? Обстоятельства и порыв — вот две силы, которые создают героев или трусов. Принципы, сила воли, добродетель легко подчиняются той или другой. Если они возьмут над человеком власть, тому приходится покоряться.

Но ни обстоятельства, ни благородный порыв еще не побудили Терезу стать героиней или отступить. Ее основным принципом был инстинкт самосохранения, и она пока что не слишком боялась смерти.

Услышав жестокое требование со стороны самого страшного деспота Франции, она колебалась, прямо отказать не осмеливалась. И в чисто женской манере пыталась лавировать.

Недоуменно вскинув брови, она уклончиво спросила:

— Именно этого вы хотите от меня? Чтобы я поехала в Англию?

Сен-Жюст кивнул.

— Но, — продолжала она холодно, — мне кажется, вы очень легко говорите о моем… назовем это так — флирт — с таинственным англичанином. Предположим… он не поддастся?

— Невозможно, — поспешно вставил Кутон.

— Вот как? Невозможно? Англичане известны как чопорные ханжи. И если этот человек женат… что тогда?

— Гражданка Кабаррюс недооценивает свои силы, — вкрадчиво заметил Сен-Жюст.

— Тереза, я умоляю, — жалобно попросил Тальен, чувствовавший, что этот разговор, на который он так надеялся, закончится полным крахом их планов… нет, хуже. Ибо он сознавал, что Робеспьер, чье желание отвергли, возненавидит Терезу за ее решительный отказ помочь ему.

— И что дальше? — беспечно спросила она. — Вы, гражданин Тальен, толкаете меня на эротическое приключение. Клянусь, ваша вера в меня безмерно льстит! Но подумали вы о том, что я могу влюбиться в самого Алого Первоцвета? Говорят, он молод, красив, дерзок, любит рисковать, а мне предназначено попытаться его увлечь… подобно мотыльку, танцующему вокруг пламени… Нет-нет, я слишком боюсь опалить крылышки!

— Означает ли это, — холодно спросил Робеспьер, — что вы отказываете нам в помощи, гражданка Кабаррюс?

— Совершенно верно, — бесстрастно ответила она. — Признаюсь, что ваш план меня не привлекает…

— Даже если мы гарантируем безопасность вашему любовнику Бертрану Монкрифу?

Тереза слегка вздрогнула. Губы пересохли, и она быстро провела по ним языком.

— У меня нет возлюбленного, кроме гражданина Тальена, — спокойно парировала она, положив неожиданно ставшие ледяными пальцы на стиснутые руки будущего мужа. И тут же поднялась, давая сигнал к окончанию разговора.

В душе она сознавала не хуже Тальена, что встреча закончилась провалом. Тальен, бледный как полотно, тревожно оглядывался. Робеспьер, угрюмый и молчаливый, бросил на нее угрожающий взгляд, прежде чем шагнуть к двери.

— Вы знаете, гражданка, — процедил он, — как относится народ к отступникам, отказывающимся выполнять свой долг.

— Что поделать! — усмехнулась прекрасная испанка, пожимая плечами. — Я не гражданка Франции. И даже ваш вечно правый общественный обвинитель не найдет, в чем меня обвинить.

Она снова рассмеялась, вознамерившись выглядеть веселой и беспечной.

— Подумайте, гражданин Робеспьер, как будет звучать обвинение, — издевательски продолжала она. — Гражданка Кабаррюс за отказ соблазнить таинственного англичанина, известного как Алый Первоцвет, и нежелание подлить ему любовного зелья, приготовленного матушкой Тео, несмотря на просьбу господина Робеспьера, присуждается к… Признайтесь! Признайтесь, что никто из нас не выдержал бы последовавших за этим насмешек!

В уме Терезе не откажешь: бросив слово «насмешка», она коснулась единственного слабого места в стальных доспехах тирана. Но не всегда безопасно дразнить тигра. Даже детской палочкой, даже стоя по другую сторону защитной решетки. Тальен прекрасно это знал. Он сидел как на иголках, ожидая ухода остальных, чтобы снова броситься к ногам Терезы и умолять подчиниться приказу деспота.

Но Тереза, похоже, не собиралась дать ему второй шанс. Сделав вид, будто ужасно устала, она пожелала ему спокойной ночи с такой очевидной категоричностью, что он не посмел остаться. Через несколько минут квартира опустела. Гостеприимная хозяйка проводила гостей до двери, поскольку Пепита к этому времени наверняка ушла спать. Маленькая процессия стала спускаться по лестнице. Сен-Жюст и Шовелен поддерживали паралитика, за ними следовали молчаливый, отстраненный Робеспьер и, наконец, Тальен, чей умоляющий взгляд мог растопить и каменное сердце.

Теперь в убогой квартирке на улице Вильедо стало темно и тихо. Фитиль маленькой лампы с розовым абажуром был привернут, оставив только крошечное пятнышко света, не способное рассеять окружающий мрак. Ночные визитеры ушли более четверти часа назад, но прекрасная хозяйка еще не легла в постель. Мало того, почти не шевелилась с тех пор, как попрощалась с трусливым любовником. Вымученная веселость нескольких последних минут по-прежнему стыла маской на ее лице. Она едва нашла в себе силы с усталым вздохом опуститься на диван. И там и осталась, вытянув шею, прислушиваясь всем своим существом, хотя тяжелые размеренные шаги мужчин по каменной лестнице давно перестали будить эхо в коридорах. Теперь ножка в крошечной сандалии выбивала нетерпеливую дробь на вытертом ковре. Временами она бросала тревожные взгляды на старомодные часы над камином.

Пробило половину третьего. Только тогда Тереза встала и вышла в прихожую, где слабо мигала сальная свеча в оловянном настенном подсвечнике, распространяя удушливый запах. Дым спиралями поднимался к черному потолку.

Она остановилась и вопросительно глянула в темноту узкого коридора, который заканчивался кухней. Между кухней и углом прихожей, где она стояла, было еще две двери: одна вела в ее спальню, другая — в комнату Пепиты. Тереза остро осознала, что в квартире царит странная тишина. В коридоре была непроглядная тьма, если не считать узкого лучика света, пробивавшегося из-под кухонной двери.

Эта угнетающая тишина почти ужасала.

— Пепита! — окликнула Тереза хриплым испуганным голосом.

Никто не ответил. Пепита, очевидно, крепко спала. Но что сталось с Бертраном?!

Полная смутных предчувствий, терзаемая непонятным страхом, Тереза взяла свечу и на цыпочках пошла по коридору. У двери Пепиты она остановилась и прислушалась. В темных глазах плескалось недоумение, мерцающий свет свечи отбрасывал оранжевые отблески, игравшие в глубинах расширенных зрачков.

— Пепита! — снова позвала она, и звук собственного голоса почему-то испугал ее еще сильнее. Непонятно, почему и чего она боится в собственном доме, в присутствии верной горничной, спящей по другую сторону тонкой перегородки!

— Пепита!

Голос Терезы дрожал. Она попыталась открыть дверь, но та не поддалась. Почему Пепита вопреки своим привычкам заперлась? Или тоже охвачена необъяснимой паникой?

Тереза постучала в дверь, подергала за ручку, снова позвала Пепиту и, не получив ответа, обезумела от страха и привалилась к стене. Подсвечник выпал из трясущейся руки и с грохотом покатился по полу.

Тереза оказалась в полной темноте. Голова кружилась. Казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Неизвестно, сколько времени она оставалась в таком состоянии, граничившем с параличом.

Довольно быстро бедняжка пришла в себя и в холодном поту со страхом огляделась, ибо из-за закрытой двери до нее донесся стон. Ноги до сих пор тряслись. Тереза не могла двинуться с места.

— Пепита! — снова позвала она. Собственный голос показался хриплым и приглушенным. Напрягая слух и затаив дыхание, она снова уловила подавленный стон.

Поняв, что горничная в опасности, Тереза вновь обрела некоторое самообладание, собралась с силами и принялась шарить по полу в поисках свечи. Нагнувшись, она сумела сказать отчетливым и твердым голосом:

— Держись, Пепита! Я найду свечу и вернусь. Ты не можешь отпереть дверь?

И снова никакого ответа, если не считать глухого стона.

Тереза продолжала ползать по полу. И тут произошло нечто странное. Рука наткнулась на маленький предмет, оказавшийся ключом! Она тут же вскочила и долго неуклюже тыкалась ключом в дверь, пока не отыскала скважину на ощупь. Дверь открылась. Тереза, парализованная от изумления, застыла на пороге.

Пепита сидела в кресле, откинувшись на спинку. Руки были связаны за спиной. Нижняя половина лица обмотана шалью. Лампа, стоявшая в дальнем углу комнаты, слабо освещала эту сцену. Тереза метнулась к женщине и стала развязывать веревки.

— Пепита! — вскричала она. — Во имя неба, что случилось?!

Похоже, со старушкой ничего страшного не произошло. Она даже выругалась себе под нос и казалась скорее ошеломленной, чем покалеченной. Тереза, нетерпеливая и взволнованная, была вынуждена энергично встряхнуть ее несколько раз, чтобы заставить опомниться.

— Где месье Бертран? — несколько раз повторила Тереза, прежде чем Пепита смогла ответить.

— Говоря по правде, мадам, — медленно выговорила она, — не знаю.

— То есть как это «не знаю»? — вскинулась Тереза.

— Вот так и есть, голубка моя, — ехидно ответила Пепита. — Ты спросила меня, что случилось, и я ответила «не знаю». Ты хочешь понять, что сталось с месье Бертраном? Пойди и посмотри сама. Когда я в последний раз видела его, он был на кухне и не мог шевельнуться, бедняжка!

— Но, Пепита, — настаивала Тереза, нетерпеливо притопывая ножкой, — ты должна знать, как оказалась здесь, связанная и с заткнутым ртом! Кто сделал это? Кто здесь был? Боже, храни эту женщину, из нее слова не вытянешь!

К этому времени Пепита полностью пришла в себя. С трудом встала, взяла лампу и направилась к двери, очевидно, намереваясь самолично проверить, что произошло с месье Бертраном, и ни в коей мере не разделяя беспокойства госпожи. Остановившись на пороге, она повернулась к Терезе, которая машинально двинулась за ней.

— Месье Бертран сидел на кухне. Я подложила подушку ему под голову, чтобы было удобнее. Неожиданно кто-то набросил мне на голову шаль, подхватил как пушинку, и помню только какой-то неприятный запах, от которого закружилась голова. Очнулась только, когда услышала голоса расходившихся гостей. Потом ты позвала меня, и я попыталась объяснить, что не могу слова сказать. И это все.

— Когда все это произошло, Пепита?

— Вскоре после прихода последнего гостя. Я взглянула на часы. Было около половины первого.

Тереза недоуменно нахмурилась, но ничего больше не сказала. Сейчас в темноте, в льнувших к телу одеяниях она удивительно походила на привидение. Не задумываясь, она последовала за горничной.

Пепита заявила, что прежде должна уложить хозяйку, но Тереза решительно отказалась. Сон не шел.

Сначала нужно было поразмыслить над случившимся, и теперь, когда тьма и полумрак больше не пугали, она совершенно оправилась и успокоилась.

Пепита поковыляла к себе. Некоторое время она возилась у себя в комнате, и Тереза нетерпеливо прислушивалась к шаркающим шагам. Наконец все стихло. Часы старой церкви Святого Роха пробили три раза. Прошло не более получаса после ухода гостей. Но для Терезы эти полчаса показались вечностью. Кто-то посмел бросить ей вызов, пробудив гнев и убив страх.

Но что это за тайна? И была ли тайна вообще? Или Пепита была права и в дом забрался вор?

Не в силах усидеть на месте, Тереза бродила по коридору и кухне, заглядывала к себе, а потом в прихожую. В какой-то момент ей послышался шум на лестничной площадке. Сердце забилось сильнее. Это явно не бандиты, и к тому же у Пепиты очень чуткий сон.

Поэтому она смело открыла входную дверь и тихо вскрикнула, скорее от удивления, чем от страха. В позднем госте она узнала гражданина Шовелена, и в голове возникла смутная мысль о том, что его присутствие в этот момент вполне оправданно… и может быть связано с неразрешенной тайной, терзающей ее сейчас.

— Можно войти, гражданка? — прошептал Шовелен. — Знаю, сейчас глубокая ночь, но дело не терпит отлагательства.

Он уже стоял на пороге. Свеча за спиной Терезы бросала неверный свет на бледное лицо когда-то знаменитого террориста, придавая ему сходство с хищной птицей.

— Уже поздно, — уклончиво пробормотала она. — Что вам нужно?

— Кое-что случилось, — выдохнул он. — Касающееся вас. И прежде чем поговорить об этом с гражданином Робеспьером…

Услышав это имя, Тереза невольно отступила.

— Входите, — коротко велела она.

Он шагнул вперед, и она, тщательно заперев за ним дверь, повела его в гостиную, где вывернула фитиль лампы и жестом указала гостю на кресло.

— Что у вас?

Прежде чем ответить, Шовелен пошарил в кармане сюртука большим и указательным пальцами, более похожими на когти стервятника, и извлек аккуратно сложенный листок бумаги.

— Когда мы покинули ваш дом, гражданка — пришлось почти нести беднягу Кутона, — я увидел этот клочок бумаги, беспечно отброшенный ногой Сен-Жюста, переступившего порог. Кто-то, должно быть, подсунул его под дверь. Но я всегда обращаю внимание на подобные клочки. Сколько их прошло через мои руки, и иногда они содержали крайне важную информацию. Пока остальные были заняты своими делами, я незаметно нагнулся и подобрал листок.

Шовелен помедлил секунду-другую и, убедившись, что целиком завладел вниманием хозяйки, монотонно продолжал:

— Хотя я был полностью уверен, что эта любовная записочка предназначалась для ваших прелестных ручек, все же посчитал, что как нашедший ее имею некоторое право знать…

— Умоляю вас, гражданин, переходите к делу, — отрезала Тереза, изнемогая от усталости и нетерпения и пытаясь скрыть беспокойство, вновь овладевшее сердцем. — Вы нашли письмо, адресованное мне; вы его прочитали. Полагаю, теперь вы хотите, чтобы я узнала его содержание. Поэтому продолжайте, гражданин, продолжайте! Сейчас три часа ночи и, поверьте, мне не до светских бесед!

Вместо ответа Шовелен медленно развернул письмо и стал читать:

— «Бертран Монкриф — молодой глупец, но он слишком хорош, чтобы стать игрушкой свирепой черной пантеры, как бы прекрасна она ни была. Поэтому я забираю его в Англию, где в объятиях так долго страдавшей и верной возлюбленной он вскоре забудет то преходящее безумие, которое едва не привело его на гильотину и сделало орудием эгоистичных капризов Терезы Кабаррюс».

Тереза выслушала чтение короткой загадочной записки без малейшего проявления эмоций или удивления. Теперь, когда Шовелен закончил чтение и со странной сухой улыбкой передал ей листок, она взяла его и молча перечитала. Лицо оставалось абсолютно спокойным, если не считать слегка поднятых бровей и зловещего прищура глаз, что делало ее удивительно похожей на змею.

— Вы, конечно, знаете, гражданка, — сказал Шовелен немного погодя, — кто автор этого… я бы сказал, наглого послания?

Она кивнула.

— Человек, — мирно продолжал он, — известный под именем Алого Первоцвета. Дерзкий авантюрист-англичанин, тот, кого гражданин Робеспьер просил вас завлечь в расставленную нами сеть.

Тереза по-прежнему молчала. И смотрела не на Шовелена, а на клочок бумаги, который вертела в пальцах.

— Совсем недавно в этой комнате вы отказались протянуть нам руку помощи, — не унимался Шовелен.

Тереза опять не ответила. Разгладила таинственное послание, тщательно сложила вчетверо и спрятала на груди. Шовелен терпеливо выжидал. Он привык ждать, и терпение было неотъемлемой частью его характера. Как и оппортунизм.

Тереза сидела на любимом диванчике, подавшись вперед и зажав ладони между коленями. Голова была наклонена, так что лицо оставалось в тени. Часы на каминной полке за ее спиной тикали с настойчивой монотонностью. Где-то в отдалении пробило четверть четвертого. Шовелен поднялся.

— Думаю, мы поняли друг друга, гражданка, — спокойно констатировал он и, довольно вздохнув, добавил: — Уже поздно. В какой час я буду иметь честь встретиться с вами наедине?

— В три дня, — глухо, словно во сне, ответила она. — В это время гражданин Тальен всегда заседает в Конвенте, и больше я никого не приму.

— Я буду в три, — коротко ответил Шовелен.

Тереза не шевельнулась. Шовелен с низким поклоном направился к порогу. Вскоре внизу хлопнула дверь, возвещая о его уходе.

Только потом Тереза ушла к себе.

В то время как вся Европа находилась в смятении из-за кровавого политического переворота, потрясшего основы Франции, этот маленький уголок Англии почти не видел перемен. Гостиница «Приют рыбака» стояла на своем месте, как в последние два века и задолго до того, как троны пошатнулись и прославленные головы пали на эшафотах. Дубовые потолочные, черные от времени балки, огромный очаг, столы и скамьи с высокими спинками казались немыми свидетелями доброго порядка и традиций, как и блестящие оловянные кружки, пенящийся эль, сверкающая, подобно золоту, медь. Все это яснее слов доказывало прочность процветания и спокойной, размеренной жизни.

Мистрис Салли Уайт, как ее теперь называли, по-прежнему твердой, не знающей милосердия рукой правила кухней. Тяжесть этой самой руки, если верить сплетням, частенько испытывал на себе ее муж, мастер Гарри Уайт. Она, как и раньше, царила в хозяйстве отца и побуждала молодых судомоек пошевеливаться и выполнять работу в срок — если не резкими словами, то оплеухами. Но «Приют рыбака» не мог бы существовать без нее. Медные кастрюли не сверкали бы так, а домашний эль не был бы таким вкусным. По крайней мере так казалось верным завсегдатаям мастера Джеллибэнда. Это сильные загорелые руки мистрис Салли отмеряли нужное количество эля с шапкой белой пены определенной высоты. Не ниже и не выше принятого!

— Эй, Салли! Послушай, Салли! Долго мне ждать этого пива? Салли, ломоть твоего домашнего хлеба и сыру, да поскорее!

В этот прекрасный майский день года 1794-го от Рождества Христова крики доносились из длинной, с низкими потолками столовой «Приюта рыбака».

Салли Уайт в изящном муслиновом чепце и юбке, аккуратно приподнятой над точеными щиколотками, порхала из комнаты в комнату, из кухни и снова на кухню, как благожелательная, хотя не слишком хрупкая фея, раздавая подзатыльники и наставления, жаркая, пыхтящая, взволнованная.

Превосходный обед, поданный мистрис Салли и ее помощницами, маленькими девочками, привел всех в хорошее расположение духа. Мадам де Серваль, бледная, хрупкая, с мягким тихим голосом и глазами, приобретшими жалкое, неопределенное выражение, соизволила даже улыбнуться, согретая радушным приемом и весельем, наполнявшим этот счастливый уголок Божьей земли.

Войны и слухи о войнах достигали этих мест только отдаленным эхом великих событий в огромном внешнем мире, хотя не один отважный сын Дувра погиб в неудачных экспедициях герцога Йоркского в Голландию или в одной из бесчисленных морских битв неподалеку от западного побережья Франции.

