В первый том Собрания сочинений Николая Вирты вошел роман «Вечерний звон». В нем писатель повествует о жизни крестьян деревни Дворики в конце XIX — начале XX века, о пробуждении сознания трудового крестьянства и начале революционной борьбы на Тамбовщине. Действие романа предвосхищает события, изображенные в широко известном романе «Одиночество».
Романист и рассказчик, драматург и очеркист, Николай Евгеньевич Вирта за четыре десятилетия писательского труда создал немало произведений большой и малой прозы; его романы и рассказы выдержали множество изданий; его пьесы шли на сценах столичных и периферийных театров; его публицистические выступления, касавшиеся насущных вопросов наших дней, постоянно появлялись в периодике. Достоверность повествования, драматизм коллизий и естественная масштабность характеров, политическая острота — вот достоинства книг этого талантливого художника.
Николай Вирта родился в 1906 году в селе Каликино Тамбовской губернии, в семье сельского священника. Здесь он рос и учился, здесь началась его трудовая биография: был пастухом, работал писарем в сельском Совете, потом переехал в город, где стал корреспондентом газеты «Тамбовская правда», в литературном приложении к которой и были напечатаны его первые рассказы. Приходилось ему работать в театре актером, режиссером и даже директором.
В 1930 году Николай Вирта переехал в Москву, а в 1935 году в журнале «Знамя» был опубликован его первый роман «Одиночество», высоко оцененный общественностью, ставший одним из крупнейших произведений советской прозы того времени.
Три года спустя Николай Вирта опубликовал свой второй роман «Закономерность». В период финской кампании и в годы Великой Отечественной войны писатель в качестве фронтового корреспондента побывал в Ленинграде, на Севере, в Сталинграде. Вскоре после Победы он вернулся к осуществлению своих давних замыслов, и в 1951 году им был издан роман «Вечерний звон», в котором развернуты судьбы героев прежних произведений и описан распад семьи Сторожевых.
В первых главах книги они еще живут по патриархальным обычаям. Глава дома Лука Лукич — человек властный, свято оберегает вековые обычаи русской деревни. Много лет он непререкаемо правил своими домашними и был уверен в том, что единство семьи может быть сохранено лишь до тех пор, пока она не раздроблена и все работают сообща. Порядок этот Лука Лукич почитал незыблемым и справедливым. Но развитие событий беспощадно разрушало все упования и надежды почтенного старика, обнажало их шаткость. Резко усиливавшееся в последние десятилетия девятнадцатого века, после отмены крепостного права, расслоение деревни, проникновение в нее капиталистических отношений сказалось и на сторожевской семье.
Первым и главным разрушителем родовой цельности стал внук Луки Лукича — Петр Иванович Сторожев. В романе «Одиночество» он выступает основным действующим лицом — матерый кулак, враг новой народной власти.
В «Вечернем звоне» Петр Сторожев еще только-только нащупывает тропинки, которые вскоре выведут его на путь хищничества и корысти. Романист показал мрачную, эгоистическую силу собственничества, разрушающую семейные устои: «Вот он молча, чинно сидит за общим столом, а внутри у него все клокочет. Эта жизнь, скованная властью деда, осточертела Петру. Ему нужен свой дом, своя воля, своя земля. Больше, больше земли!» Низменная страсть стяжательства определяет думы и действия Петра.
Пьесе, написанной по мотивам своего первого романа, поставленной в 1937 году на сцене Московского Художественного театра, Николай Вирта дал точное название — «Земля!»
Да, земля, ставшая средством наживы, оскверненная и порабощенная помещиками и кулаками, возвращена революцией трудовому крестьянству — вот истинный герой произведения, его движущая сила.
Среди тех, кто уже смолоду встал под знамена революции, были и Сторожевы: Флегонт — любимый сын Луки Лукича, и его племянник Сергей, родной брат Петра. Флегонт расстался с селом еще юношей, будучи призванным в армию, куда пошел с большой охотой. Подобно отцу, он был правдоискателем, и мудрость века открылась Флегонту в учении Ленина, которое он принял всем сердцем, нашел в нем смысл своего существования, вступил в большевистскую партию.
Масштаб художественного исследования постепенно расширяется. Романист как бы заодно со своим героем оставляет на время село Дворики. Стремясь с наибольшей полнотой показать, как подготавливались великие перемены, в корне преобразившие жизнь России, Николай Вирта переносит действие в столицу, в петербургские революционные кружки, в село Шушенское, где находившийся в ссылке В. И. Ленин обдумывал, определял цели и задачи российской социал-демократии, и даже за рубеж, туда, где происходил Второй съезд партии.
Широкий охват людских судеб — непременное свойство прозы Николая Вирты. В его романах присутствует живое ощущение взаимосвязи событий, происходящих в мире, уверенность в том, что настоящее и прошлое одной из скромных деревень Тамбовщины может быть должным образом понято и оценено лишь в свете общероссийской жизни. Да и сами уроженцы Двориков покидали свое село, уходили в далекие края. Даже патриархальный Лука Лукич вынужден оставить родные места, чтобы искать управу на помещика и земского начальника Улусова, с которым двориковцы вели бесконечную тяжбу из-за земли. Он вместе с Флегонтом и Петром побывал у Владимира Ильича и услышал его ясные и справедливые слова о тяжком положении русского крестьянства при самодержавном строе. А затем Лука Лукич, увидев Николая Второго, имел возможность убедиться в том, что этот богатейший помещик страны, находившийся на троне, глух к просьбам и мольбам своих подданных «низкого происхождения», да еще и готов наказать их за «крамолу» и «вольнодумство».
Как видим, в романах Николая Вирты встречаются и вымышленные образы, хотя имеющие своих прототипов, и известные исторические деятели. Эпизоды, рожденные воображением романиста, соседствуют со страницами, в основе которых — подлинные воспоминания, дневники, письма и другие документы. Писатель привлек свидетельства современников, и это позволило ему слить в целостном повествовании достоверное и вымышленное.
Добиваясь разносторонней обрисовки социальных сил, действовавших в России на стыке двух веков, писатель вводил новых и новых героев, связанных с семьею Сторожевых отношениями социальной вражды или дружбы, экономической и политической общности либо розни.
Так, ближайшим другом Луки Лукича стал молодой мужик Андрей Андреевич Козлов, живший со своим многодетным семейством в чрезвычайной бедности, но не терявший надежды на лучшую жизнь. Образ его является как бы символом будущего русской деревни — такой трудолюбивый человек, избавленный от угнетения и бесправия, станет опорой нового строя.
В многолюдстве романа выделяется сельский священник Викентий Глебов. С беспощадной правдивостью писатель показывает жалкую участь ему подобных, тех, кто в ситуации непримиримого конфликта двух станов пытаются уклониться от решительного выбора, занять промежуточную позицию. Викентий Глебов мечтал о несбыточной «гармонии», старался примирить непримиримых врагов — самодержавие и народные массы, угнетателей и угнетенных. Вредность и фальшь подобного рода «концепций» особенно ярко обнаруживается, когда Глебов становится сообщником жандармского офицера Филатьева. Действия Филатьева и Глебова по созданию верноподданнической организации напоминают широко известные мероприятия Зубатова и Гапона, чья предательская деятельность составила трагическую страницу в истории народа. Первоначальная искренность, увлеченность Викентия не затушевывает, а напротив, оттеняет чинимое им общественное зло. И в глазах Луки Лукича священник из друга, единомышленника превращается в прямого врага.
Так проходит через трудные, но неизбежные испытания старый крестьянин, избавляясь от своих патриархальных предрассудков. Сперва исчезла его вера в царя. Потом разочаровался он в служителе церкви Викентии Глебове. И наконец, ему пришлось отказаться и от последней иллюзии — от веры в семейные устои.
Кульминационным моментом в развитии сюжета «Вечернего звона» становится сцена сходки, на которой решается судьба сторожевского хозяйства, а по сути дела всей семьи. За напряженным столкновением характеров стоит драматизм исторического процесса. Петр доносит на своего деда и Флегонта, обвиняя их в противоправительственных замыслах, а Лука Лукич в свою очередь обличает внука в совершенных им злодействах. Попутно, в спорах о разделе, обнажаются центробежные силы, раздирающие деревню, обоюдная ненависть неимущих и богатеев, которая несколько лет спустя обернется жестоким кровопролитием. В финале, изображая кончину Луки Лукича в один из солнечных мартовских дней 1917 года, писатель резко оттеняет обманчивость тишины, царящей в весенних расцветающих садах Тамбовщины. Впоследствии, в годы гражданской войны, здесь произойдут упорные, кровопролитные бои, о которых и расскажет Николай Вирта в романе «Одиночество».
В разгар гражданской войны в родных краях писателя вспыхнуло кулацко-эсеровское восстание, вошедшее в историю под названием
Авантюризм — определяющая черта биографии главы мятежников — Александра Антонова. До революции он был «деятелем» анархистско-эсеровского толка; его манили налеты и экспроприации. Пойманный полицией и отправленный на каторгу, он оставался верен своим «крайним» взглядам, а социальную опору искал в тех «крепких мужичках», которые на Тамбовщине имелись в изобилии; они и в самом деле стали ядром восстания, поддержав лозунги, провозглашенные эсерами.
В числе самых ярых врагов Советской власти был Петр Иванович Сторожев. Николай Вирта знал человека, явившегося прототипом главного героя романа «Одиночество». Создавая этот образ, писатель достиг большой силы художественного обобщения.
Яркость сторожевского характера вовсе не в его исключительности, «особенности», а в отчетливой концентрированности в нем тех черт, которые присущи кулачеству. Герой показан автором в развитии, процесс неуклонного его нравственного падения мотивирован и социально и психологически. Рвавшийся к богатой жизни, к личному благополучию за счет труда своего же брата-мужика, Сторожев воспринимает революцию как препятствие к осуществлению своих хищнических планов. Поэтому вместе с себе подобными он выступает против Советской власти, воюет за возвращение прежней жизни, под конец — уже оставшись в одиночестве, не надеясь на победу — он старается принести побольше вреда тем, кого он ненавидел всею своей волчьей душою.
Политическую несостоятельность реакционного мятежа писатель убедительно утверждает нравственными аргументами. Вот уже доживает последние дни антоновщина, в одиночку бродит Петр Сторожев, прячась в лощинах и буераках. Стреляя и поджигая, порой он задавался вопросом: отчего он убивает и разрушает, а люди его ловят, словно хищного зверя? — и все-таки продолжал свое волчье существование! Вот глава, состоящая только из двух коротких фраз: «Под ним убили лошадь. Он остался один». Да, одиночество Петра Ивановича здесь передано в его предельной законченности. Романист добился драматичности словесного выражении. Так и уходит Сторожев из романа, нанеся предательский удар сторожившему его пареньку Лешке, который раньше у него же батрачил. Еще накануне он уже было смирился, сдался, признал свое поражение. Но накатила на него новая волна ненависти, и, отрекаясь от собственной семьи, рассчитывая найти «своих людей» у Махно и Петлюры, он «исчез в ночном мраке».
Среди тех, кто сперва ловил, а затем допрашивал Петра, был его родной брат Сергей Иванович — революционный матрос, коммунист. Внуки патриархального Луки Лукича оказались по разные стороны фронта.
Сергей победил Петра не только благодаря своему уму, смелости, великодушию, но прежде всего потому, что эти свои личные качества посвятил высокой цели — он принадлежал к тем работникам революции, которые выводили сомневающихся и колеблющихся на верный путь, вызволяли обманутых крестьян из-под пагубного, тлетворного влияния кулацких мятежников.
Семейные связи сберегались и даже укреплялись там, где существовала и возникала общность социальная, идейная. В романе «Одиночество» имеются еще два брата, чьи отношения складываются совсем не так, как у Сторожевых. Листрат и Лешка — оба были батраками. Но первый — зрелый, сложившийся человек — сразу же понял, говоря словами Владимира Маяковского, «куда идти, в каком сражаться стане», а младший, по недомыслию, продолжал ходить вслед за хозяином, служил ему до тех пор, пока не понял, кто ему истинный друг. Ему помог добраться до сути старший брат, и тогда они, люди близкие по крови, стали близки и по духу, по борьбе.
Куда более сложными, извилистыми тропами идет к истине тесть Лешки — Фрол Петрович, «средний» крестьянин. Как и некоторые двориковцы, сперва он поверил антоновцам, но недолго шел за врагами революции.
Коренная противоположность интересов мятежников и трудового крестьянства выявилась довольно быстро. В самые тяжелые минуты Фрол Петрович не порывал со своими земляками, преданными Советской власти, не выдавал их антоновским бандитам. Отсутствие опыта политической борьбы не помешало трезво мыслящему крестьянину распознать лживость эсеровской «программы». И он не был одинок в постепенном отходе от мятежников: так думали, поступали и другие люди деревни, давшие было себя одурачить. Более того, подобно Фролу Петровичу, они сделали окончательный, бесповоротный выбор — признали Советскую власть своей, родной властью.
Мы помним: в «Вечернем звоне» Лука Лукич из уст самого Владимира Ильича услышал правду о положении русского крестьянства в царской России. Два десятилетия спустя, в бурные годы гражданской войны мудрым словам вождя социалистической революции внимали на страницах «Одиночества» другие двориковцы — Фрол Петрович и памятный нам по «Вечернему звону» Андрей Андреевич. Как известно, со всех концов России в те годы шли в Кремль такие же ходоки, посланцы миллионов крестьян, получившие от своих земляков наказ — повидаться с Лениным, поговорить с ним о нуждах народных.
Партия большевиков последовательно и настойчиво завоевывала доверие и поддержку крестьянских масс. Не только в Москву, но и в областной центр, в Тамбов, скрываясь от антоновских бандитов, шли делегаты деревень и сел на губернскую крестьянскую конференцию. Там они узнали об отмене продразверстки, там твердо убедились в том, что «Советская власть за мужика встала!» — и эти вести, эту уверенность они разнесли в самые глухие углы.
Так стали могучей реальностью высокие принципы, провозглашенные партией большевиков и определяющие направление ее организаторской и воспитательной деятельности. Посланный В. И. Лениным в Тамбов полномочный представитель ВЦИК Антонов-Овсеенко со страстной верою в жизненность, справедливость осуществляемых им партийных решений говорил: «Восстановить доверие середняка, вовлеченного в восстание и по нашей вине, к Советской власти — вот главнейшая, первоочередная задача, и исходить в наших действиях надо только из нее. И верить людям, запутавшимся в чудовищных противоречиях. В тайниках души середняк с нами. Но мы слишком мало считались с этой сложной душой и шли напролом». Истинность этих слов подтверждена всей логикой романа, развитием характеров, течением событий.
При всей своей строгой исторической достоверности «Одиночество — это не хроника, не документальное повествование, а роман. В развитии характеров ясная социальная логика сочетается с разнообразием ее преломления в индивидуальных человеческих судьбах. А необратимость поступательного движения истории не исключает обоюдоострого драматизма в развитии сюжета. Драматизм этот не привносится волей автора, а обнаруживается в сплетении жизненных противоречий. Соединение исторической подлинности и психологической глубины — вот главная причина, определившая успех «Одиночества».
Сюжет романа «Закономерность» явился и в социально-политическом, и в нравственно-психологическом плане продолжением художественного исследования, начатого в предыдущем произведении. Революция — не однократный акт, а длительный, диалектически сложный процесс. С особенной полнотой это проявилось в воспитании первого пореволюционного поколения, на первоначальном этапе борьбы за нового человека.
Главные персонажи романа «Закономерность» — молодые люди, выходцы из зажиточных семей. Помыслы их обращены к будущему, а социальное происхождение тянет назад, в прошлое. Осмысливая проблему отцов и детей, столкновение старого и нового, писатель учитывает социальную дифференциацию, определившую развитие судеб молодых героев.
Виктор Ховань — выходец из старой дворянской семьи, сын расстрелянного контрреволюционера. Андрей и Лена Компанеец — дети педагога, Женя Камнева — дочь домовладельца-подрядчика, с ними дружил и «плебей» — сын дворника Сашка Макеев… Их всех связывала сначала школа, домашние спектакли, игры, а затем, когда они подросли, — поиски своего места в жизни; жизнь менялась на глазах и совсем не была похожа на ту, к которой их готовили родители.
Это были годы восстановления разрушенного хозяйства, еще не изжитой безработицы, укрепления молодой социалистической культуры, ожесточенной классовой борьбы. В такой обстановке формирование молодежи из нетрудовой среды было нелегким, противоречивым; она могла либо влиться в ряды своих сверстников, стать полноправными гражданами социалистической страны, либо оказаться добычей и орудием контрреволюции. Борьба шла упорно, напряженно. Враги Советской власти действовали хитро, изощренно, стараясь использовать любую нравственную слабость, любой неизжитый порок, иллюзию, предрассудок для того, чтобы запутать свою жертву, связать ее нитями преступного сообщничества.
Таким коварным и злобным врагом нового строя и новой морали выступает Лев Кагардэ, сын сельского учителя, с детства начитавшийся эсеровских брошюрок, а в отроческие годы вместе с отцом помогавший мятежникам. Это у него скрывался Петр Сторожев, сбежав из-под ареста, а уходя, произнес наставительно подлые слова: «В открытую сейчас воевать нельзя». И Кагардэ принял этот совет: переехав в город, он получил достойного сообщника в провизоре местной аптеки Николае Опанасове, трусливом мерзавце, а вскоре нашел себе и «хозяина» — некоего Одноглазого. Этот бывший белогвардеец завербовал Льва в антисоветскую подпольную организацию. В шпионско-провокаторской биографии Кагардэ романист выделяет только его попытки политического и нравственного развращения тех молодых людей, которые были слабо защищены от тлетворных влияний. Казалось бы, агент иностранной разведки располагал достаточно благоприятными условиями для осуществления своих подлых намерений, но и тут его постигла неудача…
Она
Закономерна прежде всего грандиозная перестройка основ социального бытия, начавшаяся 25 октября 1917 года, которая определила новое направление общественного развития и в Двориках, и во всех городах и селах необъятной России.
Закономерен был распад и полный разгром враждебных партии и народу группировок, пытавшихся воспрепятствовать осуществлению ленинских идей, социалистическому переустройству индустрии и сельского хозяйства.
Закономерен рост новой культуры, создание новых человеческих отношений, свободных от корысти и эгоизма.
Закономерен и переход на позиции нового строя молодых людей, изображенных в романе. Разными путями приходят они к истине, но в главном их судьбы сходны.
С особенной убедительностью обрисован в романе Виктор Ховань, наделенный неповторимой и яркой индивидуальностью, остротою восприятия жизни, глубокой эмоциональностью. Герой становится поэтом, ему суждено войти в ряды творцов новой культуры.
На верную дорогу выходят и товарищи Хованя. Умный и даровитый Коля Зорин первым среди них нашел свое призвание, и следовательно, и место в обществе. Лене Компанеец честность и прямодушие помогли ощутить отвращение к бесчеловечным разглагольствованиям Опанасова. А ее брат, пылкий Андрей, решил идти в Красную Армию, если враги Советской России попытаются нарушить ее рубежи.
Так, за шагом шаг, шло духовное созревание молодых верхнереченцев, незаметно для самих себя они поднимались по ступеням гражданского самосознания и, наконец, поняли, что решающий выбор ими уже сделан и непроходимая черта отделила их от Кагардэ и Опанасова. «Лидеры подонков», «организаторы отребья», что совсем недавно пытались тащить за собою веривших им ребят, находят позорный, заслуженный ими конец.
Поэтика «Вечернего звона» — «Одиночества» — «Закономерности характеризуется органичным сопряжением пластичности и обобщенности, фактической достоверности и творческого вымысла.
Изображая характеры и явления широкого эпического масштаба, Николай Вирта вместе с тем неизменно избирает местом действия своих романов Тамбов и Тамбовщину. Одна из глав «Вечернего звона» открывается глубоко автобиографическим признанием: «Тем же, кто провел в этом городе юность… тем, кто был молод там и оставался молодым, возвращаясь туда через многие годы, — как им не благословлять этот город, один из многих виденных и единственный из оставшихся в сердце?
…Потому что у каждого есть свой Тамбов».
Эпический художник нуждается в определенной точке приложения своих художественных замыслов. Можно сказать, что Тамбов был для Николая Вирты тем же, чем был Дальний Восток для Александра Фадеева или Саратов для Константина Федина.
Прототипы были для Николая Вирты точкой опоры, дававшей возможность соединить художественное исследование с реальным движением времени.
В этом отношении писатель продолжал традицию, отчетливо намеченную уже в первые годы существования советской литературы романами А. Серафимовича «Железный поток» и Д. Фурманова «Чапаев», «Мятеж». В этих книгах шла речь о реальных событиях времен гражданской войны и о реальных исторических личностях. Однако их авторы не ограничивались переложением документального материала, а создавали характеры яркие, самобытные, достойно представлявшие революционное время.
Во второй половине тридцатых годов, когда был напечатан роман «Одиночество», появились «Как закалялась сталь» Н. Островского, «Педагогическая поэма» А. Макаренко — книги, художественная сила которых определяется и достоверностью фактов, положенных в основу повествования, и ярко выраженным творческим началом, активным и страстным идейным осмыслением изображенного. Лучшие произведения Николая Вирты, таким образом, находились в русле весьма перспективной художественной тенденции.
В четвертом томе Собрания сочинений Николая Вирты помещены рассказы, очерки, мемуары, публицистика. Здесь читатель найдет произведения, посвященные Великой Отечественной войне. Наиболее примечательное из них — «Катастрофа», рассказывающая о разгроме гитлеровских полчищ под Сталинградом — кульминационном моменте, предопределившем исход всей войны.
«Мне довелось видеть фельдмаршала в день пленения и быть среди тех, кто в лютую февральскую ночь 1943 года сопровождал его на хутор Зворыгино, в штаб Донского фронта, которым командовал Рокоссовский…» Это Николай Вирта говорит о командующем шестой германской армией фон Паулюсе. Повествуя о событиях, очевидцем которых он был, писатель вновь удачно соединяет достоверность исторического исследования и образную силу художественного обобщения. Рядом с вымышленными диалогами — точные тексты приказов прославленного командарма Чуйкова, цифры, характеризующие сокрушительные потери нацистов на берегах Волги, сообщения о кровавых зверствах, совершенных фашистами; о зверствах, «перед которыми бледнеют все «подвиги» Тамерлана и прочих человекоубийц, потому что к ним снова готовятся там, где гнездятся и распространяют свою власть и влияние забывшие уроки истории реваншисты и иже с ними».
В годы войны Николай Вирта вел активную публицистическую работу. Его корреспонденции постоянно печатались на страницах газет «Правда», «Известия», «Красная звезда». В очерке «Час рассвета», написанном в дни победного завершения войны, тесно слиты воспоминания, раздумья, переживания писателя, суммированы и заново осмыслены его наблюдения военных лет. А видел он многое, был среди советских людей, сражавшихся на фронте и работавших в разных районах нашей страны. Вот и встают перед ним защитники Мурманска, отстоявшие Заполярье; рабочие и колхозники Узбекистана, которые давали стране хлопок и пшеницу, прокладывали новые каналы, принимали в свои семьи осиротевших детей, привезенных из западных областей Советского Союза; горцы Памира, отправлявшие на фронт металл, мясо, теплые вещи; женщины Тамбовщины, доблестно трудившиеся на колхозных полях Вспоминает писатель и защитников Сталинграда, и жителей Воронежа, восстановивших свой разрушенный город, и советских воинов, освободивших Прагу… А как итог всего — Красная площадь, наполненная людьми, пришедшими праздновать Победу. Вот как широко, многосторонне охвачен подвиг советского народа в емком повествовании, написанном с неподдельной взволнованностью. И за каждым фактом — впечатления очевидца, личное участие писателя в делах и заботах Родины.
В своем стремлении запечатлеть героические дела военных лет Николай Вирта обращался не только к собственным воспоминаниям, но и к документам, позволившим ему воспроизвести исторически значительные события. Тому пример такое произведение, как «Ваши радиограммы подтверждены боями», в основе которого записи бесед с Елизаветой Яковлевной Вологодской, отважно действовавшей за линией фронта, передававшей по радио нашему командованию важные сведения о расположении и передвижении вражеских войск.
Богатый опыт военных впечатлений послужил материалом для художественного обобщения в рассказах писателя. Действие рассказа «На проезжей дороге» ограничено четырьмя стенами колхозной избы, но на этой тесной площадке встречаются люди, прежде незнакомые, а теперь ставшие соседями, попутчиками, соратниками, готовыми помочь друг другу словом и делом. Здесь и воины, и труженики тыла, все они с удивительной легкостью достигают взаимопонимания. Повествуя об увиденном, писатель не скрывает своей нежности «к этой семье, где радости и беды разделяются без лицемерия, где живет сила, исцеляющая раны, обновляющая душу, неиссякаемая и непобедимая». Рассказчик признается, что он отсюда «уехал, чтобы никогда сюда не возвратиться, и всегда возвращаться с сердцем». И правда — написанные им страницы, дышащие благодарностью и любовью, — это и есть подлинное возвращение — память художника. Так вновь и вновь обращался писатель к воспоминаниям военных лет. Тема памяти о войне становится организующим началом в композиции многих рассказов. В рассказе «Вечерние тени» только что вернувшийся из армии Мартын, в поисках друзей случайно встретившись в покинутом ими доме с милой, приветливой Варей, прежде ему незнакомой, проникается чувством взаимопонимания, вспоминая с нею о погибших…
В рассказе «Обходчик» война настигает героя, бывшего сапера Антона Ильича, десятилетия спустя, когда к нему возвращается память, утраченная после контузии, и он узнает место, где была когда-то убита любимая им санитарка Люда. Еще один след огненного времени!
Словно подчеркивая связь, существующую меж различными темами, воплощенными в его творчестве, Николай Вирта сделал героем своего рассказа «Старый Андриян» заслуженного отставного солдата, знакомого читателям по роману «Вечерний звон». Андриян Федотыч, бывший свояк Сторожевых, — олицетворенная история Двориков. Он дожил до той поры, когда его село уже залечивало раны, нанесенные войной. Тут-то и родилось в уме старого крестьянина-солдата желание восстановить яблоневый сад, загубленный за несколько лет перед тем морозом. Добрался он до Мичуринска и привез оттуда саженцы. Фабула, как видим, проста, незатейлива, но есть в ней нечто аллегорическое, близкое к притче — жанру, получившему заметное распространение в прозе наших дней. Древний старик, живший еще в дореволюционной деревне, участвует в трудовых заботах нынешнего колхозного села.
Сопоставление двух эпох пронизывает и рассказ «Воодушевленный Егор». Изображая юношу, выросшего в послевоенные годы, влюбленного в природу, в книги, мечтающего поступить в «зоотехнический», Николай Вирта вспоминает о тех далеких временах, когда он сам был сельским пастухом.
Так в творчестве писателя, постоянно тяготевшего к изображению крупных характеров и событий исторической важности, к драматическим конфликтам и сложным, многоступенчатым сюжетам, временами звучат лирические ноты, высказываются признания, касающиеся его собственной судьбы.
Исповедальное и эпическое начала соединены в сложном по жанровой структуре произведении «Как это было и как это есть». Здесь представлены детские впечатления писателя, рассказы о селе Большая Лазовка, том самом, которое в романах стало Двориками, здесь же — сегодняшний день Тамбовщины, жизнь колхозников и тружеников города.
Николай Вирта со страстью писал и о глубинных переменах, преображавших нашу Родину в начале века, и о великих испытаниях военной поры, к которым уже был и сам причастен. Книги его освещают и истолковывают ход истории, деяния и думы ее творцов. Образы, созданные писателем, принадлежат не только настоящему, но и будущему.
Никто не знает, с кого повелись Дворики; никто не помнит первых здешних земледельцев.
Ни в церковной летописи, ни в памятных записях близлежащих усадеб, ни в уездном и губернском архивах не найти ничего, что пролило бы хоть слабый луч света на историю села.
Расположенное вдали от столбовых дорог, оно в течение веков ничем среди прочих сел достославной Тамбовской губернии не выделялось, искусными кружевницами или добрыми кузнецами не славилось, разгульных ярмарок тут не бывало, престольные праздники справлялись без особой гульбы.
Томительно-однообразное, тянулось село вдоль пыльной дороги на полторы версты, и глазу путешественника не на чем было остановиться…
Избы, сложенные из самана, были так похожи одна на другую, будто их строил один человек, лишенный фантазии. Саман быстро разрушался, стены оседали или их выпирало, и многие избушки держались на подпорках; соломенные крыши прорастали зеленоватым мохом. К весне и такие крыши бывали в редкость — солома с них шла на топку, а в худые годы на корм скотине, и жерди, составлявшие клетку крыш, тоскливо торчали под белесым весенним небом. Плетни, поставленные в стародавние времена, сгнили, покосились или завалились. И куда бы ни упал взгляд, всюду ветхость, бедность, грусть…
И природа под стать селу: равнины с речушкой, высыхающей в начале лета, чахлые ивы вдоль берегов, а вокруг поля, по которым гуляют зимние вьюги, летние пыльные вихри и осенние мутные туманы. Ни тенистых дубрав, ни рощ, ни тихих прозрачных озер; лишь изредка набредешь на болото с мутной водой — от нее даже скотина отворачивается.
Близкие к селу земли давно отощали. Бейся над ними, не бейся — никакого толку! С голоду, может, не помрешь, но и вдоволь сыт никогда не будешь. Дальние земли побогаче, пожирней, да недаром зовутся «дальними» — тяжела туда езда по бездорожью, через дикие буераки. Ни сенокосов, ни хорошего выгона, ни водопоев…
Скучные места. Беспредельные дали!
В течение долгих времен в селе и в округе не было отмечено каких-либо бросающихся в глаза перемен. Неизменными оставались внешний облик окрестных мест, уклад жизни, обычаи. Но вера в лучшее будущее и в скорый конец юдоли нищеты и горя не переставала согревать здешних людей.
Как повелось исстари, село делилось на два «конца» — Дурачий и Нахаловку. В Дурачьем конце бедность была извечной, и люди как бы отдались в ее полную власть. Безысходная нужда породила робость, подчас похожую на тупость, отчего, вероятно, и родилось название этой вечно унижаемой и оскорбляемой части села.
На другом конце главной улицы, в Нахаловке, жили те, у кого сундуки были набиты разным добром, кто к обедне и в жару и в холод ходил в калошах, у кого во дворе стояли сытые лошади, удойные коровы и овцы без числа. Нахаловка презирала жителей Дурачьего конца, а те платили нахаловцам откровенной ненавистью.
Между этими полюсами, на Большом порядке, обитало прочее население Двориков, колеблемое жизненными ветрами из стороны в сторону.
…Каждую зиму, в веселые масленичные дни, мужики ходили друг на друга стенкой.
В этих жестоких драках на льду, освященных временем, сытые сынки нахаловских кулаков обычно избивали задорных обитателей Дурачьего конца, и ярость бедняков, питаемая поражениями, росла и укреплялась.
Бушевала в селе междоусобица, часто набат и зарево будили народ. Кто поджег? За что поджег? Пойди разберись!.. Трещали плетни, люди выламывали колья, где-то возникала драка, появлялись ножи и топоры, лилась кровь.
Тщетно попы грозили баламутчикам карами божьими — ничего не могло примирить врагов.
Да и как их примирить! «Нахалы» захватили лучшие земли, им принадлежали водопойные колодцы и полевые болота, удобные для выкладки самана, на сходках сила была в их руках. «Нахалы» ходили в волостных старшинах и в сельских старостах.
…Но что же, однако, привело сюда первых поселенцев? Чем прельстило их это печальное однообразие? Кто были эти люди?
Быть может, какие-нибудь души, обуянные мечтой о вольных и теплых краях, шли с севера, заблудились, остались на зиму, поставили здесь первые дворы, а от них и пошли Дворики; быть может, ими были ратники, отставшие в походе от войска, или беглые рабы хоронились от воевод в этих неисхоженных, неизъезженных местах… Бог весть!
И никто не знает, с кого повелись Дворики, да и не узнать того никогда!..
До отмены крепостного права двориковские мужики были рабами захудалого княжеского рода Улусовых.
Модест Петрович Улусов и верить-то не хотел, будто его рабов «освободят». Все кругом говорили об ожидаемом указе, а Модест Петрович стоял на своем: «Государь-батюшка такого позора, чтоб я, князь по крови, и мужик на одной линии стояли, ввек не допустит!»
Водилась у него, между прочим, собака, преотличная борзая сука, тихая, кроткая, голосу, бывало, без дела не подаст. Вдруг зимой 61-го года как начала сука выть, да так и провыла до февраля.
Улусов перепугался: «Не иначе, по мне собака плачет!»
Ан и взаправду навыла — манифест вышел.
Улусов собаку со злости пристрелил, но крестьян все-таки пришлось отпустить.
Царь-батюшка наделил своих рабов землицей. За эту надельную землю «свободные» мужики должны были выплачивать казне выкупные. Выкупные оказались немалыми, а земли дрянными, малоплодородными.
Народ прозвал эти наделы «
Поля двориковских крестьян тянулись от села узким полотенцем на тридцать с чем-то верст. Посреди были вкраплены куски хорошей земли, оставленные барину. Его же земли подходили к самой сельской околице и вклинивались в крестьянские наделы.
Отрезанные барину земли, или, как их называли в простонародье,
В соседних деревнях и селах, ранее тоже принадлежавших князьям Улусовым, мужики быстро сообразили, какие беды могут для них проистечь от проклятущих отрезков. Они залезли в долги, но купили их у барина в вечное владение.
Двориковские мужики, слывшие у помещика упрямцами и гордецами, отказались от предложения Улусова взять у него за бешеную цену землю сверх надельной. И отрезки не захотели покупать. Они были в полной уверенности, что
Это убеждение подогревалось древней легендой о беспечальной жизни в прошлые времена.
Старожилы рассказывали слышанную ими от дедов и прадедов сказку, будто в те отдаленные годы росли кругом дремучие леса, текли широкие реки и необозримо расстилались по их берегам поля. И всеми лесами, населенными разным зверьем, водами, богатыми рыбой, и тучными землями владели двориковские мужики, поселившиеся тут бог знает когда.
Жили они, поживали, не зная никакого начальства, без оборов и податей, без голодовок и нужды, пахали землю, и не было ей конца-краю.
Потом, говорили старики, пробился в глушь воевода, посланный царем Алексеем Тишайшим, переписал дворы, наложил подати, и настало лихолетье — повадился тот воевода в Дворики и грабил мужиков нещадно.
Случилось, забрел сюда же атаман, — он познал всю людскую нужду и воевал за вольные мужицкие права. Двориковские мужики пожаловались атаману на воеводу, на его бесстыдные притеснения. Атаман вызвал воеводу на честной бой. Воевода, испугавшись, убежал. Атаман догнал его и убил.
«Тогда, — повествует легенда, — послал царь еще одного воеводу с войском, чтобы наказать атамана. Стали стрельцы постоем в Двориках, начали вести сыск, стали атамана выслеживать, а он сам объявился перед воеводой и рассказал, как все было. Этот воевода был человек справедливый, атамана и мужиков не тронул, а, вернувшись к царю, поведал по совести о случившемся. За справедливые речи и бесстрашное сужденье царь одарил воеводу соболями, а двориковским мужикам послал Грамоту, по которой вся земля в округе отдавалась им, их внукам и правнукам навечно. Эту Грамоту царь приказал вписать в Книгу Печатную. И было в нее еще вписано, что ежели кто-нибудь посягнет на земли, реки и леса, отданные двориковским мужикам, вольны они жаловаться князю Астраханскому, князю Рязанскому, князю Владимирскому, князю Казанскому, князю Новгородскому и князю Тверскому и вызывать их на Половой Суд. И все эти князья (в том им царь сделал упреждение) должны съехаться в Дворики, поставить среди чистого поля, под ясным небом и под светлым солнцем стол, положить на него цареву жалованную Грамоту и Книгу Печатную и, поцеловав крест и дав обет судить праведно, разобраться в деле, обидчика двориковских мужиков примерно наказать, а все отнятые земли или какие иные угодья им вернуть и на том составить Большой Приговор и приложить свои княжеские печати для назидания и предотвращения могущих быть таких же происшествий».
Царь приказал также прочитать мужикам Книгу Печатную, чтобы они знали, как добёр государь Великия, Малыя и Белыя Руси, а атаману велел царь сказать, что прощает ему пролитие крови, зовет его к себе на службу и награждает арабским конем, седельцем, шитым жемчугом, уздечкой и всей конской справой чистого золота, кинжалом дамасской работы и острым заговоренным мечом, чтоб разил им царевых ослушников.
Не доехав до Двориков, воевода помер, людишки его разбрелись кто куда. Лишь стрелец, охранявший Книгу Печатную и Грамоту, добрался до Двориков да тут же и помер от злой хворобы. Грамоту мужики положили в церкви за икону покрова богородицы, а Книгу Печатную порешили отдать на сохранение атаману; в ней прописаны были все мужицкие права, вольности и правда, — ими же жить крестьянскому люду до скончания веков.
«Меж тем, — продолжала свой сказ легенда, — начали бояре нашептывать царю: «Не много ли-де тобой, пресветлый государь, дано этим хамам-мужикам, не возгордятся ли, не начнут ли нас, бояр, ни во что ставить?» Царь бояр не послушался, но когда он помер да когда случилось его неразумному сыну Ивану сесть на престол, бояре забрали над ним власть и послали на атамана войско, чтоб отобрать у него Книгу Печатную, а у мужиков Грамоту. Услышав о том, двориковские мужики Грамоту спрятали подальше, а атаману пришлось принять бой с боярской дружиной.
— Книгу Печатную, — сказал он, — не отдам. На то я богом и царем поставлен воевать за вольные мужицкие права.
Перед боем — он случился в день пасхи — атаман, почуяв неминучую погибель, призвал знахаря и одному ему объявил свою волю.
— Если мне доведется в бою принять смерть, — сказал он, — тайно от всех закопай мое тело, моего боевого коня, драгоценное оружие, а также Книгу Печатную в кургане у Лебяжьего озера, что в трех верстах от Двориков. Заколдуй могилу святым колдовством, чтобы мог достать Книгу Печатную человек добрый, неимущий, невысокородный, понявший все человеческое горе и самую злую нужду.
Потом атаман позвал есаула и велел ему убить знахаря и всех, кто будет хоронить атамана. Потом он позвал сына и приказал ему убить есаула после того, как тот убьет знахаря, а, убив есаула, самому умереть на вершине кургана, заколов себя кинжалом.
Так все и было сделано. В смертной схватке с боярской дружиной атамана убили. Знахарь похоронил атамана и закопал с ним его оружие и деньги и Книгу Печатную в кургане у Лебяжьего озера и заколдовал могилу святым колдовством. Есаул убил знахаря, атаманский сын убил есаула и сам закололся на вершине кургана…»
С тех пор каждый год в пасхальный день, когда стемнеет, зажигается будто бы на кургане яркое пламя, а ветер разносит волшебный вечерний звон, исходящий из-под земли.
Царская Грамота, в которой писано, что все земли в округе переходят во владение двориковских мужиков, пропала. Может быть, она сгорела во время бесчисленных пожаров, истреблявших село, может быть, как думали старики, ее украли бары. Некоторые доказывали, что Грамоты вовсе и не было: все это, мол, сказки.
Даже близко к описываемой поре находились люди, которые свято верили, что Грамота будет найдена. Не сомневались они и в том, что некий
Тогда соберут мужики на пашне
Какой то далекий отзвук о вольном народном вече слышался в этом предании о Полевом Суде. И хотя к тому времени уже давным-давно вывелись князья Астраханские, Рязанские, Владимирские, Новгородские, Тверские, Казанские и прочие, зыбкие воспоминания о тех днях сохранились в народной памяти.
Оно так уж повелось: чем бы человеку ни тешиться, лишь бы светлело что-то впереди!
И вдруг Грамота нашлась.
Года через три после объявления воли двориковский поп Никифор, роясь в улусовском архиве, наткнулся на бумажный свиток времен Тишайшего царя; в нем упоминалось некое сельцо Дворики.
Поп бумагу из барского архива унес и показал некоторым двориковским старикам.
Хотя к тем дням в Тамбовской губернии было с десяток сел, называемых Двориками, старики приговорили, что все написанное в Грамоте о земле и правах относится к их Дворикам. Они с трепетом приняли от попа древний свиток, отслужили молебен и снова водворили Грамоту за образ покрова божьей матери. Однако даже этим наивным людям было ясно, что полуистлевшая грамота, в которой с трудом можно было разобрать несколько слов, не имеет силы; она нуждалась в подтверждении. Подтверждение находилось в Книге Печатной — стало быть, надо добыть ее и, благословясь, созвать Полевой Суд.
Находились в селе храбрецы, не раз пытались раскопать курган. Но всегда случалось что-нибудь такое, что пугало искателей Книги Печатной. То вдруг появится белый баран с черными глазами, то нагрянет гроза и курган как бы затрясется, то под землей раздастся колокольный звон.
— Стало быть, не те люди берутся за дело, — решали старики.
Повезло сельскому пастуху, человеку смиренному и тихому: роя невдалеке от кургана ямку для костра, он извлек из земли изъеденный ржавчиной кинжал.
Весть о находке стала известна всему селу, и старики порешили, что именно этим кинжалом зарезался атаманский сын. Они уговаривали пастуха попытать счастья и тронуть курган. Пастух отказался: он не считал себя достаточно подготовленным к тому, чтобы одолеть атаманское заклятье. Им, мол, должон быть человек святой, беспорочной жизни. А такого пока не находилось.
Между тем время шло, а
Была у села еще одна беда: распри с барским управляющим из-за отрезков, из-за потрав и нарушения границ улусовских владений становились все более жестокими.
Много раз на сходках умные люди уговаривали мир купить отрезки. Наконец, доведенные до крайности, мужики дали согласие.
Однако к тому времени и Улусов оценил всю драгоценность отрезков, понял, что, владея ими, он может делать с Двориками все, что его душе угодно. Управляющему был отдан приказ: отрезки не продавать.
Село приуныло, а Улусов похвалялся перед соседями:
— У меня двориковские мужики как караси на удочке. Я их отрезочками под самые жабры подцепил. Я их заставлю на меня работать, как они и крепостными, мерзавцы, не рабатывали!
Долго старики уговаривали барина пожалеть
Сначала крестьяне ничего не поняли. Что-то уж слишком щедр князь-батюшка! Отрезки отдает даром и в аренду просит принять две тысячи десятин! Чудно… А потом уразумели. Улусов, привыкший к тому, что земля его обрабатывалась дешевыми рабочими руками, разорялся. Вольнонаемные рабочие стоили дорого, да и работали они кое-как. Вот он и вздумал обмануть мужиков и, отдав им ненужные отрезки, получить даровую рабочую силу и тем спасти хозяйство от окончательного разорения.
Мир, смекнув, что вместо одних кандалов на него надевают другие, отверг барское предложение. Тут-то и посыпались на Дворики бесконечные взыскания за неуважение к господской собственности. Выйдет куренок на отрезок — штраф, проедет мужик к своему полю по барской меже — штраф, прогонит пастух стадо к водопою через барскую землю — штраф!
Мужики платили штрафы или давали подписку заплатить долг в указанный барином срок. Приходил срок, и управляющий являлся за долгами. Мужики валились ему в ноги и просили обождать. Управляющий снисходил к ним, но долг сразу вырастал вдвое. Наступало время, снова появлялся управляющий, и долг вырастал уже в четыре раза. Да к расписке еще добавлялось, что ежели, мол, я, такой-то, не заплачу долга в срок, то и лошадь моя, и корова моя, и изба моя, и все, что в ней сыщется, поступают за неустойку. Ежели же и того не хватит для расчета — заплатит мир.
Приближался и этот день — управляющий передавал расписку в суд. Мужики жаловались барину, тот отсылал их к управляющему. А управляющий ладил одно: берите отрезки, две тысячи десятин в аренду за отработку и богатейте с богом!
Мужики продолжали упорствовать.
Улусов бесился от ярости. Сынок его, Никита Модестович, служил в гвардии и стоил так дорого, что денег, выколачиваемых из оставшейся земли, едва хватало на переводы в Питер.
Сам князек был избалован привольной барской жизнью, любил покутить, каждый год ездил на целебные воды Карлсбада и шалил с тамошними дамочками, падкими на богатых русских старичков.
Он заложил и перезаложил имение, распродал леса, часть земли, а золото уплывало из рук так же быстро, как и приплывало.
И все-таки Улусов одолел двориковских мужиков. Недоимки, долги, недороды подкосили их.
Покричав для порядка, мужики в конце концов согласились на барские условия и подписали с Модестом Петровичем договор: отрезки он отдает селу, мужики берут у него в вечную аренду (мир особенно нажимал на вечность аренды) две тысячи десятин за обработку остальной барской земли кругами. А это означало, что каждый хозяин обязан был обработать барину три десятины — пара, ярового, озимого: посеять, снять и засыпать хлеб в барские закрома.
Модест Петрович укатил в Карлсбад, оставив доверенность на ведение дел новому управляющему — Карлу Карловичу Фрешеру.
Фрешер принялся выколачивать из мужиков отработку с немецкой аккуратностью.
Забытое слово «барщина» снова появилось в обиходе двориковской голытьбы. Мужики оставляли под дождем свои скошенные хлеба, чтобы возить снопы с барских полей, оставляли не вспаханной свою землю, чтобы пахать улусовскую.
Фрешер рассуждал так: если мужик, отработав на барина, как уговорено, запустит свои поля и помрет от голода, на его место родится другой. Но прежде чем умереть, он должен обработать помещичью землю или уплатить неустойку. «Чем больше я соберу долгов, тем щедрее будет ко мне Улусов, тем чаще я буду получать наградные, тем скорее уеду в свой фатерланд и открою там большое пуговичное дело». Так рассуждал Фрешер, и мысли его не расходились с делами.
Он жестоко взыскивал долги и неустойки. Мужикам было тяжело. Фрешер отказывался входить в их положение. Он ненавидел их всех скопом, как все русское вообще. Подобно псу, он стоял на страже интересов Улусова, то есть своих интересов. Община должна выполнять договор с Улусовым. Если условий договора не выполнял хотя бы один из мужиков, за него отвечала вся сельская братия. Фрешер сознавал, что круговая порука — варварство, но он был уверен в том, что Россия, в отличие от милого сердцу фатерланда, есть варварская страна, с варварскими обычаями и не ему, Фрешеру, их ломать.
Долги висели над двориковскими мужиками, как громовая туча, готовая в любой момент смести их с лица земли. Но, и опутанные долгами, они никак не могли отказаться от аренды, — отказ от нее означал бы для них отказ от жизни.
Когда Фрешер видел, что петля грозит вот-вот оборвать жизнь «мужичья», он ослаблял петлю, чтобы потом снова затянуть ее потуже.
Крестьяне ненавидели Фрешера, жаловались на него Улусову; тот раза два-три выговаривал управляющему.
В мужицкой передаче речи барина к немцу представлялись в таком виде:
— Ты бы, сукин сын, пожалел русских мужиков! Что ж ты их и по делу и по пустякам в ничтожество низводишь, немец проклятущий? Ты соображай: мужик — он, ясно, раб. То от господа положено со времен Адамовых, и, уповаю, до скончания веков такожде будет. Только и раба до смерти душить нельзя. Ты его, подлеца, настращаешь, а он работать начнет из рук вон скверно. А чьи убытки? Мои или твои?
После барских нотаций Фрешер обычно собирался уходить со службы, народ в Двориках радовался, но каждый раз напрасно: немец оставался. Как барин и управляющий мирились, того никто не знал. Возможно, что и ссорились они для вида. Однако господин казался мужикам добрее окаянного немца. Сильно горевали в Двориках, когда из Карлсбада пришла весть о смерти Модеста Петровича.
И вот в имение прибыл новый владелец, князь Никита Модестович, человек вдовый, весьма решительный, имеющий надежды на большое наследство от старой тетки, проживавшей в Тамбове.
До сорока лет молодой Улусов служил в Питере, в лейб-уланском ее величества полку. Происходя из захудалого, дворянского рода, Никита Модестович не пользовался расположением гвардейского начальства. Талантами военными он не блистал, по службе продвигался медленно. Тотчас после смерти отца Улусов вышел в отставку, принятую с оскорбительной поспешностью.
Имение Никита Модестович нашел почти разоренным. Земля тощала и родила плохо. Доходные сады были заброшены, рощи, кроме одной березовой, вырублены. Тетка не подавала надежд на скорую кончину…
Никита Модестович понял, что ему надо выкручиваться. Зная, что «казенного козла хоть за хвост подержать — можно шубу сыскать», он стал добывать службу.
Улусов обратился к тетке, тетка написала губернскому предводителю дворянства письмо. «Племянник мой хоть и не получил от родителя достаточного воспитания, но царскому трону предан всей душой и желает поревновать на благо отечества. А посему испрашиваю благосклонную поддержку моей просьбе — определить Никиту к службе, достойной его дворянской чести…»
Кандидатура Никиты Модестовича была представлена министру внутренних дел на предмет назначения земским начальником. Эта только что учрежденная должность имела своей целью, как возвещалось в правительственном сообщении, создание «близкой к народу власти, которая соединяла бы в себе попечительство над сельскими обывателями с обязанностями по охранению благочиния».
В пределах предназначенной ему территории земский начальник был главным распорядителем и охранителем, следователем, судьей и исполняющим приговоры, полицейским воспитателем и насадителем «истинной нравственности».
Должность эта вполне удовлетворяла ущемленное властолюбие Улусова. Он с радостью принял назначение и начал действовать, всецело полагаясь только на свою дворянскую совесть, во всех случаях находя полное оправдание своим поступкам.
Однажды Никита Модестович предстал перед двориковскими обывателями.
Под уланской форменной фуражкой они увидели ненатурально белое, словно напудренное, лицо, пронзительные глаза и узкие губы. Одет Улусов был в легкую щеголеватую поддевку. Раскоряченные тонкие ноги поддерживали это довольно нескладное творение природы.
Он не возвышал голоса, не употреблял ругательств, иногда позволял себе запросто пошутить с мужиками.
На первых порах он даже понравился им положительностью и беспристрастием в решении мирских дел. Они просто не знали, что Никита Модестович до поры до времени глубоко скрывал родовое презрение к «хамью».
Дело в том, что он смотрел на всех мужиков вообще, как на своего рода младенцев, упрямых и своенравных.
Младенцы, как известно, нуждаются в няньках, притом в строгих няньках, иначе они избалуются и из них получится бог знает что. Розга и кнут хоть и жестокое средство для поддержания в младенце чувства уважения к старшим, но пока наиболее действенное. «Иного, — говорил Улусов, — еще не изобрели, да и изобретать не надо».
Будучи охранителем царского трона и спокойствия своих братьев-дворян, Улусов работал, что называется, не покладая рук, и в подначальных ему общинах царил порядок, нарушаемый лишь изредка.
Губернские и уездные власти земскому начальнику верили беспрекословно. Если мужик смел говорить, что земский бесчинствует, верить ему не полагалось уже по одному тому, что мужик не мог понимать тайных движений дворянской души, поставленной на охрану трона, веры и отечества.
Никите Модестовичу такие порядки нравились, и он с исключительным усердием опекал своих подчиненных.
Промыслив службу и укрепившись в ней, Никита Модестович стал приводить в порядок свое хозяйство.
В течение года он присматривался к деятельности Фрешера и остался недоволен. Ему не нравились натуральные платежи за аренду, отработки, громоздкий учет. Да и не хотел он иметь врагом имения целую общину. Нет, лучше уж разделаться с этой возней!
— Все это патриархальщина, милейший Карл Карлович, — сказал однажды Улусов управляющему, несколько презрительно посматривая на его тупое рыло. — Все это невыгодно и ужасно устарело. Нужны деньги.
— Денег у них нет, — отвечал Фрешер.
— Но есть же какой-нибудь богатей, который мог бы арендовать эти несчастные две тысячи десятин, из-за которых мы то и дело ссоримся с мужиками?
— Такой богатей есть. Иван Павлович Челухов, лавочник. Он давно просит землю в аренду.
— Тем лучше. Пусть он берет землю и уж сам, если хочет, сдает ее мужикам, и пускай они все валят на него. Довольно с меня скандалов с мужиками по должности. Я не хочу, чтобы меня в конце концов сожгли.
— Эге. — Управляющий все понял. — Это хорошо!
— Итак, — продолжал Улусов, — мы расторгаем договор. Предупредите их.
— Но договор вечный?!
— Вечного ничего нет, — раздраженно проговорил Улусов. — Мало ли что наблажил мой старик. Договор с мужиками расторгнем, заключим его с лавочником, а перед тем вы взыщите с мужиков все долги.
На следующий день Фрешер объявил народу о расторжении договора и потребовал немедленной уплаты долгов.
Напрасно мужики уговаривали молодого барина пожалеть их ради великой нужды, напрасно указывали на вечность договора. Никита Модестович не внял их увещеваниям.
Мужики решили судиться и передали дело тамбовскому адвокату Николаю Гавриловичу Лужковскому. Пока Николай Гаврилович ходил по судебным инстанциям, Никита Модестович через Фрешера сговорился с лавочником. Тот давал за аренду хорошую цену, имея в виду содрать с мужиков вдвое. Однако, почуяв спешность в намерениях барина, лавочник начал торговаться. Судебное дело стараниями Лужковского тоже затягивалось. Улусов спешил, нервничал, по неопытности и излишней горячности кому-то нагрубил, кому-то отказал во взятке, где-то прозевал небольшую, но, как оказалось, важную юридическую закорючку…
Лужковский уцепился за ту самую закорючку, которую прозевал Улусов, дал взятку лицу, обойденному барином, втерся в доверие к тому, кого Улусов грубо обругал, — дело приостановилось, бумаги валялись месяцами без движения, и как ни бесился Улусов, сделать ничего но мог.
А мужики, пока суд да пересуд, пахали арендованную землю.
Еще до суда кое-кто из древних старичков уговаривал сходку тряхнуть перед властями Грамотой. Другие, напротив, предлагали объявить Улусову войну не на жизнь, а на смерть, донимая его чем попало. А то и красного петуха подпустить.
В спор неизменно вмешивался один из тех, на ком, как говорится, «мир держится» — Лука Лукич Сторожев.
— Обождем, старики, — солидно говорил он. — Насчет Грамоты скажу так: уж больно ветхая она, слова не разберешь. Вот ежели бы достать Книгу Печатную, тогда другое дело. А вы, баламутчики, помолчите! — Лука Лукич грозил пальцем в сторону молодых мужиков, коноводом которых был Андрей Андреевич, по прозвищу «Козел». — Эк, чего выдумали! «Красный петух»! Придут солдаты и по всему селу «петуха» пустят. Нет, мир, обождем решения суда.
Мужики соглашались с Лукой Лукичом. Да и надежда на справедливый суд еще теплилась в них.
Когда же Улусов прижал общество, когда всем стало ясно: идти селу по миру, сходка приговорила — поручить ведение тяжбы с Улусовым Луке Сторожеву.
Сторожевы на основании каких-то туманных дедовских преданий приписывали честь основания Двориков своему роду. Так это или не так, но одно достоверно — изба, в которой проживал Лука Лукич, была самой старой в селе.
Самые древние деды утверждали, что эта изба стояла на том же самом месте при их отцах, что она
Лука Лукич жил на Большом порядке в «старой» половине избы. Другая половина разделялась на клетушки, боковушки и спальни для женатых сыновей и внуков.
Семейство у Луки Лукича было большое. Тут вековал закон: никого из дома на сторону не отпускать. Девушки приводили в дом зятьев, мужчины — жен.
В клетушках, где ютилась эта скандальная орава, Лука Лукич появлялся только затем, чтобы разнять баб, которые часто шумели, а порой и дрались из-за неудобств, то и дело возникающих в семье.
Известно, бабы больше, чем мужики, ратуют за раздел. Сторожевский дом не был исключением. Точит какая-нибудь Авдотья своего мужа, точит и днем и ночью, — ну, тот, чтобы отвязаться, и начинает плясать под ее дудку: «Давай раздел, дед, невмоготу так жить!»
Раздел был мечтой каждого, кто жил в стенах сторожевского дома.
Но как раз о разделе запрещалось не только говорить, но и думать. Лука Лукич был полновластным хозяином в семействе и им хотел остаться до конца дней. Это решение проистекало из глубокого убеждения в том, что чем строже глава семьи, чем крепче он держит в своих руках бразды правления, тем лучше всем живется.
Лука Лукич был натурой сильной и суровой: время, испытания и положение в обществе сделали его характер еще более непреклонным. Никто не мог упрекнуть его в каком-либо излишестве, а работал он больше любого мужика. Такой человек не мог быть плохим хозяином. Семья, по убеждению Луки Лукича, сильна до тех пор, пока земля не раздроблена и все работают сообща, пока урожай кладется в один амбар, скот стоит в одном хлеву, топится одна печь, щи хлебают из одного котла. Разделится двор — вместо одного сильного будет пять малосильных.
— Нищих плодить? — говорил Лука Лукич. — Не затем мне господь дал силу и соображение.
Вот почему разговоры о разделе возбуждали в Луке Лукиче приступы необыкновенной ярости.
— Орда окаянная! — гремел он в такие часы. — Народил я вас на свою погибель! Я из вас дух повытрясу, я вас отучу думать о дележе. Пока жив, дележу не бывать. А я сто лет протяну!
Лука Лукич бушевал до того свирепо, что казалось, вот он сейчас подопрет могучими плечами притолоку и, подобно библейскому Самсону, обрушит стены и крышу своего древнего дома.
Визжали бабы, орали, правнуки, внуки жались поближе к дверям. Ярость Луки Лукича оттого разжигалась еще сильнее: он выходил на улицу, бежал вдоль порядка — огромный, в белой развевающейся рубахе, в широченных портах, босой, с могучими руками, пугая людей своим видом.
Прожив несколько дней в кладбищенской сторожке, он возвращался домой, и все притихали.
Осмотрев хозяйство, он звал семью обедать.
К обеду собирались в старой избе — она служила кухней и местом приема гостей. Тут же в соломенных кошелках сидели на яйцах и гусыни, а несколько позднее куры. Сюда приносили ягнят или слабеньких телят.
Здесь жил и сам Лука Лукич. Все в этой избе было под стать хозяину: неимоверных размеров печь, почерневший от копоти темно-коричневый потолок с тяжелыми балками, огромная кровать, сколоченная много лет назад и покрытая серой дерюгой, стол и лавки, сделанные из досок толщиной в полтора вершка, грубые табуреты. В углу висела икона, изображающая бога-отца, восседающего на престоле топорной работы: Саваоф чем-то смахивал на Луку Лукича.
Старик первым садился за стол, нарезал толстыми ломтями хлеб, раздавал его и первым брал ложку, похожую на ковш.
Он хлебал щи, стараясь не пролить хотя бы каплю на стол, подставляя для этого под ложку ломоть хлеба: смачно чавкал, строго обводя глазами семейство. Если кто заговаривал, вытягивал руку и бил провинившегося ложкой по лбу. И беспрестанно пил квас из глиняной кружки.
Бабы подливали да подливали щи в ведерные миски, пар поднимался к потолку, к толстым закопченным балкам.
Лука Лукич ел не торопясь. Отхлебнув варева, он откладывал ложку, разглаживал бороду, откусывал хлеба, брал ложку и снова зачерпывал щей.
В тех редких случаях, когда щи были мясные, стучал ложкой по краю миски и говорил ворчливо:
— С куском!
И тогда все начинали вылавливать из щей куски мяса, которые до этого момента нельзя было трогать. Поднимался шум, возня, каждый старался завладеть большим куском, а Лука Лукич хохотал, наблюдая за перепалкой.
Он сидел в
Лука Лукич не любил его. Он уважал людей сильных волей и телом, хилых презирал, трусливых ненавидел. Болезни были чужды ему; больных он просто не понимал.
Три сына было у Луки Лукича: Павел, умерший лет за восемь до описываемых событий; Иван и младший — самый любимый, — еще не женатый Флегонт.
В свою очередь, Иван, помимо многочисленных дочерей, произвел на свет божий Семена, Петра и Сергея.
Откровенно и решительно не любил Лука Лукич внука Семена. Он вечно канючил, брюзжал, в работе ленился, был к тому же очень плодовит, над чем дед частенько издевался.
— Настругать-то ты их настругал, — говорил Лука Лукич, — прокормить-то сумеешь ли? А насчет раздела первым орешь! Тоже нашелся раздельщик… Подохнешь, из семейства выскочив, дур-рак! — и презрительно усмехался.
Младший сын Ивана, веселый, дерзкий и насмешливый тоже не пользовался благоволением деда. На него пал жребий солдатчины; равнодушный к дому и его интересам, Сергей с нетерпением ждал призыва. Надоел ему и дед, и буйное семейство.
Собственных дочерей и многочисленных дочерей Ивана Лука Лукич держал в строгости:
— Баба, ежели она от рук отобьется, с ней сладу не будет. А в нашем роду-племени того не бывало, чтоб бабы верховодили.
Так же сурово он обращался с зятьями.
Из внуков он уважал только Петьку, проворного и ловкого в работе, сметливого в хозяйственных делах, жадного и настойчивого.
Дед женил его на Прасковье Васяниной. Взяли ее из бедной семьи, и ничего не принесла она в сторожевский дом кроме золотых рук. А здесь они ценились дороже любого приданого. Кроме того, Прасковья привела в семью Сторожевых брата Андрияна Федотыча, унтера, воевавшего в двух войнах крымской и турецкой.
Андриян нянчился с детьми, ухаживал за скотиной, плел лапти, бегал в лавочку, а по вечерам семейство слушало его рассказы о походах. О таких стариках в народе говорят: «Есть старик — убил бы, нет — купил бы».
Андрияна и покупать не пришлось. После солдатчины он служил в имении Улусова сторожем, по хмельному делу провинился, остался не у дел, ездил в город за должностью полегче — по лакейству там или в кабак, но из-за пристрастия к хмельному не ужился, от земли отстал и ни к чему другому, как только к «стариковству», годен не был. Лука Лукич взял унтера в дом. Он мирволил служивому — любил послушать, как в Крыму дело было да как Плевну брали. Иной раз снизойдет и попотчует водочкой…
Со дня женитьбы Петра Лука Лукич начал величать внука Петром Ивановичем, как бы отмечая этим важный рубеж в жизни человека. Петр стал его правой рукой: вопреки правилам старшинства, дед ему доверил хозяйство.
Всякий на месте Петра был бы счастлив, всякий, но не Петр. Ему стало тесно жить. Он уже не мог выносить власти над собой. Он чувствовал, как плотно стоят его ноги на земле, как много могут сделать его по-обезьяньи длинные, невероятной силы руки.
Вот он молча чинно сидит за общим столом, а внутри у него все клокочет. Эта жизнь, скованная властью деда, осточертела Петру. Ему нужен свой дом, своя воля, своя земля… Больше, больше земли!
Прасковья вечным нытьем о тяжелой жизни в семье лишь подливала масла в огонь. Это была веселая дородная баба. Глаза ее глядели лукаво, на слова она была дерзка, в работе быстра, плясала, как вихрь. О таких в народе говорят: «Это, братец мой, не баба, а размоё-моё». Все ей здесь было противно: и брюзга Семен, и сварливая жена Семена, и Сергей, словно чужой в доме, и чахнущий Иван. Луку Лукича она боялась, всех прочих ненавидела.
Волю бы ей с мужем! Его ум, сноровка да расчет, ее золотые руки — какое бы хозяйство завели!
И точила, точила Петра…
А Петр и без того только о том и мечтал — выбраться бы из-под власти деда, добыть бы денежек. «Боже мой, всю бы округу укупил, всю бы улусовскую землю на себя взял!..»
Петр думал, что у деда водятся залежные денежки, преют безвинно в кубышке, — и ошибался. Не было у Луки Лукича ни кубышки, ни денег, отложенных на черный день. В иные годы он едва сводил концы с концами; земли не хватало, купить ее было не на что. Порой и у Сторожевых хлеб ели не досыта. Ни в какие предприятия торгового характера Лука Лукич не вступал, торговлей и маклачеством не занимался; мироедство было противно его натуре. Он ненавидел нахаловских богатеев, наживших свое добро потом батраков.
Петр завидовал нахаловцам, богатство манило его, любые средства к достижению власти над землей и людьми не смущали.
И шла в доме невидимая война, и близился час, когда должно было рухнуть единство семьи.
Лука Лукич понимал это и туже натягивал вожжи: все свирепее становились его расправы с бунтарями.
Лишь ребятишки, занимавшие край стола, ничего не понимали, Они рождались, хворали, помирали, рождались новые… Лука Лукич путал их и звал подряд Машками — Ивашками.
— Эй вы, Машки-Ивашки! — орал он, когда орда ребят слишком шумела. — Вот я вас, галчат!.. — и раздавал щелчки, от которых у ребят звенело в голове.
В этом семействе лодырничать не приходилось. Сам хозяин поднимался чем свет, а дежурные по кухне бабы вскакивали с постелей еще раньше. Завтракали с восходом солнца; нарушения установленного порядка старик не прощал.
По дыму, плывущему из трубы сторожевской избы, равнялись соседи Луки Лукичи.
— На ногах Лука. Пора и нам с полатей. Эй, бабы, вставать!
После завтрака каждый, кроме малолеток, принимался за свое дело. Чистили двор, выгоняли скотину в стадо. Мальчишки к тому времени возвращались с лошадьми из ночного.
Бренчали ведра, надрывно скрипел колодезный ворот, стук молотков, пилы, лязганье железа раздавались во дворе. Если стояла вешняя пора, налаживались телеги, сохи и бороны; отбивали косы и точили серпы перед жатвой. Андриан чинил сбрую. Бабы убирались в дому, на кухне, шла стряпня.
Петр ходил по двору и хозяйским глазом проверял, все ли готово к выезду в поле. Потом появлялся «сам» и придирчиво оканчивал досмотр: тому что-то объяснит, другому попеняет за нерадивость, третьего научит, как ловчее отбить косу или наладить лемех сохи. Заодно разгонит ребятишек, путающихся под ногами, зайдет в хлев, посмотрит, чисто ли убрано, потом в амбар — отвеяно ли зерно.
Выезжали в поле, когда в низинах еще стлался белесый туман. Лука Лукич закладывал первую борозду, первым шел и в ряду сеяльщиков. Сеял он споро, семя ложилось ровно. На том месте, где старик прошел со своим лукошком, плешин не замечали.
Первым брал он косу в сенокос и в страдную пору и не отставал от внуков. Куда там!.. Молодые потом обольются, а на его лице ни капельки, лишь чуть-чуть побуреет рубаха на спине.
А когда принимался молотить — не наглядишься! Цеп в его руках словно игрушка. Жарынь полыхает, а он колотит под общий ритм, колотит да приговаривает: «А ну, давай, давай! А ну, давай, давай!»
Еле поспевали за ним, а цеп у него, не в пример прочим, тяжелый-претяжелый. Десяток раз взмахнешь — спина ломится.
…И так изо дня в день, в жару и холод, обливаясь потом, работала семья. Больше всех трудился и меньше молодых отдыхал старик. Каторжным трудом добывали хлеб, корм для скотины, видимость довольства для дома.
И зимой не знали отдыха: либо навоз вывозили в поле, либо шли в извоз, плели лапти на продажу, бабы ткали холсты, Андриян готовил сбрую к весне, старик валял валенки… И все шло ровно в трубу! Подати, выкупные, расходы по дому: каждый грош на счету!..
Нет, лодырничать тут не приходилось. Горяч был на расправу с лентяями Лука Лукич, но и на похвалы не скупился.
А в жаркую летнюю пору, когда всем табором выезжали убирать хлеба, щедро кормил семейство, и водочка бывала на полевом стане: Лука Лукич и сам был не дурак выпить при случае.
Лука Лукич не впервой принимал на себя тяготы мирского ходока. Любое поручение сходки он доводил до конца — счастливого или несчастливого — в зависимости от предрасположения чиновников к взяткам и веса мирской мошны.
Вести тяжбу с Улусовым он взялся не только ради торжества справедливости. Он сам, как и многие мужики, был кровно заинтересован в аренде улусовской земли.
Семейство Луки Лукича росло из года в год, а земли не прибавлялось. Двор жил надельной землей и жалкими десятинами, арендуемыми у барина. Решение Улусовых покончить с арендой было гибельно как для всего села, так и для Сторожевых. Именно поэтому Лука Лукич так охотно согласился взяться за дело почти безнадежное, ездил по судам, искал в Тамбове и в столице надежных стряпчих и адвокатов.