Жозефина и Жак де Серваль, грезивший о венце мученика и получивший суровое потрясение во время братского ужина на улице Сент-Оноре, сначала, со всем упрямством юности, впали в необъяснимую тоску, пока шутки мастера Гарри Уайта, мужа хорошенькой Салли, ревнующего, как молодой петушок, к каждому джентльмену, посмевшему взглянуть на его пухленькую женушку, не вызвали улыбок на их губах. Комические попытки лорда Гастингса говорить на французском, смешные ошибки, которые он делал, завершили остальное, и вскоре высокие галльские голоса весело перебивали более мягкие англо-саксонские.

Даже Регина де Серваль улыбнулась, когда лорд Гастингс на ломаном языке спросил, не хочет ли она, чтобы погасили очаг, поскольку в комнате становится нестерпимо жарко.

Единственным, кто так и не сумел стряхнуть оцепенение, был Бертран Монкриф. Он сидел рядом с Региной, молчаливый, угрюмый, и в глазах плескалось что-то похожее на тупую неприязнь. Время от времени, когда он казался особенно мрачным или отказывался есть, ее маленькая рука прокрадывалась под столом к его ладони и сжимала ее с почти материнской теплотой.

Никто, если не считать самых близких людей, не знал о гнездышке, где сэр Перси Блейкни и его жена скрывали свое счастье в тех случаях, когда неутомимый Алый Первоцвет мог провести в Англии несколько часов, и не могло быть речи о поездке в их чудесный дом в Ричмонде.

Этот домик, всего лишь дощатый, увитый плющом коттедж, находился в полутора милях от Дувра, недалеко от большой дороги, и стоял на холме. Вокруг был разбит небольшой садик, полыхающий в мае яркими красками нарциссов и колокольчиков, а в июне — роз. Двое верных слуг, муж и жена, присматривали за домиком, содержа его в порядке и создавая уют в течение того времени, когда ее милость, устав от модного света или ожидая появления сэра Перси приезжала из Лондона на день-другой, чтобы помечтать о неуловимом и преходящем счастье, которого так жаждала ее душа, хотя ее разум уже смирился с неизбежным.

Несколько дней назад еженедельный курьер из Франции привез сообщение от сэра Перси вместе с обещанием, что он заключит ее в объятия уже первого мая. Маргарита немедленно приехала в увитый плющом домик, зная, что, несмотря на непреодолимые для других препятствия, Перси сдержит слово.

Она вышла из дома на рассвете, чтобы ждать мужа на пристани, и едва майское солнышко, которое сегодня поднялось во всем своем великолепии, словно для того, чтобы увенчать их короткое счастье теплом и сиянием, рассеяло утренний туман, ее нетерпеливый взор заметил маленький белый ялик, отваливший от борта «Мечты», оставив грациозное судно ожидать прилива перед тем, как войти в порт.

С этого момента в их жизни было одно только счастье, блаженство и покой. При виде мужа в широком пальто с пелериной, добавлявшем, казалось, лишние дюймы к его и без того немалому росту, слезы застлали глаза Маргариты. Он с торжествующим криком широко раскинул руки перед тем, как прыгнуть на берег. Его голос, лицо, сила рук, пылкость объятий…

Но это блаженство слегка омрачали мысли о кратковременности свидания.

Только сегодня Маргарита не станет думать о расставании. Не сейчас, когда с деревьев слышится жизнерадостный щебет птиц, когда в воздухе разливаются ароматы цветов и трав, а на каштанах появились розовые свечки. Не сейчас, когда она идет по узкой тропинке между кустами цветущего терновника и рука Перси обвивает ее талию, а в ушах звучит любимый голос и раздается веселый смех.

После завтрака, состоявшего из горячего вкусного молока, домашнего хлеба и свежесбитого масла, последовал долгий, восхитительно интимный разговор о любви, о желаниях, долге и отважных деяниях. У Блейкни не было тайн от жены, а то, что он ей не рассказывал, она легко угадывала сама. Но именно от членов Лиги она узнавала о его героизме и бескорыстии, о всех опасных приключениях, через которые муж проходил с неизменной отвагой и мужеством.

— Видела бы ты меня в обличье бродяги-астматика, — рассказывал он с заразительным смехом. — И слышала бы ты этот кашель! Могу признаться, что горжусь этим кашлем. Бедный старый Рато сам бы не сумел изобразить его лучше, а он настоящий астматик.

Он продемонстрировал ей свое искусство, но она не позволила ему продолжать. Кашель был слишком надсадным и вызывал в воображении видения, которые она не хотела бы помнить.

— Рато был настоящей находкой, — продолжал он уже серьезнее, — потому что он на три четверти кретин и послушен, как собака. Как только эти дьяволы брали мой след, раз — и появлялся истинный Рато, а твой покорный слуга исчезал там, где его никто не мог бы найти.

— Дай Бог, чтобы никогда не нашли, — вырвалось у нее.

— Не найдут, дорогая, ни за что, — заверил он с беспечной убежденностью. — Теперь они окончательно запутались в различиях между Рато — возчиком угля, таинственным Алым Первоцветом и несговорчивым английским лордом. Уверяю тебя, что путаница между Алым Первоцветом, который сначала находился в приемной матушки Тео в тот судьбоносный день, а потом на братском ужине на улице Сент-Оноре, и истинным Рато, который спал у матушки Тео в вечер ужина, была так велика, что эти преступные негодяи не верили своим глазам и ушам, и мы улизнули так же легко, как кролики из порванной сети.

Он искренне смеялся над опасным приключением, когда в облике Рато предстал перед разъяренной толпой и почти со сверхчеловеческой дерзостью и хитростью увлек мадам де Серваль и ее детей в заброшенный дом, одно из тайных обиталищ Лиги. Там он разыграл сожжение несчастных, бросив в жаровню узлы с тряпьем, чтобы дать время своим храбрым помощникам увезти спасенных из дома через потайной ход.

Потом последовал рассказ о Бертране Монкрифе, которого в полубессознательном состоянии вывели из квартиры Терезы Кабаррюс, пока сам Робеспьер беседовал с ней в соседней комнате, не подозревая о том, что его и заклятого врага разделяет всего десяток шагов.

— Как эта женщина должна тебя ненавидеть! — пробормотала Маргарита с легкой дрожью тревоги, которую она постаралась скрыть. — Есть вещи, которые женщины, подобные Кабаррюс, не прощают. Не важно, безразличен ей Монкриф или нет, ее тщеславие будет сильно страдать, и она никогда не простит тебя за то, что ты вырвал его из ее когтей.

Он рассмеялся:

— Боже, дорогая, если бы мы обращали внимание на всех тех, кто нас ненавидит, всю жизнь проводили бы в размышлениях, как нам поступить. Действовать просто не осталось бы времени. И все, о чем мне хочется думать, — это твоя красота, твои глаза, аромат волос, восхитительный вкус твоего поцелуя.

Первые пять минут сэр Перси Блейкни и мадам де Фонтене молча шли рядом.

— Вы неразговорчивы, милорд, — сказала она наконец.

— Я думаю, — коротко ответил он.

— О чем?

— Какая великая актриса пропала в прелестной Терезе Кабаррюс.

— Прошу прощения, милорд, мадам де Фонтене, — сухо поправила она.

— Боюсь, это одно и то же. Правда, завтра вы вполне можете стать мадам Тальен, ибо Тереза Кабаррюс развелась со своим ничтожным маркизом, как только Конвент дал на это позволение.

— Похоже, вы неплохо информированы, милорд.

— Почти как вы, мадам, — довольно рассмеялся он.

— Значит, вы не поверили моей истории?

— Ни единому слову!

— Странно, — удивилась она, — потому что каждое слово — правда.

— Чертовски странно, — согласился он.

— Разумеется, я рассказала не все! — воскликнула она с неожиданной яростью. — Не могла! Миледи не поймет! Она стала… как это лучше сказать… настоящей англичанкой. Маргарита Сен-Жюст поняла бы. Леди Блейкни — нет.

— Чего именно не поймет леди Блейкни?

— Ну… насчет Бертрана Монкрифа!

— Вот как?

— Вы вообразили, будто я ранила бедного мальчика, причинила ему зло? Ведь это вы увезли его от меня! Вы… Алый Первоцвет… Видите, я все знаю! Все! Шовелен сказал мне…

— И галантно привел вас к моей двери, — рассмеялся он. — Потом вы разыграли жертву ворчливого негодяя, который жестоко вас преследует. Превосходный спектакль. Позвольте предложить вам мои искренние поздравления!

Она ничего не ответила. Но, помолчав, резко спросила:

— Вообразили, будто я здесь, чтобы шпионить за вами?

— О, как можно! Чтобы прелестная Кабаррюс одарила своим вниманием столь недостойный объект!

— Это вы сейчас, милорд, предпочли играть роль, — парировала она. — Но давайте заключим перемирие, и вы объясните, что намерены делать.

Сэр Перси не ответил. Молчание действовало ей на нервы, поэтому она неприязненно бросила:

— Конечно, выдадите меня полиции. И поскольку у меня нет документов…

Сэр Перси привычным укоризненным жестом поднял руку.

— О, почему вы считаете, что я способен на столь нерыцарственный поступок?

— Нерыцарственный? — устало вздохнула она. — Полагаю, в Англии это назовут актом патриотизма или самосохранения: все равно что бороться с врагом или обличить шпиона.

Она замолчала, но ответа так и не дождалась и с внезапной страстью выпалила:

— Значит, все-таки меня предадут! Продадут злейшему врагу. О, что дурного я вам сделала, и почему вы меня преследуете?

— Вас? Прошу прощения, мадам. Но мой слабый мозг не в силах осознать, о чем вы толкуете.

— Это не шутки, милорд. Позвольте мне объяснить. Похоже, у нас с вами разные цели.

Она остановилась, и он был вынужден сделать то же самое. Они добрались почти до конца узкой дорожки. Еще несколько ярдов, и они окажутся на большой дороге. Вдали сияли огни Дувра и гавани. Позади дорожка, поросшая по обеим сторонам старыми вязами самых фантастических форм, казалась темной и таинственной. Но на том месте, где стояли они, луна ярко освещала широкую дорогу, березовую рощицу слева, крохотный коттедж с черепичной крышей у подножия холма и далее — живописную громаду Дуврского замка, с церковью и башней. Каждый заборчик, каждый сучок в зарослях боярышника был четко очерчен и ясно виден в холодном беспощадном свете. Тереза, божественно стройная и высокая, грациозная, несмотря на грубую мужскую одежду, отважно встала посреди дорожки. Глаза, темные и сияющие, были устремлены на человека, которого ей предстояло покорить.

— Этот мальчик, — мягко продолжала она, — Бертран Монкриф — всего лишь юный глупец. Но мне он нравился, и я видела пропасть, в которую ведет его собственное безрассудство. Между нами не было ничего, кроме дружбы, но я знала, что рано или поздно его шея окажется в петле. И потом, что могла для него сделать смазливая подружка? В то время как у меня были деньги, друзья, влияние… И повторяю, мне нравился мальчик. Мне было жаль его. Потом в ту ночь… разразилась катастрофа. На одном из этих ужинов, которые свирепые звери предпочитают именовать братскими, Бертран как последний дурень принялся оскорблять Робеспьера, идола Франции. Перед собравшейся толпой! Да они были готовы его разорвать! Не знаю, что случилось, меня не было там, но он прибежал ко мне в полночь, растрепанный, в порванной одежде и в ужасном состоянии. Дала ему убежище. Позаботилась о нем. Да-да, именно так, хотя в тот момент ко мне пришли Робеспьер и его друзья и я рисковала жизнью каждую минуту, пока Бертран был под моей крышей! Шовелен что-то заподозрил. О, я это знала. Его ужасные, бесцветные, глубоко посаженные глазки, казалось, пытались проникнуть мне в душу! И тут вам пришло в голову умыкнуть Бертрана! Я этого не знала, зато знал Шовелен. Он видел, видел, говорю я вам! Потому что не сидел на месте, а под тем или иным предлогом то и дело выходил из комнаты. Потом, когда остальные ушли, он вернулся, обвинил меня в том, что я дала приют не только Бертрану, но и самому Алому Первоцвету, что я связалась с английскими шпионами и договорилась с ними увезти моего любовника из дома. С этими словами он ушел. Не угрожая. Вы знаете его не хуже меня. Бросаться угрозами не в его стиле. Но по его взгляду я поняла, что обречена. К счастью, у меня был Франсуа. Мы собрали кое-какие вещи и уехали. Я оставила в доме свою горничную Пепиту. Что до остального, клянусь, все было так, как я рассказала миледи. Говорите, что не верите мне? Прекрасно! И что же, вы увезете меня из этой безопасной страны, в которой я оказалась после кошмарных страданий? Отошлете назад, во Францию, в руки человека, который только и ждет, чтобы бросить меня в темницу вместе со следующей партией будущих жертв гильотины? Это в вашей власти, конечно! Мы в Англии. Вы богаты, влиятельны, сильны. Я здесь чужая, политический враг, бедна и не имею друзей. Можете делать со мной все, что хотите, конечно. Но в этом случае, милорд, моя кровь навечно запятнает ваши руки. И все хорошее, что сделано вашей Лигой во имя человечества, будет стерто этим гнусным преступлением.

Она говорила очень тихо и с душераздирающей серьезностью. И к тому же была ослепительно прекрасна. Сэр Перси Блейкни не был бы простым смертным, останься он равнодушен к таким мольбам, срывавшимся со столь прелестных уст. Сама природа была на стороне Терезы: мягкость и тишина ночи, звездное небо и лунный свет, запах диких фиалок и мокрой земли и топот крошечных неизвестных ножек в зарослях кустов. И этот человек, наделенный сверхъестественной интуицией и острым ощущением всего недостойного доверия и опасного… не мог позволить бы сердцу ожесточиться против ее просьб.

Каковы бы ни были тайные мысли сэра Блейкни, когда она замолчала, измученная рыданиями, которые тщетно пыталась подавить, он мягко сказал:

— Поверьте, дорогая леди, я вовсе не хотел обидеть вас, когда не поверил вашей истории. Столько странных вещей я видел в продолжение своей пестрой карьеры, что я могу понять, какой невероятной иногда оказывается правда и как точно она перемежается с ложью.

— Знай вы меня лучше, милорд… — начала она.

— Совершенно верно. Я не знал вас, мадам. И теперь, мне кажется, в дело вмешалась сама судьба, так что у меня никогда не будет шанса узнать вас.

— Как это? — удивилась она. Но вместо ответа сэр Перси невпопад предложил:

— Идемте дальше. Становится поздно.

Она слегка вскрикнула, словно пробудившись от сна. И легкой походкой, чувственно покачивая бедрами, пошла рядом. Некоторое время оба молчали. И уже миновали первое скопление домов и «Скороход», последнюю гостиницу за городской границей. Теперь оставалось пойти по Хай-стрит, пересечь Олд-плейс, а оттуда было уже недалеко до «Приюта рыбака».

— Вы не ответили на мой вопрос, милорд, — сказала наконец Тереза.

— Какой вопрос, мадам?

— Я спросила, каким образом вмешательство судьбы помешает нам снова встретиться.

— Но вы же сказали, что остаетесь в Англии.

— Если вы позволите.

— Не в моих силах позволять или отказывать.

— Вы… не отдадите меня полиции?

— Я в жизни не предавал женщину.

— И не выдадите меня леди Блейкни?

Сэр Перси не ответил.

— Не выдадите леди Блейкни? — настаивала она.

Так и не получив ответа, она страстно заговорила:

— Какая ей польза… или вам… оттого, что она узнает во мне, несчастной, бездомной, не имеющей родных и друзей женщине, Терезу Кабаррюс, бывшую невесту великого Тальена, а сейчас подозреваемую в связях с врагами страны во Франции, а здесь считающуюся шпионкой. Боже мой, куда мне идти! Ничего не говорите леди Блейкни, милорд! Прошу вас на коленях, не говорите! Она возненавидит меня, станет бояться и презирать. О, дайте мне шанс стать счастливой… дайте мне шанс…

Она осеклась и положила руку ему на плечо. В глазах снова сверкали слезы, губы подрагивали. Увидев это, он немного помолчал и сделал то, чего меньше всего ожидала Тереза, — откинул голову и расхохотался.

— Богом клянусь, вы умная женщина!

— Милорд! — негодующе запротестовала она.

— О, не бойтесь, красавица. Я сам любитель забав и не выдам вас.

На этот раз Тереза растерялась по-настоящему.

— Не понимаю… — пролепетала она.

— Вернемся в «Приют рыбака», — предложил он с характерной для него видимостью нелогичности. — Договорились?

— Милорд, — настаивала она, — объяснитесь!

— Тут нечего объяснять, дорогая леди. Вы просили меня… нет, едва ли не требовали не выдавать вас даже леди Блейкни. Прекрасно. Я принял вызов. Вот и все.

— Но вы никому, никому не скажете, что мадам де Фонтене и Тереза Кабаррюс — одно лицо?

— Даю слово.

Тереза едва слышно, но облегченно вздохнула.

— Вот и прекрасно, милорд. И поскольку мне позволено ехать в Лондон, надеюсь, мы там встретимся.

— Вряд ли, дорогая леди, поскольку завтра я отплываю во Францию.

На этот раз она тихо охнула, но тут же сомкнула губы, боясь, что заметит собеседник.

— Завтра, милорд?

— Да, как я имел честь сказать, завтра отплываю во Францию и предоставляю вам полную свободу действий.

Она не заметила издевки, но вдруг, словно побуждаемая внезапным порывом, решительно объявила:

— Тогда я плыву с вами.

— Уверен, что поплывете, дорогая леди, — ответил он с улыбкой. — И действительно, какая вам причина задерживаться здесь? Нашему общему другу месье Шовелену, должно быть, не терпится услышать, чем кончилась наша беседа.

Она издала крик ужаса и негодования.

— О, значит вы по-прежнему так думаете обо мне!

Он продолжал улыбаться, глядя на нее с ленивой веселостью. И ничего не сказал, но она чувствовала, что получила ответ. Со стоном боли, как раненое дитя, она резко повернулась, зарылась лицом в ладонях и зарыдала так, словно сердце вот-вот разорвется. Сэр Перси хладнокровно ждал, пока она успокоится, прежде чем мягко сказать:

— Мадам, я прошу взять себя в руки и осушить слезы. Смиренно прошу прощения, если ошибся в вас. И умоляю понять, что когда держишь в ладони человеческие жизни, когда несешь ответственность за жизнь и безопасность тех, кто тебе доверился, необходимо быть вдвойне осторожным и никому не доверять. Вы сами сказали, что это игра в жизнь и смерть, которую я и мои друзья так успешно вели последние три года. У меня проигрышные карты, и я должен быть особенно внимательным. Ибо искусный игрок должен пользоваться ошибками противника, даже не имея на руках козырей.

Но Тереза отказывалась успокоиться.

— Вы никогда не узнаете, милорд, никогда, как глубоко ранили меня, — пробормотала она сквозь слезы. — Я много месяцев мечтала увидеть самого Алого Первоцвета. Он был героем моих грез, человеком, который выделялся из эгоистичной, мстительной, трусливой толпы, был для меня олицетворением благородства и рыцарства. Я жаждала увидеть его хотя бы один раз, чтобы пожать ему руку, чтобы взглянуть в глаза… и почувствовать, что стала лучше.

Любовь? Это не любовь! Скорее, преклонение перед героем, чистое, как та же любовь к звездной ночи, или весеннему утру, или закату над холмами. Я грезила об Алом Первоцвете, милорд, и из-за этих грез, перевесивших обычное благоразумие, мне пришлось бежать из дома, где мое имя очернено, а сама я осуждена. Случай привел меня к герою моей мечты, а он смотрит на меня как на гнуснейшую тварь на земле, считая шпионкой. Женщиной, которая способна лечь с мужчиной, а потом послать его на гильотину!