Он начал тяжбу с того, что густо подмазал чиновников губернского судебного присутствия, и дело как будто повернулось против Улусова. Это обстоятельство еще больше возвысило Луку Лукича в глазах тех, кто прозябал в нищете, в полунищете. У этих старик пользовался непререкаемым авторитетом — ведь он знал, у кого просить защиты, сколько полагается сунуть одному, сколько другому, какое обхождение надо иметь в управе и в земельном банке.
Кроме того, он был большой грамотей, а таких на селе в те поры можно было пересчитать по пальцам. Лука Лукич имел пристрастие к чтению; впрочем, читал он только толстые книги.
— Тонкие книжки, — говорил он, — пишутся людьми легкомысленными, с прытким умом и малым рассуждением. А потому и читать то их нечего!
Он был в полнейшем согласии со всеми деяниями верховной власти.
— Она самим господом богом поставлена. Так сказано в Священном писании, а Писанию этому много сотен лет, и ничего умнее после него людьми сочинено не было.
Года за три до описываемых событий Лука Лукич ездил по мирскому делу в Петербург и во время какого-то торжественного богослужения в Исаакиевском соборе увидел императора Александра Третьего. Царь ему понравился и, Лука Лукич хвалил его.
— Царь Лександр, — рассказывал он мужикам, — человек подходящий, опять же богатырь вроде Еруслана Лазаревича. Ба-альшой мужик! Говорят, будто играет на агромаднейшей трубе, а за голенищем всегда носит плоскую бутылку водки. Хлебанет и ходит ве-еселай такой! Он не мудрствует, да зато подковы гнет. С ним был и сынок его Миколай. Этот на другой манер. Мелковат, не то что батька, и все ножку вперед выкидывает, форс наводит. Рыжеват. А так — кто его знает… Может, подрастет — перестанет ножкой-то крутить. А может, и с того крутит, что у него в полюбовницах баба — на театре, слышь, представляет. И почти голышом, мать ты моя! Рассказывал мне один питерский знакомец — он ее видал. Музыка это заиграет, она это выскочит, поломается всем естеством, ножкой эдак брык-брык — и долой. Баба, говорят, вроде бы и ничего, но тоща.
Лука Лукич крепко верил, что царь в разных мирских безобразиях неповинен, а повинно в них начальство, которому лень подумать над чем-нибудь таким, что сделало бы мужицкую долю полегче.
— Кроме того, — рассуждал Лука Лукич с приятелями, — вокруг царя все больше господа крутятся. Живется им легко, сытно, сладко, они, слышь, и боятся: не зажил бы, мол, мужик богаче, не быть бы с того им самим беднее. Ну, они государю глазки маслицем и мажут: у нас-де все в полном благополучии. Ясное дело — рады присобачиться к царевой особе и туман на него навести. Вот ежели бы государь знал о нашей нужде, он бы враз тех господ, которые прячут указ насчет земли, в кутузку, а то и на плаху.
Проходили годы, а Лука Лукич, как и все мужики, терпеливо ждал
Когда начальство выпустило объявление по поводу вздорности слухов о новом переделе земли, Лука Лукич осторожно говорил мужикам:
— Эта бумага
Лука Лукич был одним из тех, кто отговаривал мужиков брать у барина землю в аренду за отработки. Лишь страшная земельная нужда, вконец разорявшая село и его собственную семью, приневолила старика пойти на договор с Улусовым.
— Ладно, потерпим, мужики! Землю всенепременно будут равнять, — убеждал он мир. — Каждому отрежут по его силам. И мужикам и господам поровну — обойден никто не будет. Только не надо трепыхаться, — придет время, и все сбудется. Царь хочет, чтобы всем жилось
Лука Лукич был человеком общинным, весь склад его верований проистекал из тех отношений, которые вековечно существовали в общине, а община от времени до времени делила землю для
— Русская земля, — утверждал Лука Лукич, — большая община, только и всего. Настанет час, и поравняют землею всех.
— Царь, — частенько говаривал он, — главный земельный хозяин и, как каждый хозяин, не может терпеть, чтобы громаднейшие и плодоносные земли пустовали, шли в облог, зарастали. Всем полная выгода, чтоб вся земля пахалась и родила хлеб, а не лежала в забросе.
Каждую весну Лука Лукич ждал: вот объявят указ, вот явятся землемеры и начнут равнять землей.
Но время шло, проходили зимы и весны, указа не объявляли, и землемеры не приходили, а народу жилось все хуже.
Тогда, сперва как бы в тумане, появилась у Луки Лукича мечта: добраться до царя, поговорить с ним по душам один на один, все рассказать ему, о чем думает малоземельный мужик, да так
В урожайные годы семья Сторожевых производила много хлеба и прочих продуктов, но все производимое потреблялось в семье.
Поговаривали в народе, будто Лука Лукич, наученный знахаркой Фетиньей, умеет наговаривать для двора удачу.
Знал ли Лука Лукич или не знал ворожбу, но хозяин он был рачительный.
Тут понимали, что лошадь везет не кнутом, а овсом, a у коровы молоко на языке. Сохи, бороны и всякая хозяйственная снасть всегда были готовы к употреблению.
Лука Лукич был также человеком
— Бог счастье пошлет — купим, — утешал он себя.
Бог в представлении Луки Лукича был строгим и распорядительным хозяином в большой семье: тут и Христос, и святой дух, и божья матушка, и Иосиф-плотник — для дома божьего столярничает, — тут и апостолы, и сонм святых.
Трепета перед чем-то неопределенным, таинственным Лука Лукич не знал, а в молитвах просил не милости, а справедливости, взывал не к чувствам вселенских хозяев, а к их разуму. Он доказывал богу, что эдак делать негоже, надо сделать по-другому, подумавши, а не с кондачка. С богом он чувствовал себя просто, — не унижаясь перед ним, он признавал его авторитет и старшинство.
Веруя таким образом, Лука Лукич был убежден в нерушимости мирового порядка. Краеугольным камнем его жизненной философии было часто повторяемое им суждение, которое он считал непреложной истиной: «Над миром — бог, над землей — царь, над семьей — я. Вынь-ка отсюда хоть единый кирпичик, все и полетит к чертовой бабушке. Семья сильна, пока над ней крыша одна».
Нарушение этого порядка, установленного очень давно, казалось Луке Лукичу гибельным прежде всего для самих мужиков, которые благодаря многочисленности и любви к работе представляют опору всяческого благочиния. Без благочиния мужиками овладеют смутьяны, а от смутьянов один разор.
Весной, когда лошади и коровы едва держались на ногах от бескормицы, Лука Лукич падал духом; тяжелый груз, взваленный на его старые плечи, мог бы сломать его. Он держался силой своего духа и нравственной поддержкой друзей и единомышленников.
С людьми своего возраста Лука Лукич не дружил, очевидно, по той причине, что все старики на один крой. Ходил в его приятелях Фрол Петрович Баев с Большого порядка, человек средних лет, эдакий бычок, упитанный, коротконогий, упрямый и спорщик отчаянный. Хозяйство он держал ни бедное, ни богатое — так, серединка на половинку. «Нахалов» Фрол Петрович терпеть не мог, к «дурачкам» относился с добродушной иронией, на сходках ругался и спорил до хрипоты. Вероятно, за эту страстность в отстаивании своих мыслей Лука Лукич и любил Фрола.
Ближайшим и вернейшим другом Луки Лукича и вечным «супротивником» был молодой мужик Андрей Андреевич Козлов. Звали его обычно Козлом. Жиденький мужичонка с испитым лицом, украшенным узкой и реденькой рыжеватой бородкой, жил в ветхой, полуразвалившейся избенке на Дурачьем конце, и никто не мог понять, как она держится.
Передняя стена избы наклонилась; колья и слеги подпирали ее и не давали ей упасть. Крыша большую часть года стояла оголенной — солома с нее шла на корм скотине. В оконных рамах недоставало стекол — их заменяла бумага.
Восемнадцать квадратных аршин, ограниченных серыми, вымазанными известкой стенами, печь, занимавшая добрую четверть помещения, земляной пол, три крохотных оконца, стол, лавки вдоль стен, поставец для посуды — такова была внутренность жилища, где обитали шесть душ.
В иных двориковских избах стены оклеивались разноцветными картинками из-под мыла или конфет. Таких картинок у Андрея Андреевича не водилось по той причине, что конфет он никогда не покупал, а мыло если и покупал, то лишь такое, к которому никаких оберток не полагалось.
Мыло шло на стирку только в зимнее время. Летом жена Андрея Андреевича, Марфа, стирала бельишко глиной, надеясь при этом не столько на глину, сколько на свои руки. Не было ей покоя и ночью — ребята часто хворали: летом — животами, зимой — от угара и простуды.
Избу она содержала в чистоте, пол всегда был выметен, стол и лавки выскоблены, посуда блестела, грубая конопляная дерюга у дверей часто стиралась. Но как Марфа ни холила разваливавшуюся хатенку, света от того не прибавлялось, теплее не становилось, из окон не переставало дуть, земляной пол оставался тем же, земляным…
В осенние и весенние дни, когда на дворе было грязно, Марфа застилала пол соломой. Но менять солому часто Марфа не могла — ее негде было взять.
В жизни Андрея Андреевича солома была такой вещью, без которой он не мог себе представить существование семьи.
Соломой Андрей Андреевич покрывал избу, солома шла на корм и подстилку лошади и корове; соломой топилась прожорливая печь, на соломе спала семья.
Солома и ржаной хлеб — в них была вся сила, и они зависели друг от друга, будучи заключены в некий колдовской круг.
Зимой печка не согревала дырявую избу, да и сложена печь была плохо — дымила, чадила. Сберегая тепло, Марфа спешила закрывать трубу, угар валил с ног и детей и взрослых; вода в кадке застывала, ноги у ребятишек коченели — старые тулупы и поддевки, служившие вместо одеял, не согревали их.
За ночь на окнах намерзал толстый слой льда, углы покрывались инеем и промерзала дверь.
Марфа вставала рано. Она вздувала гасник — жестянку, наполненную маслом, с плавающим в нем фитилем. Еле мерцающий огонек освещал лишь небольшое пространство вокруг.
Ни шить, ни вязать при таком свете, казалось бы, не было возможности, но Марфа шила и вязала при колеблющемся свете крошечной лампады, драгоценные свойства которой заключались в том, что она требовала на весь длинный зимний день не более трех ложек масла.
Потрескивал фитиль, тонкой струйкой поднималась к потолку копоть, бормотали что-то во сне ребятишки, скрипел зубами Андрей Андреевич.
Марфа затапливала печь и садилась к прялке или брала вязанье — все это давало ей спасительные гроши. Так сидела она часами, пока не просыпались муж и дети, и пела тихо-тихо:
Пела Марфа, а в голове теснились скорбные мысли. Тяжкая ей выпала доля!..
Что мужик! Уйдет с утра на работу по дворам, или в Улусово, или к лавочнику Ивану Павловичу, а она крутись.
На домашний обиход, на одежду и обувь, на прочие необходимые семейные расходы Андрей Андреевич гроша не давал Марфе. А ведь одеть детей, мужа и себя — дело мудреное. И за что только не бралась Марфа, кому только не продавала свои руки в зимние долгие месяцы! Она не была жадна или падка на денежку, но горемычное житье приучило ее беречь каждую полушку; из этих полушек Андрей Андреевич не мог рассчитывать ни на единую.
Марфа, выходя замуж, принесла кое-что с собой из родительского дома, и это тоже составляло ее неотъемлемую часть Нет в кармане Андрея Андреевича денег на расплату с повинностями, нет хлеба — все равно он не получит ни гроша из жениных, бог весть где хранимых жалких сбережений. Доставай где хочешь, а к этим заветным бабьим достаткам не прикасайся — это ее, это для детей, это для дома: таков был сельский неписаный закон.
Бабьи сундуки, ее наряды, холсты, тряпье, как ни часто зарился на них Андрей Андреевич в тяжелые минуты, были священны и неприкосновенны.
Можно, конечно, украсть… Но за кражи из бабьих сундуков виновного нещадно пороли, кукиш бы из каждого окна ему показывали… Впрочем, Андрей Андреевич никогда и не пытался посягнуть на сундук жены.
На сходках Марфа никогда не бывала, да и вообще двориковские бабы туда хаживали редко… Разве какая-нибудь бобылка забредет, но и то если сходка обсуждает что-нибудь касающееся ее лично.
Но до сходки с кем, как не с Марфой, обсуждал Андрей Андреевич сельские дела? И посмел бы он или любой другой мужик сказать на сходке нечто такое, что ущемляло бы кровное бабье! Марфа уж на что тихой слыла, такой бы развела шум, так бы денно и нощно пилила мужа, что он сто раз проклял бы себя за неосторожное слово!
Ночная кукушка, говорят, дневную всегда перекукует. Конечно, Андрей Андреевич при каждом удобном случае любил помянуть, что жена должна перед мужем «виноватися». Но это было пустое бахвальство: Марфа в доме была сильнее его, и «виноватися» приходилось Андрею Андреевичу перед нею.
Она редко кричала на своего
Не только муж, но и все на селе любили ее за доброе и отзывчивое сердце.
Бабы считали Марфу счастливой: за Андрея Андреевича она вышла не по родительскому слову, как это бывало в большинстве случаев, а по своей воле.
Веселый, неунывающий, ласковый Андрей Андреевич крепко любил Марфу. Были они молоды, жадны на ласки… В первый же год замужества Марфа родила Ванятку, за ним последовал Прошка, за Прошкой — Маша, потом — Яша…
Андрей Андреевич владел несколькими десятинами земли, в том числе и арендованной у Улусова. Треть земли ежегодно пустовала, отдыхая под парами.
На остальных двух третях Андрей Андреевич сеял рожь и просо, получая в годы, благословенные богом, ровно столько хлеба, сколько было нужно для того, чтобы семья не умерла с голоду и чтобы можно было кое-что оставить на семена.
Когда же бог серчал на мужиков, — а серчал он частенько, — тогда хлеб не родился, семейство Андрея Андреевича тощало от голода, скотина к весне висела на веревках.
Андрей Андреевич в такой год старался есть как можно меньше хлеба. Но это было не так-то просто: корова, которую всю зиму кормили только соломой, пять месяцев в году не доилась, и ребята не видели ни сахара, ни молока.
О пшеничном хлебе у Андрея Андреевича и думать не думали: где-нибудь раздобытая отцом баранка была для ребятишек редчайшим лакомством.
Известно, матушка-рожь кормит всех сплошь, а пшеничка по выбору. Но и ржица далеко не всегда кормила Андрея Андреевича. Обычно хлеба у него хватало до рождества. С новин хлеб в этой избе ели четыре и пять раз на день, с покрова не чаще трех раз, потом два раза, когда ржи оставалось совсем мало, Марфа начинала подмешивать к ней лебеду и картошку.
Но иссякало и это благословенное добро. Тогда шла в ход мякина. Неотвеянная рожь мололась в муку, из такой муки приготовлялся хлеб. Назывался он, словно в насмешку, пушным. Действительно, хлеб выходил легкий, пышный, но из него торчали тонкие мякинные иглы, и нужна была многолетняя крестьянская привычка, чтобы есть его.
Приходил конец и пушному хлебушку. И шел Андрей Андреевич к лавочнику Ивану Павловичу либо в Улусово к Фрешеру:
— Выручи, Карла Карлыч, вовсе обесхлебел. Мешочек бы, милый человек!
Карл Карлович смотрел в записи и мычал.
— А кто будет уплатить все взятое зараньше?
— Да, Карла Карлыч, да, миленок, да рази, того-этого, за мной пропадет? Отработаю, послал бы господь силенок.
И запродавал Андрей Андреевич свои руки на все лето Карлу Карловичу. Но и занятого под работу хлеба не хватало. Тогда собирала Марфа ребятишек в поход —
Наконец-то она приходила, долгожданная! С юга все чаще дуло мокрым теплом, с взлохмаченных соломенных крыш падала капель — «цок-цок!» — в холодные чистые лужицы у углов. На дорогах санные колеи блистали, словно смазанные жиром; чернота покрывала снег у завалин.
Народ радовался, глядючи на легкие облачка с розоватыми подпалинками, тихо бегущие в бездонной выси.
— Слава богу, кончилась зимняя нуждишка, теперь и до новых хлебов не так уж долго. Много ждали, дождемся, сдюжим и это времечко!
Люди выезжали в поле. Поев сухарей, собранных детьми, запрягал Андрей Андреевич тощую кобыленку и плелся следом за всеми на свой загон. Не успевал он выехать за село, как его перехватывал батрак лавочника Ивана Павловича.
— Ты куда?
— Да вот, стало быть, Петрович, на загон еду, пахать, брат, пора. Лука Лукич вчера сказывал — времечко, мол, пришло.
— Ах ты, такой-рассякой! — орал батрак. — Я тебе покажу свой выгон, я тебе покажу времечко!.. Поворачивай назад!
— Пошто, Петрович?
— Как пошто? А кто у хозяина хлеб занимал? Забывчивы вы, черти. Должать умеете, а платить за вас кому? Иван Павлович приказал: гони Андрея на ближнюю землю, нехай вспашет, сколько уговорено.
— Ос-споди, Петрович!.. — жалобно молил Андрей Андреевич. — Или в нем души нет, в Иване-то Павлове? А мой-то загон как же? Свой-то загон бросать?
— Так ты бы об этом зимой подумал, — снисходительно говорил Петрович; ему было жалко Андрея Андреевича — свой же брат! Когда-то и Петрович был сам по себе хозяином, да закатали его долги, пошел к лавочнику в батраки. — Вертай, Андрей, — уже мирно уговаривал он, — не то напорешься на самого. А характер его ты знаешь, чтоб ему ни дна ни покрышки!
Андрей Андреевич ехал на дальнюю землю и пахал загон Ивана Павловича. На душе у него скверно-прескверно, но задолжал — плати.
Не успевал он как следует распахаться, из-за кустов выскакивал верховой, — помилуй мя, боже, сам Карла Карлович.
Фрешер еще издали грозил Андрею Андреевичу. Этот много не разговаривает — по спине нагайкой раз-раз…
— Езжать, сукина сынка, на барский загон! — хрипел он. — В клоповнишку захотел?
— Карла Карлыч, — стонал Андрей Андреевич, поскребывая спину, — я к вам-то и собирался, да тут, будь он неладен, Ивана Павловича работник наскочил. Гони, слышь, так-растак, на ближнюю землю, хозяин серчает…
— Я тебе показал Иван Павловитш!.. — хрипел Фрешер, потрясая нагайкой. — Я тебе показал, того-этого. Русски хлюпый лентяй… Езжать на барский загон!
И ехал бедняга на улусовскую землю…
Проходили погожие дни, а своя полоска стоит не пахана, не сеяна. Выберет для нее время Андрей Андреевич, а земля так ссохлась, хоть топором ее разбивай. И родит она не рожь, а ржицу…
Нет, клеветал на Андрея Андреевича Фрешер, будто он лентяй. Когда уж там Андрею Андреевичу лениться! Весной и летом он носился с одного поля на другое, с улусовского на лавочниково, оттуда, урывками, на свое…
А то, что Андрей Андреевич во время работы частенько присаживался на межу, — это тоже не из-за лености. Иначе совсем бы надорвался Андрей Андреевич от непосильной работы, в летнюю пору особенно. Весь труд его был воистину мученическим подвигом, а награду он надеялся получить только на том свете.
Вечная, изо дня в день, из года в год непосильная страда, вечно изо дня в день, из года в год согбенная фигура Андрея Андреевича маячила на полях. И ради чего? Ради куска хлеба насущного, который даждь нам днесь, о господи! И господь в своей неизреченной милости отпускал Андрею Андреевичу за все его труды и страдания кусок хлеба насущного, чаще всего пополам с мякиной.
Только в том и находил утешение Андрей Андреевич, что присядет на межу и, покуривая цигарку, поболтает с соседом, а нет поблизости соседа — с лошадью, с богом, с матушкой-землицей, — с кем придется, лишь бы отвести душу и дать отдых мускулам, напряженным до предела.
Да и чем, спрашивается, поддерживал себя Андрей Андреевич в этой адовой работе? Тем же пушным хлебушком, да спасибо, что и он-то есть, да еще и за то спасибо господу: хоть и на адову работу запродал себя Андрей Андреевич, зато всех своих чад спас, и сам жив, и Марфа жива, и коровушка не околела…
И вовсе не глуп Андрей Андреевич, о нет!..
Правда, он верил в домового, или, как его звали в Двориках,
Однако голова его не была слишком забита предрассудками: домового он вспоминал лишь при случае, — известно, утопающий и за соломинку хватается. Когда поп читал у Сторожевых газету, Андрей Андреевич все решительно понимал, понимал, конечно, по-своему. Из всего того, что он слышал в народе, и из вычитанного попом в газетах Андрей Андреевич уяснил самое главное: Русь — земля не плохая, но плохи в ней порядки. Будут хорошие порядки, и все будет хорошо.
Он понимал также толк в умных людях. Особенно уважал настоящих хозяев и рад бы у них перенять многое.
Долги осиливали Андрея Андреевича. Многим был он должен: лавочнику, Улусову, попу-батюшке, соседям. Но больше всего терзали его долги российскому императорскому правительству — подати обычные, оброчные и выкупные платежи за ту землишку, которую царь Александр Второй по великой своей снисходительности дал отцу Андрея Андреевича — несколько десятин с песочком да леса с вершочек…
Ни скудость доходов Андрея Андреевича, ни возможности его хозяйства, ни многодетность не принимались в расчет при обложении всевозможными сборами и повинностями. Что бы там ни было — плати, не то возьмут корову, и лошаденку, и последнее добришко, и ложку, и плошку.
Умные господа из либералов, сидевшие в Питере, велеречиво болтали о том, что-де выкупные платежи несоразмерны с ценностью земель, что оброчная подать с каждой десятины пахотного надела непомерна для мужика, что вообще вся налоговая политика императорского правительства самая несовершенная в мире, что это-де варварство, когда за взыскание налога отвечает не облагаемый субъект, а вся община, намекая тем на круговую поруку.
Либералы, как сказано, «коптили вздохами небеса», и Андрей Андреевич платил и платил. Платил и дивился: да в какую же утробу это все идет и почему на его плечи легла такая непомерная тягость?
Откуда же ему было знать, что выкупные платежи были главной доходной статьей бюджета, что казна лопнула бы, если бы Андрей Андреевич не заплатил недоимки?!
Ну и драли с бедняги шкуру за шкурой, а недоимки не уменьшались, и Андрей Андреевич перестал считать, сколько раз у него описывали хозяйство, сколько раз за недоимки посылали его на общественные работы или в имение к Улусову, сколько клопов он выкормил, будучи ввержен в холодную, где отсиживался на воде и хлебе, как неисправимый должник его величества государя и самодержца всероссийского!..
В голодный 1891 год так скрутило Андрея Андреевича, что он признался Марфе:
— Повычихался я, мать! Не спустить ли землю, не вдариться ли внаем?
Но говорил он это лишь от сердечной тоски. Свою волю, пусть призрачную, он ценил дороже всего на свете и цеплялся за нее из последних сил.
Он горько скорбел, видя выбившегося из сил мужика, и ежели такому горемыке нужна была помощь, чтобы спасти его от злой неволи — найма, Андрей Андреевич бросал свои дела и шел в «помочь», потому что «помочь» — общественное дело, а Андрей Андреевич был сугубо общественный человек.
И как он бывал весел, как улыбчив, когда хозяйство его хоть на короткий срок выходило из нужды! Ко всему-то у него тогда лежало сердце, все-то ему было любезно, все мило, он песни пел весь день!
А когда становилось невмоготу тяжко, у Андрея Андреевича только и было разговоров, что о царской милости.
— Ничего, даст бог, скоро пришлют указ с перышком! (То есть срочный.) Потерпи, Марфа.
— Ох, дождемся ли, отец? — вздыхала Марфа. — Новый лист пришел, чем будешь платить?
— Да, нажимают с недоимками. Видать, царь опять войну затеял, будь она неладна! Придется, мать, у Карлы Карловича хлебушка займать под отработку. Даст бог силенок, отработаем!
Проходило лето, зацветала рожь, наливались колосья — Марфа шла на полоску и, перекрестясь, срезала серпом первый сноп, зажинала, как говорится. Муки из такого сырого и еще совсем зеленого зерна намолоть было нельзя. Да что за беда — можно кашу сварить!
С неделю в избе Андрея Андреевича ели ржаную кашу, пока на току не появлялось созревшее зерно.
И сколько радости, сколько торжества было написано на почерневшем от голода лице Андрея Андреевича, когда он привозил на мельницу первые мешки ржи, как он был горд и независим и как приветливо встречал его мельник!
— Здорово, Андрей Андреевич, — говорил Иван Павлович (он же и мельник, и лавочник, и содержатель кабака — единый в трех лицах) и ломал перед ним шапку, хотя еще вчера и знать-то его не хотел. — С урожаем тебя, ась?
— Ты уж, Иван, распорядись там, чтобы помололи, как быть следует, — говорил степенно Андрей Андреевич.
— Должишко когда воротишь, Андрей Андреевич? — мимоходом спрашивал лавочник.
— Теперь рассчитаюсь, не мельтешись! — осаживал его Андрей Андреевич. — Мы-ста, хозяева, мы-ста в долгах не сиживали, не другим-ста чета.
На мельнице очередь. Куда деваться? Ясное дело — в кабак. С нового урожая сам бог велел выпить-закусить. Андрей Андреевич занимал отдельный стол, подзывал небрежным жестом того же Ивана (он сегодня упорно пренебрегал отчеством лавочника. «А и что? Мироед, а мы честные крестьяне!»), заказывал полбутылки водки, яичницу и сидел барином — не подступись к нему!
Хоть и влетало ему потом от Марфы за эту гулянку, но что Марфа? Что она соображает? Нынче он сам себе полный хозяин.
В самые удачные годы, которые случались раз в десять лет, у Андрея Андреевича оставалось для продажи пудов пятнадцать хлеба. Продаст он его, положит в карман семь-восемь целковых, пятерку тотчас заберет государственная лапа под видом выкупных платежей, податей, земских, волостных, страховых и прочих сборов. На остаток денег нельзя было справить одежду и обувку, вставить стекла в окна, купить про запас мыла, табаку, соли, сахара, чаю.
И вот маялся человек на чужих полосах, не видя радости и прибыли от труда, клал печи в избах богатеев, а свою переложить было все некогда да недосуг, выпрашивал работу везде, где только возможно, продавал ребятишек в подпаски в Улусово или во дворы «нахалов» или посылал собирать куски…
Только земля могла бы спасти Андрея Андреевича. Но в обществе ее было ровно столько, сколько получили мужики при царе Александре Втором. С тех пор много новых могил появилось на сельском погосте, много душ мужского и женского пола успокоилось под деревянными крестами, а потомство разрасталось, улицы становились длиннее, а земли оставалось столько, сколько было, — десятина в десятину, сажень в сажень.
Непонятное делалось кругом!
Андрей Андреевич не мог сообразить: отчего бы это такое — все, скажем, дорожает — и табак, и водка, и сахар, а хлеб дешевеет! И народ становится каким-то квёлым: хворает, злобится, орет и остервенело дерется. И мрут в малых годах ребятишки, и все меньше скотины выгоняют в поле.
Андрей Андреевич примечал, что в его избе таракан стал попадаться не в пример реже, да и таракан пошел не такой, как бывало, а одна мелкота. Клопов, тех совсем не видать. Но клоп, он, известно, любит теплынь, перины, жирные телеса. А таракану чего надо? Или уж так плоха стала жизнь, так дырява стала изба, что и таракану не сладко?
«Что ж это такое? — часто думал Андрей Андреевич. — Что за притча?
Он мог бы устать в этой постоянной борьбе со злом мира, мог бы положиться на волю всевышнего — пусть, мол, будет что будет, плетью обуха не перешибешь, пускай зло навечно возьмет верх и я, покорный ему, пойду, куда меня поведет судьба, безропотно лягу под топор.
Среди зеленеющей ржи Андрей Андреевич чувствовал себя хозяином земли. Он был властелином ее скрытых сил, а ужасные стихии, порой разрушавшие его труд, казались ему временным бедствием, наказанием за грех отчаяния. Ибо то есть величайший грех — отчаяться и разувериться в жизни и ее необходимости. Только живя и трудясь, можно перебороть кривду и зло.
И, быть может, именно поэтому Андрей Андреевич так любил уходить без дела и по делу в поля и бродить там. Здесь, под светлым сиянием небес, все страшное, скорбное и злое покидало его. Здесь жизнь казалась такой, какой она должна быть, — широкой и вольной, как эти широкие и вольные дали. Здесь забывалась хилая, темная хата, нужда и тоска и было весело сердцу. От земли, от всего окружающего Андрей Андреевич брал силы, необходимые для того, чтобы завтра бесстрашно заглянуть в черные очи зла. И он не только созерцал этот широкий, привольный мир. Как мог, он боролся, боролся изо всех сил, чтобы привольнее жилось ему и всем, кто влачил жалкое существование на родной земле. Он верил: правда одолеет, будет праздник на мужицкой улице!
Дух его был извечно волен, и ничто не могло сломить его. Андрею Андреевичу была противна безропотная покорность судьбе, не верил он в предначертанную свыше несчастную долю русского мужика, ни во что не ставил Грамоту и легенду о Книге Печатной и бунтовал постоянно, не раз подбивал сходку на войну с барином, и не раз замечал Фрешер следы ночных набегов на барские владения. То скотина вытопчет почти созревшую рожь, то потравлены заливные луговины, то горят ометы соломы, оставшиеся после лета в поле, то невесть куда исчезают целые стога сена или обнаруживаются свежие порубки в барской роще.
Управляющий неистовствовал, в оба глаза следил за «ужасный русский разбойник», а «ужасный русский разбойник» в лице Андрея Андреевича и кучки его единомышленников делали свое дело чисто, умея заметать следы.
Годами шла эта скрытая война: голытьба, не надеясь на Грамоту и царский суд, допекала ненавистного барина чем могла.
И ходил да посвистывал Андрей Андреевич: досадили треклятому князьку, чтоб ему ни дна ни покрышки!
Лука Лукич, как и все на селе, знал, конечно, кто мстит Улусову. Частенько жаркие схватки происходили между Андреем Андреевичем и его дружком на этой почве. Лука Лукич бунтовщиком обзовет Андрея, пугачевцем, а тот тоже за словом в карман не лезет.
— Помолчи уж, раб божий! Сгибайся перед Улусовым в три погибели — может, помилует. А Грамотой твоей подтереться желаю!
Ругаются, клянут друг друга, два-три дня не встречаются, а потом, глядишь, опять сидят на завалинке, толкуют о мирских делах, спорят… И каждый стоит на своем.
За эту душевную твердость Лука Лукич любил Андрея Андреевича. Он видел, как каждый новый год приумножал народное бедствие. Жить становилось совсем невмоготу, нищета одолевала людей, и падали духом самые сильные и непокорные натуры.
Андрей Андреевич был исключением. Вот почему возникла странная дружба людей, разных по возрасту, противоположных по складу характеров и убеждениям.
Лука Лукич глубоко уважал людей «книжных»; почтительно относился к сельской учительнице Настасье Филипповне, орал на баб, когда те начинали сплетничать о ней, помогал ей чем мог. Книжная премудрость в глазах старика была «даром божьим», не всем даваемым. Следствием такого взгляда явилась его привязанность к новому двориковскому попу Викентию Михайловичу Глебову. Но не только «ученость» этого человека подкупала Луку Лукича. В молодом попе он нашел единомышленника в устройстве мужицкой жизни.
Викентий был старшим в семье деревенского попа Михаила Глебова: шестеро дочерей и он, Викентий, — единственный сын. Отец Михаил служил в Тамбовском уезде, в большом богатом селе. Дом он построил на горе, над рекой, около церкви. Это была пятистенка, разделенная сенями на горницу, где поп принимал гостей, и «избу», в свою очередь разделенную на кухню и чистую половину. Тут семья и жила.
Чистую половину избы украшал большой стол из липовых досок, покрытый домотканой скатертью, несколько широких скамеек были поставлены вдоль стен, в углу висели иконы да две-три лубочные картинки под полатями.
В этой избе родился Викентий. Отцовское жилье в детстве и потом представлялось ему необъятным и необыкновенно прочным.
Зимой на печке сушилась рожь или гречиха, и дети, замерзнув на улице, снимали валенки и полушубки, взбирались туда и зарывались в горячее зерно. С печки можно было перебраться на полати и, пока не заснешь, наблюдать за всем, что делалось внизу.
Викентий очень любил полати; курчавая головенка его то и дело свешивалась с них, живые, любознательные глаза рассматривали мужиков, беседующих с попом, мать, ткущую холст на домашнем стане, сестер, разматывающих пряжу, батрака, чинящего сбрую.
Много-много происшествий случалось в селе, в окрестных деревнях и во всем мире. Авдотьина корова принесла теленка о двух головах, — не иначе, к войне, толковали внизу. И в самом деле, приходило время, и начинали говорить о войне с туркой. В войне обвиняли англичанку, — она-де всему делу заводчица, она воду мутит. Кто-то рассказывал о чугунке, которая должна пройти около села, и все ахали: чугунка!.. То вдруг проносился слух: архиерей едет. И тогда в доме и в церкви начиналась несусветная кутерьма.
Викентий на всю жизнь запомнил приезд архиерея. Отца Михаила епископ поставил на колени, как мальчика, и велел кланяться много раз — и все за какую-то ошибку в церковных книгах. Кругом стояли мужики, бабы, а этот толстый рыжий человек кричал на коленопреклоненного попа.
Викентию до слез было жаль отца, он навсегда возненавидел всех архиереев и вообще все высшее духовное начальство.
После того как преосвященный уехал, отец с матерью долго считали, во что обошлось гостевание архиерея и его свиты: сколько яиц, кур, индюшек, холста было сунуто в глотку архиерейским холопам — наглым, грубым, пропади они пропадом!
И долго еще вспоминали приезд владыки в этой сумрачной избе, освещаемой березовой лучиной.
Любил Викентий гостей в доме. Тогда топили горницу и зажигали восковые свечи, приезжали окрестные попы, дьяконы, много ели, того больше пили — сивуху или брагу, иной раз мать ставила настойку; говорили об урожае и доходах, жаловались, что земля стала беднее, доходы хуже, преувеличивали свою бедность, опять пили. И отец Михаил, разойдясь, возглашал: «Кто бы нам поднес, а мы бы выпили!»
Тогда какой-нибудь богатый поп выходил во двор и приносил бутылку «лисабонского» кашинского производства, привезенную с собой, чем и покорял всех.
Потом пели. Умели и любили петь в семье Михаила Глебова — и при гостях — и в долгие зимние вечера. Пели кантаты о бренности и суетности земной жизни; одна из таких песен запала в память Викентия навсегда:
Викентий робко подтягивал, был у него хрустально-чистый голос, и все говорили: «С таким голосом петь ему в архиерейском хору!»
…Шли годы. Викентий рос. Отец начал учить его грамоте, чтению, письму. То была мудреная наука — церковнославянский язык: аз, буки, веди, глагол… Все слоги заучены; впереди новые трудности, именуемые «титлами», когда слово не пишется полностью и многие буквы подразумеваются.
Безмятежная поповская жизнь изредка омрачалась неприятностями: то благочинный нагрянет в приход и учинит разнос, то заявится для ревизии книг мелкое духовное начальство.
Было это начальство сутяжное, придирчивое и жадное. Особенно один отличался — Василий Васильевич. Ездил он с женой Евменией — толстой капризной бабой. Своего чахлого муженька Евмения при всем честном народе дергала за усы и кричала:
— Что вылупил очи-то? Обманывают тебя, дурака, а ты очи вылупил!
Евмению за глаза звали «Явление», и, как выражался Михаил Глебов, «оное Явление есть горе попам и дьяконам, ибо блудливо, шумливо, лукаво и в алчности своей неугомонно».
Пока муж ревизовал церковные книги, Евмения очищала поповские закрома и сусеки и приходила в неимоверную ярость, если в закромах и сусеках оказывалась мало добра: его загодя припрятывали от нее.
Когда Викентию исполнилось девять лет, отец начал брать его с собой в церковь — прислуживать. Викентий видел, как отец без всякого чувства и проникновения служит обедни, как бормочет нечленораздельное дьякон, как псаломщик, когда ему надо было читать много раз подряд «господи помилуй», явственно выговаривал «оськина кобыла, оськина кобыла». И давился от смеха мальчик, смеялся дьякон, и грозил из алтаря отец Михаил.
Как ни старался Викентий вникнуть в смысл слов, произносимых отцом, он часто ничего не мог понять.
Больших трудов стоило Михаилу Глебову определить сына на казенное содержание в тамбовское духовное училище. Вообще-то попасть в училище любому поповичу было легче легкого: их всячески зазывали туда. Но на казенное содержание брали с выбором. Многосемейному отцу Михаилу содержать сына на свой счет было не под силу. Инспектор училища уперся. «Вакансий свободных не имеется!» — отрезал он.
Упрашивая могущественного человека и обещая век ему быть благодарным, отец Михаил сделал вид, будто лезет в карман, дабы вынуть нечто могущее умилосердить суровое сердце начальника, — так, по крайней мере, инспектор понял жест попа. Сменив гнев на милость, он записал Викентия в число казеннокоштных. Между тем Михаил Глебов вынул из кармана… платок, коим и вытер выступившую на глазах слезу благодарности. Впрочем, хитрость не удалась, и взятку пришлось дать. Впоследствии инспектор не раз припоминал Викентию проделку отца.
— И отец твой мошенник! Меня чуть не обманул! — кричал он. — Да и ты в батьку пошел, подлец.
Викентия поселили в помещение, где жили поповичи, принятые на казенное содержание. В большой комнате спало около полусотни мальчишек, чье буйство, неряшество и порочность вошли в поговорку.
Когда Викентия впервые привели в класс, где сидели сверстники — вшивые, полуголодные, с глазами, красными от недосыпания, с мозгами, затвердевшими от зубрежки, когда он увидел жестоких и глупых учителей, а в субботу ни за что ни про что получил порцию «березовой каши», — дух его возмутился.
Продав на базаре сапоги, Викентий сбежал. Отец, нещадно выпоров его, купил новые сапоги и повез сына в Тамбов. Товарищи начали травить Викентия; они и прежде считали его гордецом, а тут подвернулся такой случай. Сильный и крепкий Викентий давал сдачи, но и ему попадало. Трогать его перестали, но и дружить с ним никто не захотел.
Одиночества Викентий вынести не мог и опять бежал, продав новые сапоги. Город, где он учился, стал ему ненавистен: ненавистен стал сад у губернаторского дома, ненавистна прелестная Цна, ее притоки, ее ерики напротив колодца епископа Питирима, вода в котором считалась целительной; ненавистно стало небо Тамбова, воздух его улиц, училище, весь мир.
Снова был выпорот Викентий и, обутый уже в лапти, как, впрочем, многие его одноклассники, привезен в город и отдан под особый надзор инспектора. Инспектор беспощадно выбивал из Викентия душевную гордость и любовь к свободе.
Поняв, что открытым бунтом ничего не сделаешь, Викентий внешне покорился. Он плелся из класса в класс, окончил училище, перешел в семинарию.
Здесь товарищи открыли ему мир запрещенных, то есть светских, книг. Викентий читал все, что мог выпросить или купить на книжном развале. Он возмечтал, окончив семинарию, уйти в университет и стать врачом. Между тем в семье после смерти отца его считали единственным кормильцем и с нетерпением ожидали, когда он кончит семинарию и примет священство.
А Викентий и не думал об этом, иная жизнь манила ого.
Как-то случайно он оказался в кружке юношей, биографии которых повторяли его собственную. Здесь собирались все непокорные, презиравшие семинарские правила и установления, тайно читали Дарвина, Бокля, Чернышевского.
Книги прочитывались десятками, без системы, без плана, без достаточного уяснения прочитанного. Легко представить хаос, образовавшийся в сознании Викентия!
Он стал сплетением противоречий, тем более сложных, что рос и воспитывался в обстановке сельской жизни, где противоречия доходили до крайности, где ясные и здравые суждения были перемешаны с предрассудками и нелепостями.
Викентий не всегда умел отделить плевел от чистого зерна, правды от зла; был подвержен суевериям, хотя и поклонялся науке и ее творцам. Он должен был мирить веру в бога с неверием и отрицанием религии, ибо так мыслили творцы науки, которым он хотел бы подражать.
Видя вокруг жизнь во всей ее наготе, находя всему материальное обоснование, он должен был учить людей смирению, кротости, вселять в них уверенность, что воздаяние они получат на небесах.
Притворяться? Лгать себе, людям? Он отметал всякую мысль об этом. И, может быть, стал бы Викентий врачом или учителем, и по-иному сложилась бы его жизнь, если бы, на свою беду, не познакомился с Наденькой, одной из многочисленных дочерей хлебного скупщика Павла Крутоярова, старика надменного и сварливого.
Наденька тоже полюбила пылкого мечтателя семинариста. Казался он ей человеком необыкновенным. В стенах своего дома видела Наденька купцов да купчишек, а их обхождение известное… А тут и знает всего множество, и так красно говорит… Да и пригож собой, ничего не скажешь.
Викентий посватался. Крутояров поломался, но согласие дал. Надо же было в конце концов сплавлять дочку, и то засиделась: двадцатый год Наденьке, а от женихов из купеческого звания нос воротит. Но когда будущий зять заговорил об университете, папенька очень рассердился и чуть ногами не затопал.
— И слышать не желаю! Еще чего не хватало! Да чтоб я за нищего скубента дочь отдал? Ни в жисть! Ты поедешь в Москву, а, Надюшка?
— Со мной…
— «Со мной»! В комнатенке клопов кормить? Ты в этот… как его, будешь бегать, всякое еретическое изучать, уроки искать, чтоб прокормиться, из подметок гроши выбивать, а ей пеленки стирать? Не желаю, не хочу. Не бывать тому!
Наденька готова была ехать за Викентием хоть на край света, но воспитывалась она в родительском послушании, а родитель при первом же слове дочери, заявившей, что она готова и нищего студента любить, гаркнул на нее, выгнал из гостиной, где шел разговор, и напрямик объявил Викентию:
— Ждать, когда ты на учителя или доктора выучишься, нам не с руки. Чтоб девка в отцовском доме сидела ни женой, ни невестой, в купечестве такого сраму не видывали. Или в попы пойдешь, или другую невесту ищи.
— Но почему ж обязательно в попы? — с отчаянием ответил Викентий. — Я могу из семинарии пойти в учителя. Земству они позарез нужны, меня охотно возьмут и дадут хорошую школу.
— Знаем, как учителишки в селах живут! На приданое у меня денег нет, да и без приданого девка — золото. А на учительские харчи ее не отпущу. Выбирай!
И Викентий, которому казалось, что без Наденьки он и недели не проживет, выбрал. Выбрал то, на чем настаивал Павел Крутояров, проклиная себя, тестя, свою горькую долю.
Уж так-то обрадовались решению Викентия мать и сестры! Уж так-то горько плакала Наденька: больно манила ее Москва!
Вечерами бродил Викентий по берегу Цны. На душе его было смутно: долг, слово, данное тестю, боролись с совестью. Нужен был какой-то порыв, какое-то могучее движение сердца, которое определило бы исход борьбы.
Однажды он забрел в Покровскую церковь. Из алтаря вышел священник и удивил Викентия своей необыкновенной моложавостью, — его, вероятно, только что посвятили. Борода у священника еще не отросла, лишь над верхней губой торчал светлый пушок. Он так хорошо служил, что Викентий невольно поддался его обаянию. Ему стало тепло от мысли, что и он станет служить правде, будет близок к народу, так нуждающемуся в словах добра и любви. Он уже видел себя среди верующих: молодой, чистый в помыслах и жизни, энергично помогающий обездоленным, укоряющий богатых и неправедных… Он слышал свои проповеди, сеющие мир и гармонию…
Примерно через полгода, когда все было решено, Викентий снова заглянул в Покровскую церковь. И ужаснулся… Священник, поразивший его пылкостью и чистотой молодости, служил, точно повторяя зазубренный урок, глотал слова, торопился. Недели две Викентий был угрюм и время приводил в одиночестве.
Впрочем, дело молодое, не век же ему было терзаться. И как то кстати на помощь бунтующей совести пришла спасительная мысль: если он не в силах врачевать телесные болезни людей, то в рясе священника он может врачевать болезни духа. Он будет близок к людям, он постарается быть ближе к ним, чем любой врач или ученый. Он проникнет в сердца людей и поможет народу.
Отныне Викентий имел цель жизни.
И вот пришла пора мытарств. Викентий начал искать вакантное место священника в каком-нибудь селе. Распределением освободившихся мест ведала губернская духовная канцелярия, именуемая консисторией. Ему известна была поговорка, сложенная в семинарии: «Консистория есть облупация и обдирация попов, дьяконов, дьячков и пономарей». Викентий очень скоро понял, что поговорка вполне соответствует истине. Выпрашивая место попа, он давал взятки всем, начиная от консисторского сторожа и кончая подлейшим, но всесильным консисторским секретарем.
Викентия тошнило от хамства чиновников в рясах и мундирах, но он стерпел все.
Наконец ему дали место.
…Предстоял обряд посвящения, торжественная минута обращения мирянина в пастыря, когда бог, согласно учению церкви, частицу своей благодати передает через епископа своему новому служителю.
Викентий узнал, что и эта торжественная церемония служит источником обогащения тех, кто к ней прикосновенен.
Взятки надо было дать псаломщику, чтобы лучше провел службу, и протодьяконам, чтобы они подсказывали ему, как себя держать в разные моменты посвящения.
Началось служение. Викентий, помня, как худо совершал церковные обряды его отец, решил служить по-своему.
Отбросив традиционное бормотание, он возмечтал превратить обычные церковные службы в беседы молящихся с богом.
Держа слово, данное себе, Викентий, не ограничиваясь церковным общением, принялся посещать крестьянские избы, узнавать печали и радости их обитателей. Тут-то за него и взялись!..
Священник, которого консистория назначала для наблюдения за попами и церковными делами в определенной округе и называемый «благочинным», обвинил Викентия в еретичестве.
— Не твое дело наводить порядки в святой церкви. Храм не театр! — кричал он исступленно.
Викентий спорил.
Тогда благочинный, меча свирепые взгляды, заорал:
— Замолчи, нигилист! В другой раз попадешься — рису снимем, в монастырь упечем.
В наказание Викентия перевели в другой приход, и здесь жизнь ударила его еще раз.
Накануне посвящения он женился.
Надежда Павловна не отличалась какими-нибудь особенными талантами, не умела она притворяться веселой, когда было ей грустно, но и грустить не очень любила. Одним талантом она владела в совершенстве — жить так, чтобы каждым поступком и словом облегчать существование окружающих.
Быть может, окруженный атмосферой тихого семейного счастья, Викентий Глебов излечился бы от терзаний и прошел свой путь, как множество ему подобных.
Через полгода после переселения в новый сельский приход Надежда Павловна заболела. Болезнь совпала с первыми родами. Надежда Павловна подарила миру новую жизнь, отдав за нее свою. Перед смертью она позвала мужа.
— Богом заклинаю, — сказала она, — уйди из священства. Я ведь все знаю, все понимаю… Не оставь Таню без матери — женись.
— Но это же грех, Надя, грех. Да и не могу я этого сделать! Нам запрещено жениться во второй раз.
— Жизнью девочки заклинаю, уйди из священства! — Она уже задыхалась. — Последним вздохом молю: иди туда, куда тебя зовет совесть. Ведь на мне этот грех, на мне — я совратила тебя с твоего пути.
Викентий склонил колени перед умирающей.
— Богом, моей любовью к тебе, счастьем дочери клянусь: Когда станет невмоготу, пойду по той дороге, которую укажет мне моя совесть. Ты одна у меня была, ты и останешься до гробовой доски в моей душе. Никто ни в жизни, ни в сердце не заменит тебя.
— Не надо этого, не надо! — прошептала Надежда Павловна.
— Этой клятвы я не сниму с себя! — сказал муж.
— Я снимаю, я снимаю ее в последний мой час. Боже мой, будь мне свидетелем, что я снимаю с него эту клятву.
Ее последнего взгляда, полного ужасной тоски, никогда не мог забыть Викентий.
В селе, где все было связано с памятью жены, Викентий не захотел жить. Он выпросил новый приход. Ему определили Дворики. Собрав незатейливое имущество, он тронулся в путь.
К тому времени у Викентия завелись деньжата. Поначалу он смущался, когда за крещение, соборование или другую какую-нибудь требу приходилось брать пятаки и гривенники. Слишком хорошо он знал, ценой какого нечеловеческого труда доставались тому же Андрею Андреевичу пятаки и гривенники и что значат они в мужицкой семье. Дети без куска сахару, баба без куска мыла, мужик без сапог — вот плата за бормотание никому не понятных молитв или за совершение суеверного обряда.
Потом… потом попривык и брал уж не краснея.
«Все берут, — оправдывался он перед самим собой. — А жить и мне надо».
Тридцать десятин земли, положенных попу, в каком бы приходе он ни служил, с лихвой могли прокормить самого Викентия, дочь Таню, батрака и стряпуху. Но землю Викентий сдавал в аренду, оставляя себе десятин пять-шесть, на которых трудился не он, а его батрак — лишний рот из нищего мужицкого двора. В первые годы Викентий сдавал землю не торгуясь: сколько давали, столько и брал.
Известно, аппетит приходит во время еды. Прошло некоторое время, и Викентий начал сердиться, когда за обряды давали мало, тщательно следил за церковными доходами, а при дележке их между причтом не отказывался от лишней копейки, перепадающей ему. И уже без всякого стеснения принимал кусок хлеба или яйцо, сунутое в руку, сдавая землю в аренду, торговался с мужиками так, как иному мироеду не снилось.
Одним словом, лиха беда начало…
Накопив денег, Викентий начал строиться, а пока что жил у вдовой псаломщицы.
Призрак мрачного родительского дома стоял перед ним, когда он обдумывал план дома. И решил построить не обычную сельскую избу, в которых жили окрестные попы, а дом на городской манер, где бы было много простора и света.
Викентий сам наблюдал за плотниками, столярами и печниками. Дом получился небольшой, но удобный. Перед освящением поповскую хоромину пришел посмотреть Лука Лукич.
— Ну, поп, мастак ты! — восхищенно сказал он. — Ежели буду новую избу рубить, тебя позову подрядчиком Умно построено, что и говорить!
Дом был разделен на две половины широкими теплыми сенями. Одна дверь из них вела на крылечко, где Викентий Михайлович любил сиживать вечерами, другая — во двор. Из сеней же можно было пройти в кухню и в жилые комнаты.
Кухней заправляла старая глуховатая Катерина, во дворе хозяйничал батрак Листрат — сын соседки Аксиньи. Батрачить Листрат пошел с десяти лет; семь годов проживал он у лавочника Ивана Павловича. Нахаловские парни невзлюбили дерзкого, насмешливого Листрата — постоянно он лез в драку с ними. Перемене он обрадовался: хотя работы в поповском дворе было не меньше, чем у любого кулака, но кормили тут получше, поп, мало понимая в хозяйстве, все поручил батраку.
Да и удобно было Листрату — изба матери под боком. Он и ей помогал.
Листрат соблюдал поповское хозяйство так, что ни к чему не придерешься: холил рыжего жеребца, держал в теле корову, облегчал, насколько возможно, труд молчаливой Катерины.
Между молодым работником и попом установилось подобие дружбы: они подолгу рассуждали о хозяйственных делах, и чаще всего делалось так, как советовал Листрат, — Викентий всецело полагался на его сметку.
Таким образом, казалось, что в этом доме все обстоит благополучно и обитатели его, каждый на свой манер, счастливы.
И в самом деле, пока Викентий занимался устройством на новом месте, а потом воспитанием дочери, он был весел, о покойной жене вспоминал с тихой грустью, но без тоски.
Потом, когда дом был выстроен, хозяйство заведено, когда жизнь вступила в обычную колею и все незнакомое в округе стало знакомым, когда, наконец, Таня, окончив сельскую школу, уехала учиться в гимназию в Тамбов, отец Викентий впал в отчаяние, причин для которого было достаточно.
Он страдал не только от одиночества и обычных желаний человека, оставшегося вдовцом в расцвете сил, — с этим он еще умел бороться и искушения не слишком одолевали его. Он чувствовал, что противоречия, раздиравшие его в семинарии, под влиянием всего виденного и наблюдаемого становятся все острее. Викентий ушел бы из поповства, но душа его содрогалась от этой мысли: ему казалось, что, сняв рясу, он погибнет духовно и физически — высшие силы не простят ему этого кощунства. Но и раздвоенность угнетала его. В проповедях с церковного амвона Викентий каждодневно твердил прихожанам: «Несть власти аще не от бога», «повинуйтесь господам своим», «кесарево — кесареви». И знал, что власть на Руси прогнила насквозь и держится только на темноте народной и на солдатских штыках.
Он поучал людей быть бескорыстными — и брал деньги, отрываемые беднотой с кровью.
Окрестные попы прозвали его «белой вороной». Он и взаправду был таким среди чернорясых воронов. Но ведь Русь-матушка издревле славилась не только своими умами. Разные кликушествующие и юродивые, примыкавшие к страшным, суеверным сектам, не помнящие родства, бесплодные мечтатели и наивные, бескорыстные правдоискатели никогда не были диковинкой на нашей земле.
Так бывало всегда с теми, кто, задушенный бесправьем, начинал тосковать по воле, кто, объятый тьмой, устремлялся на поиски света.
Бродяги, забывшие свое родство и звание, калики перехожие, бредущие по бескрайним дорогам… Великий душевный голод гнал их в безвестный путь, трепетного света искали они. И не было им числа…
Удалялись в дикие чащи иные из них. Строили кельи, в молчаливом покое лесов искали убежища от зла мира, ждали вещего голоса небес.
В студеные края уходили другие. На утлых челнах пересекали ледовые моря, открывали острова, материки, мысы и проливы, горные потоки и озера, находили руды, золото в руслах давно иссякших рек, алмазные россыпи. Мореплаватели древней Московии, пробившиеся к океанам, Ермак и его дружинники — они были из отважного племени неукротимых и смелых, не знавших страха и презирающих опасности.
Они тоже поначалу шли искать утешения для своих тоскующих сердец, света для глаз, слепнущих во тьме. Невыносимым казалось им неподвижное сидение и ожидание счастливых времен.
Мятежный дух безвестных искателей счастья подкреплялся разумом, накопленным народом за тысячелетие; мужеством, унаследованным от предков; мудростью народной, приобретенной в беспрестанной борьбе со злом мира.
Не сказочное Берендеево царство искали они, а то драгоценное, что зовется волей. Они хотели услышать заветное слово, которое воплотило бы в себе тысячелетние чаяния людей, разыскивали мудрых, которые отлили бы в железную форму мысли и желания миллионов угнетаемых неправедными владыками.
И находили либо Разиных и Пугачевых, либо изуверов вроде Аввакума, лжепророков, лжецарей, разочаровывались в них и уходили от них, чтобы опять искать правду.
Мучительно искал свою правду Викентий Глебов. И наконец нашел в некоем учении, которое примиряло его мысли о земном устройстве с учением Христа.
Еще в семинарии он прилежно читал новейшие философские сочинения. Революционные идеи пугали его. Тем не менее он снова решил обратиться к ним, глубже вникнуть в них, дабы почерпнуть нечто такое, что можно перенести на российскую почву. Викентий обратился к книгам и брошюрам, которые печатались тайно от правительства. Один из друзей молодости, самый горластый петух в их кружке, кончил тем, что стал духовным цензором. Он не возражал против того, чтобы приятель вместе с ним посмеялся над писаниями «пустобрехов» — так он называл теперь тех, кому поклонялся в юные годы. Цензор охотно давал Викентию запретные книги и не настаивал на их возвращении — этого добра у него водилось много.
Но и запрещенные сочинения не увлекли священника. Всякая мысль о восстании ради изменения порядка, установленного свыше, казалась ему отвратительной. Междоусобица, пролитие крови были чужды его идеалам. Всякий мятеж, как он думал, обречен на неудачу: оставленный без божьего благословения бунт будет раздавлен, и кровь прольется напрасно.
Викентий, конечно, понимал, что большая часть земли украдена у народа. Предок нынешнего Улусова получил землю от Екатерины Второй только за свою усердную, хоть и кратковременную службу в опочивальне императрицы.
«Было бы справедливо, — думал Викентий, — если бы Улусовы хоть часть земли отдали мужикам, ведь не нужна же она им вся! Тогда и я отдам мужикам свою, не безвозмездно, конечно, а за подходящую плату, которая будет установлена государем. И все разрешится просто, без кровопролития». Но революционеры хотят насильственного отторжения земли. Это возмущало Викентия. «Что силой взято, то не свято, — повторял молодой поп. — Нет, только не этот путь!»
И в книге, которая писалась им в тиши деревенских ночей, развивалась мысль о всеобщем очищении, о запрещении пролития крови, о раздаче земли, об устроении счастья и довольства деревенского и прочего обездоленного люда путем мирного согласия между сильными и слабыми, имущими и неимущими.
Пока Викентий излагал свою идею лишь в общих чертах, подтверждая ее примерами историческими и из окружающей жизни. Он как бы спорил с неким безвестным оппонентом, доказывая ему, что промедление приведет к таким бедствиям, которых еще не было под солнцем.
Ни в книге, ни в своих раздумьях Викентий еще не пришел к окончательным выводам и практическим предложениям. Все это пока было в густом тумане.
«В последующих частях, — думалось ему, — я изложу соображения относительно практического применения идеи. Пока надо как можно крепче застращать. А со временем появятся и выводы».
По вечерам Викентий Михайлович подолгу сиживал на крылечке. Устремив взгляд в неведомое, не замечая людей, проходящих мимо, забыв о тлеющей папиросе, он отдавался созерцанию серого своего бытия.
«Умирали до меня, — думал он, — умру и я, и моя жизнь забудется. Зачем же тогда она? Неужели все суета и томление духа? Люди всегда страдали, страдаю я, будет страдать и тот, кто появится после меня. Когда же придет избавление от этой Каиновой печати? Кто освободит от нее род человеческий? Где тот, кому будет дано снять с человека извечное проклятье? Быть может, он уже родился и живет? А быть может, его никогда не будет? Тогда все суета сует и всяческая суета и томление духа…
Возвращалось с поля стадо. Пастух Илюха Чоба, окутанный облаком пыли, хрипло орал на отставших коров. Проходили мимо мужики, снимали шапки, кланялись. Проезжал в тарантасе земский ямщик Никита Семенович. Гремя ведрами, шла за водой Катерина. Во дворе слышался смех Листрата. За рекой, на Большом порядке, перекликались бабы.
Темнело Вспыхивали на окнах церкви отсветы небесного пожара и гасли с последним лучом солнца.
Викентию казалось в эти часы, что идет он по бесконечной пустыне, населенной призраками, идет уже многие века, и нет конца этому пути, — он терялся за пределами сознания, за чертой жизни. Ему становилось невмоготу думать об одном и том же. Он уходил в садик. Здесь росли старые кривые яблони, выродившиеся вишни, огромные тополя, а в самом низу, у речки, — густой лозняк.
Он бродил по саду, долго стоял на берегу маленького, давно не чищенного пруда. Вода становилась как бы еще гуще, отражения деревьев в ней расплывались; легкий, едва заметный туман, похожий на паутину, начинал стлаться по траве, белесоватый, еле заметный серп луны выступал ярче, резче обозначались его края, умолкали дневные звуки.
Викентий уходил из сада, садился на крылечке и снова погружался в думы.
На людях он старался казаться спокойным, ровным. Но все видел и все понимал Лука Лукич. По задумчивому взгляду, по легкой краске, вдруг покрывавшей щеки священника, по тому, как порой темнели его глаза, он безошибочно определял душевное состояние Викентия. Как то весной поп допоздна засиделся на крыльце.
— Батюшка, нельзя этак-то задумываться, — сказал Лука Лукич, останавливаясь перед попом, — он возвращался домой с поля. — Худо будет, ей-богу! У меня сын Иван также задумывался, а бог-то его и призывает к себе. Многодумствовать нам не положено. Пойдем к нам, на народе-то не так скучно.
— Неохота Лука Лукич, устал я что-то! — Печальные тени легли вокруг глаз Викентия.
— Устанешь от такой жизни. («Тоскует человек», — определил Лука Лукич.) Заходи, у нас шумно, весело, печаловаться не дадут. А то иди спать. Почему ты не спишь, а?
— Да вот так, — неопределенно ответил священник и угостил Луку Лукича папиросой.
Старик присел на ступеньку, закурил, неловко держа папиросу в громадных корявых пальцах.
— Непонятный ты человек, — Лука Лукич закашлялся. — Волосы подстригаешь, духами обливаешься, книжки тонкие читаешь, проповеди какие-то непонятные читаешь. Темный ты человек, и жизнь твоя темная. По твоему уму тебе бы в протопопах ходить, шелковой рясой хрустеть. А ты хоть и с умом, да не той ногой у нас встал. Я одному попу говаривал: ты, мол, сперва у прихода заслужи уважение. Ты первое-то богомоление потяни эдак часа на четыре, чтоб мужику стоять стало невмочь. А то, слышь, накади ему ладаном до того, чтоб он весь исчихался. Ты-то привычен, а мужику и ладан в диковинку.
Викентий рассмеялся.
— То-то и оно! Только я знаю, почему ты задумавшись ходишь. Тебе, знаешь, что надо? Тебе баба нужна.
— Ну, ну, замолчи!
— А я все-таки скажу: возьми бабу, не задумывайся. Да она, полагаю, и не даст тебе задумываться.
Лука Лукич рассмеялся. Он был удовлетворен: наконец-то добрался до того, что так тщательно скрывал поп, скрывал даже от самого себя.
— Ты не серчай. — Лука Лукич положил руку на колено Викентия. — Я понимаю: невозможно тебе жениться второй раз. А ты тайно живи.
— Тайно от кого? От себя?
— Это дело человеческое, — не слушая священника, продолжал Лука Лукич. — Бог с тебя за то не взыщет. Да и покойница тоже. Думаешь, ей там весело на тебя глядеть? Грех, поп, ей-богу, грех так изводиться.
Викентий молчал.
— Естество-то требует, оттого и тоска, — прибавил Лука Лукич.
— Не только оттого, — устало сказал Викентий.
— А отчего же? Ну-ка, ну-ка, скажи!
— Оттого, что не все по-христиански живут.
— Вона!.. — притворно удивился Лука Лукич. Такой оборот разговора понравился ему. «Пускай выложит, что на уме, может, и нам годно будет». — А где же это видано, чтобы всем людям жилось хорошо?
— Так должно быть по Писанию. Не должно быть пролития крови, насилий, лжи. Да, да, Лука Лукич, этого не должно быть, — убежденно проговорил Викентий.
— Эва! Мало ли что накручено в Писании. В Писании сказано, что попы были попами, как им положено. А ты и поп и не поп, и черт тебя разберет, кто ты таков. И нечего бы тебе в рясе ходить.
Лука Лукич гневно притушил папиросу: будь она неладна, пустая забава, крепости никакой!
— А если жизнь заставила рясу надеть?
— Сними ее, да возьми лопату, да копай, к примеру, могилы, по пятаку за штуку, ежели чего другого не умеешь. Авось с голоду не помрешь.
Лука Лукич старался говорить сердито, но легкая ироническая улыбка попа сбивала его с толку.
— Чего ты все смеешься? — взорвался он.
— А потому, что чувствую себя правым. Мне положено учить народ.
— Это чему учить! Вот скажи: что ты про жизнь разумеешь?
— Тебе не все равно что?
— Нет, не все равно, — сказал Лука Лукич. — Над миром один бог, над землей один царь, над семьей один я.
— Это я от тебя уже слышал, — зевая, заметил Викентий. — А знаешь ли, ты, что много хороших и честных людей не веруют в бога?
— Вот и ты из того же котла, — нахмурился Лука Лукич.
— Нет, я в бога верую, — вяло отозвался поп. — Я верю, что бог остановит зло, что он призовет всех к примирению. А не призовет, тем хуже будет! — угрожающим тоном закончил Викентий.
— Сидеть тебе за такие слова в темнице.
— Э, Лука Лукич, — раздраженно заговорил Викентий, — даже каменное сердце может возмутиться, видя кругом бог знает что! Вот взять хотя бы Улусова. Да что там!.. Нет, верю я, узнает в конце концов государь о народной беде, восстановит справедливость.
«Ага! — обрадовался Лука Лукич. — Вот уж это мне в масть». А вслух сказал:
— Это кто ж расскажет ему о наших злонесчастьях? Не Улусов, поди?
— Найдется такой человек. Тот, кто откроет глаза государю, безмерно будет возвеличен людьми и там. — Викентий показал пальцем в небо.
— Как добраться до государя? — с тоской пробормотал Лука Лукич. — Высоко до него.
— Кто стучится, тому отверзется, — молвил Викентий.
С той поры поп стал частенько навещать Сторожевых.
Викентий реже стал думать о своем одиночестве, а учение, к проповеди которого готовился, обретало надежную почву. Вместе с тем он начинал понимать, что дело не только в том, чтобы проповедовать начала переустройства мира, но надо бороться за осуществление их. Книга как-то вдруг быстро пошла к окончанию. До выводов было, правда, еще далеко, но что-то оплодотворило мысли Викентия.
Ему стало теплее жить.
Дочь Викентия Глебова, Таня, осталась сиротой, когда ей было два дня.
Постоянное мужское влияние наложило отпечаток на ее характер: она была прямолинейна, склонна к преувеличениям и крайностям, а все непонятное любила выяснять до конца.
Еще девочкой Таня резала правду-матку в глаза и не стеснялась в бурных выражениях чувств и мнений. Вместе с тем она была очень привлекательной, порой беспричинно грустна и задумчива. И в детстве, и в отроческие годы Таня предпочитала общество мальчишек. Вместе с ними она бесстрашно хозяйничала на чужих огородах и садах и умела, как никто из них, взбираться на деревья.
Однажды на спор Таня отправилась ночью на древний курган у Лебяжьего озера, куда ни за какие посулы не пошел бы ни один взрослый мужик. Пропадала она часа четыре. Всполошившийся отец искал дочь везде, где только можно было искать, и нашел ее сидящей на вершине кургана в мечтательной позе.
Она удивилась беспокойству отца.
В самом малом возрасте Таня чуждалась обычных для девочек игрушек, — куклы почти не занимали ее.
Все свободное время она проводила на улице и во дворе с работником, бродила за ним по пятам, любила корову, лошадь, запах хлева. Однажды, когда Тане было пять лет, Листрат тайно от Викентия посадил ее на жеребца. В семь лет она ездила верхом не хуже любого парнишки и до тех пор приставала к отцу, пока тот не разрешил ей ездить с Лисратом в ночное.
Она была предметом всеобщего изумления в селе, а ребята ходили за ней гурьбой. Разумеется, в драках Таня участия не принимала, но подзадорить умела и была непременным судьей во всех детских спорах и скандалах.
Лет с восьми Таня начала следить за порядком в доме. Постепенно все домашнее хозяйство она забрала в свои руки. Ухаживать за отцом, разливать чай, суп, класть ему чистую салфетку доставляло ей большое удовольствие, почти наслаждение. Когда отец хворал, она не отходила от него.
Резковатость сочеталась в Тане с нежностью и ласковостью. В ее больших открытых серых глазах чувствовалась душа смелая, сильная. Она была добра, но не сентиментальна Самопожертвование было ее второй натурой, но самопожертвование умное, без показа, без истерики, — она глубоко скрывала в себе эту гордую, благородную черту.
Отец страстно любил ее и ни в чем ей не отказывал. Катерина тоже не чаяла в ней души. Более хлопотливой и заботливой помощницы эта старая женщина не могла и желать. Сказки, которые она знала, Таня могла слушать бесконечно. Заберутся они, бывало, с Катериной на печку в кухне, и Таня до тех пор слушает стряпуху, пока не заснет. Листрат считался другом Тани, он покрывал многие ее проделки. Задолго до школы Таня научилась читать, и отцу доставляло немалое удовольствие слушать ее быстрый говорок. Она была очень смешлива и от души хохотала, читая что-нибудь веселое.
Приезжая на каникулы, Таня читала все, что было в отцовском книжном шкафу. Однажды, роясь в письменном столе Викентия, она обнаружила секретный ящик: в нем Викентий хранил книжки, полученные в свое время от приятеля — духовного цензора.
Случилось это в тот год, когда Таня перешла в седьмой и последний класс гимназии. Она залпом прочитала все, что было в ящике. На эту впечатлительную натуру каждая строчка действовала подобно молнии. Нищета и рабство, произвол и насилие, грабеж, чинимый властями, поповский обман предстали перед ней во всей наготе.
Таня виду не подала, что добралась до секрета, так бережно хранимого отцом, но в душе ее что-то перевернулось. Она сразу повзрослела. В окружающей жизни Таня начала подмечать явления, подтверждающие выводы философов-бунтарей. В ее голове роились мысли одна тревожнее другой. Будучи смелой от природы и не умея хранить в себе по молодости душевные переживания, она ставила Викентия в тупик вопросами, требуя точного и немедленного ответа.
Почему он берет с крестьян за то, что должен делать бесплатно, как тому учил Иисус? По какому праву он владеет тридцатью десятинами земли, а вон у Андрея Андреевича семья в пять раз больше, а земли ровно в десять раз меньше? Отчего нахаловцы издеваются над беднотой? «Почему, папа, ты не поднимаешь голоса против Улусова? Ведь он хочет загнать село в петлю. Ты должен обличать несправедливых и злых!»
Викентий ужасался: уж не якшается ли дочь в Тамбове с вольнодумцами? Он допытывался у дочери: откуда она почерпнула эти дикие мысли?
Таня в конце концов призналась. Викентий проклял себя за неосторожность. Но было уже поздно: дочь не переставала изводить его, почему так да почему эдак… Викентий пытался уклоняться от расспросов, бормотал что-то нечленораздельное или объяснял так путано, что дочь тут же уличала его в неправде.
Он злился, обрывал разговор, а Таня с нахмуренным лбом шла к учительнице Настасье Филипповне, чтобы у нее получить ответ на терзающие ее вопросы. Но и там ее ждало горькое разочарование: Настасья Филипповна явно избегала откровенных разговоров с дочерью священника.
Фельдшерица и учительница Настасья Филипповна появилась в Двориках лет десять тому назад. Викентий как-то мельком спросил о ней Улусова. Тот сказал, будто Настасья Филипповна в свое время была замешана в распространении среди рабочих Питера бунтовщицких листовок, отсидела несколько лет в тюрьме, года три жила на поселении в Сибири. Потом ей разрешили выбрать любую сельскую местность — подальше от Питера и Москвы. Настасья Филипповна приехала в Дворики. Сначала за ней наблюдали, потом, удостоверившись в ее благонадежности, разрешили заменить учителя — полуграмотного солдата, которому мужики денег за учение не платили.
— Да нешто это работа? — говорили они. — Да это и каждый сумеет.
Учил солдат за корма, ходил на манер пастуха из избы в избу, там же по очереди и жил. Кто поношенные лапотки даст, кто старый овчинный полушубок. Школы в те времени в Двориках не было; ребятишки собирались в избе бобылки Федуловны, за что родители платили ей по пятку яиц да по десяти фунтов ржи с каждого ребячьего носа.
Настоящую школу открыли уже при Настасье Филипповне; заняли под нее выморочную избу, побелили, подновили, парты сделали — ничего, учить можно. Жалованье было ничтожное, но от платы с крестьян за обучение детей Настасья Филипповна отказалась, редко брала она и за лечение.
Иногда почтальон приносил ей денежные переводы из Петербурга. Никто не знал, замужняя она или девица. Жила она у псаломщицы; в комнате ее было необыкновенно чисто. У стены стояла кровать, покрытая белым тканьевым одеялом; коврик с изображением тигра украшал стену кровати; стол, несколько стульев, этажерка с книгами и туалетный столик. В углу, около двери, висела одежда, по полу шла дорожка, тканная из разноцветных лоскутьев, — изделие сельских мастериц. На побеленных стенах висели две-три картины, портреты Герцена и Чернышевского. Люди, заходившие к фельдшерице, топтались у входа, а в комнату входить боялись — вдруг, избави бог, наследишь или половичок сдвинешь.
Облик хозяйки, худой, жилистой женщины со строгим, пристальным взглядом, тоже не внушал расположения.
В первый же год своего пребывания в Двориках Настасья Филипповна завела знакомства среди баб и мужиков, с разрешения начальства устраивала громкие чтения, рассказывала о Миклухо-Маклае. Даже купила волшебный фонарь.
Летом она куда-то уезжала, но быстро возвращалась и после каждой поездки делалась все нелюдимее. Мрачное настроение с течением времени усиливалось и потому, что Настасья Филипповна так и не добилась расположения сельских обитателей.
Правда, они хаживали на громкие чтения, но учительнице казалось, что ходят они не из-за интереса и любознательности, а от нечего делать. Отчасти она была права: мужикам казалось, что баба, будь она даже в очках, толком ничего не знает, а просто чудачит…
Викентия Настасья Филипповна как-то сразу невзлюбила и хотя посещала церковь, но исповедоваться и причащаться ходила в соседний приход. При встречах они сухо приветствовали друг друга.
Мало-помалу громкие чтения прекратились; сердечность, с которой Настасья Филипповна встречала у себя каждого мужика и бабу, сменилась неприкрытой холодностью.
Одинокую жизнь Настасьи Филипповны скрашивали занятия с любимыми учениками, которых она выделила из прочих либо за успех в учении, либо за природную одаренность. Среди них были Флегонт и Петр Сторожевы, сын лавочника Николай, старший сын Андрея Андреевича Ваня, единственная девочка в школе — Таня Глебова и еще два-три смышленых паренька с Большого порядка.
С ними Настасья Филипповна занималась дома, устраивала громкие чтения, сюда же перенесла волшебный фонарь.
Зимними вечерами тут было шумно и весело. Настасья Филипповна выдумывала занимательные игры и другие невинные развлечения, а заодно постепенно приучала ребят правильно говорить. Так путем долгой и кропотливой работы эта высохшая в одиночестве, желтолицая и сердитая на вид женщина вносила в воспитание ребят что-то из другого мира.
Когда ребята достаточно подросли, Настасья Филипповна перешла к вещам более серьезным, старалась вложить в их души понятия о добре, чести и красоте. Они учились в школе, где часто не было чернил, карандашей, грифелей, тетрадок и самых необходимых учебных пособий. Жалкие гроши отпускало духовное ведомство: школа была церковноприходской. Настасье Филипповне приходилось из своих денег покупать грифельные доски, учебники… Но не только в бедности школы была беда. В ребячьи головы прежде всего вдалбливали закон божий, а прочие предметы почитались второстепенными. Выходили из школы люди едва умевшие считать до ста и вывести свою подпись. Зато благонамеренностью и почтительностью к любому начальству их пичкали не скупясь. Отсюда вербовались певчие для церкви и мальчишки, помогавшие попу при исполнении им обрядов.
Флегонту, обладавшему особенной любознательностью, Настасья Филипповна отдавала много времени. Она гордилась угловатым прилежным и добросовестным крепышом, ей нравилось его желание все знать. Петр скоро отошел от кружка: хозяйство, земля и все, связанное с ними, всецело захватили его.
Уехал в Царицын искать работы тихий, умный Ваня. Лавочник устроил Николая в реальное училище. Об этом парне учительница и ее молодые друзья не горевали. Избалованный, капризный и ленивый Николай то и дело ссорился с приятелями, всегда лез вперед, не имея на то никаких оснований, потому что ума был недалекого.
Наталья Филипповна давно бы отделалась от своевольного и деспотичного Николая. Но ссориться с его отцом не хотела и не могла: она часто должала лавочнику. Иван Павлович, польщенный тем, что его сынок принят в компанию отличившихся, иной раз расщедрится и выдаст немного деньжат на школу.
Потом поступила в гимназию Таня, самая веселая и задорная в кружке.
Викентия, как о том уже было упомянуто, Настасья Филипповна сразу невзлюбила. Холодность к нему она перенесла бог весть почему на его дочь. Таня вовсе не заслуживала этого. Она не лезла вперед, мальчики держались с ней на короткой ноге, в их компании она чувствовала себя свободно. Больше того, своим присутствием в кружке Таня смягчала нравы ребят. При ней они воздерживались от грубостей, потому что за каждую выходку любой из них мог ожидать от резкой и прямолинейной девушки страшного возмездия, — тяжелые кулаки медвежистого Флегонта, самого близкого приятеля Тани, всегда были к ее услугам в расправе с грубиянами.
Ценила Настасья Филипповна веселый, общительный нрав Тани, отдавала должное ее уму, понимала, как хорошо она влияет на ребят. И никак не могла преодолеть холодности к ней. Никогда в ее присутствии Настасья Филипповна не обмолвилась неосторожным, смелым словом, никогда не подпускала ее к себе слишком близко.
Ушли из кружка и другие участники его: кто заменил в хозяйстве умершего отца, кто в батраки нанялся, кто отделился от родителя и обзаводился своим домом.
С Настасьей Филипповной остался Флегонт. Правда, Таня и Николай, приезжая на каникулы, часто бывали у Настасьи Филипповны. Заходил Ваня, возвращаясь из Царицына в дни уборки урожая. Но прежней близости с ними уже не было.
Сердцем Настасьи Филипповны завладел Флегонт — сын Луки Лукича. Она стала для него как бы второй матерью.
Жена Луки Лукича умерла при родах. Родился Флегонт тяжело; быть может, поэтому Лука Лукич так любил младшего сына. К тому же он очень походил и внешне и душевным строем на покойную мать.
Непомерная сила широкоплечего, приземистого Флегонта сочеталась с беспредельной добротой. Говорил он мало, посматривал исподлобья, часто робел и смущался. На первый взгляд казалось: ну, тугодум! А заговорится — диву даешься: слова льются свободно, речь грубоватая, но уж если скажет — будто отрубит.
Весь день Флегонт возился во дворе, замазывал в хлевах дыры, чинил крышу, пилил, строгал, приколачивал.
— Ты бы на улицу пошел, — говорил иной раз Лука Лукич сыну. — Поплясал бы.
Флегонт застенчиво улыбался:
— Да ну их! — и уходил во двор — строгать, пилить, приколачивать.
К земле душа Флегонта не лежала. Когда ему вышли годы, он начал работать подручным у маляра. В свободные дни, а их у маляра и его помощника бывало порядочно, Флегонт ходил в кузницу. Немудрую науку у горна Флегонт освоил очень быстро. Кузнец знал также слесарное дело и со временем обучил этому ремеслу Флегонта.
— Эх, много бы я мог, Флегонт! — говорил кузнец. — Да вот беда — книжному разумению не удостоен. А ты молодой, у тебя ум ровно смола. К нему все прилипнет — не отдерешь Ты учись.
Учился Флегонт старательно, учительница хвалила его. Окончив школу, он начал помогать отцу в хозяйстве.
Шли годы, Флегонт мужал, на селе начали поговаривать о его необыкновенном уме. Девки липли к нему.
Одна молодая вдовушка иссохла от страсти к Флегонту, и что только ни делала, стараясь затащить к себе парня! Обнимала его, прижималась к нему… Флегонт легонько отодвинет ее, скажет:
— Ну чего ты, сударушка? — и уйдет.
А вдовушка бежала за ним и клялась, что сей же час в озеро бросится.
— Авось, усмехался Флегонт, — там нынче мелко!
Лука Лукич, замечая, как сын сторонится девушек, спросил его однажды:
— Неужто еще не подыскал себе невесту?
Флегонт ничего не сказал. Он любил дочь двориковского священника Таню, любил молчаливой тайной любовью, ни на что не надеясь, понимая, как много преград разделяет их. Да намекни он ей на свои чувства — посмеется и уйдет. Он ведь хорошо знал ее, вместе росли, вместе учились. Ни одна живая душа не подозревала о его любви, так думал Флегонт. И ошибался.
Тане были приятны смущение Флегонта, легкая краска, появляющаяся на щеках, когда он встречал ее.
Он был старше ее года на три, она казалась рядом с ним сущим ребенком, но при встречах с ней Флегонт робел, был немногословен, любил слушать ее, а сам лишь изредка вставлял слово. Флегонт не знал, что любовь его не кажется Тане ни оскорбительной, ни смешной. Будь он немного догадливее и опытней, он бы понял, как порой сердят Таню его молчаливость и робость.
Семейные ссоры и скандалы мало волновали его, он редко вмешивался в них. Но когда какой-нибудь из зятьев начинает, бывало, по пьяному делу бесчинствовать, Флегонт отводил буяна в амбар, приговаривая на ходу:
— Проспись, проспись, чадушко!
Петр втайне ненавидел Флегонта. Он знал: помрет старик, помрет больной отец, все хозяйство достанется по наследству Флегонту, он станет главным в доме.
Своих чувств Петр, конечно, не показывал, но Флегонту они были известны. За жадность, за волчьи ухватки Флегонт презирал Петра.
Сам он к богатству был равнодушен и никогда не думал о том, что будет в доме после смерти главы семьи. Да и вообще не представлял себе, что отец может помереть.
— Наш род столетний, — твердил он отцу, когда тот заводил разговор о смерти. — Ты еще, батенька, поживешь. Нашей породе конца не будет.
— Моих ты кровей, сынок, — говаривал Лука Лукич. — И верно, кремнистые мы: ни пестом нас, ни крестом…
На отца Флегонт имел необыкновенное влияние. Стоило Луке Лукичу разойтись, как Флегонт подходил к нему, клал руку на могучее отцовское плечо:
— Ну, батя! Чего ты растревожился? Да ну их!..
И Лука Лукич тотчас остывал.
— Кабы не этот ваш заступник, я бы уж вам, подлое племя!.. — бурчал старик.
В семье Флегонт дружил только с племянником Сергеем.
Работа давала Флегонту гроши. Парню казалось, что своим заработком он не оправдывает расходов семьи на него. Смутная мысль о том, что он лишний, все чаще овладевала Флегонтом, и он не раз подумывал: не уйти ли ему в город поискать счастья, работы и куска хлеба, которого в доме вечно не хватало?
Каждую свободную минуту Флегонт проводил у учительницы. Он и в школьных делах помогал ей: то чинил парты, то перекрывал крышу свежей соломой, белил стены, а тоскливые зимние вечера просиживал у нее допоздна.
С ним Настасья Филипповна была откровенна: только Флегонт знал, как несчастливо сложилась судьба этой женщины.
Вечером вздует Настасья Филипповна лампу, пристроится на лежанке. Напротив у стола сидит Флегонт и слушает ее, и плывут перед ним картины ее прошлой жизни. Бестужевские курсы, неудачное замужество, нелегальный кружок, «Народная воля», потом «Черный передел», обращавшийся не только к мужикам, но и к рабочим, тайные посещения фабрик с мятежными прокламациями, пьяница и негодяй муж, выдавший жену охранке… Мать умерла вскоре после того, как ее Настенька попала в тюрьму Отец, почтовый чиновник, жил в Питере, присылал дочери два-три рубля в месяц, отрывая их от скудного жалованья. После каждой поездки к нему Настасья Филипповна возвращалась с разбитым сердцем: отец погибал от чахотки, и не было денег, чтобы подлечить его.
В Дворики она ехала, мечтая понять народ. Затем последовало крушение всех надежд. И началась серая, безотрадная жизнь без всякой надежды на будущее.
Рассказывала она Флегонту о Петербурге, о тюрьме и Сибирской ссылке, постепенно пробуждая в нем интерес к жизни за пределами села. Потом как-то невзначай заговорила о фабричном люде. Так, мало-помалу Настасья Филипповна открыла Флегонту мир, неведомый ему: мир рабочих, погибавших от непосильной работы, как гибнут сельские бедняки, но в отличие от них — сплоченных, борющихся, нащупывающих пути к порядкам совсем иным.
Говорила она Флегонту о Герцене, Добролюбове и Чернышевском, вспоминала Плеханова и утверждала, что есть в России немало людей, которые и теперь учат рабочих, как надо добыть права себе и свободу для всех людей труда.
Все это с трудом воспринималось Флегонтом. Многое из рассказов учительницы он просто не понимал, а она не могла толково объяснить ему то, что знала, да и путаницы в ее мыслях было много. Настасья Филипповна еще верила в некую таинственную и могучую силу сельской общины, способную сделать в России нечто неслыханное и покончить с варварскими порядками.
Правда, то, что она видела в деревне, подрывало ее веру в символического мужика-бунтаря. На ее глазах мужик либо при помощи всяких махинаций выходил в кулаки, либо подобно Андрею Андреевичу продавал свои руки мироеду или Улусову, а прочие шатались туда-сюда: и в кулаки их тянуло, и нищета петлей-удавкой висела на шее.
Рабочим, жизнь которых Настасья Филипповна знала плохо, она не верила.
Бывая в Питере, навещая друзей, Настасья Филипповна слышала о борьбе между народниками и марксистами, но не принимала последних в расчет, считая их учение слишком сложным и для рабочего люда непонятным.
Думая так, Настасья Филипповна не могла внушить Флегонту, что именно пролетарии будут в первых рядах революции и они поведут за собой мужиков. Однако, когда Флегонт пришел к мысли, что он лишний рот в семействе, Настасья Филипповна посоветовала ему поискать счастья и куска верного, хоть и горького, хлеба не где-нибудь, а на фабрике или на заводе. На эту же мысль она навела в свое время сына Андрея Андреевича Ваню.
Из всего, что Флегонт услышал в бесконечных беседах с Настасьей Филипповной, он понял только одно: этого плохого царя надо скинуть. Найдется хороший царь и сделает для мужиков все, о чем писано в Грамоте и в Книге Печатной: землю даст и объявит большую волю. О том, что новый царь может оказаться ничуть не лучше теперешнего, Флегонт не думал.
Немалых трудов стоило Настасье Филипповне растолковать Флегонту, что дело вовсе не в плохом теперешнем царе, что царей надо отменить повсеместно и навсегда. И не только царей, но и всех, кто их поддерживает, на ком строят они свою силу.
Как-то они разговорились о новых порядках, которые должны быть установлены после «отмены царей».
— С нашим народом, — сказал Флегонт, — каши не сваришь. Это что лебедь, рак да щука. Каждый желает врозь. Да вот, к примеру, наша семья. Всяк хочет жить по-своему, а помирить их нет никакой возможности. Им поводырь нужен, крепкий поводырь. Одни они из этой лужи не вылезут. Но поводырь должен быть не из мужиков — они его не признают.
— Э, много ты знаешь о мужиках! — сердито перебила его Настасья Филипповна. — Вертишься около горна да в своей избе, а что кругом делается, тебе будто нипочем. Вот, скажем, твой отец занимается бесполезной тяжбой с Улусовым… Бесполезной потому, что Улусов, конечно, победит. За него судьи и царские законы.
— У нас Грамота имеется, — рассеянно вставил Флегонт.
— Неужели ты веришь этой сказке? — Настасья Филипповна не на шутку рассердилась. Ее жилистая шея покраснела от гнева. — Сколько раз мы толковали…
— Погодите, Настасья Филипповна. Болтают, будто зарыта в кургане у Лебяжьего озера Книга Печатная. Рылся я в кургане. Одни черепки да кости. Но должна быть другая, настоящая книга, где все о правде написано, и как добыть ее, и как народ к ней вести. Сами знаете наших… Орут, ровно стадо. Ими малый ребенок может вертеть в разные стороны. А силы своей не знают.
— Я же говорила тебе: и еще одна сила есть.
— Возможная вещь. Я же мастеровщину только по Ваньке да по вашим разговорам знаю. Хотя и сам вроде бы мастеровой.
— Не совсем, — улыбнулась Настасья Филипповна. Ей нравились рассуждения Флегонта, хотя многое в них возмущало ее.
— Верно. Да и не буду никогда настоящим мастеровым.
— Почему же?
— Потому что все мои думы к мужику идут. Сила у них, говорю, большая, да пока еще глупая.
— Ну, не такая уж глупая, положим, Улусов то и дело жалуется на потравы. Не простачки с ним воюют.
— Да ведь всё в одиночку, Настасья Филипповна. Вот и думаю: как бы их всех в кучу собрать. Сами сказывали…
— Рассказывали…
— Виноват… Сами рассказывали, как мужик бунтовал в прежние времена. И теперь бунтует. А чем кончалось? Нет, бунт дело темное, во время бунта головы пьяные. А это дело надо так повести, чтоб у всех в головах было светло: зачем идем, чего хотим. Тут криком не возьмешь, люди должны разуметь, что делают.
Флегонт передохнул, а Настасья Филипповна снова улыбнулась. Как он все начал понимать!
— Да, но ты, Флегонт, все путаешь. Сам сказал — все они врозь.
— Врозь, врозь, — согласился Флегонт, — в том-то и беда! Да было бы то горе в полгоря, но ведь в чем соль? Тот же наш Петька… Да разве он о мужицкой беде думает? Он, проклятый, только о том хлопочет, как бы из мужицкой слезы деньгу делать. Если Петьку вовремя не подкосим, он мужику на загривок сядет.
— Может, ты и прав. Но я хочу опять о книге… Нет такой книги, наивный ты человек!
— Да я не про ту, что будто в кургане! — с отчаянием воскликнул Флегонт. — Я о той книге, настоящей, в которой все есть о земле и правде. Должна быть такая книга. Весь свет обыщу, а найду.
— Вот вздор! А если не найдешь?
— Тогда что ж? Тогда всем мужикам идти по миру. Тогда всей нашей земле разорение. Но того быть не может! — с силой сказал Флегонт. — Не может того быть, чтобы наш народ погибнул. Есть такой человек! От всего мира ему поклонюсь: выведи нас на верный путь, скажи, как добыть правду, с чего начинать, чтоб царей и бар скинуть.
Настасья Филипповна насмешливо качала головой.
— Опять ты несешь несусветную чепуху. Да нет на свете какой-то особенной мужицкой правды!
— Да я не только о мужицкой! Я тому человеку все, что знаю, выложу. Я его в этот омут с головой окуну. Тут что главное? Главное, чтоб дошло до мужицкой башки, что они сила великая…
— Ага, — обрадовалась Настасья Филипповна. — Вот наконец ты выбрался из своих благоглупостей. Но, дорогой мой, чтобы выложить тому человеку всю правду, ее надо знать. А много ли, повторяю, ты знаешь? Вот, например, мужики очень охочи слушать всякое про начальство. Ты хоть словом обмолвился с ними о том же Улусове? Конечно, тут нужна осторожность, но, надеюсь, у тебя хватит ума…
— Время не доспело, — хмуро заметил Флегонт. — Молодо-зелено. Слушать не пожелают.
— А вдруг? И вот еще что скажу. Попробуй разобраться в том, как живут люди, о чем думают, как власти и помещики блюдут свой интерес. Тогда все, что ты из книжек выучил, сразу оживет, понимаешь ли? Надо книжки читать и жизнь знать. Без этого будешь ты пустозвоном. А их у нас хоть отбавляй. Хотя бы тот же Викентий…
— О нем вы напрасно, — отмахнулся Флегонт.
Совет учительницы он намотал на ус, перестал сторониться людского общества, повадился ходить на сходки, безмолвно сидел в сторонке, слушал, наблюдал, порой улыбкой поощрял Андрея Андреевича, когда тот выходил на середину круга и с места в карьер начинал вопить о сельских делах и поносить начальство; сельского старосту в такие часы холодным потом омывало!..
Иной раз у сторожевской избы собирались соседи, — покурить, посудачить о том, о сем. И вот как-то Флегонт вставил такое хлесткое словцо насчет начальства, что мужики долго хохотали, схватясь за животы.
С того дня Флегонт все чаще и чаще вставлял свои словечки, заставлявшие мужиков смеяться до упаду.
Мишенью своих шуточек Флегонт чаще всего избирал земского начальника. Сам же, отпустив какую-нибудь очередную шутку по адресу Улусова, сохранял полнейшую невозмутимость и даже как бы удивлялся: с чего бы это люди покатываются?.. То он с совершенно серьезным видом скажет, будто Улусов собирается отдать распоряжение всем мужикам плеваться только в левую сторону, а кто плюнет направо, того тотчас в холодную. То вдруг объявил:
— Слышь, старики, чего Улусов-то задумал?
— Ну, ну? — раздались голоса.
— Скоро от него такой приказ выйдет: всем ходить вверх ногами.
— Будя! — смеялись мужики.
— Не будя, а так оно и есть!
— Человеку, того-этого, — сказал Андрей Андреевич, — вверх ногами самим богом ходить не положено.
— Бог богом, а начальство, оно свою линию ведет, — отвечал с усмешкой Флегонт.
— Да ведь нельзя же ходить эдаким манером! — крикнул кто-то.
— А ты и не ходи. Ты ходи обыкновенно, по-божески. А как Улусов наскочит да спросит: «Ах, мол, такой-рассякой, почему не вверх ногами?» — ты ему тем часом и скажи: «Вот-де, ваша милость, сейчас вверх ногами и пойду, отдохнуть перевернулся». Он усмехнется и дальше себе поедет, да еще, пожалуй, гривенник даст за послушание.
Люди смеялись, а иные покачивали головой. Так первый проблеск мысли о начальстве, поставленном, чтобы чинить издевки над народом, появлялся в их смутном сознании.
Впрочем, у Флегонта хватало выдержки не участвовать в скандалах, неизбежно возникающих в селе. Он подавал свой голос тогда, когда очередная ссора принимала опасный оборот.
Лука Лукич, рассердившись, однажды буркнул сыну:
— Это ты что за привычку взял — людские дела по-своему поворачивать?
Флегонт лениво зевнул.
— А я что? Им виднее!
— Я вот покажу тебе — виднее! А лавочника ты вчера ловко срезал! — вдруг рассмеялся Лука Лукич и сурово добавил: — Нет, ты эту дурь из головы выбрось. Жениться тебе надо, парень. Ай еще не подыскал себе милку?
— Подыскал! — Кроткая улыбка сына обезоружила старика.
— Кто же такая? Какого роду-племени? Когда сватов можно засылать?
Флегонт помрачнел и, не ответив, поплелся во двор.
«Эва, дурень!» — подумал Лука Лукич.
Однажды вечерком Лука Лукич, только вернувшийся из Тамбова, рассказывал соседям о тяжбе с Улусовым. Конца-краю ей не было видно. Кое-кто начал кричать, что пора бы, дескать, поднять Грамоту да, благословясь, созвать Полевой Суд.
Андрей Андреевич обратился к Флегонту:
— Слышь, Флегонт, а какая твоя мысль насчет Грамоты?
Флегонт повел плечом.
— Чего молокососов спрашивать? — взвился лавочник Иван Павлович. — Какая там Грамота, все одна ерунда!
Флегонт бросил на лавочника яростный взгляд, и людям вчуже стало страшно.
«Петькин волчий глаз! — подумал Лука Лукич. — Ну, сильна же наша кровища».
— Насчет этого скажу так: чем Грамоту подымать, лучше соберите побольше денежных грамоток, они вернее помогут… А уж мой батя знает, как судейских подмазывать, какие у них для того имеются места. А Книга Печатная есть, это так. Только не там вы ее ищете.
— Умник выискался! — насмешливо сказал лавочник. Поди поищи.
— А, пожалуй, и поищу, — просто согласился Флегонт. — Далековато, да ничего, дотопаем! — прибавил он.
«Чего он задумал? — всполошился Лука Лукич. — Что ему втемяшила в голову учительница, будь она неладна?!»
Иной раз как бы случайно забредет Флегонт в волостное правление, проберется в «присутствие», да и просидит там на корточках около печки полдня, покуривая, позевывая, поплевывая, слушая и все примечая. То затешется в толпу мужиков, пришедших по делу, и слушает медленные, тугие речи, делая вид, что сельские заботы никаким краем не касаются его.
А дома нет-нет да заведет с отцом разговор о тяжбе или вызовется помочь ему разобраться в бумагах.
В ожидании попа, который растолковывал законы, Лука Лукич перебирал судейские определения, дивясь на вечно смешившие его подписи чиновников с бесчисленными завитушками и росчерками.
Когда вечером приходил Викентий, не было слушателя внимательнее Флегонта. Он обычно забирался в такие часы на печь, устраивался там поудобнее и слушал.
— Флегонт, а Флегонт! — окликнет его Лука Лукич.
— Ну? Чего тебе?
— Послушай, что судьи над мужиками вытворяют!
— А я слушаю… — И слова мимо уха не пропустит.
Сверчок верещал, на полатях сопел Сергей, Андриян в углу плел лапоть…
Интерес к вещам неизвестным пробудил в Флегонте еще большую жадность к книгам. Все, что было в школе в библиотеке у Настасьи Филипповны, у волостного писаря, Флегонт глотал запоем. Потом, осмелившись, попросил Викентия «дать что-нибудь почитать». Тот из дружеских чувств к Луке Лукичу и из симпатии к умному парню не отказал ему. Так был «проглочен» весь поповский книжный шкаф.
Подружился Флегонт с волостным писарем, нечистоплотным парнем, изгнанным из семинарии за блуд и пьянство. Писарь был вечно вполпьяна, волостной старшина жаловался на него:
— Уж больно он марко пишет! Рука-то дрожит, он это примеряется, примеряется, да как писанет, ан настоящее то и не получается. Замарает бумагу и опять налаживается. И опять вспотык. Смотреть тошнехонько!..
Но другого грамотея не сыскивалось, и терпели семинариста.
Писарь с превеликим подобострастием встречал Флегонта, когда тот заходил в правление в часы безлюдья.
Флегонт никогда не являлся с пустыми руками, — в кармане он приносил скляночку, в которой аппетитно булькала заветная влага.
Писарь позовет правленческого сторожа Арефа, старикашку, вечно слоняющегося без дела и каждое поручение принимающего как личное оскорбление, выпьет с ним и такое понесет про уездное начальство, что хоть святых выноси. Или начнет хвастаться своим чином-званием и доверием к нему «этих остолопов» и покажет Флегонту самые секретные предписания начальства, — о них полагалось знать только старшине, писарю да земскому.
Не было такого разговора с земским начальником или с любым чином, приезжавшим из уезда, не было такого происшествия в окрестных селах, о которых бы Флегонт не имел самых точных сведений. Людская толчея в судах, чинная тишина адвокатских приемных, где Лука Лукич вел нескончаемые разговоры об улусовской земле, — все живо интересовало Флегонта.
Купля и продажа всего, что можно купить и продать, в том числе и совесть и стыд, происходили на его глазах: Флегонт теперь знал точную цену любому чиновнику любой управы.
Флегонт внешне не возмущался при виде торговли человеческим счастьем и несчастьем, и лишь в случаях особенной, невероятной подлости и ничем не прикрытого вымогательства его глаза прищуривались. Если бы кто-нибудь сумел в такие минуты проникнуть в глубину души Флегонта, он бы содрогнулся от силы ненависти и лютой злобы, которые владели им.
Агрономический смотритель уездного земства Савва Капитонович был частым гостем Сторожевых.
В семье Луки Лукича Савву Капитоновича интересовал Петр, проявлявший необыкновенное любопытство ко всяким агрономическим новшествам. Агроном, убежденный противник общины и сторонник крупного собственнического землевладения, понимал тайные помыслы Петра, видел, куда гнет этот парень.
Ничего из того, что Петр узнавал от Саввы Капитоновича, он не применил на земле семьи. Все это приберегалось им для своего хозяйства: Петр уже создал его в своих мечтаниях.
Как-то агроном спросил Петра:
— Почему же ты, братец, все только слушаешь да запоминаешь? Вижу, вижу, не скрытничай! Почему многополье не попробуешь на дедовской земле?
— На дедовской! — Петр усмехнулся. — На дедовской — по-дедовски, на своей — по-своему.
Савва Капитонович видел в Петре прототип будущего земледельца таким, каким он представлял себе эту породу людей, ей еще надлежало обрести право на существование. Эта порода хозяев будет так сильна, как не было еще сильно ни одно сословие русской земли. Именно этот новый деревенский тип должен заменить, по мнению агронома, то расплывчатое, что называется крестьянством; стать свежим и сильным слоем сельского мира, подмять под себя все отжившее, разнородное, нищее.
— Да вы посудите сами, — говорил Савва Капитонович в кругу слушателей. — Вот вам, уважаемые, чистый расчет: мы вывозим за границу много всякого добра. Но что есть главная статья нашего вывоза? Черным по белому написано — две трети сельскохозяйственные продукты. Процент как бы и высокий, но если взять цифру, не затуманенную процентами, то на проверку выйдет, что этих самых продуктов мы вывозим чуть ли не в десять раз меньше, чем какая-нибудь там Канада. А где же Канаде равняться по территории с нами? Могли бы мы эту Канаду по всем статьям перегнать? Всенепременно, но только не при теперешних порядках. Судите сами, батюшка отец Викентий! На сто жителей России приходится двадцать две лошади, тридцать коров, полсотни овец! Пол-овцы на человека! Позорище!.. На сто десятин пахотной земли — пять лошаденок! Треть мужицких хозяйств — безлошадные, треть — бескоровные… Отчего это проистекает? От дробности земли, оттого, что у одного мужичка две десятинки, у другого — десять. С десятины тридцать пять пудов, это на нашем-то черноземе! Да на нем и восемьдесят пудов можно получить, да и то не предел, если бы земля была в крепких руках, если бы не дробилась между вашими Андреями Андреевичами.
— Позвольте, позвольте, — останавливал агронома Викентий, — а куда же деваться Андреям Андреевичам?
— В работники к крепкому хозяину, к тому, у кого будет много земли, кто может плуги завести, косилки, молотилки. В работники к нему, батюшка, за определенную плату, а не то в мастеровые на фабрики. Наша промышленность только начала развиваться и уже вон как пошла в гору! Она миллионы нищих Андреев Андреевичей заберет. Пусть они освободят место настоящему земледельческому классу, классу крепких крестьян. Тогда и Канада нам нипочем, и мы накормим нашим хлебом весь мир.
Флегонт с некоторых пор стал прилежным слушателем агронома. Он сиживал в уголке, курил, рассеянно следил за клубами дыма, поднимающегося к закопченным балкам, поглядывал на юркого Савву Капитоновича.
Агроному, привыкшему делить людей на точные и определенные категории, Флегонт не нравился: с виду грузен, мешковат, а иной раз такое вставит в разговор, что за истину признать невозможно, и возразить нельзя.
— Ты хи-и-трый!.. — сказал он однажды. — Ты их всех хитрее. Вижу, вижу, не скрытничай. Эка, Иванушка-дурачок!.. Дурачок, дурачок, а у-умница, бестия!
— Книжками займается, — неопределенно сказал Петр и косо посмотрел на Флегонта. — Да, видно, не впрок.
— Ох, Петр Иваныч, недалеко ты видишь. — Савва Капитонович пристально посмотрел на Флегонта, попыхивающего цигаркой и ухмылявшегося. — А впрочем, — сердито проговорил он, — черт тебя знает, что ты за птица!..
Агроном привозил Петру книжки и журналы. Петру за недосугом читать приходилось редко, он складывал их за божницу, там они и плесневели, пока за них не принялся Флегонт. Как-то, дело было весной, он дочитывал последнюю из агрономических книжек, валявшихся за божницей. Дело шло к рассвету; Лука Лукич не раз поднимал голову от подушки и ворчал на полуночника.
Флегонт, прочитав книжку, посидел в раздумье и сказал вслух:
— Ладно, теперь уж именно все.
Этот процесс проникновения в сложные отношения мужика с мужиком, мужика с барином, мужика с начальством, начальства мелкого с начальством покрупнее происходил медленно и давался Флегонту нелегко.
То время в истории империи знаменовалось сдвигами во всех областях и проявлениях общественной жизни. Агроном Савва Капитонович был прав: Россия действительно заводила индустрию, индустрия требовала работников, их поставляла деревня. Деревня и город придвинулись друг к другу и оказались спаянными, точно сообщающиеся сосуды. Крестьяне тысячами уходили из разоряемых сел на заводы и фабрики. В страдную пору мастеровые возвращались к земле, чтобы, покончив со страдой, снова вернуться в город. Они приходили в село людьми совсем иными, и Флегонт не мог, конечно, не подметить разительных перемен в их мнениях, суждениях, привычках, одежде.
«Вот, скажем, Иван Козлов, — думалось Флегонту. — Вроде бы каким и был, а вроде и вовсе другой…»
Рассказы Ивана о жизни в городе, о порядках на заводах, о том, как в минуты отчаяния едина рабочая масса, не могли не произвести впечатления на Флегонта, достаточно подготовленного Настасьей Филипповной.
Лишь спустя много времени в сознании Флегонта оформилась цель, тоже весьма еще расплывчатая. Ни с кем в селе он, разумеется, не мог поделиться мыслями и чувствами, которые кипели в нем и просились наружу. Даже с отцом не обмолвился словом о том, что теперь всецело занимало его. От семейных дел Флегонт отошел, в кузнице работал, что называется, с навалом и торговался с мужиками из-за каждого грошика: копил деньги про черный день.
И стало казаться Луке Лукичу, что сын стал вроде приблудышем в семействе.
«Только росточком в мое племя вышел, — думал он. — Эка вымахал парень — косая сажень в плечах. А характером — овца, хоть и злоязычен, да ведь и то только супротив начальства. А кто к начальству добер? Умен Флегонт, да не жаден, не то что Петька. В том силища звериная и умишко злобный. В большие люди выбьется Петр Иванович. А Флегонт так и помрет добродушным на миру».
Лишь изредка Лука Лукич подсматривал в сыне свое, семейственное — особую хватку, верный хозяйственный взгляд.
Флегонт не терпел многословия и суеты. Он жил, работал и мыслил не торопясь, все совершал степенно, по порядку, — «без колыхания», как говорил Лука Лукич.
Уход из дома он все откладывал и откладывал. Много причин к тому было у Флегонта: жаль было расставаться с отцом, с родными местами и привычным укладом, идти куда-то в неведомое и начинать новую жизнь, тоже не слишком сладкую. И была еще одна причина, едва ли не самая главная: Флегонт не хотел уходить из села, не повидав Таню. Ему нужен был ее совет, и он рассчитывал на ее помощь; уж она подскажет ему, куда обратиться, чтобы найти работу.
И еще хотел он сказать ей о своей любви, — на этот раз непременно. Но Таня была в Тамбове, раньше весны в Дворики не могла приехать, а разыскивать ее в городе Флегонт стеснялся. Да и не знал, как она отнесется к его решению.
Город Тамбов, где в описываемые времена Таня училась, возник, как о том сообщает летопись, в 1636 году. «А строил тот город Тамбов по указу великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича, всея России самодержца, стольник Роман Федоров Боборыкин, а построен тот город был воеводою в три года».
Между обрывистым, заросшим муравой берегом Цны и лесом лежал луг, заливаемый вешними водами и оттого изобиловавший густой и сочной травой. Чистый ключ Студенец, протекавший на дне глубокого оврага у стен крепостцы, снабжал ее обитателей водой.
Луг давал корм пушкарской, стрелецкой и казачьей скотине, а красоты природы — отдохновение душам, вечно трепещущим в ожидании татарских набегов. Крепостца была построена Боборыкиным хозяйственно: из толстых бревен, с башнями и стенами.
Однако башни и стены не слишком пугали татар, мордву и разбойный люд. Не остановили они и Степана Разина и полки Пугачева — оба этих прославленных народных бунтаря побывали в Тамбове.
Много раз город выгорал дотла, а обыкновенные пожары каждый год случались сотнями. Обитателей по веснам трясла лихорадка, осенью они утопали в грязи, зимой их заносило снегом. Восемь лет подряд Тамбовщина билась в бесхлебье, народ пух с голоду и умирал. Гуляли тут язва, холера, чума, трахома и прочие болезни.
Все ждали «воли», но и после реформы не стало лучше, и мужики по-прежнему бунтовали. В город бежали безземельные, нищие, бесприютные и голодные, и он рос, вытягивался вдоль Цны, потом пошел и вширь.
С возвышения, на котором стоял тамбовский вокзал, открывалась обширная панорама города, славного садами, мельницами, хлебной и конской торговлей.
Большая улица, самая длинная и чистая, застроенная казенными домами, была средоточием властей гражданских, военных и духовных. Все учреждения помещались на этой улице, а во дворе, близ кафедрального собора, жил губернатор. На той же улице в реальном училище, в гимназии и в духовных заведениях приобщали к наукам детей благородных лиц; именно с этой улицы удирал в молодые годы Викентий Глебов в родное село.
Между тремя улицами, разрезающими город вдоль, было множество поперечных улочек: Арапская, Дубовая, Теплая, а дальше, за Варваринской церковью, неразбериха переулков и тупичков, застроенных маленькими домиками, утонувшими в окружающей их зелени. Эти улицы, переулочки и тупички кончались у Цны, берега которой круто спускались к воде. С высокого берега видны все неожиданные изгибы и повороты реки. Минуя многочисленные островки, река направлялась к величественному сосновому бору, откуда Петр Великий брал деревья для корабельных мачт.
И летом и зимой панорама, открывающаяся с крутогора, неповторима своей красотой, навсегда остаются в памяти эти просторы, эти мягкие краски, этот луг — зеленый или белый, в зависимости от времени года, этот лес, стоящий темной стеной вдали. Здесь, на берегу Цны, случайный гость Тамбова забывал пыльные улицы, грязный базар, ободранные дома и ветхие заборы.
Тем же, кто провел в этом городе юность, кто жил на Теплой улице в маленькой комнатенке, из окна которой была видна водокачка и мостовая, заросшая травой; тем, кто впервые полюбил там и бродил с любимой по Семинарской улице — зеленой, полудремотной; тем, кто был молод там и оставался молодым, возвращаясь туда через многие годы, — как им не благословлять этот город, один из многих виденных и единственный из оставшихся в сердце?
…Потому что у каждого есть свой Тамбов.
Однажды на Покровской улице, в доме Корольковых, где жила Таня, поселился новый квартирант, слесарь чугунолитейного завода Костя Волосов, — так он рекомендовал себя всем.
Этот девятнадцатилетний парень о родителях помянул как-то вскользь, с пренебрежением. Фамилию Тани он слышал, да и отца Викентия знал по рассказам своего дяди — Ерофея Волосова, служившего лакеем у Никиты Модестовича Улусова.
Первое впечатление о Волосове у Тани создалось какое-то смутное: как будто бы и умен и кое-что знает, а с другой стороны — ужасное фанфаронство и заносчивость бесконечная. Любил он поболтать о великих людях разных эпох, восхищался Бонапартом, разными авантюристам, искателями приключений, древними римскими героями.
Женское общество по прежнему не занимало Таню, а с Волосовым она чувствовала себя свободно: он умел слушать ее рассуждении, был смешлив, как и она, и так же неутомим в спорах.
Воскресные дни они проводили дома: прогулки гимназистки с рабочим парнем могли бы вызвать всеобщее осуждение.
Волосов любил бывать у Тани.
— Знаете, — не раз говорил он ей, — такой у вас какой-то чистый воздух в комнате, вроде по-монашьему, светло и бело все!
Таня смеялась.
— Вы просто сентиментальный человек. И бог вас знает, как вы попали на завод!
Через месяц после знакомства Волосов был по уши влюблен в Таню, но первая же попытка объясниться окончилась для него конфузом. Таня оборвала его на полуслове После этого Волосов о своих чувствах не заикался, и между ними установились отношения, исключающие всякую возможность ухаживания.
Волосов познакомил Таню с Сашенькой Спировой; она приходилась дальней родственницей Улусову.
Сашенька кончала в этом году гимназию. Это было маленькое существо, с неудержимыми и нелепыми порывами, покорительница сердец гарнизонных подпоручиков и поручиков, чиновников и судейской молодежи. В их обществе Сашенька вела себя, как маленькая принцесса. Сам Николай Гаврилович Лужковский, звезда первой степени среди тамбовских адвокатов, считался ее поклонником.
Она вела жизнь веселую и, можно сказать, бесшабашную, училась кое-как, изводила своею взбалмошностью классных дам. Ей несколько раз грозили исключением из гимназии за слишком острый и невоздержанный язычок.
Если бы Сашенька, рассказывая Тане о своих успехах, не насмехалась над лебезящими перед ней поручиками и судейскими, из этого знакомства ничего путного не вышло бы; причислив Сашеньку к разряду пустых вертихвосток, Таня перестала бы видеться с нею. Она умела решительно начинать дружбу и столь же решительно отвергать ее. Но злоязычие Сашеньки нравилось Тане. Ее рассказы о высшем губернском свете, представленном с самой пошлой стороны, заставляли Таню смеяться до колик. Пожалуй, Сашенька была единственной девицей, с которой Таня не скучала.
И все же компания Волосова нравилась ей больше.
Однажды, разговаривая с Таней, он разоткровенничался. Завод, душные цехи, грохот станков Волосов не любил. Городскую жизнь, жизнь, обычаи и идеи «этих пролетариев», как он выразился, не понимал и презирал. Зато мужиков считал необыкновенной, какой-то мистической силой. По его словам выходило, будто некие «великие события» не заставят себя ждать и тогда все «полетит кувырком». И делал таинственную мину, как бы внушая Тане, что едва ли не он первым поднесет спичку к пороховой бочке.
Все это излагалось туманно, и было видно, что в голове Волосова царит страшный сумбур.
Таня, к удивлению Волосова, слушала его рассеянно, а в глазах ее светилась насмешка. Она знала много больше из книг, хранимых в потайном отцовском ящике, из философских сочинений, которые ей удавалось доставать. Эти книги она считала не менее интересными, чем описание путешествий и приключений, которые, впрочем, тоже читала охотно.
И все же таинственная, полная намеков болтовня Волосова заставила Таню насторожиться. Его внезапные исчезновения, столь же внезапные отказы от обычных воскресных встреч и путаные объяснения по этому поводу все больше интриговали Таню. Она стала внимательно прислушиваться к словам приятеля, приглядываться к его поведению, отмечать внезапные исчезновения.
Скоро Таня разгадала наивно скрываемый от нее секрет: Волосов с присущим ему фанфаронством, под самое «расчестное» слово признался в том, что он… революционер. И тут же испугался. Таня, чтобы успокоить парня, показала ему кое-какие книжки, тощие по объему, но грозные по содержанию.
Пришел день, когда она потребовала откровенного объяснения. Волосов рассказал ей о родном городе, тихом, окруженном лесами, о приятелях, ждущих его там, о блудливом, как он выразился, Иване Воробьеве, о Петре Стукачеве — очень ученом парне. Намекал, что все вместе они составляют таинственный кружок, к чему-то готовятся…
Оказалось, что Волосов учился в Моршанске, был изгнан из школы по подозрению в неблагонадежности, а теперь, мол, решил отдать себя делу «более важному, чем учение». Так выспренно он заключил рассказ. Таня рассмеялась. Волосов поднял на нее удивленные глаза, но Таня, не сочтя нужным объяснить, как фальшиво прозвучал конец его исповеди, смолчала.
Через некоторое время Волосов заявил Тане, что познакомит ее с Михаилом Михайловичем Лахтиным, техником завода, где он работал. Таня недоумевала: зачем ей это знакомство?
Волосов загадочно ухмылялся.
— Не все зараз, — сказал он, — поймете. Книжек у него!.. Вы попросите, я ему о вас кое-что рассказывал.
При первой же встрече Лахтин понравился Тане. Она попросила его дать ей что-нибудь почитать. Лахтин пригласил Таню к себе, познакомил ее с сестрой Ольгой, — она собиралась в Петербург на Высшие женские курсы. Ольга была под стать брату — серьезная, медлительная и рассудительная девушка; Таню она как-то вдруг, что называется, приняла.
Ольга Лахтина посоветовала подруге продолжить образование в Петербурге, чем и разрешила давно мучивший Таню вопрос о будущем устройстве.
С течением времени Таня коротко познакомилась с этим приветливым домом.
Лахтин мимоходом шутил с ней о происшествиях в гимназии, говорил нечто такое, что ни в какой степени Таню не занимало.
— Ясно, — решила она, — Лахтин присматривается ко мне, прислушивается и все мотает на ус.
Скоро секрет открылся: Лахтин руководил подпольным революционным кружком, в котором состояли Волосов, Сашенька Спирова, еще несколько интеллигентов и рабочих завода, где он работал.
Когда Лахтин окончательно поверил Тане, он преподал ей несколько уроков конспирации.
Таня оказалась прилежной ученицей. Лахтин давал ей одно поручение за другим То просил ее отнести письмо к знакомому статистику из земской управы и предупреждал, что письмо это должно быть вручило так, чтобы никто не видел. То поручал ей встретить у ворот завода человека, узнать его по приметам и сказать ему несколько слов. То брал ее с собой на прогулку, причем встречались они за городом, в уединенном мосте, и там передавал ей прокламации с просьбой подбросить их там-то и там то. Таня выполняла поручения Лахтина очень тщательно, проявляя необыкновенную осторожность и находчивость.
— Главное, — учил ее Лахтин, — объединение городских рабочих людей, пролетариев. Будущее принадлежит рабочему классу. — В текущей и предстоящей борьбе он отводил крестьянам второстепенную роль.
Таня не соглашалась с Лахтиным.
Тогда Лахтин решил поближе познакомить ее с рабочими — несколько раз приглашал на прогулки в лес в компании трех-четырех мастеровых. По дороге Таня дотошно расспрашивала знакомых об их житье-бытье.
Ее поражало полнейшее презрение товарищей Лахтина к накоплению каких-нибудь запасов, сбережений, к свиньям и коровам, которыми старались обзавестись рабочие, недавно приехавшие из деревни. Она удивлялась нескрываемой их ненависти к начальству.
— Подумайте, — внушал ей Лахтин, — сейчас их соединяет лишь стихийная и не вполне осознанная ненависть к начальству. В недалеком будущем их объединит не менее пламенное желание установить на земле порядки, которые бы выбили почву из-под ног царя, чиновников, судей, помещиков и фабрикантов.
Всегда возбужденный и несдержанный, Волосов горячился.
— Не слова нужны. Искра нужна, искра! Дайте мне такую машину, чтобы высекла искру, и я всю эту лавочку мигом взорву. Пролетарии? А много ль их в России? Полмиллиона, скажем. А мужиков? Поглядел бы я, как мастеровщина пойдет на царя без мужиков…
Сашенька Спирова кричала об искре еще громче. Лахтин не верил в сошествие откуда-то сверху священной искры. Там, где им мерещился сокрушительный мужицкий бунт, Лахтин находил лишь неосознанный разобщенный протест. Волосов и Сашенька довольно иронически отзывались насчет приобщения мастеровых к науке о классовой борьбе через кружки и тайные сходки. Они бы начали прямо с призыва к восстанию, главную роль в котором отводили мужикам.
Во время бесед в кружке Сашенька откровенно зевала; она решительно не могла одолеть ни одной ученой книги. Таня то стояла за Лахтина, то поддерживала Волосова.
— Костя — торопыга, да и вы, Танюшенька, недалеко от него ушли! — говорил Лахтин. — Они, видите ли, за немедленный пожар. Отлично! Подожжем этот домик, тотчас появится команда в медных шапках и притушит пожар. Нет уж, разрешите нам действовать по старой русской пословице: «И редко шагает, да твердо ступает!»
Эта поговорка как нельзя лучше характеризовала и самого Лахтина — сдержанного в проявлении своих чувств. Именно это же свойство — спокойствие духа в любых обстоятельствах — привлекло его внимание к дочери сельского священника. Он оценил способности Тани и отдавал ей много времени.
Сашенька и Волосов не любили их рассуждений. Сашенька молчала, а чаще всего уходила; Волосов то и дело встревал в спор, говорил несуразицу, выкрикивал что-то высокопарное, краснел от возбуждения, и Лахтин часто даже и не затруднялся отвечать ему. Зато Тане, когда она поддерживала Лахтина, Волосов не давал вымолвить слова.
— В конце концов, — говорил он, — если вы прочитали сотню книг, это еще не означает, что вам все известно и понятно больше, чем мне. Я народную жизнь нутром чувствую!
Колосов был явно ущемлен тем, что Лахтин верил Тане больше, чем ему.
Сашенька недолго была в кружке. Перед пасхальными каникулами во время панихиды в гимназической церкви какому-то почившему члену царской фамилии Сашенька вслух выпалила:
— Молимся бог знает о ком… О гибнущем народе панихиды бы служить!
Начальница гимназии упала в обморок, священник запнулся на полуслове, классные дамы хором взвизгнули…
Гимназию по этому поводу закрыли впредь до выяснения обстоятельств, Сашеньку выгнали с «волчьим билетом», и лишь вмешательство влиятельных кавалеров спасло девушку от более строгой кары.
Николай Гаврилович Лужковский повесил Сашенькин портрет в кабинете на самом видном месте, да еще приписку сделал внизу «Александра Спирова — самая храбрая девушка в России». В разговорах с приятелями превозносил ее до небес, видя в ней новую Веру Засулич.
Родственники отослали Сашеньку в Улусово под надзор Никиты Модестовича. Она надолго исчезла из Тамбова.
Весной, после экзаменов, Таня приехала в Дворики. Приехала, не предупредив отца: на железнодорожной станции, где ей следовало сойти, Таня должна была выполнить некоторые поручения Лахтина. В Дворики она явилась поздней ночью. Отец уже спал. Как ни велико было его удивление, он не стал расспрашивать дочь, накормил ее, уложил спать, а сам всю ночь шагал по кабинету.
Спала Таня крепко и проснулась поздно. Умывшись, она подошла к зеркалу и начала приводить в порядок растрепавшиеся за ночь волосы.
В зеркале возник как бы образ отца, когда тот был совсем молодым: высокий чистый лоб, мягко очерченные губы, широко открытые глаза, твердый подбородок.
— Таня, ты где? — раздался в столовой голос отца.
— Здесь, папа. Я сейчас, — отозвалась Таня.
— Самовар готов, — сказал отец.
Когда Таня вошла в столовую, Викентий уже сидел на своем месте. Стол был накрыт, чай заварен.
Исчерпав темы, относящиеся к дому и сельским делам, они замолчали. Отец и тут не спросил, почему Таня не предупредила его о своем приезде. Дочь оценила эту деликатность. Она встала и крепко обняла его.
— Что за приступ? — спросил он, растроганный.
— Ты очень уж хороший, — ответила Таня, целуя его.
— Я-то, может быть, и хороший, а вот ты не всегда хорошая! — Викентий улыбнулся. — Что нового в Тамбове? — осведомился он, когда дочь села.
— Много нового. Сашеньку Спирову исключили из гимназии, — да ты, наверное, слышал?
— Как же, как же. Улусов прямо в ужасе. Ох, Танюша, не одобряю я этой дружбы! Девица она шальная, бог с ней совсем.
— Конечно, глупейший поступок, что и говорить, — отвечала Таня. — Вместе с ней исключили еще трех девушек, совсем ни в чем не повинных.
— Бог с ней, бог с ней. Ты уж держись от нее подальше. — Викентий нахмурился. — Такие знакомства добром не кончаются… Ну, что еще нового?
— Еще? На заводе была стачка мастеровых, усмиряли жандармы и солдаты. Один жандарм, Филатьев, так отличился, что сразу в подполковники произведен.
— Этого у нас еще не бывало, — сказал задумчиво Викентий. — Солдаты, говоришь, усмиряли? Не может быть, чтобы мастеровые придумали все это сами. Ими верховодят интеллигенты. Они и подбивают рабочих, я уверен. — Он хотел прибавить: «В том числе и ты, дочка», — но сдержался.
— Почему же? Есть очень умные мастеровые, папа. Напрасно ты думаешь, — Таня помолчала. — Ну, и интеллигенты, конечно…
— А социалисты все из интеллигентов? — Отец пристально посмотрел на дочь.
— Не все, — равнодушно отвечала Таня.
«Да, самообладание великое», — подумал Викентий, а вслух сказал:
— Налей мне чаю, Танюша.
Таня налила чай.
— Теперь и не разберешь: социаль-демократы, просто социаль, просто демократы…
— Нет, отчего же, — сказала Таня. — Разобраться при желании можно.
— Я вот никак не разберусь. — Викентий развел руками.
— А ты попробуй, — шутливо посоветовала Таня.
— Пробовал. Ничего не понимаю. Да, признаться, и не хочу я их понимать. Но согласен я с ними в главном.
— В чем именно?
— Насилия не хочу. Злом зло не побеждают, Танюша. Можно все устроить мирно.
— A! Ну попробуй.
— Попробую. Придет время — попробую…
— Только знай, отец, знай и запомни: нельзя служить богу и мамоне. Послушай, сними ты рясу. Или делай свое дело, и только оно пусть будет у тебя. Если, конечно, позволяет совесть.
— Что за тон, Танюша? — Викентий обиделся.
— А ведь когда говорят правду, любой тон кажется неприятным. Не надо лишних слов и оправданий, папа. Ничем ты себя оправдать не можешь. Еще никому не удавалось сидеть между двумя стульями.
Викентий молчал, нервно пощипывая бороду.
— Ты тут скучал? — спросила Таня.
— Да, иногда бывало очень тоскливо, — признался Викентий. — Мне без тебя всегда тоскливо, — глядя вбок, прибавил он. — Никак не могу примириться с этой бобыльей жизнью.
— Да, — отозвалась печально Таня. — Наш дом никогда не был так похож на жилище холостяка, как теперь.
— Что ты будешь сейчас делать? — спросил Викентий, отводя щекотливую тему.
— Вероятно, кто-нибудь придет, — ответила Таня.
— Я тебя прошу об одном, — сказал Викентий, — будь осторожна. Ты только что окончила трудный класс. Впереди последний год в гимназии, выпускные экзамены. Гуляй, отдыхай, набирайся сил…
Таня молчала.
— Я вижу, — укоризненно продолжал Викентий, — ты даже и со мной осторожничаешь. — Он вздохнул. — Ну, бог с тобой! Да, да, так-то оно… Не все у нас хорошо, много несправедливостей творится. Вон Лука Лукич говорит: узнай обо всем государь, он бы…
Таня перебила его:
— Государь, папа, ничего не сделает. Один человек не в силах повернуть ход истории.
— Это верно лишь отчасти, — мягко заметил Викентий. — В России особые условия… — Глаза его были устремлены в палисадник, там теплый ветерок играл в листве вяза-великана.
— И мы думаем, что в России особые условия, — заметила Таня.
— Кто — мы?
— Мы — это мы, — усмехнувшись, ответила Таня.
— Только бы без крови, Танюша! — Викентий страдальчески поморщился. — Человеческую кровь надо беречь.
— И дурную беречь?
Викентий ничего не ответил на колкость.
— У тебя какая-то забота? — спросил он.
— У меня много забот, папа. Например, о тебе.
— Нет, ты сейчас не обо мне думала. Ну что ж! Люди, которые идут революционной дорогой, должны знать, что рано или поздно она кончится для них плохо.
— Да, я знаю, — совсем тихо сказала Таня.
— Бог тебя сохрани, Танюша. Подальше бы тебе быть от этих людей. А впрочем, у каждого из нас свой путь. Вечный спор молодости и старости… Конечно, старики, с вашей точки зрения, многое не понимают, неуступчивы, мол. Оно и верно. Только, Танюша, какие бы наши пути ни были, нам с тобой отдаляться друг от друга нельзя.
Таня подошла к отцу, обняла его, положила голову на плечо. Викентий поцеловал дочь.
— Вот видишь, вот я и расплакалась, как ребенок, — сказала Таня, вытирая слезы. — Ты чаю не хочешь больше?
— Нет, спасибо.
Викентий ушел в кабинет, Таня взяла книжку и вышла в палисадник.
Черев час появился Николай, сын лавочника Ивана Павловича, — худой, длинный, с лошадиным лицом.
— Одна?
— Как видишь.
Таня не любила Николая. Его склонность к ябедничеству была источником вечных издевок над ним. Частенько Николая били за это, причем именно Таня натравливала на него ребят.
Николай небрежно развалился на скамейке.
— Почему задержалась в Тамбове? Я уже с неделю здесь. Ужасно по тебе соскучился.
— Да врешь ты все! — отмахнулась Таня.
— Нет, ей богу, — вяло проговорил Николай.
— Ну, что у вас в реальном?
— Перед концом была сходка. Покричали, пошумели… — Николай снял пылинку с тужурки. Его отец страшно гордился ею: мундир не мундир, а пуговицы светлые и желтые канты — все как у начальства.
— Покричали, пошумели! — Таня усмехнулась. — Эх мы, крикуны!
— Ну, конечно, все, что делается без тебя, — идиотство и ерунда, обиделся Николай. — Да, шумели, кричали. С этого все и начинается.
— Положим не всегда только с этого. Но пусть будет по-твоему. Я не хочу сегодня с тобой ссориться.
— У нас тут Сашенька Спирова объявилась, — сказал Николай, помолчав.
— Ну и что же?
— Ты бы меня познакомила с ней. Знаменитость! — Николай скривил рот.
— Поезжай и познакомься.
— Боюсь, прогонит, — сознался Николай. — Она нашего брата, реалистов, не жалует. Да и гимназистов тоже, — прибавил он со скучающим видом.
— Захотелось поухаживать за знаменитостью? — съязвила Таня.
— Да ну ее! Она ведь все больше с офицерами да с присяжными поверенными.
— Ну, что же ты думаешь делать после реального? — спросила Таня, чтобы прервать неприятный разговор.
— Хочу перевестись в гимназию. В университет хочу. — Николай зевнул. — По адвокатуре, что ли. — Он опять зевнул. — Небось раскошелится мой папаня.
— У него кошель не маленький.
— Приходи к нам.
— А что у вас делать?
— Положим, действительно. — Он помолчал. — А может быть, съездим в Улусово?
— Не поеду. Я с Сашенькой в ссоре, — решительно отказалась Таня.
— Что такое?
— Я сказала ей, что вся эта история никому не была нужна.
— А!..
— Вот так. А она обиделась. Воображает себя революционеркой и делает глупости. Выдумала, будто она героиня, теперь воображает себя страдалицей. А ни того, ни другого и в помине нет — так, сумасбродство и распущенность.
— Ох, и скучно же с умными! — Николай попрощался и ушел.
Таня осталась сидеть под яблоней. Положив голову на руки, забыв о книге, она думала об отце, о его одиночестве.
Печальные ее мысли прервал Флегонт.
Он вошел в палисадник робкий более чем когда-либо, осторожно пожал руку Тане, словно боясь раздавить ее своей лапищей, сел как-то боком и от волнения долго не мог свернуть цигарку.
— А, будь ты неладна! — в сердцах проговорил он, выбросил бумажку и рассмеялся.
Таня сидела, боясь поднять глаза и выдать свое волнение, — сердце колотилось, кровь прилила к щекам, она чувствовала, что не может сказать ни слова, дыханье прерывалось… Ей казалось, что Флегонт слышит биение ее сердца, замечает, как разгорелись щеки.
«Боже мой, да что это со мной? — думала Таня. — Что это я так?»
Молчаливые, подавленные несказанной радостью встречи, они сидели среди притихшей природы. Лишь на осине мелко-мелко трепетали листья, да заблудившаяся пчела с сердитым ворчанием сделала круг над столом, села на край его, побродила и улетела. И осина примолкла, и мир как бы замедлил на мгновение свой полет в беспредельность.
Солнце обливало ровным светом фигуру Флегонта. Расстегнутый ворот посконной рубахи обнажал мощную шею. Черты его лица заострились, шапка густых, чуть вьющихся волос уже не придавала, как прежде, его облику что-то невыразимо юное, а светлые, густые усы не смягчали нежных очертаний рта. Что-то упрямое залегло в уголках губ, а глаза, сводившие с ума всех красавиц села, таили суровую озабоченность.
Тани подняла голову и как бы впервые увидела его. Уже не простоватый, медвежистый добряк сидел перед ней. От прежнего Флегонта следа не осталось. Большое, мужское, властное появилось в нем. И, почувствовав это, Таня поняла, что в новом виде он еще дороже, еще милее ей и она чуть не задохнулась от желания сейчас же все сказать ему.
— Ты не забыл еще меня? — спросила наконец она, чтобы хоть что-нибудь спросить: так дальше сидеть не было сил.
— А вы?
Таня помотала головой; она все еще не решалась взглянуть на него прямо, — слишком много он увидел бы в ее глазах.
— Ну, как живешь?
— Дела, — вздохнул Флегонт. — Все дела да заботы.
— И сейчас дела и заботы? — Теперь Таня могла смотреть ему в глаза. — Какие же у тебя дела?
— Всякие, — неопределенно ответил Флегонт и занялся скручиванием цигарки.
Ей нравилось, как он свертывает из бумаги козью ножку, легко работай пальцами. Ей все нравилось в нем: и то, что он так возмужал за это время, и то, что какая-то затаенная мысль угадывалась в нем.
— Теперь дела окончились, — сказал Флегонт, закуривая.
— И в кузнице не работаешь?
— Шабаш, говорю, всему шабаш.
— Чем ты занимаешься?
— А ничем. Вот прогуливаюсь. — Флегонт усмехнулся. — Батька ругается: такого, мол, чтобы Флегонт лодыря гонял, еще не было.
— Не понимаю. Все какие-то загадки.
Флегонт промолчал.
— Читаешь?
— У батюшки вашего последнее выгреб. Больше, говорит, нет ничего.
— Значит, сейчас ты вообще ничего не читаешь?
— Все, говорю, перечитал.
— До всего еще очень далеко, Флегонт.
— Вполне возможно. Но на первый случай хватит!
— Что ты скрываешь? — возмутилась Таня. — Что за тон?
— Нельзя тут, Татьяна Викентьевна. В другом месте, в другой час все расскажу.
— Пожалуй, ты прав. — И спросила, как бы между прочим, вскользь, но голос выдал ее: — Ты не сказал… Ты не забыл меня?
— Избави бог! То есть так ожидал, как второго пришествия.
Таня рассмеялась, впрочем, не очень весело. Не такого ответа она ожидала…
Что он задумал, что узнал, что таил! За этими усмешками и двусмысленными ответами кроется что-то большое, скрытое от нее. К чему он пришел без нее, может быть, даже вопреки ей?
Тане стало горько. Он как будто бы опередил ее, в чем-то стал сильнее ее. Но в чем?
Надо бы рассердиться, уйти самой или прогнать Флегонта, чтоб знал наперед — не скрытничай. Но не было сил подняться и желания вступать в спор никакого. Хотелось просто сидеть окруженной молчанием ясного дня.
Она вздрогнула, — тяжелая рука Флегонта нежно легла на ее руку.
— Задумались? — ласково спросил он, — или закручинились о чем?
И сразу все прошло.
— Так, чепуха! — Таня встряхнула головой, косы рассыпались по спине.
Флегонту захотелось сейчас же, сию минуту притянуть ее к себе, прильнуть к губам. Он даже глаза закрыл от такого наваждения. Полно! Он тяжело перевел дыхание.
— Вечером на кургане? — спросил он.
— После ужина, — сказала она.
Когда небосклон был озарен догорающей зарей, они сидели на вершине кургана у озера. Редкие огни мигали в селе, теплые волны едва приметного ветра доносили оттуда неясные звуки — то ли плач ребенка, то ли пиликанье гармошки.
Рассказ продолжался долго. Таня ни разу не прервала его; она не знала и десятой доли того, что узнал Флегонт.
Неправда кругом. Неправда опутала мужика. Подлый сговор связал царя, чиновников, земское начальство, и все они тянут лапы к мужику, впились в него, словно пиявки, сосут жадно, алчно, — кровь, жизнь высасывают. Мужик мечется в роковом круге, а исхода нет, круг замкнут, и он, Флегонт, тоже попал в этот круг. В семействе работников хоть отбавляй, а земли столько же, сколько было десять лет назад. А тут Улусов отбирает арендованную землю. Значит, и семейству Сторожевых петля; значит, надо жить, не надеясь на землю, — всех она не прокормит. Кузнечить? Много ли дает это ремесло? Народ нищает, ему не до кузнецов. Выход один — вырваться из этого круга. Немало сельских ушло в Царицын на заводы, другие подались в Тамбов — тоже на заводы, на чугунку ради хлеба насущного. Пойдет и он туда…
Таня прервала его:
— Это хорошо, что ты решил уйти в город, это очень хорошо, Флегонт! Много узнаешь, многому тебя научат. Когда ты хочешь уйти?
— Скоро.
Он не мог сказать: «Уйду, когда ты уедешь, хочу быть здесь, пока ты здесь. Ведь я, может быть, никогда не увижу тебя больше. Свет велик, попробуй исходи его вдоль и поперек, а я люблю тебя!»
Он только подумал так.
— Хотела бы я знать, кто тебя надоумил? — задумчиво сказала Таня, грызя былинку.
— Какая разница?
— Стыдно, Флегонт. — Таня повернула к нему покрасневшее от возмущения лицо. — Ты перестал доверять мне.
Флегонт снова промолчал.
— Ты стал совсем другим. Право, тебя не узнать, И что за секреты от меня?
Флегонт не раз был предупрежден Настасьей Филипповной: «С Глебовой не слишком откровенничай, а моего имени в разговорах с ней вообще не упоминай».
Таня взорвалась.
— Молчишь? Ну, так знай, больше мне с тобой говорить не о чем. Иди!