Ее голос, все еще страстный и пылкий, тем не менее стал немного тверже. Она наконец сумела осушить слезы. Сэр Перси безмолвно прислушивался к ее странным речам. Что он мог сказать этой красивой женщине, так бесхитростно признававшейся в любви к нему? Ситуация была из ряда вон выходящей и крайне ему не нравилась. Сейчас он многое отдал бы, чтобы это свидание поскорее закончилось. Тереза, к счастью, постепенно брала себя в руки. Вытерла глаза и через секунду по собственной воле шагнула вперед. Остаток пути до «Приюта рыбака» оба молчали. Тереза остановилась на крыльце и протянула руку сэру Перси.

— Мы, возможно, больше никогда не встретимся на этой земле, милорд, — тихо сказала она. — Мало того, я буду молиться милосердному Богу, чтобы наши дороги никогда не пересекались.

Сэр Перси добродушно рассмеялся:

— Сильно сомневаюсь, дорогая леди, что ваши молитвы будут искренними.

— Вы предпочитаете, милорд, подозревать меня, и я больше не стану оправдываться. Но одно скажу на прощание: помните сказку о мыши и льве? Непобедимому, несгибаемому Алому Первоцвету когда-нибудь может понадобиться помощь Терезы Кабаррюс. Хочу, чтобы вы были уверены, что всегда можете на нее рассчитывать.

Она протянула руку, и он взял ее, хотя его насмешливо-пронизывающий взгляд скрестился с ее серьезным. Немного помедлив, он нагнулся и поцеловал кончики ее пальцев.

— Позвольте немного перефразировать, дорогая леди. Когда-нибудь изысканная дама Тереза Кабаррюс, Эгерия Террора, невеста великого Тальена, может попросить помощи Лиги Алого Первоцвета.

— Я скорее умру, чем буду искать вашей помощи, милорд, — спокойно возразила она.

— Здесь, в Дувре, возможно, но во Франции… А ведь вы сказали, что возвращаетесь во Францию, невзирая на Шовелена, его коварные бесцветные глаза и подозрительность в отношении вас.

— Но если вы так дурно думаете обо мне, — парировала она, — почему предлагаете помощь?

— Потому что, — весело ответил он, — если не считать моего друга Шовелена, я еще никогда не встречал столь занимательного противника. И мне доставит необычайное удовольствие оказать вам услугу.

— Хотите сказать, что рискнете своей жизнью, чтобы спасти мою?

— Нет. Я не стану рисковать своей жизнью, дорогая леди, — заверил он с обычной загадочной улыбкой. — Но сделаю все — помоги мне Бог, — сделаю все, чтобы спасти вашу… если возникнет такая необходимость.

И с очередным церемонным поклоном сэр Перси распрощался, оставив ее стоять на крыльце и смотреть вслед его высокой удалявшейся фигуре, пока он не скрылся за поворотом.

Кто бы угадал ее мысли и чувства в этот момент? Никто… даже она сама. Тереза Кабаррюс встречала немало мужчин, покоряла и дурачила многих. Но впервые столкнулась с таким человеком. Сначала ей показалось, что она сумела заинтересовать его. Он казался тронутым ее судьбой, серьезным, участливым, дал слово, что никогда не выдаст ее, и ее безошибочный инстинкт, инстинкт авантюристки, твердил, что этому можно доверять. Не опасался ли он ее?

Тереза не могла сказать наверняка. У нее не было опыта общения с такими мужчинами. Он сказал, что не предаст ее, потому что любит игры… Все это крайне странно и очень таинственно.

Она еще долго стояла на крыльце. Из квадратного окна-фонаря доносились смех и болтовня. Иногда по улице с песнями и хохотом проходили веселые компании матросов и их подружек. Но здесь этот шумный мир казался далеким, словно она оставалась одна в созданном ею самой мире. Закрыв глаза и уши, отстранившись от жизни, бурлившей вокруг, она могла представить, что по-прежнему слышит веселый, ленивый, чуть тягучий голос человека, которого ей поручено наказать. Что видит высокую фигуру и смеющееся лицо, с глазами, иногда загоравшимися будто потусторонним светом, и твердыми губами, так легко раздвигавшимися в улыбке. Видит человека, который так любит игры, что поклялся не предавать ее, и, в свою очередь, игнорировал риск попасть в ловушку.

И что же?! Он отверг и оскорбил ее. Письмо, оставленное им после похищения Бертрана Монкрифа из ее квартиры, ужалило и задело ее гордость, как ничто и никогда раньше. Значит, этот человек должен быть наказан, причем таким образом, чтобы у него не оставалось сомнений, кто именно нанес удар. Однако это будет куда труднее, чем позволяла себе верить прекрасная Тереза Кабаррюс.

Через несколько минут задумчивая Тереза появилась в узком холле «Приюта рыбака». В гостинице царило оживление по причине прибытия их милостей с компанией леди и джентльменов из Франции, и хозяева суетились, устраивая гостей на ночь. Тереза Кабаррюс в обличье молодого матроса вызывала лишь случайный интерес: беженцы всех возрастов и мастей достаточно часто встречались в этих местах, поэтому она спокойно переоделась в мужской костюм, чтобы сыграть сложную роль, изобретенную для нее Шовеленом. Конечно, кто-то задавал вопросы относительно таинственного юнги, которого оставили отдыхать и обедать в крошечной гостиной, но, узнав, что он исчез, не поблагодарив за спасение, все тут же о нем позабыли.

Путешественники из Франции, изнемогая от усталости и пережитых потрясений, давно разошлись по своим комнатам.

Молодые английские аристократы отправились либо к друзьям по соседству, либо, как сэр Эндрю Фоукс и лорд Энтони Дьюгерст, уехали еще в начале вечера, чтобы до ночи успеть добраться до Эшфорда или даже до Мейдстона и тем самым уменьшить расстояние, все еще отделявшее их от родных и любимого дома.

Из столовой по-прежнему доносились шум и смех. Тереза мельком увидела обитателей «Приюта рыбака» и самих рыбаков, игравших в карты или в кости. Хозяин тоже был тут, занятый, как обычно, оживленным разговором с наиболее почетными гостями, сидевшими у камина.

Тереза бесшумно проскользнула мимо стеклянной двери. Прямо перед ней под прямым углом шел второй коридор, куда вели две-три ступеньки. Она на цыпочках прошла туда и огляделась, пытаясь вспомнить расположение различных комнат. Слева большая перегородка отделяла коридор от маленькой гостиной, где она по прибытии нашла приют. Правый проход заканчивался кухней, откуда слышались стук посуды и пронзительные женские голоса.

Тереза поколебалась. Сначала она хотела найти мистрис Уайт и узнать, есть ли еще свободная комната, но легкий стук или движение в гостиной заставили ее повернуться. Она всмотрелась в стекло на двери. Комната была слабо освещена маленькой масляной лампой, свисавшей с потолка. Огонь все еще тлел в камине, а рядом, глядя в угли и зажав руки между коленями, сидел на низком табурете Бертран Монкриф.

Тереза с трудом подавила вопль изумления, рвавшийся из горла. На мгновение она даже подумала, что тусклый свет и ее разгоряченное воображение играют с ней фантастические фокусы. Но все же бесшумно приоткрыла дверь и вошла в комнату. Бертран не шевельнулся, очевидно, не слышал, а если бы и поднял глаза, увидел бы плохо одетого паренька, посмевшего потревожить его уединение. Пока он был погружен в мрачные размышления, Тереза потихоньку сдвинула шторы, висевшие на стеклянной перегородке, чтобы ничей любопытный глаз не увидел их встречи. И только потом тихо прошептала:

— Бертран!

Он словно пробудился ото сна, поднял голову и увидел Терезу. Провел по лбу трясущейся рукой и неожиданно осознал, что она действительно здесь, рядом с ним, во плоти. Хриплый крик вырвался из горла, и в следующий момент он уже стоял на коленях у ее ног, спрятав лицо в складках ее плаща.

Все его тревоги, печаль и даже удивление утонули в радости видеть ее. Он плакал как дитя, повторяя ее имя, и покрывал поцелуями колени, руки, ноги в грубых сапогах. Она стояла неподвижно, глядя на него сверху вниз, позволяя себя целовать, губы ее слегка кривились в неопределенной усмешке, но глаза торжествующе сверкали.

Наконец он поднялся, и Тереза позволила подвести себя к креслу перед камином. Она села, а он снова встал перед ней на колени, обняв за талию и положив голову ей на грудь. Впервые в жизни он был так безоглядно счастлив. Перед ним была не прежняя властная Тереза, нетерпеливая и надменная, а иногда и жестокая, как в тот последний вечер, когда он думал, что больше никогда ее не увидит. Сейчас она была такая, какой впервые прибыла в Париж из Бордо, с репутацией идеалистки и необычайно умной женщины, красавицы, покорившей его великодушием и снисходительностью.

Она потребовала подробно рассказать каждую деталь его побега из Франции под защитой Лиги Алого Первоцвета. Но он и сам не знал, кто его спаситель. И очень мало помнил о той кошмарной ночи, после страшных событий на улице Сент-Оноре, когда искал убежища в ее квартире и понял, что, как настоящий преступник и эгоистичный осел, подверг опасности ее жизнь.

Он решился уйти, как только сможет стоять. И если понадобится, сдаться в ближайшем отделении Комитета общественного спасения. Но, пребывая в почти бессознательном состоянии, ощутил, что с ним в комнате кто-то есть. У него не было ни времени, ни сил подняться и оглядеться, но тут на него накинули мешок, подняли с кресла и унесли. Он так и не знает, кто это был.

После этого случилось очень многое, и все это время он был как во сне. Лежа на соломе в какой-нибудь хижине, он пытался заснуть, терзаемый мыслями о Терезе: в безопасности ли она? По ночам они останавливались и отдыхали, днем мчались во весь опор. Он чувствовал себя марионеткой, которой управляли другие, но Регина постоянно была рядом. Делала все возможное, чтобы утешить его, пыталась скоротать бесконечные часы в экипаже или бесчисленных укрытиях, держала за руку и говорила о будущем — счастливом будущем в Англии, когда у них появится свой дом, свободный от ужасов последних двух лет, где они смогут забыть жестокое прошлое. Мирный и счастливый! Боже! Можно подумать, что для него существует счастье или покой вдали от женщины, которую он боготворит!

Пока он говорил, Тереза молчала. Время от времени она гладила его волосы и лоб прохладной нежной рукой. Потом задала пару вопросов, но в основном о личности его спасителя. Видел ли его Бертран? И вообще видел ли кого-то из английских джентльменов, организовавших его побег? О да! Бертран видел троих из четверых молодых аристократов, сопровождавших беженцев от самого Парижа. Расстались они только здесь, в этой гостинице, несколько часов назад. Один из них дал ему денег, чтобы помочь добраться до Лондона. Они были очень добры и совершенно бескорыстны. Мадам де Серваль, Регина и остальные были невыразимо им благодарны и так счастливы! Жозефина и Жак совершенно забыли о долге перед страной, обнаружив, что снова вместе и в полной безопасности.

— Но сам Алый Первоцвет? — настаивала Тереза, скрывая нетерпение под нежным участием. — Ты встречался с ним?

— Нет! Я его в глаза не видел, хотя, несомненно, это он вытащил меня, беспомощного и больного, из вашей квартиры. Остальные, говоря о нем, называли его шефом. Похоже, они глубоко его уважают. Он, должно быть, храбр и отважен. Регина, ее мать и младшие дети боготворят его. И неудивительно, если учесть, что он сделал для них на братском ужине.

— И что же он сделал? — осведомилась Тереза.

Бертран рассказал все, что знал сам от Регины. Инвалид-возчик, ссора, появление Робеспьера на сцене, крики, толпа… Устрашающий гигант, который утащил их в пустой дом и оставил на попечение других, почти таких же храбрых, как он сам. Потом переодевание, долгая прогулка по улицам, смертельный страх разоблачения у городских ворот и побег в тележке с грязным бельем. Настоящие чудеса смелости и хитрости. Неудивительно, что имя Алого Первоцвета так почитают!

— Я буду стоять перед ним на коленях и целовать руки за то, что он привел вас в мои объятия, — бурно ликовал Бертран.

Она держала его за плечи на расстоянии вытянутой руки и смотрела в глаза… вопрошающе, с легкой издевкой.

— Привел в ваши объятия, Бертран? — медленно повторила она. — О чем вы?

— Вы здесь, в безопасности, благодаря Лиге Алого Первоцвета.

Она рассмеялась. Жестко. Безрадостно.

— Да. Благодаря его Лиге. Но не так, как вы себе представляете, Бертран.

— То есть?

— После того, мой друг, как он утащил вас из моего дома, он оставил анонимное обличительное письмо в ближайшем участке, обвинив меня в укрывательстве изменника Монкрифа. И в том, что мы сговорились убить Робеспьера, когда последний был у меня в доме.

— Не может быть! — в ужасе воскликнул Бертран.

— Главный комиссар участка, — продолжала она, не отводя от него глаз, — предупредил меня, рискуя собственной жизнью. Мне удалось бежать с помощью верного слуги, сначала из Парижа, потом из страны. Я претерпела ужасающие страдания, но все же сумела купить лодку. Мой слуга утонул, а меня подобрало случайное судно, и вот я, едва живая, оказалась в этой гостинице.

Она откинулась на спинку кресла и разрыдалась. Бертран, онемев от ужаса, попытался ее успокоить, точно так же как она успокаивала его несколько минут назад, когда он потерял голову от страданий и пережитых кошмаров. Постепенно она успокоилась настолько, что слегка улыбнулась.

— Видите, Бертран, ваш благородный Алый Первоцвет так же безжалостен в ненависти, как бескорыстен в любви.

— Но почему? — взорвался молодой человек. — Почему?!

— Почему он ненавидит меня? — уточнила она с несчастным вздохом. — Кто знает, друг мой! Конечно, ему неизвестно, что последнее время, с тех пор как я обрела уважение гражданина Тальена, моя жизнь посвящена заступничеству за невинных жертв нашей революции. Полагаю, он принимает меня за друга безжалостных террористов, которых не выносит. Он забыл, что я сделала в Бордо, как рисковала там своей жизнью, и делала то же самое в Париже, ежедневно, ради тех, кому он покровительствовал. Возможно, между нами существует недопонимание, — добавила она с нежным смирением. — Но его неприязнь могла стоить мне жизни.

Бертран сжал ее в объятиях, притянул к себе, словно желая защитить собственным телом от любой напасти. Она склонила голову ему на грудь: настоящая женщина, а не недосягаемое божество. И он упивался этой слабостью. Минуты летели на крыльях счастья, и время было забыто в бесконечной радости.

Тереза немного подождала, пока не убедилась, что Бертран не смотрит ей вслед, после чего закрыла дверь и осторожно зашагала к входной двери. Она была закрыта на засов. Тереза открыла дверь и всмотрелась в темноту. На крыльце никого не было, но на причале все еще болтали и пели люди. Тереза уже собиралась спуститься с крыльца, когда знакомый голос тихо окликнул:

— Гражданка Кабаррюс!

Из темноты выступил мужчина в темной одежде, высоких сапогах и шляпе с конусообразной тульей.

— Не здесь! — яростно прошептала Тереза. — На причале. Подождите меня там, Шовелен. Я скоро приду. Мне многое нужно вам рассказать.

Он молча повиновался. Она немного подождала на крыльце, наблюдая, как фигура в темном плаще движется к причалу. Луна была ослепительно яркой. Гавань и все море сверкали, как усеянные бриллиантами листы серебра. Откуда-то доносился бой часов замка. Уже десять!

Прохожих почти не осталось, если не считать случайных влюбленных парочек, шепчущих друг другу нежную бессмыслицу, или возвращавшихся на корабли матросов. Эти загораживали дорогу, вопили и во все горло орали непристойные песни. Редкие уличные торговцы брели домой после неудачного дня. Один из этих бедняг, калека с деревянной ногой, согнувшийся едва не до земли под тяжестью товара, на секунду остановился у крыльца и с жалобным криком протянул руку Терезе.

— Будьте добреньки, сэр, купите что-нибудь у несчастного старика, которому нечем заплатить за хлеб!

Старик выглядел таким жалким и убогим: немытые космы лохматил ветер, покрытое потом лицо блестело в лунном свете, как раскрашенный металл.

— Купите хоть что-то, добрый сэр, — продолжал он высоким горловым голосом. — Дома больная жена и бедные маленькие внуки…

Тереза, немного испуганная и вовсе не склонная к милосердию в столь поздний час, поспешно отвернулась и вошла в дом под яростные проклятия бродяги:

— Пусть сатана и все войско его…

Она закрыла дверь перед его носом и поспешила убежать. Похожий на мертвеца старый бродяга и его предсказания несчастий заставили ее вздрогнуть от внезапного озноба.

Для Маргариты этот прекрасный майский день, как и множество других, таких же счастливых и чудесных, закончился слишком быстро. И думать об этих блаженных часах означало лелеять печаль, тревогу, страстную неприязнь в сочетании с таким же страстным восприятием неизбежного. Близкие подруги часто гадали, как удается Маргарите Блейкни выносить напряжение этих постоянных прощаний. Каждый раз, когда она на рассвете обнимала человека, которого боготворит, чувствуя, что, возможно, в последний раз смотрит в эти дорогие, лениво смеющиеся глаза, ей казалось, что на земле нет человека несчастнее, чем она.

Но потом приходилось выносить эти жуткие полчаса, пока она стояла на причале — и его поцелуи все еще горели у нее на губах, веках, шее — и наблюдала, как крошечная точка исчезает на горизонте, оставляя ее одинокой и покинутой.

А потом… долгие часы и дни, пока он был далеко, а ей полагалось улыбаться, смеяться и делать вид, будто она ничего не знает о муже, если не считать того, что он светский мотылек, любимец салонов, щеголь, не отличающийся большим умом, чьи частые отсутствия объяснялись охотой на оленей в Шотландии или рыбалкой на Твиде… всем, что могло бы пустить пыль в глаза модной толпе, неотъемлемой частью которой были супруги Блейкни.

— Сэра Перси сегодня нет с вами, леди Блейкни?

— Со мной? Боже, конечно, нет! Я не видела его целых три недели.

— Ах он бесстыдник!

Люди заговаривали с ней, задавали вопросы, бросали намеки и делали предположения. Несколько месяцев назад общество пришло в ужасное волнение, потому что прекрасная леди Блейкни, законодательница мод в городе, воспылала безумной страстью к — нет, вы никогда не поверите! — к собственному мужу! Она бывала с ним везде: на раутах и пикниках, в своей оперной ложе и на Пэлл-Мэлл. Это казалось положительно неприличным! Сэр Перси был любимцем общества, и его остроты, бессмысленный смех, ленивые, дерзкие, восхитительные манеры и безупречная одежда обеспечивали ему успех в любом салоне, который он предпочел посетить. Его королевское высочество неизменно пребывал в прекрасном настроении, если сэр Перси был рядом. Так что монополизировать его со стороны жены было дерзко, неестественно, неприлично, ненормально! Некоторые люди относили это за счет эксцентричности, присущей иностранцам, другие — за счет хитрости леди Блейкни, пытавшейся дурачить не слишком умного лорда и тем самым прикрыть некую интригу или тайного любовника, о котором в обществе еще не прознали.