Флегонт ушел. А Таня плакала от обиды и досады. Совсем другой встречи она ждала. Так ждала она, что он заговорит, о чем давно бы надо сказать друг другу. Даже без слов. Лучше уж без слов!..
Известно: милые ссорятся, только тешатся. На следующий день Таня сама разыскала Флегонта и как ни в чем не бывало пригласила его погулять с ней вечером.
Они просиживали на вершине кургана все вечера, хотя потом Флегонту попадало за это от Настасьи Филипповны: его чувства к поповской дочке учительница решительно не разделяла.
Сидели они, разговаривали и думали-гадали, куда идти Флегонту. В Царицын ли, куда ушел Ваня и где тот поможет Флегонту в устройстве, в Тамбов ли?.. Из гордости и самолюбия ни словом не обмолвилась Таня о своей заветной мечте. Конечно, она хотела, чтобы Флегонт был рядом с ней в Тамбове, хотя бы этот последний ее год в гимназии.
Флегонт, словно угадывая ее желания, да и сам, впрочем, думая о том же, о чем мечтала Таня, сказал ей, что решил ехать в Тамбов. Оно и к дому поближе, да и Татьяна Викентьевна небось не откажет ему помочь подыскать работу.
Если бы он знал, как обрадовал Таню!..
В конце августа она уехала. Они так и не сказали друг другу того слова, хотя каждую минуту оно готово было сорваться с их губ.
Выбрав удобную минуту, Флегонт признался в своем решении Луке Лукичу. Тот в ответ зарычал на него. Флегонт не отставал от отца… Молодость всегда побеждает, если, конечно, она стремится к победе. Флегонт доказал отцу справедливость своего желания. Материальная сторона дела тоже была принята в расчет: хоть какие-то деньжата Флегонт будет присылать отцу, ведь столько расходов! Изба обветшала, и надо менять венцы. Хоть бы построить, этот вот-вот развалится. Младшие дочери ходят — срам смотреть, — хоть бы по платьишку справить…
С большой горечью отпускал Лука Лукич сына. А что поделать! Нужда песен не поет.
Сходке было объявлено, что Флегонт уходит на сторонние заработки. Мир приговорил считать Флегонта Сторожева отпущенным на время из общины. Лука Лукич выправил сыну паспорт.
Попрощался Флегонт с Настасьей Филипповной и впервые понял всю глубину ее привязанности к нему.
Горько плакала она, провожая Флегонта: последний, кто светил в ее жизни, уходил от нее.
Повторения такой же сцены с отцом Флегонт не хотел. И хоть и разрывалось его сердце от жалости, дом он покинул, ни с кем не попрощавшись.
«Лишние проводы, лишние слезы…»
Все работали на току, когда Флегонт собрался в путь; лишь Андриан возился дома с малыми ребятами.
— Куда, голубь? — спросил старый солдат, увидев Флегонта с мешком за плечами.
— На чужой стороне поискать хлеба и ума. Бате скажи, кланяюсь, мол, в ноги, остаюсь ему верным сыном, а от земли и прочего отказываюсь. Я теперь отрезанный ломоть Однако, может, и не навсегда.
В Тамбове Флегонт поступил на завод учеником к слесарю; устроил его туда Волосов по просьбе Тани. Сообразительный деревенский парень без особого труда одолел слесарную науку, тем более что был подготовлен к ней еще в Двориках.
Он присматривался к новым товарищам, со многими сходился на короткую ногу, все выискивал людей с необыкновенными мозгами — и разочаровывался. На заводе большинство работающих было занято своими повседневными заботами, и хотя три четверти мастеровых в свое время пришли из деревни, кроме полудеревенского говора, они почти ничем не отличались от стародавних рабочих.
Иные считали себя совсем городскими, о земле забыли думать, не уезжали в деревни в страдную пору, разговоры Флегонта о сельских нуждах встречали откровенными зевками.
Флегонт обижался. Не было конца ссорам, резким упрекам. Дело доходило чуть не до драк. Невнимание рабочих к мужицкой судьбе раздражало его.
— Вы, чертовы дети, свое имя-отчество позабыли. Ладно, имя ваше, положим, Мастеровой, а отчество? Отчество ваше Крестьяныч. Все вы Мастеровые Крестьянычи. Не из того ли самого теста, что и я? — кричал он.
— Мы уже пропеченные, — отвечал ему кто-нибудь. — Погоди, допекут и тебя, голубчика!.. Не то что село, мать родную забудешь! — и переводили разговор на притеснения, чинимые мастерами, хозяином.
Флегонт не догадывался, что у многих рабочих под нарочитым равнодушием к сельским делам скрывается жестокое разочарование, постигшее их в новом положении, тоска по родным местам, откуда изгнала их безысходная нищета. И здесь тот же гнет, та же нищета, те же окаянные порядки!.. Только и разницы, что все они — одни раньше, другие позже — сменили земского начальника на управляющего, старосту — на мастера, свой труд в поле — на каторжный труд по пятнадцати часов в день в угарных цехах. Хрен оказался не слаще редьки.
Волосов к тому времени собирался распрощаться с Тамбовом. Болтовню его рабочие не хотели слушать. Он не приобрел ни одного друга. Заносчивость этого скуластого парня надоела всем. Чужим он пришел на завод, чужим и уходил. Впрочем, еще более возненавидев мастеровщину.
Появление Флегонта в том же цехе, где работал Волосов, было замечено всеми и самим Волосовым. Споры мешковатого деревенского увальня с мастеровыми насчет мужицкой доли, его горячность привлекли внимание Волосова.
Почему бы и не попытаться поймать на свой крючок эту рыбешку? Он начал присматриваться к Флегонту: вдруг хоть этот клюнет на его приманку?
Кончилось тем, что они подружились — Волосов поддакивал ему с тайной целью сделать из Флегонта отчаянного человека. И сразу же принялся обрабатывать его. Как человек крайних решений, он предлагал один способ: бунт, террор, поджоги.
— Ну, а потом? — допытывался Флегонт, с усмешкой взирая на кипятившегося парня.
— Потом увидим. Все устроится как надо.
— Дурак ты, прости господи! Да ты погляди, какая у них силища! Полиция, солдаты, жандармы.
— Чепуха. Подумаешь, силища!
— Значит, бунтовать? Подымется, скажем, наше село, губерния встанет, а остальные?
— Все подымутся, только чиркни.
— А где ты такую спичку добудешь, чтобы враз все поджечь?
— Найдем.
«Найдем»! — передразнил Флегонт. — Ты скажи, где найдем?
— Умные люди надумают!
— A где они, умные-то люди? Уж не этот ли в очках? Зовется Белым, словно его не Михайлом Михайловичем кличут Смехота одна! Теперь так: ладно, найдется умный человек, выдаст нам такую спичку… Мужики подымутся, а мастеровые?
— Пошел ты со своими мастеровыми! — презрительно отплюнулся Колосов.
— А за каким же чертом тебя к ним занесло? — разозлился Флегонт.
— А чтоб, к примеру, такому остолопу вроде тебя сказать: черт с ними! Мы и без них все вверх дном перевернем.
— Это каким же именно манером?
— Выдумаем. Есть у меня дружок — не Лахтину чета — Петька Стукачев. Уж этот что хочешь придумает! Он насчет мужиков дока.
— А сколько лет твоему доке?
— Семнадцать.
Флегонт рассмеялся.
— Долго ждать, — сказал он. — Нет, коротенек ты мозгами. Тут не такая голова требуется.
Много раз слышал Флегонт от отца о знаменитом тамбовском адвокате Николае Гавриловиче Лужковском. По словам Луки Лукича, Лужковский был подлинным ходатаем народным, а если и брал деньги за хлопоты, то лишь ради куска хлеба. Лука Лукич был твердо убежден, что адвокат, по крайней мере, половину своих доходов отдает нищему люду.
Побывать с отцом у Лужковского Флегонту как-то не пришлось. Теперь он решил увидеться с ходатаем за народ.
Николай Гаврилович походил на старинный приземистый и пузатый комод. Это было такое грузное сооружение, что массивное дубовое кресло трещало, когда Лужковский делал попытку повернуться в нем.
Он сам говаривал, что в его фигуре двести восемьдесят фунтов жира, полпуда мяса и пять фунтов костей.
Над всем этим сооружением возвышалось подобие головы — она была воистину безобразна. Щеки у адвоката походили на два куска сала, каждая весила не менее двух фунтов. Нос едва приметно торчал между этими синевато-желтоватыми мешками жира. Подбородок спускался на грудь в виде нескольких складок того же синевато-желтоватого оттенка. Над его узким пухлым лбом росло несколько пушинок, до того светлых, что они почти не были заметны. Такое же количество пушинок украшало верхнюю губу. Жесткая щетина торчала из носа и ушей. Бровей адвокату вообще не было отпущено природой. Десяток светлых ресничек в нужные моменты прикрывали и без того едва заметные глазки водянистого цвета.
Адвокат слыл красным, но в губернаторском доме тем не менее был принят. Либерализм Николая Гавриловича служил острой приправой к пресной жизни и не менее пресной еде, подаваемой к губернаторскому столу в торжественные дни приемов.
Анекдоты и сплетни (Лужковский знал решительно все, что делалось и о чем говорилось в городе) составляли приятный десерт званых обедов.
Кроме того, губернатор, побаиваясь его злого языка, следовал добродетельному примеру Екатерины Медичи — держать всех тайных и явных врагов либеральной окраски при своем дворе.
В те годы адвокат пребывал в твердой уверенности, что либерализм все-таки победит, что обновление и оздоровление российских порядков поручат в конце концов либералам, на их плечи ляжет выполнение исторической задачи, и деяния их будут воистину грандиозными.
Под грандиозными деяниями Николай Гаврилович в первую очередь подразумевал передачу департаментов под начало просвещенным либералам. Сам он о министерском местечке не мечтал, но, скажем, товарищем министра юстиции вполне себя представлял — ни много и ни мало, как раз по плечу.
Лужковский, конечно, подумывал о революции, но без революционеров и, подобно Гамбетте, мечтал о республике без республиканцев. Во главе России государь император и правительство из сторонников оздоровления и умиротворения.
Он уже создал в фантазии картину будущих действий министерства просветления и умиротворения, но на первом плане у него почему-то всегда стоял дележ мест и местечек, а в некоем розовом тумане мерещились благие реформы и всеобщая гармонии, которая не замедлит сойти на нивы и грады, как только все портфели, кресла, места и местечки окажутся в руках либералов.
Как именно произойдут реформы и каковы они будут, это Николай Гаврилович представлял, так сказать, приблизительно. Он, конечно, понимал, что самое главное — земельное дело, многовековая тяжба мужиков с барами.
Лично он готов был отдать мужикам половину своей земли с выкупом, потому что боялся, как бы мужики не отобрали всю землю без всякого выкупа.
Часто сталкиваясь с крестьянами, Лужковский начал замечать опасные изменения в их мыслях. Какие-то невидимые, но могучие силы делали свое дело. Уж одно то, что мужик начинал поговаривать о справедливом распределении земли, навевало тревожные думы. Сначала мужик поймет свое безвыходное положение, потом начнет стучать в наглухо запертые двери, потом эти двери вышибет богатырским плечом, и уж тогда держись!..
Выход? Кое-что уступить мужикам, кое-что рабочим — и устои будут такими же крепкими.
Николай Гаврилович любил распространяться о том, как в студенческие годы он «страдал» за народ. Ходили слухи, будто он даже сидел в тюрьме. Хотя сам адвокат никогда не подтверждал этих слухов, но и не опровергал их.
— Всякое было!.. — говорил он скромно.
Лужковский посещал все сборища либералов, но тяготел к молодежи (впрочем, и сам был довольно молод), к гимназисткам, скажем попутно, больше, чем к гимназистам, хотя последние и были куда бойчее в своих опасных для государства взглядах.
Ходили о нем разные сплетни и скверные слухи, но не все им верили, потому что адвокат умел плотно закрывать двери своего дома от постороннего любопытного взгляда и щедро платил тем, кто ему служил. Интимная жизнь адвоката поэтому достоверно описана быть не может. Что же касается его деятельности, как профессиональной, так и общественной, то она была выше всяких похвал. Лужковский охотно брался не только за громкие дела, но не отворачивался и от маленьких. Особенным его вниманием пользовались запутанные мужицкие тяжбы с помещиками. Каждое выигранное дело означало для него расширение прибыльной мужицкой клиентуры. Проигрывал он дела редко, так как за безнадежные не брался.
В высших губернских сферах его почему-то называли «коммунистом». Зато либералы говорили: «Наш Николай, за Николаем — как за каменной стеной!»
Но минули годы, и произошла полная перемена взглядов. Те, кто кричал: «Наш Николай» и пр. и пр., начали Николая поносить на чем свет стоит, а те, кто его поносил, принялись восклицать: «Наш Николай, за ним — как за каменной стеной!»
Флегонт, остолбенев, осматривал роскошный кабинет губернской знаменитости и диву давался: ну и денежек сюда вколочено, мать ты моя! Все в бархате, в коврах, в лакировке, в золоте. Приметил он и портрет Сашеньки Спировой. Флегонт видел ее в Улусове — ничего будто особенного, а тут ее портрет, да еще надпись какая… И не ведал Флегонт, какая знаменитая барышня так отчаянно торговалась с ним, когда он в отсутствие Улусова приходил в имение ковать лошадей. Показалась она тогда просто жилой, ан вон оно как выходит!
Он покачивал головой, охал и ахал, пока появление адвоката не прекратило этого интересного занятия.
Флегонт рассказал Лужковскому о беспросветной жизни в деревнях, не называя, однако, точного адреса: батька с Лужковским знаком, мало ли что может быть, да и адвокат хоть и ходок на народ, а все-таки барин.
Лужковский, слушая Флегонта, носился по кабинету, паркет под ним трещал; адвокат то возмущенно всплескивал ладонями, то вскрикивал:
— Ай-яй-яй! Я же говорил! Ну и подлецы!.. Да ведь это о них, милейший, нашим могучим сатириком писано, что они только тем и заняты, что выдумывают меры по части упразднения человеческого рода. Это у них подмечена им фаталическая наклонность обратить мир в пустыню. У них только одно в мечтаниях, совершенно правильно замечает тот же поэт, как бы покрепче взбондировать спину обывателю! Для них кнут и есть одна из форм, в которой идеи правды и справедливости находит себе наиболее приличное осуществление. Каков сатирик, а? Сейчас читаю его книги — и преклоняюсь! Что ни слово, то этим нашим Колупаемым по физиономии-с, по мордам-с… И уж как он прав, когда замечает, что нашему обществу ничего не остается делать при таких порядках, как дать подписку, что члены его все до единого, от мала до велика, во всякое время помереть согласны. Ведь выдумал же один его герой такую штуку, сотворил же такую подлость, мерзавец: рассердившись на городничее правление, приказал всем членам его умереть! — Лужковский заколыхался от смеха. — Ну нет, милостивые государи, — отдышавшись, продолжал он, — нет, мы не согласны помирать по вашему приказанию, мы еще покажем вам кузькину мать, вы еще ее узнаете!.. Я первый покажу вам, когда придет время! — и прочее в том же духе, с ссылками на Щедрина, Гоголя, Достоевского, Льва Толстого и прочих писателей и философов.
Едва Флегонт раскрывал рот, чтобы рассказать о каком-нибудь безобразии, замеченном им, Лужковский прерывал его и рассказывал вещи, куда более жестокие.
— Нет, нет! — вскрикивал он. — Они дождутся! Они дождутся, что народ выйдет с красными флагами и всех порежет. Всех до единого! Так им и надо! Так и надо! Резать так уж резать. Всех подряд. Без церемоний, без всяких этих сантиментов, милостивые государи. И уже будьте уверены, Николай Лужковский пойдет не в последних рядах. Вы увидите его в первых рядах, милостивые государи, и тоже с красным флагом. Ха-ха! Никто не знает, но вам скажу: флаг-то уже приготовлен, на чердаке спрятан, да-с. Ждет своего часа, и час этот пробьет. И час этот будет последним для многих… Я знаю, уже составляется список всей шайки. И уж мы им покажем… В беде лучше сразу рисковать головой, чем ждать, когда ее тебе отрубят, как сказал древний поэт, не помню уж который. Впрочем, кажется, Вергилий. Наверное, Вергилий. Однако черт с ним! Все благородные и посвященные сердца, милостивый государь, с вами. Так там и передайте вашим, этим… И скажите, что прежде всего с ними я. И можете не конспирировать моего имени, я не прячусь. Меня знают, меня боятся, да еще как!.. — И, внезапно переходя на совершенно другой тон, Лужковский спросил у Флегонта: — А доверенность на начатие процесса у вас имеется? Да, собственно говоря, я самого главного не спросил, с кем вы судитесь?
Флегонт растерялся и не нашелся что сказать. Но говорить ему и не пришлось.
Адвокат принялся уговаривать Флегонта передать дело ему. Он уже выиграл четырнадцать подобных процессов, и если некоторые процессы, гм, были в высших инстанциях решены против его подзащитных, тем больше для него оснований насолить верхам. Он закончил стихами, на этот раз уж без всякого сомнения принадлежащими Вергилию: «Таких на свете нету бед, чтобы я да не нашел ответ! Чего б там ни хотелось аду, любую я сломлю преграду!»
— Любую, любую, милостивый государь, тому порукой мое имя, для иных ненавистное, но для многих — символ правды, знамя веры, вымпел добра… А касательно дела — милости прошу завтра к двенадцати, не забудьте бумаги, доверенность и прочее необходимое. — Он побренчал монетами в кармане. — Самое необходимое, самое необходимое… Я не ставлю своей целью обогащаться за счет слез народных, нет, милостивые государи, не таков Николай Лужковский!
Флегонту, представляющему в этом разговоре неведомых милостивых государей, оставалось только уйти. И он ушел со смешанным чувством брезгливости и злобы.
Встретившись с Таней на следующий день после ее возвращения из Двориков, куда она уезжала на зимние каникулы, Флегонт рассказал ей о тамбовских делах: о посещении Лужковского, о разговорах с мастеровыми и постигшем его разочаровании.
— Они и слушать меня не желают. Нет им дела до нашей горькой доли.
Он ожидал сочувствия, а встретил то, чего, по мнению Тани, заслуживал. Она еще сердилась на Флегонта за скрытность и сразу же дала ему почувствовать это.
Без году неделя на заводе и уже смеет клеветать на своих товарищей?!
— Почему ты думаешь, что они тотчас должны выложить все, что у них на душе? Чем ты заслужил право на откровенность?
И прочее в том же духе.
Флегонт не на шутку раскипятился, они поссорились и разошлись не попрощавшись.
Впрочем, скоро Флегонту пришлось сознаться, что все говоренное им о мастеровщине было скорее плодом раздражения, нежели истинного знания характера и дум товарищей.
Революционеров на заводе было мало.
Тем не менее осторожная, на первый взгляд даже слишком осторожная пропаганда привлекала на сторону Лахтина и его сообщников все больший круг рабочих.
Месяца три подряд Лахтин и члены кружка исподволь готовили забастовку, находили верных людей, способных на рабочем языке поговорить с людьми, внушить им мысль о том, что не пришла ли, мол, пора поговорить с начальством так, как давно уже разговаривают коренные мастеровые Питера и Москвы.
Все это делалось скрытно от заводских властей. О забастовке говорили шепотом у станков, в курильнях, дома за чашкой жидкого чая. Как всякое тайное дело, да к тому же обещавшее облегчение, оно заинтересовало рабочих и постепенно овладевало их умами.
Особенных успехов добился один из членов кружка, питерский слесарь, перебравшийся в Тамбов из-за домашних обстоятельств. Все звали его Сидорычем, хотя был он старше Флегонта всего на год. Веселый нрав, ненависть к начальству и беспрестанные колкие слова в его адрес, заставлявшие мастеровщину гоготать во всю глотку, — эти качества неизменно привлекали к Сидорычу товарищей по работе. Тощий, подвижной, с лукавыми глазами, с лицом курносым и добродушным, он ходил по цехам, одалживал табачку, помогал советом, оглянувшись, шептал кое-кому на ухо два-три словечка и уходил, посмеиваясь, посвистывая, заложив руки в рабочее тряпье.
В канун мая начальство оштрафовало рабочего механического цеха. Когда мастер цеха прочел распоряжение о штрафе, Сидорыч крикнул:
— Братцы, грабют, кончай работу!..
Мастеровые побросали инструменты и скопом ринулись в другие цехи.
— Грабют, братцы! — орали со всех сторон. — Со свету нас сживают! Последние портки спускают, ироды! Кончай работу!
— Грабят, грабят!.. — раздались голоса в разных концах завода.
— Кого грабят? Откуда крики? Почему тревожно завыл гудок?
Никто ничего не знал, но все побросали работу и устремились во двор. Там на ящике стоял Сидорыч и объяснял распоряжение о штрафах.
— Вот что выдумали! — говорил он. — Из наших карманов копейки тащат, словно у нас там капиталы лежат! Тут штраф, там штраф! Через полотно перейдешь — штраф, не так ответишь — штраф! Почему нет расценок на заказы? Почему рабочие книжки отбирают и прячут в железный ящик? Почему нет бака для разогрева воды? Сами чаи распивают, а мастеровому человеку негде кипятком разжиться!
Мастер литейного цеха начал уговаривать народ, его избили.
Тут снова завыл гудок, раздался крик: «Жандармы!..» Толпа хлынула к воротам, но жандармов не оказалось. Кто-то ахнул камнем в окно конторы.
Сидорыч взобрался на ограду и что есть силы закричал:
— Братцы, мы не разбойники! Кто будет разбойничать — печенки выбьем!
Когда народ присмирел, Сидорыч заговорил о требованиях:
— Штрафы долой, придир мастеров долой, книжки выдать на руки, завести бак для кипячения воды, вывесить расценки.
Под конец в бумаге было написано: «Долой эксплуататоров!», «Долой самодержавие!»
Перепуганное начальство поехало с докладом к губернатору.
Губернатор послал солдат, но на заводе никого не оказалось: рабочие разошлись по домам и сидели тихо. Но и работать отказывались.
Тогда на завод приехал начальник губернской охранки подполковник Филатьев. Прежде всего он арестовал Лахтина: какой-то негодяй выдал его. Сидорыч и другие участники кружка глазом не моргнули. Они понимали: если протестовать против ареста Лахтина — значит, выдать охранке весь кружок. Нет, его надо сохранить, и вожак есть — Сидорыч.
По распоряжению Филатьева на воротах завода повесили бумагу, в которой рабочим предлагалось утром следующего дня явиться для переговоров.
Утром перед воротами собралась толпа.
Подполковник Филатьев приехал без охраны. Надеясь лишь на свое умение говорить с народом, он появился перед толпой и с располагающей к откровенности улыбкой спросил:
— Бунтовать вздумали, ребятушки? А кто тот негодяй, что сочинил вот это? — и потряс листовкой.
Толпа зловеще загудела.
— Негодяев у нас нет! Вы не выражайтесь, а то мы и слушать-то вас не будем, — гневно заметил Сидорыч.
Филатьев остолбенел. Зараза, зараза гуляет по России!
Он снял фуражку, перекрестился.
— Вот вам святой крест, братцы, — проникновенно сказал он, — я вам худа не хочу. Я слуга государю и поставлен не только начальником, но и вашим защитником. Я для вас готов все сделать. Но только давайте мирно. Начинайте работать, а я все, что вы тут написали, — он снова потряс листком, — сделаю!
Сидорыч вышел вперед.
— Мы, господин Филатьев, — начал он, — очень рады, чтобы все было по-мирному. Мы вам мирно скажем: спервоначалу все сделайте, как тут написано, а уж тогда мы выйдем на работу. Так, братцы?
Рабочие выразили полное согласие с его словами.
Подполковник развел руками.
— Ну, если так, пусть по-вашему и будет. Только со всеми я говорить не могу. Это будет не разговор, а базар. Выбирайте делегатов и присылайте в контору. Там и потолкуем.
Через полчаса в контору во главе с Сидорычем пришли делегаты. В числе их был Флегонт. Никто его не выбирал, он сам пошел послушать, как мастеровые разговаривают с начальством. «Уж такие ли они храбрецы?»
Его громоздкая фигура, спокойный, уверенный взгляд произвели сильное впечатление на Филатьева.
Думая, что Флегонт главный среди зачинщиков забастовки, он обратился к нему.
— Ну, начинай, раздраженно бросил он.
— А вы потише бы, — почтительно заметил Флегонт. — Будете орать да тыкать, чего доброго, рассерчаем — от вас духа не останется.
Сидорыч крякнул: «Экий пентюх! Ну, теперь беги отсюдова, пока цел!»
— А вы знаете, что за эти слова сгноят на каторге? — Филатьев улыбнулся, впрочем, довольно кисло, — ему стало как-то не по себе.
— Никак нет. Того ни я, ни вы не знаете, — вежливо возразил Флегонт.
— Далеко пойдешь, братец!
— Точно. Я далеко и собирался.
— Кто тебя научил так говорить?
— Нужда.
— Показали бы тебе кузькину мать, будь на моем мосте другой! — Филатьев снисходительно погрозил Флегонту пальцем.
— А мы с ней знакомые, — вмешался Сидорыч. — Мы с кузькиной матерью каждый день здороваемся. Она до нашего брата доступная.
— Значит, вы настаиваете на ваших требованиях?
— Непременно, ответил Сидорыч. — Без того нам зарез.
— А насчет «долой эксплуататоров» и прочего? — театрально приподняв брови, спросил Филатьев.
— А это уж как хотите! — вставил Флегонт. — Это нам все равно.
— Что все равно? — Филатьев повысил голос. — Что все равно? Мерзавец! Вот вы каких выборных присылаете, — с укором обратился Филатьев к рабочим. — До добра они вас не доведут, — наставительно закончил он, вызвал начальство и посоветовал поладить с мастеровыми.
Начальство подчинилось, — ему и без того была труба. Когда соглашение было достигнуто, Сидорыч, усмехнувшись, сказал:
— Забыл я, господин Филатьев, один пунктик, а ребята велели его представить вам обязательно…
— Какой пунктик? — Подполковник выжидающе поглядел на Сидорыча, глаза которого смеялись.
— Чтобы с нами обходились вежливо, — пояснил тот, отвечая твердым, спокойным взглядом на пристальный взгляд Филатьева.
«Завтра же этого заводилу прогнать», — решил про себя Филатьев.
— Еще что? — нетерпеливо постукивая костяшками пальцев о стол, спросил он.
— И чтобы девятнадцатого февраля нам не работать.
— А вы тут при чем? — Филатьев с недоумением воззрился на Сидорыча.
— В этот день царь Александр Николаевич отпустил мужиков на волю.
— Ну и что же?
— И мы желаем тот день праздновать вместе с мужиками.
— Нич-чего не понимаю! — Филатьев поморщился. — Девятнадцатого февраля отпустили на волю мужиков. Пусть они этот день и празднуют. А вы при чем?
— А мы все от Адама: и мужики и мастеровые.
— Мы праздники не устанавливаем, — отмахнулся Филатьев. — Это дело высших властей. Напишите о том оберпрокурору Святейшего синода Победоносцеву, может быть, и внемлет, — закончил он с усмешкой.
По дороге к воротам, где мастеровые ожидали делегатов, Сидорыч обругал Флегонта последними словами.
— Храбришься, деревенский пень, да не к месту. Пока не поздно — смывайся из Тамбова. Этот охранник не сегодня-завтра отправит тебя в тюрьму. Ох, дурень, ох, дурень!..
Флегонт, оправившись от смущения, спросил Сидорыча:
— Слышь, это ты с чего насчет мужиков ему загнул? Подумаешь, праздник — девятнадцатое февраля!
— Это я неспроста, а всерьез, — объяснил Сидорыч. — Чтоб знал, сукин сын, что и мужики и мастеровые заодно. И еще помни: все мы воистину Мастеровые Крестьянычи. И все из одной цепи. Только разорвали ту цепь на две половинки, а звено, чтобы наново соединиться, начальство украло.
«От одной цепи!»
Слова Сидорыча заставили Флегонта призадуматься. Ясно, со всеми сразу не управиться, а с каждым поодиночке легче — властвуй, как тебе желательно, тяни половинки туда и сюда по своему усмотрению.
И вспомнились ему разговоры с Настасьей Филипповной. «Так вот в чем самое-то главное: разыскать это звено!»
Как только мастеровые стали на работу, Филатьев взял с завода двенадцать человек. Искали Флегонта; тот недели три прятался где попало. Потом через Волосова вызвал Таню за город. Она не тотчас узнала его. Флегонт отпустил бороду, надел очки. Конечно, она слышала от Сидорыча о смелой и безрассудной схватке Флегонта с Филатьевым, как и обо всем, что произошло на заводе, но виду не подала, — не зря Лахтин учил ее конспирации. И хотя внутренне она очень гордилась храбростью Флегонта, выразить свое восхищение не могла — выдала бы себя с головой. Она ругала себя за то, что не успела привлечь Флегонта в подпольный кружок.
— Куда ж ты теперь, Флегонт? — тоскливо спросила она. Неужели в Дворики?
Флегонт молчал.
«Господи, — размышляла Таня, — конечно, он молодчина, но ведь, может быть, я не увижу его больше!»
— Нет, в Двориках мне не место пока. Да и сцапают там.
— И верно, — обрадовалась Таня. — Но уж если выбирать другом место — поезжай в Петербург. — Таня не зря предложила Флегонту столицу. Там будет она, там Флегонт вольется в массу самых сознательных рабочих.
— Посмотрим, — неопределенно ответил Флегонт.
— Впрочем, поезжай куда хочешь, мне все равно. — Таня отвернулась, чтобы скрыть набежавшие слезы: бесчувственность Флегонта обижала ее. «Ведь он знает, что я собираюсь в Петербург. Неужели одного этого мало ему?»
— Вам-то, точно, может быть, и все едино, да вот нам-то не все едино, в раздумье проговорил Флегонт; он решил ехать в Питер еще до разговора с Таней. Прежде всего потому, что она будет там. И Сидорыч очень советовал ему податься в столицу, назвал завод, где можно устроиться, и человека, к которому стоит обратиться, только-де назови мою фамилию.
— Однако вы справедливо указываете, — продолжал Флегонт, помолчав. — Город большущий, не то что наш Тамбов. И людей умных не счесть. А ну, в Питер так в Питер! — и привычно тряхнул головой.
Таня дала ему питерский адрес Ольги Лахтиной, попросила наведаться к ней.
— Ольга будет знать, когда я приеду.
Флегонт молча взял бумажку, что-то хотел сказать, махнул рукой и ушел.
Таня долго смотрела ему вслед.
Лощину продувал майский ветер, клонил к земле одинокую иву, крутил пыль на пригорке. Флегонт поднялся на крутогор, помахал Тане рукой и исчез.
До этой минуты Таня еще колебалась, ехать ли ей в Питер, — невыразимо жаль было оставлять отца в одиночестве, хоть бы год пожить с ним! Но решение Флегонта положило конец колебаниям.
Она поедет туда, где будет он, потому что в нем ее жизнь, потому что куда он пойдет, туда и она пойдет, и где он живет, там и она будет жить.
Чтобы повернее сбить со следа полицию, Флегонт с месяц проработал в деревне в окрестностях Петербурга, у финна, державшего слесарную мастерскую. По воскресеньям он ездил в столицу, прислушивался и присматривался.
Однажды, решив, что прятаться, пожалуй, довольно, Флегонт вспомнил совет Сидорыча, направился на Шлиссельбургский тракт. Работу он нашел удачную. Завод, о котором говорил Сидорыч, только что получил крупный заказ от правительства и по этому случаю расширялся и набирал рабочих.
Еще в Тамбове Сидорыч, прощаясь с Флегонтом, говорил ему:
— Вот в Питере мастеровой народ — не нашему чета. Там, брат, поднимается сильно могучая рать. Там за себя постоять умеют. Они через все огни и воды прошли, им сам черт не страшен! Среди них, знаешь, какие люди были? Ого!.. Ткач Алексеев, Халтурин… Не люди — горы араратские!
Слова Сидорыча запомнились Флегонту, и он внимательно наблюдал за своими соседями.
Вот этот старик — кто же его знает, может быть, он и Алексеева и Халтурина видел? Окружающие звали старика Апостолом и шепотком рассказывали, будто он был в дружбе с людьми, убившими царя Александра Второго.
Как он спасся от преследований, то никому не было известно. Почему и за что убили царя Александра? Мастеровые говорили, что убийство царей — дело бесполезное Флегонта поразил такой ответ, и он долго размышлял над ним.
Как то, осмелев, Флегонт подошел к Апостолу. Это странное имя назвал Флегонту Сидорыч. Сказав, кто посоветовал обратиться к нему, Флегонт выжидающе замолчал.
Могучий старик суровым взглядом уставился на него.
— Стало быть, все носят Сидорыча ветры по Руси-матушке? Тож, башковитый парень, коренной пролетарий. A ты грамоте учен?
Флегонт рассказал о беседах с Настасьей Филипповной, о прочитанных книгах.
— Да, парень, — заметил Апостол, — грамота, конечно, великая вещь, учись, пока ум молод. Но надо, чтобы душа не из одних книжек правду вычитывала, а чтобы из самой жизни добывала. Тогда и на смерть пойдешь, глазом не моргнешь. Только это я так, к слову. А ты учись, парень, если есть охота, — одно другому не помеха.
Чем Флегонт расположил к себе Апостола, неизвестно Может быть, рекомендация Сидорыча повлияла на старика, может быть, угадал Апостол во Флегонте человек, которым стоит заняться.
Несколько раз Апостол уходил с завода, поругавшись с начальством, под горячую руку он посылал ко всем чертям мастеров и директоров, потом опять появлялся в цехе и работал до новой бунтарской вспышки. Начальство ненавидело и ценило Апостола: за непревзойденное мастерство ему прощалось то, что никогда бы не сошло с рук обыкновенному рабочему. Любое неосторожное слово, малейшее недовольство заводскими порядками — и провинившегося немедленно выбрасывали за ворота.
Иногда за таких вступался Апостол, грозил уйти вместе с тем, кого выставляли вон.
Он многих выручил из беды, но благодарностей не терпел, и если кто из спасенных им приходил с изъявлением чувств, Апостол обрывал его на полуслове.
Приземистый, нескладный, с лицом, обезображенным оспой, с глазами колючими и дерзкими, резкий и неприветливый, он при первом знакомстве отталкивал от себя людей. Он ходил в легоньком пальто, в штиблетах, шапки никогда не носил.
Поговаривали, что сам он из тверских мужиков, но с деревней давно покончил счеты. Отчаявшись уговорить жену последовать за ним, он расстался с ней.
Апостол никогда не подтрунивал над привязанностью Флегонта к деревне. Он осторожно снимал с Флегонта шелуху предрассудков, мешавших парню стать настоящим пролетарием.
Флегонт нравился ему прямым, смелым взглядом и медлительностью, проистекающей от серьезности, но больше всего любил старик слушать песни Флегонта. В обеденный час, проглотив краюху хлеба и запив ее водой, Апостол начинал упрашивать Флегонта спеть что-нибудь «эдакое щипательное». К Апостолу присоединялись другие мастеровые; Флегонт пел, а старик плакал, нисколько не смущаясь обильных слез.
Флегонт подружился со многими из тех, с кем работал бок о бок, ходил к ним в гости, брал книжки, прилежно слушал рассказы приятелей о стачках и забастовках и мало-помалу стал «своим» среди них. Особенно возвысила его в мнении рабочих дружба с Апостолом: было известно, что Апостол дарил свою дружбу с большим разбором.
— Слышь, парень, — сказал ему однажды Апостол, — хочу я пойти на одно рисковое дело… Тут, брат, кровью пахнет, — и усмехнулся, а Флегонт с удивлением воззрился на старика: шутит он или в самом деле задумал что-то страшное?
— Кровью? Ты что, рехнулся?
— А вот слушай: есть у меня в селе жена и дети, — доверительно проговорил Апостол. — Я тут живу худо, а им и того хуже. Вот я и задумал: поеду в село и отравлю кулака. Вконец опутал он их долгами.
Он похлопал Флегонта по плечу, как бы давая понять, что это только шуточная угроза. Переходя на серьезный тон, Апостол добавил:
— Я тебе скажу, Флегонт, а ты слушай: кулак — лютый зверь, лютее любого начальства. Из кулака и новый помещик растет, и заводчик, и всякое начальство из него же произрастает. А сельские попы у них на веревочке. Что кулак подумает, то поп скажет.
Много дней раздумывал Флегонт над этими словами. «Поп и кулак одной масти, из одного теста… А вот отец Викентий? Он тоже не любит мироедов, добрейшая душа, хоть и не то из жизни выводит… А Таня? Она и вовсе против мироедов, хотя и поповская дочь».
В минуту откровенности Флегонт рассказал Апостолу об отце Викентии, о Тане.
— Ты о попах говорил, а как же этот? Теперь другое дело: я люблю его дочь. Вот и скажи, как мне быть? Из головы и из сердца выбросить ее не могу. Сделай милость, рассуди.
Апостол крякнул.
— Что ж, конечно, и среди попов попадаются такие, как ваш Только посматривай за ним, не натворил бы этот ваш добряк таких бед, каких самое злое начальство не выдумает… И проповеди его — вреднее их нет. Нам нужен не мир, а война за свои права. А дочка… Чтож! Поп — одно, поповна — другое. Многие поповские дети и дети дворян отдавали свои жизни за наше дело. Возьми хоть того же Плеханова. Сын помещика…
— Знаю, из наших, земляк…
— … за нас горой. Обман, парень, он вблизи-то виднее. Да, так-то! Если любишь, ничего тут зазорного нет. Но и о том подумай: пока с ней в умственности не сравняешься, не женись. Ей с тобой будет скучно, а тебе самого себя будет стыдно. Мозги у тебя свежие, дай им ход. Ты по воскресеньям, поди, по кабакам шляешься? А то пойдем, я тебе покажу Питер, порасскажу кое-что, может, пригодиться.
С тех пор почти каждое воскресенье они бродили по городу.
— Вот Зимний дворец, — говорил Апостол, — тут иной раз живет царь со своей челядью. В этом дворце Халтурин устроил взрыв. Ему не удалось — другим удастся. Царь это знает и спрятался в Гатчину. Немудрящий он царь, одно слово — дубинушка. Вот тут Гриневецкий убил царя Александра Второго. А тут шел подкоп, мостовую должны были взорвать, когда царь поедет. Здесь повесили декабристов. Слышал о таких?
Апостол рассказал все, что знал о декабристах, и «Народной воле», а попутно о тех, кто борется с царем за народ, например, о Плеханове, которого почитал мудрейшим человеком на земле.
— Где он теперь?
— Слух есть — за границей. Да-а, далеко он отсюдова, но голос его все равно слышат. Кому надо слышать — слышат.
— Что ж он там делает?
— Пишет. Люди рассказывают: такое, мол, пишет, что читаешь — сердце загорается.
— И о мужиках?
— Он, брат, обо всех знает.
«Эх, вот бы мне с кем поговорить!» — думал Флегонт.
Так, бродя по Питеру, Апостол воспитывал в деревенском парне любовь к этому городу, к зданиям, с которыми была связана история России, возбуждая в нем ненависть к богачам.
Долго длилось испытание, прежде чем Апостол ввел Флегонта в дом, где по воскресеньям тайно собирался социал-демократтический рабочий кружок — один из тридцати двух, существовавших тогда на территории России.
На рубеже последних десятилетий девятнадцатого века Бруснев создал в Петербурге группу, стоявшую на позициях марксизма; в один из рабочих кружков, руководимых брусневцами, ввели Флегонта.
В числе членов кружка, как потом узнал Флегонт, были люди, выступавшие на маевке 1891 года; ее устроили социал-демократы. Они собрали в тот памятный день две сотни рабочих, а это считалось большой победой. Апостол рассказывал Флегонту, что речи, произнесенные на маевке рабочими Богдановым, Афанасьевым и Климановичем, напечатанные и распространенные в революционном подполье России, оказали сильное влияние на всех, кто их читал.
Флегонт с уважением поглядывал на одного довольно молодого рабочего — он тоже выступал на той знаменитой маевке, память о которой долго держалась среди мастеровых Питера.
Многое удивляло Флегонта в кружке и порождало в нем невольное уважение к его участникам. Все они были очень образованными людьми: некоторые из них, подружившись с Флегонтом, показывали ему свои библиотеки, состоявшие из сотен книг, приобретенных в течение долгих лет.
С тех пор Флегонт, часто отказывая себе в самом необходимом, стал покупать книги и гордиться ими.
В кружке обычно много спорили о вещах, почти незнакомых Флегонту.
Одна мысль не переставала терзать Флегонта: чего хотят от рабочих интеллигенты — руководители кружка?
«Чтение и образование, — думал он, слушая споры в кружке, — это хорошо, это правильно. Но когда же будет дело?»
Как-то после очередного занятия Флегонт обратился с этим вопросом к одному из интеллигентов, появление которых среди рабочих завода всегда обставлялось различными предосторожностями.
— Не пойму, — начал Флегонт, — чего вы добиваетесь?
— А чего бы вы хотели?
— Дела…
— Какого дела? — еще более удивившись, переспросил руководитель кружка.
— Полагаю, что дело у нас одно: поднять мастеровых и мужиков на революцию, — поддержал Флегонта Апостол.
— Правильно. — Руководитель кружка снисходительно улыбнулся. — Но чтобы поднять, как вы сказали, мужиков и рабочих на революцию, надо, чтобы самая сознательная часть массы обладала знаниями всех явлений жизни, и притом знаниями глубокими… Чтобы они могли все объяснить рабочему или крестьянину.
— Может быть, и так, — согласился Апостол, — но вот вы рассказывали нам о программе кружка. Тут и грамота обыкновенная, и политическая, и экономическая, и химия, и анатомия, и астрономия. Тут и Дарвин, тут и история всего человечества, и множество другого. Прошу прощенья, может, это и глупый вопрос, но как вы полагаете, сколько рабочему человеку потребуется времени, чтобы все это осилить?
— Программа рассчитана года на три, четыре, — все еще недоумевая, сказал руководитель кружка. Этот старик положительно ставил его в тупик своими несуразными вопросами.
— Стало быть, четыре года учиться, а уж потом и за дело, так я вас понял?
— А мы не спешим, время за нас.
— Вижу, что не спешите, — насмешливо заметил Апостол. — Не знаю, как и на кого работает время, но рабочему человеку нет времени ждать, когда мы станем профессорами, чтобы потом научить его, как драться за свободу.
Интеллигент снова пожал плечами: не мог же он признаться, что и сам был подвержен тем же сомнениям, что он и его товарищи в кружке, к которому он примыкал, тоже ощущали потребность в живом деле.
Но как взяться за широкое и живое дело, как связать политическое воспитание одиночек из мастеровых с работой среди тысяч, он не знал. Не знали этого и его друзья — марксисты — молодые, очень образованные люди.
Впрочем, и после этого разговора, который ничего не объяснил Флегонту, он не переставал быть самым исполнительным членом кружка.
Кабаки и чайные Флегонт обходил стороной, гулянками не интересовался. Все свободные часы отдавал чтению или поискам нужных книг. С большой натугой, ценой многих бессонных ночей он нагнал товарищей. Апостол начал поручать Флегонту сперва маленькие дела, касающиеся кружка, приучил его к осторожности, молчанию и ко всему, чего требовали условия тогдашнего подполья.
Флегонт подыскивал квартиры для занятий кружка или укромные места за городом, где рабочие могли свободно собираться, если позволяла погода. Таинственная и опасная сторона дела захватывала Флегонта, давала острую пищу уму и фантазии, развивала изобретательность, изворотливость, обостряла чувства. Влечение ко всяким предприятиям, связанным с опасностью, приключениями и риском, стало частью характера Флегонта, но не превратилось, как для иных, в самоцель.
Апостол искал для кружка руководителей покрупней размахом; такие были нужны и Флегонту. Он и не думал оставлять своих поисков «знающего человека».
Кружком по праву гордились социал-демократы, связанные с рабочими организациями на Шлиссельбургском тракте. Конспирация здесь была поставлена отлично, мастеровые посещали занятия аккуратно.
А Флегонт все еще не мог расстаться с мыслью о потерянном звене. Правда, к которой он стремился, была где-то рядом, но еще не давалась в руки. Тот человек не встречался ему; среди окружающих не было людей, которые могли бы ответить на главные вопросы, мучившие Флегонта.
Когда он начинал говорить о своем заветном с руководителем кружка, он плохо понимал его: Флегонт объяснялся не совсем ясно.
Флегонт много знал, но знания эти были отрывочными, а речь довольно корявой. Ему недоставало систематического образования, — он сознавал это и сам. Когда на тракте открылась вечерняя школа для рабочих, Флегонт был первым, записавшимся в нее. Заняв место на передней скамье, он стал самым прилежным учеником.
Он привык разговаривать на языке рабочих окраин, его понимали с полунамека, но деревня тянула его.
«В городе, — рассуждал Флегонт, — и без меня достаточно людей, которые могут повести за собой всех этих горемык, им только надо узнать то главное, чего еще никто не знает. Деревня нища людьми и нуждается в них куда больше, чем город».
Он ничего не знал о Двориках. Адрес Ольги Михайловны Лахтиной, который ему дала Таня, он потерял. Таня должна уже быть в Питере, но как ее найти? Писать Викентию Флегонт не хотел, пойти на Высшие женские курсы стеснялся.
Он учился, работал, искал и ждал, тосковал и часто видел во сне Таню…
Трудно было Тане сказать отцу о своем решении ехать в Питер. Так не хотелось ей оставлять его одинокого… С какой бы радостью она увидела в своем доме женщину, любимую отцом! Но об этом нечего было и думать.
Викентий, когда дочь поверила ему свои сомнения насчет поездки в Питер, неожиданно вспылил:
— Не говори глупостей, и слушать их не желаю. Ради бога, уезжай, учись, сделай мне такое удовольствие. Деньги на это давно припасены. В конце концов для кого же, как не для тебя, я хожу с протянутой рукой среди прихожан? Но это чепуха, так уж попу положено. Да ты представляешь, что такое врач в селе? Тут бабка Фетинья — главный профессор медицины. Это теперь-то, на пороге двадцатого века! А уж я сделаю так, что волость, когда ты вернешься доктором, возьмет тебя на полное попечение. А там и о больнице, пожалуй, подумаем. Вдруг и больницу заведем. Нет, нет, нечего и раздумывать, поезжай с богом!
Как ни хотелось Тане на несколько дней остановиться в Белокаменной, но желание скорее увидеть Флегонта было еще сильнее.
Таня ничего не знала о нем: Лахтина после суда отправили в ссылку в Сибирь. Ничего не мог сказать ей о Флегонте и Волосов. Он собрался уезжать из Тамбова в Кирсанов. Встречаясь с Таней, Волосов издевался над Лахтиным и его попытками объединить рабочих, а под конец объявил, что с «пролетариями покончено» и он всецело отдает себя делу мужицкого бунта, которому-де непременно вот-вот быть.
Приехав в Петербург, Таня отправилась к Ольге Лахтиной, у которой Флегонт должен был оставить свой адрес.
Широкие проспекты, красивые дома, колоннады, арки, монументы мелькали перед ее глазами… Потом, потом, это все успеется, сейчас самое главное — узнать о нем!
Напрасно она так спешила, напрасно надеялась на скорое свидание с Флегонтом! Ольга Михайловна сказала, что никто к ней не приходил.
— Не может быть. Ты просто забыла, — волновалась огорченная и перепуганная Таня. — Он должен был прийти. Он ждет меня, как ты не понимаешь? — Она подробно описала наружность Флегонта.
Нет, такого Ольга Михайловна не видела, не был такой человек в ее доме. Если бы даже он приходил без нее, ей непременно бы сказали. Да кто он и почему так огорчена Таня? Таня уклонилась от прямого ответа. Просто очень нужный человек, его необходимо разыскать, он работает где-нибудь на заводе. Сейчас же, не откладывая, она начнет поиски.
Подруга рассмеялась.
— Милая Танюша, в Питере сотни заводов, нужен год, чтобы обойти их.
— Хоть два! — ответила пылко Таня.
— Он тоже был в нашей организации?
Таня рассказала о событиях на заводе в Тамбове.
— Все понятно, — сказала Ольга Михайловна. — Он пойман. Пойман и сидит. Или уже в Сибири.
Хладнокровие Ольги Михайловны, столь ценимое Таней, сейчас взбесило ее.
— Как ты можешь так спокойно говорить?! — возмутилась она. — Он просто мог потерять твой адрес.
— Радуюсь за него и за себя, если это так, — с той же невозмутимостью отвечала Ольга Михайловна. — И хорошо сделал, что потерял. Вот ты горячишься и кричишь на меня, а кричать-то ведь надо на тебя. Как же так — посылать ко мне человека, которого разыскивают? Очень умно, нечего сказать. Ты знаешь, что и за мной следят, и посылаешь ко мне своего милого дружка. Пожалуйста, не красней, я все понимаю. Ох, провинция!..
Таня обиделась:
— Давно ли ты сама из провинции?
— Хорошо, — примирительно сказала Ольга Михайловна. — Чем обижаться друг на друга, давай подумаем, как разыскать твоего друга.
Но придумать они ничего не могли, да и что можно было придумать? В таком городе человек что иголка в ворохе сена.
Таня обратилась в адресный стол — ей ответили, что указанное лицо в Петербурге не проживает. Таня решила ждать: Флегонт не появился ни через неделю, ни через месяц.
Тогда она принялась разыскивать его. Терпение и любовь подогревали ее надежду. Она приезжала к воротам какого нибудь завода в часы смены, расспрашивала всех и каждого о Флегонте. Иные выслушивали ее и сочувствовали, другие отвечали насмешками, а то и грубостями.
Таня худела от усталости, от тоски, от страха за Флегонта. Порой ей казалось, что она уже никогда больше не увидит его.
Недели две наблюдала за Таней приятельница ее и наконец решила вмешаться. Она сурово отчитала Таню, упрекала ее за бесполезно растрачиваемое время. Ведь его можно использовать на иное, более полезное и необходимое. Уж не решила ли Таня жить только для себя? Может быть, ей нет никакого дела до революции и вообще ни до чего, кроме своего счастья?
— Нет, резко отвечала Таня, — ты ошибаешься. Но сначала я должна найти его.
— Глупости, он сам найдется.
— Он, может быть, уже в тюрьме, а я ничего, ничего не могу для него сделать! — в отчаянии говорила Таня.
— Займись долом.
— У тебя нет сердца.
— А у тебя здравого смысла.
— В крайнем случае я займу немного у тебя, — отвечала рассерженная Таня.
Они ссорились, мирились; Таня продолжала свои поиски. Тогда Ольга Михайловна от лобовых атак перешла к другой тактике: она внушала Тане, что ее нежелание продолжать революционную работу, начатую в Тамбове, может окончиться печально главным образом для нее же.
— Такой человек, каким ты мне описала Флегонта, — говорила Ольга Михайловна, не может потеряться. Это во-первых. Во-вторых, неужели тебе не стыдно по каким-то непонятным причинам рвать с движением, где ты успела так хорошо зарекомендовать себя, и ради личного дела изменить общему делу?
Эту мысль Ольга Михайловна повторяла при каждом случае. Сперва Таня выслушивала увещевания рассеянно, — мысли ее были устремлены к Флегонту.
Однажды она попросила Ольгу Михайловну найти ей какую-нибудь работу среди мастеровых столицы.
А та только того и ждала.
В те времена в Петербурге существовал социал-демократический кружок, которому впоследствии суждено было стать столь знаменитым.
Большинство участников были студентами Технологического института и слушательницами Высших женских курсов. Новички сюда допускались с большим разбором.
Из конспиративных соображений группа молодых марксистов называли себя «стариками». Они не признавали какого бы то ни было старшинства, и если бы кто-нибудь из них заявил права на роль вожака, его бы немедленно выставили из кружка. Некоторые понимали нелепость такого положения, но неправильное толкование равенства мешало им задуматься над судьбой дела.
Здесь часто и жарко спорили о путях развития революционного марксизма в России, время от времени схватывались с народниками.
Эти молодые люди были большими книжниками; марксистскую теорию они изучили в совершенстве, к тому их понуждали условия борьбы. Учение, которое было смыслом их жизни, едва-едва пробило узенькую дорожку в Россию. Им приходилось бороться с известными представителями общественной мысли, обладающими блистательными ораторскими и публицистическими навыками. Знание Маркса назубок являлось поэтому естественной необходимостью для «стариков».
Кружок имел кое-какие связи с мастеровыми, работавшими за Невской заставой и еще на нескольких заводах столицы. Первые рабочие-марксисты, воспитанные «стариками», — Иван Бабушкин и другие — успешно вели пропаганду на окраинах города.
На очередной сходке в начале осени 1893 года один из «стариков» (ему было двадцать с чем-то лет) рассказал друзьям о посетителе, навестившем его накануне. Посетитель принес письма от волжских социал-демократов. Из писем следовало, что податель их еще до поступления в Казанский университет был знаком с марксистской литературой, а в университете принимал участие в революционных сходках и даже отчасти возглавлял их, за что был арестован, и на вопрос пристава: «Что вы бунтуете, молодой человек? Ведь перед вами стена?» — ответил: «Стена, да гнилая, ткни — и развалится!»
Высланный после ареста в деревню Кокушкино, под Казань, юный бунтарь продолжал изучать «Капитал», прилежно занимался языками и много времени уделял изучению крестьянского быта, экономических и политических отношений в деревне. На основании наблюдений и серьезного изучения земской статистики им был написан очерк, признанный казанскими и самарскими социал-демократами образцом марксистского подхода к действительности.
После ссылки человек, о котором писалось в письмах, возвратился в Казань, вступил в социал-демократический кружок, созданный «Икс» (так автор письма конспирировал фамилию известного «старикам» социал-демократа Николая Евграфовича Федосеева), а через год переехал в Самару, где показал себя совсем зрелым марксистом.
Четыре года он вел пропаганду среди молодежи; теперь же, имея свидетельство на право быть помощником присяжного поверенного, полученное год назад, выезжает в Питер, и в его лице «старики» приобретут чрезвычайно ценного человека, за которого авторы писем совершенно ручаются.
Студент сознался, что волжанин понравился ему с первого взгляда, но в откровенность с ним из соображений конспирации он не пустился, заявив, что должен прежде кое с кем посоветоваться.
— Назвался он Николаем Петровичем, конечно, из конспирации, фамилии не сказал.
Как раз к тому времени член кружка Герман Красин приготовил реферат «Вопрос о рынках». Все были убеждены, что Герман написал оригинальное произведение исключительной глубины и значения и следует гордиться тем обстоятельством, что автор его — один из самых старых «стариков». Реферат произведет сенсацию среди социал-демократов столицы — в том были уверены все друзья Германа. Подумали и решили просить новичка выступить в дебатах.
Слушать Германа собрались на частной квартире. Волжанин, совсем молодой человек, среднего роста, подвижной, пришел первым, в точно назначенное время.
Светло-рыжеватая, очевидно, только недавно отпущенная, бородка и реденькие усы оттеняли полные губы, а карие глаза озорно поблескивали, когда он осведомился у хозяина, занятого приготовлением чая: что это, мол, в порядке вещей такая «точность» сборов?
Хозяин, уязвленный вопросом, хотел было тут же отчитать гостя, но раздумал. «Погоди, мы тебе покажем наши порядки!» — мысленно пригрозил он новичку, но слова волжанина лишь укрепили в хозяине квартиры (фамилия его была Радченко) чувство симпатии к нему.
Кое-как все собрались, ждали лишь референта. На новичка никто не обращал внимания.
Наконец явился Герман. Он поздоровался со всеми, вежливо поклонился волжанину, отвел хозяина квартиры в угол и что-то шепнул ему.
— Да что ты! — вырвалось у Радченко. — Не может быть! Его брат?!
— Тс-с! — предостерегающе отозвался Герман. — Я видел его в Самаре, да, да, это он.
Хозяин ахнул: теперь понятно, почему авторы писем так тщательно скрывали фамилию рекомендуемого.
К ним подошли остальные, привлеченные таинственными переговорами в углу. В одно мгновение новость стала известна всем.
— Брат? Да что вы! Тс-с! Его брат?!
Все исподтишка с величайшим любопытством и недоверчивостью посматривали на новичка. Брат народовольца, казненного за покушение на жизнь царя! Брат последнего из могикан «Народной воли»!
А тот, о ком шел разговор, углубился в какую-то книгу и не замечал (или не хотел замечать) переполоха, возникшего по поводу его особы.
— Ну, знаете, если брат был террористом, то я уверен, что и наш гость недалеко от него ушел! — говорил кто-то очень горячо.
— Надо его, господа, поисповедовать насчет террора! — пронзительным шепотом советовал другой.
— Какая чепуха, — кипятился третий, — рекомендовать в наш кружок террориста! Уж эти мне провинциалы!
— Просто выставить его отсюда вежливенько, только и всего, — предлагал четвертый.
— Но, господа, быть может, он совершенно другого направления мыслей. Ведь пишут же нам…
— Ах, знаете, казнь брата не прошла для него даром. Он будет мстить…
— Да, но ведь есть разные средства мести!
— Исповедовать его, господа, выяснить, достаточно ли он надежен!
— Я считаю так, — сказал Герман, — пусть он выскажется по моему реферату, а там увидим. Уверен, что он проболтается о своих подлинных взглядах… Тогда — скатертью дорожка.
Радченко, почувствовав, наконец, что возбуждение переходит рамки приличии, призвал всех к порядку. Члены кружка сели поближе к столу, а новичок остался сидеть позади всех, в тени…
Докладчик без всякого предисловия начал читать сочинение. Некоторые искоса посматривали на волжанина и отметили его особенную манеру слушать: наклонившись всем корпусом вперед, он словно впитывал в себя каждое слово.
Герман пространно говорил о «фазах развития капиталистического рынка», обильно пересыпая речь цитатами, ссылками на уважаемых авторов, обнаруживая несомненное знание греческого и латинского языков, а также имен и фамилий множества известных и малоизвестных экономистов. Реферат никаких споров не вызывал, автора горячо поздравляли.
Потом все вдруг захотели чаю, — у каждого после доклада как-то запершило в горле, но никто, разумеется, не хотел признаться в том, что Герман читал очень монотонно и что реферат из-за излишней учености и обилия всякого рода цитат оказался скучноватым.
Хозяин пошел за самоваром, но тут, ко всеобщему изумлению, поднялся новичок. Он, видите ли, решил высказать по поводу прочитанного сочинения несколько мыслей, далеко не согласных с общим мнением.
«Старики», решившие, что испытание провинциала из-за отсутствия повода для дискуссии отменено, принуждены были сесть на места.
Николай Петрович говорил веско; мысль его была чеканной, логичной и убедительной. Он решительно опровергал положения, выдвинутые Германом, и указал на опасность, которая, по его мнению, глубоко укоренилась в марксистских кружках здесь и в провинции, — эдакое буквоедство и догматизм в вопросах самых важных, касающихся развития капитализма в России. Суть этих заблуждений заключается в том, что процессы развития общественной жизни берутся в отрыве от самой жизни, что само развитие жизни, по мнению начетчиков от марксизма, совершается каким-то механическим путем, без влияния масс и, в частности, пролетариата. Волжанин отметил, что референт, конечно, не имел в виду защиту народнических взглядов, но мысли его в той форме, в какой они были услышаны здесь, не только не помогают распространению марксизма, но вредят ему.
— По сути дела, — под общий шумок заявил новичок, — уважаемый референт защищает буржуазную точку зрения в этом вопросе. Марксизм он берет как некую мертвую схему; никакого конкретного учета особенностей развития общественных сил России в реферате нет. Между тем главнейшая задача как раз и состоит в том, чтобы самостоятельно разрабатывать марксизм в применении к русским особенностям, связывая его с интересами всех угнетаемых и эксплуатируемых, вовлекая их в борьбу…
К концу речи Николая Петровича все сомнения отпали.
— Браво! — кричали ему члены кружка.
Новый товарищ появился в их среде, и какой товарищ!
Хмурился лишь Герман. Он настоял на том, чтобы Николай Петрович в самое ближайшее время выступил с самостоятельным рефератом о развитии рынков.
Настал и этот день, и, странное дело, все собрались задолго до появления Николая Петровича.
Когда он вошел, члены кружка с большим любопытством уставились на него. Николай Петрович, извинившись, что в прошлый раз возражал референту лишь с общих позиций марксизма, сказал, что ныне им подобран материал, который позволяет заняться разработкой предложенной темы, исходя не только из теоретических предпосылок, но и опираясь на факты русской экономической жизни. Вслед за тем Николай Петрович еще раз повторил свои возражения против реферата. Впрочем, он недолго останавливался на ошибках Германа. Он заявил, что лучше уж прямо обратиться к Марксу, чем путаться в выводах Германа. Николай Петрович совершенно неопровержимо доказал, что Маркса Герман не понял и потому все выводы его несостоятельны.
Затем посыпались факты и цифры, против которых невозможно было возражать: Николай Петрович собрал их из официальных статистических источников; каждая цифра подкрепляла его главную мысль, каждый факт устранял нелепости, в плену которых находились Герман и многие из слушавших его реферат.
Для Радченко, Глеба Кржижановского, Надежды Крупской и для всех старейших членов кружка факты и цифры, собранные Николаем Петровичем, определяли смысл их деятельности. Двигает ли русскую жизнь капитализм, развивается ли он, охватывает ли он все более широкие отрасли хозяйства, подготовляя тем поле для классовой борьбы, или неизменной основой Российского государства служат однородные общины, составляющие, по учению народников, фундамент социализма?
Глеб Кржижановский, особенно прилежно слушавший Николая Петровича, думал, глядя на него:
«Это живое лицо, эти полные ума, с хитринкой, с лукавством глаза!.. Что-то есть в нем от народа, непосредственное, могучее… И вместе с тем какой великолепный ораторский талант, какой блеск и какая глубина!»
Действительно, все, о чем говорил Николай Петрович, было так веско, так метко и выразительно, что никто не прервал его, пока он говорил, стоя посреди комнаты. Необыкновенная, концентрированная сила убеждения чувствовалась в его речи; особое искусство сочетания простых слов делало ее захватывающей.
Крупская представляла Николая Петровича мстителем, но не только за брата, а за всех угнетенных и обездоленных, человеком, нашедшим новое оружие и новые силы для осуществления идеи, которая жарким, неугасимым пламенем горела в нем.
— Нет, — шептала Крупская Ольге Михайловне. — Дело в том, Оля, что он не книжник. Для него каждый марксист прежде всего революционер, и он выше всех нас хотя бы потому, что обладает чутьем действительности. Он живой деятель идеи. Смотри, как он стегает Германа!
— Бедный Герман! — покачивала головой Ольга Михайловна.
Между тем Николай Петрович, окончив вводную часть, перешел к обоснованию своих воззрений на организацию рынков.
Вопрос этот дебатировался у «стариков» уже чуть ли не десятый раз и всегда вызывал ураган споров. Тут царила страшная путаница во взглядах; казалось, что разобраться в вопросе нет уже никакой возможности.
Николай Петрович не считал дело столь безнадежным. Снова, вернувшись к анализу положения крестьянства, он отметил, что внутри крестьянства выкристаллизовался новый мощный класс — кулачество с крепким товарным хозяйством. Этот класс есть и продавец товаров, и покупатель рабочих рук. В свою очередь, деревенская беднота выступает и как покупатель товаров, и как продавец своих рук. Между ними — крестьянин со средним достатком; он едва-едва сводит концы с концами и рано или поздно примкнет к одному из классов в деревне: либо обзаведется товарным хозяйством и станет кулаком, либо кулак пустит его хозяйство по ветру и купит его руки, как покупает он их у бедноты…
Таким образом, утверждения народников, будто в России не может развиваться капитализм, потому что она не имеет рынков потребления и сбыта, ложны и опровергаются представленными доказательствами.
Когда он произнес последние слова, Герман встал и заявил, что Николай Петрович опрокинул его взгляды, что он не собирается защищать их и опровергать выдвинутые новым товарищем положения ввиду их абсолютной жизненности.
— Мне кажется, — заявил Герман, — сегодняшний день вообще весьма для нас знаменателен. Он кладет конец невинно-созерцательному периоду деятельности кружка. Впереди дело, ради которого только и стоит жить.
Крупская долго смотрела на Николая Петровича и вдруг, ни к кому в частности не обращаясь, громко сказала:
— Он молод, как все мы, но я нахожу, что он мудрее любого из всех наших «стариков»!
Брошенная ею фраза имела неожиданный успех и еще более неожиданные последствия: конспиративное название кружка через некоторое время перешло к Николаю Петровичу!..
— Вот погодите, достанется вам от нашего «Старика»! — грозили они противникам.
В короткий срок Николай Петрович успел завоевать такой авторитет и уважение, что при молчаливом согласии членов кружка стал их руководителем.
Прошло немного времени, и о кружке и его неслыханном влиянии среди рабочих громко заговорили в столичном революционном подполье.
Больше того, на «стариков» обратил внимание Плеханов, живший тогда в Женеве со своими единомышленниками.
Затем стали поговаривать, что Николай Петрович — выдающийся марксист, первоклассный оратор, человек весьма принципиальный, неуступчивый и беспощадный с врагами идеи, которую считал единственным оружием пролетариата в его борьбе.
Лишь немногие знали, что он вовсе не Николай Петрович, а Владимир Ильич Ульянов.
Некоторое время спустя он стал известен под фамилией Ленин.
Задолго до того «старики» сумели завоевать прочное положение в вечерней, так называемой Корниловской Школе в селе Смоленском за Невской заставой. Школа была устроена щедротами местных заводчиков и фабрикантов не ради их любви к прогрессу, а по той простой причини, что новые сложные машины требовали хотя бы мало-мальски грамотных людей.
Надежда Крупская преподавала здесь пятый год.
Невысокого роста, смолоду расположенная к полноте, с округлым добрым лицом, она вполне могла сойти за фабричную девушку, каких много. И разговаривала она так просто, языком таким доходчивым, словно родилась и росла в среде тех же фабричных девушек и парней, от которых отличалась лишь высокой образованностью, чем, впрочем, не кичилась.
Приятелей и подружек она приводила в удивление своим неслыханным, каким-то тихим и упрямым трудолюбием. Но и эту черту не выставляла наружу.
Учение, забота о матери, рабочие и их нужды, вечерняя школа, подполье, где она занималась будничной, то есть самой изнурительной, работой — вот ее жизнь.
Довольствовалась она только тем, без чего нормальный образованный человек не может обойтись. К нарядам и украшениям Надежда Константиновна была равнодушна. Правда, никто и никогда не примечал небрежности в ее одежде и во внешнем облике вообще. Квартирка ее блистала чистотой и славилась уютом. Она умела делать все по дому, и мать частенько поругивала свою Наденьку за излишнюю, даже педантичную заботу о ее покое.
И никто не умел так умело завоевывать глубокую симпатию окружающих, привлекать самые суровые сердца питерских пролетариев.
Эта юная и с виду застенчивая девушка не только с успехом обучала рабочих и не только помогала им советами.
Она создавала на заводах социал-демократические кружки, а руководителями ставила своих наиболее одаренных учеников. Таким образом, вечерняя школа была своеобразным университетом, где воспитывались сознательные рабочие.
Фабриканты догадывались о подпольной работе в школе. Управляющий фабрикой Губерта немец Шульц доносил в полицию, что рабочие, посещающие школу, до ее открытия были людьми тихими, спокойными, а теперь превратились в вольнодумцев, — ходят на какие-то преступные сборища, проповедуют равенство и братство, требуют восьмичасового рабочего дня — вот до чего дошло!
Но хозяева нуждались в школе, и она продолжала существовать. Полиция установила пристальную слежку за учениками и учителями, а «старики» удвоили осторожность.
В этой же школе преподавала Ольга Лахтина. Через неделю после того, как начались занятия, она получила из Тобольской губернии, из села Покровского, где в ссылке жил ее брат, известие о его болезни. Михаил Михайлович звал сестру к себе.
Ольга Михайловна не раздумывала ни минуты, — через два дня после получения сообщения ее уже не было в Петербурге. Таня сильно горевала, провожая подругу: она крепко привязалась к ней в своем одиночестве.
— Мы еще увидимся! — сказала Ольга Михайловна. — Вот посмотришь.
Таня улыбнулась сквозь слезы:
— Увидимся! Когда, где?
— Кто знает! — сказала Ольга Михайловна. — Может быть, и в Сибири…
Ольгу Лахтину заменила Таня. Крупская предупредила ее, что в школе можно говорить о чем угодно, надо лишь остерегаться суждений о царе, о стачках, забастовках и о прочем в том же роде.
Прибавила, что агенты охранки, переодетые рабочими и затесавшиеся в число учеников, известны, и староста класса будет предупреждать Таню, сидит ли на уроке шпик или по лености не явился.
И еще была у Крупской просьба к Тане: все, что рассказывают рабочие о порядках на заводе, нужно запоминать и сообщать ей. Таня с присущей ей прямотой спросила Крупскую, зачем это надо.
Крупская сказала, что введет Таню в один кружок, и тогда она поймет, для чего и для кого требуются сведения, о которых она говорила.
На первом же уроке в школе Таня увидела Флегонта.
От неожиданности, от счастья, переполнившего сердце, от несказанной радости встречи Таня растерялась, покраснела.
Собравшись с духом, Таня начала урок; на Флегонта она старалась не смотреть. Но он сам дал о себе знать: вызвался к доске и, чтобы оповестить товарищей на условном языке школы, что учительница своя и стесняться ее не надо, написал: «… У нас на заводе скоро будет шумок».
За столами послышался смех. Смеялся Флегонт, стоя у доски, рассмеялась и Таня. С того часа и она стала здесь своим человеком.
После уроков Флегонт дождался ее у выхода, и — боже мой! — каких только вопросов они не задавали друг другу, и чем только не рассказывали и как весело смеялись! Лишь, одно, самое главное, они обходили, но оно угадывалось и без слов. Никогда еще Флегонт не был так смущен, никогда с такой нежностью не смотрел на Таню. Она рассказывала о своих поисках, о страхах за него. Как он досадовал на себя за то, что потерял адрес, и с какой трогательной робостью просил прощенья!.. И разве можно было не простить его?
Как ни хотелось Тане поскорее узнать о жизни Флегонта, о его друзьях, работе, ей пришлось уступить его настояниям и рассказать сначала о селе.
А там все было по-старому, если не считать того, что земельная тяжба с Улусовым снова (в который раз!) обернулась против мужиков, а Лука Лукич, разуверившись в силе тамбовских адвокатов, склоняется к мысли поискать счастья в столице. Решение им еще не принято, но чуть ли не каждый вечер Лука Лукич приходит к Викентию и начинает бесконечные разговоры все об одном: ехать в Питер или не ехать?
Флегонт выслушал молча рассказ Тани о Луке Лукиче. Его глубокая задумчивость не укрылась от Тани.
— Флегонт, что с тобой, милый?
Флегонт признался Тане во всем. Апостол, товарищи в подпольном кружке, запретные книги, пристальное наблюдение за повадками, жизнью, мыслями окружающих, их отношение друг к другу… Все иное, не похожее на то, что он видел. И тяжко, невыносимо тяжко живется рабочему человеку, и великая тут теснота во всем и везде. Каждый грош на счету, добывается он кровавым потом, и притеснения такие, что дыхнуть нельзя.
Глубина его переживаний, искренняя готовность к самопожертвованию потрясли Таню. Чем она могла помочь ему?
Теперь он знал все, что знает и она. Книги, открывшие перед ней новое учение, были известны и ему. Истины, непреложные для Тани, владели им. Казалось бы, дорога ясная — иди по ней! Но где звено, которое должно соединить мастеровых и мужиков?
Таня не могла ответить на его вопрос.
Они расстались, когда на улицах было уже совсем светло.
— Завтра в школе, Танюша? — Он сделал попытку обнять ее. Такой милой была она в синем жакете, с пышными волосами, завязанными на затылке тяжелым узлом, так манили ее губы, дрожавшие от невысказанной нежности, и глаза, подернутые дымкой страсти.
Таня отстранилась от него.
— Народ же на улице, Флегонт! — краснея, сказала она.
Не заходя домой, Флегонт отправился на завод и в этот день работа как-то особенно спорилась, а теплый весенний туман, поднявшийся от болот за селом Смоленским и застлавший Питер, не казался таким безнадежно-унылым.
К полудню появилось солнце, серое марево рассеялось, город преобразился: заискрились, засверкали шпили, купола, кресты на колокольнях, потеплела вода в суровой Неве, деревья в Летнем саду, подавленные туманным сумраком, ожили, и вот уже бурая листва, обсохнув на солнце, зашуршала под ногами прохожих.
Занятия на курсах, вечерняя школа отнимали у Тани много времени, а к началу осени она совсем потеряла счет дням.
Присмотревшись к ней и решив, что рекомендации Ольги Лахтиной вполне оправдались, Надежда Константиновна с согласия «стариков» поручила Тане руководить новым, только что созданным подпольным кружком на заводе за Нарвской заставой. Дело, казалось бы, не новое: курс конспирации, который Таня прошла в кружке Лахтина, пришелся как нельзя кстати. И все-таки ей пришлось проходить азбуку подполья заново.
Ленин, действуя исподволь, но решительно, вывел кружок «стариков» из того невинно-созерцательного состояния, в котором он пребывал.
Появилось живое дело…
Он не уставал повторять: конспирация, конспирация и еще раз конспирация! Легче и бесславнее всего сесть в тюрьму. Труднее, но зато и почетнее возможно дольше удержаться на воле и работать. Отныне никаких захаживаний друг к другу ради «отведения души». Собрания организации должны происходить на квартирах, не известных полиции. Никакой открытой переписки друг с другом! Осторожность везде и всюду… Осторожность и еще раз осторожность! Засекретить имена, явки, адреса… «Эти элементарные правила нужно сделать непреложным законом, если господа технологи действительно считают себя революционерами, а кружок своей революционной организацией, а не забавой или игрой в приключения…»
Тане, привыкшей совсем к другим порядкам в кружке Лахтина, новое давалось нелегко. Да и двадцать восемь сивоусых и молодых рабочих, входивших в ее кружок, оказались людьми со спросом. К каждой встрече с ними Тане приходилось основательно готовиться, чтобы не попасть впросак. Заботы о конспиративных квартирах для занятий, тайные свидания со старостой кружка для передачи через него листовок, брошюр, книг отнимали уйму времени. И надо было подчиняться строжайшим правилам конспирации, на которых столь сурово настаивал Владимир Ильич. Впрочем, и Тане вовсе не хотелось из-за какого-нибудь глупого промаха оказаться в тюрьме.
Виделась она с Флегонтом в школе и урывками раз или два в неделю. Флегонт сердился, да ничего не поделаешь, пришлось ему смириться.
Начало мая выдалось в Питере сухим и теплым.
В один из воскресных дней Апостол собрал кружок в облюбованном им лесочке, невдалеке от города. Он и Флегонт пришли первыми. Флегонт принес гармонь, ребята должны были захватить пиво и закуску, чтобы сходка была похожа на праздничную гулянку мастеровых.
Апостол мирно спал, поджидая рабочих, а Флегонт ушел подальше от места, назначенного для сбора, и сидел на просеке, наигрывая на гармонике, и ждал Таню. Вчера она сообщила ему, что Лука Лукич и Петр приехали в столицу по мирскому делу.
Лука Лукич сказал Тане, что он непременно хочет встретиться с сыном. Флегонт очень хотел увидеть отца, но встреча с Петром была ему неприятна.
Флегонт не заметил появления Тани.
Стройная, в синем жакете, который так шел ей, Таня подошла к Флегонту. Мягко шуршали под ее ногами прошлогодние листья, ласково светило солнце… Вся отдавшись ощущению свободы, радуясь предстоящей встрече с Флегонтом, она остановилась, услышав его голос, и постояла некоторое время, спрятавшись за деревом.
«… Где я любил, где отчий дом…» — пел Флегонт, а Таня, переполненная счастьем, смотрела на Флегонта, любуясь им.
— Флегонт, а Флегонт! — Таня вышла из-за дерева, стала, прислонившись спиной к нему, запрокинув голову к солнцу. — Я привела их сюда. Пожалуйста, не горячись, Кружок соберется с опозданием, как всегда, и они не помешают вам. Да отсюда и не видно, как будут собираться твои товарищи. Я сказала Луке Лукичу, что ты очень устал и пошел за город отдохнуть. Не идти же тебе к ним на постоялый двор.
Флегонт молча кивнул головой. Таня подсела к Флегонту.
— Встретилась я с ними, рассказал мне Лука Лукич о Двориках, и так мне захотелось туда!.. — Таня вздохнула. — Хорошо там. Кругом поля и такие широкие дали. Только отец что-то мудрит, беспокоит он меня… Ну да ладно! Помнишь, как мы сиживали на кургане? Лунно, тепло… Хорошо! — Таня положила руки на плечи Флегонта и ясным испытующим взором взглянула в его полузакрытые глаза. — Ты подожди. Ты мне ответь: неужели ты забыл наши вечера у Лебяжьего озера?..
— Нет, Танюша, как можно забыть!..
И опять иного ответа хотела от него Таня.
— Я их приведу сюда, — проговорила она с сердцем. — Привести, что ли?
Флегонт кивнул.
Луку Лукича и Петра Таня оставила недалеко в лесу. Они появились через несколько минут.
Отец, одетый в праздничную поддевку, показался Флегонту здоровым и крепким, как никогда. Ничто в нем не говорило о прожитом, — такой же гладкой была желтая кожа лица, таким же внимательным и пристальным взгляд нетускнеющих глаз.
Петр раздался в плечах, черты его лица стали еще более жесткими.
Лука Лукич остановился, не дойдя нескольких шагов до сына, оперся о посох, постоял молча. Петр с безразличным видом осматривал лес. Флегонт встал, поклонился отцу, поцеловал его троекратно, поздоровался с Петром.
— Да это, никак, и взаправду ты, сын? — сказал наконец Лука Лукич.
— Правильно, я и есть, Флегонт, твой сын, — дрогнувшим голосом отвечал Флегонт.
— Пинжак надел, слышь, Петька? Барин, а? Флегонт-то в бары вышел, мать ты моя! — Лука Лукич сурово усмехнулся.
— Жизнь меняет людей, папаня, — ответил Флегонт.
— Играешь и поешь, чертов сын? — загремел Лука Лукич.
— Музыка разговору не помеха, — пробормотал Флегонт.
— Ты что же это из села-то, с отцом не попрощавшись, сбежал? Или родной дом тебе стал дюже вреден? Или тебе тут сладко живется?
— Наша жизнь известная, папаня, по гудку встаем, не евши ложимся, — шуткой ответил Флегонт. Он понимал, что отец говорит так грозно лишь для виду, чтобы показать свою власть.
— Ему городская вонь, стало быть, милее нашей деревенской, — съязвил Петр.
— Замолчи! — гаркнул Лука Лукич. — Так и рады вцепиться друг дружке в глотку, — ворчливо добавил он.
— Твоя, папаня, сторожевская порода. Под одной крышей двадцать волков собралось! — сказал Флегонт. — А этот — самый злой из всех твоих волчат.
Петр молча проглотил слова Флегонта.
— В моем дому моей породы я один. А вы все… Черт вас знает, в кого вы пошли. Вона — вырядился! Вроде чужой ты, Флегонт, словно бы и не мой, право слово! — Лука Лукич покачал головой. — Ежели бы не великая нужда да не мир, я бы и не вспомянул о тебе. — Это было сказано тоже ради красного словца. — Раз из отцовской избы вон, то и из сердца отцовского долой. Но мирское дело превыше всего протчего.
— Шляпу нацепил, барин, — поддел Флегонта Петр.
— Молчи, сапог! — выкрикнул Флегонт.
Лука Лукич сел. Он устал от этого натянутого разговора. Притворяться он не любил и не умел.
— Ну, что же ты разыскал на чужой стороне серед городского люду? — На этот раз Флегонт уловил в тоне отца интерес к его жизни.
— Пока я узнал одно: наше счастье в наших руках. Мы всю лавочку опрокинем, будь она неладна.
— Скажи, пожалуйста, Аника-воин выискался! — любуясь сыном, сказал Лука Лукич. — Стало быть, против начальства встал?
— Встал. И уж с этой дорожки меня не сдвинуть.
— Та-ак… — протянул Лука Лукич.
— А с кем поведешься, от того и наберешься, — буркнул Петр. — Все, бывало, с лавочниковым Николаем да с ней. — Он покосился в сторону Тани, которая, казалось, не слушала разговора. — Студенты, знамо дело, — продолжал Петр, уколотый безразличным отношением Тани к его словам. — Им бы только народ мутить.
— А студенты, Петр, тоже за народ стоят, — лениво отозвалась Таня.
— А мы и не просили их за нас стоять, — сердито заговорил Лука Лукич. — Мы сами за себя постоим. Защитники! Сами от городовых бегают, а туда же, в защитники… Смехота!..
— Ну что же, Лука Лукич, посмейтесь, если вам смешно, — так же лениво ответила Таня.
— Ох, не по той дорожке пошел мой сын, Татьяна Викентьевна. Да и сами-то тоже… Вам бы по дому заняться, вот это по вашему разумению. А то на отца-то Викентия смотреть жалко, истосковался, все один да один, — вставил с укором Лука Лукич.
— А вы его не жалейте. Его жалеть — ему же хуже.
— Да-а, — как бы не расслышав слов Тани и находя ее присутствие здесь лишним, продолжал Лука Лукич. — Дума была: помру, Флегонта в семье старшим оставлю. Ан не вышло. Он помолчал. — Против начальства встал… Ладно. Эдак мы сначала против господ, потом против царя, а потом и супротив бога?
— Насчет этого, папаня, у каждого свое соображение, — смиренно, не желая бесполезного спора, сказал Флегонт.
— Соображение! — фыркнул Петр.
— А что, Петя, чужая-то сторона прибавит ума.
— То-то, вижу, больно ты умен стал, — пытаясь суровостью скрыть восхищение, проговорил Лука Лукич. — Вот и подсоби народу, умница.
— А я, батя, насчет этого с превеликой радостью. Выкладывай, в чем дело.
Лука Лукич принялся рассказывать о тяжбе с Улусовым, как будто сын перезабыл все, живя в столице.
— Полный нам теперь зарез. Лужковский вовсе оплошал, — так окончил он свой рассказ. — Нам теперь нужен питерский адвокат, чтобы пересилил Улусова. Мы ему в руку и древнюю Грамоту дадим. Грамота при мне. Петька, дай суму.
— Не надо, видел я ее, — отмахнулся Флегонт. — Ну, а денежных грамоток вы не захватили? Адвокаты на вашу Грамоту и не взглянут, а за те грамотки не токмо что против Улусова, против самого апостола Петра ход найдут.
— За деньгами мир не постоит, лишь бы нашелся верный человек. — При этих словах Лука Лукич на всякий случай ощупал то место поддевки, где были зашиты мирские деньги.
— Ладно, папаня, постараемся, найдем верного адвоката. Татьяну Викентьевну попрошу… Найдем адвоката, Татьяна Викентьевна? Да вы, никак, заснули?
— Нет, задумалась немного. Найдем.
— Так вот, папаня, постоялый двор, где ты живешь, я знаю, денька через два приду, скажу. А там и о прочем поговорим.
— Нам тут проживаться некогда, — сухо вставил Петр.
— Ничего, поживем. Ради такого дела можно. — Лука Лукич встал. — Ну, прощай, сын. Прощайте, Татьяна Викентьевна. Что отцу-то сказать?
— Я принесу письмо. До свидания.
Таня пересела ближе к Флегонту.
Когда Лука Лукич и Петр ушли, она сказала с горечью:
— Выдумают сказку и тешатся, словно малые дети.
— А если нечем больше тешиться? — угрюмо спросил Флегонт.
— Ты у меня известный мужицкий ходок.
— В каждой сказке есть и быль, — задумчиво промолвил Флегонт.
— А я, Флегонт, сидела и все об одном думала. Недолго мы продержимся на воле… Поймают тебя… Поймают меня… Разойдемся в разные стороны, только друг друга и видели.
— А в нашем деле тюрьмы не миновать, Танюша.
— Так мы и будем скитаться по белу свету, ты в одной тюрьме, я — в другой. — Таня помолчала. — Я вот все хочу о деле думать, а думаю… — Но она так и не решилась сказать того, что готово было сорваться с языка, и вместо этого сказала: — Слушай, Флегонт, к нам приехал из Самары один очень умный человек. Вот уж действительно мудрец.
— Из каких он?
— Интеллигент, но какой!.. Ни на одного из моих знакомых не похож. Такая сила, такая горячая, громадная сила, Флегонт, и такой ум…
— А что же, — согласился Флегонт. — Вона Плеханов — нашего же тамбовского барина сын, а за рабочего человека встал. Он, говорят, по своему уму в большие бы мог выйти генералы. Увидал, каково мужикам да мастеровым живется, ну и давай к социалистам. Были бы мне открыты все пути-дороги, Танюша, я бы и до него дошел, до Плеханова! Читывал я его книжки — много он знает, только самого главного еще не сказал. Может, и пока нельзя сказать, может, время не доспело? Но мне бы он открылся, а? Как думаешь?
— Сомневаюсь, — подумав, ответила Таня. — Конечно, кто, как не Плеханов, помог нам стать на этот путь. Но он давно уехал из России, живет слухами, рассказами да газетами. Расспросит, выжмет из тебя все, что возможно, — это он сделает; ты для него будешь прямо кладом. А сказать? Не знаю…
— А все-таки я бы к нему подался. Может, какой совет даст.
— Совет тебе дадут здесь.
— Кто же это?
— А вот тот человек, о котором я тебе только что говорила. Кстати, знаешь, говорят, его брат казнен за участие в покушении на отца теперешнего царя.
— Скажи-ка!
— Он уже занимается в нескольких кружках на окраинах, но ему все мало. Теперь он будет и в вашем кружке. Разве Апостол не сказал тебе? И знаешь, он пишет какую-то книгу. В ней и о мужиках много.
— Ну, уж с ним я потолкую. Нам с этими интеллигентами просто зарез. Придет, почитает, еще раз придет — и конец: сидит, миленький! Может, этот половчей и посмышленей будет? А сами чего можем? Вон Апостол… Все, кажись, понимает, а начнет ребятам объяснять — ничего не поймешь. Нет у нашего брата к этому привычки. — И Флегонт признался впервые: — А хотел бы я, Танюша, быть вполне ученым человеком!
— Будешь.
— Когда же он объявится? — помолчав, сказал Флегонт.
— Придет сюда к двум часам.
— Как его зовут?
— Николай Петрович. Он будет искать вас здесь… Спросит: «Не Кривым ли Ручьем называется это место?» Апостол пусть скажет: «Таких мест тут не водится». Он узнает его. Я подробно описала, как выглядит Апостол.
— Ну, спасибо, Танюша, вот уж именно подарок! — Флегонт вынул дешевенькие часы, которыми очень гордился. — Батюшки, времени-то! Уходи, Танюша, ребята, поди, заждались.
Как только Таня скрылась, Флегонт разбудил Апостола. Тот вскочил и свистнул. Через несколько минут на полянку начали собираться люди.
Их набралось человек двадцать, пожилых и молодых, одетых по-праздничному.
Разложив селедки, хлеб и выставив пиво, рабочие выжидательно молчали.
— А ну, займись делом, идет кто-то! — вдруг скомандовал Апостол.
Все приняли вид беззаботных гуляк. Апостол затянул вполпьяна песню, прочие подлаживались к нему — нарочно невпопад.
Из-за поворота лесной дорожки вышел молодой человек, роста небольшого, но довольно стройный, в черном костюме, в жилетке. Огромный лоб был чист: жизнь еще не оставила на нем своих суровых следов. Увидев веселую компанию рабочих, он решительно направился к ней, быстрым, в единый миг схватывающим взглядом скользнул по фигуре Апостола, словно что-то припоминая.
— Скажите, не это ли место называется Кривым Ручьем? — Голос у незнакомца был приятный: звонкий тенорок с заметной картавинкой.
— Таких мест тут не водится, господин, не знаю вашего имени-отчества, — пробормотал Апостол, пристальным, ощупывающим взглядом пронзительных глаз осматривая Ленина.
— Тут меня должен был встретить… гм… — Ленин еще раз пристально осмотрел Апостола с ног до головы.
— А вы… Прошу прощенья, кто вы такой будете и что вам тут надобно?
— А вы кто?
— А мы так… Вот с ребятами… Выпиваем, гостя поджидаем.
— Так… Гостя? Как зовут гостя?
— Николаем Петровичем.
— Я и есть Николай Петрович. Мне нужен Апостол.
— Так, так, сказал Апостол. — А кто вас, прошу прощенья, к нему послал?
— Метлов. (Это была конспиративная кличка Тани.)
— Ага! В таком разе будем знакомы. Я и есть Апостол. Вы уж простите за расспросы. Дело-то тонкое, а шпиков кругом прорва.
— Напротив, вы совершеннейший молодец! — весело проговорил Владимир Ильич. — Да, да, так и следует, так и надо: осторожность и охрана кружка прежде всего! Здравствуйте, товарищи! А вы закусывайте, одно другому не мешает. — Он говорил приветливо, морщинки собирались вокруг носа, когда он улыбался, и оттого улыбка его казалась совсем доброй.
Ему предложили закуску, пиво; он ел, пил, помалкивал и наблюдал, а Флегонту показалось, что за эти короткие минуты руководитель кружка высмотрел в людях, сидевших вокруг него, все, что ему было нужно.
— Полагаю, место мы выбрали подходящее, — чтобы как нибудь начать разговор, сказал Флегонт.
— Вот уж не скажу, — сурово проговорил Апостол. — Поляна, все видно. Дурацкое место, без ума выбрано.
— А черт его знает, приятель, где и выбирать, — возразил Флегонт. — Везде шпики.
— Не понимаю я, — с вызывающей усмешкой ввязался в разговор один из участников кружка, Леонтий Слепов, прыщеватый парень, ухватками и одеждой похожий на приказчика галантерейного магазина. — Не могу я взять в толк, — ну, какое вам дело до начальства? Зачем с начальством в драку лезть? Можно его и по-хорошему.
— Не нравится — уходи, — резко заявил Флегонт; он уже давно предлагал Апостолу отделаться от Слепова.
— Вот послушаем, что скажет новый товарищ, а уж там и решим. — Слепов озорно подмигнул своему соседу. — Ежели ничего дельного и от него не услышим, ну вас тогда к лешему.
— Правильно, — поддержал его кто-то из рабочих. — Пусть Николай Петрович расскажет что-нибудь дельное.
— Опять начнут свою капусту рубить. — Слепов демонстративно зевнул. — Маркс, Энгельс, Плеханов, народники, социализм… Ох, скучища!.. Вам всем надо, чтоб тотчас все заполыхало. Вам непременно надо сей же час лезть в драку. А ежели, например, я не хочу драки? Ежели я желаю, чтобы все по-тихому, по-хорошему, как тогда? Оно лучше с маленького начинать. Надо спервоначалу рабочего накормить, напоить, одеть приличненько, а уж потом и прочее. Вот это было бы преотлично. Научите нас, Николай Петрович, как нам добыть жизнь поспокойнее, поинтереснее, посытнее, чтобы с начальством не шуметь, а по мирному сговору… — тогда мы вам в ножки поклонимся!
— Ну, с такими речами ты нам не попутчик, — сурово оборвал его Апостол, а Владимир Ильич тут же подхватил.
— Ваши цели, — сказал он, обращаясь к Слепову, — совершенно противоположны целям рабочих. Такие, как вы, не понимали социал-демократов, не понимаете их сейчас и не поймете никогда. Разделять ваши убеждения мы не можем, вреднее их ничего нет для рабочей массы.
— Да как вы смеете? — закричал Слепов.
— А вот так и смею.
— В его голосе Флегонт уловил железную нотку. «Ого! — подумал он. — Мягко стелет, да жестко спать».
— Так вот и смею, — сурово повторил Владимир Ильич. — Не нравится слушать правду — не неволим.
— Скатертью дорога! — Апостол готов был хоть сейчас дать пинка Слепову.
— Но-но, поосторожней! — ухмыляясь, сказал Слепов. — Что еще мне скажете? — Он уставился на нового руководителя кружка наглым, вызывающим взглядом.
Ленин, будто и не заметив вызова, сказал:
— Я не знаю вашего имени…
— Имя мое Леонтий-с, фамилия моя Слепов, а сам я рабочий — того не забывайте.
— Так вот, Слепов Леонтий: ваше желание все сделать по мирному сговору с буржуями ни к чему не приведет, ничего вы этим не добьетесь. Вы хотите для рабочего люда еды до отвала из корыта буржуазии, а мы хотим совсем иного.
— Больно уж вы грозны, как я посмотрю, — с обидой проворчал Слепов.
— Не неволим. Не неволим, — оборвал его Апостол.
— Прощайте. Подумаешь, интеллигенция! Я сам стишки пишу-с! — Слепов обидчиво скривил физиономию.
Апостол сделал знак Флегонту: выпроводи, мол, его поскорее.
— Вали, вали отсюда, — подталкивая Леонтия, сказал Флегонт. — До свидания, увидимся.
— Пожалеешь еще обо мне, Флегонт! — крикнул, уходя Слепов.
— Очень хорошо, — с облегчением проговорил Ленин, когда Слепов скрылся из виду. — Теперь мы можем потолковать по душам. Таких пускать в наше дело нельзя.
— Всех разгоним — с кем останемся? — спросил высокий хмурый рабочий. В голосе его было недоумение. — Вовсе обеднеет кружок.
— Не обеднеем, товарищ, не бойтесь, — горячо отозвался Владимир Ильич. — Пока действительно нас мало, очень мало. Но нас будет много. И всегда мы будем суровы и осмотрительны, всегда в нашей организации будут только настоящие люди, только такие, которые все свои помыслы и свои жизни отдадут рабочему делу.
Ленин старался излагать свои мысли как можно понятнее. Он был среди рабочих, он искал к ним дорогу — дорогу к их сердцам, к чувствам.
Он должен узнать, что хотели бы они сами услышать от него. Трудно заставить их выложить при первой же встрече все, что наболело у них, ох, трудно! Он может сплотить их только своим словом. Слово должно быть ясным и точным.
Ленин начал разговор. К удивлению всех, говорил он без тетрадки, к которой обычно прибегали все интеллигенты, руководители кружка. Речь его лилась свободно и звучала сильно, и уж одним этим он произвел большое впечатление на товарищей Флегонта.
Перед ними был совсем еще юноша, на первый взгляд ничем не примечательный. Но по мере того как он развивал свои мысли, по мере того как кипучесть его натуры и внутренняя убежденность все ярче проявлялись в его словах, — внимательнее и сосредоточеннее делались слушатели.
Флегонту казалось, что сначала он как бы схватил концы его пальцев, потом завладел ладонью, потом уже вся рука зажата в невидимые тиски, потом его вдохновенные слова захватывают тебя всего, и ты забываешь все на свете.
Сила ненависти и презрения к владыкам мира сего и страсть, которую Ленин вкладывал в свою речь, не мешали ему владеть собой. Он говорил уже более часа. Плавно и последовательно, все более сильными и резкими красками рисовал он картины угнетения перед теми, кто слушал его. Все им было понятно в его словах, и он уже владел их сердцами.
Таким был Ленин, когда его узнал Флегонт.
Нарисовано много его портретов. Много и написано о нем. Величайшие умы нашего века исследовали его жизнь, пытались вникнуть в суть его характера. Но даже люди, близко знавшие Ленина, не воссоздали его облика, а лишь отдельные черты. В молодости был у него друг — Глеб Кржижановский. Ему все известно о Ленине. Он знал его в молодости, и он хоронил его.
И даже он задавал себе вопрос: какая же самая характерная особенность была в Ленине?
«Если здоровый человек хочет есть, так уж хочет по-настоящему; хочет спать, так уж так, что не станет разбирать, придется ли ему спать в мягкой кровати или нет, и если возненавидит, так уже тоже по-настоящему!»
Это Ленин сказал как-то Кржижановскому.
И смотрел на него Глеб, на яркий румянец его щек, на блеск его темных глаз и думал: «Ты-то именно и есть образец такого здорового человека! Пусть ты еще не совсем отгранен, пусть еще недостаточно отточен, все это придет, ты еще так молод! Но уже вполне отчетливо обрисовывается в тебе, дорогой наш «Старик», тот тип человека-монолита, которому много суждено сделать, и я не боюсь думать об этом, но никогда не скажу этого тебе, потому что знаю, как ты ненавидишь всякие рассуждения о своей особе, фимиам и прочее, хотя то, что я думаю, думают все «старики», и это сама правда. Придет время, и все убедятся, что это действительно правда!»
…А для Флегонта он навсегда остался олицетворением вечно бурлящего, вечно неугасимого пламени. Кипучесть его натуры, блеск его всегда молодых карих глаз, любовь к жизни и ко всему живому, к песне, к смеху и шутке, его неутомимость, суровость к врагам, не знавшая снисхождения, и бесстрашие, величие его ума, его слова и речи — вся его жизнь всегда давали Флегонту новые силы для борьбы.
Рабочие слушали Ленина не шелохнувшись, боясь прервать увлекательный рассказ о вещах, близких им. Ни один из интеллигентов не умел говорить так заразительно, живо и умно.
Окончив рассказ, Владимир Ильич стал расспрашивать товарищей Апостола. Он хотел узнать все, что касалось их работы, жизни. Вопросы его были прямы и ясны; таких же он требовал ответов. И Флегонт дивился тому, как вдруг разоткровенничались самые неразговорчивые члены кружка.
Но и на этом Ленин не окончил занятие. Оказалось, что он принес с собой бумажки с написанными на них вопросами насчет порядка на заводах и фабриках. Листки он роздал очень просил написать к следующему собранию кружка подробные ответы. «Не ленясь», — заметил он с улыбкой.
Он хотел знать о числе рабочих на предприятии — мужчин, женщин, детей; о том, как производится наем — через контору или через волостные правления; нарушает ли хозяин после найма расценки на работу; уходят ли рабочие из заведения и почему и как: гуртом или в одиночку. Что делает в таких случаях хозяин: жалуется ли в суд или сообщает фамилии ушедших другим хозяевам. Сколько часов в сутки продолжается работа, есть ли сверхурочная, как за нее платят. Требовались сведения о месячном заработке детей, женщин, рабочих с большим навыком. Также надо было указать, чей харч — свой или хозяйский, каков он, во сколько обходится: как выдается заработок — наличными деньгами или товарами из лавки; чья это лавка — хозяйская или артельная; какие бывают обсчеты, задержки в выдаче платы, понижалась ли она и почему… Каковы вычеты, штрафы, как обходятся с рабочими мастера. Привести примеры, бывают ли недовольные условиями, работы, в чем выражается недовольство. Были ли забастовки, чем окончились, почему окончились именно так, а не по-другому. Есть ли какой-либо толк от фабричных законов, знают ли рабочие фабричного инспектора, что он за человек. Написать цены в лавке на говядину, солонину, на муку, на пшеничный первач, на чай, сахар, керосин, соль…
— Для чего же это? — спросил Апостол, когда все разошлись; Апостол и Флегонт остались, чтобы договориться о следующем занятии кружка.
— Для того, чтобы досконально знать жизнь рабочих, — это во-первых. Во-вторых, в этих листках есть такие вопросы, на которые сам рабочий не ответит. Ему нужно будет пойти в другой цех, там навести справку, осторожненько расспросить мастера — одним словом, пошевелить мозгами. Не забывайте, человек должен многое делать самостоятельно, своим умом доходить до понимания жизни.
— Посмотрим, — недоверчиво сказал Апостол. — Не верю, чтобы от этого получился толк.
— А нам и не нужен целый толк. Дай бог хоть четверть толка, мы и тому будем рады.
Они условились, что о следующем занятии Апостол оповестит Ленина через Таню.
Уже прощаясь, Флегонт вспомнил просьбу отца:
— Виноват, задержу вас, Николай Петрович. Дело у меня к вам, да уж и не знаю, стоит ли беспокоить…
— Что за дело?
— А вот какое: ко мне приехал отец, адвокат им нужен. У них там тяжба с помещиком из-за земли. Все из-за этих треклятых отрезков и аренды.
— О! Вы, значит, из деревни? — с живостью воскликнул Владимир Ильич. — Садитесь, поговорим. Откуда вы?
— Тамбовский из села Дворики. О Плеханове вы упомянули, а он наш сосед, имение его отца, недалеко от нас. Только его там, конечно, нет, слух ходит: вовсе, мол, от своего поместья отказался.
— Сильна людьми Тамбовская губерния, — заметил Ленин с усмешкой. — Однако что за тяжба у ваших односельчан? Где она слушалась, каковы решения, куда обжаловано? — все с тем же стремительным напором расспрашивал он.
Флегонт рассказал обстоятельства дела, упомянул о Книги Печатной и о древней Грамоте не забыл.
— Отлично, дело любопытное. Я найду адвоката, — и он снова едва заметно усмехнулся. — Метлов сообщит вам его адрес завтра. А после нашего очередного занятия мы поговорим с вами подробнее. — Он крепко пожал руку Апостолу, Флегонту и исчез, словно его и не было.
Через два дня Флегонт пошел на Большой Казачий переулок, где жил адвокат, — адрес ему дала Таня. В доме номер семь, на двери указанной Таней квартиры Флегонт увидел маленькую визитную карточку.
«Помощник присяжного поверенного В. И. Ульянов», — было написано на ней.
Флегонт постучался. Его ввели в жилище адвоката. Комната была из тех, что сдают студентам и чиновникам-холостякам: скудно обставленная, но чистая и светлая.
За окном, во дворе соседнего дома шарманщик, взывая к людскому милосердию, извлекал из разбитой машины печальные звуки.
Хозяйка квартиры, толстенькая, очень подвижная особа из эстонок, с круглым, как блин, лицом, изрытым оспой, с водянистыми глазками под белесыми бровями, занималась уборкой, сметала пыль с вещей и книг. Книги стояли и лежали на подоконниках, на столе и на полу; целая груда их была свалена в углу.
— Стало быть, тут он и проживает, господин адвокат? — недоверчиво осматривая комнату, допрашивал хозяйку Флегонт.
— Так, так, — твердила хозяйка. — Здесь он и проживает, наш жилетс, наилутши адвокатс в Петербург.
— Вона! Даже наилучший? — ухмыльнулся Флегонт.
— Да, да, — тараторила хозяйка. — Он гениальни адвокатс. Но всегда, ах всегда он не имеет деньги. Да, да! Сейчас он бедный, как церковная мышка. Он ошень странный молодой человек, он не хочет занимайтс своим делом. Что же он отвечает? — Хозяйка остановилась перед Флегонтом и в изумлении от того, что она сейчас скажет, вытаращила глаза и произнесла: — Он говориль: «Не надо деньги, нет, нет, надо совсем другое, более важное». Ха-ха, но что может быть более важное, чем деньги, а? Но он смеялся, он говориль: «Мы посмотрим!» Он говориль, что ему нужно, чтобы народ что-то там понималь, а? Он шутиль.
— Да, непонятный человек, — ответил Флегонт.
— Но он имейт колоссаль ум! — Хозяйка энергично махнула пыльной тряпкой перед самым носом Флегонта и с еще большим ожесточением принялась вытирать книги. — Он пишет, он читайт! Ужас, ужас, какая масса книг он читайт! К нему ходиль всякий нарот: мужик — фи! — мастеровой, какой-то бедный вдова; он ходиль в суд за них. А у вас большое судебно дело?
— Большое, — ответил Флегонт. — Громадное село надо выручать из беды.
— Ваше село богатый, да?
— За деньгами не постоим, лишь бы дело выиграть. Да больно уж сомнителен мне ваш жилец. Назвал его человек надежный, я ему верю, а на деле что-то не то.
— О-о!.. — Хозяйка замахала руками. — Вы не смеете так говорить. Он великий адвокатс. Он вас абсолютно выручает из ваша беда. — Хозяйка решила во что бы то ни стало задержать сегодня клиента и, увлеченная этой целью, выдумывала, что могла. — Вы хотите кофе?
Флегонт посматривал на дверь.
— Ничего не хочу, спасибо. Не дождусь я его, пожалуй. Уж я потом, а? — Он комкал в руках картуз.
— Нет, нет! Вы должны сидеть. Вы должны пробовать наш эстонский кофе. Он все сделает для вас, мой гениальни адвокатс. Он наилутши адвокатс на целый мир. Вашу шляпу, вашу шляпу! — Хозяйка вырвала у Флегонта картуз и ушла на свою половину.
«Эх, занесло меня! — с досадой подумал Флегонт. — О черт, до чего мне надоела эта музыка!» — Открыв форточку, он окликнул шарманщика и бросил ему медную монетку.
В эту минуту в комнату вошел Ленин — он только что вернулся из судебного присутствия и был, соответственно этому случаю, во фраке. Флегонт обернулся и удивленно уставился на столь необычно одетого руководителя кружка.
— Да это, никак, вы, Николай Петрович?
— Я и есть… Гм… как вас?
— Флегонт Лукич, — последовал поспешный ответ.
— Стало быть, это я и есть, Флегонт Лукич. — Ленин, усмехаясь, смотрел на Флегонта.
— Позвольте… — Флегонт ничего не понимал. — Вы тоже к адвокату?
— Нет, нет, Флегонт Лукич, я не к адвокату. Я и есть адвокат.
— Вы?
Ленин смеялся так заливисто, что и Флегонту было впору схватиться за бока.
— И вот что, — сказал потом Ленин, — я живу здесь легально, понимаете? Называйте меня не Николаем Петровичем, а Владимиром Ильичом. Конспирация, батенька конспирация… Никогда не забывайте о ней!
— Так! Ну, теперь я все понимаю, — проговорил смущенно Флегонт. — А ведь я глазам своим не поверил. Да ведь я сейчас же хотел вон отсюдова, больно уж, мол, неказисто адвокат живет. Ах ты, боже мой, чуть я не сыграл дурака, Николай Петрович!
— Владимир Ильич, — поправил его Ленин. — Владимир Ильич.
— Простите, это я по привычке. Так я мигом сбегаю за батькою. Они неподалеку, в трактире. Вы-то уж их выручите, я знаю! — проговорил Флегонт и, как был без картуза, выбежал на улицу.
Хозяйка пошла в переднюю закрыть дверь.
— Кофе? — спросила она, снимая пушинку с фрака жильца.
— Да, пожалуй, — рассеянно ответил Ленин. — Чертовски странный май в Питере, вы не находите? То жара, то снег и холод.
— Да, да, отшень холодно! — ответила хозяйка. — Отшень холодно, и у вас отшень холодный пальто.
Ленин, добродушно улыбаясь, выпроводил ее, скрылся за ширмой и через некоторое время вышел оттуда в том костюме, в котором Флегонт видел его в лесу. Хозяйка принесла кофе; Ленин пил его большими глотками, спешил, словно весь этот процесс совсем не занимал его.
Хозяйка стояла напротив.
— Этот человек говориль: колоссаль процесс. Надо спасать громадна село. Я сказаль: «Он вас спасайт». Делайте этот процесс.
— Хорошо, хорошо. Мы выиграем этот процесс, непременно выиграем… Если не сейчас, то несколько позже, — прибавил Ленин с едва уловимой усмешкой.
— Вот так, вот так! Я говориль, мой муж говориль! Мы с ним всем говориль. Вы сделает громадный карьер! — торжественно сказала хозяйка. — Только непременно берите с них деньги. У вас очень плохое пальто!
— Деньги всегда есть деньги! — Ленин задумчиво побарабанил пальцами по столу.
В дверь постучали, хозяйка пошла отпирать. В передней она шепнула Флегонту:
— Господин адвокатс сказаль мне на секрет: деньги есть деньги — он выиграйт ваш процесс. Проходите, пожалюста.
Она ввела в комнату Флегонта, Луку Лукича и Петра и ушла к себе.
— Вот, господин адвокат, привел я к вам нашего мирского ходока, моего батю, — сказал Флегонт. — Величают его Лука Лукич. А с ним племянник мой, Петр Иванович.
Лука Лукич, сидевший из почтительности на краешке стула, вынул из кожаной сумки Грамоту и с опаской передал Ленину.
— Это наша надежда, — сказал он, одним своим тоном как бы внушая молодому адвокату особое отношение к Грамоте. — Она с титлами писана. Разберетесь ли? Бумаге, почитай, более двух сотен лет.
— Разберемся!
Ленин подошел к окну и при скудном угасающем свете туманного дня начал читать Грамоту.
Лука Лукич, ожидавший увидеть почтенного, пожилого человека в обычной богатой адвокатской обстановке, был смущен. «Молод адвокат, ох, молод, сущий еще вьюноша! Комнатенка бедненькая, а хозяйка… Черт ее разберет, какой она веры! И улица, обратно, неважнецкая. Нет, не такой адвокат нужон. Наплел, наобещал Флегонт, а вышло бог знает что!»
Лука Лукич кинул взгляд на Петра. Тот стоял, прислонившись к стене, мял в руках шапку, думал что-то свое. Лука Лукич перевел взгляд на Флегонта, сидевшего у стола и читавшего книжку.
«А этот непутевыми книжками займается! — все более раздражался Лука Лукич. — Вся жизня у тебя непутевая, сын, непонятная, не та. Был бы ты дома — какой бы хозяин вышел! А все ни к чему, связался с этими, как их там… Эх-хе-хе!.. Недоглядели за тобой мои глаза!» — Лука Лукич тяжело вздохнул.
— Ну что ж, Лука Лукич. — Ленин вернул старику пожелтевший от времени пергамент. — Грамота как грамота. В сущности, ничего особенного, обычная дворовая опись времен царя Алексея. Никакой дарственной на землю здесь и в помине нет.
— Но село-то наше! Как же так? — глубокомысленно проговорил Петр. — Наше село или не наше?
— А кто же это знает! — Ленин пожал плечами. — Сельцо Дворики поминается, но о ваших ли Двориках идет речь.
— Как так «о ваших ли»? — Гнев прозвучал в голосе Луки Лукича. — Вот тебе и раз! Слыхал, Петр? Ну нет, господин адвокат, то писано про наши Дворики. У нас Грамота найдена, стало быть, о нас и писано.
Ленин взял Грамоту и еще раз перечитал ее.
— Нет, — сказал он, бережно кладя ее на стол («Не обидеть бы старика!»), — тут совершенно неясно, какие Дворики имеются в виду… Да и откуда известно, что эта Грамота имеет какое-нибудь отношение к Тамбовской губернии? — Он внимательно поглядел на огорченного Луку Лукича. — Да и как она вообще-то к вам попала? Где вы ее разыскали?
— Ее поп нашел в барских бумагах в Улусове, — ответил Флегонт.
Тяжело ему было смотреть на отца: Лука Лукич выглядел совсем раздавленным, — еще никто так резко и откровенно не отзывался о Грамоте. Нельзя сказать, чтобы Лука Лукич до конца верил в ее силу. В глубине души он носил сомнение, хотя и считал его греховным и никому бы в нем не признался, ибо признание это лишало не его, а село, сотни людей той последней надежды на справедливость в мире, которая поддерживала их дух.
Ленин тоже понимал; что творится в душе Луки Лукича. Уж одно то, с каким трепетом этот человек прикасался к Грамоте, открыло ему многое… Пожалеть его? Нет, выдавить призрачно мерцающую надежду на справедливость, удушить ее! И он сказал:
— Значит, она была у барина… А ваш барин мог получить ее откуда угодно, в наследство, в подарок… Но даже не в этом дело, Лука Лукич. Повторяю: в Грамоте ни слова не сказано, что какие-то там земли отдаются Дворикам на вечные времена. Нет, здесь такого не написано.
Лука Лукич склонил голову. В разговор вмешался все время молчавший Петр.
— Ну нет, господин Ульянов, — проговорил он; лицо его потемнело от злобы и разочарования, — у нас тоже умники выискивались: писано, мол, а что — неведомо. Так тех умников прямо на сходке лупцевали, понятно?
Неожиданная угроза рассмешила Ленина, но он подавил желание рассмеяться.
— Хорошо, что я не на сходке, — заметил он, — иначе бы и меня постигла участь ваших вольнодумцев, а?
Лука Лукич еще ниже опустил седую свою голову.
— Однако шутки шутками, но вот что я вам скажу, Лука Лукич…
— Говорите, батюшка, я слушаю вас, — скорбно ответил Лука Лукич…
— В суде с этой бумагой вам показываться не надо: засмеют, и только. Давайте уж лучше без нее. Дело ваше, я вижу, запутанное, надежд на выигрыш у вас почти никаких нет, да и не в этом суть, я так полагаю. Верно ведь Флегонт Лукич?
— Вполне! Главное — тянуть и не дать Улусову отобрать землю.
— Правильно. Я знаю одного очень хорошего адвоката, фамилия его Волькенштейн. Человек он честнейший, земских начальников не любит, как и вы… Впрочем, по поводу совсем иному. И вообще по этим делам он дока. Но грамоту не показывайте и ему. Посмеется — не со зла, конечно, а потому, что она гроша ломаного не стоит.
Это была последняя капля; Лука Лукич взорвался.
— Благодарствуем за совет, только, как я разумею, адвокаты нам теперь вовсе не нужны. — Лука Лукич встал.
Петр с недоумением воззрился на деда. Флегонт прошел к окну и оттуда наблюдал за отцом: вид у того был решительный, он что-то определил для себя — определил с той самой секунды, как встал.
— Нет, не адвокаты нам нужны, — повторил Лука Лукич и крепко сжал посох. — Вы говорите, что в Грамоте этой силы нет. Ладно! Может, оно и так, может, и не так. И не в ней ныне для меня дело. Мне теперь другая сила нужна, — такая, чтобы все суды, все законы пересилила, Улусова до смерти настращала и землю нам вернула. Без земли, батюшка, и моему семейству, и множеству прочих — смерть. Сила эта — верую в нее, аки в господа Иисуса, — царское слово. К царю мне теперь путь.
— Э-э, дед, до бога высоко, до царя далеко, — мрачно сказал Петр. — Это что ж, господин хороший, стало быть, не вернут нам суды нашу землю? Как же так? Что мы без земли? Прах… Без земли — без правов, без воли… У кого же их нам просить?
Ленин, остановившись напротив Петра, внимательно слушал его.
— К примеру, чтобы самому себе быть полным хозяином, — с алчным блеском в глазах спрашивал Петр. — На ноги встать, хозяйство крепкое завести?..
Флегонт крякнул, махнул рукой и отвернулся от Петра. Ленин пристально глядел на младшего Сторожева: алчный блеск Петькиных глаз сказал ему все об этом человеке.
«Ого, — подумал он, — этот старается только за себя». А вслух сказал:
— Садитесь, Лука Лукич, что ж стоять! Прошу вас… Вот ваш внук заговорил о земле, правах и воле. Конечно, рано или поздно все это вы получите — и землю, и права, и полную волю…
Петр жадно слушал слова адвоката.
— Но только, вы уж простите меня, ни царь, ни правительство земли и всех прав вам добром не отдадут. Да ведь если бы царь…
Лука Лукич прервал его:
— Насчет царя вы мне ничего не говорите, господин адвокат! — Голос его был суров. — Царь всех этих безобразиев, может быть, и не знает. Не может один человек знать все, не может! — убежденно окончил Лука Лукич.
— А если бы знал, то сделал бы по-нашему? — вмещался Флегонт.
— Молчи, сын, тебя не спрашивают. Ты отрезанный ломоть, ни мужик, ни городской, бог тебя разберет, кто ты. Сиди помалкивай.
«Вот все они такие, — думал Ленин. — Наивная вера в царя… И чем только ее из них выбить?..»
— Нет, ежели бы государь знал все, — продолжал Лука Лукич свою мысль, не обращаясь ни к кому, кто был здесь, а к себе, — ежели бы обо всех наших бедах, о безземелье нашем прознал, все бы для нас сделал. Он наш отец, мы его дети.
— Вы хотите, Лука Лукич, чтобы царь приказал Улусову отдать вам землю? Только этого вы хотите или еще чего? — Ленин пододвинул стул поближе к Луке. Лукичу и сел.
— Точно, господин адвокат, того только мы от государя и желаем. Милости насчет земли. — Лука Лукич вздохнул.
— Милости насчет земли для себя только или для всех крестьян? — допытывался Ленин.
— Мы тоже не волки, прости господи, мы всему миру желаем добра, — с благородной величавостью отвечал Лука Лукич. — Мы люди обчественные. Ежели мы будем жить в сытости, а кругом в гладе лютом, от того нам радости и покоя не будет.
— Так, так! — Ленину все больше нравился отец Флегонта. «Какая цельность, какая внутренняя убежденность и чистота!» — думалось ему. — А вот что скажите вы мне, Лука Лукич. Впрочем, может быть, я задерживаю вас?..
— Никак нет. — Лука Лукич расправил усы. — С ученым человеком всегда поговорить не во вред. — Он устал, ожидая Флегонта в шумном кабаке. Ему было хорошо здесь, в тихой теплой комнате, за окном которой лил нудный питерский дождь. Понравился ему и адвокат. «Человек без корысти, — думал он, поглядывая на Ленина, — живет не богато, а от дела отказался начисто. Значит, большая у него душа!»
— Так вот о чем я хотел у вас узнать, — сколько земли у вашего Улусова?
Лука Лукич, сосчитав мысленно, ответил:
— Пять тысяч сорок две десятины удобной… Да неудобной десятин… пожалуй, поболе тысячи… Ну, кусты там, роща, его особо.
— Э, да он просто бедняк, ваш злодей! — шутливо сказал Ленин. — Самый бедный из всех богатых наших помещиков! А хотите узнать, Лука Лукич, кто самый богатый помещик на Руси?
— Отчего бы и не узнать? — солидно согласился Лука Лукич.
— Самый богатый помещик на Руси, Лука Лукич, царь. Вот оно, какое дело! Сотни тысяч десятин земли, лесов, садов, лугов, Лука Лукич, и все это только у одного царя.
— Того мы не ведаем, — бесстрастно проговорил Лука Лукич, но слова Ленина ошеломили его: «Сотни тысяч десятин! У одного!»
— Да зачем же это они ему? — хрипло выдавил Петр.
— Молчи, Петька! — прикрикнул Лука Лукич. — На то он и царь русский, чтобы у него всего было во множестве!
— Эх, батя, батя!.. — начал было Флегонт, но Лука Лукич цыкнул и на него.
— К чему все это подводите? — обратился он к Ленину. — Что вы этим желаете доказать?
— Я вам хочу этим доказать только одно, Лука Лукич: царь — самый богатый из всех самых богатых помещиков в России. И как вы можете думать, что царь, главный помещик в России, даст в обиду своего же брата дворянина, помещика и верного слугу — земского начальника Улусова?
Лука Лукич молчал.
— Ведь дело-то, Лука Лукич, очень простое… Вся сила в том, что царя поддерживают тысячи очень богатых помещиков! — Ленин видел и понимал, что каждое его слово проникает, словно раскаленный гвоздь, в самое сердце старика, но так надо! — Знаете ли вы, что эти тысячи вернейших слуг царя опора его трона, что они владеют почти ста миллионами десятин земли?
— Слышь, дед? Всю землю у мужика ограбил! — Петра трясло от злости.
Лука Лукич молчал. Флегонт курил, с интересом прислушиваясь к разговору.
— Но это еще не все. Семьсот помещиков владеют двадцатью одним миллионом десятин. Разделите, и выйдет, что каждый такой барин имеет тридцать тысяч десятин. А сколько имеет земли все ваше село?
— На круг на душу — три десятины. — Голос Луки Лукича прозвучал глухо.
— Вот-вот! Семьсот бар имеют по тридцати тысяч десятин, а девять миллионов мужиков — не больше трех десятин на двор!
Лука Лукич уперся мрачным взглядом в стену.
— Кому же нужна такая вопиющая несправедливость?
— А я скажу вам кому. Барам, господам помещикам нужны дешевые и покорные батраки. И надо им еще, чтобы вы исправно платили выкуп. Вы знаете, что за те клочки земли, которые вам дали по манифесту, вы уже заплатили два миллиарда рублей?
— Что: это за число? — устало спросил Лука Лукич.
— А это, Лука Лукич, две тысячи миллионов.
— Батюшки мои! — ахнул Лука Лукич.
— И за что платим? — ввязался Петр. — Ведь за что дерут-то? За дерьмо, прости господи! За то, что мы на нашей ниве не только что двумя — одной-то ногой стать не можем! Ровно журавель, на одной лапе маячим.
— Так вот, я хочу вас спросить, Лука Лукич… Как же может государь приказать всем Улусовым отдать вам землю, если ему и всем барам нужны именно такие — безземельные, нищие, голодные? Ведь поэтому сыто и богато живут помещики, на которых держится трон царя!
— Господские земли нам не нужны, — сказал Лука Лукич, но уже не так твердо. — Есть и прочие земли.
— Какие же? — Ленин, пристально наблюдая за Лукой Лукичом, отмечал, как мрачнеет его лицо, как все глуше становится его голос, как сомнения, теснясь в сердце, мучают его все сильнее. — Какие же еще могут быть земли? Церковные?
— И тех не требуем. — То земли божьи, — хмурясь, отвечал Лука Лукич. — На божье посягать грех.
— Да, да! У попа тридцать десятин, а у Андрея Козла — три… Это божье дело, батя? — вставил Флегонт.
— Молчи! — снова осадил его Лука Лукич.
— Есть еще земли казенные, — подсказал Ленин.
— Те земли — нашей державы сила, их нам взять не можно, — с достоинством заявил Лука Лукич.
— Да ты, батя, политик! — засмеялся Флегонт.
— Значит, ни церковных, ни казенных земель вы не хотите? Но тогда остаются только господские.
— Не знаю уж, какие там земли остаются, то знает царь. Он над всей землей начальник, он наш главный земельный хозяин — вот оно как, — отбивался Лука Лукич. — Уж он раскинет умом, определит, какие земли нам, какие барам, какие попам.
— Ладно, батя, — вмешался в разговор Флегонт. — Вообрази такую картину… Ну, надумает царь, ну, скажет: «Ладно, дать мужикам землю, отрезать у бар, у заводчиков, у попов!» А вдруг они не послушаются? Ведь их — орава, в их руках вся власть, верно, господин Ульянов?
— Так, так! — поддержал Флегонта Ленин. — А ну, Лука Лукич, скажите: что же мог бы сделать с ними царь, если в руках дворян и богачей вся сила? Банки в их руках, войска, полиция…
— А царь кликнул бы клич: «Люди, мол, добрые, простые, верные мои подданные, а ну, подсобите. Мне, мол, невмоготу одному с барами управиться!» Тут бы мы и навалились!
— Но, Лука Лукич, — отозвался Ленин, лукаво поблескивая глазами, — как же он смог бы кликнуть клич? В газетах напечатать? Газеты в руках богачей! По почте вам манифест послать о милости насчет земли, как вы говорите? Но почта в руках министра, а министр — богач, помещик… Как бы дошел его голос до вас?
Лука Лукач молчал, сраженный словами Ленина.
— Царь и не хочет подать своего голоса, Лука Лукич! — снова заговорил Ленин. — Поймите, он и не подаст его. Не может он отдать вам землю, потому что отдать вам землю — значит отдать в ваши руки власть и силу… Да разве они вам по своей воле отдадут все это? Да ведь это значит вас сделать хозяевами России!
Лука Лукич молчал; терзаниям его не было конца. Никогда еще не слыхивал он таких крамольных, но таких умных и справедливых слов. Как возразить этому юноше? Чем опровергнуть его мудрость, господом ему данную?
— Зачем вы мое сердце мутите? — с горечью, с болью вырвалось у Луки Лукича. — Тошно мне, душу вы мою рвете. А к чему? Я царю не враг и бунтовщиком супротив него ввек не буду.
Ленин — волнение Луки Лукича передалось и ему — шагал из угла в угол. Услышав последние слова Луки Лукича, он остановился и сказал, вкладывая в свои слова всю душевность, которой у него было так много:
— Если вы действительно понимаете народную нужду, Лука Лукич, вы должны знать, что рано или поздно народ пойдет против царя и будет с нами. И вы, будете с нами, Лука Лукич, если ваше сердце кровоточит, видя народную нужду.
— Господин адвокат! — Лука Лукич встал во весь рост. — И ты, Флегонт, слушайте… Говорю вам обоим, потому вы заодно против царя. Я пахать умею, косить умею. Я соху и косу твердо держу в руках, хоть и ветх деньми и сильно годами и мирскими бедами порушен, но на царя с топором не встану, слышите меня? Добрым словом можно и разбойника от разбоя отговорить. Простите меня, старика, но ваши слова мне неподходящи. А государя после всех ваших речей видеть мне надо. Беспременно надо, или в муках душевных терзаться до гроба. И я пробьюсь к государю! Правдой или неправдой, а уж пробьюсь и все ему скажу. И верую, — господи, помоги моему неверию, — все будет не по-вашему. Прощай, сын, прощайте, ваша милость, не взыщите… Петька, пойдем!
Лука Лукич низко склонился перед Лениным и вышел, за ним вышел Петр… Слова Ленина распалили его воображение, глаза Петра горели алчным огнем, — все, что он слышал, он понял по-своему и для себя.
После их ухода Ленин долго шагал по комнате, останавливался у окна, стремительно поворачивался на каблуках и снова ходил по комнате из угла в угол.
— Вот они какие, — нарушая молчание, извиняющимся голосом проговорил Флегонт. — Нагородили вам всякого!
— Да, разные люди собрались в вашей семье, Флегонт Лукич, совсем разные… Молодой — Петр Иванович кажется? — он кулак, по духу своему кулак. Впрочем, с помещиками он будет драться… Тут он будет вместе с вашим отцом, с вашей беднотой из Дурачьего конца, а потом… Сейчас крестьянин нас слышит плохо или даже почти не слышит. В открытую против помещиков и власти он не идет, когда его так подопрет, что не дыхнуть… Но настанет пора, и крестьянин потребует немедленного разрушения помещичьей власти, загорится желанием неожиданно же броситься на врага. Выражаясь языком научным, крестьяне захотят немедленной революции. Назовем ее революцией буржуазной. Они не будут сначала видеть, и мысли не допустят о противоречиях внутри нее. А противоречия — вот они, на глазах, здесь, в вашей семье. Когда мужики отберут землю и власть у помещиков, такие, как Петр, попытаются отобрать у народа и то и другое. Петр встанет против народа, а весь народ против Петра. Так должно быть. Так будет!
Ленин замолчал. Молчал и Флегонт.
— А вот ваш отец, — как бы размышляя вслух, заговорил Ленин, — он сказал очень много и очень важное. Даже не словами. Важны не слова, важно, что у него на душе. А в душе у него бог знает какая трагедия. Он потерял веру в царский суд, в царских чиновников, в возможность добиться справедливости от власти и дворян. Его стремление идти к царю — первый его шаг против царя. Да было бы это в наших силах, мы бы обязательно устроили ему свидание с царем. Но как еще много надо сделать, Флегонт Лукич! Как много надо сделать, чтобы они расстались со своей наивной верой в грамоты, манифесты, царевы слова! — Ленин снова замолчал и зашагал по комнате. — Однако делом этим стоит заняться, — сказал он потом. — Волькенштейн — либерал, скорее других возьмется. Грамота — чепуха! — Он открыл дверь на половину хозяйки. — Нам бы чаю, что ли! — И сел за стол. — Теперь об этой тяжбе. Рассказывайте, и подробней.
Хозяйка внесла чай и ушла. Ленин тут же забыл о стоящем перед ним стакане.
Это была та жизненная мелочь, к которой Владимир Ильич смолоду и до конца жизни относился как к необходимости. И только. Будь то одежда, обувь, обстановка квартиры, еда и способы передвижения — все это занимало его лишь в той степени, в какой они были нужны.
Он с таким же удовольствием ходил пешком или вскакивал в вагон конки и ехал куда ему надо, с каким чиновные лоботрясы разъезжали в блистающих лаком экипажах, окруженные сворой наемных лакеев.
Уже когда он стал главой государства и к его услугам были автомобили, он предпочитал потрепанную машину, потому что она ему нравилась. Нравилась — вот и все. Так он говорил. Но не договаривал до конца: эта машина, быть может, и не особенно нравилась ему, но стоявшие в гараже он презирал за роскошь, а роскошь казалась ему кощунственной в те времена, когда народ голодал.
Он получал обыкновенный красноармейский паек и всем известно, какие скандалы устраивал близким людям, из добрых чувств желавшим, чтобы Ленин ел чуть-чуть получше.
И в молодости было так же. Есть хороший обед — он съедал его. С таким же аппетитом он ел кусок черного, присыпанного солью хлеба, запивая его молоком.
Тратил он на себя ровно столько, сколько получал, а получал он за свою службу не больше того, что ему требовалось.
Ни выгодность иных процессов, ни возможность блеснуть речами не прельщали его.
С холодным безразличием проходил он мимо особняков за высокой, неприступной оградой. До самой своей смерти он не отгораживался от народа и выгнал бы любого, кто посмел бы предложить ему дворец. Он издевался над вельможами и пышной охраной, следовавшей за ними, потому что лучшей и наивернейшей его охраной были рабочие в молодости и весь народ, когда он стал его вождем.
Спартанская обстановка, две-три фотографии на стенах, стол, стул, постель — только то, что нужно повседневно. И какая разница: пить чай из стакана или из чашки, или из дорогого фарфора, которым он никогда не обзаводился, так же как и редкими вещами, дорогими коврами и картинами. Картины он любил смотреть в галереях, где заодно зорко присматривался к людям и чутко прислушивался к их разговорам.
Он морщился, потом негодовал, а затем разражался гневными словами, если ему оказывали какие-то особенные знаки внимания. На людях, на собраниях он старался быть в тени.
Но великая тень его падала на весь земной шар.
Лесть, словоблудие вызывали в нем припадки ярости. Подхалимы и враги революции стояли у него на одной доске, а бюрократов почитал врагами не меньшими, чем всю контрреволюцию, вместе взятую.
Место, занимаемое человеком, ничего не говорило ему. Человек — все.
Он беспощадно расправлялся с врагами партии, и такими же заклятыми его врагами были лгуны, зазнайки и ханжи в любых проявлениях. Он обходился с ними беспощадно, как и с теми, кто пытался работать спустя рукава.
Он был очень требователен к людям. А к себе? Разве он щадил себя? Разве было у него что-либо такое, что заслоняло бы или отвлекало его от главного, чему он посвятил всю свою жизнь?
Борьба, только борьба за идею, за благо людское, пренебрегая благом своим. Все остальное — докучливая мелочь, вздор, не стоящий секунды внимания, потому что каждая секунда приближала победу его идеям.
Целеустремленность — вот чем он обладал, как никто до него и после него.
И в разговоре с Флегонтом его занимало лишь то, что относилось к сути дела: семья Луки Лукича и отношения между членами ее, характер Луки и Петра, богачи и бедняки в Двориках, скандалы Дурачьего конца с Большим порядком и «нахалами», прибыли лавочника Ивана Павловича… Требовал он подробностей о сходке, о том, что и как на ней решают, о начальстве, о волостном правлении. Он заставил Флегонта рассказать о жизни Андрея Андреевича, и Флегонт рассказывал чуть ли не целый час: сколько у этого бедняка детей, да сколько земли, да где он работает, да к кому нанимается и на какие сроки…
— Помилуйте, Владимир Ильич, устал я! — взмолился наконец Флегонт. — Да и какие судьи все это станут слушать?
Но Ленину не для судей были нужны подробности деревенской жизни.
— Не суд услышит вашу повесть, — заговорил он, и румянец разгорелся на его щеках. — Их услышат когда-нибудь ваши односельчане и не поверят, что так было. Но до того времени, когда ваш рассказ будет казаться страшной выдумкой, нам надо очень много сделать, Флегонт Лукич. Важно, чтобы они поняли нас, поняли; что мы, русские социал-демократы, за них. Тогда мы — сила. И мы поднимаем эту силу. Поднимаем ведь, а?
— Поднимем! — сказал Флегонт. — Еще бы не поднять. Ведь мы — громада!
Это слово было произнесено Флегонтом с такой внутренней убежденностью, что Ленин крепко сжал его руку.
Конфузясь своей восторженности, он вскричал:
— О чае-то, о чае-то мы и забыли! — И тут же снова принялся расспрашивать Флегонта, но уже об ином: что говорят мастеровые и какие настроения на заводах, помогает ли рабочая организация забастовщикам, стачечникам, есть ли в кружках деньги, касса взаимопомощи, думают ли рабочие об арестованных товарищах, об их семьях, есть ли библиотека в кружке, какие в ней книги, что читает сам Флегонт…
Флегонт едва успевал ответить на один вопрос, как возникал второй, третий, пятый, без счету… Ленин вставлял замечания, давал попутно советы: как себя держать на допросе, если арестуют, как переговариваться в тюрьме, как писать секретными чернилами между строк…
И тут подошло к главному, к тому, чего так ждал Флегонт. Он признался Ленину, что ищет человека, который все знает, рассказал о спорах с Таней, выложил, что было на сердце, — думы, сомнения, печали…
Он еще не все понимал, а ему нужно, ох, как нужно понять все!..
— Вот вы сказали, чего мужики хотят в душе, сами того еще не уразумев. Это я уяснил. Вскорости они и захотят вцепиться в глотку разным там Улусовым… Так это же здорово! Ведь мужиков — пять восьмых всего царства! Все-таки я думаю, что главная сила для революции в мужике, в бедном мужике, — поправился Флегонт, — в том, которого вот как придавили! Так ли я понимаю?
— И так и не так, Флегонт Лукич… Это еще в вас народник сидит. — Ленин дружески похлопал Флегонта по плечу Господа народники именно так и говорят: в мужике спасение России, вся русская надежда в нем, потому что мужики, мол, самая большая часть населения, потому что мужик якобы по своей натуре социалист, а община, мол, почти социалистическое учреждение… И возложим-де на них все упования! Позвольте, говорим мы, позвольте, господа… Откуда вы все это взяли? Разве крестьяне за последнее столетие выступали хоть раз всей громадой, как вы, сказали, против власти? Да разве деревня, спрашиваем мы дальше, не разделилась на два лагеря — в одном Петр Сторожев, в другом Андрей Андреевич, о котором вы мне только что рассказывали. Да, говорим мы, деревня раскололась на два класса, но класс бедноты еще не сплотился для борьбы. Спрашивается, при чем здесь бедность как понятие вообще? Вон поглядите в окно… Там, на улице, просит милостыню нищий… Он беднее вашего Андрея Андреевича во сто раз. Но у кого же повернется язык, чтобы сказать: он, этот нищий, и есть настоящий революционер, он и есть спасение России?! Народники, Флегонт Лукич, наш враг номер один, потому что они идут не за самый передовой класс — за пролетариат, а за крестьян, и не за крестьян вообще, а за таких, как ваш племянник Петр. Они не хотят замечать классовой борьбы в деревне. Больше того, они стараются замедлить этот распад, сохранить отсталое крестьянство в его первобытном состоянии. Пусть они обижаются, но по сути они действительно буржуазные революционеры — и в своих взглядах, и в своих действиях, и в своей яростной борьбе с нами… Так-то оно!
Ленин пытливо посмотрел на Флегонта.
— Вам все понятно? Нет, нет, вы не должны, вы никогда не должны стесняться переспросить. Надо все понимать до конца, идет?
— Идет, — с сердечной простотой ответил Флегонт.
— Хорошо. Ну, а что вас терзает еще?
Флегонт медлил… Он хотел расспросить о книге, которую, как ему мельком сказала Таня, писал Ленин, но что-то удерживало его от этого вопроса.
— Говорите, говорите, мы же с вами условились — без стеснений!
Флегонт решился.
— Слышал я, Владимир Ильич, будто написана вами книга о мужиках. Может быть, вы знаете, как соединить нищий Дурачий конец с моими товарищами на Шлиссельбургском тракте? Вы должны знать, не может быть, чтобы вы не знали этого. С чего начать? Скажите, научите! Вы видели их — вот мой отец. Как дети верят они в сказку…
Глубочайшее волнение овладело Лениным, когда он слушал Флегонта: не душа одного человека — душа всего народа, душа, тоскующая по справедливости, открывалась перед ним.
— Звено, которое соединит обездоленных людей города и деревни, куется, — говорил он Флегонту. — Но еще много времени пройдет, прежде чем оно будет готово. Оно куется рабочими людьми: настанет час, и рабочий подаст выкованное и закаленное звено крестьянину; тот примет его, они соединятся и вместе выйдут на борьбу за лучшую долю. Будут кровь и слезы, измены, поражения и несчастья, но это и есть тот горн, в котором звено получит свою закалку. И Книга Печатная пишется. Пока написаны лишь первые страницы, будущее допишет ее. Кто пишет книгу? Все мы. И тот, кто поймет, кто измерит всю глубину зла и постигнет всю меру горя, тот допишет последние ее страницы, где будет сказано, как добыть счастье, свободу и правду для людей труда. Там, на этих последних страницах, будет все, о чем тоскует народ. Настанет время, Флегонт Лукич, настанет время! И ради него надо только одно — работать, пока тайно, скрытно, и беречь себя и свои силы, чтобы потом выйти на свет и восстать всем.