К счастью для чувств высшего света, эта странная привязанность долго не продолжалась. В прошлом году она была на пике, но с тех пор значительно поблекла. В последнее время сэра Перси почти не бывало дома, и его появления в Блейкни-Мэноре, прекрасном фамильном доме в Ричмонде, были нечасты и коротки. Он, очевидно, устал играть вторую скрипку при своей прелестной жене или был раздражен ее едким остроумием, которое она постоянно оттачивала за его счет, и сожительство этих двух лидеров модного мира, по мнению всех знакомых, приняло более пристойное течение.

Когда леди Блейкни бывала в Ричмонде, Лондоне или Бате, сэр Перси стрелял, удил, прогуливался на яхте… все, как следует быть. Когда же он появлялся в обществе, улыбающийся, элегантный, изящный, леди Блейкни едва его замечала, за исключением тех случаев, когда делала мишенью своего язвительного язычка.

Одному Богу известно, чего стоило Маргарите играть роль светской пустышки. Личность одного из величайших героев своего времени была скорее известна злейшим врагам. Не друзьям. Поэтому Маргарита улыбалась, шутила, флиртовала, тогда как сердце ныло, а разум иногда немел от тяжести тревог. Конечно, друзья поддерживали ее: великолепная маленькая компания героев, входивших в Лигу Алого Первоцвета: сэр Эндрю Фоукс и его хорошенькая жена, лорд Энтони Дьюгерст со своей леди, в чьих огромных черных глазах все еще плескались отголоски трагедии, омрачившей первый месяц ее счастливой супружеской жизни; милорд Гастингс и сэр Ивен Круш, молодой сквайр Холт и другие.

Что же касается принца Уэльского, умные люди считали, что его королевское высочество догадывается о том, кто скрывается под маской Алого Первоцвета. Во всяком случае, совершенно точно известно, что его такт и осмотрительность не однажды спасали в ситуациях, которые могли бы оказаться весьма неприятными для Маргариты.

Но во всех этих друзьях, в их разговорах, счастливом смехе, веселье и неизменном мужестве Маргарита черпала столь необходимое утешение. У нее было столько общего с леди Фоукс и леди Энтони Дьюгерст. Она всегда могла поговорить с теми членами Лиги, которые оказывались в Англии, всегда могла выслушать различные детали очередного опасного приключения, которое пришлось пережить ее любимому и остальным.

С ней также всегда были воспоминания о коротких днях в Дувре или Ричмонде, когда ее любящее сердце знало ослепительное счастье, какое дается лишь избранным и является следствием идеальной любви, чистого альтруизма, полного понимания и безграничного сочувствия. Ее тоскующая душа питалась этими воспоминаниями, и только поэтому она находила силы выносить разлуку, тревоги и тоску.

Утреннее солнце было еще ярче, чем вчера. Маргарита приветствовала его счастливым вздохом. Еще один полный оборот стрелки немного приблизил ее к тому времени, когда она увидит мужа. Следующий курьер, возможно, принесет послание, в котором будет назван тот самый день, когда она снова бросится в объятия любимого и сможет провести с ним несколько коротких часов, имеющих вкус рая…

Вскоре после завтрака она велела подать экипаж, намереваясь ехать в Лондон, навестить леди Фоукс и передать сэру Эндрю записку, вложенную в адресованное ей письмо. В ожидании экипажа она вышла в сад, утопающий в расцветших розах, голубых дельфиниумах и гелиотропах, звенящий оглушающим хором черных дроздов, щебетом ласточек и призывным зовом кукушек. Этот сад был полон воспоминаний о человеке, которого она боготворила. В каждой птичьей трели, казалось, говорилось о нем, в каждом порыве ветерка звучало эхо его голоса, ароматы тимьяна и резеды приносили вкус его поцелуя…

Но тут до нее донесся шум поспешных шагов по гравийной дорожке. Повернувшись, она увидела молодого человека, которого сначала не узнала. Тот, задыхаясь, бежал к ней. Он был без шляпы, в смятой сорочке, со сбившимся набок воротничком. При виде ее он громко и облегченно вскрикнул:

— Леди Блейкни! Слава Богу! Слава Богу!

Она только сейчас узнала его. Бертран Монкриф!

Он упал на колени и вцепился в подол ее платья. Похоже, он был совершенно выбит из равновесия, и Маргарита тщетно пыталась добиться от него связных речей. Он тупо повторял единственную фразу:

— Вы мне поможете? Поможете?

— Разумеется, если смогу, месье Монкриф, — мягко ответила Маргарита. — Попытайтесь взять себя в руки и расскажите, что случилось.

Она уговорила его встать и подвела к садовой скамье. Села сама, но он остался стоять. Взгляд по-прежнему был испуганным. Он то и дело нервно приглаживал непокорные волнистые волосы. Но очевидно, старался овладеть собой и немного погодя, видя, что Маргарита ждет с бесконечным терпением, объяснил уже более связно:

— Ваши слуги сказали, миледи, что вы в саду. Я не мог ждать, пока они вас позовут, поэтому и побежал вас искать. Надеюсь, вы простите меня? Мне не следовало так грубо являться без предупреждения.

— Разумеется, прощу, — улыбнулась Маргарита, — если только скажете, что случилось.

Немного помедлив, он громко выкрикнул:

— Регина уехала!

Маргарита недоуменно нахмурилась.

— Уехала? Куда?

— Она уехала в Дувр вместе с Жаком.

— Жаком? — непонимающе повторила она.

— Своим братом. Вы его знаете?

Маргарита кивнула.

— Сорвиголова, бесшабашный мальчишка, — продолжал Монкриф, стараясь говорить спокойно. — Он и его сестра Жозефина вбили себе в головы, что им предназначено освободить Францию от анархии бессмысленного кровопролития.

— По-моему, вы тоже придерживаетесь такого мнения, месье Монкриф, — с улыбкой вставила Маргарита.

— О, я отрезвел, стал благоразумным, когда понял, насколько все это бесполезно. Мы все обязаны жизнями благородному Алому Первоцвету. И теперь эти жизни принадлежат ему. По крайней мере так считали мы с Региной. Я был занят делом. Она тяжко трудилась… о, но вы знаете! — вздохнул он.

— Да, я знаю ваши обстоятельства. Но вы пришли не за этим, насколько я понимаю. К делу, прошу вас!

— Последнее время Жак был очень возбужден, словно в лихорадке. Мы не понимали, что с ним! Он ни с кем не желал разговаривать. Мадам де Серваль была вне себя от тревоги. Она боготворит мальчишку. Он ее единственный сын. Но Жак ни с кем не откровенничал. Правда, каждый день ходил на работу. Прошлой ночью он не вернулся домой. Мадам Серваль получила записку, в которой говорилось, что какой-то лондонский друг уговорил Жака пойти в театр, а потом переночевать у него. Мадам Серваль ничуть не встревожилась. Наоборот, обрадовалась, что Жак немного отвлечется от мрачных мыслей. Но Регина, похоже, расстроилась. Ночью она вошла в комнату Жака и нашла какие-то бумаги… письма, свидетельствующие о том, что мальчик уже на пути в Дувр и собирается сесть на судно, идущее во Францию.

— Бог мой! — невольно воскликнула Маргарита, — какая невероятная глупость!

— Да, но это еще не самое худшее! Есть кое-что еще более глупое.

Теми же порывистыми движениями, какие характеризовали все его поведение, он вытащил из кармана помятое засаленное письмо.

— Сегодня утром она прислала это. Поэтому я и пришел к вам.

— Вы говорите о Регине? — уточнила Маргарита, взяв письмо.

— Да. Должно быть, она принесла его сама… в мою квартиру… на рассвете. Не знаю, что делать… к кому обратиться. Слепой инстинкт привел меня сюда. У меня нет других друзей…

Все это время Маргарита, не слушая его, разбирала почерк Регины.

Когда Маргарита Блейкни пришла наконец в себя, солнце уже клонилось к закату. Она была в экипаже. Чужом экипаже. Одна. Рот заткнут, запястья и щиколотки связаны, так что она не могла ни двигаться, ни говорить. Беспомощное бревно, увозимое… куда? И кем?

Бертрана рядом не было. В переднее окно экипажа она разглядела неясные силуэты двух мужчин, сидевших на козлах. Еще один скакал рядом. Четверка лошадей была запряжена в легкий экипаж, летевший в юго-западном направлении. Сумерки быстро сгущались.

Маргарита видела слишком много жестокостей и варварства, слишком много ненависти, горевшей между обеими вражескими странами, слишком много горечи и злобы, питаемой некоторыми людьми к ее мужу и, следовательно, к ней, чтобы сразу понять, откуда ей нанесен удар. Что-то в очертаниях спины человека, сидевшего перед ней, что-то в покрое пальто было слишком знакомым, чтобы оставить хотя бы тень сомнения. Это не обычный разбойник, не дерзкое похищение с целью получить выкуп! Это дело рук врагов ее мужа, которые снова пытаются добраться до него, на этот раз через жену.

И орудием был Бертран Монкриф. Откуда эта ненависть, побудившая его поднять руку на того человека, которому он обязан жизнью?! Но Маргарита еще окончательно не пришла в себя и не могла связно мыслить. Он исчез и, возможно, навеки унес тайну своего предательства.

Связанная и беспомощная, Маргарита думала об одном: каким образом злодеи, взявшие ее заложницей, могут использовать ее как ставку в игре на жизнь и честь Алого Первоцвета? Однажды в Булони они уже захватили ее, но он вышел из борьбы без потерь и с победой.

Маргарита вынудила себя думать о том времени, когда его враги наполнили до краев чашу унижения и кошмара, которая была предназначена для него и поднесена ее руками, о его ловкости, хитрости, сообразительности, которые помогли ему опрокинуть эту чашу до того, как она коснулась его губ. Ее злоключения тогда в Булони были не менее ужасны, не менее безнадежны. В то время она тоже была узницей, во власти людей, чьи мысли, чувства и желания были посвящены одному — уничтожению Алого Первоцвета. И несчастная обездвиженная женщина обретала мрачное удовольствие, припоминая множество моментов, когда смелый и благородный рыцарь сумел полностью перехитрить своих врагов и выйти победителем.

Маргариту наконец поселили в маленькой, хорошо меблированной квартирке, в доме, который находился, похоже, где-то в дальнем парижском квартале.

Квартирка состояла из трех комнат: спальни, гостиной и туалетной. Мебель была простая, но новая. Постель чистая и удобная. На полу лежал ковер, на стенах висели картины. Имелись также два кресла, а в шкафу даже стояли книги. Старуха с кислым лицом, но услужливая и внимательная делала все, что могла, для бедной уставшей женщины. Она принесла теплого молока и домашнего хлеба и объяснила, что масла просто не достать, а сахара они не видели много недель.

Маргарита, измученная и голодная, с аппетитом подкрепилась, но сейчас больше всего нуждалась в отдыхе. Поэтому, следуя ворчливому приглашению старухи, она разделась и с благодарным вздохом вытянулась на простынях. Тревога на несколько часов уступила место ощущению комфорта, и Маргарита, с именем любимого на устах, заснула, как дитя.

Проснулась она уже к вечеру. На стуле рядом с кроватью лежало чистое белье, чулки, стояли вычищенные туфли и висело платье: настоящая роскошь, при виде которой этот молчаливый и одинокий дом показался ей даже уютным и приветливым. Маргарита встала и оделась. Белье оказалось тонким, очевидно, принадлежавшим женщине со вкусом и деньгами. Собственно говоря, все в этой крохотной туалетной комнате: расческа, ручное зеркальце, мыло, душистая вода — позволяло предположить, что все это принесено сюда отнюдь не простолюдинкой.

Немного погодя угрюмая служанка принесла хлеб и тарелку тушеных овощей.

По мере того как шло время, ситуация становилась все более загадочной. Ощущение теплой сухой одежды и сытной еды позволило Маргарет собраться с мыслями и прояснило ум. Открыв окно, она выглянула наружу и отметила, что находится в задней части дома с видом на неухоженную грязную местность, застроенную мастерскими, складами и лесопилками. Она также определила, что смотрит в направлении северо-запада и что ее временное жилище — на верхнем этаже стоящего в отдалении дома, который, судя по определенным, смутно знакомым меткам, расположен где-то недалеко от ворот Сент-Антуан, а следовательно, почти рядом с Бастилией и Арсеналом.

Мысли лихорадочно метались. Где она? Почему с ней так хорошо обращаются? Это противоречило тактике, обычно применяемой врагами Алого Первоцвета. Она не в тюрьме. Ее не морят голодом. Ей не угрожают. Ее не унижают.

День близился к концу, а она так и не встретилась с кем-нибудь из злодеев, которые, очевидно, используют Маргариту в качестве приманки для ее мужа.

Но хотя она, Маргарита Блейкни, не в тюрьме, все же остается узницей. В этом она убедилась в первые же пять минут пребывания в квартире. Она могла переходить из комнаты в комнату, но и только. Входная дверь была крепко заперта, и когда старуха входила в квартиру с подносом еды, Маргарита заметила за порогом несколько человек в мундирах Национальной гвардии.

Да, она узница! Могла открыть окна квартиры и вдыхать мягкий влажный воздух пустыря, но внешняя стена дома была абсолютно гладкой, так что спуститься по ней невозможно.

Следующие сутки она была предоставлена собственным мыслям и не видела никого, кроме старухи служанки. Неопределенность ситуации скоро начала действовать на нервы. Еще утром она была спокойна. Но по мере того как тянулся день, одиночество, таинственность, тишина все больше лишали ее самообладания. Вскоре она уже смотрела на служанку как на тюремную надзирательницу и, оставаясь одна, постоянно напрягала слух, чтобы подслушать, о чем переговариваются стоящие за дверью мужчины.

Во вторую ночь она почти не могла уснуть.

По возвращении из Англии Тереза Кабаррюс немедленно отправилась посоветоваться со старой колдуньей на улицу Ла-Планшетт. Что двигало прекрасной испанкой помимо амбиций? Конечно, раскаяние! В Терезе не было ничего от закоренелого преступника. Она всего лишь была избалованной женщиной, над которой поиздевались. Которую отвергли. И теперь она жаждала мести. Алый Первоцвет оказался совершенно равнодушен к ее чарам, и, подстрекаемая Шовеленом, который использовал ее в собственных интересах, она присоединилась к жестокому заговору, целью которого было уничтожение группы английских шпионов, врагов Франции. Первым этапом было наглое похищение леди Блейкни и ее заточение в качестве приманки. Теперь поимка Алого Первоцвета оставалась всего лишь вопросом времени.

Жестокие, гнусные люди!

Тереза, с головой бросившаяся в это постыдное предприятие, всего несколько дней спустя многое отдала бы, чтобы исправить причиненное зло. Но ей еще предстояло узнать, что она, как орудие Комитета общественного спасения, и прежде всего Шовелена, его самого бессовестного и подлого агента, не может надеяться снова стать свободной от этого задания, пока оно не будет выполнено. Только смерть могла бы ее освободить. Но угрызения совести Терезы были не таковы, чтобы довести ее до акта самопожертвования. Маргарита Блейкни ее пленница, и, узнав об этом, английский лорд непременно придет в дом, где заперта его жена. И Тереза, осуществившая все это, постаралась подавить раскаяние и продолжала делать грязную работу для Шовелена. Мало того, она пожелала определить, какие выгоды ей это даст.

Первое: она осуществит свою месть! Алый Первоцвет, попав в ловушку, наверняка пожалеет о своем вмешательстве в любовные дела Терезы! Терезе абсолютно безразличен Монкриф, и она крайне благодарна английскому лорду, увезшему ее жалкого любовника из Франции. Вот только неосторожное письмо Алого Первоцвета ранило тщеславие прекрасной испанки, и до сих пор память о нанесенном ударе не померкла. Тереза ведь не знала, что письмо было подложным, сочиненным и написанным Шовеленом, чтобы побудить ее отомстить. Но сильнее мыслей о мести было желание Терезы осуществить планы на будущее. Она начала мечтать о благодарности Робеспьера, о своем триумфе над теми, кому вот уже в течение двух лет не удалось покончить с английскими шпионами. Она уже видела свое имя, начертанное крупными буквами в свитке Славы, представляла тирана своим покорным рабом и… и много еще чего…

Ибо теперь инструмент ее мести Бертран больше не понадобится. В награду за гнусное похищение леди Блейкни ему было позволено последовать за своим божеством как лакею, включенному в ее эскорт. Несчастный, разочарованный, уже отвергнутый, он вернулся с ней в Париж, где возобновил жизнь, полную унижений и презираемого Терезой пылкого поклонения, сломившего его дух и искалечившего характер.

Не успев шагнуть на землю родины, Бертран понял, что был в руках Терезы не более чем мягким воском, который она лепила по своему желанию, а теперь выбросила как ненужное бремя. Конечно, ее амбиции не позволяли ей связать свою судьбу с неизвестным и нищим любовником, ведь она была невестой восходящей звезды, гражданина Тальена!

Приемная, широкая и длинная, тянулась вдоль всей квартиры матушки Тео. Логово колдуньи и комната, где она беседовала с Шовеленом, выходили прямо в нее с одной стороны, а две жилые комнаты — с другой. На одном конце приемной было два окна, обычно плотно закрытых ставнями, на другом — входная дверь, ведущая на площадку и лестницу.

Приемная была пуста. Серые грязные стены и истертые скамьи словно издевались над Шовеленом. Матушка Тео, все еще дрожавшая от страха, следовала за ним по пятам. Он резко приказал ей уйти. Ее бормотание раздражало его, очевидный ужас перед чем-то неведомым неприятно действовал на нервы. Он упрекал себя за трусость и проклинал единственного в мире человека, имевшего власть довести его до такого состояния.

— Это, конечно, галлюцинация, — процедил он. — У меня в мозгу отпечатались смех, голос, выражения этого дьявола!

Он уже хотел подойти к входной двери и выглянуть на площадку, когда услышал, что его зовут. В проеме двери, ведущей в святилище колдуньи, стояла Тереза Кабаррюс, придерживая портьеру тонкой рукой.

— Гражданин Шовелен! Я ждала вас!

— А я, гражданка, — пробурчал он, — совсем о вас забыл.

— Матушка Тео оставила меня одну общаться с духами, — пояснила она.

— Вот как? — ехидно хмыкнул он. — И для чего же, позвольте спросить?

— Чтобы помочь вам, гражданин Шовелен, если моя помощь вам понадобится.

— Вот как? — рявкнул он и выругался. — Что ж, мне понадобятся любые руки, которые поднимутся против моего врага. Я нуждаюсь в вас, гражданка, в старой ведьме, в возчике Рато, в каждом патриоте, который будет следить за этим домом, куда мы привели единственную приманку, способную заманить золотую рыбку в наши сети!

— Разве я не доказала свою готовность, гражданин? — с улыбкой спросила Тереза. — Считаете, что это так приятно — отказаться от своей привычной жизни, своего салона, беспечного существования и стать вашей рабыней?

— Рабыней, которая вскоре своим величием превзойдет королеву, — подхватил он.

— Ах, если бы я так считала… — вздохнула она.

— Я уверен в этом так же твердо, как в том, что жив. Вам не нужен Тальен, гражданка. Он слишком ничтожен, слишком труслив. Но бросьте Алого Первоцвета на колени у колесницы Робеспьера, и даже корона Бурбонов будет вашей, если попросите!

— Это мне известно, гражданин, — сухо ответила она, — иначе меня бы здесь не было.