…То была первая и последняя встреча Флегонта с Лениным у него дома в Петербурге. Остерегаясь провала организации, Ленин тщательно конспирировал свои сношения с рабочими. Иногда Флегонт видел его на квартирах по делам Центральной рабочей группы, созданной «стариками», — группа эта объединяла руководителей рабочих социал-демократических кружков. Иван Бабушкин, Шелгунов и еще несколько человек связывали организацию «стариков» с рабочей периферией.
Но все, что говорил Ленин Флегонту в часы того памятного разговора, он хранил в своем сердце и жил, руководствуясь его советами и наставлениями.
В октябре 1894 года приказал долго жить русский царь — третий по счету Александр из династии Романовых.
Был он мужчина громоздкий, с душой, не подверженной тонким настроениям и чувствованиям, всю жизнь боялся террористов, оттого злобился, часом ругался, словно ломовой извозчик, а то и дрался. Жил он из-за скупости скверно — в антресолях Гатчинского дворца, вел счет копейкам, но при случае умел блеснуть, — царские обязанности нес порой с достоинством, которое изумляло всех знавших его близко. Иногда острил, да так, что весь мир трясся от страха.
«Европа может подождать, когда русский царь удит рыбу», — сказал он однажды министру иностранных дел, оповестившему царя, что семь государств ждут его срочного ответа на какую-то ноту. Рассерженные столь неучтивым ответом, государственные деятели Европы начали сердито шуметь, что с таким варваром невозможно жить в дружбе и в союзе, на что Александр на одном из банкетов ответил тостом: «Пью за здоровье единственного друга и союзника, князя Николая Черногорского…» Царь знал силу Руси, он но фанфаронил — его побаивались.
А перед смертью затосковал, — вспоминал, что сделано, в голову лезла разная чепуха: какие-то памятники ставил, принимал парады, железную сибирскую дорогу начал класть, — черт ее знает, нужна ли, все Сергея Юльевича Витте затеи, ладно, посмотрим! — одних монастырей построил сто пятьдесят, н-да, развелось, поди, там лодырей! Заставил учителей, офицеров, гимназистов и чиновников ходить в церкви, — иначе наказанье, — завел церковноприходские школы, где обучали не столько грамоте, сколько православию, насадил земских начальников с наказом: пороть не щадя… Подписывал какие-то договоры с государствами, не очень нужные и не очень выгодные; были многочисленные бунты, и были, по его указам, многочисленные порки в городах и весях; были расстрелы, повешения, на каторгу отправлял сотнями и тысячами… Родил он трех сыновей, но все трое никакими талантами не блещут. Николай, Георгий, Михаил…
Ах, Ники, Ники — драгоценный наследник! Ни характера, ни внешности, ни ума, тяжелый человек, скучный. Связался с какой-то балериной, обдирает она его как липку. Хоть бы выкинул что-нибудь из ряда вон выходящее, безумство какое-нибудь совершил бы. Ничегошеньки! Пишет своей балерине: «Вот подожди, заживем как генералы». Генеральская жизнь — предел мечтаний! Не быть тебе генералом, сынок, не вышел ты у меня в генералы! К работе Ники не очень прилежен, зато к выпивке… О, выпить любит! Полиция доносит: соберутся молодые люди из высшего общества — великие князья, графы, офицеры, — верховодит ими наследник Николай Александрович или его дядя великий князь Сергей, и до того упиваются, что раздевшись до бела тела, выбегают в сад, садятся на корточки и, изображая волков, громко, на всю улицу воют. Буфетчики, заслышав вой, выносят большую лохань с шампанским, а «волчья стая», повизгивая, похрюкивая, кусая друг друга, подползает к лохани и начинает лакать вино, уткнувшись в него физиономиями, да тут и падают замертво…
Это уже свинство, ужасное свинство! Александр Александрович сам выпивал, до белой горячки иной раз дело доходило, но такое свинство!.. Плохой будет из Ники царь, плохой!
Миша, пожалуй, был бы царем покрепче, но, как на грех, родился последним. Петр, прапрадед, тот бы не стал долго думать, посадил бы на престол, кому верил, а неугодного в монастырь. Но ведь то был Петр, и жил он в иное время. Теперь цивилизация, прогресс, черт бы их подрал, все кричат о свободах, о человеколюбии. Прогресс! Что проистекло из этого прогресса? Террористы бомбы научились делать, вот и весь прогресс. Никакого прогресса нет, а есть ложь, ложь, ложь! Об этом ежедневно в течение многих лет втолковывал вернейший друг и советник Константин Петрович Победоносцев. Да что Константин Петрович! Словно и без него он не знает, что все ложь, кроме одного: мы, Александр Третий Александрович, император и самодержец всероссийский… Самодержец, единодержавец! Так было, так будет, так должно быть… Всех, кто против, сечь, вешать, стрелять, на каторгу, в солдаты, в одиночки, в сумасшедшие дома, всех, всех!
Умирал самодержец тяжело, лежал с опухшими ногами, желтый, разбухший, охал и стонал. Врачи шепчутся: может, мол, и протянет лет пять, если не будет пить. Мерзавцы! Как это не пить? Им бы пожить, как живу я, самодержец и единодержавец всероссийский! Они бы поняли, сукины дети, что без спиртного жизнь была бы совсем невозможной, что только в подпитии забывались обиды, огорчения, страх!
Ох, тяжело жить на свете владыкам и повелителям! Ох, несладко жилось во все дни владыке русской земли! Много обид у Александра Третьего Александровича.
До зрелого возраста был он в семье отверженным. Покойный папа-освободитель (тоже, освободил хамье на мою голову!) все надежды династии возлагал на старшего, Николая. Николай был наследником, с ним носились, с ним нянчились, его талантами восхищались, им вечно попрекали Александра:
«Вот, мол Николенька — умник, а тебя, Саша, бог талантами не наградил, туповат, мешковат. Полком командовать еще куда ни шло, а на что-нибудь побольше посадить невозможно — не справишься».
Звали громадного, неуклюжего Сашку «Мопсом» или еще выдумали прозвище «Бычок». Думал Александр Александрович отличиться на турецкой войне, — сам же ее и затеял, — но и тут ущемили: папа, зная способности сынка, дал ему под командование захудалый рущукский отряд, которому и подраться по-настоящему не пришлось.
Впрочем, война — дрянное дело, уж лучше не воевать! И не воевал, а если и воевал, то больше по мелочи. Да, ни войнами и ничем иным не прославился! Вся жизнь вышла какая-то неудачная. Царство получил случайно — умер старший брат Николай; жену получил тоже случайно: датская королева, прозванная при русском дворе «тещей всея Европы», просватала свою дочь принцессу Дагмару за наследника Александра Второго, Николая. Когда Николай умер, Дагмара стала женой Александра: отцу не было времени искать для «Мопса» новую невесту, женили на уже найденной.
Царство «Мопс» принял в беспокойные дни. Иные кричали: «Конституцию!», а Победоносцев и сенаторы нашептывали: «Избави вас бог, нельзя конституцию. Она принесет погибель России, погибель для династии». Не дал конституции, даже той куценькой, которую предлагал Лорис-Меликов, — все министры ушли в отставку, а кругом вслух говорили, что «Мопс» всех подвел и добром не кончит.
И вот действительно началась охота! Спрятался в Гатчине, да так прочно, что пошел слух, будто его и в живых давно нет. Даже Константин Петрович стал просить: «Показаться бы надо, ваше величество». А как покажешься, тотчас доносят: бомбисты, подкопщики, взрыватели. Вешать, пороть, стрелять, на каторгу, в солдаты! Кто там просит пощады? Чье это прошение? «Мать ходатайствует за сына, ваше величество!» — «За Александра Ульянова?» — «Так точно, государь». — «А-а! Тот, кто хотел в меня бомбой? Где прошение?» — и красным карандашом через весь лист, по строчкам, смоченным слезами матери: «А чего раньше смотрела?»
Повесить, повесить! Одного повесил, другого, и такое началось, что и носа не кажи из Гатчины.
Господи, да как же тут не запить! И вот конец… Жалко Николая: слаб, интриган, мелочен, завистлив, злобненький какой-то. Не такой царь нужен сейчас на Руси, — дурное будет царствование Николая!
Все эти мысли не оставляли Александра Александровича до последнего вздоха.
Хоронили его в дрянной ноябрьский день; процессию как следует не построили, шла вразброд, с большими промежутками. Несли за гробом знамена, гербы губерний.
Лошади, покрытые черными попонами, вели себя неспокойно, сбивали людей.
Министры шли за гробом мертвого императора понуря головы, никто не знал, кого из них новый царь оставит, кого прогонит. А царь — маленький, тщедушный — шаркающей походкой плелся следом за похоронной колесницей в полном одиночестве; вид у него был жалкий, на царя он вовсе не походил, — так, офицерик какой-то… За ним врассыпную шли дядья, племянники, прочие члены царской фамилии, свита, челядь.
Гроб медленно двигался по проспекту, войска отдавали честь и склоняли знамена. Но и тут покойнику не повезло. Впереди одного эскадрона гарцевал на коне щеголеватый, как будто только что отполированный, ротмистр. Едва императорский гроб поравнялся с эскадроном, ротмистр гаркнул:
— Смир-р-на-а! Голову на пррао-о, глядеть веселей!
В толпе прошелестел смех, многие участники траурной процессии от конфуза спрятали лица в воротники шуб.
Молодой царь, позеленев от гнева, спросил министра финансов Витте:
— Кто этот дурак?
— Кто этот болван? — спросил Витте у соседей.
— Ротмистр Трепов! — ответили ему.
— Ротмистр Трепов, ваше величество, — сказал Сергей Юльевич.
— Идиот! — со злостью проговорил Николай.
В толпе хихикали вплоть до Петропавловской крепости и еще долго после похорон вспоминали команду ротмистра. Так, под общее хихиканье и под вздохи облегчения был похоронен Александр Александрович.
Всем запомнилось резкое словечко молодого царя по адресу ротмистра; был также пущен слух, будто он обругал за какую-то провинность своих дядей — великих князей. Затем стало известно, что царь посадил под арест на трое суток петербургского градоначальника фон Валя. Конечно, никто не знал, что царь просто сводит старые счеты с фон Валем, поэтому разговоров о «порядочности Николая» было в первые дни бог знает сколько. Еще больше надежд стали возлагать на Николая Александровича, когда узнали, что он прогнал министра Кривошеина за мошенничество и воровство. И не только прогнал, но лишил придворного звания и права носить мундир.
В народе стали поговаривать, что царь в самом деле человек неплохой, что якобы где-то и кому-то пообещал сделать много добра для подданных.
На окраинах мастеровые просили Флегонта разузнать: правда ли, будто новый царь подходящий человек, и можно ли ждать «послаблений»? Флегонт над ними зло смеялся. Однажды он завел разговор о царе с Владимиром Ильичем.
Разговор произошел в трактирчике, где Ленин назначил Флегонту свидание, чтобы пойти к адвокату Волькенштейну. Нежданно-негаданно Флегонт получил через Таню из Двориков доверенность на ведение земельной тяжбы. Лука Лукич, видно, решил, что свидание с царем когда-то еще состоится, а дело задерживаться не должно. Были присланы и деньги… Случилось это месяца два назад, но Волькенштейн вел какой-то крупный процесс и только теперь согласился заняться тяжбой Двориков с Улусовым.
После деловых разговоров Флегонт выложил Ленину все, что он слышал на заводе насчет царя.
— Так, так, — усмехнулся Ленин. — Уж не подумываете ли и вы о добром царе-батюшке, любезнейший?
— Не подумываю, а просто спросил, — сердясь на себя за начатый разговор, ответил Флегонт.
— Просто так ничего не бывает, товарищ Флегонт. С вас деревенская кожура да-алеко еще не сошла!
— Ах ты, боже мой, с вами невозможно поговорить, тотчас вцепитесь и начнете!
Ленин рассмеялся.
— Ладно, забудем. А что касается царя… Один царь, другой царь — какая разница! Убивать их не хочу, но и верить — не верю.
— А, да ну их к чертям! — в сердцах крикнул Флегонт.
— Тихо, тихо, — унимал его Ленин. — Пора идти, адвокат ждет нас.
В продолжение года после приезда из Самары Ленин числился помощником знаменитого питерского адвоката Волькенштейна. Первое время он занимался юридической практикой: посещал конференции присяжных поверенных, бывал в совете присяжных, выступал на процессах, готовил материалы для принципала, принимал его клиентов.
Затем интерес ко всему этому как бы пропал. Если его занимали процессы, то главным образом самые будничные: он защищал рабочих, студентов, мелких чиновников, вдов, а к громким и прибыльным делам не имел ни малейшей склонности.
Мало-помалу он совсем забросил свою юридическую практику. Иные дела и заботы всецело владели им.
Для адвокатской деятельности у него просто не было времени.
Ни Волькенштейна, ни его жены дома не оказалось. Молодых людей приняла родственница адвоката — женщина пухлая и необыкновенно сладенькая, точно пампушечка, вывалянная в сахарной пудре. В доме ее звали почему то «мадам». К Ленину она благоволила. Собирая чай, мадам без умолку тараторила о молодом государе.
— Все от него в восторге! — восклицала она, стуча ножками по паркету. — Уверяю вас, Владимир Ильич, он славненький, миленький и совершенно очаровательный мальчик! Вам-то я могу сказать, что он всего-навсего мальчик, и прошу — не критикуйте его!
— А мы и не думаем его критиковать, — отозвался Ленин, с удовольствием попивая чай.
— Очаровательно, очаровательно! Вы знаете, что недавно произошло? Ах, это было так жестоко с ее стороны! Мадам всплеснула пухлыми руками. — Представьте себе, молодая государыня очень мило рисует. И вдруг она нарисовала такое: государь в виде мальчика сидит на троне и шалит руками и ногами, а сзади стоит мама и дергает его за платье. Ужас, ужас! Ведь вот какая эта прелестная Аликс! Какой ужасный намек, а? Ну, государь обиделся, не говорил с ней два или три дня…
— М-м, н-да! — выдавил Ленин.
— Вот и я говорю вам, дорогой Владимир Ильич, это жестоко, жестоко! При дворе все возбуждены, все чего-то ждут от государя! Уверяю вас, он умен, воспитан и необыкновенно талантлив!
— В чем же именно состоят его таланты, осмелюсь спросить? — Ленин поднял на мадам озорные глаза.
— Во всем, решительно во всем! Прошу попробовать вот это печенье, оно сейчас модно при дворе. Ах, да! Представьте, конституции ждут!
— Вот как! — проговорил Ленин, искренне заинтересованный печеньем, модным при дворе.
— Уверяю вас! Еще чаю, господин Сторожев? Парламент, ответственное министерство, буквально все как в Европе! Вот видите, вот видите! Я всегда говорила, что можно и без этой… революции. Ну, скажите, скажите ему, милый господин Сторожев, что можно и без революции! — Мадам погрозила пальчиком смеющемуся Ленину.
Флегонт пожал плечами и ничего не сказал.
Но мадам и не ждала его ответа. Задыхаясь от желания поскорее выложить перед молодыми людьми все новости, она опять заговорила о молодом царе, привирая и наслаждаясь своим привиранием, — тут были отголоски дворцовых сплетен, интриг, слухов…
Прежде чем пришел Волькенштейн, мадам выложила все, что узнала за последние дни. По ее словам выходило, что император сказал какому-то министру, будто он заведет порядки как в Европе, дело только за тем, чтобы короноваться и начинать государственное благоустройство.
— Чем же сейчас он занимается? — спросил Ленин, с величайшим хладнокровием слушавший эту чепуху.
— То есть кто он?
— Царь, царь, сударыня!
— Как чем? Делами империи, надо полагать!
— А-а… — протянул Ленин. — Впрочем, конечно, почему бы ему и не заниматься ими, не так ли, Флегонт Лукич? Интересно бы посмотреть, как это у него получается? Может быть, он мужикам землю отдаст и мы напрасно в суде это дело затеяли, а? Флегонт Лукич, как вам кажется?
— Где мне знать! — отшутился Флегонт. — Это вот у них спрашивайте.
— А как вы думаете, мадам, отдаст наш мальчик мужикам землю?
— Непременно! — безапелляционно заявила мадам. — Он так и сказал: вся земля мужикам.
Ленин не мог больше сдерживать себя и расхохотался самым натуральным образом. Флегонт вторил ему своим басовитым смешком. Мадам хотела обидеться, но тут появился Волькенштейн.
Он был чем-то очень огорчен. Рассеянно поздоровавшись с Лениным и с Флегонтом, он молча сел, попросил чаю и пил его, все время тяжко вздыхая. Мадам продолжала свое щебетание.
— Оставьте, мадам, — резко прервал ее адвокат. — Господа, в России опять беда! Я скорблю потому, что возлагал на молодого государя большие надежды! Он так отлично начал, господа, так дипломатично держался, так много работал, что его даже прозвали письменным царем! И вот… Мадам, да перестаньте же вы, право! — оборвал он родственницу, когда та, воспользовавшись паузой, снова начала расписывать прелести «этого мальчика».
— Этот мальчик, — сказал адвокат, когда оскорбленная мадам с поджатыми губами села в отдалении, — показал всем нам сегодня фигу! Прошу простить меня за грубость, но именно фигуру, да еще вот такую! — И адвокат показал комбинацию из трех пальцев, преподнесенную России «этим мальчиком». — Э, да что тут долго толковать! — Адвокат вынул из бокового кармана лист бумаги, как-то особенно ловко вскинул на нос пенсне и начал читать: — «Я рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся сюда для заявления верноподданнических чувств. Верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому. Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия, как охранял его мой покойный незабвенный родитель». — Адвокат бросил бумагу на стол и, воздев руки к небу, проговорил тоном полного отчаяния: — Это сказал государь представителям земства, дворян и городов! «Бессмысленные мечтания», господа! Наши светлые чаяния и надежды — бессмысленные мечтания!
— Позвольте, — попыталась было что-то вставить мадам, но адвокат не дал ей вымолвить и слова.
— Оставьте, мадам, оставьте! Знаю, что скажете. Увольте, прошу вас, увольте! Да, господа, оказывается, что наши мечты о лучшей народной доле — чепуха, бессмыслица! Все остается по-прежнему!
— Неужели вы на самом деле думали, будто бы царь сделает что-то особенное? — спросил Ленин, с усмешкой наблюдавший за огорченным адвокатом.
— Веровал! Не скрою, Владимир Ильич, веровал, надеялся. И вот ответ на мою горячую веру, вот ответ всем нам, благомыслящим. Нет! Уж, видно, надо записываться в неблагомыслящие.
Родственница в ужасе закатила глаза и взвизгнула.
— Мадам, вас ждет портниха, — сурово сказал адвокат. — Господа, мадам извиняется, она должна покинуть нас!
Родственница, оскорбленная до предела, простилась и, кипя негодованием, ушла.
— В революционеры записаться, что ли? Нет, вы напрасно смеетесь, Владимир Ильич, и вы, молодой человек. Конечно, мечты разбиты, надо действовать.
— Мы и хотим действовать, — сказал все время молчавший Флегонт. — Отсудите моим мужикам землю — вот и насолите царю, если уж на то пошло!
Адвокат не принял слов Флегонта во внимание. Битых полчаса он говорил о своих погибших надеждах, возмущался, протестовал… С большим трудом Ленин заставил хозяина выслушать обстоятельства двориковского дела. В заключение разговора господин Волькенштейн снова стал жаловаться на разбитые надежды, потом любезно довез гостей до Невского, а сам завернул в клуб.
Двориковские дела с того времени начали поправляться. В одной судебной инстанции Флегонту сказали, что Улусову покажут, что такое императорские законы. Говоривший это, по-видимому, был лично обижен Улусовым. Флегонт догадывался, что двориковский помещик кому-то в суде насолил и расплачивался за грубость и скупость.
Как бы там ни было, предстоял пересмотр предыдущего судебного решения. Волькенштейн старался елико возможно затянуть дело, чтобы хоть на время оттянуть неминуемое и окончательное разорение двориковских мужиков.
В разные места по указанию Волькенштейна были поданы бумаги. Флегонт, изловчившись, сунул лицу, обиженному Улусовым, три сотни, присланные Лукой Лукичом. Лицо, приняв деньги, заявило, что Улусов свернет себе шею. И точно, последовало решение о пересмотре дела судебной палатой в новом составе.
Лето Флегонт провел один: Таня была в Двориках. Он сильно тосковал по ней, всегда спокойный и положительный, стал раздражителен, придирчив.
К этому времени Флегонт уже ушел с завода и занимался только революционными делами. Поддерживала его организация «стариков», а для отвода полицейских глаз он нанялся сторожем на дровяной склад.
Но вот лето кончилось, Таня приехала из Двориков. С болью в сердце смотрела она на Флегонта: был он худ, бледен.
— Флегонт, милый, да что с тобой? — И в порыве жалости и любви привлекла его к себе, а он потянулся к ней, дрожащий и робкий, нашел ее губы, горячие и сухие, и почувствовал, как трепетно и радостно стучало ее сердце.
Сколько это продолжалось? Бог весть. Разве они считали время, разве замечали, что окружало их? До говора ли листьев над ними, до шума ли города было им в те часы?
Молодость взяла свое. Свершилось то, что несказанно манило их друг к другу.
Нет, это не сон и уже не мечта! Она любит его, бездомного бродягу, хотя только тюрьма маячила перед ним… Пусть тюрьма, пусть Сибирь, пусть скитания и страдания, но сейчас только счастье, только то, к чему рвалось сердце!
И, не выпуская ее из своих объятий, он шептал глупые слова, которые никогда и никому из любящих не кажутся глупыми.
— Дивлюсь я, Танюша, — говорил он, склонившись к ее пылающему лицу, которое она прятала на широченной его груди, — дивлюсь, милая. Ты образованный человек, ты такая… — Он не находил слов. — А я? Бездомный пролетарий… Что ты нашла во мне?
Таня тихо засмеялась.
— Не знаешь? — И еще крепче прижалась к нему. — Доброе сердце я нашла, душу смелую. Понимаешь? И все это в одном человеке! Ну, скажи, чего же мне нужно еще? Чтобы ты был… ну, профессором, что ли? Чтобы у тебя волосы всегда были вот так? — Она растрепала его кудри. — Или чтобы ты был генералом и командовал: «Раз-два»?.. — Она рассмеялась. — Ах, Флегонт! Разве спрашивают, почему да отчего? Нет, подожди! Да отпусти ты меня! Господи, да я же тебе хочу что-то сказать… Нет, сначала отпусти, а потом скажу.
Флегонт и не думал выпускать ее из объятий. Тьма постепенно окутывала их, и лишь трепетно шелестели листья и тонкий серп луны плыл где-то высоко в небе.
— Вот полюбили мы друг друга, — сказала Таня, — а нужно ли это, Флегонт?
— Танюша, да как же я могу без тебя? — тоном полного недоумения отвечал Флегонт. — Я, в тюрьме сидючи, буду об одном думать: вот выйду на волю, и будет кому меня приголубить. Ты передо мной солнышком ясным будешь сверкать. Пропащее дело — жить без любви.
— Что будет, то и будет, Флегонт. Решили идти вместе, и пойдем.
— Да, — порывисто сказал Флегонт. — До гробовой доски! Ты меня знаешь: я на чем стану, с того уж не сойду.
— Теперь я всегда буду с тобой, — говорила Таня. — Помни, помни это, где бы ты ни был — в тюрьме, в ссылке, на воле. Все, что думаю я, ты будешь знать, все, что будешь делать, буду делать я.
…Теперь они часто встречались по вечерам. Иногда Флегонт тайком приходил к Тане в ее маленькую комнату на Литейном, окна которой выходили в глубокий и мрачный колодец доходного дома. И уходил от нее на рассвете, тихо ступая, чтобы не разбудить Таню, лишь нежно коснувшись губами обнаженного плеча. От нее пахло чем-то таким прекрасным, что Флегонту приходилось делать усилие, чтобы снова не привлечь ее к себе, сонную и теплую.
В другой раз Таня проводила два-три дня в его лачуге, и тогда радости Флегонта не было конца. Таня, засучив рукава, приводила в порядок его книги, стирала, варила обед, который казался Флегонту слаще царских.
А днем каждый занимался своим делом, чтоб поближе к ночи встретиться вновь и все забыть, кроме любви, которой предавались с жадностью и пылкостью молодости. Осенние длинные ночи летели быстро. Любовь и разговоры, разговоры полушепотом обо всем на свете, и снова любовь, и глядишь, мутный питерский рассвет наползает, и надо расставаться!..
И хотя не положено ей было рассказывать Флегонту, что она знала, а знала она много, потому что стояла близко к центру того дела, которому отдавалась так же пылко, как занятиям на курсах, как своему счастью, — могла ли она скрывать от него, чем жила, и кто бы осудил ее за это?
Так Флегонт узнал о поездке Владимира Ильича за границу и о его свидании с Плехановым… И о том, что, возвратившись в Россию, Ленин успел побывать в Вильне, в Москве и Орехово-Зуеве, договорился с тамошними социал-демократами о совместных действиях и что двадцать социал-демократических организаций Питера объединились вокруг «стариков» и новая организация имеет новое название «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».
Не без гордости рассказывала Таня об успехах центральной организации «Союза». Три группы занимались революционной работой на Петербургской стороне, за Невской, Московской и Нарвской заставами.
Социал-демократов поддерживала теперь громадная кипящая, накаленная гневом и возмущением рабочая масса.
— Владимир Ильич сказал нам, что партия будет основана уже в этом году! — С такой вестью Таня пришла к Флегонту в одно хмурое зимнее утро. — Он уже мечтает о газете, и, кажется, она выйдет еще до конца года. Ты понимаешь, Флегонт! Не прокламации, не листовки и тощие брошюрки, а настоящая газета!.. И ты обязательно будешь писать в нее. Надежда Константиновна просила меня передать просьбу Владимира Ильича всем моим ученикам, ну и тебе, конечно.
…Не пришлось Флегонту писать в «Рабочее дело», как Ленин назвал газету. В начале декабря редакция собралась чтобы еще раз перед сдачей в типографию просмотреть материалы. Никто не знал, что департамент полиции решил той же ночью провести обыски у лиц, имевших отношение к «Союзу борьбы», а указанных в особом списке арестовать. Помощник присяжного поверенного Петербургской судебной палаты В. И. Ульянов, проживавший в доме шесть дробь сорок четыре по Таирову переулку, значился в этом списке первым.
Несколькими днями позже охранка взяла около сотни наиболее известных рабочих, агитаторов, пропагандистов и старост социал демократических кружков.
Апостол и Флегонт были среди них.
Упорство двориковских мужиков в судебном процессе, потравы, тайные ночные набеги на сады взбесили Улусова; он прижал село штрафами. Андрей Андреевич снова принялся подбивать мужиков на расправу с барином.
— Сжечь его к чертовой матери! — шептал он своим единомышленникам, Фролу, земскому ямщику Никите Семеновичу и кое-кому из нищих обитателей Дурачьего конца.
Об этом тут же прознал Викентий, всполошился, поехал в Улусово и имел с Никитой Модестовичем крупный разговор, окончившийся ничем: земский начальник отказался уступить и пообещал содрать с Двориков тридцать три шкуры.
Это было чистое хвастовство: с некоторых пор Улусов начал сильно побаиваться двориковских мятежных мужиков. Тридцать три шкуры он не содрал, штрафы вдруг прекратились.
Однако Викентий, возмущаясь Улусовым и страшась мужицкого бунта, написал жалобу губернатору.
Прошел месяц — Викентия вызвали в Тамбов к архиерею.
С тяжелым чувством переступил Викентий порог консистории, через которую архиерей управлял и судил «в поместном пределе православной церкви, именуемом епархией». Канцелярия состояла из четырех попов и секретаря — обыкновенного чиновника, утверждаемого обер-прокурором Святейшего синода, представителем правительства в высшем церковном управлении. Консисторский секретарь был в духовных делах более всемогущ, чем сам архиерей.
Секретарь тамбовской консистории встретил Викентия желчной усмешкой:
— А! Прибыли? Мало вас увещали, снова за свое? Жалобы писать! Вместо того чтобы проповедовать с амвона смирение и послушание властям, клеветой на господина Улусова занялись?
— Но, позвольте…
— Не позволю, — повысил голос секретарь. — Не позволю вмешиваться в права землевладельцев. Заявляю, отец Викентий, мы пресечем либерализм в нашем священстве, с корнем вырвем эту заразу. Вот ваше письмо! Господин губернатор, человек редкой души, добряк и милостивец, лично просил меня не слишком наказывать вас. С вами будет говорить владыка. Он внушит вам, как надлежит себя вести во времена столь тяжкие, когда отовсюду нападают на веру, на государя, на священную собственность. Стыдитесь, — чиновник хотел сказать «молодой человек», но вовремя опомнился, — стыдитесь, батюшка! И вознесите молитву за нашего покровителя, господина губернатора. Если бы не он, я бы вам не позавидовал. Я сейчас доложу преосвященному.
Секретарь ушел в кабинет архиерея. Через несколько минут туда вызвали Викентия.
Преосвященный Георгий, епископ тамбовский и козловский, был человеком мелкой породы. Сними с него епископскую рясу, панагию, клобук, и перед людьми явился бы невзрачный старикашка с длинной бородой пегого цвета и лицом величиной с кулак. Штаны из чертовой кожи, засунутые в мягкие рыжие сапоги без каблуков, рубаха в горошек, подпоясанная шнурком, доставленным из Иерусалима, — будь это обычное домашнее одеяние архиерея показано верующим, оно вселило бы в их сердца смущение: уж больно неказистым показался бы им преосвященный!
Епископ маялся животом. Он не переносил постную пищу, а мяса ему вкушать не полагалось.
Была у епископа еще одна забота, которая жестоко расстраивала его. Уже давно поговаривали в столице о благочестивом угоднике Серафиме, умершем в 1833 году в Саровской обители. Ходили слухи о великих чудесах, кои совершаются на могиле угодника: то слепой прозреет, то разбитый параличом начинает ходить, то исцелится одержимая кликушеством.
Преосвященный Георгий сам поехал в Саров, проверил свидетельства о чудесах и не установил ни одного более или менее достоверного случая.
Настоятель обители сказал по секрету владыке, что в могиле никаких мощей нет — он ее тайно вскрывал: остались волосы и кости, но и те очень попорчены временем.
Владыка, выслушав настоятеля, написал первоприсутствующему члену Святейшего синода митрополиту петербургскому все, что он думал об угоднике Серафиме и о возможности его канонизации.
Митрополит показал письмо тамбовского архиерея обер-прокурору Синода Константину Петровичу Победоносцеву. Тот распорядился вызвать Георгия в столицу.
В течение двух часов митрополит и обер-прокурор срамили епископа, но тот уперся и прославлению Серафима противился.
Преосвященный ждал ссылки; предвестники ее уже имелись: настоятель Саровской обители был сослан в Соловки за единомыслие с архиереем; на его место прибыл человек, готовый ради карьеры на все.
Худо, очень худо! Врачи советуют владыке покой. Какой уж тут покой!
Но в этот день преосвященный Георгий спал хорошо, приступа болей не случилось, во сне он ел говяжьи котлеты…
Одним словом, старик был в добром настроении.
Когда Викентий вошел в кабинет, архиерей сидел за письменным столом и что-то писал. Это занятие, по-видимому, нравилось ему, он изредка смеялся и потирал руки.
Поп кашлянул, архиерей оглянулся.
— А-а, это ты, окаянный? — сказал он, все еще смеясь, дал благословение. — На колени бы тебя надобно поставить, смутьяна, — прибавил он.
— А я и стану, ваше преосвященство. Стану и возомню к вам…
— Молчи, молчи! Бога благодари, что я ныне кроток духом, а то стоять бы тебе на коленях. Садись, бог с тобой. Беда мне с вами, попы, беда! Одни больно греховны, другие больно святы. Ты тоже! Храбрец выискался. Письмо губернатору сочинил, скажи-ка! А от губернатора выговор: больно, мол, много своим попам позволяешь. Ну, говори, что еще сделал?
— Кроме письма, ничего, ваше преосвященство.
— А зачем писал? — глаза архиерея сверкнули. Викентий оробел. — Как смел? Для тебя закона нет? — гремел архиерей.
— Да ведь дело-то наше, ваше преосвященство, не приказное, а пастырское! Нам указ — божий закон. А божий закон как предписывает? Видишь зло — истреби его.
— Эка богослов. Страх ты, я вижу, потерял. А ну, встань на коленки! — Владыка ударил посохом об пол и еще раз крикнул: — Встань!
Викентий встал на колени. Архиерей ходил по кабинету и выкрикивал ругательства.
— Подымись, грешник, надоело мне на тебя, смотреть. Встань и скажи, твое ли дело мешаться в тяжбу мирян с помещиком?
— А почему я вмешался? Чтобы миром уладить…
— Молчи! Улусов — хозяин земли: что хочет, то с ней и делает.
— Ваше преосвященство, разве Христос говорил: тут делай добро, а здесь помалкивай? Когда я писал письмо, думал: а ну ка господь на своем суде скажет мне: «Проходи, ты не сделал однажды доброго дела, ты не христианин»…
— Ишь ты! Архиерею нотации вздумал читать. Беда тебе с твоим языком.
— Беда, ваше преосвященство. Вы уж, ради бога, спасите меня от консистории.
— Да, брат, с консисторией не шути. Ох, уж этот мне секретарь! Все высматривает, все-то придирается, доносы на меня строчит. Он мне одним угодником Серафимом половину жизни сократил. Ты о Серафиме что-нибудь ведаешь?
— Слышал, ваше преосвященство. Сказывают, будто чудеса. И моем приходе объявился пьяница, пошел в Саров — вылечился. Только месяца не прошло — опять запил.
Владыка рассмеялся.
— Ладно, под теплую руку ты попал, бог с тобой! — Архиерей пожевал бледные губы. — Не знаешь, чем бы мне живот полечить? Желудком страдаю. Сил нет. Профессора лечили, сам губернаторский лекарь пользовал — не помогает. Знахарку, что ли, какую найти? Нет ли у тебя подходящей бабки?
— Есть, ваше преосвященство, у меня же в приходе живет.
— О! И лечит?
— Травами лечит. Да ведь, может, одни глупости.
— А ты не брани. Народ, он много знает. Пришли ее ко мне. Я десятку ей на дорогу дам. Как ее зовут-то?
— Фетинья.
— Ну, пришли. Не забудь.
— Не забуду, ваше преосвященство. — Викентию стало жаль старика.
— А дело твое я властью, данною мне, развязываю. Только ты потише себя веди.
Викентий отдал земной поклон, поцеловал архиерейскую руку и вышел.
Вернувшись в Дворики, Викентий в тот же день после ужина отправился к бабке Фетинье.
Перед входом в ее избу на шестах белели три черепа — коровий, овечий и конский, повешенные Фетиньей для устрашения людей.
В Двориках ее считали колдуньей и побаивались. На деле Фетинья просто знала целебную силу некоторых трав и лечила ими людей — часто успешно. Ремесло это она переняла от матери; та тоже занималась лечением и нашептыванием и в свое время прославилась на всю округу: окрестные помещики пользовались ее услугами.
Викентий постучался в дверь. Приоткрылось окошечко.
— Кто? — раздался гнусавый голос.
— Это я, бабка. А ну, открывай.
Дверь открылась.
— Миленок ты наш, проходи, проходи.
В избе устрашений было еще больше: черный ворон сидел на столе, покрытом черной тряпицей, рядом лежали какие-то кости и человеческий череп. На стенах были развешаны пучки остро пахнувших трав. Перед иконой горела толстая черная свеча. Огромный рыжий кот лежал на кровати, зеленые глаза его мерцали в полумраке. Эту картину дополнял сын бабки Павша, по прозвищу «Патрет», по всеобщему мнению — дурачок. Впрочем, иной раз Павша такое скажет, что люди диву даются: да точно ли дурак? Может, притворяется?
Павша, одетый в белый балахон до щиколоток, сидел на полу и строил что-то из щепок; Викентия он встретил пронзительным смехом.
Увидев попа, бабка обмерла от страха. Сложив ладони горсткой, она попросила благословения. Викентий как бы не заметил ее жеста.
— Ну, — спросил он сурово, в чем грешна, старая?
— Ни в чем, ни в чем, касатик.
— Никого не отравила?
— Да что ты, батюшка! — возопила бабка.
— Смотри у меня!.. А обманы свои не прекратила, а?
— Они, кормилец, сами себя обманывают, проклятущие. Ходют, окаянные, просют. Даю кое-чего, абы не во вред.
— Откуда же ты знаешь, что вредно, что нет? Что ты понимаешь в травах? Где ты этому делу училась?
— Насчет трав, кормилец, не скажи. Травы я знаю. А ежели в чем сумлеваюсь, я Павше на пробу даю. Ежели его не схватит, я людям даю.
— Ну, попомни умрет кто от твоих трав, шагать тебе по Владимирке.
— А ведь эти дуры бабы чего делают, — рассмеялась бабка Они к фершалице, к Настасье Филипповне, за порошками идут, и ко мне за снадобьем. Смешают и пьют. Поди разберись, от кого смерть: от меня ай от фершалицыных порошков.
— Вот как ты заговорила… Ну, смотри!..
— И то, батюшка, осматриваюсь.
— Вот я расскажу земскому про твое знахарство…
— А он сам у меня пользуется, Микита-то Модестович. Чего-то душой занедужил. Мужики, слышь, супротив него встали Доктора не понимают, а я пользую.
— Почему у тебя череп на столе? — строго спросил Викентий. — Ты знаешь, чем это пахнет?
Фетинья заголосила. Павша захныкал.
— Павша это, — причитала Фетинья. — Павша, дурак, нашел на погосте череп, в дом притащил. Без ума он, без понятиев.
— Я вот тебе дам «без ума-понятиев». А свечу черную тоже он притащил и перед иконой поставил?
— А свечу, касатик ты наш, прохожий монах забыл. Мне какую свечку ни жечь, абы свет был.
Викентий притушил черную свечу.
— Ох, хитра ты, бабка!..
— И то, есть это во мне. — Фетинья смиренно передернула коротким носом. — А и в ком хитрости нету, батюшка?
— Ты в бога-то веруешь ли?
— Батюшка, ай я нехристь, ай у меня хрестьянского имени нету? — ужаснулась старуха.
— Ахх-ха! — загрохотал Павша. — Травка-муравка, серая кобылка, господи сусе, богородице, помилуй нас…
— Замолчи! — прикрикнула на него Фетинья.
— Ну, вот что, бабка. Тебе в губернию придется ехать.
— В губернию? — ахнула бабка. — Ай в тюрьму меня закатать хочешь, безвинную?
— Перестань! Вот тебе десятка. Поедешь в Тамбов, явишься на архиерейское подворье, к архиерею, поняла?
— Поняла, поняла. Оссподи, да за что же меня к архиерею-то?
— Слушай. Скажешь там, что вызвана владыкой. Он болен, животом мучается. Доктора не вылечили, хочет знахарку попробовать. — Викентий усмехнулся. — Я ему о тебе сказал, и вот десятка от него — тебе на дорогу.
— Оссподи, свет ты наш… Ввек не забуду! Уж кого-кого, а тебя от любой беды-немочи спасу. Дай ручку поцеловать, милостивец. Я его враз вылечу, владыку-то. В таком деле надо в живот кислое вогнать, аль кислое из него убрать. Павша, дурак, кланяйся милостивцу.
Фетинья, изловчившись, поймала и облобызала руку Викентия. Павша, сидя на полу, безумно хохотал.
Этот день был началом блистательной карьеры бабки Фетиньи.
Возвышение ее, о котором ни Викентий, рекомендуя бабку преосвященному Георгию, ни сам владыка, ни тем более бабка не помышляли, произошло при следующих, почти невероятных обстоятельствах: Фетинья вылечила архиерея травами и ей одной известными настойками.
Владыка рассказывал об искусстве Фетиньи направо и налево.
Известная тамбовская барыня, статс-дама Нарышкина, в очередном письме своему давнему приятелю Константину Петровичу Победоносцеву упомянула о бабке, обладавшей чудесным даром лечения старинными народными средствами. Победоносцев, зная, что его бывший воспитанник, а ныне император Николай, мучается головными болями от удара шашкой, полученного в Японии, насторожился. Профессора не помогали царю: быть может, поможет народный лекарь? Он написал тамбовскому архиерею, требуя точных сведений. Архиерей дал Фетинье отличную рекомендацию.
Вслед за тем в Тамбов прибыло спешное распоряжение: тамбовскому архиерею прибыть незамедлительно в Петербург вместе с бабкой.
Когда Фетинья узнала, куда она вознеслась, ее чуть не хватил кондрашка. Она побежала к Луке Лукичу (были у них какие-то дела в молодости). Лука Лукич сказал, что думать тут нечего, ехать надо, и заставил бабку дать перед иконой клятву, что, если в самом деле Фетинья достигнет царских палат, она упросит государя принять и выслушать Луку Лукича.
— Я вслед за тобой поеду к Питер, — сказал Лука Лукич. — Ты разыщи меня на постоялом дворе. — Он подробно рассказал Фетинье, где она сможет найти его в столице. — Ежели миру поможешь, за нами дело не станет, понятно?
Глаза Фетиньи блеснули: деньги она любила.
— Сочтемся, — проговорила она смиренно.
— А не сделаешь по-моему, со света тебя сживу, попа на тебя натравлю…
В селе пустили слух, что бабку снова вызвали к кому-то в Тамбов.
Тем же вечером Лука Лукич послал Петра к Викентию: пришел бы, дескать, после ужина на погост — есть о чем поговорить.
У попа и Луки Лукича установился обычай: как только после вешних вод подсохнет земля, сходиться на кладбище, уединяться там и предаваться сердечным беседам.
Кладбище! Вот единственное, что украшало Дворики.
Вынесенное далеко за околицу, окруженное валом, поросшим мелким кустарником, оно занимало огромную площадь.
Тут нашли последний приют забитые кнутами Улусовых, растерзанные их собаками и множество других, вечно голодных, вечно несчастных, вечно усталых.
Все кладбище заросло сиренью. Трудно пробраться через нее. Лука Лукич бахвалился, что сирень — его дело, что первый куст посажен им, а в каком году, этого он уже не помнит.
Боже мой, что делалось здесь в весеннюю пору, когда расцветала сирень! Все вокруг было пропитано чудесными ароматами, дышалось тогда легко, и сладко кружилась голова — от запаха ли сирени, от весеннего ли воздуха, от зеленей ли, ковром раскинувшихся вокруг и до самого горизонта.
В мае сюда прилетали соловьи и в теплые ночи такую заводили трель, что хоть до рассвета не спи — слушай, вздыхай, вспоминай молодые годы. В эту сиреневую пору в поздние часы на кладбище собиралась молодежь. Она не боялась ни мертвецов, ни Луки Лукича: он частенько ночевал в кладбищенской сторожке. Впрочем, он не был против того, чтобы ночные гуляки целовали девок на могильных холмах.
— Нехай целуются, — говаривал он, — нехай милуются, от того покойникам хуже не будет! Нехай любятся — все равно и им не миновать земляного терема, тесового гроба.
Луна сияла над сторожкой, заливая кладбище ровным светом, где-то вдали слышались смех, приглушенный разговор.
— Хорошо тут, Лука Лукич! — начинал разговор Викентий. — Люблю я этот уголок.
— Э-эх, батюшка, сколько тут жизней зачалось и сколько кончилось, боже праведный! А я вот, старый колдун, никак не помру. Во мне самом иной раз по веснам хмель бродит. Забегает одна солдатка… «Я, — говорит, — Лука Лукич, больно люблю слушать соловьев…» Ну, послушает птичек, понюхает сирень, оно и того… И мне на пользу, и ей утеха.
Лука Лукич хохотал во всю глотку, и тихо смеялся Викентий.
— Эххе-хе! Сирень, отец Викентий, колдовское растение. Я первый-то куст заколдовал, чтобы дух от нее шел скоромный. А я скоромный человек, батюшка, все скоромное люблю, чего греха таить. Сколько я этого мяса — коровьего, бараньего, свиного и бабьего сожрал, того счесть невозможно! Ей богу, я бы еще годков сто пожил. Ты, батюшка, помолись богу, ты ему скажи, чтобы не спешил меня к себе призывать, мало ли у него там стариков?
Викентий улыбался, слушая друга, а тот смеялся, показывая огромные желтые зубы, все здоровые и целые.
Ночью Лука Лукич пускал на кладбище всех, — ходи сюда, тесно прижавшись к милой.
Богу мила молодость, — он посылает на землю призрачный лунный свет, в котором ничего толком не увидишь, он посылает ветерок, чтобы шуршал в сиреневых кустах и заглушал горячий шепот.
И бродил по кладбищу Лука Лукич — огромный, в белой посконной рубахе до колен, с седоватой бородой, с голым черепом, желтолицый. Все у него крупно: и нос, и глаза, и надбровные дуги, и брови, и толстые уши, и бескровные губы.
Он неслышно ходил меж могильных холмов и тихо посмеивался, а закончив обход, возвращался к сторожке, долго сидел на скамье, слушал, что ему доносил ветер, и загадочная улыбка ползла по его губам.
А над ним — аромат сирени и теплое звездное небо…
В описываемый вечер друзья засиделись на погосте. Разговор шел только об одном: набравшись смелости, предстать ли Луке Лукичу перед царем? Что сказать ему о горестях мужицкого мира? Какими словами поведать о том, как ждет народ милости насчет земли и правов?
После неторопливых суждений, после того, как было обдумано каждое слово, которое Лука Лукич вымолвит государю, после долгих минут молчания, сознавая всю важность решения, Викентий дал своему другу доброе напутствие.
Они разошлись, заслышав удары колокола.
Двориковская церковь стояла на Большом порядке, на площади, рядом со школой, пожарным сараем и общественным амбаром.
Обшитая тесом, выкрашенная желтой краской, она была увенчана пятью куполами. Некогда звезды украшали их, но золото с них облезло, и купола были покрыты ржавыми пятнами. Кресты уже давно не золотились, колоколов было мало, а самый большой однажды упал — сгнила балка, на которой он висел.
Давно поговаривали в Двориках о постройке новой церкви: слишком уж ветх был храм. Крыша протекала и грозила обвалом, сырость портила иконостас и стенную роспись, краска на иконах потрескалась и лупилась; в ливни дождевые капли падали на престол, сквозь прорехи в крыше залетали голуби; стрижи носились под куполом с веселыми криками.
Все здесь было до крайности бедно: и алтарь, и старый, залитый воском ковер на амвоне, и полинявший занавес на царских вратах, и Евангелие неведомо как держалось в тяжелом переплете.
Церковь плохо освещалась: церковный староста, он же лавочник Иван Павлович, был на расходы скупенек.
Как и обычно, к ранней обедне пришли Лука Лукич и Петр Сторожевы, Фрол Баев, Аксинья Хрипучка, пастух Илюха Чоба и несколько согбенных старух и стариков.
В полумраке выделялась огромная фигура Луки Лукича, он словно подпирал низкие церковные своды могучими плечами. Рядом с ним стоял угрюмый Петр с черными горящими глазами, меднолицый, скуластый и жилистый, весь точно из железа.
Викентий возжег в алтаре свечи, накинул епитрахиль и старенькую ризу, надел скуфейку. Молящиеся слышали в алтаре шорох и шаги, и души их наполнялись чем-то размягчающим, исходящим от алтаря. Казалось им в ту минуту, что и свечи начинали гореть по-иному: пламя их, колеблющееся от проникающего сквозь щели ветерка, становилось спокойным, более ярким; и иконы оживали; и церковь маленькая, хилая, утопающая в полумраке, вдруг как бы превращалась в новую, высокую, богатую; храм блистал, залитый огнями, клубы дыма от кадильницы плыли ввысь, голоса священника и псаломщика казались далекими-далекими… Уходили горести, обиды, черные думы, и как будто не было здесь богатых и бедных: всех равняла одна вера; и думалось молящимся, что мир царит во всем мире и во всех сердцах.
Огромные причудливые тени появлялись на стенах и исчезали, все гуще становился кадильный дым, все дальше уходили отсюда скорби бренной жизни, и ближе становилась жизнь, где несть печали и воздыханий… Молились люди о покойных матерях и отцах, о детях, о братьях сестрах, молились за друзой и врагов: «Простите им согрешенное пред нами!» — и прощали, прощали эти плачущие, размякшие души! Просили люди у господа кусок хлеба на сегодня, — но будет ли он? Подастся ли? Шептала что-то Аксинья, выпрашивала у божьей матери милости для себя, для Листрата, для мужа, для всех людей.
— Господи, по-оми-луй! — пел псаломщик.
«Кого помилуй? Как так помилуй? — думал Лука Лукич. — Помилуй их, они враз все разворуют!»
Неведомо о чем молился Иван Павлович. Да и молился ли? Глаза его бегали по церкви: там свечку бы притушить, святой не очень важный, и половины свечки ему хватит, там лампада потухла, надо бы зажечь — все-таки божья матерь.
Петр искоса посматривал на деда и злобно кусал губы. «Долго еще протянет, старый дьявол, долго не выбраться из-под его руки!»
Старик видел взгляды Петра, догадывался о его мыслях и хитро ухмылялся. «Поживу еще, собачий сын, — весело думал он. — Ты еще у меня попляшешь. Я и есть здоров, и спать здоров, и работать здоров! Мною подавишься, — бог не выдаст, свинья не съест», — притворно вздыхал, махал рукой, словно мельничным крылом, и подпевал псаломщику:
— О-о-оспо-ди о-оилуй!
Пастух Чоба молитв не понимал, но ему было тепло в церкви, он думал об Аленке, стряпухе сельского старосты Данилы Наумыча, — надо бы поговорить с ней, усовестить, пусть не ломается, пусть идет за него замуж.
«Эх, кабы достаток, тут бы уж Аленка не отказалась!»
И Чоба начинал мечтать о достатке, о собственной избенке, о корове и серой лошади. Он улыбался во весь рот и получал затрещину от Ивана Павловича, идущего с кружкой:
— Чего ухмыляешься, харя?
Чоба бухался на колени и начинал молиться, ни о чем не думая и ничего не соображая.
А Лука Лукич, забыв о всех и вся, горячо молил бога благословить его путь к сердцу молодого царя, ниспослать мудрость и безбоязненность в тот час, когда он предстанет перед ним, дать силу, не раболепствуя, не лукавя, сказать всю правду, которая, может быть, неизвестна царю по младости лет.
После обедни Лука Лукич принял от Петра кожаную суму с Грамотой, мешок с хлебом на дорогу и праздничной поддевкой для торжественных случаев и, не заходя домой, пешком отправился на станцию.
Он ехал полный надежд, часто вспоминал слова молодого адвоката и усмехался: вот в Питере он опровергнет их!
В ясное майское утро около кирпичного сарая, крытого черепицей, человек, одетый в суконную солдатскую рубаху, колол березовые дрова. Позади него до самого горизонта расстилался морской залив, а в сторонке возвышался дом с башенкой, над которой трепетал российский имперский штандарт.
Вокруг дома никого не было. Пустынным казался и громадный парк, начинавшийся около дома и уходивший вдаль по берегу залива.
Лишь изредка перед домом появлялись люди в мундирах; они останавливались на почтительном расстоянии от человека, коловшего дрова, некоторое время наблюдали за его работой, потом уходили. Он не замечал их. Работа, по-видимому, нравилась ему, справлялся он с нею легко. Можно было подумать, что он трудолюбивый денщик какого-нибудь важного военного лица Солдатская рубаха сидела на нем довольно мешковато, и это еще больше увеличивало его сходство с денщиком. Но он не мог быть денщиком — на рубахе были нашиты полковничьи погоны.
Этот молодой рыжебородый человек с лицом нездорового, сероватого оттенка был божьей споспешествующей милостью Николай Вторый Александрович, император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский; государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Балкарский и иных; государь и великий князь Новгорода низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северные страны повелитель; и государь Иверския, Карталинския, Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских князей и иных наследный государь и обладатель; государь Туркестанский, наследник Норвежский, герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая…
Что же касается того, что в этот чудесный весенний дань после стояния у воскресной литургии он колол дрова, то всем было известно: Николай Александрович, император, царь, великий князь и прочая и прочая, пилку и колку дров почитал наиприятнейшим занятием, укрепляющим физические и душевные силы, и был в этом занятии непревзойденным искусником. Прадед его, Петр Первый, любил вытачивать на токарном станке разные полезные вещи; этот просто колол дрова.
Он посвистывал, занятый работой, и не заметил, как к нему подошел высокий узкоплечий человек, одетый, несмотря на теплое утро, в шубу с бобром. Из-под бобровой шапки виднелись несуразно большие синие уши, возбуждавшие брезгливое чувство. Длинное и узкое лицо его было чисто выбрито. Глаза смотрели бесстрастно. Узкая и длинная щель рта, казалось, никогда не могла изобразить улыбки.
Он как бы окаменел; окаменели его челюсти, лоб, седеющие бакенбарды и словно бы навечно прилизанные пегие редкие волосы.
Ни солнце, ни терпкий ветер, волнами набегавший с залива, не вызывали на его испитых щеках даже подобия румянца.
Трудно было определить его возраст: ему могло быть и пятьдесят и девяносто девять. Казалось, однажды наступил час, дни его жизни остановились, он засох и остался высохшей мумией среди живых. Бакенбарды того же пегого цвета делали его похожим на старого лакея, который до конца жизни сохраняет на лице постно-панихидный вид.
Считался он в Российской империи личностью весьма известной и занимал пост обер-прокурора Святейшего синода. Но не должность сделала всемогущим Константина Петровича Победоносцева — так звали старика, неслышно приблизившегося к своему государю и бывшему ученику.
— Вы, ваше величество, действительно пример для своего нерадивого народа, — сказал Победоносцев. Голос его был молод, но как-то странно скрипуч. — С воскресным днем вас, ваше величество!
— Здравствуйте, Константин Петрович. Спасибо. И вас поздравляю. Да здоровы ли вы? Что-то у вас цвет лица сегодня… Виноват, я сейчас отряхнусь, а то еще запачкаю. — Николай, почистив рубаху, поздоровался со стариком.
— Славный денек, государь, — продолжал Победоносцев. — Славный и солнечный, как бы предсказывающий, что и путь ваш будет всегда согреваем солнцем народной любви. Утомились, а?
— Ничего, это отлично! Я ведь по части пилки и колки дров могу потягаться с любым кухонным мужиком. — Николай глуховато рассмеялся. — Присядем! — Он сел на бревна и жестом пригласил Победоносцева занять место рядом. — Курите, Константин Петрович. — Он предложил папиросы. — Впрочем, простите, вы ведь не курите и не пьете, — улыбаясь, проговорил царь и закурил. — Может быть, погуляем?
— Если вам угодно, ваше величество, — без особенной охоты ответил Победоносцев: прогулка в шубе не улыбалась ему.
Николай взял старика под локоть и через луг, лежащий перед фасадными окнами Нижней дачи, направился в парк.
— Государь, — раздался размеренно-тихий голос, — я хотел бы сказать вам нечто важное. — Победоносцев поднял указательный перст — жидкий, с синевой под ногтем.
— Пожалуйста, Константин Петрович, вы же знаете, я всегда…
— Да, да, я знаю, как велики ваши милости ко мне. И часто думаю: за что же?
— Вы знаете за что, — с некоторой досадой ответил Николай. — И все знают, чем вам обязана наша семья. И… Вся Россия.
Победоносцев криво усмехнулся.
— Россия! В России меня ненавидят, ваше величество, ненавидят и с вожделением ждут моего часа. Да они готовы меня живым закопать в могилу! Ну, это не суть важно. Государь, в последнее время вы отстраняетесь от разговора с вашим преданным наставником. Между тем почитаю своим священным долгом говорить правду и вам, как я говорил ее вашему великому деду и вашему незабвенному родителю.
— Да, да, — не слишком приветливо отозвался Николай. — Мы, конечно, поговорим. Осторожнее, здесь канавка! — Он помог Победоносцеву перебраться через канавку.
Миновав опасное место, Победоносцев заговорил тем же размеренно-нудным тоном:
— Я хотел напомнить вашему величеству, что было после смерти царя-освободителя. И тогда появилось безумное стремление к конституции, такое же точно, какое я наблюдаю сейчас. Это зараза, ваше величество, подлинная эпидемии! От времени до времени она появляется и свирепствует с разрушительной силой…
— Да, да, — с неприязнью сказал Николай. — Но зачем ворошить прошлое? — Он сделал недовольную гримасу.
— А затем, государь… Спасибо, через эту канавку я уж сам, сам! А затем, что только один я видел, как разгорались неприличные страсти вокруг трона, один я ратовал за безопасность вашего отца и всех вас.
— Да, да, я помню, что было с батюшкой, когда он получил ваше послание, — перебил Николай Победоносцева, а тот недовольно кашлянул: он не любил, когда его перебивали.
— Бедный отец, — продолжал Николай, — после того памятного письма он так боялся, что сам проверял все замки и запоры Гатчинского дворца, со свечкой ходил по комнатам и заглядывал под диваны и кресла…
— А я, государь, — снова начал Победоносцев, — я боялся не только за трон и за личную безопасность императора. Я страшился за судьбы России. Я убедил его величество сделать решительный шаг и изгнать из дворца всех слуг антихриста! Да, да, не скрываю, — остервенело выкрикнул Победоносцев, — конституция остановилась у порога трона! До конца дней буду твердить: народовластие есть одно из самых лживых политических начал. Парламент, государь, есть торжество низких и бесчестных побуждений, высшее выражение этого торжества. Начала монархической власти сводятся на нет, торжествует так называемый либеральный демократизм, водворяя в обществе беспорядок, фальшивую свободу и равенство. И ваш батюшка согласился тогда со мной. Я говорил тогда вашему батюшке: к чему привело освобождение крестьян? К тому, что исчезла надлежащая власть, без которой не может обойтись темный народ.
— Тут я с вами не согласен, — вяло проговорил Николай, которому давно надоело слушать эти мудрости от Победоносцева. — Ведь освобождение крестьян…
— Не будем, государь, спорить об этом печальном акте, — решительно и без всякой вежливости прервал Победоносцев царя. — Разрешите продолжить?
— Да, да! — Николай подавил вздох и мысленно послал старика ко всем чертям.
Победоносцеву нельзя было отказать в последовательности суждений, хотя для него существовало только то, что было давно мертво. Не то чтобы он не замечал живого, не разумел новейших идей или не замечал фактов. Он просто отстранял их, видя в этих фактах и происходящих процессах ростки будущего, а будущего он знать не желал. Он жил отрицанием настоящего и ненавистью к будущему. Во всем он видел заговор против прошлого и отжитого, за которое цеплялся изо всех сил.
Когда Ники (так в кругу семьи звали царя) было двенадцать лет, в Гатчине, в низенькой, неуютной и холодной комнате с крохотными окнами, появился Константин Петрович.
Он законопатил в Гатчинском дворце все щели, через которые могло проникнуть что-либо от жизни, совершающей свое непреложное движение за стенами, оградами и караулами.
Четырнадцать лет донимал он Ники скучнейшей моралистикой, ханжеством, интриганством, наставлениями и шипением. Он добился своего. Вот он смотрит на царствующего воспитанника и торжествует: нет на свете человека, более яростно отрицающего все новое и свежее, чем Ники Романов. Нет среди самых убежденнейших монархистов более последовательного монархиста, чем русский монарх.
Этой мысли, то есть бесконечной уверенности в том, что Россия не созрела для конституции и реформ, он подчинил свою деятельность на протяжении двух десятков лет царствования. То была его незыблемая идея, исходящая еще из одной, внушенной ему с малых лет: он полагал, что крестьянство есть главный оплот трона и именно оно нуждается в единой власти, воплощенной в царе-батюшке.
Все эти качества Николай умел скрывать под маской великолепной воспитанности, учтивости и совершеннейших манер.
Пришел день, и Ники из великого князя и наследника престола превратился в императора. Взгляды его уже сложились, он будет верен им до последней минуты, а Победоносцев как будто сомневался в нем и продолжает читать лекции, нотации, наставляет, интригует, стращает, шипит. И намерен, кажется, стращать и шипеть сегодня, в этот прелестный день. Черт бы побрал его!
— Нас ждет государыня, — процедил Николай. — Уже, вероятно, скоро завтрак… Идите…
— Но я еще не окончил, государь, — строго возразил Победоносцев. — На чем, бишь, ваше величество, я остановился?
Николай не терял надежды сорвать лекцию.
— Однако посмотрите, какие краски, а? Как легко сегодня дышится!
— Не мне, не мне, государь, — раздраженно заскрипел Победоносцев. — И на Руси и за границей я слыву человеком, стоящим на дороге всякого прогресса, главным виновником каких-то мифических стеснений, гасителем какого-то там света! Весь мир кричит: уничтожить его, уничтожить во имя свободы! И уничтожат, государь! Мне ли радоваться красотам дня? Я слабею, государь, а между тем что вижу? Настало ваше светлое царствование, и все лживые либеральные элементы оживились новой надеждой! Государь, во имя господа умоляю вас, не становитесь на путь сатанинских свобод! Вас погубить хотят! — возопил Победоносцев и в самом деле хотел встать на колени, но Николай поставил его на ноги.
Победоносцев прислонился к дубу и, тяжело дыша, смотрел на молодого человека, чей лоб был покрыт испариной, а глаза, и без того всегда испуганные, выражали теперь ужас.
— Помилуйте, кто хочет меня погубить?
— Я все знаю, я держу всех в своих руках, — шипел Победоносцев. — Только твердость, только воля, иначе конец, государь! Твердой воли больше, государь, беспощадности больше! Вон всех парламентариев! На каторгу, на виселицу! Всех! Всех!..
— Успокойтесь, Константин Петрович, что вы. Да разве вы не слышали моей прошлогодней речи? Кто же смеет вопреки мне бессмысленные конституционные мечтания приносить в мой дом?
— Один из тех, с кем вы будете сегодня милостиво разговаривать! Один из ваших особо доверенных министров, государь! Он — иуда!
— Витте? Но ведь папа перед самой смертью сказал мне, что Витте умнейший…
— Тем хуже, тем хуже! — зашипел Победоносцев. — Вы достаточно мудры и без его ума!
— …и что надо внимательно слушать его советы, — продолжал Николай.
— Но не все исполнять, государь!
— Значит, папа ошибался! Я не понимаю вас… Что за странная манера говорить только плохое обо всех? — уже не скрывая раздражения, проговорил царь.
— Ваш великий батюшка лишь терпел Сергея Юльевича. Терпеть и верить — разные вещи, так я полагаю.
— Он говорит и делает разумное! — снова вспылил Николай. — И всегда, всегда согласен со мной!
— Тем не менее я обвиняю Витте.
— В чем?
— В том, что вся его жизнь построена на подлостях. Вы вспомните, государь… Не будучи инженером, получил место на железной дороге и сразу на такое жалованье, что все ахнули… А потом эта история с крушением воинского поезда в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году на дороге, где Витте заведовал движением… Кто был виновен? Он! Его приговорили к заключению, а он отделался тремя днями ареста! Как? Более того, государь, когда Витте был под судом, его сделали начальником всех железнодорожных сообщений! Почему?
— Позвольте, — с гневом прервал Победоносцева Николай, — но он же преданнейший человек, он в «Священной дружине» состоял, да и не он ли ее создал?
— Притворство, государь… Он готовился к президентству российской республики!
— Нет, быть того не может, — пробормотал огорошенный Николай. На лбу ого опять выступил пот.
— Он играет на вашей доверчивости, государь, ведь он известный биржевой игрок…
— Витте?
Победоносцев хихикнул.
— Да еще какой, государь! Будучи министром финансов, можно ведь играть, не рискуя ничем!
— Ах, вот как!
— Он заигрывает со всеми социалистами, государь. Он парвеню, и чего от него ждать? Он предаст вас.
— Вон его, сию же минуту вон!
— Зачем же, государь? Пока он полезен, пока умнее его на этот пост никого нет… Надо выжать его, как лимон, а уж потом…
— Спасибо. Боже мой, как я был слеп!
— Вот, вот, государь! Ваш старый наставник еще хорошо слышит и хорошо видит! И что бы там ни случилось, я останусь для вашей семьи тем, кем был и при вашем отце, — вашим хранителем, вашим слугой, вашим наставником.
— Наставником? — Николая передернуло от этого слова.
Победоносцев понял, что пересолил, и, желая восстановить свою власть над учеником и имея для этого кое-что в запасе (он всегда что-нибудь имел в запасе для царей — дурное или хорошее, в зависимости от обстоятельств), сказал:
— Я приготовил вам сюрприз, государь. Не только для вас, но и для моей государыни.
Внимание Николая было привлечено далеким звоном колокольчика.
— Однако мы с вами заговорились, — с облегчением сказал он. — Идемте, государыня ждет нас! — И, не слушая старичка и не взяв его под руку, быстро зашагал к дому, проклиная в душе Победоносцева, испортившего ему чудесное утро.
А Победоносцев семенил за ним — вприпрыжечку, вприпрыжечку.
К завтраку, кроме Победоносцева, были приглашены только что прибывший в столицу тамбовский архиерей, министр юстиции Муравьев — сдобненький и пухленький господин, и министр финансов Сергей Юльевич Витте — человек медвежьего склада. Министры приехали по срочным делам, и, хотя приглашение к царскому завтраку в высшей степени льстило им, тем не менее они были недовольны, зная, что государь не примет их с глазу на глаз.
Присутствие при беседе Победоносцева им не нравилось: и тот и другой по разным причинам, но в равной степени ненавидели старика.
Аликс пригласила занять места за столом. Еще не привыкнув к своему новому положению, она делала милые ошибки, которые умиляли одних, до сердечной тоски пугали других, а мужа приводили в восхищение.
Николай не сводил с нее глаз, он был влюблен по уши, несравненно больше, чем в Малечку Кшесинскую. То было юношеское увлечение, шалость, а тут зрелое чувство, которому он останется верен до конца.
Аликс училась русскому языку; давался ей этот варварский язык, как она его называла, с трудом, но она была женщиной упрямой. Преодолевая смущение, она пыталась говорить по-русски с мужем, — он, правда, предпочитал английский язык своему родному; говорила по-русски с прислугой, министрами, и все за столом улыбались, а муж порой и хохотал над исковерканными ею русскими фразами.
Когда разговор о погоде, о здоровье государя, государыни и недавно родившейся у царской четы дочери иссяк, заговорил Константин Петрович, и тотчас в столовой как бы все потускнело и заскрипело.
Витте нервным движением подкрутил ус, презрительно усмехнулся, а государя снова охватил приступ гнева: и за ленчем лекция!
Лишь Аликс сидела спокойно, наслаждаясь солнечным утром, теплом и уютом любимого дома; лицо ее было задумчиво.
Она умела очаровывать собеседников и в этой области была выдающейся актрисой. Одного Аликс не могла скрыть — злобных и мстительных чувств к вдовствующей императрице Марии Федоровне, матери Николая. Взаимная ненависть имела давнюю историю: Аликс, тогда еще принцесса Гессенская, была однажды привезена в Питер на «смотрины» — ее уже тогда прочили в жены Ники. Марии Федоровне Гессенская принцесса не понравилась. Оскорбленную и униженную Аликс отправили в Гессен, чтобы через несколько лет, перед самой кончиной Александра, снова срочно вызвать в Питер — умирающему царю некогда было искать для наследника другую невесту… Этого унижения Аликс не могла простить вдовствующей мама.
— Государь, государыня! — Победоносцев попытался изобразить на одеревеневшей физиономии подобие улыбки, отчего непропорционально громадные уши его задвигались самым странным образом. — Богу было угодно оказать вам свою милость через одного святого угодника. Он предсказал, государь, судьбу вашего царствования.
— О, любопытно, — сказал, смиряясь, Николай.
Аликс улыбнулась старику, давая тем знать, что поняла его.
— Речь, ваше величество, идет о святом старце Серафиме Саровском…
Архиерей беспокойно заерзал на стуле.
— Этот старец нес подвиг в Саровской обители, в Тамбовской губернии, в дремучих лесах, — кинув змеиный взгляд на архиерея, продолжал Победоносцев. — Он был великий отшельник: месяцами простаивал на коленях на голом камне или надолго погружался зимой в ледяную воду, и ничто не устрашало его. На могиле старца совершаются чудеса, их число велико. И этот святой праведник, ваше величество, изрек предсказание о светлом теперешнем царствовании. Предсказание было затеряно, и вот — чудесно найденное — находится при мне. — Победоносцев обвел всех сидевших мертвенным взглядом, уловил усмешку Витте, услышал неодобрительное покашливание министра юстиции, увидел полную любопытства физиономию царя, что-то таинственно-восторженное в глазах царицы и каменное лицо архиерея — и все запомнил. Он медленно разворачивал желтые листы бумаги, он желал продлить миг наслаждения властью над царем, как наслаждался такими же минутами много раз при царях, почивших в бозе.