— Все козырные карты в наших руках, — увлеченно продолжал он. — Леди Блейкни у нас, и пока мы станем ее удерживать, английский шпион непременно придет за ней. Люди капитана Бойе стерегут ее дверь день и ночь, и их усердие подогревается обещанием щедрой награды. Но по опыту я знаю, что чертов Алый Первоцвет никогда не бывает так опасен, как в те моменты, когда мы уверены, что он у нас в руках. Его великолепные актерские способности — наше величайшее несчастье. Глаза смертного не способны увидеть его истинное лицо за маскировкой! Поэтому, гражданка, я потащил вас в Англию, поэтому столкнул лицом к лицу с ним и сказал вам: «Вот он, этот человек». С тех пор с вашей помощью мы нашли для него приманку. Я целиком доверяю вашему уму, вашим инстинктам. Теперь вы мой соратник и мой помощник, в каком бы обличье ни предстал перед вами Алый Первоцвет. А он предстанет, иначе просто не будет дерзким и наглым авантюристом, каким он мне известен, — чувствую, что вы по крайней мере его узнаете.

— Думаю, вы правы, — выдохнула она.

— И не считайте, что я не ценю жертв, которые вы приносите: тревога, необходимость постоянно следить за приманкой. Вы благородно согласились на все. Но помимо всего, именно вам предназначено передать Алого Первоцвета в наши руки.

— Надеюсь, это будет скоро, — устало вздохнула Тереза.

— Скоро, — твердо заверил он. — Я смею в этом поклясться! А пока что, гражданка, во имя вашего будущего и во имя Франции заклинаю вас внимательно следить за пленницей. Наблюдайте и слушайте! Подумайте о том, как высоки ставки! Поставьте Алого Первоцвета на колени, гражданка, и Робеспьер будет вашим рабом, а не жертвой страха перед англичанином. Робеспьер боится Алого Первоцвета! Его терзает суеверная убежденность в том, что английский шпион станет причиной его падения. Все мы видели, как он ведет себя в последнее время. Он больше не посещает комитеты. Больше не ходит в клубы. Сторонится друзей, и его взгляд исподтишка постоянно старается проникнуть за некую воображаемую маскировку, под которой он попеременно боится и надеется обнаружить своего смертельного врага. Он страшится покушений, нападений из-за угла. В каждом рядовом члене Конвента, поднимающемся по ступенькам трибуны, он опасается найти Алого Первоцвета под новой, непроницаемой маской! Ах, гражданка! Какое бы влияние на Робеспьера вы получили, если бы благодаря вашей помощи его страхи могли утонуть в крови мерзкого англичанина!

— Ну кто бы мог подумать такое, — неожиданно раздался насмешливый голос. — Клянусь, дорогой Шовелен, сегодня вы еще красноречивее обычного!

Как и услышанный ранее смех, голос, казалось, исходил из ниоткуда, приглушенный облаками благовоний матушки Тео или толщиной дверей и гардин. Странный. И все же человеческий.

— Клянусь Сатаной, это невыносимо! — воскликнул Шовелен и, не обращая внимания на тихий вскрик Терезы, едва не потерявшей сознания от ужаса, бросился к входной двери. Она была закрыта на засов. Он рывком распахнул ее и выскочил на площадку.

Отсюда узкая каменная лестница, сырая и мрачная, крутой спиралью вела как наверх, так и вниз. В доме было только два этажа. Он возвышался над давно заброшенными кладовыми, куда с улицы вели большие двойные двери.

Единственным источником света на лестнице было маленькое, прорезанное в крыше оконце, с грязными, вероятно, никогда не мытыми стеклами, так что ступеньки выше первого этажа были погружены в почти полную тьму. Шовелен на секунду поколебался. Хотя он не был трусом, все же не хотелось спускаться по темной лестнице, где, возможно, ждал в засаде враг.

Но нерешительность длилась не более секунды. В следующую минуту он пожал плечами, подумав: «Ба! Убийство в темноте? Не в стиле англичанина!»

В нескольких ярдах от того места, где он стоял, по другую сторону двери находился сухой ров, окружавший Арсенал. Оттуда по первому зову выскочат человек десять или больше — его волкодавы, которым он полностью доверял. Они сделают свою работу быстро и надежно… если только он сумеет добраться до двери и позвать на помощь. И хотя этот проклятый Первоцвет ловок и неуловим, все же и его можно поймать!

Шовелен сбежал вниз, всмотрелся в полумрак и увидел крошечный огонечек, метавшийся в разные стороны. Постепенно Шовелену удалось различить, что это высокая сальная свеча, которую держит чья-то грязная рука. Свет выхватил лохматую голову, увенчанную красным колпаком, и широкую спину под драной голубой фуфайкой. Шовелен услышал топот тяжелых сапог по камням, и наконец до него донесся гулкий, захлебывающийся кашель. Свет тут же исчез, сменившись непроницаемой тьмой. Но почти мгновенно две узкие полоски света очертили входную дверь. Что-то побудило Шовелена крикнуть:

— Это ты, гражданин Рато?

Конечно, это было глупостью. И в следующий момент ему ответили. С неподражаемой издевкой голос, который он так хорошо знал, жизнерадостно откликнулся:

— К вашим услугам, месье Шамбертен! Что я могу для вас сделать?

Шовелен выругался, отбросив всяческую сдержанность, и ринулся вниз так быстро, как позволяли дрожащие ноги. Не добежав трех ступеней до низа, он приостановился, словно обратившись в камень, хотя любоваться особенно было нечем: все тот же огонек, та же немытая лапа, державшая свечу, лохматая голова в засаленном красном колпаке… Фигура неизвестного выглядела неестественно огромной, и мерцающий свет отбрасывал причудливые тени на его лицо и шею, придавая гротескную величину носу и подбородку.

Шовелен вскрикнул и, как разъяренный бык, бросился на идущего. Тот, временно обездвиженный приступом кашля, от неожиданности упал, уронив свечу и по-прежнему жалобно кашляя. Правда, одновременно пытался дать волю своим чувствам, хрипя проклятия.

Шовелен, смутно пораженный собственной силой, а может, как раз слабостью противника, надавил коленом на грудь последнего, схватил его за горло, заглушив ругательства и кашель, сменившийся мучительными стонами.

— Значит, к моим услугам, благородный Первоцвет? — хрипло пробормотал Шовелен, чувствуя, что скромные запасы сил иссякают, как струйка воды из дырявого бочонка. — Что вы можете сделать для меня? Погодите, пока не окажетесь связанным и с заткнутым ртом, тогда вам будет не до мерзких проделок!

Его жертва издала последний конвульсивный стон и теперь лежала с раскинутыми руками без движения на каменном полу. Шовелен ослабил хватку. Он действительно обессилел, буквально купался в поту и дрожал крупной дрожью. Но он торжествовал! Его злейший враг, увлеченный собственными проделками, переоценил свою огромную силу! Этот притворный приступ кашля лишил его сил свободно дышать, а неожиданное нападение доделало все остальное. Шовелен победил могучего англичанина своей находчивостью и предусмотрительностью.

Перед ним лежал Алый Первоцвет, ухитрившийся принять обличье Рато, беспомощный и сломленный хитростью человека, которого не раз обманывал. Над которым не раз издевался. Но теперь всем интригам, унижениями и разочарованиям пришел конец. Он, Шовелен, свободен, и вся честь поимки Алого Первоцвета принадлежит ему.

Голова сильно закружилась в предчувствии славы. Он поднялся, но потерял равновесие и едва не упал. Тьма сгустилась вокруг него. Только два узких лучика света проникали сквозь неплотно прилегавшую к раме дверь. И кое-как озаряли заброшенную кладовую: с одной стороны ряд пустых бочонков, с другой — груда мусора. Посередине все еще лежала неподвижно гигантская фигура, облаченная в лохмотья. Шовелен бросился на свет, к двери, повозился с засовом и, открыв его, почти вывалился наружу.

Шовелен так и не мог вспомнить, что произошло в следующие четыре секунды. То ли он по собственной воле ступил в приемную Катрин Тео, то ли невидимая рука втолкнула его… неизвестно. Но пришел он в себя, когда уже сидел на скамье, прислонившись к стене, а перед ним, глядя на него лениво и насмешливо, спокойный, красивый, безупречно одетый, стоял его злейший враг, сэр Перси Блейкни.

Приемная была до чрезвычайности мрачной. Кто-то уже успел зажечь в люстре сальные свечи, бросавшие дрожащий свет на сырые голые стены, каменный пол и занавешенные окна. Тонкие спирали смрадного дыма поднимались к закопченному потолку.

Терезы нигде не было видно. Шовелен огляделся, делая отчаянные усилия сохранить самообладание и надеясь на никогда не покидавшее его мужество. Он отнюдь не был трусом, не боялся смерти или насилия от рук человека, которому причинил немало зла и которого с ненавистью преследовал. Нет! Он не боялся смерти от рук Алого Первоцвета! Пуще всего он опасался насмешки. Унижения. Этих замыслов, дерзких, авантюрных, казалось бы, невыполнимых, которые, как он знал, уже зреют в голове врага, за этим гладким лбом, насмешливыми глазами, имевшими силу раздражать его, доводя до грани безумия.

Наглый авантюрист! Ничем не лучше шпиона, несмотря на аристократический вид и презрительную мину! Этот бесстыжий англичанин был единственным человеком в мире, который посмел помериться силами с ним, Шовеленом, унизил его до положения ничтожества, окруженного всеобщим презрением, сделал посмешищем в глазах тех, над кем он хотел властвовать, и в этот момент, когда ему снова пришлось встретиться глазами с вызывающим взором англичанина, он чувствовал себя словно на дуэли, со шпагой в руках, и опасался того самого смятения, которое нападало на него в присутствии врага, парализуя его конечности и лишая мозг способности мыслить.

Он не мог понять, почему Тереза Кабаррюс его покинула. Пусть она женщина, но если считается его помощницей, ее присутствие дало бы ему моральную поддержку.

— Вы ищете мадам де Фонтене, дорогой месье? — весело спросил сэр Перси, словно разгадав его мысли. — Леди… о, леди… они добавляют очарования, я бы сказал, пикантности в самые скучные беседы. Увы, мадам де Фонтене сбежала при первых же звуках моего голоса! Теперь она нашла убежище в логове старой колдуньи, где вопрошает духов, как лучше выбраться отсюда, учитывая, что теперь дверь заперта. Чертовски неудобно, если дверь заперта, когда хорошенькая женщина жаждет оказаться по другую сторону. Что вы думаете об этом, месье Шамбертен?

— Думаю, сэр Перси, — ухитрился ответить Шовелен, призывая на помощь всю храбрость и сообразительность и сгорая при этом от унижения, думаю о другой красивой женщине, сидящей в комнате над нашими головами. Она тоже была бы очень рада оказаться по другую сторону запертой двери.

— Ваши мысли, — со смехом парировал сэр Перси, — всегда так оригинальны, мой дорогой месье Шамбертен! Как ни странно, мои направлены на одну цель, весьма логичную, как вы сами признаете: вытрясти дух из вашего тщедушного тела, раздавить, как крысу.

— Осторожнее, сэр Перси, осторожнее, — ответил Шовелен, прекрасно изображая спокойствие. — Пусть я, по-вашему, жалкая крыса, но даже если буду лежать бездыханным и изуродованным на этом каменном полу, леди Блейкни по-прежнему останется нашей пленницей.

— А вы по-прежнему будете носить на редкость отвратительно скроенные панталоны, самые мерзкие из всех, какие я только имел несчастье видеть! — невозмутимо парировал сэр Перси. — Господи помилуй, неужели вы гильотинировали всех приличных парижских портных?

— Предпочитаете держаться дерзко и непочтительно, сэр Перси? — сухо откликнулся Шовелен. — Но хотя последние несколько лет вы играли роль безмозглого щеголя, я понял, что за внешним легкомыслием кроется вполне здравый и немалый ум.

— О, дорогой месье, вы мне льстите! — жизнерадостно воскликнул сэр Перси. — Клянусь, в прошлый раз вы не были обо мне столь высокого мнения! Это было в Нанте. Помните?

— Там, как и везде, вы ухитрились обвести меня вокруг пальца, сэр Перси.

— Нет-нет, — запротестовал тот, — не обвести. Заставить вас выглядеть чертовым дурнем!

— Называйте это так, если хотите, сэр, — кивнул Шовелен, равнодушно пожав плечами. — Удача много раз была на вашей стороне. Вынужден признаться, что в прошлом вы немало посмеялись над нами и, вне всякого сомнения, находитесь под впечатлением, что и на этот раз вам удастся то же самое.

— О, я свято верю впечатлениям, дорогой месье. И теперь у меня такое ощущение, что ваша чарующая особа навсегда запечатлелась в моей памяти.

— Сэр Перси Блейкни считает хорошую память одним из своих великих достижений. Поскольку в их число входит дух авантюризма и благородство, то это неизбежно заведет вас в сеть, с таким трудом раскинутую на вас. Леди Блейкни…

— Не смейте произносить это имя! — бросил сэр Перси. — Иначе, уверяю вас, через минуту вы будете мертвы!

— Значит, я недостоин произносить ее имя, — с притворным смирением произнес Шовелен. — Тем не менее, сэр Перси, именно вокруг этой достойной персоны парки сплетут свою пряжу в ближайшие несколько дней. Вы можете убить меня, конечно. В этот момент я целиком в вашей власти. Но прежде чем вы осуществите столь гибельное предприятие, не позволите ли объяснить ситуацию более связно?

— Боже, именно для этого я сюда и пришел, — расхохотался сэр Перси. — Неужели воображаете, будто я искал вашего милого общества ради одного лишь удовольствия смотреть в ваше дружелюбное лицо?

— Я всего лишь хотел открыть, какой опасности вы подвергнете леди Блейкни, если расправитесь со мной! Помните, это вы искали встречи. Не я!

— Вы, как всегда, правы, дорогой месье, и я больше не стану перебивать вас. Умоляю, продолжайте.

— Позвольте мне выразиться прямо. В этот момент в комнате над вашей головой находится десяток национальных гвардейцев. Каждый отправится на эшафот, если позволит пленнице сбежать. Каждый получит награду в десять тысяч ливров в тот день, когда они захватят Алого Первоцвета. Хороший стимул для бдительности, не так ли? Но это еще не все, — спокойно продолжал Шовелен, заметив, что сэр Перси притих. — Гвардейцами командует капитан Бойе, а он знает, что каждый день в определенный час, в семь вечера, я прихожу к нему и расспрашиваю о состоянии здоровья пленницы. Если — слушайте меня внимательно, сэр Перси, — если я не появлюсь в назначенное время, ему приказано пристрелить женщину на месте…

Последнее слово он прохрипел: сэр Перси уже держал его за горло и тряс, как трясут пойманную крысу.

— Негодяй, — зловеще прошипел он, приблизив лицо к лицу врага. Теперь в обычно веселых глазах горел огонь нескрываемого гнева. — Вы подлый и наглый негодяй! Клянусь небом!..

Внезапно его хватка ослабла, лицо изменилось, словно невидимая рука стерла с него свирепую маску ярости и ненависти. Глаза под тяжелыми веками мгновенно смягчились, сжатые губы раздвинулись в издевательской улыбке. Отпустив шею Шовелена, он отступил, и тот, задыхаясь и хрипя, тяжело привалился к стене. Он пытался успокоиться, но колени тряслись. Сэр Перси выпрямился, с самым невозмутимым видом отряхнул изящные руки, словно от пыли, и с мягким, добродушным сарказмом произнес:

— Поправьте галстук! Выглядите омерзительно!

Он подтащил скамью вперед, уселся на край верхом и с поразительным хладнокровием вертел в руках подзорную трубу, пока Шовелен машинально одергивал одежду.

— Так-то лучше, — одобрил сэр Перси. — Теперь этот бант на затылке… немного вправо… манжеты… Вы, дорогой месье Шамбертен, снова выглядите достаточно прилично, само воплощение элегантности и рассудительности.

— Сэр Перси! — злобно прорычал Шовелен.

— Умоляю, примите мои извинения, — с безупречной учтивостью ответил сэр Перси. — Я едва не вспылил, что в Англии считается чертовски дурным тоном. Больше этого не повторится. Умоляю, продолжайте. Так интересно, чертовски интересно! Кажется, вы говорили о хладнокровном убийстве женщины!

— О нет, не хладнокровном. Моя кровь пылает при мысли о справедливой мести!

— Простите! Моя ошибка! Итак, вы говорите…

— Это вы напали на нас! Вы вечно суете нос в чужие дела, вы и ваша проклятая шайка! Мы защищаемся как можем, используя любое оружие, которое только окажется под рукой.

— Такое, как убийство, насилие, похищение и, главное, привычка носить панталоны, покрой которых и святого бы вывел из себя.

— Но и вы пользуетесь тем же оружием. И если бы прекратили вмешиваться в дела Франции, когда впервые избежали наказания за свои махинации, не попали бы в такой переплет, куда вас завели собственные интриги! Оставь вы нас в покое, мы давно забыли бы о вас!

— Какая бы это была жалость, мой дорогой месье Шамбертен! — серьезно заявил Блейкни. — Не хотелось бы, чтобы вы обо мне забыли. Поверьте, за эти два года я так наслаждался жизнью и не отказался бы от этих удовольствий даже ради того, чтобы видеть, как вы и ваши друзья хоть раз в жизни примут ванну или станут носить приличные пряжки на туфлях.

— В следующие несколько дней вам придется не раз насладиться этими удовольствиями, сэр Перси, — сухо пообещал Шовелен.

— Что?! — воскликнул сэр Перси. — Комитет общественного спасения в полном составе примет ванну? Или Революционный трибунал? Который из двух?

Но Шовелен твердо решил не терять терпения. Он настолько не выносил этого человека, что не чувствовал к нему ни гнева, ни неприязни. Только холодную, расчетливую ненависть.

— Для меня удовольствие состоит в том, чтобы употребить всю силу своего ума против неизбежного, — холодно пояснил он.

— Вот как? — жизнерадостно осведомился сэр Перси. — Неизбежное всегда было для меня хорошим вызовом.

— Боюсь, не в этот раз, сэр Перси.

— Так вы действительно считаете, что скоро… — Он красноречиво провел ребром ладони по своей шее.

— Самое большее, через несколько дней, — подтвердил Шовелен.

Сэр Перси встал.

— Вы правы, друг мой, совершенно правы. Проволочки всегда опасны. Если хотите лишить меня головы, делайте это быстро. Лично меня проволочки всегда утомляли до слез.

Он широко зевнул и потянулся.

— Что-то я и в самом деле чертовски устал. Не считаете, что этот разговор длился достаточно долго?

— Не я его затеял, сэр Перси.

— О да, это моя вина, абсолютно моя. Но, черт возьми, старина, я должен был сказать, что покрой ваших панталон невыносимо плох.

— А я со своей стороны сделаю все, чтобы закончить наше дельце как можно скорее.

— Имеете в виду… — Сэр Перси снова провел ребром ладони по горлу и содрогнулся. — Брр! Понятия не имел, что вы так чертовски спешите.

— Мы ждем вашей капитуляции, сэр Перси. Леди Блейкни не может долго находиться в неизвестности. Скажем, через три дня…

— Сойдемся на четырех, месье Шамбертен, и я вечный ваш должник!

— В таком случае через четыре дня, — саркастически ответил Шовелен. — Видите, насколько я сговорчив! Четыре дня, говорите? Прекрасно, мы продержим пленницу в комнате наверху еще четыре дня. А потом…

Он не договорил, пораженный дьявольской мыслью, неожиданно пришедшей в голову, внезапным вдохновением, несомненно, подсказанным нечистым духом. Сейчас он смотрел прямо в лицо врага. И хотя сознавал его силу, больше не боялся. Теперь самое главное — не увидеть, как самая легкая тень подозрения притушит издевательский свет в этих насмешливых глазах, как дрожь пройдет по тонкой руке, обрамленной бесценными мехельнскими кружевами.