Государь порывисто воскликнул:
— Да читайте же, Константин Петрович!
Победоносцев поправил очки и начал читать:
— «В начале царствования сего монарха будут несчастья и беды народные. Будет война неудачная. Настанет смута великая внутри государства, отец подымется на сына и брат на брата. Но вторая половина правления будет светлая и жизнь государя долговременная».
В тишине, которая наступила вслед за тем, слышался лишь шорох переворачиваемых страниц.
Свернув рукопись, Победоносцев встал и, перегнувшись пополам, положил ее перед царем.
— Ну-с, господа, — сказал Николай, ловко скрывая зевок, — будем заниматься делами?
Победоносцев встал и склонился перед царем.
— Государь, смею вас просить, — преклонные лета, необходимость ехать в город…
— Да, да, разумеется, с вами в первую очередь, — подхватил Николай. — Господа, Константин Петрович набросал манифест…
— Проектец, только проектец для высочайшего рассмотрения, — пояснил Победоносцев.
— …по случаю нашей предстоящей коронации, господа, — продолжал Николай, — мы тотчас это порешим, а уж тогда и… Это и есть манифест? Отлично! Ваше величество, — обратился он к жене, — Константин Петрович взял на себя труд написать манифест о коронации. Хотите, я прочту его вам?
Разумеется, Аликс захотела послушать сочинение старика, к которому безотчетно благоволила. Николай взял из рук Победоносцева бумагу и глуховатым голосом принялся читать:
«Вознамерились мы в мае месяце сего тысяча восемьсот девяносто шестого года в первопрестольном граде Москве, по примеру благочестивых государей, возложить на себя корону и воспринять, по установленному чину, святое миропомазание, приобщив к сему, — царь повысил голос и поднял палец, — и любезнейшую супругу нашу, государыню… — и, еще раз с удовольствием перечитав последние слова и положив текст манифеста перед Аликс, сказал: — Может быть, вы хотите прочитать сами?
Аликс, запинаясь и подолгу рассматривая трудные слова, не употребляемые в обиходе, прочла заключительную строку манифеста.
— Ну что ж! Отлично составлено! — сказал Николай. — Право, отлично! Сергей Юльевич, как вы?
— Дело мастера боится, ваше величество, — проговорил Витте. — Никто, кроме нашего достопочтенного обер-прокурора Святейшего синода, не может так искусно сочинять манифесты. Многие пробовали, да все не то, совсем не то!
Победоносцев кинул быстрый взгляд на Витте и снова поймал ядовитейшую усмешку.
«Маклак, — с отвращением глядя на пышущего здоровьем Витте, думал он. — Лабазник! Тоже — знамение времени, в демократию лезет. Анархист-биржевик!»
«Трупоед», — мысленно же отвечал ему Витте.
Они так хорошо знали друг друга, что привыкли переругиваться и в мыслях, улыбаясь в то же время самым приятнейшим образом.
— Ну что ж! — говорил меж тем Николай. — Мне подписать сейчас или как?
— Из Петербурга будет послан форменный текст, государь. Разрешите откланяться? — Победоносцев встал.
— Одну минутку, Константин Петрович, — сказал Николай. — Этот старец Серафим из Сарова, гм, гм… Почему он до сих пор не сопричислен к лику святых?
— Виной тому, ваше величество, не Святейший синод.
— А кто же? — нетерпеливо проговорил Николай.
— Еще не исполнилось столетия со дня его кончины. А по правилам святой церкви, чтобы открыть гроб праведника, нужно столетие.
— А нельзя ли… Имея в виду пророчество и чудеса?.. Нельзя ли ускорить? — Николай обращался то к Победоносцеву, то к министру юстиции.
— Мне кажется, ваше величество, что это надобно обсудить, — ответил министр.
— Как обсудить? — Аликс злыми глазами посмотрела на министра юстиции. — Русский царь все может! Разве не так? Где обсуждать, с кем? — спросила она мужа.
Николай пожал плечами.
— Государь, — склонив голову, елейно произнес Победоносцев, — если вам угодно…
— Мне угодно ускорить это дело!
Неслышно вошел камер-лакей и, обратившись к царю, сказал:
— Ваше величество, как вы изволите приказать, та старушка ждет приема.
— Ведите ее! И распорядитесь подать чай. Эти сельские, — с видом знатока добавил Николай, — очень любят чай.
Лакей поклонился и вышел.
— Государыня, — сказал Победоносцев, — сейчас сюда приведут старуху, которая излечивает даже неизлечимые недуги.
— Любопытно… — пробормотал Витте.
— Да, да, представьте, Сергей Юльевич! — поспешил вставить Победоносцев.
Фетинья вошла в столовую и бухнулась перед царем на колени.
— Государь мой пресветлый! — запричитала она. — Ясны твои очи, надежа наша! И на волосиночку-то твою посмотреть недостойна! — Она ловила минуту, чтобы поцеловать царский сапог.
Николаю все было противно в старухе: и ее физиономия, и причитания, и ползанье по полу, — он знал, что эта сцена станет известна в столице и снова начнутся насмешки.
— Встань! — приказал он, едва скрывая гнев и отвращение.
— Не встану, государь-батюшка, недостойна! — упрямо твердила бабка.
— Встань, бабушка, — сказала Аликс.
Фетинья поднялась, поймала царскую руку, облобызала ее (он брезгливо поморщился), приложилась к руке государыни.
Бабку, прежде чем ввести в царские комнаты, вымыли, вычистили, выскребли, одели и обули во все новое, сказали ей, как надо себя вести. Фетинья знала, как держаться с царями.
Привыкнув иметь дело со многими людьми разных характеров и склада ума, Фетинья умела в единый миг разгадать сокровенное, таящееся на самом дне человеческой души.
Ей не понадобилось и минуты, чтобы понять, кто такие царь и царица и чего они от нее ждут. Мундир Николая и пышное платье царицы не смутили ее. Под расшитыми золотом одеждами она видела обыкновенных людей с обыкновенными недостатками, чувствами и желаниями. Она и повела себя сообразно с этим, то есть так, как вела себя с мужиками, попами и помещиками, которых лечила или предрекала им то, чего они ждали.
Фетинья решила, что, если она сыграет здесь свою давно заученную роль, в проигрыше не останется.
— Извините, — обратился Николай к присутствующим. — Мы оставим вас на минуту. Аликс, мы поговорим с бабушкой у тебя, если ты не имеешь ничего против, — сказал он по-английски жене и подал ей руку. — Бабушка, ты пойдешь с нами.
Бабка засеменила за удалившейся четой.
Отсутствовали они четверть часа. Архиерей и Победоносцев в их отсутствие перекидывались колкими фразами насчет Серафима Саровского. Победоносцев шипел, а архиерей упрямо твердил, что никаких мощей нет и нечего вводить в соблазн православных. Министры слушали их с непроницаемыми лицами.
Когда Николай, Аликс и бабка вернулись, все тотчас замолчали и выжали на своих лицах улыбки. Аликс сияла, Николай тоже повеселел, а бабка еле скрывала торжество. Царь принял ее травы от головных болей. Царицу бабка тоже порадовала, предсказав ей скорое появление наследника. Архиерей, наставляя Фетинью, особо напирал на это обстоятельство. Да и Победоносцев, толковавший с бабкой перед тем, как ввести ее во дворец, тоже намекнул ей на чрезвычайную важность такого предсказания и добавил, что, если, мол, бабка сошлется притом на Серафима Саровского, столь расположенного к царствующей паре, это будет неплохо, совсем неплохо.
Так бабка разом угодила всем заинтересованным в ней высоким лицам. И в накладе действительно не осталась.
— Чем же мне, как это?.. Чем мне сделать вам поблагодарение? — спросила Аликс Фетинью.
— Ась? — Бабка не поняла.
— Бабка, — помог архиерей, — государыня к тебе милостива, отблагодарить тебя желает. Проси, о чем хотела, а уж погодя и я за тебя словцо скажу.
— Что у тебя за просьба, бабушка? — заинтересовалась Аликс.
— Не смею, не смею, — прошамкала Фетинья.
— Она, государыня, встретила в Питере своего односельчанина, — объяснил архиерей. — Мирской ходок или что-то в том роде. В Питер приехал по мирскому делу. Как его зовут, бабка?
— Сторожев он, Лука Лукич.
Он как услышал, что бабка до вас вознеслась, и к ней: упроси, мол, государя поговорить с ним с глазу на глаз. Мужик надежный…
— Чуть не на коленях стоял, — захныкала Фетинья. — А я и пообещай, дуреха окаянная. В ножки тебе кланяюсь, свет ты наш! — Она и взаправду снова упала перед царем, распласталась у его ног, запричитала: — Выдь ты, батюшка, к нему, допусти до своей особы! Горе у нас на селе, с горем он к тебе идет. Не вели его казнить, вели ему слово молвить.
— Мужик? — Николай нахмурился. — Не знаю, не знаю, — с неудовольствием проговорил он.
— Ники, не упрямься, — шепнула ему Аликс на ухо. — Ради этого светлого весеннего дня ты примешь его.
— Хорошо, — промямлил Николай. — Только уступая твоему доброму сердцу…
Но тут Победоносцев заявил, что мужика принимать не следует.
— Наверное, он из тех, кто ищет правду, а послан отцом лжи.
Аликс, рассерженная на Победоносцева за неуместное возражение, сердито спросила:
— Но почему же непременно и во всем надо видеть только ложь?
— Потому, государыня, что она вокруг нас.
— Довольно! — царственным тоном произнесла Аликс. — Если он послан отцом лжи, государь это тотчас увидит…
— Да, да, и направлю его на верный путь, — прибавил Николай. — Уж что-что, а говорить с этими… с ними… с простыми людьми я умею. Да, умею! К тому же и владыка сказал, что он надежный человек. Бабушка, где твой земляк?
— Тут он, в здешнем городе, в церкви молится, государь, меня ожидает с добрым твоим словом ай с гневом твоим великим. Царь-батюшка… — запричитала было Фетинья, но царь резко перебил ее:
— Хорошо, хорошо! — и вызвал камер-лакея.
— Отправьте кого-нибудь вот с ней в церковь и приведите к большой террасе сельского мужика.
— Ваше высокопревосходительство, — обратился архиерей к Витте, когда лакей вышел, — бабка живет скудно… Домик бы ей соорудить, деньжат бы ей.
— Сделаем, ваше высокопреосвященство. — Витте всегда следовал древней мудрости: мало дать — много взять.
Победоносцев многозначительно кашлянул.
— Может быть, Сергею Юльевичу не угодно, так я дам ей из своих, владыка, — проскрипел он.
— Не беспокойтесь, Константин Петрович, и не утруждайте!.. На добрые дела у нас деньги всегда есть, — с усмешкой ответил Витте.
— Бабушка, — обратилась Аликс к Фетинье. — Вам дадут деньги, и вы построите себе новую виллу.
Фетинья трижды земно поклонилась царю, царице, потом министрам и архиерею и ушла. Вслед за ней удалился архиерей. Откланялся и Победоносцев.
— Мы с государыней проводим вас, Константин Петрович, — сказал Николай, желая загладить свою резкость. — Мне надо кое о чем спросить вас. Господа, — сказал он министрам, — прошу в приемную, я сейчас.
Министры вышли в приемную. Оттуда скороход в пудреном парике и красном кафтане проводил Витте в кабинет.
Потолки и стены царского кабинета были отделаны светло-коричневым дубом. Стол из такого же светлого дуба помещался в простенке; из окон открывался вид на луг с одиноким деревом, стоящим посредине.
Сергей Юльевич развернул папку с бумагами и в ожидании государя принялся рассматривать то, что подлежало сегодня докладу.
При первом взгляде на этого человека никак нельзя было предположить, что под благообразной, хоть и несколько мешковатой внешностью скрывается лукавейший царедворец, отлично знавший все душевные слабости государей.
Цели им были определены точно, хотя как-то вразброс: сам того не замечая, Витте перескакивал с одного на другое, но брался он только за крупные дела.
Он был монархистом до мозга костей, и все его мечтания о вовлечении Российской империи в круг держав на правах не только равных, но даже и первенствующих проистекали от ультрамонархической идеи: на веки вечные оградить русский престол самодержавного царя от козней врагов внутренних и внешних. Он хотел, чтобы не только военную, но и хозяйственную мощь видели други и недруги в государстве, славном своей необъятностью и неисчерпаемыми богатствами.
Но для того требовалось время.
Сергей Юльевич преуспевал в царствование Александра Третьего; военные столкновения, вот-вот грозившие опрокинуть воздвигаемое им здание, ему удавалось ловкими ходами предотвращать. Он научил царя лавировать между подводными камнями иностранной политики и, не щадя времени и сил, внушал ему, что единодержавный трон может быть укреплен не только войной, но и устроением хозяйства.
С покойным государем он разговаривал так, как любил говорить и сам император, — резко, прямо, указывая, что представляемые им планы и соображения направлены исключительно к упрочению самодержавия; он знал, чем подкупить царя. Благодаря этому Витте черпал из казны потоки золота и щедрой рукой раздавал субсидии промышленникам, заводчикам и концессионерам. Никто не знал, сколько тысяч и десятков тысяч из этих субсидий прилипало к рукам самого Сергея Юльевича; никто не знал, сколько он наживал на взятках от тех же концессионеров, промышленников и заводчиков.
Одним словом, деятельный член «Священной дружины», созданной в свое время в целях борьбы с крамолой, не погнушавшийся стать заграничным агентом дружины и выслеживать революционеров за пределами империи, был не только величайшим умом после Канкрина и Сперанского, но и величайшим казнокрадом. Он крупненько играл на бирже и в проигрыше, разумеется, никогда не бывал: все секреты биржевых курсов он не мог не знать, будучи министром финансов. Он играл, таким образом, наверняка, также наверняка играла его супруга, бесчисленная родня и добрые знакомые. Богатства его исчислялись миллионами. Он купил виллу в Биаррице, особняк на Петроградской стороне, но капиталы держал в европейских банках — в русских держать побаивался; а вдруг революция?
Революции Сергей Юльевич страшился больше всех государственных мужей, потому что был умнее и дальновиднее их. Понятие о неизбежной революции у него связывалось неизменно только с крестьянством; в силу рабочего класса он не верил, да и не знал его и считал не способным ни на что иное, кроме разве каких-то там чепуховских забастовок по чепуховым обстоятельствам.
Деревня, разоренная, вечно недовольная и вечно бунтующая, казалась ему пороховой бочкой революции. Железные обручи общины мешали Сергею Юльевичу в осуществлении задуманного им дела. Он называл ненавистную ему общину и все связанное с нею «выдумкой исторических старьевщиков».
Он однажды подсчитал, во что обходятся империи выдумки «старьевщиков», и вывел, что из ста сорока миллионов подданных его величества лишь половина живет, а другая половина, то есть мужики, прозябает в невежестве и нищете.
При ста сорока миллионах жителей Сергей Юльевич едва сумел дотянуть бюджет империи до полутора миллиардов, и это в то время, когда Франция такой же бюджет имела при тридцати восьми миллионах населения. К этому и сводились рассуждения Сергея Юльевича, когда он заговаривал о мужике.
— Там, где плохо овцам, там плохо и овцеводам, — повторял он при каждом удобном случае. — Мы неимоверно богаты, но и неимоверно нищи. Почему? В чем корень зла? Отчего Российская империя не может пустить в свой экономический оборот такую силу, как мужик?
— Оттого государство наше слабо, а мужик хиреет, — отвечал министр, — что он живет в общине, хотя вся современная жизнь основана на индивидуализме.
— «Я» организует и двигает все, — говорил Витте. Наконец в неустройстве мужика он видел великие возможности для мужицкого бунта.
Уничтожение общины было мечтой Витте. Однако ему мешали осуществить это заветное желание — мешали главным образом всесильный Победоносцев и влиятельные круги дворян-земледельцев.
Скрытно он делал ставку на крепкого мужичка, видя в нем осуществление своей идеи отбора сильных личностей, двигающих Российскую самодержавную империю по предначертанному ей пути могущества и славы.
Мужик-собственник должен стать полным хозяином своей земли. Тогда, оберегая свое владение и стремясь, елико возможно, расширить его (ибо каждая сильная личность стремится к распространению), сделав двор своей крепостью, мужик не попадет в расставленные для него анархо-социалистические сети.
Витте благосклонно отнесся к проекту малозаметного человека, виленского губернского предводителя дворянства Петра Аркадьевича Столыпина, видевшего спасение трона и возвеличение Руси в том же, в чем видел Сергей Юльевич, — в крепком, богатом, жадном мужике, не предрасположенном к смуте, способном жить в полном согласии с самодержавной властью.
Но проект Петра Аркадьевича провалили. Кто? Победоносцев и дворяне из Государственного совета.
Конечно, многое упиралось в землю. Земель, которые могли бы покрыть мужицкую нужду, в самой России не находил Витте.
Но за Уральским диким хребтом, и далее на восток, и до самого океана лежат пространства, на которых можно разместить и пять и пятнадцать миллионов производительных мужицких хозяйств.
Убрать из Европейской России миллионы вечно стонущих, вечно недовольных безземельных и малоземельных крестьян, переселить их за Уральский хребет, дать им там землю, превратить их в опору трона, а дворы их в крепости, это ли не смелая, это ли не умная идея? Но идея Витте не могла быть осуществлена в ближайшем будущем: при тех средствах, которыми располагал переселенческий комитет, переселение шло медленно, редкие обозы тянувшиеся на новые земли крестьян едва ползли по первобытным дорогам России и Сибири — сто пятьдесят тысяч переселенцев в год; из них треть возвращается обратно, треть помирает в пути с голоду. Да разве это постановка дела?
И Сергей Юльевич замыслил такое, что скрывал даже от самых близких людей. В те годы строили железную дорогу на Дальний Восток, строили ее уже несколько лет, сам государь был предводителем строительного комитета; дотянули линию до Байкала. Дорога шла к рудам, к золоту, к необозримым лесам и землям, к океану. Затеял ее Витте, чтобы осуществить свою главнейшую идею.
Военное значение дороги не было ни для кого тайной. Но дорога прельщала промышленные и дворцовые круги также и тем, что приближала Россию к великим нетронутым сокровищам, таящимся в недрах отдаленного, мало исследованного края. Великий Сибирский путь был нужен Витте еще и для того, чтобы двинуть на восток мощный поток мужиков-переселенцев. Это соображение заставляло его спешить с окончанием дороги; ему хотелось во что бы то ни стало дотянуть ее, пока он силен при дворе. Однако о скором окончании строительства нечего было и думать, если вести дорогу по Амуру, делая крюк во много сотен верст.
Витте возмечтал прорубиться к Владивостоку напрямик, через маньчжурские и монгольские владения китайского богдыхана. Но такой барьер нельзя брать приступом, его надлежало искусно обойти.
Все было готово у Витте для того, чтобы обойти это препятствие, кроме одного: требовались деньги, деньги и деньги…
А молодой царь деньги берег на войну.
Витте разными способами искал расположения Николая. Надо отодвинуть войну хотя бы лет на пятнадцать, и приберегаемое царем золото пустить в оборот, суливший необыкновенные выгоды для его же величества. Но Витте знал: император тяготится бывшими советниками отца, ненавидит Победоносцева за оскорбительный поучительный тон, боится ума министра финансов и только ищет предлога, чтобы отделаться и от того и от другого.
Отставка сейчас, когда задуманные им планы были далеки еще от выполнения, казалась Витте равносильной смерти.
Надо было найти в государстве что-то такое, вцепиться в это нечто и, совершив великое, стать великим самому и сделать великим ничтожество, только что севшее на трон.
Вошел Николай. Вслед за ним появилась Аликс, села поближе к окну и принялась вышивать по куску батиста. Николай закурил, подошел к Аликс, посмотрел вышивку, погладил женину руку, вздохнул.
— Ну, Сергей Юльевич, терзайте меня. Садитесь! Вот сюда, здесь лучше.
Николай сел в свое кресло, Витте поместился напротив. Царю было удобно наблюдать за выражением лица министра — свет падал на него. Сам Николай оставался в тени: этому приему он научился давно.
— Что вы скажете о предсказании святого старца, Сергей Юльевич? — начал Николай. — Константин Петрович глубоко и радостно взволновал нас сегодня.
— Да, да, — в тон царю ответил министр. — Просто удивительно!
— А вы, Сергей Юльевич, верите святым предсказаниям и предчувствиям? Или чему другому? — Николай внимательно разглядывал министра. Он очень хотел поймать его сегодня на чем-нибудь таком, что подтвердило бы слова Победоносцева.
Витте был невозмутим и спокоен, как всегда.
— Верю, ваше величество! — И задушевным тоном добавил: — Однажды — вы ведь помните этот случай? — я был осенен свыше, и если бы тогда послушались меня и того, кто говорил через меня, не было бы ужасного крушения в Борках…
— Да, да… Знаете, дружок, — обратился Николай к жене, — это был прескверный случай… Мы ехали с папа в Крым, поезд был очень тяжелый, а Сергей Юльевич… Вы тогда, кажется, движением на дороге заведовали?
— Да, государь.
— Так вот Сергей Юльевич, осененный свыше, предупредил, что наш поезд нельзя прицеплять к товарным паровозам и пускать их пассажирской скоростью — паровозы расшатают колею, и будет крушение… Сергея Юльевича не послушались, а на обратном пути случилось так, как он говорил, — поезд потерпел крушение, и мы спаслись, дружок, просто чудом…
Аликс вытерла слезу. Николай задумался.
«Размякли», — подумал Витте и устремил взгляд, полный благочестия, к потолку.
А Николай между тем думал о том, что Константин Петрович имеет очень дурную слабость — чернить людей. Витте он чернит особенно жестоко. Гм… Может быть, и тут какие-нибудь свои расчеты, интриги? Может быть, его дурачат, натравливая его на этого, несомненно, умнейшего человека? Может быть, и Константину Петровичу нашептывают всякое с целью удалить Витте из правительства и тем ослабить трон?.. Гм, гм! Надо разобраться.
Говорят: казнокрад. Может быть. Может быть, и ворует. Но и дает казне, много дает.
Николай вспомнил о том, как началось возвышение Витте, — это было после крушения поезда в 1888 году… Предсказал он крушение? Предсказал! И после того начал быстро взбираться в гору. И правильно, так и надо, заслужил.
— Да, это было удивительно! — снова заговорил Николай. — Несомненно, тогда вы действовали не только под впечатлением технических расчетов, но вами руководила и высшая сила. Мало ли поездов с товарными паровозами ходят пассажирской скоростью, а ваше прорицание касалось именно нашего поезда. Не так ли, Сергей Юльевич?
Аликс подняла на мужа глаза, перевела их на Витте, улыбнулась ему, давая тем знать, что она помнит рассказ бесценного своего Ники и благодарна Сергею Юльевичу.
— Да, — мечтательно сказал Николай. — Много, много странного и необъяснимого на этом свете.
— И еще как много, ваше величество, — подхватил Витте. — Даже в государственных делах мы часто бываем движимы высшими указаниями. И эти высшие, таинственные знаки не должны нас смущать. Они указуют нам путь и по большей части безошибочны. Я много раз испытывал нечто подобное. И сегодня ночью меня посетило странное видение, которое укрепило меня в одной мысли…
В продолжение всей этой тирады царица не отрывала взгляда от Витте, словно навсегда хотела запомнить выражение его лица, скупые жесты и нервный блеск умных глаз.
Витте встал, отвесил царю глубокий поклон, сел и тем же вкрадчивым, полным уважения и преданности тоном сказал:
— Ваше величество! Не угодно ли вам будет осчастливить страну рассмотрением проекта о введении золотой валюты и о переходе на металлические деньги?
Николай наклонением головы дал знать, что он согласен осчастливить свой народ.
— В прошлый раз, ваше величество, вы с интересом отнеслись к этому проекту. Теперь, пережив этой ночью великое волнение, я решил еще раз побеспокоить вас. Скажу откровенно, мне нужна ваша мудрая поддержка, потому что против проекта восстала вся так называемая «мыслящая Россия» в лице определенных органов печати.
— Мыслящая Россия! — с жаром перебил министра Николай, и Витте понял, что попал в точку. — Кого они называют мыслящей Россией? Социалистов? Студентов? Если они против реформы, мы за нее, Сергей Юльевич.
— Если бы только они, ваше величество! Но даже небезызвестный вам журналист Суворин написал по поводу проекта статейку, обнаружив полную свою невежественность в этом вопросе. А между тем его-то и слушают!
— Только не я, — процедил Николай. — Только не я! — повторил он уже совсем сердито.
В Государственном совете, ваше величество, затирают проект.
— Кто?
— С вашего разрешения, Константин Петрович…
— Гм…
— Он высокий специалист в области философии и богословия, но финансы, государь, это иное дело — это наука, опыт.
— Хорошо, оставьте проект, я прочту… Вы имеете ко мне еще что? — В тоне Николая Витте уловил желание, чтобы ему не досаждали новыми делами. Однако министр был человек напористый. Он понимал, что лепить из воска надо, когда он мягок.
— Да, ваше величество. Имею разговор по поводу крестьянских дел.
— А-а! Разве они опять чем-нибудь недовольны? Кажется, для них все уже сделано? Я, право, удивлен.
— Не знаю, довольно ли крестьянство тем, что оно получило, но вы, ваше величество, не можете быть довольны положением крестьянства. Не можете, имея в виду высшие государственные интересы…
— Что вы имеете в виду?
— Ваше величество, ни одна машина без топлива работать не может. Главная сила, производящая топливо, то есть богатства России в настоящий момент, — крестьянство. Мне пришлось вникнуть в эту область исключительно ради добычи топлива для будущих военных действий.
Николай оживился, как только Витте заикнулся о войне.
— Я составил совершенно определенное мнение о положении крестьянства. Я просмотрел горы цифр, ваше величество, и пришел к печальному выводу.
Николай воззрился на министра. Аликс оставила вышивание и переводила взгляд с одного на другого.
— Наша машина не сможет работать с тем напряжением, которого от нее потребует война, потому что топлива у нас не хватает.
— Не хватает? При наших пространствах и населении?
— Ах, ваше величество, все кричат, что Российская империя необъятна, но что из того? Колоссальнейшие поверхности находятся в совершенно невозделанном виде, а громаднейшая часть населения, с экономической точки зрения, представляет собой не единицы… Нет, каждый из них — это только четверть единицы.
— Как так четверть единицы? — лениво проговорил Николай, следя за дымом папиросы. — И к чему все это, однако?
— К тому, ваше величество, что я понял, как можно увеличить богатство империи и что для этого надо сделать. Государство много теряет, если главный оплот его — крестьянство — экономически недостаточно сильно.
— Но это надо доказать, а?
— Уже доказано, ваше величество.
— Да, но я — то об этом не знаю. Вы как-то вдруг… не предуведомив… Я даже не познакомился с материалами, да и есть ли они? — Николай был явно недоволен тем, что министр начал говорить о предмете, незнакомом ему.
Витте, чтобы сгладить неловкость, сказал:
— Ваше величество, я потому без предуведомления решил высказаться по сему предмету, что он отвечает вашей мечте о благоденствии подданных. Я помню, как вы благосклонно говорили со мной однажды о крестьянских делах. По свойственному вашему добросердечию вы благожелательно отнеслись к нуждам крестьян и считали их первенствующими.
Николай смягчился.
— Да, — сказал он, — я люблю моих крестьян. Хорошо, но как же вы полагаете? Может быть, напишете что-либо? А? И соберете мне кое-что почитать? Вы говорите, есть какие-то цифры?
— Я не замедлю представить на ваше высокое рассмотрение, ваше величество, мои мысли и материалы по затронутому предмету.
— Отлично! — Николай кивнул министру, давая тем знать, что затянувшаяся аудиенция окончена.
Витте откланялся и вышел. Он ликовал: разговор удался.
Их величества остались одни.
— Нравится тебе Витте? — переходя на английский, спросил жену Николай.
— Нет, Ники, он мне не нравится. Мне кажется, что он ищет большей власти, чем имеет. Будь добр, отодвинь штору. Спасибо. Может быть, он и полезный человек для России, не знаю…
— Вот и Победоносцев против него, — уныло сказал Николай.
— Мне подсказывает сердце, что Витте опасен для тебя. Победоносцев мог ругать его по другим причинам. А я чувствую…
— Между тем и папа говорил, да и все утверждают — Витте самый умный человек в России.
— Самый умный человек в России ты.
— Ты единственная умница здесь…
— Чего, однако, не находят ни твои дяди, ни твоя матушка! — зло сказала Аликс, и пятна выступили на ее щеках.
— Бог с ними, — примирительно ответил Николай и, чтобы переменить неприятную тему, сказал: — Однако же ждет ли меня этот тамбовский мужик?
Он позвонил.
Доложили, что мужик ждет давно.
Когда Луке Лукичу сказали, что царь согласился говорить с ним, он не удивился. Он был уверен, что молодой государь должен накануне коронации и миропомазания выслушать посланца народа.
Без боязни и страха вошел Лука Лукич в ворота императорской резиденции.
Стоя с непокрытой головой у террасы, он мысленно повторил все те почтительные, но твердые слова, которые скажет царю.
То, что он достиг заветного самым необыкновенным образом, через презренную бабку Фетинью, нисколько не смущало его. Конечно, в случае благоприятного исхода встречи бабка потребует мзду. Село заплатит, дал бы бог удачи!
Лука Лукич не сомневался в удаче. Царь не только выслушает его и сделает все, что попросит Лука Лукич. Царь обратится к нему за советом по всеобщим сельским и земельным делам, — Лука Лукич готов был дать этот совет, если даже для того пришлось бы прожить в Питере целый год.
Николай вышел на террасу. Он чувствовал себя отлично, ему даже было интересно поговорить с крестьянином. Он ожидал, что мужик, увидев его, падет на колени или бросится целовать руки, и немало удивился тому, что тот не только не упал в ноги, но, склонившись в поясном поклоне, выпрямился и стоял прямо, глядя царю в глаза.
Николай, внимательно вглядевшись в Луку Лукича, сразу же решил обласкать его. Все в этом старике импонировало ему: могучий рост, величавая медлительность, отсутствие раболепства, ясный взгляд и преисполненные достоинства слова. Именно таким представлял себе царь коренного русского крестьянина, опору трона, защитника порядка и создателя материальных благ.
Обратное чувство возникло у Луки Лукича, когда он как следует рассмотрел исподлобья даря. «Бородка рыжеватая, ровно тебе мочалка, — думалось Луке Лукичу. — Правая ножка выставлена форсисто вперед, лицо землистое, взгляд скучный. — Лука Лукич вздохнул. — Да, жидковат, мелковат, царского маловато!..»
— Ну, здравствуй, любезный, — приветливо начал Николай. — Лука Лукич, кажется?
— Точно, государь. — Лука Лукич удивился: откуда царю знать его имя-отчество? Потом догадался: Фетинья сказала.
— Сколько же тебе лет? Крепок ты еще, погляжу. — Николаю все больше нравился этот исполин.
— Я, государь, пока что собираюсь прожить до ста лет, — почтительно ответил Лука Лукич. — Здоров, нечего бога гневить. Кабы не моя громаднющая семья — у меня, государь, семья вроде твоей — да кабы не мирские заботы, я бы и до двух сотен дотянул. — Он усмехнулся, помолчал и добавил: — Не года старят — думы. И мирские и свои.
— Какие же у тебя думы и заботы?
— Сын мой, государь, ушел из семьи, нужда его выжила, а теперь его в тюрьму закатали.
Николай нахмурился.
— В тюрьму? Он, что же, крамольник, что ли? Социалист?
— Точно, государь! — Лука Лукич почитал великим грехом скрыть что-нибудь в этот час от царя.
— Вот как! — Николай сурово посмотрел на Луку Лукича. — Это нехорошо: уходить из семьи, вставать против отца и против своего государя!
— Да ведь он за правду стоял, а его в тюрьму! За что? За правду?
— Я не знаю этого дела! — отмахнулся Николай. — Значит, за дело, раз в тюрьму. А что у вас за народная нужда? Мне бабушка говорила что-то, но я не уловил сути.
— Фетинья, государь, старуха хитрющая и деньгу любит, ты ей не очень-то верь, — проникновенно сказал Лука Лукич. — Но, спасибо ей, помогла мне с тобой свидеться. Батюшка, царь наш милостивый! Вот какая у нас нужда. Мы на нашу землю Грамоту имеем от твоего прародителя царя Алексея. Но царица Катерина ту землю у нас отобрала и своему постельничему Улусову отдала…
— Как ты смеешь так говорить? — оборвал его Николай.
— А я правду сказал, батюшка, правду, уразумей! — Лука Лукич был поражен тоном царя.
— Чепуха, какая там правда!
— Обыкновенная, государь. Дело житейское. Улусову наши земли пришлись по нраву, она ему их и отдала. А у нас на них Грамота имеется.
— Хм! — Разговор принимал неприятный оборот. Царь нахмурился. — Грамота? Что за Грамота?
Лука Лукич вынул из сумы ветхий свиток и отдал царю.
— Она с титлами писана, государь, — сказал он, боясь, как бы царь невзначай не помял Грамоту. — Бесценная вещь, и в ней вся наша жизнь.
Николай, перестав курить, стал рассматривать Грамоту. Не найдя в ней ничего интересного да и не разобравшись в титлах и завитушках древнего письма, он отдал Грамоту старику.
— Ну, что же вы просите? — стуча носком сапога, спросил Николай.
— Воротить нам нашу землю, государь.
— Я не могу возвратить вам того, что было отдано моей великой прабабкой дворянину Улусову за заслуги перед отечеством, — отвечал Николай, недовольно покусывая ус.
— Да какая там заслуга, батюшка? — со смехом отвечал Лука Лукич. — Невелика была улусовская заслуга, чтобы из-за нее все село по миру пускать.
Николай поморщился.
— На коленях просим тебя, государь, — прикажи нашему барину Улусову не отбирать у нас землю. Мы ее у него арендовали, а теперь он ее отбирает, и миру от того полная петля.
— Но, любезный, земля его собственность!
— Земля божья, государь, — твердо проговорил Лука Лукич, — а ты поставлен богом над ней хозяином. Ты наш главный земельный хозяин, царь-батюшка. Ты у бога насчет земли приказчик, вот как старые люди говаривали. Твое дело, государь, поравнять всех землей. У иных ее вовсе мало, у других такое множество, что руки до нее не доходят. Бесхлебье у нас, батюшка, а это тебе же в убыток! Какой спрос с голодного мужика, рассуди сам… Ему бы работать, а он в побирушки идет. Государь, ждем твоей милости насчет земли. Вели мне сказать всю правду, прикажи сделать так, как я тебе посоветую… Ведь я и тебе добра желаю. — Лука Лукич снова склонился перед царем.
Николай был ошеломлен; только поэтому он не прервал Луку Лукича на полуслове. Он ничего не понял, кроме одного: этот мужик хочет каких-то милостей насчет земли. Но ведь земля им дана! И потом, что же такое? Опять и опять о мужиках… И Витте… Да что они, сговорились, что ли? Может быть, этот старик подослан кем-нибудь? К тому же и сын его преступник, враг…
— Тебе надо обратиться к своему помещику, — холодно процедил он. — Слышишь? Я говорю, пойди к Улусову, поговори с ним. А все, что ты тут говорил, выбрось из головы. Кто тебя подослал, а?
— Сам собрался, — еле выговорил Лука Лукич.
— Представь себе, старик, вдруг ко мне будут ходить от каждого села… Что же это получится?
— Ваше величество, государь, а ты сделай сразу для всех сел. — Лука Лукич чувствовал, что слова его падают в пустоту.
— Я спрашиваю, ты у Улусова был?
— Был, и не раз, государь. Он что камень — ни слеза горючая, ни слово разумное его не прошибают. А в селе, государь, шумят, с топорами на Улусова хотят идти.
— Бунтовать? С топорами? — Николай повысил голос. — Я за бунт строго накажу. Я сечь буду бунтовщиков, так и передай своим, этим…
— Скажу, государь. Но что же нам делать? У адвокатов я был — один говорит одно, другой — другое. Судьи твои ни Грамоты, ни великой нашей нужды в расчет не берут, горе наше до них не доходит, сердца у них чугунные. Или и твое сердце не откроется перед народной мольбой?
Николай оторопел перед вопросом, поставленным в упор.
Гатчинское затворничество, страхи и шипение Константина Петровича, удесятеренная охрана, пресекающая проникновение во дворец духа натуральной жизни, сумрачный, вечно боявшийся бомбы отец сделали свое дело.
Николай остерегался всего непонятного и раздражающего. Он просиживал над бумагами до поздней ночи, но едва ему попадалось что-либо выходящее из ряда заранее составленных представлений, тотчас терялся, бежал за советами к мама, дядьям, к Победоносцеву, к Витте…
Все твердили ему разное: Победоносцев отрицал все, что предлагает Витте; Витте ненавидел Победоносцева; министр юстиции презирал всех скопом. Великие князья имели свои собственные суждения. А там еще матушка! У той тоже свои мысли, и опять-таки противоположные всем, высказанным до нее. Теперь обнаружилось, что и бесценная Аликс хочет заниматься государственными делами и не согласна ни с кем: ни с министрами, ни с князьями, ни с мама.
Но ведь не бежать же за советом сейчас. Он один на один с непонятным человеком, с его непонятными словами и требованиями. Что ему сказать? Николай в ту минуту не представлял себе, как бы он мог разрешить, с его точки зрения, мелкую дрязгу, к тому же освещенную односторонне. С другой стороны, мужик говорит с ним уверенно, чувствуя несомненную правоту, оттого и держится так.
— Хорошо, — с кислой миной промямлил Николай. — Я прикажу… Там разберутся.
— Где «там», государь? — смотря прямо в глаза царю, спросил Лука Лукич.
— Я велю… Если, конечно, позволят законы…
Горько вздохнул Лука Лукич. «Все пропало!» — подумал он и вслух сказал:
— Не гневайся, государь, на меня. Молод ты, ох, молод, батюшка. Того я в расчет не принял: рановато к тебе пришел. А о законах твоих скажу: лежат они, будто глухая плотина поперек речки. Трещит, государь, та плотина, и ежели не пробьешь в ней дыру, сорвут ее вешние воды и все смоют дочиста. Прости, государь, мои смелые речи, но я правду и господу богу говорю, а он превыше нас с тобой. Прощай!
Лука Лукич поклонился и ушел — такой же прямой, строгий, независимый.
Николай был рассержен и озадачен до крайности. Все его взгляды на власть и на государственное устройство проистекали из идеи, которую ему вдалбливали с малых лет: самая верная опора трона — крестьянство. Оно трудолюбиво и неприхотливо, оно верит в бога и в царя одинаково, и нет более убежденного монархиста, чем русский мужик. «За царя-батюшку — в огонь и в воду», — внушали Николаю, и Николай был в совершеннейшем убеждении, что так оно и ость. Но этот дед!.. Он
Николай понял, что совершил ошибку, что старик ушел, чуть ли не потеряв в него веру. Он хотел крикнуть, остановить мужика. Но зачем? Что он ему скажет? Как исправит ошибку?
Он долго сидел в раздумье на ступеньке террасы.
Смеркалось. Апрельский день кончался, с залива потянуло холодком. Николай зябко повел плечами, закурил.
Рассеянный взор Николая поймал тень, мелькнувшую среди деревьев недалеко от террасы.
— Кто там? — окликнул он.
Из-за деревьев выскочила фигура в военном.
— Подойди сюда! — приказал Николай. — Кто ты? Почему здесь?
— Особого корпуса жандармов унтер-офицер Самопалов, ваше величество! — рявкнул унтер, вытянувшись перед царем и сделав рябую физиономию каменной. — Охраняю место, будучи на посту!
— Только не кричи так! Ты говори тихо, там государыня играет! — Николай помолчал. — Значит, меня охраняешь, Самопалов?
— Так точно, вашу священную особу.
— От кого же ты меня охраняешь? — последовал вялый вопрос.
— От верноподданных, ваше величество!
— Ступай! — резко сказал Николай. — И, пожалуйста, не попадайтесь вы мне больше на глаза. Все вы! Где-нибудь там, подальше, чтобы я вас не видел!
— Слушаюсь, ваше величество! — забывшись, гаркнул Самопалов и скрылся.
Музыка окончилась.
Николай вспомнил, что министр юстиции ждет его, тяжело поднялся и через террасу ушел домой.
— Ну, какие же вести принесли вы об этих заговорщиках? — спросил Николай Муравьева. — Я читал вчера департаментский доклад и был возмущен.
— Пока существуют правительства, ваше величество, до тех пор будут существовать и антиправительственные партии. Этим я лишь хочу отметить злую закономерность сего прискорбного явления.
Одутловатая физиономия министра казалась намазанной салом; сало поблескивало между реденькими волосинками на верхней губе и между еще более редкими на подбородке. Держался он независимо, не раболепствуя, даже с некоторым превосходством, потому что слыл в сферах незаменимым знатоком по части наивыгоднейшего в каждом отдельном случае толкования законов империи.
— Скажите, как называлась эта партия? В докладе я что-то не уловил, он так бездарно составлен!
— И не могли, ваше величество. Только последние аресты выяснили все. Они называют себя «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса».
— Ах, вот как! Очень любопытно! Вы слышите, Аликс? За освобождение рабочего класса?.. Гм…
Аликс не подняла глаз от книги.
— Ну и что же? Все они, конечно, с револьверами, анархисты, конечно, а?
— Нет, ваше величество, они называют себя, как вы, вероятно, уже читали в докладе, социал-демократами.
Аликс встрепенулась при этих словах.
— Социал-демократы? — с изменившимся лицом переспросила она. — Как? И здесь есть социал-демократы? — Было ясно, что ей стало страшно.
— Так точно, — делая поклон в сторону Аликс, ответил министр. — Завелись и у нас. Германский продукт, — с откровенной ненавистью прибавил он.
Министр не любил императрицу и называл ее в семейном кругу гессенской выскочкой, гордячкой и фурией.
— Как же так? — с волнением переспросила Аликс. — Князь Бисмарк называл их самыми опасными людьми! Он предостерегал от них германского императора! Оказывается, они и здесь есть? — Она недоуменно смотрела на мужа.
— Но они же не бомбисты, ваше величество, — успокоил Николай жену. — Так кто же они? — снова обратился он к министру. — Чего им нужно?
— Пожалуй, они пострашнее бомбистов, ваше величество. Они сторонники преобразования общества на основе социалистических отношений, посредством революции, — холодно излагал министр суть дела. — Они проповедуют, что управлять государством должны те, кто трудится.
— А я? — рассердился Николай. — Разве я не тружусь?
— Они за счастье, гм, всех трудящихся людей, — торопясь все высказать, ответил министр. — Рабочих и мужиков.
Николай пожал плечами.
— Ну, хорошо. А что же они делают? — спросил он, пройдясь из угла в угол.
— Они, ваше величество, беседуют с рабочими и мужиками.
— О чем же?
— О всеобщем счастье в духе социализма…
— Ну и что же еще.? Вы как-то неясно говорите!
— …восстают против притеснений, чинимых хозяевами, и пропагандируют переход власти в руки рабочих.
— Ах, даже так! А царствующий дом?
— Они отрицают царствующие дома, ваше величество.
— Они, что же, убить нас хотят, как моего великого деда? Или как?
— Об этом у них ничего не написано. Вообще они отрицают террор против отдельных личностей. Но они также отрицают и самодержавие.
— И чтобы властвовали мужики и рабочие? — Николай глуховато рассмеялся. — Но что же они в том понимают? Вот у меня был сегодня один мужик. Сер, туп, говорил бог знает что! Рабочие и мужики… Эти социалисты Они их подстрекают на бунт, что ли? Говорите же!
— Да, ваше величество, они подстрекают их на бунт, — сдерживая раздражение, ответил министр.
— И много их у нас… этих… подстрекателей?
— Я думаю, во всей России человек… пятьсот, пожалуй.
Николай весело смеялся, а министр стоял, наклонив голову, чтобы не выдать обуревавших его чувств: при всей преданности идее самодержавия господин министр юстиции полагал, что этот самодержец совершенно непригоден к царствованию в такое смутное время.
Вволю посмеявшись, Николай сказал:
— И эти пятьсот человек выступают против всего государства? Против меня? Против всей армии, против полиции? Но кто же они такие, эти самонадеянные люди?
— Рабочие, ваше величество, из мужиков есть, ну, интеллигенты, конечно… И студенты. Этим тут раздолье…
— Ах, опять студенты? Они тоже против царствующего дома, эти молокососы?
— Да, ваше величество.
— И что же? Что они уже сделали? В чем состоит их деятельность?
— Означенный «Союз борьбы», ваше величество, по сей день выпустил несколько десятков прокламаций.
— Вообще прокламации или подстрекательство? Например, к бомбам?
— Как я уже доложил, ваше величество, они к бомбам непричастны, — с усилием проговорил министр: тон разговора и чудовищное легкомыслие царя убивали его.
— Ах, так!
— Они адресовали прокламации рабочим, поднимая их на стачки и забастовки.
— И рабочие слушались их?
— Двести тысяч рабочих бастовали в Петербурге, ваше величество, поднятые их прокламациями.
— Двести тысяч! — воскликнула Аликс. — Отчего же их раньше не…
— Да, да, я тоже хотел спросить, отчего же их не арестовали?
— К несчастью, ваше величество, учреждения охраны смотрели на социал-демократов как на безопасных болтунов. Между тем учение Маркса распространяется повсюду подобно заразе.
Николай пожелал узнать, кто главарь «марксистских» социалистов.
— Наиспособнейшим и опаснейшим считаем Владимира Ульянова, сына действительного статского советника Ильи Ульянова, инспектора симбирских училищ. — Помедлив, министр прибавил: — Этот Владимир — брат Александра Ульянова, повешенного за устройство покушения на вашего незабвенного родителя.
Николай нахмурился.
— Вот как! Боже мой! Один бомбист, другой того хуже! Кстати! — Николай оживился. — Недавно я получил письмо, пишет жандармский подполковник Филатьев. Он находит, что самое большое зло на земле состоит в том, что некие люди начинают учить других, как им жить. Между тем, — справедливо замечает Филатьев, человек, по-видимому, весьма умный, — людей не надо учить жить, самое великое учение о жизни давно известно — это учение Христа. Он пишет, что при помощи этого учения можно установить, мир и гармонию, помирить рабочих с хозяином, мужика с помещиком, а власть со всеми. Тогда людям незачем будет слушать социалистов и все заживут дружно, хорошо, как завещал нам Христос. В этом что-то есть, а?
— В этом, осмелюсь заметить, ваше величество, кроется пагубная идея Народ должен чувствовать державную силу царя — это самое главное.
— Вот это действительно я упустил! — с видимым сожалением процедил Николай.
— И вообще, ваше величество, полагаю так: чем у жандарма меньше идей, тем лучше.
— Пожалуй… А ему письмо написал, гм, да… Однако… Ульянов, а?! Ужасная семья… Ну и что с ним хотят сделать?
— В административную ссылку, ваше величество, в Сибирь.
— Ну что же! Может быть, поостынет там! Пусть и все эти пятьсот там живут, но в разных, надеюсь, местах?
— Совершенно в разных, ваше величество.
— И чтобы не влияли, чтобы с мужиками не встречались.
— Слушаюсь, ваше величество.
— А Ульянов, он что — запирается на допросах? Страшен собой?
— Внешне, говорят, обыкновеннейшая личность.
— Вот как!
— Но очень начитанный. В камеру потребовал много книг, статистические различные выкладки, земские отчеты, доклады министров. Интересуется, видите ли, народным хозяйством империи, изучает, так сказать, жизнь.
— Так, так. — Николай нервно пощипывал бороду.
— Единомышленники Ульянова предсказывают ему большую будущность.
— Так пресеките эту будущность! — резко сказал Николай. — Пресечь навсегда, — злым тоном добавил он. — Чтобы о нем забыли… чтобы духу его здесь не было…
— Слушаюсь, ваше величество.
— Да, вот еще что: у меня сегодня был мужик из села… Ах да, из села Дворики Тамбовской губернии, Лука Сторожев. Конечно, груб, неотесан, принес какую-то грамоту… Вы не знаете, что это?
— Сторожев? Как же, знаю. Этот мужик, ваше величество, со своей Грамотой побывал в разных местах. И, разумеется, везде получил отказ. Как раз в тяжбе мужиков из Двориков с помещиком замешан Владимир Ульянов.
— Вот каких они находят адвокатов! И, кстати, он мне говорил, будто и его сын…
— Как же, ваше величество! Готовился к поднятию мужицких бунтов посредством прокламаций и пропаганды.
— Так вы этого молодчика… подальше в Сибирь, и пусть поживет там подольше. И Ульянова тоже… подальше, подальше. Вообще-то вешать бы их или в крепость, но законы у нас… Ужасно либеральные у нас законы! — с раздражением говорил Николай. — Меня хотят лишить родительского престола, подбивают против меня чернь, а законы выгораживают этих, как их… Нелепость! Вот я сам займусь законами. — Николай помолчал, постоял у окна. — Благодарю, — сказал он потом. — По окончании дела — доклад мне на утверждение.
Николай был взбешен. Мутной волной поднялась злоба на тамбовского мужика, на его сына и на того, кто готовит из мужиков эмиссаров для поднятия бунта, на всех, кто хочет встать против трона. «Да, да! Мало их вешали, стреляли, заточали в крепости, в тюрьмы, посылали на каторгу, в ссылку… Мало, непозволительно мало! Непростительная слабость царствовавших ранее — и вот теперь все обрушилось на меня! Но я не буду слаб и малодушен. О, дайте мне срок, дайте укрепиться на троне, дайте время окружить себя верными людьми — уж я покажу вам!..»
Бесшумно вошел камер-лакей и доложил, что обед готов.
Флегонт сидел в доме предварительного заключения на Шпалерной. Там же, в камере 193, был заключен Ленин.
Охранки запретила Флегонту свидания в наказание за его дерзко-вызывающий тон на допросах. Он жил вестями, которые передавали ему по тюремному телеграфу — перестукиванием — или с помощью книг: в книжках между строчками молоком писалось какое-нибудь сообщение.
Посмотреть во двор можно было, только подтянувшись и повиснув на решетке. Однако и эта манипуляция удавалась редко; надзиратель, следивший за камерами, тотчас приказывал отойти от окна. Все-таки Флегонт умудрялся иногда повидаться с гуляющими по двору и переговорить с Апостолом и другими знакомыми, сигнализируя им пальцами. Несколько раз видел Флегонт во дворе Владимира Ильича, — вид его был всегда бодрый, лукавая усмешка играла на губах. Флегонту становилось веселее.
Как ни заботилось начальство об изоляции заключенных по делу «Союза борьбы», они все же сумели сговориться между собой о том, какие давать показания, что говорить и чего не говорить.
Прогулки и перестукивания занимали у Флегонта считанные часы. Безделье сильно угнетало его. Он попросил друзей раздобыть ему книг на воле, — книги начали приходить от неведомой «невесты».
Чтобы не терять силы, Флегонт делал гимнастику; без устали шагал он по камере, а чтобы закалить себя, спал без одеяла или ложился на каменный пол и лежал часами, пока тело не начинало коченеть. Тогда он вскакивал и согревался гимнастикой. С течением времени Флегонт приучил себя к таким лишениям, которые раньше счел бы невозможным для человека. Он еще шире раздался в плечах, лицо его обросло светло-каштановой бородкой.
Часто Флегонт пел… Но вот раздавалась команда под угрюмыми сводами тюрьмы, и песня замолкала.
Потом его вызывали на допрос к подполковнику Филатьеву, переведенному за год с чем-то до того из Тамбова.
Он считался в охранном отделении специалистом в области борьбы с социалистическим движением, ему поручали сложные дела наиболее закоренелых революционеров.
Филатьев не мог жаловаться на свою судьбу. Но, кроме десятка — двух сослуживцев, никто не знал о талантах и успехах Алексея Матвеевича.
Такое положение не удовлетворяло честолюбие Филатьева. Оставалось утешать себя тем, что это лишь начало, что он только расправляет крылья. После письма царю Филатьев энергично приступил к осуществлению своей идеи.
Предстояло создать союз мирного и гармоничного сотрудничества классов, руководить им, проникать с его помощью во все поры общественной жизни.
Как известно, хорошие и подлые мысли иногда зарождаются одновременно в нескольких умах. Такой ум предстал перед Филатьевым в обличии начальника московского охранного отделения Зубатова.
Идея умиротворения умов, взлелеянная Филатьевым, и план Зубатова были похожи как две капли воды. Но главное огорчение заключалось в том, что, пока Филатьев витал в облаках, Зубатов, беря быка за рога, привлек к своему проекту внимание московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Тот ухватился за план Зубатова и одобрил его.
Без всякой витиеватости и разглагольствований насчет добра, гармонии и прочего Зубатов писал в докладе, что если мелкие нужды и требования простолюдинов эксплуатируются революционерами для глубоко антиправительственных целей, то не следует ли правительству как можно скорее вырвать это оружие из их рук и взять исполнение задачи удовлетворения мелких нужд на себя? Тем более, мол, что для этого не потребуется никаких крупных преобразований, а нужно лишь усовершенствовать деятельность охранного отделения. Ну все точь-в-точь как думал Филатьев!
После того как в столичной охранке узнали об успехе Зубатова, начальство вызвало Филатьева. Как же это, мол, он допустил, чтобы Москва перехватила то, что созрело в недрах питерской охранки? Не прекратить ли подполковнику витание в облаках, не приступить ли к исполнению задуманного, чтобы подставить ножку Москве?
Ярость питерского охранного начальства была вызвана не только конкуренцией Москвы. Революционное движение, размах его требовали принятия срочных мер.
Движение захватывало широкие слои рабочих, социал-демократические идеи имели непостижимый успех и у рабочих и у интеллигенции. Было ясно, что никакие плотины вроде организации «молодых» или «легальных» марксистов не смогут задержать мощного потока, если не отвести его в каналы, приготовленные дальновидными людьми.
Но как ни бился Филатьев, люди для построения отводного канала не находились. Социалисты чуть ли не плевали подполковнику в физиономию, когда он пытался соблазнить их радужной перспективой содружества с охранкой; в интеллигенции шло брожение, а ухватиться было не за кого. В селах зрело что-то страшное, но возможностей для отвода мужицких страстей не предвиделось, а дело-то было как раз в том, что именно на крестьянстве зиждился план Филатьева Он был уверен, что крестьянство, фанатически преданное трону, должно послужить противовесом бунтующим рабочим; на крестьянство должно опереться самодержавие в надвигающейся битве с пролетариатом. Но прежде чем использовать крестьянство для борьбы в возможной революции, надо помирить мужиков с помещиками, бедняка — с кулаком и всех вкупе — с властью.
Таков был замысел Филатьева.
Начальство он успокоил. «Разумеется, — говорил Филатьев, — истории дрянная. Но пока зубатовская записка дойдет до государя, да пока он ее прочтет, да пока будет держать совет с приближенными, пройдут не то что месяцы, а может быть, и год и два…»
Зная отвращение высших сфер ко всяким новшествам, Филатьев заверил свое начальство, что все устроится к лучшему. Он дал торжественное обещание развернуться…
Филатьев собрал против участников «Союза борьбы» множество улик и рассчитывал, что главари его под давлением уличающих фактов смирятся, а некоторые из них, может быть, даже согласятся возглавить новое течение в охранном отделении.
Доложили о приходе товарища прокурора судебной палаты Кичина. В кабинет вошел толстый человек с бабьим лицом.
— Здравствуйте, Алексей Матвеевич, — тоненьким голосом сказал прокурор и схватился за щеку. — О-о, проклятые, ни днем покоя, ни ночью! Благословенный май, черт подери! Зубы спать не дают, а министр юстиции ужасно торопит с этим «Союзом борьбы». Будет докладывать государю, имейте в виду.
— Может быть, начнем, а? — жалобно сказал Кичин. — Кто у нас сегодня?
— Ульянов.
Запирается! — Кичин безнадежно махнул рукой. — Давайте Сторожева.
— Тоже отказывается говорить.
— А почему? Смею вас уверить, Федор Федорович, этот Сторожев был бы уличен уже на первых допросах, если бы мой коллега подполковник Клыков не держался рутины. Я, знаете ли, моего коллегу подполковника Клыкова считаю образцом человеческой тупости. Времена, дорогой мой, не те. Всюду прогресс, а в нашем деле он тем более необходим.
Прокурор с раздражением слушал Филатьева, которого почитал карьеристом и подлецом. Прокурор понимал, что разговор о допросах социал-демократов Филатьев затеял единственно с той целью, чтобы унизить его: ведь именно он с Клыковым допрашивал членов социал-демократической организации после их ареста. Кичин ненавидел Филатьева за язвительные намеки на рутину, но не мог не признать в нем некоторых новых качеств, редко встречавшихся раньше среди работников политического сыска.
Как-никак глубокое проникновение в революционные организации дало результаты: в конце концов именно Филатьеву охранное отделение обязано раскрытием «Союза борьбы»…
— Я же это сто раз слышал, Алексей Матвеевич. Я же присутствовал при допросах.
— Вот-вот! Из мелкой сошки подполковник Клыков умел выколачивать глупейшие сведения, а из главарей? Что он выудил из Ульянова? Впрочем, это так, к слову. Так с кого же начнем? Со Сторожева?
— Такой хам, такой хам!.. — застонал Кичин.
— Не в этом суть, Федор Федорович! По собранным нами сведениям, Сторожев личность очень любопытная. Мужик и пролетарий, но развит, начитан. Такие, знаете, книжечки штудировал!..
Филатьев позвонил. Вошел жандарм.
— Сторожева! — приказал Филатьев.
Кичин подошел к окну.
Вечерело, а дождь, начавшийся утром, не переставал лить, и на улицах творилось черт знает что.
Жандарм ввел заключенного. Филатьев махнул рукой, жандарм вышел.
Флегонт остановился у порога. В этот момент все, что так отличало Сторожевых, вдруг особенно стало заметным и во Флегонте: леденящее выражение глаз, твердая складка губ, железные скулы.
— Садитесь, — приветливо сказал Филатьев.
— Зачем вызывали? — резко спросил Флегонт. — Я все сказал, а чего не сказал, того не скажу.
«О господи, твоя воля! — подумал прокурор и зевнул. — До чего же все это надоело! Я же его предупреждал!»
— Мы готовы не тревожить вас, если вы пойдете нам навстречу, — любезно заговорил Филатьев. — Вы небось думаете: снова кто-то будет стучать кулаком по столу и совать вам под ребро револьвер. Между тем, хотите — верьте, хотите — нет, эти грубые приемы противны мне. Вам-то с ними приходится сталкиваться редко, а мне они просто, знаете, надоели.
Кичин застонал: «Какой цинизм, боже мой, какой цинизм!..
— Так что не будем упрямиться. Да и к чему? Ведь мы с вами старые друзья. Вы не узнали меня, а?
Только теперь Флегонт, все время думавший, где он видел этого прохвоста, вспомнил, что ему пришлось встречаться с ним в Тамбове.
— Бородка, бородка, Флегонт Лукич, изменила мою внешность, потому и не признали! — посмеивался Филатьев. — А вас забыть мудрено, громадны же вы, право! Будем разговаривать как старинные, так сказать, знакомцы, а? Начистоту. Вот допросы ваших друзей и единомышленников. С головой они вас выдали, Флегонт Лукич. Не подлецы ли, а? — Филатьев выкинул на середину стола листы бумаги. — Присаживайтесь, посмотрите, если интересуетесь. Секрета из этого я делать не намерен.
— Занятно, — недоверчиво проговорил Флегонт. — Так-таки и с головой? — Он сел в кресло.
— Читать даже противно. Есть же на свете негодяи… Например, небезызвестные вам Леонтий Слепов и Василий Волынин не раз видели вас на сходках, бывали вместо с вами на заседаниях Центральной рабочей группы… Ну и так далее… Почитайте, сделайте одолжение.
Флегонт начал читать показания.
Кичин сидел у камина, скучал, изредка издавал слабый стон и хватался за щеку. Филатьев подсел к прокурору и через плечо посматривал на Флегонта. Тот, кончив чтение, бросил бумаги на стол.
— Что скажете?
— Ну, прочел я все эти показания Ну и что?
— Странно в этих показаниях одно. — Филатьев незаметно подмигнул прокурору. — Вы из-за этих самых мерзавцев, можно сказать, несли голову на плаху, а они же вас выдали.
Филатьеву почудилось, будто его слова произвели впечатление. Он с удовольствием подумал, что, пожалуй, этот человек как раз то самое, что ему нужно.
Настоящий питерский рабочий и сам из мужиков! Лучшего деятеля для работы среди крестьян и не придумать!
— Этих людей вы мне не предъявили, заговорил Флегонт. — Что они на меня показывали, то мне неизвестно. Неизвестно мне и другое: они ли именно стали предателями? Ну, допустим, они. Не ради них я шел в это дело.
— Да, да, не стоит об этих подлецах говорить. Признаться, не для того я вас вызвал, чтобы допрашивать. Чего уж там допрашивать, батенька: вся ваша жизнь за последние годы у нас изображена, словно в романе. Всё знаем, всё! И почему из дому ушли, и как сюда попали… Только я не о том. Я сейчас говорил господину прокурору — человечество на заре нового века. Появилась новая идея — социализм. Эта идея соперничает не с монархией, боже меня упаси так плоско думать. Она яростно борется с другой идеей — христианской. Кто победит, известно одному небу, но человечество-то, человечество-то, Флегонт Лукич, оно между этими идеями, будто между молотом и наковальней! Христианская идея подчас уже не дает удовлетворения духовным запросам, потому что подпорчена, а примкни человек к вашей идее, его тотчас в камеру, на допрос, в Сибирь. А меня единственно заботит покой человеческий, мир, доброе сотрудничество. Дайте человеку покоя, душа требует покоя…
— Ну так дайте его! — насмешливо ответил Флегонт.
— К тому и веду, любезнейший Флегонт Лукич! — подхватил Филатьев. — но что для этого надо? Чтобы все подпольные идеи вышли на божий свет! Чтобы, с одной с одной стороны, они не представляли из себя запретного и, уж по одному этому, заманчивого плода, но, с другой стороны, чтобы эти идеи звали не к разрушению и несогласию, а к строительству, к гармонии.
— Занятно, — сказал Флегонт. — Это, стало быть, что же выходит? Выходит, что охранка хочет подмалевать всех под единый колер?
— Тон ваш мне непонятен, — сдерживая раздражение, проговорил Филатьев. — При чем тут охранка и какое-то там подмалевывание? Власть представит возможность рабочим и крестьянам открыто выражать свои недовольства, высказывать свои нужды и претензии к обидчикам. Пусть люди живут, содействуя прогрессу, а не становясь на путь противоречия правительству, которое единственно тем и озабочено, чтобы жизнь и быт тружеников прогрессировали к лучшему.
— Знаем мы этот прогресс, — с ухмылкой возразил Флегонт. — Ну ладно, что же дальше?
«Ну и мошенник! — подумалось ему. — Ишь ты, куда гнет!..»
— Ловко! — с восхищением заметил Флегонт. — Ловко, что и говорить! Вот то же самое мы слышали от легальных марксистов. Вам бы с ними столковаться, вот это была бы компания.
— И столкуемся! И с ними столкуемся, и с вами. — Филатьев был так увлечен собственным красноречием, что не заметил издевательской усмешки Флегонта.
— Но это еще не все, — горячился он. — Мы откроем двери рабочих казарм, народных домов, клубов, сельских общественных заведений. И пусть там народ честно и правдиво излагает свои требования. Более того, мы будем просить, мы умолять будем, чтобы умнейшие революционные лидеры руководили этой грандиозной дискуссией идей, этим невиданным в мире союзом мира, гармонии, доброго согласия.
— Здорово! — подзадоривал Филатьева Флегонт. — Вот уж что здорово, то здорово! Но ведь все это пока одни разговоры. А народ, вы его знаете, он все насчет послаблений будет гнуть. Как же насчет того распорядитесь?
— Бесценный! — проговорил сияющий Филатьев. — Я только и ждал этого вопроса. Вот что значит здоровая крестьянская натура! Ну ясно, без экономики ни шагу. Но и тут можно без всяких скандалов. Зачем социалистам тайно подбивать рабочих на забастовки? Помилуйте! Можно регулировать страсти идейные и страсти экономические.
— Ну, а ежели не сговоримся?
Филатьев отметил это «сговоримся».
«Клюнуло!»
— А если не сговоримся, друг мой, — подхватил он, — тотчас предупредим какого-нибудь там господина Сукин — сынова: «Тут ваша алчность чрезмерна, мы призовем рабочих к забастовке, а покупателей к бойкоту, если вы не уступите справедливым требованиям…»
— Все-таки — вдруг не договорятся?!
— К власти пойдем. Власть рассудит беспристрастно.
— Та-ак. Власть? Ладно. Ну, а мужики?
— Опять же только и ждал этого вопроса! Нам ведь все известно насчет ваших мужицких устремлений. Мы знаем, что вы мечтаете быть эмиссаром партии по мужицким делам. Но зачем же примыкать к демагогам, ежели и без них все можно устроить к всеобщему удовольствию?
— Ну что ж, — с благожелательностью, обласкавшей слух Филатьева, сказал Флегонт. — Почти все правильно, не подкопаешься… Вообще, так сказать, пока еще только мысленно…
— Именно, именно, пока в мыслях. Вернее, в идее. Но кто же нам помешает превратить идеи в живое дело и, благословясь, начать, а?
Филатьев торжествовал. Какая рыбка попалась! Он сиял, он посылал прокурору знаки и жесты, а тот страдал все больше — красноречие Филатьева выводило его из себя.
— Этакая, значит, всеобщая обедня под надзором начальства? — задумчиво проговорил Флегонт.
— Я понимаю, что под обедней вы представляете гармонию интересов, не так ли? Тут вы совершенно правы. А вот насчет начальства, как будто и в насмешку. Не пойму я вас… В том-то и дело, чтобы без начальства, а самодеятельно, чтобы самим же и руководить.
— Понимаю, — протянул Флегонт, — все понимаю… Дескать, не согласитесь ли вы, Флегонт Лукич, возглавить эту самодеятельную охранную обедню? — сбросив всякую личину доброжелательства, резко, с грубоватой откровенностью спросил Флегонт. — Вот что я отвечу вам на все эти приманки, господин подполковник. Ежели выйдет по-вашему, революционеры, ясно, отклик свой дадут…
— …и тем покажут свою мудрость, — вставил Филатьев.
— Да, да! Ткнут пальцем в вас: мол, кто этому подвоху главный устроитель, товарищи, — охранник и его приятели из наших подлецов, всякие там Слеповы и иже с ними.
Филатьев еще не терял надежды, слишком уж прельщал его Флегонт.
— Добрейший Флегонт Лукич, не отказывайтесь, подумайте. Я и для вас добра хочу Не хочу я, чтобы вас в Сибирь… Я на воле хочу вас видеть, Одно ваше слово — и эти двери откроются перед вами.
— Нет, — отрубил Флегонт. — Выдумка ваша вполне ясная Вы поняли, что революцию в кандалы не закуешь, и выдумали шелковую удавку. Не получится, господин Филатьев!
По мере того как Флегонт произносил эти слова, нервное лицо Филатьева все больше темнело, а бабья физиономия Кичина являла собой вид столь неприлично торжествующий, что, не будучи в состоянии скрыть свои чувства, он предпочел повернуться к подполковнику спиной.
Филатьев встал.
— Значит, изволите упрямиться?
— Никоим образом, все как на духу.
— Вы лжете! — со злостью крикнул Филатьев. — Вы лгали на всех допросах. Ваш отец — уважаемый человек в селе Хоть бы его-то не срамили.
— Оставьте отца в покое, — резко перебил Филатьева Флегонт. — Вы охранник, я арестант. Вы сказали, будто я вру А давайте, господин Филатьев, вообразим такую картину: вы арестант, а я вас допрашиваю…
— Молчать! — прикрикнул Филатьев.
Кичин поднялся, медленно подошел к Флегонту, приставил к его носу кулак:
— Этого хочешь? Говори, мерзавец!
— Но, но, потише! — вызывающе ответил Флегонт. — У меня эта штука поболе вашей будет.
— Ульянова знаешь? — едва сдерживаясь, спросил Филатьев.
— Кого?
— Ульянова! Ты что, оглох?
— Так точно. И оглох, и языка лишился, прокурор меня испугал! — Флегонт рассмеялся.
— Нам известно, что Ульянов был за границей. Видел он там Плеханова?