На несколько секунд в комнате воцарилось полное молчание, прерываемое только учащенным дыханием человека, казавшегося задетым этой ситуацией. И не сэр Перси Блейкни был этим человеком. Он оставался недвижим: подзорная труба в руке, добродушная улыбка на губах.

Где-то вдалеке церковные часы пробили час. Только тогда Шовелен облек свой злодейский план в слова.

— Четыре дня, — медленно выговорил он, — мы будем держать пленницу в комнате наверху. Капитану Бойе будет отдан приказ пристрелить ее на пятый.

И снова воцарилось молчание. На этот раз не больше чем на секунду. Только далеко, у реки Стикс, где не существует времени, злые духи и лукавые демоны взвыли, восторгаясь адской подлостью человека.

Пока Шовелен ожидал ответа врага на это чудовищное заявление, казалось, все вокруг замерло в ожидании. Сверху доносились тяжелые шаги. И неожиданно по приемной пронесся искренний веселый смех.

— Вы действительно самый дурно одетый человек из всех, кого я знал, мой дорогой месье Шамбертен, — добродушно заметил сэр Перси. — Вы просто должны позволить мне дать вам адрес прекрасного портного, которого я нашел в Латинском квартале. Ни один порядочный человек не пойдет на гильотину в таком жилете, какой носите вы! Что же до ваших башмаков…

Он снова зевнул.

— Но вы должны извинить меня! Вчера я поздно вернулся из театра и не успел выспаться. Поэтому должен сейчас уйти. Желаю всех благ.

— Разумеется, сэр Перси, — довольно кивнул Шовелен. — Пока что вы остаетесь на свободе, потому что я один и безоружен, а кроме того, у этого дома толстые стены и мой голос не услышат наверху. К тому же вы настолько ловки, что, вне всякого сомнения, ускользнете от меня до того, как капитан Бойе и его люди придут на помощь. Да, сэр Перси, в эту минуту вы свободный человек. И вольны уйти отсюда живым и невредимым… Но даже сейчас вы не настолько свободны, как считаете. Можете презирать меня, обливать пренебрежением, оттачивать остроумие на мой счет, но не свободны вышибить из меня дух, тряхнуть меня как крысу. И сказать почему? Потому, что теперь знаете: не явись я в назначенный срок к капитану Бойе, он без всяких угрызений совести пустит пулю в пленницу.

На это заявление Блейкни откинул голову и заразительно рассмеялся.

— Вы просто бесценны, дорогой месье Шамбертен! — весело воскликнул он. — Но все-таки нужно следить за своим галстуком! Он опять сбился набок, в процессе пылкой речи, разумеется. Позвольте предложить вам булавку.

И он с неподражаемым дружелюбием вынул булавку из собственного галстука и протянул Шовелену, который, не в силах сдержаться, вскочил.

— Сэр Перси! — прорычал он.

Блейкни мягко, но решительно надавил ему на плечо, вынуждая сесть.

— Легче, легче, дорогой месье. Не теряйте самообладания, которым вы так славитесь. Ну вот, позвольте мне поправить вам галстук. Немного потянуть здесь, осторожно щелкнуть по узлу, и ваш галстук может считаться самым идеально повязанным во Франции.

— Ваши оскорбления не трогают меня, сэр Перси, — яростно прошипел Шовелен, безуспешно пытаясь вырваться из этих тонких сильных рук, скользивших в опасной близости от его горла.

— Вне всякого сомнения, — кивнул Блейкни, — они так же бесплодны, как ваши угрозы. Невозможно оскорбить подлеца, как и всерьез угрожать сэру Перси Блейкни.

— Тут вы правы, сэр Перси. Время угроз миновало. И поскольку вас это так забавляет…

— Забавляет, и очень, дорогой месье Шамбертен! Ну разве я могу сдержаться, видя перед собой жалкий отброс человечества, который даже не знает, как содержать в порядке галстук и прическу, или почти спокойно говорит о… так о чем вы говорили? Будьте добры, напомните.

— О заложнице, сэр Перси, которую мы будем удерживать в ожидании того счастливого дня, когда благородный и отважный Алый Первоцвет станет нашим пленником.

— О, да он уже и был когда-то пленником. Вы и тогда строили грандиозные планы его захвата.

— И нам это удалось.

— Вашими обычными методами — ложью, обманом, подлогом. Последний вы применили и на этот раз, не так ли?

— О чем вы, сэр Перси?

— Для ваших интриг понадобилась помощь прекрасной дамы. Она, похоже, не слишком стремилась вам помочь. Поэтому, когда ее совершенно неуместный любовник Бертран Монкриф был так кстати устранен с ее пути, вы подделали письмо, которое леди справедливо посчитала оскорблением. Из-за этого письма она затаила на меня немалую злобу и помогла вам в гнусном замысле, за который вы должны быть наказаны.

В продолжение разговора он слегка повысил голос, и Шовелен обернулся и бросил тревожный взгляд на дверь, за которой, вероятно, подслушивала Тереза Кабаррюс.

— Милая история, сэр Перси, — кивнул он с деланным спокойствием. Именно та, что воздает должное вашему воображению. Но это лишь одни предположения с вашей стороны.

— Что именно, дорогой месье? В чем заключаются мои предположения? Что вы подкинули мадам де Фонтене сочиненное вами письмо, которого я не писал? Да ведь я видел, как вы это сделали, — воскликнул он со смехом.

— Вы? Невозможно!

— В ближайшие несколько дней произойдут вещи, куда более невозможные. А тогда я стоял под окном мадам де Фонтене во время вашего с ней разговора. Ставни были закрыты не так плотно, как хотелось бы вам. Но зачем спорить на эту тему, дорогой месье Шамбертен, если я весьма точно описал способ, которым вы заставили прелестную избалованную особу помогать вам в этом гнусном деле?

— В самом деле, зачем спорить? — сухо парировал Шовелен. — Оставьте прошлое прошлому. Я отвечу перед своей страной, возмущенной вашими махинациями, за методы, которые я использую, чтобы их предотвратить. Мы с вами, благородный сэр, должны заботиться о будущем… вернее, о следующих четырех днях, поскольку на пятый либо Алый Первоцвет будет у нас в руках, либо леди Блейкни будет поставлена к стенке и расстреляна.

Только сейчас что-то неуловимо изменилось в поведении сэра Блейкни. Всего на несколько секунд он выпрямился во весь свой великолепный рост и с высоты сознания собственной силы оглядел маленькую скорчившуюся фигуру врага, посмевшего пригрозить смертью женщине, которую он, сэр Блейкни, боготворит. Шовелен тщетно пытался сохранить некое подобие спокойствия, встретив взгляд, в котором больше не было ничего веселого, и услышав сильный властный голос.

— И вы действительно воображаете, — медленно и отчетливо проговорил сэр Блейкни, — что способны претворить в жизнь свои мерзкие нечестивые планы? Что я… я!.. позволю осуществить их за жалкие четыре дня? Вижу, месье вы ничего не усвоили из прошлых уроков. Не поняли, что стоило вам посметь дотронуться своими грязными лапами до леди Блейкни, как вы и ваша свора убийц, которые слишком долго терроризировали эту прекрасную страну, тем самым подписали себе смертный приговор. Вы посмели помериться со мной силами, сотворив такое дьявольски гнусное деяние, что я, во имя справедливого возмездия, сотру вас с лица земли и пошлю в ад, к своре нечистых духов, которые помогали вам совершать преступления. После этого земля, благодарение Богу, будет очищена от вашего присутствия и снова заблагоухает.

Шовелен безуспешно пытался рассмеяться, пожать плечами, принять тот дерзкий вид, который так легко давался противнику. Но вне всякого сомнения, напряжение этого долгого разговора сказалось на состоянии его нервов. И хотя в душе он клял себя за трусость, все же был абсолютно не способен двинуться с места или ответить. Ноги налились свинцовой тяжестью, по спине прошел ледяной озноб. Ему и в самом деле казалось, что некая потусторонняя сила появилась в унылой сырой комнате и гигантской невидимой рукой звонит в безмолвный колокол, возвещая крах его амбициям и надеждам. Голова кружилась так, что он закрыл глаза. В горле стояла тошнота. А когда он набрался сил снова поднять веки, оказалось, что противник исчез.

Шовелен еще не до конца пришел в себя, когда в комнату быстро вошла Тереза. Она показалась ему привидением, эльфом, проникшим сюда сквозь замочную скважину. Но она бросила на него полный презрения взгляд, очень женский, очень человеческий, прежде чем исчезнуть за дверью.

Очутившись на площадке, она помедлила, напрягла слух и услышала гулкие шаги, медленно удалявшиеся вниз по ступенькам. Она побежала следом и тихо окликнула:

— Милорд!

Шаги замерли.

— К вашим услугам, прекрасная дама, — ответил приятный голос.

Тереза, обладавшая не только проницательностью, но и немалым мужеством, продолжала спускаться. Она ничуть не боялась. Инстинкт подсказывал, что до сих пор ни одной женщине не приходилось опасаться этого элегантного милорда с заразительным смехом и насмешливым лицом, которого она впервые увидела в Англии.

Они столкнулись лицом к лицу на середине лестницы, и когда она, слегка задыхаясь от волнения, остановилась, он учтиво спросил:

— Вы оказали честь, окликнув меня, мадам?

— Да, милорд, — быстро прошептала она. — Я слышала каждое слово разговора между вами и гражданином Шовеленом.

— Разумеется, дорогая леди, разумеется, — улыбнулся он. — Если женщина когда-нибудь воспротивится искушению приложиться нежной раковинкой уха к замочной скважине, мир потеряет много возможностей развлечься.

— Это письмо, милорд, — нетерпеливо перебила она.

— Какое письмо, мадам?

— Это оскорбительное, адресованное мне письмо, когда вы увезли Монкрифа. Вы никогда его не писали?

— А вы действительно считаете, что писал? — парировал он.

— Нет… мне следовало догадаться… в тот момент, когда я увидела вас в Англии…

— И поняли, что я не негодяй.

— О, милорд! Почему вы не сказали мне раньше? — запротестовала она.

— Я просто не думал об этом. И если вы помните, большую часть нашей встречи вы провели в затейливом и весьма интересном описании ваших затруднений, а я покорно слушал.

— О, как я ненавижу этого человека! Как ненавижу их всех! — яростно воскликнула она.

— Разумеется, он не слишком симпатичен. Но, судя по всему, полагаю, что вы окликнули меня не с целью обсудить прекрасные качества нашего общего друга Шовелена.

— Нет-нет, милорд. Я окликнула вас потому, что…

Она помедлила, словно для того, чтобы собраться с мыслями и рассмотреть во тьме фигуру смелого авантюриста. Но видела лишь смутный силуэт. Свет падал сверху на гладко причесанные волосы, элегантно завязанный бант на шее, дорогие кружева на запястьях. Голова слегка склонена, одна рука держит шляпу, осанка больше подходит для светского салона, чем для сырой дыры, где смерть даже сейчас стоит у его локтя. Но тем не менее он был так же холоден и невозмутим, словно в этот майский вечер находился в напоенном ароматами цветов Кенте.

— Милорд, — резко бросила она, — вы говорили, что любите спорт. Это так?

— И надеюсь, всегда буду любить, дорогая леди.

— Означает ли это, — нерешительно спросила она, — означает ли это, что вы — тот человек, который ни при каких обстоятельствах не причинит женщине зло?

— Думаю, что так.

— Даже если она совершила ужасный грех по отношению к нему?

— Я не совсем понимаю, мадам, — просто ответил он. — А время идет… Вы, случайно, не имеете в виду себя?

— Да. Я глубоко ранила вас, милорд.

— Очень глубоко, — мрачно кивнул он.

— Не могли бы вы, — взмолилась она, поднимая огромные, полные слез глаза, — заставить себя поверить, что я была не чем иным, как жалким, невинным орудием?

— Леди наверху тоже невинна, мадам, — спокойно напомнил он.

— Знаю, — вздохнула Тереза. — Вы так глубоко меня ненавидите, что не стоило и просить.

Он беспечно пожал плечами.

— Ну что вы! Разве мужчина способен ненавидеть хорошенькую женщину?

— Он прощает ее, милорд, как истинный спортсмен.

— В самом деле? Вы поражаете меня, дорогая леди. Но впрочем, для простого, незатейливого британца эта несчастная страна полна сюрпризов. Итак, мое прощение что-то для вас значит?

— Все! — воскликнула она. — Я была обманута этим гнусным лжецом, который умеет играть на женском самолюбии. Я была унижена, несчастна… О, неужели вы не можете мне поверить? Я бы отдала миры, чтобы искупить вину.

В ответ раздался тихий иронический смех.

— К счастью, вы не владеете мирами, дорогая леди. Все, что у вас есть — это красота, молодость, честолюбие и жизнь. Вы поставили бы все это под удар, если бы действительно попытались искупить вину?

— Но…

— Леди Блейкни — пленница… вы ее тюремщица… ее драгоценная жизнь в опасности из-за вас.

— Милорд, — пробормотала она.

— Прекрасная дама, я от всего сердца желаю вам добра, — покачал он головой. — Поверьте, языческие боги, создавшие такую красавицу, не предназначали вас для трагедии. А если вы пойдете против желаний Шовелена, боюсь, ваша прелестная шейка пострадает. Этого нужно избежать любой ценой! Ну а теперь… вы разрешите мне удалиться? Мое положение здесь довольно шаткое, в ближайшие четыре дня я не могу позволить себе роскошь развлекать прекрасную даму, сунув тем самым голову в петлю.

Он уже хотел уйти, когда Тереза положила руку ему на плечо.

— Милорд! — снова взмолилась она.

— К вашим услугам, дорогая леди.

— Неужели я ничего не могу для вас сделать?

Он оглядел ее, и она, даже сквозь мрак, увидела его насмешливый взгляд и язвительную улыбку.

— Можете попросить леди Блейкни простить вас, — сказал он чуть более серьезно, чем обычно. — Она ангел и вполне может пойти на это.

— А если она простит?

— Она знает, что делать. Ваша задача — передать мне ее мысли.

— Нет! Я сделаю больше, милорд! Скажу, что буду молиться ночь и день за то, чтобы ее побег удался. И передам, что видела вас и что вы живы и здоровы.

— Ах, если вы говорите правду… — невольно вырвалось у него.

— Вы тоже простите меня?

— И не только, красавица! Я сделаю вас королевой Франции, но, к сожалению, без титула.

— Вы о чем?

— Только о том, что я повторю обещание, которое дал вам в тот вечер на тропинке, недалеко от Дувра. Помните?

Тереза, не отвечая, закрыла глаза, представляя тот незабываемый вечер: лунный свет, запах боярышника, крик дрозда в ветвях дерева. Тогда сэр Блейкни склонился перед ней, и в ее ушах зазвучали каждое слово и каждая интонация его насмешливого голоса. Тогда он предрек, что изысканной Терезе Кабаррюс, невесте великого Тальена, может понадобиться помощь Алого Первоцвета.

И она, рассерженная, уязвленная его холодностью, обуянная жаждой мести за оскорбление, как она считала, ей нанесенное, яростно протестовала. «Скорее я умру, чем попрошу вашей помощи, милорд!»

И теперь в этот час в этом доме, где смерть таилась в каждом углу, она все еще слышала его ответ: «Здесь, в Дувре, возможно. Но во Франции?..»

Как он был прав! Как прав! Она, которая считала себя такой сильной, такой могущественной, оказалась всего-навсего ничтожным орудием в руках человека, который без всяких угрызений совести сломает ее, если она пойдет против его воли. Раскаяние не для нее, искупление — чересчур большая роскошь. Черное уродливое пятно, грех предательства по отношению к этому великолепному человеку и невинной женщине, грех убийства, навсегда заклеймит ее душу. Даже сейчас, каждую минуту, которую она удерживает его в этом доме, она подвергает опасности его жизнь. И все же потребность поговорить с ним, услышать слова прощения была неодолима. Она то хотела, чтобы он ушел, то решала, что готова пожертвовать всем, лишь бы он оставался рядом. Когда он хотел уйти, она его удержала. А теперь, когда со свойственным ему презрением к смерти он медлил, она искала нужные слова, чтобы заставить его уйти.

Он, похоже, прочел ее мысли, но оставался недвижим и молчалив, пока она стояла с закрытыми глазами, воскрешая прошлое — брошенный ему вызов и его веселый ответ.

«Хотите сказать, — спросила она тогда на прощание, — что рискнете своей жизнью, чтобы спасти мою?»

На это он с загадочной улыбкой ответил, что рисковать своей жизнью не станет, но, если придется, спасет ее собственную.

Потом сэр Перси ушел, а она осталась на крыльце старой английской гостиницы и смотрела вслед, пока он не исчез за поворотом. Уже тогда ее сердце сладко заныло, а на глазах выступили слезы сожаления о том, чему никогда не быть.

Ах, если бы ей выпало в жизни счастье встретить такого мужчину и пробудить в нем восхищение, то, которое она так презирала в других, насколько иной была бы ее жизнь!

Она почти завидовала бедной пленнице наверху, владевшей самым бесценным сокровищем, которое жизнь может предложить любой женщине, — любовью достойного человека.

Две горючие слезы медленно поползли по ее щекам.

— Почему вы так печальны, дорогая леди? — мягко спросил он.

— Ч-четыре. Четыре дня, — едва выговорила она.

— Да, через четыре дня кто-то умрет: либо я, либо свора убийц.

— А что станется со мной? — вздохнула она.

— Смотря что вы выберете.

— Вы дерзки, милорд, — ответила она уже спокойнее. — И отважны. Увы, что вы можете сделать, когда против вас — самые могущественные силы во всей Франции?

— Могу смести их с лица земли, дорогая леди. Смести с лица земли. А потом повернусь спиной к этой прекрасной земле. Больше она во мне не будет нуждаться, — пояснил он с вежливым поклоном. — Окажите мне честь проводить вас наверх. Ваш друг Шовелен уже ждет вас.

Имя мучителя вернуло Терезу к реальности. Куда ушла сладостная мечта о том, что могло быть и чего уже никогда не будет. Этот человек для нее ничто, менее чем ничто, обычный шпион, если верить ее друзьям. Даже если он и не писал того оскорбительного письма, все еще остается врагом, поднявшим руку на страну, которая ее приняла, на тех, с кем ее связала судьба. Сейчас ей стоило бы громко позвать на помощь, всполошить дом криками, чтобы этот шпион, этот враг был схвачен у нее на глазах. Но вместо этого она умирала от страха, что его тихий голос услышат наверху и Алого Первоцвета заманят в силки, расставленные теми, кто боялся его и ненавидел.

Она, казалось, яснее сэра Перси сознавала опасность и проклинала себя за глупость, побудившую ее окликнуть его. Он уже поставил ногу на ступеньку, когда Тереза, напрягая слух, услышала другие шаги наверху, мужские шаги. Посланные Шовеленом люди готовились схватить Алого Первоцвета, подогретые обещанием награды и угрозой смерти. Она почти грубо вырвала руку.

— Это безумие, милорд, — сдавленно прошептала она. — Беспечность, когда ваша жизнь в смертельной опасности, равна преступной глупости.

— О, самое интересное в жизни — это глупость. Я не пропустил бы этого момента за сказочное королевство!

Ее словно околдовали. Он положил ее руку себе на сгиб локтя. Она молча стала подниматься по ступенькам рядом с ним.

И думала только о том, что кто-то из солдат в любой момент может спуститься вниз или Шовелен, которому надоело ее ждать, выйдет на площадку. Сырой, промозглый воздух, казалось, был наполнен зловещими перешептываниями и шорохом крадущихся шагов. Тереза не смела оглянуться.

На площадке он остановился и поцеловал ей руку.

— Какая холодная! — заметил он с улыбкой.

Его рука была твердой и теплой. Само его прикосновение дало ей силы. Она подняла глаза.

— Милорд, на коленях молю вас, больше не играйте своей жизнью.

— Играть жизнью? Вот уж нисколько не думал!

— Вы должны знать, что каждая проведенная здесь секунда сопряжена с величайшей опасностью.

— Опасностью? Вот уж нисколько, дорогая леди. Теперь, когда вы стали моим другом, больше мне не грозит опасность.

В следующий момент он исчез. Только острый слух Терезы уловил звук его шагов по каменным ступенькам. Потом все стихло, и ей оставалось только гадать, не были ли эти последние минуты на темной лестнице частью ее мечты.

Шовелен уже оправился от потрясения и говорил с Терезой спокойно и вполне естественно. Она так и не поняла, догадался ли он о ее встрече с сэром Перси Блейкни. Он ничего не сказал о своем разговоре с Алым Первоцветом и не спросил, подслушивала ли она.

Правда, его манеры стали более повелительными, чем прежде. В словах, обращенных к ней, звучала скрытая угроза. И непонятно было, то ли ощущение скорого триумфа придавало ему высокомерия, то ли ужас, который несет ему будущее, заставлял вести себя подобным образом.

— Бдительность, — велел он Терезе после короткого приветствия, — слежка ночью и днем, именно этого требует от вас страна, гражданка. От вашей бдительности зависят наши жизни!

— Ваши — возможно, — холодно бросила она. — Вы, кажется, забываете, что я не обязана…

— Вы? Не обязаны? — с грубым хохотом перебил он. — Не обязаны помочь поставить на колени злейшего врага страны? Не обязаны теперь, когда успех так близок?

— Вы добились моей помощи нечестными способами! Поддельным письмом и подлой ложью!

— Ба! Собираетесь уверить меня, гражданка, что в борьбе с врагами Франции не все средства оправданны? Подделка? — со страстной убежденностью продолжал он. — Почему нет? Насилие? Убийство? Да я, чтобы служить стране, готов совершить любое преступление! И загонять врагов в смертельную ловушку. Единственное непростительное преступление, гражданка, — это равнодушие! Вы? Не обязаны? Погодите! Погодите, говорю я! И если из-за вашего равнодушия или безразличия нам опять не удастся поймать этого человека, обещаю, вы предстанете перед народным трибуналом, и тогда станет известно, что, когда Франция протягивала вам руки, умоляя защитить ее от врагов, вы были глухи к ее просьбам и, пожимая изящными плечами, спокойно объявили, что ничем не обязаны этой стране.

Он помедлил, опьяненный собственным энтузиазмом, но, чувствуя, что, возможно, зашел слишком далеко или сказал достаточно, чтобы принудить ее к повиновению, добавил уже спокойнее:

— Если мы на этот раз поймаем Алого Первоцвета, гражданка, Робеспьер из моих уст узнает, что вам, и только вам, обязан триумфом над врагом, которого боится больше всего на свете. Без вас я не мог бы устроить ловушку, из которой враг больше не сбежит.

— Сбежит, и еще как! — вызывающе воскликнула она. — Алый Первоцвет слишком умен, слишком проницателен, слишком отважен, чтобы попасть в вашу ловушку.

— Берегитесь, гражданка, берегитесь! Ваше восхищение этим неуловимым героем уводит вас за границы разумного.

— Ба! Если он сбежит, винить будут вас.

— А пострадаете вы, гражданка, — грубо ответил он и с этим последним выпадом оставил ее в уверенности, что она примет во внимание его угрозы, как и обещание богатой награды.

Террор и амбиции! Смерть или благодарность Робеспьера!

Как умело играл Шовелен на нерешительности, на ограниченности ума непостоянной женщины!

У предоставленной самой себе Терезы не было иной альтернативы, чем благодарность Робеспьера, означавшая, что восхищение, которое он уже испытывал к ней, может перерасти в более сильную страсть. Диктатор Франции должен выбрать спутницу, достойную его могущества и амбиций, — друзья об этом позаботятся. Какая перспектива славы и триумфов рано или поздно откроется перед ней, какие головокружительные высоты удовлетворенного честолюбия! И какой контраст этому ждет ее в случае провала планов Шовелена!

Он грозил ей народным трибуналом, который будет судить ее за равнодушие…

Терезу передернуло. Несмотря на духоту, она дрожала от озноба. Одиночество, оторванность от людей здесь, в этом доме, где готовилась страшная трагедия, наполняли ее тоской и смятением.

Сверху доносились шаги солдат и шарканье ног матушки Тео.

Но в душе звучал иной звук, наиболее настойчивый, терзавший сердце, пока она едва не вскрикнула от боли. И этим звуком было эхо ленивого, почти бессмысленного смеха и мягкого насмешливого голоса, повторявшего: «Самое интересное в жизни — это глупость. Я не пропустил бы этого момента за сказочное королевство!»

Тереза судорожно сжала горло, чтобы заглушить всхлипы, которые против воли рвались с губ. Наконец она призвала на помощь самообладание и честолюбие. Владевшее ею сейчас настроение — не что иное, как сентиментальная чепуха, бездна, созданная сверхчувствительным сердцем, в которую она стремительно летит. Кем был для нее англичанин, если мысль о его смерти способна породить такую муку? А ведь он только посмеялся над ней, возможно, по-прежнему презирая. Да еще и возненавидел за боль, которую она ему причинила, способствуя похищению любимой женщины!

Торопясь уйти подальше от напряженной атмосферы трагедии и мистики, действующей ей на нервы, Тереза повелительно окликнула матушку Тео, и когда старуха приковыляла из своей комнаты, потребовала свой плащ и капюшон.

— Вы видели гражданина Монкрифа? — спросила Тереза перед тем, как уйти.

— Мельком. Стоял под окном дома, как всегда, когда вы, гражданка, находитесь здесь.

— Вот как, — пренебрежительно бросила красавица. — Может, матушка, вы дадите ему зелья, чтобы исцелить от несчастной любви ко мне?

— Не стоит презирать любовь мужчины, каким бы он ни был, гражданка, — назидательно ответила старуха. — Даже слепая страсть бедного бродяги может оказаться спасением.

Тереза снова оказалась на лестнице, где мечтала о красивом англичанине. Но сейчас со вздохом сбежала вниз и боязливо огляделась. Даже в этом полумраке все еще чувствовалось его присутствие, и в призрачном свете, падавшем на угол, где он стоял, словно еще виднелась его высокая прямая фигура, согнувшаяся, когда он целовал ей руку. В какой-то момент она была твердо уверена, что слышит его голос и эхо раскатистого смеха.

Но оказалось, что ждет ее только Бертран Монкриф, молчаливый, приниженный, с видом верного пса и молящим взглядом огромных глаз.

— Ты заболеешь, мой бедный Бертран, — добродушно сказала Тереза, когда он посторонился, чтобы дать ей пройти, боясь отпора, если осмелится заговорить с ней. — Уверяю, мне не грозит опасность, и твоя постоянная слежка не принесет ничего хорошего ни тебе, ни мне.

— Но я никому не опасен, — взмолился он. — Что-то подсказывает мне, что тебе, Тереза, может угрожать неизвестная опасность, откуда ты менее всего ее ожидаешь.

— Если и так, ты не сможешь ее отвратить, — пожала плечами Тереза.

Он сделал над собой отчаянное усилие сдержать страстные протесты, так и рвавшиеся с языка. Он жаждал защитить любимую от зла и обид и был бы счастлив умереть за нее. Но очевидно, не смел открыть сердце. Все, что ему оставалось, — молча проводить ее до дома на улице Вильедо. Он был благодарен и за малую милость, ни на что не жалуясь и почти счастливый тем, что она терпела его присутствие и что иногда длинные концы ее шарфа, развеваемые ветерком, задевали его щеку.

Жалкий, униженный Бертран! Ради этой женщины он отяготил душу гнуснейшим преступлением, не получив в ответ даже слова благодарности.

Шовелен, который, несмотря на множество недостатков, по-прежнему считался одним из наиболее деятельных членов Комитета общественного спасения, вот уже несколько дней не посещал заседаний. Он был слишком поглощен собственными интригами, чтобы думать о коллегах. Разработанный им план был настолько грандиозным, а в случае успеха триумф будет столь оглушительным, что он имел полное право пока что держаться в стороне. Те, кто сейчас склонен презирать его, станут самыми почтительными из его приспешников.

Ему уже было известно, что в это время политическая атмосфера в клубах и комитетах была поистине грозовой. Каждый ощущал приближение некоей катастрофы, присутствие смерти, маячившей у каждого за спиной и поджидавшей на каждом углу улицы.

Робеспьер, тиран и деспот, чье слово способно двигать горами, оставался молчаливым и непроницаемым и не посещал ни одного собрания. Исключение делалось только для Конвента, но он появлялся там ненадолго и сидел угрюмый и поглощенный собой. Все знали, что этот человек, диктатор во всем, планирует титаническую атаку на врагов. Его замаскированные угрозы, брошенные во время редких появлений на ораторской трибуне, летели в адрес даже самых известных, самых выдающихся представителей народа. Каждый стоял на пути у него, готового захватить верховную власть. Его ближайшее окружение — Кутон, Сен-Жюст и другие, — открыто обвиняемое в подготовке места диктатора для своего предводителя, почти не пыталось это отрицать. Тальен и его друзья, предчувствовавшие, какую судьбу готовит им тиран, слонялись подобно унылым призракам, не смея возвысить голос в Конвенте из страха, что первое же слово опустит меч гнева на их головы.

Комитет общественного спасения, ныне переименованный в Революционный комитет, стремился проявлениями жестокости и бесчеловечности войти в милость к потенциальному диктатору и выглядеть в глазах людей единственным чистым и неподкупным, справедливым в правосудии и неутомимым во всем, что касается безопасности Республики. Таким образом, гнусные преследования и казни продолжались как со стороны комитета, так и со стороны Робеспьера и его сообщников. Ни одна сторона не собиралась сдаваться из страха быть обвиненной в бездеятельности и попустительстве.

Шовелен по большей части держался особняком, как бы в стороне, считая, что в его руках находятся судьбы обеих партий. Единственное, что его занимало, была мысль об Алом Первоцвете и его скорой поимке. Если все пройдет, как он задумал, можно поделиться триумфом с любой партией: либо с Робеспьером и его сворой мясников, либо с Тальеном и «умеренными».

Он чувствовал себя таинственным и невидимым «богом из машины», который, когда это послужит его целям, явится в полной славе человека, сумевшего выследить и привести на гильотину самого опасного врага революционного правительства. И это деяние принесет ему любовь и поклонение всего французского народа. Он, Шовелен, презираемый, отверженный, чье имя стало синонимом Неудачи, одним словом сметет тех, кто издевался над ним, сбросит врагов с пьедестала и сам назовет правителя Франции. И все это в течение последующих четырех дней!

Из которых прошло уже два.

В начале восьмого гроза, собиравшаяся целый день, разразилась во всю силу. Бешеный ветер рвал хлипкие крыши убогого уголка великого города и взбивал грязь миниатюрными каскадами. Вскоре хлынул ливень; то и дело гремел гром, и унылое свинцовое небо раскалывали вспышки молнии.

Шовелен, как всегда, навестивший капитана Бойе, начальника стражи, не смог вернуться домой. Завернувшись в плащ, он решил переждать внизу, в кладовой, пока гроза не позволит высунуть нос из дома.

Он сгорал от нетерпения. Нервы были натянуты так, что вот-вот лопнут, и не только от непрерывной слежки, не только от одержимости идеей, но и от бесчисленных инцидентов, которые в распаленном воображении казались попытками лишить его добычи.

Он не доверял никому — ни матушке Тео, ни гвардейцам наверху, ни Терезе. Особенно Терезе. И его измученный мозг по-прежнему изобретал сложные планы. Приходилось посылать одних шпионов следить за другими, одних ищеек вынюхивать след других — возник некий безжалостный и безвыходный круг недоверия и доносов.

Более того, теперь он не доверял и себе. Ни своей интуиции, ни нюху. Его друзья, а их было очень мало, твердили, что, будь его воля, он заклеймил бы каждого парижского бродягу, как Рато, чтобы их нельзя было подкупить или уговорить поменяться внешностью с Алым Первоцветом.

В ожидании конца грозы он метался по темной кладовой, стараясь успокоить нервы. Несмотря на духоту, он дрожал и все туже заворачивался в плащ.

Дождь лил такой, что невозможно было открыть входную дверь, и кладовая погрузилась бы в непроглядную тьму, но чья-то заботливая рука поставила старый грязный фонарь на бочонок в центре помещения. Фонарь отбрасывал тусклое кольцо света. Засов на воротах, похоже, был сломан, и маленькая входная дверь непрестанно и раздражающе хлопала. Сначала Шовелен пытался придумать, как ее закрепить, потому что шум ужасно действовал на нервы, но, стараясь справиться с дверью, увидел низко согнувшегося человека, шаркавшего в направлении ворот Сент-Антуан.

Сейчас, в восемь, освещение было неверным, но, несмотря на стену дождя, стоявшую между ним и прохожим, что-то в походке, осанке, ссутуленных широких плечах, на которых болтался мешок, казалось неприятно знакомым. Руки и икры оставались голыми, на ногах были сабо, с напиханной туда соломой.

Посреди улицы он остановился и разразился лающим кашлем, мгновенно лишившим его сил. Первым порывом Шовелена было бежать к лестнице и звать на помощь. Уже на полпути к первому этажу, он глянул вниз и увидел, что мужчина вошел в кладовую. Все еще кашляя и отплевываясь, он сбросил мешок, привалился к бочонку и прижал руки к стеклянным бокам фонаря.

С того места, где стоял Шовелен, можно было разглядеть только смутные очертания мужского профиля: подбородок, заросший трехдневной щетиной, прилипшие к бледному лбу пряди волос, острые, покрытые грязью скулы, длинные руки, высовывающиеся из прикрывавших рубаху лохмотьев. Рукав обнажал букву «М», вплавленную в его плоть раскаленным клеймом.

Вид этой метки заставил Шовелена остановиться и вновь спуститься вниз.

— Гражданин Рато! — позвал он.

Тот вздрогнул, как от удара кнутом, попытался выпрямиться, но тут же свалился на пол в новом приступе кашля. Стоявший рядом с бочонком Шовелен с мрачной улыбкой оглядел этот жалкий обломок человеческой плоти, которого он так благоразумно оградил от дальнейших бед. Тусклое мерцание фонаря едва освещало длинную иссохшую руку, так что сожженная плоть выделялась на слое грязи ярко-алым пятном.

Рато казался до полусмерти перепуганным внезапным появлением человека, подвергшего его постыдному наказанию. Лицо Шовелена, освещенное снизу, в самом деле казалось устрашающим и грозным. Прошло несколько секунд, прежде чем возчик оправился настолько, чтобы подняться.

— Похоже, я напугал вас, друг мой, — сухо заметил Шовелен.

— Я… я не знал, — пробормотал Рато, с неприятным, раздавшимся в груди свистом, — что здесь кто-то есть. Я искал убежища…

— Я тоже, — кивнул Шовелен, — и не видел, как вы вошли.

— Матушка Тео позволяет мне спать здесь, — пояснил Рато. — У меня не было работы два дня… с тех самых пор…

Он с сожалением оглядел руку.

— Люди думают, что я беглый каторжник. И поскольку я всегда перебивался с хлеба на воду…

Он помедлил и бросил подобострастный взгляд на террориста, который злобно усмехнулся.

— Люди и получше вас, мой друг, в эти дни перебиваются с хлеба на воду. Бедность возвышает человека. Это богатство его позорит.

Заклейменная рука Рато невольно поднялась к волосам.

— Да, — непонимающе кивнул он, — возможно. Но хотел бы я испить этого позора!

Шовелен пожал плечами и отвернулся. Раскаты грома немного отдалились, и дождь, похоже, унимался, так что он направился к двери.

— Сегодня за мной бежали дети, — скорбно продолжал Рато. — А консьерж в моем доме выгнал меня на улицу. Меня все время спрашивают, что я такого сделал, чтобы носить клеймо преступника.

Шовелен рассмеялся.

— Говорите, что вас наказали за услуги английскому шпиону, — посоветовал он.

— Англичанин хорошо заплатил, а я очень беден, — покорно проблеял Рато. — Теперь я мог бы послужить государству, если оно тоже мне заплатит.

— И как вы ему послужите?

— Рассказав кое-что такое, что вам интересно знать.

— Что же именно?

В Шовелене мгновенно проснулся инстинкт ищейки. Слова возчика угля, хитрая ухмылка на уродливой физиономии, угодливые манеры, все предполагало наличие духа интриги, нечистых делишек, лжи и доносов, которые были дыханием жизни для этого негодяя. Он вернулся и сел на груду мусора рядом с бочонком, а когда Рато, окончательно испугавшись собственных слов, попытался ускользнуть, Шовелен повелительно его окликнул:

— Итак, гражданин Рато, что вы хотите сказать и что мне интересно знать?

Рато съежился, словно пытаясь уменьшиться в размерах и заглушить хриплый кашель.

— Вы и без того уже много сказали, — резко бросил Шовелен, — чтобы теперь придерживать язык. И вам нечего бояться. Зато вы много приобретете. Итак, говорите!

Рато наклонился и ударил кулаком по бочонку.

— На этот раз мне заплатят?

— Если скажете правду — да.

— Сколько?

— Это зависит от того, что вы скажете. А если будете молчать, я позову капитана и вас бросят в тюрьму.

Угольщик, казалось, съежился еще сильнее. Сейчас он выглядел огромной бесформенной массой. Шовелен услышал отчетливое клацанье зубов.

— Гражданин Тальен пошлет меня на гильотину, — пробормотал он.

— Какое отношение имеет ко всему этому гражданин Тальен?

— Он ухаживает за гражданкой Кабаррюс.

— Так это связано с ней?

Рато кивнул.

— Что именно? — процедил Шовелен.

— Она обманывает вас, гражданин, — выдохнул Рато и, подобно длинному толстому червю, подполз ближе к террористу.

— Каким образом?

— Она стакнулась с англичанином.

— Откуда вам знать?

— Я видел ее здесь… два дня назад… помните, гражданин, после того, как вы…

— Да-да! — нетерпеливо вскричал Шовелен.

— Сержант Шазо отвел меня в кавалерийские бараки… мне дали выпить… и я почти не помню, что было дальше. Но когда пришел в себя, рука очень болела, и, приглядевшись, я увидел эту жуткую метку… тогда я стоял недалеко от Арсенала… не знаю, как туда попал. Может, сержант Шазо притащил меня туда. Говорит, что я выл, призывая матушку Тео. У нее есть мази для подобных случаев…

— Знаю.

— Я пришел сюда. У меня с головой все еще было неладно… и рука горела огнем… Но тут я услышал голоса… на лестнице. Огляделся и увидел их… стояли на ступеньках…

Рато, опершись на одну руку, вытянул другую в направлении лестницы. Шовелен яростно стиснул его запястье.

— Кто? — выдавил он. — Кто там стоял?!

Он посмотрел в направлении, указанном возчиком, и инстинктивно уставился на ярко горевшую на руке бродяги букву «М».

— Англичанин и гражданка Кабаррюс, — едва слышно, морщась от боли, ответил Рато.

— Уверены?

— Я слышал их разговор.

— И о чем они толковали?

— Не знаю… но видел, как англичанин поцеловал руку гражданки, прежде чем распрощаться.

— Что было потом?

— Гражданка поднялась в квартиру матушки Тео, а англичанин сбежал вниз. Я едва успел спрятаться за кучей мусора. Он меня не видел.

Шовелен разочарованно выругался.

— Это все?! — воскликнул он.

— Республика мне заплатит? — тупо повторил Рато.

— Ни единого су! — рявкнул Шовелен. — И если гражданин Тальен услышит эту милую сказку…

— Я могу поклясться!

— Ба! Гражданка Кабаррюс тоже поклянется, что вы лжете. Кому поверят, ей или такому болвану, как вы?

— Нет! — помотал головой Рато. — У меня есть кое-что еще.

— Что именно?

— Вы даете слово защитить меня, если гражданин Тальен…

— Да, да, я защищу тебя… такие слизняки, как ты, недостойны гильотины!

— Видите ли, гражданин… — продолжал Рато хриплым шепотом, — если пойдете в квартиру гражданки на улице Вильедо, могу показать место, где англичанин прячет одежду и все штучки, с помощью которых изменяет внешность… а также письма, которые пишет гражданке, когда…

Он осекся, явно испугавшись выражения лица собеседника. Шовелен выпустил руку возчика и сейчас сидел неподвижно, молчаливый и угрюмый, сцепив костлявые пальцы. Мерцающий свет искажал узкое лицо, удлинял тени под носом и подбородком, бросал отблески на брови, так что бесцветные глаза, казалось, сверкали неестественным огнем. Рато едва смел пошевелиться, он лежал гигантским тюком в полной тьме вне круга света. Слышно было только его затрудненное свистящее дыхание, прерываемое болезненным кашлем.

Гром гремел уже совсем далеко, но дождь по-прежнему монотонно бил по крыше. Наконец Шовелен пробормотал:

— Если бы я думал, что она…

Но, не договорив, вскочил и приблизился к тюку лохмотьев:

— Поднимайтесь, гражданин Рато! — скомандовал он.

Астматик встал на колени. Сабо соскользнули с ног. Он пошарил по полу и дрожащими руками натянул их.

— Поднимайтесь! — прорычал Шовелен, как разъяренный тигр, и, вынув табличку и свинцовую палочку, нагнулся к свету и нацарапал несколько слов, после чего вручил табличку Рато.

— Отнесите в комиссариат на площади Карусель. Вам дадут с дюжину гвардейцев и капитана. Отправитесь в квартиру гражданки Кабаррюс на улице Вильедо. Найдете меня там. Идите!

Рато дрожащей рукой взял табличку. Очевидно, он сам ужасался тому, что наделал. Но Шовелен больше не обращал на него внимания. Он отдавал приказы, зная, что им беспрекословно подчинятся. Возчик зашел слишком далеко, чтобы пойти на попятный. Шовелену и в голову не пришло, что он может солгать. У возчика не было причин ненавидеть гражданку Кабаррюс, и прекрасная испанка стояла слишком высоко, чтобы ее коснулись ложные доносы. Террорист подождал ухода Рато, после чего поспешно поднялся наверх и позвал капитана Бойе.

— Гражданин капитан, вы помните, что завтра вечером заканчивается третий день?

— Прошу прощения, — проворчал капитан, — что-то изменилось?

— Нет.

— В таком случае, если к концу четвертого дня проклятый англичанин не сдастся, приказ остается все тем же?

— Ваш приказ таков, — громко объявил Шовелен, показывая на дверь, за которой Маргарита наверняка прислушивалась к каждому звуку. — Если английский шпион добровольно не явится сюда, вечером четвертого дня пристрелите пленницу.

— Будет сделано, гражданин, — ответил капитан Бойе и злобно усмехнулся, расслышав из-за двери приглушенный крик.

Шовелен кивнул капитану, снова спустился вниз и вышел в грозовую ночь.

К счастью, буря разразилась после того, когда основная масса зрителей была уже в театре. Представление должно было начаться в семь, и за четверть часа до этого времени граждане Парижа пришли аплодировать гражданке Вестри, гражданину Тальма и их коллегам, поставившим трагедию М.Ж. Шенье «Генрих VIII».

Театр на улице Ришелье был переполнен. Тальма и Вестри всегда были любимцами публики, особенно после их ухода из старой и реакционной «Комеди Франсез». Пьеса Шенье была крайне скучной, но публика не была расположена к критике, и в зале воцарилась взволнованная тишина, когда гражданка Вестри, в роли Анны Болейн, стала читать напыщенный монолог.

Но ее декламация почти не была слышна за ревом бури, и только временами, когда гром стихал, шум дождя становился не слишком приятным аккомпанементом к монологу.

Вечер, однако, выдался великолепным. Не только потому, что гражданка Вестри была в прекрасной форме. Ложи и партер заполнили прославленные, известные зрители, как ни в чем не бывало прохаживавшиеся в фойе во время антракта.

Казалось, именно сегодня члены Конвента и те, кто заседал в революционных комитетах, а также наиболее выдающиеся ораторы различных клубов решили показаться на публике, веселые, беззаботные, захваченные спектаклем, и это в тот момент, когда голова каждого неплотно сидела на плечах и ни один человек не был уверен, что не застанет, придя домой, наряд национальных гвардейцев, ожидавших его, чтобы препроводить в ближайшую тюрьму.

Воистину смерть маячила везде.

Ходили слухи, что вчера на ужине в честь депутата Баррера из кармана Робеспьера выпала бумага, которую подобрал один из гостей. В бумаге содержался список из сорока имен. Чьих именно — никто точно не знал, как и причин, по которым диктатор носил бумагу с собой, но в антрактах самые незначительные жители Парижа, радовавшиеся своей незаметности, отмечали, что гражданин Тальен и его друзья казались притихшими и раболепными, а те, кто пресмыкался перед Робеспьером, вели себя наглее обычного.

Тереза Кабаррюс, подобно разъяренному божеству, явившемуся святотатцам, появилась на улице Вильедо всего десять минут спустя. В квартире было полно народа: у двери — стражники, мебель перевернута, обивка вспорота, дверцы буфетов распахнуты, даже перина и белье сброшены на пол. Единственная лампа в приемной бросала свет на разгром в гостиной, вторая была укреплена на стене коридора. В спальне громко причитала и ругалась по-испански горничная Пепита, которую охранял солдат.

Посреди гостиной стоял гражданин Шовелен, внимательно изучавший какие-то бумаги. В углу примостилась нескладная фигура возчика Рато.

Тереза мгновенно обозрела трагическую картину и, гордо встряхнув головой, проплыла мимо солдат и встала перед Шовеленом, еще не успевшим заметить ее присутствие.

— У вас что-то перевернулось в мозгу, гражданин Шовелен? — холодно осведомилась она.

Он мужественно встретил ее взбешенный взгляд и иронически поклонился.

— Как мудро со стороны вашего друга рассказать о нашем визите, гражданка, — вкрадчиво начал он, с выражением, похожим на одобрение, глядя в ту сторону, где между двумя солдатами стоял Бертран Монкриф. Они не впустили его в дом и крепко держали за руки.

— Я пришла, — резко ответила Тереза, — как вестник тех, кто знает, как наказывать за подобные гадости, гражданин Шовелен.

Он снова поклонился, не скрывая улыбки.

— Я буду готов встретить их и счастлив видеть гражданку Кабаррюс. Когда они придут, мне, наверное, следует приказать им перепроводить прекрасную Эгерию в Консьержери? Или сделать это немедленно?

Тереза откинула голову и рассмеялась, но голос звучал жестко и неестественно.

— В Консьержери? Меня?!

— Даже вас, гражданка, — подтвердил Шовелен.

— На каком основании, позвольте спросить? — осведомилась она с уничтожающим сарказмом.

— По обвинению в сотрудничестве с врагами Республики.

Тереза пожала плечами.

— Вы безумны, гражданин Шовелен, — парировала она с полным хладнокровием. — Умоляю, прикажите вашим людям восстановить порядок в моей квартире и помните, что я посчитаю вас виновным в любом нанесенном мне уроне.

— Прикажете, — спросил он не менее спокойно, — положить эти письма и другие весьма интересные вещички туда, где мы их нашли?

— Письма? — хмурясь, повторила Тереза. — Какие письма?

— Эти, гражданка, — ответил он, поднимая пачку, которую держал в руках.

— Что это? Я никогда раньше их не видела!

— Тем не менее мы нашли их в вашем бюро.

Шовелен показал на маленький предмет мебели, стоявший у стены. Все ящички были выдернуты. И поскольку Тереза непонимающе смотрела на него, он с улыбкой продолжал:

— Эти письма написаны в разное время и адресованы мадам де Фонтене, урожденной Кабаррюс, нашей богоматери милосердия, как называют ее благодарные бордосцы.

— Но от кого они?

— От идеального романтического героя, известного под именем Алого Первоцвета.

— Это фальшивка, — решительно ответила она.

— Его почерк прекрасно мне знаком, и эти письма адресованы вам.

— Это фальшивка, — повторила она еще тверже. — Какой-то дьявольский трюк, который вы изобрели, чтобы погубить меня. Но поберегитесь, гражданин Шовелен, поберегитесь! Если вы вздумали помериться со мной силами, следующие несколько часов покажут, кто возьмет верх.

— Будь это состязание в силе, гражданка Кабаррюс, я уже был бы конченым человеком. Но на этот раз Франция бросила вызов изменнице! И эта изменница — Тереза Фонтене, урожденная Кабаррюс. Идет испытание силы между ней и Францией.

— Вы сошли с ума, гражданин Шовелен! Если в моей комнате найдены письма Алого Первоцвета, это вы положили их сюда!

— Эти показания вы можете дать завтра перед революционным трибуналом, гражданка, — сухо посоветовал он. — Там вы, без сомнения, объясните, каким образом гражданин Рато узнал о существовании этих писем и привел меня прямо сюда. Офицер Национальной гвардии, комиссар квартала и с полдюжины гвардейцев готовы подтвердить мои слова и добавить, что в стенном шкафу вашей комнаты мы нашли весьма интересную коллекцию, существование которой вы тоже сумеете объяснить.

Отступив, он показал на странную груду лохмотьев: рваная рубашка, потертые панталоны, грязное кепи, парик из пеньки, цветом ужасно напоминавший волосы угольщика Рато.

Тереза со страхом и недоумением все это рассматривала. Теперь она поняла, как велика опасность. Лицо и губы стали пепельными. Она прижала руку ко лбу, словно пытаясь отогнать кошмарное видение, и подавила вопль ужаса. Недоумение уступило место суеверному страху. Комната, лохмотья, лица солдат… все закружилось перед ее глазами, словно призраки завертелись вокруг в безумной сарабанде. И в центре этого адского котла была фигура Шовелена, похожего на уродливого карлика, кривляющегося и размахивающего пачкой писем, написанных на алой бумаге.

Она пыталась рассмеяться, бросить вызов Шовелену, но шею словно стиснули щипцами, и, на мгновение лишившись чувств, она пошатнулась и не упала только потому, что обеими руками оперлась на стоявший за спиной стол.

Что было дальше? Она почти не помнила. Шовелен отдал короткий приказ. Двое солдат встали справа и слева от Терезы. В этот момент по узким комнатам пронесся пронзительный крик, и Бертран Монкриф, бросившись между ней и солдатами, стал яростно драться, защищая Терезу своим телом, царапаясь и кусаясь, как дикий зверь, оберегающий свое дитя. Шум стоял оглушительный: вопли, команды, крики ярости и боли. Но тут раздался приказ «Огонь!». Треснул выстрел — и тело Бертрана Монкрифа соскользнуло на пол и осталось лежать неподвижно.

В глазах Терезы потемнело. Казалось, она смотрит в бездонный черный провал и падает, падает…

Тоненький сухой смех привел ее в чувство, возродил гордость, пробудил тщеславие. Она величаво выпрямилась в полный рост и снова напала на Шовелена, подобно неприкосновенному и разгневанному божеству.

— И по чьему слову против меня выдвинуты столь чудовищные обвинения? — процедила она.

— По слову гражданина государства, — холодно отчеканил Шовелен.

— Приведите его ко мне.

Шовелен пожал плечами и снисходительно улыбнулся, словно взрослый, готовый ублажить непослушного ребенка.

— Гражданин Рато! — позвал он.

Из соседней комнаты донеслось шарканье, хрипы и кашель, а потом и глухой стук сабо по накрытому ковром полу. Наконец в дверях появилась неуклюжая фигура в лохмотьях.

Несколько секунд Тереза молча смотрела на него, после чего звонко рассмеялась и изящной оголенной рукой показала на чумазое привидение.

— Слово этого человека против моего, — издевательски усмехнулась она. — Бродяга Рато против Терезы Кабаррюс, близкого друга самого Робеспьера! Каков сюжет для фарса!

Но тут смех ее прервался. Она обернулась к Шовелену, подобно разъяренной богине.

— Этот червяк! — воскликнула она голосом, хриплым от негодования. — Этот жалкий олух с клеймом преступника! Видимо, гражданин Шовелен, ваша злоба против меня такова, что вы не постеснялись выставить подобного свидетеля!

Но тут ее взгляд неожиданно упал на безжизненное тело Бертрана Монкрифа и расплывшееся на его сорочке жуткое алое пятно. Тереза вздрогнула от ужаса и на мгновение закрыла глаза. Голова откинулась назад, словно она сейчас лишится чувств. Но она так же быстро оправилась. В этот момент ее сила воли была несгибаема! Она с непередаваемым презрением оглядела Шовелена, подняла сползший плащ, воистину королевским жестом накинула себе на плечи и молча вышла из квартиры.

Шовелен продолжал стоять посреди комнаты. Лицо было лишено всяческого выражения, пальцы-когти по-прежнему теребили письма. Солдаты все еще стояли у тела Бертрана Монкрифа. Горничная Пепита визжала так, что ее пришлось утащить вслед за госпожой.

В дверном проеме между гостиной и соседней комнатой стоял Рато, несчастный, сильно напуганный, с угодливым выражением лица. При виде небольшой процессии он посторонился, чтобы дать пройти гвардейцам и их надменной пленнице. Тереза не удостоила его взглядом, и он, шаркая и спотыкаясь в своих грубых сабо, поплелся за солдатами вниз по лестнице.

Десять минут спустя двор и подъезд к старому дому на улице Вильедо снова погрузились во мрак и молчание. Шовелен собственными руками опечатал дверь, ведущую в квартиру гражданки Кабаррюс. В гостиной так и осталось лежать тело несчастного Монкрифа, даже не прикрытое простыней. Когда еще комиссар квартала соизволит приказать его похоронить!

Шовелен отпустил солдат и пошел своей дорогой.

Гроза постепенно утихала. К тому времени как публика повалила из театра, дождь почти прекратился. Только издалека были слышны раскаты грома. Гражданин Тальен поспешил на улицу Вильедо. Последний час стал для него настоящей пыткой, хотя здравый смысл твердил ему, что ни один человек не может быть настолько глуп, чтобы выдвинуть обвинения против Терезы Кабаррюс, его друга, Эгерии каждого влиятельного члена Конвента или клубов. И что сама она слишком добродетельна, чтобы позволить скомпрометировать себя каким-либо образом, хотя разыгравшееся воображение рисовало тошнотворные картины. Его Тереза — в руках грубой солдатни, которая тащит ее в тюрьму, и сам он не в силах узнать, что сталось с ней, пока не увидит перед этим кошмарным трибуналом, который не выносит оправдательных приговоров. И с этим страхом пришло неумолимое раскаяние. Он сам один из тех, кто помог привести в движение гигантскую машину безумных обвинений, чудовищных трибуналов и поголовных смертных приговоров, в которую теперь попадет его любимая женщина. Он, Тальен, пылкий любовник, будущий муж Терезы, помог в создании этого гнусного Революционного комитета, который с такой же легкостью и готовностью убивает не только виновных, но и невинных.

И сейчас этот человек, не считавший нужным молиться, услышав звон церковных часов, поднял затуманенные слезами глаза к священному, но оскверненному с его помощью зданию и, отыскав в своем сердце полузабытую молитву, прошептал ее у источника милосердия и всепрощения.

Сорок имен! В списке, выпавшем из кармана Робеспьера, было сорок имен оппозиционеров, не соглашавшихся с его замыслами стать диктатором: Тальен, Баррер, Вадье, Камбон и остальные. Влиятельные люди, авторитетные члены Конвента, народные лидеры, но… оппозиционеры.

Намек был очевиден. Паника неизбежна. В ту ночь, восьмого термидора, двадцать шестого июля по старому календарю, мужчины поговаривали о побеге, постыдной капитуляции, мольбах, призывах к дружбе, человечности, пощаде… Призывы к дружбе, человечности, пощаде? Попытки воззвать к каменному истукану?

Они говорили обо всем, кроме одного — необходимости противостоять тирану, поэтому их рассуждения казались глупостью.

Противостоять тирану? О боги! Ему, кто одним словом мог поставить на колени сотни людей, заставить плясать под свою дудку, подобно укротителю хищников, щелкающему кнутом.

Поэтому они трепетали. Всю ночь беседовали и тряслись от страха те, чьи имена были в списке Робеспьера. Но Тальена, их предводителя, нигде не могли найти. Стало известно, что его невеста, прелестная Тереза Кабаррюс, арестована. И поскольку Тальен исчез, они остались без вождя. Впрочем, невелика потеря. Тальен всегда был малодушен и труслив. Вечно стремился приспособиться и выжидать.

Но сейчас такая тактика была неуместна. Ее время прошло. Значит, Робеспьер станет диктатором. Станет, несмотря на сопротивление тех сорока, чьи имена были в его списке! Он станет диктатором Франции. Сам он ничего такого не говорил, но его друзья вопили об этом с крыш домов и бормотали себе под нос, что те, кто смеет выступать против Робеспьера, — предатели родины. Что их участью должна быть смерть.

И что потом, о боги? Что будет потом?

Настает полдень. Пять минут спустя падший идол выведен из зала в одну из комнат комитета вместе с друзьями: Сен-Жюстом, Леба, братом Огюстеном и другими: все признаны виновными, уже выдан ордер на их арест, и всех ждет один конец — гильотина.

В пять вечера заканчивается заседание Конвента. Депутаты заслужили обед и отдых и теперь спешат по домам, рассказать близким, что произошло. Тальен летит в Консьержери узнать о Терезе. Его к ней не пускают. Он еще не диктатор, и Робеспьер, хоть и уничтоженный, все еще правит… и живет.

Но с каждого церковного шпиля доносится звон набатного колокола, и мерный барабанный бой возвещает о памятном вечере.

В городе царит невообразимая суматоха. Люди бегут неизвестно куда, вопя, размахивая пистолетами и шпагами. Энрио, начальник муниципальной гвардии, едет верхом по улицам во главе своих жандармов, подгоняя коня как одержимый, стремясь освободить Робеспьера. Женщины и дети с воплями разлетаются в стороны, церкви, так долго пустовавшие, забиты пораженными ужасом людьми, пытающимися припомнить давно забытые молитвы.

Прокламации читаются на уличных углах, ходят слухи о поголовном убийстве всех заключенных. В обычный час по булыжникам улицы Сент-Антуан дребезжат колеса телег с осужденными. Публика, смутно сознающая, что происходит нечто необычное, хотя обвинительный декрет против Робеспьера еще не стал всеобщим достоянием, громко требует их освобождения. Зеваки окружают тележки и вопят: «Свободу осужденным!»

Но Энрио во главе жандармов налетает на них, не обращая внимания на требования, и угрожает пистолетами и саблей.

— Молчать! На гильотину! — орет он, и телеги продолжают свой скорбный путь.