— А зачем вам знать? — Флегонт смотрел на Филатьева с нарочито-нагловатой усмешкой.
— Отвечать, каналья! У нас все равно есть об этом сведения.
— Ну, раз есть, чего же вам от меня надо?
— Ладно, посиди, подумай.
— Наше дело такое — посидеть, посидеть да побегать.
— Не вздумай.
— А уж насчет этого вашего совета не спрошу.
— Я тебе еще в Тамбове говорил — далеко пойдешь. И пойдешь. Ты не только социалист, ты террорист. Я тебя годков эдак на пять закатаю. В Сибирь по этапу… Пешочком…
— А я вам в Тамбове и ответил: я далеко собрался.
Филатьев позвонил. Вошел жандарм.
— Увести. И никаких передач и свиданий!
— Слабонервный вы человек, господин Филатьев, — презрительно сказал Флегонт и вышел, сильно хлопнув дверью.
— А вы говорите: новая система, век прогресса, — съязвил прокурор. — Надеюсь, вы изменили мнение о приемах Клыкова?
— Нет, — упрямо возразил Филатьев, — я своего добьюсь!
— Возможно. Вы, батенька, среди попов поищите себе помощника, — посоветовал Кичин. Есть среди них такие экзальтированные натуры. Кто там следующий?
Филатьев не успел ответить — в дверь постучали. Вошел жандарм и подал пакет. Небрежным жестом Филатьев сломал сургучную печать.
— О-о… — сказал он, прочитав бумагу. — Какое несчастье!..
— Что там?
— Сообщение из Москвы: катастрофа на Ходынском поле…
— Что вы, Алексей Матвеевич! — испуганно проговорил Кичин.
— Читайте, читайте! Полторы тысячи задавленных! Эх, сапожники! Не сумели давки предупредить. Остолопы, господи, какие остолопы!..
В коронационные торжества вколотили двадцать два миллиона рублей. Послы и посланники разнесли по всему миру весть о наикрепчайшем положении российской валюты. Газеты на всех языках и на весь свет прославляли могущество и неслыханное богатство русского царя.
Ни покушений, ни скандалов!
Родственники не поссорились ни разу, министры преуспевали в делах, а драгоценный, хотя и нелюбимый, Сергей Юльевич преподнес чудесный подарок: договор с китайским министром Ли Хун-чжаном на право постройки Великой транссибирской магистрали, часть которой должна была пройти по китайской территории.
Кто-то шепнул Николаю, будто за подпись на договоре китаец получил от Витте миллион. Навет был пропущен мимо ушей. Прежде всего зачем нужен миллион старцу, чтущему истину превыше всего? Затем: китаец, правда, отдал России полосу земли для дороги, но в обмен получил договор об оборонительном союзе. А если миллион и уплыл — бог с ним, игра стоит свеч!
Да, все шло отлично, лучшего бы и желать невозможно, если бы не этот ужасный ходынский позор.
Сотни трупов, а покалеченных, помятых не сосчитать. И все из-за глупейшей аляповатой кружки, из-за полуфунта колбасы, к тому же, говорят, гнилой, да из-за фунта изюма! Кто виновник? Может быть, нарочно? Может быть, со злым умыслом?
Охранка доносила: на всех улицах первопрестольной появились афиши — всего два слова: «Царь Ходынский»… Не успевают сорвать — появляются новые, в еще большем количестве.
Ходынский царь!
Когда Николай и Аликс ехали на торжественный обед в германское посольство, вслед неслись крики:
— На похороны езжай! Найди виновных, Ходынкин!
Николай бесновался. Аликс утверждала, что это сделали враги Ники, ее враги. Так ужасно начать царствование!
Николай то успокаивал жену, то говорил по телефону и, забыв воспитанность, кричал и бранился. Между тем приходили все новые вести о чудовищных жертвах. Девятьсот трупов, тысяча, полторы тысячи, две тысячи!..
Говорят, будто все началось из-за того, что царские бесплатные гостинцы начали раздавать не в десять часов утра, как было объявлено, а чуть ли не с полуночи. Будто люди, заметив, что раздатчики на Ходынском поле начали совать гостинцы своим знакомым, взлютовали, бросились на ларьки, где лежали кулечки с кружкой и угощением, а вокруг ларьков незасыпанные ямы, даже колодцы… Многие падали в ямы, рытвины и уже не встали — толпа прокатилась по ним… Да и в толпе к этому часу из-за ужасного скопления и великой тесноты многие задохлись от нехорошего воздуха, висевшего над людьми густым облаком. Мертвые так и передвигались с толпой, потому что не могли упасть.
К утру ларьки оказались разбитыми, угощение растоптано, озорники пакостили в картузы и в коронационные кружки и клали их с записками у царского павильона: «Вот тебе подарок от нас, царь Ходынский!»
Журналист Суворин будто бы выразился так: «Если и можно когда сказать: «Цезарь, мертвые приветствуют тебя!» — то именно сегодня».
И все это как раз в тот день, когда «мы, коронованный и миропомазанный», должны, согласно церемониалу, явиться на Ходынское поле и принять участие в народном гулянье.
— Ехать на Ходынку! — приказал Николай.
Напрасно его отговаривали! Он сам должен увидеть это поле смерти и позора. Он успокаивал Аликс:
— Если мы не поедем, будет еще хуже — подумают, что боимся. Мы увидим бедствия и примерно накажем виновных; мы не пожалеем веревок для тех, кто посмел унизить наше могущество в глазах иных держав. Я им покажу, что и во мне течет кровь Петра и Павла.
На Тверской царю повстречались пожарные дроги — в них навалом везли убитых и задавленных. Из-под коротких грязных рогож торчали ноги, руки, окровавленные головы…
Николай подошел к дрогам, постоял около них.
— Кто они? — дрожащим от злости голосом спросил он у пожарника, почти потерявшего сознание при виде его величества.
К дрогам подскакал начальник московской полиции полковник Власовский.
— Здравия желаю, ваше величество! — просипел полковник, сорвавший голос во время торжеств.
— Я спрашиваю, — зеленея от бешенства, произнес Николай, кто эти несчастные?
— Мужики и бабы, наше величество! Из Московской и Тульской губерний. Осмелюсь доложить: только через один Курский вокзал приехало двадцать пять тысяч этих болванов! — отрапортовал Власовский.
— Как вы сказали? — с ненавистью глядя на Власовского, переспросил Николай. — Почему болваны? Они на мой праздник ехали.
— Так точно, ваше величество, — невпопад ответил Власовский, проклиная эту встречу.
— Кто вы такой? — не скрывая злобы, спросил Николай.
— Московский обер-полицмейстер полковник Власовский, вашего величества верный подданный!
— А-а! Полицмейстер? — зловеще проговорил Николай. — Так это вы… — Он даже запнулся в припадке неистовой злобы. — Так это вы виноваты?
— Никак нет, ваше величество!
— Молчать! — грубо сказал Николай. — Негодяй! Разберусь и повешу, так и знай, — и подозвал экипаж.
Мрачная Аликс сказала ему по дороге:
— Ники, ты должен сдержать свое слово, слово царя. Ты должен кого-нибудь повесить за Ходынку, или весь мир сочтет тебя ничтожеством.
— И повешу! — Николай дрожал от злости. — Канальи!..
Он решил сам расследовать обстоятельства катастрофы, а потом повесить виновников несчастья, которые омрачили его праздник, его торжество, запятнали величие и славу единодержавия.
— Да, да, я сам осмотрю поле, проверю, правда ли, что не были засыпаны канавы и колодцы, правда ли, что не оказалось воды на всем поле, что не было достаточного количества войск, чтобы восстановить порядок…
Николай в самом деле был убежден, что установит истину, найдет виновных и накажет их, кем бы они ни оказались. В эту минуту он совершал ошибку, которую совершали все правители до него: он воображал, будто одного его слова достаточно для того, чтобы установить истину, и одного движения руки довольно, чтобы наказать делающих зло. Он полагал себя могущим все сделать, все решить и изменить течение жизни.
Он с великим страхом вспомнил, что сегодня, после народного гулянья, он дает обед волостным старшинам, то есть посланцам тех людей, которых везли среди белого дня на дрогах, навалив одного на другого, как дрова.
Было приказано выдать каждой пострадавшей семье по тысяче рублей. Но разве откупиться рублями от всесветного позора, от глумления врагов, от издевок либералов, от угроз бомбистов? Повесить виновных! И объявить, что повешены они за зло, причиненное империи и коронованному императору. Мерзавцы, они узнают, сколь страшен его гнев!
Приехав на Ходынку, Николай захотел осмотреть поле.
Но тут вмешался департамент полиции.
— Ваше величество, — доложили ему, — ходить по полю нельзя даже при сильной охране. Среди толпы появились агитаторы…
— Ну и что же? — вызывающе спросил Николай директора департамента полиции. — Я пойду. Молчать!
— Могут быть последствия, ваше величество. Только через мой труп вы выйдете из павильона.
— К черту последствия! К черту вас! Вы и без того будете трупом, я вас повешу первым.
— Государь, я готов умереть хоть сейчас. Но умрете и вы, если пойдете в толпу…
— Что это значит?
— Замечены люди…
— Ну?
— С бомбами!
Николай вздрогнул.
— С бомбами?
— Так точно, ваше величество. И с револьверами.
— Но при чем здесь я?
— Они всегда и во всем обвиняют только вас… Вообще вам лучше уехать, ваше величество. И через задние ворота, во избежание…
Дядя царя, генерал-губернатор московский Сергей Александрович, громогласно заявил племяннику, что, если его величество выйдет в поле, он сию же секунду, вот тут же пустит себе пулю в лоб.
— Но я хочу проверить сам! — обуреваемый сомнениями и страхом, сказал Николай.
— Поручите сделать это надежному сановнику, — проскрипел Победоносцев.
— Кому? — не оборачиваясь, спросил Николай.
— Графу Палену, например, ваше величество, — с поклоном, обращенным к императорской спине, ответил Победоносцев.
— Отлично!
Сергей Александрович сделал пренебрежительную гримасу: кандидатура графа Палена никак не устраивала его — безусловного виновника ходынской катастрофы.
— Ваше величество… — начал было он.
Николай с досадой топнул ногой и резко сказал:
— Поручить расследование Палену!
Затем, постояв несколько минут у балюстрады павильона и выдавив на лице жалкую улыбку, уехал через задние ворота во избежание осложнений.
После обеда Николай принял великих князей — своих дядей: Владимира Александровича, командующего императорской гвардией, и Сергея — московского генерал-губернатора.
Они пришли с протестом: как можно поручать дряхлому графу Палену расследование причин катастрофы?!
Известно, что граф принадлежит к окружению вдовствующей царицы и ненавидит всех великих князей скопом. Это он сказал фразу, ставшую знаменитой, что великие князья безответственные люди и поручать им государственные дела никак нельзя.
Николай знал эту фразу.
— Ну и что же? Пален прав, — проговорил он с такой резкостью, какой дяди не слышали никогда. — Вам ничего поручать нельзя, да! — выкрикнул царь. — Ты, — Николай обратил гневный взгляд на Сергея, — ты генерал-губернатор Москвы, ты отвечаешь за порядок в городе, когда я здесь. Я накажу тебя, если установлено, что ты виновен в ходынском безобразии. И вас, — нервно морщась, он осмотрел дородную фигуру Владимира Александровича. — Вы командуете гвардией! Вы виноваты в том, что не дали войск для установления порядка.
— Это ваше последнее слово, ваше величество?
— Да! — выпалил Николай.
Тогда великие князья заявили, что они оскорблены, что слова племянника о наказании, конечно, вздор, но они сегодня же уедут за границу с семьями, где будут защищены от инсинуаций врагов хотя бы расстоянием.
Николая загнали в тупик.
— Решайте, ваше величество, — проговорил хамоватый от природы Сергей. — Скандал будет, ваше величество, такой скандал, какого в доме Романовых еще не было.
— У вас есть что-либо еще сказать мне? — устало спросил Николай.
— Да, ваше величество, — прохрипел тучный, страдающий одышкой великий князь Владимир. — Расследование отлично может произвести министр юстиции Муравьев.
— Я подумаю. — Николай отпустил дядей, затаив на них зло.
Палену было сказано, что государь, принимая во внимание преклонные лета графа и не желая утруждать его, дело о расследовании причин катастрофы передаст министру юстиции.
Но об этом немедленно узнала вдовствующая царица, покровительница графа Палена.
Мама вызвала сына. Она сурово говорила с ним. Она сказала, что министр юстиции — ставленник Сергея, что он не беспристрастен и уже сейчас распространяет слух, будто бы в катастрофе виновен министр двора. Между тем известно, что министр двора служил еще папа, и если сын хочет оскорбить память ее покойного и незабвенного супруга, то это его дело, а что касается Марии Федоровны, то она завтра же уедет к отцу в Данию и там расскажет всем и каждому о безобразиях, творящихся при дворе ее сына.
— Кого же вы полагали бы назначить для расследования? — спросил Николай, опасаясь, что гордая и суровая мама, враждующая с Аликс, чего доброго, и в самом деле укатит в Данию, а уж это будет означать действительно колоссальный скандал.
— Палена! — сказала мама.
Снова послали за графом Паленом.
Тот явился с отказом. Он заявил, что, едва занявшись делом, натолкнулся на непреодолимые препятствия. Уж лучше на старости лет ему не ввязываться в придворные интриги и поберечь свое здоровье.
Что же это за препятствия?
Граф Пален пояснил: московский генерал-губернатор великий князь Сергей утверждает, что московская полиция не была обязана включать Ходынское поле в сферу своего внимания. Празднование там устраивало министерство двора: стало быть, оно и должно отвечать за порядок на поле, стало быть, оно отвечает и за жертвы. Министр двора, допрошенный графом, резонно ответил, что действительно празднество устраивал на Ходынке он, но у министра двора, как известно, нет ни войск, ни полиции. Великий князь Владимир Александрович не дал войск для охраны порядка на Ходынке, а великий князь Сергей не дал полиции. Граф Пален попросил разъяснений у Владимира Александровича. Тот гневно заявил, что он и не подумал бы дать войск, если бы у него их попросили: войска нужны для охраны священной особы императора, а не для всяких глупостей, затеваемых черт знает для чего. «Охранять поле должна была полиция, а не войска!» — заключил разгневанный князь.
Верховный шеф московской полиции великий князь Сергей сказал, что полиция была занята вылавливанием революционеров и возмутителей. Займись она Ходынкой — государя давно бы разорвала бомба.
Запутавшись во всем этом, граф Пален слезно просил государя освободить его от разрешения неразрешимого.
— Ведь все равно, — прибавил он, — настоящего виновника вы не найдете, да если и найдете — не повесите.
— Как не повешу? — закричал Николай. — Повешу! Повешу, кто бы он ни был!
Граф, сардонически усмехаясь, откланялся.
Позвали министра юстиции. Тот, помня благодеяния великого князя Сергея Александровича, сделал вывод, что виноват министр двора. Матушка начала укладывать чемоданы и сундуки.
Великие князья сказались больными и никого не принимали: в обоих домах тоже укладывали сундуки и чемоданы.
Уже не владея собой, Николай просил совета у одного сановника, у другого, у Витте и у Победоносцева.
Витте и Победоносцев, считая своим священным долгом говорить царю только правду, но притом опасаясь, как бы не обидеть вдовствующую императрицу или великих князей, в один голос заявили, что виноват… московский полицмейстер полковник Власовский.
— Ах, этот идиот? — вспылил Николай. — Повесить! Повесить на Лобном месте в назидание прочим. Я покажу им всем! Я покажу, что мы не только умеем устраивать торжества на удивление всему миру, но и, к ужасу всего мира, жестоко карать злодеев! А после казни, по примеру великих древних царей, мы едем с нашей супругой в монастырь, дабы молить бога о прощении и о том, чтобы кровь невинных не пала на нас, на наших детей и наследников. Приготовиться к поездке в монастырь! Отменить бал у французов! Строить виселицу на Лобном месте!
Все это происходило утром, и двор переполошился: царь едет в монастырь.
Вдовствующая царица, приостановив укладку чемоданов, вызвала Победоносцева, просила его воздействовать на государя и приказала передать сыну, что она никуда не уедет, если он отменит поездку в монастырь.
Победоносцев пошел к царю. Николай принял его и разрешил говорить.
Константин Петрович сослался на столь же печальную историю, случившуюся в царствование какого-то короля. Тогда тоже задавили две или три тысячи человек. Но король поступил очень мудро: он сделал вид, что ничего не произошло, и все замялось само собой. А в монастырь ехать совершенно неприлично. Зачем монастырь, когда о безвинно погибших можно помолиться дома? Съездить на бал, побыть там немного, возвратиться домой да и пасть на колени! Но ведь и то сказать — безвинные ли это жертвы? Ведь от жадности полезли, стадо ведь дурачье, пьяных, говорят, было чуть ли не половина… Уж если кому и рубить голову, так Витте, этому насадителю пьяного разврата! Стоит ли из-за жадного сброда затевать поездку в монастырь? Ведь газеты бог знает какой шум поднимут.
Николай отпустил Константина Петровича, не изменив решения. Вдовствующая императрица послала к сыну Витте. «Он в чести, — думала Мария Федоровна, — может быть, воздействует».
Витте, увещевая Николая, ссылался на слова китайца Ли Хун чжана. Тот, узнав о катастрофе, спросил Сергея Юльевича: «Неужели государю скажут об этом несчастье?» — и был очень удивлен, когда Сергей Юльевич ответил ему, что государь все знает.
Китаец заявил:
— В той провинции, где я был наместником богдыхана, однажды случилась чума и убила миллион человек. Но разве я сказал об этом богдыхану? Зачем беспокоить главу государства печальными вестями? Этим горю не поможешь.
Николай отослал Витте, ничего ему не сказав, но поездку не отменил.
Тогда пришел Сергей Александрович.
Он упрекал племянника в жестокости. Поездку в монастырь он считал величайшей бестактностью. Монарх должен стоять выше всего. Это урон самодержавию! Что же касается его, Сергея Александровича, то эта поездка — пощечина лично ему. Он за границу не поедет, он убьет себя в ту минуту, как только царь покинет Москву. Он умолял, он готов был стать на колени, он упрашивал царя ехать на бал и отменить поездку в монастырь.
Николай кричал, гневался, но постепенно сдавался. Тут подоспела вдовствующая императрица. Она наговорила сыну всяких страхов. В монастырь? А знает ли он, что по дороге его подстерегают бомбисты? Так ничтожно окончить царствование?!
— Моего благословения на поездку нет! — пригрозила мать.
Сын сдался.
— Государь отменил поездку в монастырь! — пронеслась команда. — Государь едет на бал во французское посольство!
Сергей Александрович решил, что теперь можно вступиться и за Власовского.
— Хорошо! — говорил он Николаю. — Пусть все свалили на безвинного полковника. Пусть этим задета моя честь. Вам, ваше величество, это, положим, безразлично. Но зачем же вешать? Или даже судить? Или отстранять? Ведь он преданнейший ваш слуга, дворянин, умница, хотя и хам. Но как же без хамства управлять этим хамьем? Да и то сказать — ну, две тысячи убиты… Хорошо, но ведь тем, что мы уберем Власовского, мы не воскресим ни одного из них! Более того, мы проявим слабость перед разной сволочью, которая требует, чтобы судили меня, чтобы вешали Власовского! Да они и вас, ваше величество, готовы повесить. Они в вас и видят главного виновника! Я вас прошу, ваше величество… Я умоляю вас и прошу помиловать Власовского.
На балу во французском посольстве никто, разумеется, не вспомнил, что Николай («сильный, державный, царствуй на страх врагам!») начал свое правление, стоя в крови убитых подданных, что он простил убийц, сделавшись, таким образом, соучастником убийства.
Царь танцевал с женой посланника; она мило улыбалась, что-то лепетала. Царь тоже выдавливал улыбку на сером лице, а внутри у него все кипело от страха, — он видел взгляды, бросаемые на него со всех сторон, слышал перешептывание за спиной… Он был необыкновенно зол, и зол не столько на тех, по чьей вине погибли тысячи людей, сколько на тех, кто погиб, кого убили. Куда неслось это презренное, жалкое стадо? Да о какой же конституции может идти речь, если те, для кого она должна быть написана, просто дикари? Не конституция им нужна, а кнут, кнут, кнут…
«Боже, какой скандал устроила мне эта раздавленная мразь! — думал государь русский. — На весь мир ославили, испортили так хорошо начатую игру…»
Он просто трясся от злобы и быстро покинул бал.
Перед отъездом из Москвы он вызвал полковника Власовского и, не глядя на него, сказал, что прощает ему «упущение»…
Дома с царицей была истерика. Она кричала, что пророчество старца Серафима сбывается, что бог покарает их, если старца не причислят к лику святых; укоряла мужа в слабоволии и билась, словно в падучей…
Между тем заключенный в камере № 193 не переставал удивлять тюремное начальство. Он не буйствовал, не хандрил, не жаловался на скуку, был добродушен, вежлив и даже, что особенно удивляло тюремщиков, очень весел; гулял по камере, заложив руки в карманы, пел: «Нас венчали не в церкви», — и подмигивал надзирателю, когда тот открывал волчок камеры, чтобы проверить, чем занят арестант.
Особенно оживился он, узнав о приезде из Москвы сестры Анны. Она быстро добилась свидания с братом. Ленин просил Анну Ильиничну ни в коем случае не пускать в Питер мать. Он очень волновался по этому поводу.
— Пожалуйста, Аня, — горячился он, — не разрешай ей ездить сюда. Все равно хлопоты ни к чему не приведут. Она только заболеет от горя. Нет, нет, не надо этого: держи ее в Москве и не пускай сюда. Скажи, что я здоров, бодр и люблю ее.
Анна Ильинична заплакала, потому что брат, как она заметила, сильно похудел, движения его были нервны, речь порывиста.
Однажды Владимир Ильич послал на волю письмо. Он писал о какой-то большой работе, задуманной им; работа эта, очевидно, захватила его, и он страдал от мысли, что, может быть, придется отказаться от нее. Главную трудность он видел в подборе книг. Книг требовалось очень много, и притом очень редких, — нужны были экономические исследования, статистические сборники земств…
Правда, с обычной обстоятельностью он описывал способы доставки книг в камеру, но тут же указывал на препятствия. В конце был помещен солидный список книг.
Анна Ильинична бегала по библиотекам, к знакомым земцам, собирала справочники, таблицы, выкладки, сметы, бюджеты, постановления земских съездов. Все это переправлялось Ленину, и камера его была до такой степени завалена книгами, что они мешали ему ходить.
Теперь Ленин начал удивлять надзирателей еще больше: целыми днями он щелкал на счетах или читал. Начальник дома однажды полюбопытствовал, что читает самый тихий и положительный из его «квартирантов». Оказалось — скучища смертная! — статистику Саратовской земской управы.
На свидание к нему ходили Анна Ильинична и квартирная хозяйка, — знакомство с нею отрицать было нелепо.
Во время свиданий Ленин иносказательно разъяснял непонятные места в его письмах. Анна Ильинична, связанная с оставшимися после двух арестов членами «Союза борьбы», передавала брату все, что знала о забастовках, о новых арестах.
Обычно вдоль решетки ходил надзиратель и прислушивался к разговорам. Часто он обрывал свидание, если арестованный начинал говорить неполагающееся; Ленин ни разу не попался. Его беседа с сестрой была похожа на болтовню двух молодых людей. Арестант шутил, острил, пел песенки, Анна Ильинична слушала и запоминала шутки, остроты и песенки брата, потому что все это имело свой скрытый смысл.
Ленин был неистощим на выдумки и хитрости; казалось, для него нет ничего невозможного. В присутствии надзирателей он передавал на волю советы, требования. Это был язык, который понимали лишь двое — брат и сестра.
Ленин скоро узнал все о товарищах, сидевших в тюрьме, об их настроениях, здоровье и нуждах. Знал он также и о том, что делалось на воле.
— Нет такой хитрости, которой нельзя было бы перехитрить, — говорил он Анне Ильиничне и посмеивался.
Министр юстиции писал царю, что «дальнейшее распространение рабочего движения и дисциплина тех, кто участвует в стачках, находится в прямой зависимости от деятельности революционных сообществ, именующих себя «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса».
А «Союзом борьбы» руководил тот, кого жандармы считали надолго похороненным в тюрьме.
Мать Ленина писала в департамент полиции одно заявление за другим с просьбой освободить сына на поруки до окончания дела.
Петербургское губернское жандармское управление, куда департамент направил просьбу Марии Александровны, ответило: ввиду упорного запирательства ее сына прошение оставить без последствий.
Жандармы еще не забыли гнева Александра Третьего, когда тот увидел на своем столе прошение Марии Александровны.
Таня, покорно подчинившись приказу Центра, не пыталась увидеть Флегонта. Но однажды ее охватила такая гнетущая тоска, что она решила рискнуть.
Очистив квартиру от нелегальщины, Таня объявилась невестой Флегонта и стала добиваться свидания с ним.
Запретный срок, наложенный Филатьевым, кончался. Отчаявшись получить от Флегонта какие-нибудь сведения о сообщниках, подполковник распорядился разрешать свидания со Сторожевым всем, кто попросит. «Может быть, — гадал он, — среди мелочи клюнет и крупная рыба».
Тане дали разрешение.
Свидание было коротким, но оно решило их судьбу. Как она тосковала по Флегонту! Как она рвалась к нему!
И вот он перед ней; лишь решетка разделяет их. Глаза его робко и вопрошающе смотрят на нее, улыбка освещает родное, любимое лицо. Он стоял, ухватившись руками за толстый железный прут, и смеялся.
— Ну, скажи мне что-нибудь, Флегонт! Разве ты не рад видеть меня?
Слеза скатилась по щеке Флегонта, сползла на бороду.
— Как ты можешь так говорить, Танюша! Разве не знаешь любви моей?
— Знаю, — радостно вырвалось у Тани. — Милый мой, мы расстаемся ненадолго.
— Меня высылают в Тобольскую губернию. В село Покровское, а где оно, понятия не имею.
— Я приеду к тебе, Флегонт, жди меня.
— Нет, нет, ты нужнее на воле!
— На воле! — Таня горько улыбнулась и шепнула: — Кто ж знает, сколько я еще продержусь на воле.
— Держись, Таня, держись, — сказал Флегонт, — это важно.
— Постараюсь, но если что-нибудь случится, я настою на своем и буду там, где ты.
— Нет уж, пусть лучше ничего не случается. Я все равно буду тебя ждать. Все годы, каждый час думать о тебе.
— Спасибо, родной, это поддержит меня. Ты не тоскуй, знай: и я всегда в думах буду с тобой.
Конвоир сказал, что свидание окончилось.
Таня протянула через решетку руку. Флегонт поцеловал ее.
— Я буду любить тебя, сколько бы мне ни пришлось ждать тебя, — шепнула Таня.
— Попрошу! — рявкнул конвоир.
— И я, и я! — крикнул вслед Тане Флегонт.
Таня не подозревала, как радовался Филатьев ее появлению. Он нарочно держал Таню на воле несколько месяцев, пока не выяснил, с кем она связана в «Союзе борьбы». Таню арестовали на другой день после свидания с Флегонтом. Вместе с ней арестовали еще десять социал-демократов: надеялись, что они дадут сведения об остальных. Филатьев вызвал Таню раз, другой и убедился, что из нее ничего не вытянешь — молчит или говорит дерзко и вызывающе.
Царю представили на утверждение доклад о «Союзе борьбы». Министр юстиции, внося на высочайшее рассмотрение указ о наказании виновных, предлагал выслать Ленина в Восточную Сибирь.
Царь, прочитав доклад, отметил старательность охранки, Филатьева особенно, и прибавил осужденным еще по одному году ссылки.
В тот же день утром матери Владимира Ильича объявили, что она допущена на свидание с сыном.
Все-таки она вырвала у тюремщиков свое право, право матери видеть сына. Замки и засовы Дома предварительного заключения открылись перед ней…
Предварительного!
Держать человека четырнадцать месяцев в одиночке называлось у охранки предварительным заключением! После одного из допросов Филатьев, взбешенный упорством Ленина, запретил ему свидания и передачу книг. Однако прокурор Кичин отменил этот приказ. Ленин не знал, что Кичин аргументировал свой поступок весьма оригинальными соображениями.
— Что бы мне, батенька, ни говорили, — мурлыкал прокурор Филатьеву, — ученый остается ученым даже в тюрьме, а его труд есть достояние государства. А вдруг Ульянов напишет нечто такое, что украсит Россию?
Книги снова появились в камере, свидания возобновились, переписка шла своим чередом.
За стеной, в соседней камере, кто-то часто пел. Ленин не знал, что в ней сидит Флегонт. Он с удовольствием слушал «Вечерний звон». Его трогали в этой песне глубина и искренность чувств.
Как много дум наводит он, выводил Флегонт.
Слушая эту песню, Ленин вспоминал родной город… Привольно и широко раскинулся он на берегу Волги, которая для каждого русского сердца так же невыразимо прекрасна и мила, как Москва, как березы и могучие сосны в лесу, как яблоневый цвет по весне и осенние гроздья рябины, как снег на полях, уходящих вдаль, как тихое журчанье ручьев в апреле и вечерний звон над ржаными просторами.
Он вырос на берегу великой реки, с городской кручи Волга была видна на много верст, а за ней расстилались ясные дали, сливающиеся с горизонтом…
…А песня все плыла и плыла по тюремным коридорам.
«Вот черта, достойная восхищения, — думал Ленин. — Где бы русский человек ни был, куда бы он ни попал, он всегда поет. Тяжело ему — поет. Весело — поет. Грустно — поет. Какая красота в этой песне и какая великая печаль! И кто ее утолит, извечную русскую тоску? И грусть-то ведь оттого, что не развернуться народной силище! А если развернется, что наделает? Весь мир перевернет!»
Размышления Ленина прервала команда. В тюрьме наступила тишина. Он подошел к столу, раскрыл первую попавшуюся книгу. Едва слышный стук заставил его снова подойти к стене. Он приник к ней ухом. Выслушав все, что ему передали по тюремному телеграфу, Ленин сам начал выстукивать. Там, за стеной, понимали его. «Да, — отвечали ему, — мы сообщим питерским ткачам, чтобы они держались. Да, понятно, к ним примкнут завтра механические заводы. Названный вами товарищ уедет к серпуховским ткачам завтра же». — «Что еще?» — спрашивали Ленина. Он передал привет Крупской, она сидела в той же тюрьме, и попросил товарища Петра поехать к литовцам. «Все?» — «Все!»
Рассеянным взором Ленин скользнул по голым стенам камеры, по книгам, наваленным на полу. На чем он остановился? Ага! Он быстро сделал из куска хлебного мякиша чернильницу, налил в нее молока и приготовился писать. Заниматься ученой работой ему разрешили, чернила и бумагу доставляли в камеру беспрепятственно. Но когда Ленин хотел написать листовку или конспиративное письмо, он пользовался молоком. Он писал между строчками какой-либо книги, ставил на ней едва приметный знак, и тот, кто получал ее, должен был нагреть отмеченные листы и прочитать написанное.
Загремел засов. Ленин проглотил чернильницу, бросил книгу в угол и повернулся к двери. Мать стояла перед ним, улыбаясь сквозь слезы.
Она пришла, она добилась, — неслыханное дело! — добилась свидания не в общем зале, а в камере.
Ленин усадил мать на узенькую жесткую койку. Она привела в порядок выбившиеся из-под шляпы седые пряди волос и, увидев, что надзиратель стоит в дверях, ласково сказала:
— Слушайте, я ведь ничего тайного не скажу сыну. Да и что я знаю тайного? Дайте же мне поговорить с ним наедине, оставьте нас.
— Не полагается, мадама, не приказано, — пробубнил надзиратель довольно, впрочем, вежливо.
— А пусть вам ваше сердце прикажет, — посоветовала надзирателю мать. — Небось и у вас есть мать, а? Добрая, вероятно, старушка?
— Именно, мадама, добрая была старуха, царство ей небесное! — Надзиратель, к удивлению Ленина, закрыл за собой дверь.
Они остались вдвоем.
Мария Александровна, державшая себя в руках до этой минуты, заплакала.
Слезы текли по ее исхудавшему лицу, — слишком много страданий выпало на долю этой женщины. Еще кровоточила рана, нанесенная смертью старшего сына, и вот уже в тюрьме Владимир… Его погонят этапом в Сибирь, и она сегодня в последний раз перед долгой разлукой видит сына, который избрал для себя путь, полный опасностей. И если бы он один!.. Он увлек за собой сестер, он и младшего брата увлечет за собой! А матери под старость суждено одиночество. Одиночество, когда особенно нужны дети.
Она плакала, тесно прижавшись к сыну, а он тихо гладил ее седые волосы и думал, что самое страшное для людей, посвятивших себя революционной деятельности, — слезы матерей. Что он может сказать ей в утешение, чем обнадежит?..
Впрочем, Мария Александровна и не думала отговаривать детей от того, что они избрали целью своей жизни. Но сердцу не прикажешь быть каменным! Когда страшная сила вырывает из материнских рук одного сына за другим, сердце слабеет, седеют волосы, и не остановить непрошеных слез.
— Ну полно, мама! — ласково говорил Ленин. — Полно плакать. Посмотри на меня, — я бодр, здоров, более здоров, чем даже на воле, честное слово. И знаешь почему? Приходится много писать, а пишу молоком. Надзиратель хлопнет дверью, я чернильницу в рот! Этаким манером за день волей-неволей выпьешь бутылку молока. Хоть и не слишком люблю эту жидкость, но что полезна — спору нет.
Он рассмеялся.
— А и правда, ты поправился, но бледен, очень бледен. Вероятно, мало спишь и все читаешь, а?
— Нет, нет, — успокоил ее сын. — Я чувствую себя вполне хорошо, уверяю тебя. — Он снова провел пальцами по материнским волосам. — А вот ты совсем седая стала!.
Это прикосновение успокоило ее. Вот так же водил он по ее лицу своими маленькими пальцами в детстве. Боже мой, давно ли это было? Давно ли было то время, когда он сказал свое первое слово?
— Знаю, тяжело тебе, — проговорил сын, но она перебила его:
— Полно, не думай обо мне. Самое тяжелое позади. Чего мне страшиться после того, что я уже пережила?
— Ты у нас мужественная женщина, мама, с тобой легко, — с глубокой нежностью сказал сын. — Не знаю, кто и как вознаградит тебя.
— Вы меня вознаградите, — сказала мать. — Я горжусь вами и не порицаю вас. Избави бог! Каждый в жизни должен следовать зову совести, подчиняться ей, а не чувствам… Но и ты хоть иногда должен радовать меня. Я тебе присылаю всякую снедь, а ты, говорят, совсем мало ешь. Почему же? — Она осуждающе покачала головой.
— Хорошо, хорошо, даю слово — буду съедать в два раза больше, чем съедал до сих пор.
Мать ласково дернула его за ухо.
— Шутник, — проговорила она с деланной строгостью, — в тюрьме сидит и все шутит! — Они помолчали. — Скоро твое дело окончится, — проговорила скорбно мать. — Так мне сказал министр. Увезут тебя далеко-далеко! Я о тебе буду сильно скучать. Ты не забывай меня, пиши. Хоть строчку, да почаще.
— Я буду часто писать, очень часто.
Надзиратель открыл дверь.
— Мадама, — сказал он наставительно, — мне прискорбно сообщить вам это, но ваше время истекло, мадама.
— Я сейчас, сейчас! Прикройте на минуту дверь.
Надзиратель пожал плечами, но дверь закрыл.
— До свидания, Володя! Не насилуй свои глаза, вон какие они усталые. — Она снова припала к сыну и замерла у него на груди. Потом вдруг оторвалась и сказала с усилием: — Ну, милый, будь тверд и крепок духом. И помни: я тебя, как солдата на войну, провожаю. Я всегда помогу тебе, чем сумею. Прощай, я не увижу тебя больше.
Мария Александровна крепко поцеловала сына.
— Не плачь, мама, — тоскливо сказал сын.
— Я не плачу, я не плачу! Я смеюсь даже…
— Мадама, — укоризненно проговорил надзиратель, открывая дверь.
— Иду, иду…
Мать ушла.
Он снова остался один в камере, сел на койку. Каменная, могильная тишина… Словно он один в этом пустом, мертвом мире, — он и кусок серого февральского неба, видимый за решеткой… Серое небо, серые грязные стены… С какой бы яростью он разворотил эти камни, в которые замуровываются лучшие человеческие чувства, лучшие помыслы и намерения, стремление к счастью!..
Снова он взялся за счеты. Еще два-три месяца, и все материалы для книги будут собраны и систематизированы. Возможно, он назовет ее «История развития капитализма в России», если содержание оправдает такое название. А кончит ли он вообще работу? Что, если ему помешают?
— Они всегда и всем мешают, — оторвавшись на миг от работы, сказал он сердито. — Им бы только мешать людям жить и работать.
Тишина стала невыносимой, мозг устал. Снова загремел засов.
В камеру вошел Кичин.
«Снова флюс!» — удивленно подумал Ленин, глядя на рыхлую бабью физиономию прокурора, перевязанную черным шелковым платком.
— Здравствуйте, здравствуйте, господин Ульянов, — с необыкновенным восторгом заговорил Кичин. — Рад вас видеть в полном здравии и э… э… Книг-то, книг-то! Все трудитесь… Ничто так не способствует философским размышлениям, как уединение и, тишина. Уединение и тишина — атмосфера гениев, хе-хе! А вы сегодня задумчивы… Или хандрите? Между тем я к вам с радостным, да-с, с весьма радостным известием…
— Я вас слушаю, — сухо проговорил Ленин. Прокурор был ему противен: противно было это белое лицо, этот вечный флюс и певучий бабий голос.
— Хоть бы осчастливили рассказом о своем труде, — не замечая сухости собеседника, заметил Кичин, бегая глазами по книгам, по стенам камеры, по фигуре заключенного. — Я ведь тоже в некотором роде поклонник сочинительства и даже отстоял вас от поползновений некоторых лиц. Работать вам, батенька, хотели воспретить, но тут восстал я. «Позвольте, сказал я, позвольте! А вдруг рождается нечто даже более великое, чем «Что делать?» Чернышевского? Позвольте, — говорю, — этак мы всю литературу прикончим, а чем ныне славна Россия?»
— Уж не мечтаете ли вы загнать всю литературу в такое вот уединение, чтобы она расцветала на благо России?
— Э-эх, батенька, писатели сами мечтают об уединении. Помогаем, помогаем, как можем, хе-хе!..
— Извините, я занят. — Ленин встал. — Чем могу служить?
— Ах, простите, заболтался! По высочайшему повелению вас высылают в Сибирь. Тоже, так сказать, уединенные места, тайга-с, тишина, воздух.
— Когда? — резко спросил Ленин.
— Батенька, да вы бы хоть о сроке-то спросили! — изумился Кичин. — На три года вас, батенька, на три года. Через сутки-с, через сутки-с.
Ленин опустился на стул.
— Черт побери, — сказал он в сердцах, — вот не вовремя!
— Не понимаю, — еще более изумляясь, проговорил Кичин.
— Что же тут понимать? Я еще не собрал для книги все материалы, — раздраженно ответил Ленин.
Кичин развел руками — ответ сразил его.
…В туманный февральский день Владимир Ильич вышел из тюрьмы с тем, чтобы через три дня покинуть Петербург.
Ленин мог ехать в ссылку не этапом, а вольно, за свой счет. На два дня ему разрешили остаться в Москве у матери. Эти два дня, уже по собственному разрешению, он превратил в четыре и все эти дни пробыл дома.
Родные хлопотали о том, чтобы Ленину разрешили поселиться в Красноярске. Город, какой он ни есть, удобнее для работы над книгой и для связей с Россией. Однако иркутский генерал-губернатор, преисполненный заботами о соблюдении законности, а главным образом о собственном спокойствии, ответил отказом.
Через два с половиной месяца Владимир Ильич прибыл на место ссылки, в село Шушенское, получил от енисейского губернатора извещение, что ему будут выдавать восемь рублей в месяц на содержание, одежду и квартиру («с паршивой овцы хоть шерсти клок», — говорил Ленин), и сел за работу.
Викентию Глебову перевалило за сорок пять. Он достиг того возраста, когда человек либо принимает как должное круг жизни, в пределах которого остановился, либо пытается раздвинуть границы круга и, употребив всю силу воли и способностей, смело вырывается из него.
После смерти жены в течение многих лет Викентий пребывал в ленивом ожидании «чего-то», что должно было бы вывести его сознание и волю из состояния созерцательного раздумья.
Подсознательно он все ждал каких-то перемен в своем нравственном мире, которые бы оживили и освежили его чувства.
С незапамятных времен все Глебовы были сельскими попами или дьяконами; жизнь их от рождения и до последнего вздоха протекала среди крестьянства; все они обладали крестьянским строем мышления и страдали крестьянскими предрассудками.
Продуктом такого рода и был Викентий, но продуктом, взращенным на поле, обдуваемом ветром новейших идей.
Если его деды и прадеды существовали, ни к чему особенно не стремясь и помышляя лишь о сегодняшнем дне, Викентий тщился заглянуть в день грядущий. Однако и его стремления исходили из того же предположения, из какого исходили думы любого старозаветного сельского деда: миром, то есть крестьянством, думал Викентий, должно управлять положительное начало, воплощенное на земле в образе доброго царя.
Странное созвучие двух слов — крестьянство и христианство — несказанно волновало Викентия: в нем заключался, как он думал, глубочайший смысл.
По мысли Викентия, именно в крестьянстве царь должен иметь поддержку и нравственную и физическую. Естественно, что царь должен быть особенно милостив к этой своей главной опоре.
Необходимость возвращения к первоначальной чистоте человеческих отношений, устроение жизни (крестьянской в первую очередь) в соответствии с учением Христа, вера в то, что это непременно сделает какой-либо из русских православных государей, а возможно, и теперешний, — вот главная идея, которая была положена Викентием в основу сочиняемой книги.
К описываемому времени он уже почти окончил ее. Осталось написать несколько последних глав, — в них предстояло изложить способы устроения жизни, основанной на взаимных уступках ради высшего добра и вечного мира между людьми, без различия сословий и состояний.
Но какой может быть мир между Улусовым и двориковскими мужиками? Между Андреем Андреевичем и любым нахаловским мироедом? Между Лукой Лукичом с его патриархальными понятиями и Петром, стремящимся выйти в люди? Между Фролом и Андреем Андреевичем, с одной стороны, и между ним же и «нахалами» — с другой?
Викентий воочию видел три лагеря, на которые разделилось село, бывал на скандальных сходках, где противоречия между ними выплывали наружу и с каждым годом обострялись. Все были злы и недовольны, Андрей Андреевич бунтовал: это не было ни для кого секретом, Фрол держал его руку, Лука Лукич раздумывал, Петр примерялся, с кем выгоднее быть; Улусов утроил охрану имения…
Помирить их? Чем? На какой основе?
Земля! Но Викентий отвергал всякую мысль о насильственном разделе помещичьих земель.
Так, путаясь между трех сосен, он часто брался за перо, чтобы начать последнюю, заключительную часть книги, где бы был рецепт всеобщего примирения, и останавливался перед чистым листом, как перед глухой стеной.
Для того чтобы укрепиться в своих мыслях, Викентий часто перечитывал написанное. Там было множество примеров торжествующего зла, почерпнутых из книг и собственных наблюдений; там были страницы, написанные живо, в них порой излагались весьма вольные мысли, но все это застыло в неподвижности, и тогда возникал вопрос: как все это привести в движение?
Викентий не мог выпутаться из этих противоречий и не знал, каким образом из готовых кирпичей воздвигнуть здание.
Порой он спешил в кабинет, чтобы записать новую, только что мелькнувшую мысль, подтверждавшую главную идею, клал рядом с уже положенными кирпичами еще один, пытался заглянуть за глухую стену…
Бесполезно!..
Он терял волю в этой борьбе, душа его погружалась в расслабленную лень, и опять начиналось передумывание уже передуманного, переживание давно пережитого.
Викентию нужен был толчок извне, чтобы вывести его из оцепенения.
Толчок последовал в виде вестей — сначала об аресте и высылке Флегонта в Тобольскую губернию, а потом об аресте Тани.
Когда Таня начала кое-что понимать, отец беспрестанно твердил ей, что человечество утеряло свое первоначальное призвание, зло взяло верх, но добро непобедимо, оно — главный смысл жизни.
— Человек, — говорил он, — имеет в натуре больше доброго и светлого, но темное и низкое существующими повсюду порядками поощряется, а доброе и светлое слабеет. Следует лишь устранить несправедливость, с чистыми сердцами сговориться между собой, и в мире воцарится гармония.
Таня растерянно внимала отцу. Она и сама видела вокруг достаточно зла и несправедливостей и мало добра, чтобы возненавидеть одно и возлюбить другое.
Из отцовских поучений Таня, к изумлению Викентия, сделала неожиданный вывод, став последовательницей идей, которые он решительно отвергал ввиду их материалистической и революционной сущности.
В своем стремлении делать добро и установить новые понятия справедливости Таня примкнула к движению, смысл и цели которого отец тоже никак не мог разделять еще и потому, что это движение отрицало не только прямое общение царя с народом, но и царизм вообще.
Идеи, ставшие для Тани единственными, ради чего стоило жить, казались Викентию столь беспочвенными в русских условиях, что деятельность дочери, по его представлениям, могла быть не менее отвлеченной, чем и сами идеи.
Думая в своем одиночестве о Тане, он говорил себе: «Молодо-зелено; всякому овощу свое время…»
И вдруг одна за другой пришли вести об аресте и высылке бог знает куда Флегонта, а уж потом совсем непонятная, дикая весть об аресте Тани.
«Арест — куда еще ни шло! Флегонта могли арестовать за какую-нибудь чепуху, за неосторожное слово, за дерзкий мальчишеский поступок. Но высылка!..»
Что могло быть? Из тех книг, которые Таня давала читать отцу, он понял, что идеи, увлекшие дочь, исключают террор как средство борьбы. Может быть, подбивание на бунт? Но и о бунте в тех книгах сказано совсем в ином смысле, чем принято думать. Достигнуть своих целей социалисты предполагают совершенно другими способами.
Значит, не так уж наивны и отвлеченны эти идеи, значит, и русские условия благоприятствуют им, если за них — в ссылку? Значит, Танины идеи и все ее последователи так грозны для государства, что их нужно упрятывать в Сибирь?
Викентий, узнав об аресте дочери, поспешил в Питер.
«Ну, хорошо, — сидя в вагоне, размышлял он, — Флегонт — натура, так сказать, первобытная, мужицкая, извечно склонная к бунту. Он путался с мастеровыми, а мастеровые тоже известные бунтари. Вероятнее всего, он подбивал их на эти ставшие теперь такими модными стачки и забастовки. Но Таня!.. Какое же она имеет отношение к мастеровым? Какое ей дело до них? Чтобы эта милая, хотя и немного резковатая и чересчур прямолинейная девушка подбивала кого-то там на сопротивление властям? Да быть этого не может! Недоразумение! Я докажу!»
Викентий никогда еще не давал столько работы своей воле и настойчивости, как за пять дней пребывания в Питере.
Правдами и неправдами, уговорами и молениями, используя связи старых семинарских друзей (некоторые из них стали важными лицами в чиновном мире), он узнал, где сидит Таня и кто ведет следствие по ее делу. Нашелся один старый приятель, лично знакомый со следователем, увидеть которого было главной заботой Викентия.
Можно ли описать волнение сельского попа, когда он входил в двери охранного отделения? От страха он еле передвигался по коридорам в поисках кабинета подполковника Филатьева.
Филатьев принял его строго официально.
— Да, — заявил он, — я имею честь вести дело по обвинению Татьяны Глебовой — это и есть ваша дочь? — в принадлежности к преступному социал-демократическому сообществу, известному под названием «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Печально, не правда ли? Дочь священника — и вдруг такое… Член преступной организации! Вы подумайте, это в ее-то годы…
— Боже мой, боже мой!.. — шептал Викентий.
— Но разве это все? Сочиняла и печатала прокламации, изобличена в написании оскорбительных выражений по адресу его величества, — вот до чего дошло!
— Неужто все это правда? — не веря ушам своим, воскликнул Викентий. — Чтобы Таня, ребенок, в сущности…
— Неопровержимые улики, батюшка, показания ее сообщников.
— И она во всем этом созналась?
— Ну, это не так важно.
— Что же грозит моей дочери?
— Года три высылки в Сибирь, — бесстрастно ответил Филатьев, и эти слова прозвучали как громовые удары.
Филатьев, заметив, какое действие произвел он на сельского попа, не преминул уколоть его за направление ума дочери.
— Нет, уж тут вы не правы, господин Филатьев, совсем не правы! — горячо вступился за себя Викентий. — То есть отчасти-то вы и правы, но лишь в самой малой степени. Да разве я ее в том наставлял? Я говорил — добро попирается…
— Виноват, виноват! — остановил Викентия Филатьев. — Попирается? — Он театрально приподнял брови. — Кем попирается?
— Ах, боже мой, да дайте же мне договорить! — разнервничался Викентий.
— Продолжайте. Впрочем, покороче, — снисходительно разрешил Филатьев.
— Я настаиваю, — горячился Викентий, — я буду настаивать, что доброе в людях попирается. Кем? Сложившимися меж людьми отношениями; давно, а не вчера сложившимися! А к чему это приводит? Пример моей дочери — вот ответ на это! Я что ей говорил? «Таня, — говорил я, — надо восстановить справедливые отношения, надо вернуться к всеобщему доверию, надо трудиться в мире, жить в мире, создавать любовь и мир, гармонию в жизни установить, чему нас учит святая церковь…»
Филатьев уже не играл бровями и не усмехался иронически. Он был весь внимание.
— Господин Филатьев, — взывал к нему Викентий, — я вас спрашиваю: что может быть чище тех мыслей, которые я внушал дочери? В том-то и состоит моя главная идея, чем живу, чем дышу, что тщусь идти к всеобщему примирению, к добру — через добро же, через взаимные уступки. А дочь!? Боже мой!..
Филатьев услышал глухие рыдания. Он так часто слышал их, так часто видел слезы и так равнодушен к ним был, что не горе отца заставило его склониться к просителю, говорить ему утешительные слова, налить воду из графина… Филатьева привело в расслабленное состояние особое обстоятельство.
Викентий не представлял, с каким наслаждением слушал Филатьев крики его сердца. Не мог же он догадаться, что его думы и замыслы Филатьева совпадали.
«Правда, высказаны они несвязно, растерянно, но какая же может быть стройность мыслей у человека, убитого горем? — думал Филатьев. — Успокоить, дать высказаться до конца, еще раз удостовериться!..»
— Ну, полно, — употребляя в голосе весь запас бархата, увещевал Викентия Филатьев. — Не так уж все безнадежно. Все в руках человеческих. Верю вашему чистосердечию. Полно, успокойтесь!
— Как мне быть спокойным? Злые люди совратили мою дочь, а я буду спокойным? Я ненавижу всех этих бунтовщиков! Поймите: перед вами отец, который любит свое дитя, хочет его спасти…
— Ах, боже мой, ничем я помочь вам не могу! Ваша дочь на допросах либо молчит, либо говорит дерзости.
— Боже мой, боже мой! Но хоть в одном не откажите: пустите меня к ней.
Викентий пал духом: страшная слабость как бы лишила его дара речи. Филатьев, выждав некоторое время, сказал:
— Впрочем, видя ваши страдания и будучи человеком, гм, гм… Одну минуту, батюшка, попробую уговорить начальство.
Филатьев вышел из кабинета, выкурил в коридоре папиросу и снова возвратился. Он улыбался.
— Уговорил!
— Господин, как я благодарен вам! — проговорил Викентий.
— Ну вот, видите, оказывается, и охранники не такие уж чудовища, какими их малюют.
Да что вы!
— А что касается ваших благодарностей, — умиленно сказал Филатьев, — то не надо меня благодарить, не надо, отец Викентий. Я ваш единомышленник, клянусь! Внимая крикам вашего сердца, я только об одном и думал: уж не подслушали ли вы часом мои думы, думы бессонных ночей? Слушал вас и диву давался: как же верно вы выразили самые затаенные мои мечтания! Расскажите-ка, чем живут, чем дышат мужички, а?
— А не скучно ли вам будет? Да ведь и заняты небось?
— Помилуйте! — вскричал Филатьев. — Да мне вас слушать одно наслаждение. Прошу вас, умоляю рассказать о вашей тихой сельской жизни…
— Тихой? — усмехнулся Викентий. — Ох, уж не такая она, Алексей Матвеич, тихая.
И он поведал Филатьеву все двориковские дела.
— Да-с, грустную картину вы изобразили, отец Викентий, — подпуская в голос эдакие рыдающие нотки, заговорил Филатьев. — Откровенность за откровенность. По секрету, как единомышленнику: бунту у вас непременно быть… И кровь прольется — ох, сколько ее прольется, отец Викентий! И будут унижены храмы… Ведь бунтовщики только о том и мечтают, как бы им дорваться до храмов и их служителей… Они сплошь все атеисты. Они на богодержавие руку занесли, вы подумайте!
— Да, да, верно, Алексей Матвеевич! Об этом-то по ночам, таясь в тиши, я и пишу…
— Пишете? Что пишете? — Филатьев опешил от такого признания.
Смущаясь, Викентий признался, что пишет книгу.
— Зову и хозяев и слуг, просветленных разумом и непросветленных, объединиться в братский союз.
— Но это же превосходно! И за чем же остановка?
— Да ведь, пожалуй, книгу-то не прочитают. Да и кто возьмется выпустить ее?
— Помилуйте, напрасно вы так судите. Такая книга нужна сейчас не менее, чем десять заповедей Моисея.
— Легко сказать! Набросать на бумагу рассуждения — полдела. Главное — что из этих рассуждений вывести?
— Как что? Да вы уже и вывели, насколько я вас понял. Я хочу сейчас говорить только о главном предмете ваших раздумий — о крестьянстве. Революционеры говорят мужику: царская власть есть произвол. А что утверждаете вы? Вы говорите: самодержавие — надклассовая форма правления, стоящая над страстями всех сословий, третейская сила, равная для всех. Вы сами сказали: мечтаю о союзе примирения! Так вот, значит, и вывод найден. Значит, не только мечты, но и механизм изобретен. Крестьян и их обидчиков вы объединяете в независимый от политиканов союз, где с открытыми сердцами люди будут обсуждать взаимные требования. А договорившись — к государю: «Мы, мол, ваше величество, нашли способ понимать друг друга, никакие смутьяны нас с толку не собьют. Позвольте, государь, всем верноподданным объединяться в такой же союз…»
— Спасибо. Теперь для меня все ясно. Не знаю, чем и отблагодарить вас, — взволнованно сказал Викентий.
— А ведь оно так всегда и бывает с талантами. Творят, не ведая что, а придет сторонний человек, взглянет да и объяснит таланту, что он сотворил. Главное — творение, а толкователи найдутся. Да что толкователи! А почитатели? Покоя душа народная требует, дорогой отец Викентий. Вы душу народную успокойте. Вас так превознесут, так возвеличат!..
— Это не так уж важно, — пробормотал Викентий. Впрочем, слова Филатьева вызвали к жизни незнакомое ему чувство. Он был польщен, нервная дрожь овладела им.
Филатьев проводил Викентия до двери, пожелал успеха.
Викентий ожидал увидеть дочь в том арестантском жалком виде, какой он нарисовал в своем воображении еще в Двориках: бледную, похудевшую, удрученную, в тюремном халате.
Какова же была его радость, когда он увидел Таню бодрой, веселой, одетой в обыкновенное платье.
Он бросился к ней, обнял, замер, бормоча: «Да как же так? Да зачем же ты это? — и осыпая поцелуями чуть-чуть осунувшееся лицо. — Что ты наделала, Таня, что ты наделала?»
— Успокойся, папа, и сядем. У нас не так много времени. Это просто удивительно, как тебе разрешили свидание! Да еще в этой комнате и наедине. Как ты все это устроил?
Таня оглядывала темную низкую каморку, где заключенным разрешали свидания лишь в исключительных случаях.
— Это потом, потом, Танюша. Ты о себе, — торопился отец. — Что ты наделала, я спрашиваю?
— Ничего я, папа, не наделала. А ты мало изменился. Как ты живешь? — Она потерлась о его бороду. — Обо мне ты не думай, это не так уж страшно.
Отец с удивлением воззрился на дочь. Она сидела, спокойно улыбаясь, уверенность звучала в ее словах. Никак не походила она на арестантку!
— Как не страшно, глупая? Ты вспомни, где мы сидим!..
— Недолго я буду здесь. Меня, вероятно, сошлют в Сибирь. Флегонт уже там, — с грустью добавила Таня. — А впрочем, и Сибирь не так страшна. Там много наших людей, замечательных людей, папа.
— Ты и Флегонта считаешь замечательным человеком? — Викентий возмущенно фыркнул. — Помилуй, Танюша! Он оказался отъявленным бунтовщиком!
— Он следует своим убеждениям.
Викентий уловил в тоне дочери холодность и отчужденность.
— Убеждения! Шесть лет ссылки за эти убеждения…
— И у меня те же убеждения, папа. Я тоже подбивала мастеровых на забастовки и демонстрации и оскорбляла ходынского царя… Я заодно с Флегонтом.
— Заодно?
— Я с ним не только заодно, я и он — одно, — твердо вымолвила Таня и хоть смутилась от этого признания, но глаз своих не отвела от изумленных глаз отца.
— То есть как так одно? — возвысив голос, спросил он. — Я не пойму…
— Ну, мы просто любим друг друга, и я выйду за него замуж.
— Опомнись, Танюша!
— Это давно решено, — спокойно ответила Таня.
— Решено — без меня? — возмутился Викентий.
Таня смолчала. Сказать ему, что они не нуждались в его согласии, она не хотела: «К чему?»
— И тебе, конечно, — продолжал Викентий, — некогда было подумать об отце, о том, как он отнесется к этому? Э, да что тут говорить! Но, Танюша, ведь тебя с ним так много разделяет! Ты по-другому воспитана, и вообще вы разные люди…
— Нас ничего не разделяет, папа. Ты бы не узнал его теперь. Такой он стал умница, так много читает, так много работает. И так любит меня.
«Еще бы не любить! Губа у молодца не дура», — подумал Викентий. Его не особенно расстроило сообщение Тани: «Любит! А сам попал на шесть лет в Сибирь… За это время может произойти всякое. Девичья память авось коротка!»
— Он тебя любит, не сомневаюсь, — сказал он. — А ты?
Таня безмолвно качнула головой. Потом сказала:
— Помоги мне.
— Не понимаю, Танюша.
— Если у тебя есть друзья, которые устроили свидание, попроси их, чтобы меня послали туда, где Флегонт. Я очень прошу…
— Хорошо, — с усилием ответил Викентий.
— Ты сделаешь это?
— Да. Не надо плакать, Таня…
— Я не буду… Мне так жаль тебя!
В коридоре шагал часовой.
— Ты, конечно, защищаешь себя на допросах? — спросил Викентий.
— Нет, я просто молчу.
— Значит, ты все отрицаешь?
— Я просто молчу.
— Зачем же?
— Так надо.
— Но ведь господин Филатьев все знает о тебе!
— Все.
— Значит, тебя предали?
— Да.
— Вот видишь! Ты связалась с предателями.
— Нет. — Таня вздохнула. — Есть, конечно, и провокаторы, но те, кто выдал меня, просто слабые люди. Им сказали, что признание сделает наказание не таким тяжелым.
— И они признались во всем?
— Кое-кто поверил этому и признался. Потом им сказали, что наказание будет совсем небольшим, если они назовут тех, кто ими руководил.
— И они назвали? В том числе тебя?
— Да.
— Что же с ними сделали?
— С кем?
— С этими… Кто назвал всех вас…
— То есть с предателями? А и они там же, где все.
— Как там же? — ужаснулся Викентий.
— Ну да, в Сибири. Где им быть еще?
— Значит, их просто обманули? — Викентий был уязвлен в самое сердце.
— Конечно. Это же обычный прием любой охранки.
«Боже мой, какая подлость! — мелькнуло у него в голове. — Неужели и Филатьев поступает так же? Не завел ли и он со мной темную игру?..»
— Но, Танюша, — сказал он, — может быть, полиция действительно ничего не знала и их признания были нужны ей?
— Может быть.
— Но ведь ты сама сказала, что о тебе они знают все.
— Что же из того?
— Вероятно, их раздражает твое упрямство, отрицание очевидного? Признание, хотя бы ради формы, наверняка смягчит их?
— Об этом, папа, не надо говорить, — твердо сказала Таня.
— Но почему?
— Я уже сказала, признание — первый шаг к предательству. Ты хочешь, чтобы я стала предателем?
— Танюша!..
— Смягчить их… Кого? Не этого ли иезуита Филатьева, который допрашивал меня? Я его еще по Тамбову знаю. Все они негодяи! — Таню передернуло.
— Разве среди них нет хороших людей? — неотступно думая о Филатьеве, спросил Викентий.
— Хороший человек не пойдет в охранку.
— По-моему, ты ошибаешься. Я не думаю, чтобы все они были плохими людьми. Мне кажется, люди не могут быть совсем хорошими или совсем плохими.
— Не надо об этом говорить, папа. — Таня старалась сохранять спокойствие. — Ох, наивный же ты человек!..
— Я же о тебе, о твоей пользе. Мне страшно — ты в Сибири, в ссылке… Можно избежать этого.
— Я не хочу ничего избегать. Никакого снисхождения я не желаю. Замолчи, ты начинаешь меня сердить.
— Не надо, не надо, господь с тобой, — с обидой обронил Викентий. — Еще одно, последнее, и я умолкаю.
— Ну?
— Хорошо. Ты хочешь страдать за свои идеи… Но неужели хочешь, чтобы я жил одиноким? Пожалей меня!..
Таня обхватила руками его шею и, как в детстве, прижалась щекой к щеке.
— Не говори так. Я не могу этого сделать… Не будем об этом больше.
— Хорошо, — с тяжелым вздохом согласился Викентий.
— Помнишь, ты ведь сам когда-то сказал мне, что рано или поздно это кончается именно так?
— Да, но разве я мог предположить, что это кончится так страшно? Ах, Таня, я совсем не знал, что ты так истолкуешь мои слова о добре для всех! — с горечью вырвалось у Викентия.
— Всякий по-своему понимает добро. Всякий по-своему его ищет.
— Да, но вы ищете его, призывая к сопротивлению, к восстанию против государя, а можно все устроить мирно, по согласию.
Таня усмехнулась.
— Разве волк и овца когда-нибудь придут к согласию?
— Как же так можно говорить? То волк и овца, а то люди.
Они молчали. Дальше пошло совсем нехорошо.
— Чем ты занимаешься сейчас дома?
— Ничем. Мне тяжело без тебя, тоскую, — ответил Викентий, сердясь на дочь.
— Надо отвлечься от тоски. Займись чем-нибудь. Если бы ты мог жениться!..
— Оставь! — Викентий страдальчески поморщился.
— Знаешь, а ведь если бы ты снял рясу и пошел, скажем, учителем в школу, ты мог бы стать другом народа… У тебя так много доброго в душе. Так и Флегонт думает.
— Разве я против народа? — гневно спросил Викентий. — Я вышел из народа. Как я могу делать ему зло? Я его духовный пастырь: кто лучше меня знает его нужды?
Таня ничего не сказала. Не было времени и охоты опять заводить с отцом спор о пользе или вреде его служения.
— И уж если Флегонт так определил мое служение, — продолжал Викентий, — для меня теперь совершенно ясно, что я сто раз прав.
— Но ведь Флегонт тоже не барин и тоже понимает, что полезно и что вредно народу.
— Он бежал от народа, бежал к каким-то там мастеровым… Да, да, — в сердцах говорил Викентий. — Их легче подбить на бунт, да и жизнь у них легче. Но я никогда не думал, что из него выйдет бунтовщик.
— Я ведь тоже бунтовщица!
— И напрасно ты этим похваляешься. Все это чепуха, фантазерство.
— Папа, мне тяжело говорить с тобой. Ты какой-то раздраженный.
Холодок между отцом и дочерью стал ощутимее. Разговор как-то иссяк.
Тут очень кстати вошел надзиратель и сказал, что время истекло.
Прощанье вышло скомканное. Таня поцеловала отца, сунула ему в руку бумагу, поцеловала еще раз, шепнула:
— Прошу, сделай это для меня. И пиши, пиши! Я тоже буду, часто! — вытерла слезы и ушла.
На улице Викентий прочел бумагу — то было прошение Тани на имя министра внутренних дел. Сообщая, что она выходит замуж за административно ссыльного Флегонта Окунева-Сторожева, Таня просила министра, если ее приговорят к высылке, назначить местом поселения село Покровское Тобольской губернии, где проживает ее жених.
Село Покровское Тобольской губернии расположено в восьмидесяти верстах от Тюмени; тишина, дичь, своеобычные нравы крепких сибирских мужиков, не знавших ни бар, ни крепостного права.
Здесь в ссылке жил Михаил Михайлович Лахтин; здесь он умер на руках сестры.
Некоторое время Ольга Михайловна томилась от безделья, потом стала учительствовать. Незаметно подкралась болезнь — туберкулез. Ольга Михайловна покорно переносила обрушившиеся на нее напасти. Доктор, лечивший Ольгу Михайловну, предупреждал, что здоровья хватит года на два. «Лучше бы вы уехали отсюда», — посоветовал он.
Куда ехать? Родных у Ольги Михайловны не было, друзей она растеряла.
Обо всем этом Флегонт узнал через несколько дней после приезда в Покровское. Он поселился у хозяйственного, расторопного мужика, звали его Ефимом (Юхимом по-деревенски), а фамилия у него была чудная — Распутин; Юхим и сам ее стеснялся.
— Однако приклеилась, брат ты мой, — смущенно говорил он Флегонту. — Приклеилась, а с чего — черт ее знает! Видать, в прадедах кого-то леший угораздил — уж так, должно быть, наблудил, что от него и на весь наш род-племя слава пала! Иной раз стыдно свою фамилию сказать, ей-богу!
Пожалуй, и не то беспокоило Юхима, что на весь его род-племя пала дурная слава от распутного прадеда, а то, что эта кличка как нельзя больше подходила к старшему сыну — Гришке. Два других сына были людьми работящими, дома почти никогда не бывали — занимались извозом, а Григорий околачивался в селе или уходил к святым местам. Когда Флегонт поселился у Распутиных, Григорий только что вернулся из Иерусалима.
В те времена ему было лет под тридцать, у него были дети. Прасковья, добрая, приветливая баба, страдала какой-то болезнью, но больше всего, как понимал Флегонт, ее сушили постоянные отлучки мужа.
Саженный рост, смуглое лицо, обросшее рыжеватой бородой, глубоко запавшие глаза, смотревшие пронзительно, привлекали внимание каждого, кто сталкивался с Григорием Распутиным.
Флегонт с первого взгляда угадал, что Григорий лишь притворяется «божьим человеком». Его влияние на окружающих, здравость суждений заставляли Флегонта думать, что Григорий себе на уме. Со временем он узнал, что Григорий обладает немалой силой внушения; умеет «заговаривать» кровь. Общаясь с людьми, Григорий вел себя с непринужденной общительностью и, как выяснил Флегонт, сумел себя поставить даже в обществе сильных мира сего. До Флегонта дошли слухи, что Григорий дружит с тобольским архиереем, принят в домах губернатора, крупных чиновников и вхож к богатым и родовитым помещикам.
Всем им, в том числе отцу и братьям, Григорий внушил, что у него бывают «видения», во время которых «ангелы» предрекают ему быть «спасителем земли русской»…
— Что ты не заставишь работать своего лодыря? — спросил как-то Флегонт Юхима.
— Он, паря, святой, право слово, святой! И молится он круто, уж так круто, что и смотреть страшно. Как этта об пол лбищем грохнет, грохнет! Мы возьми раз и поглумись над его святостью, дело в страду было. Он этта воткнул лопату в зерно да тем же часом, не попрошшавшись, к святым местам… Год целый ходил. Пришел, я его и пытаю; «Гришка, кто тебя надоумил нашшот святых местов?» А он скажи: «Мне, слышь, во сне явления была, святой Симеон Верхотурский мне явился и по святым местам послал. Он же мне, слышь, сказал, что возвеличусь над людьми». Вон какой он у меня! А ты, слышь, работать! Пушшай его! Может, и верно, в старцы выйдет!
— Ну, а бабы? Это тоже ему Симеон повелел?
— Нашшот баб, паря, видать, он в прадеда пошел, — сокрушенно ответил Юхим.
Дня через три после приезда в Покровское Флегонт возвращался домой с прогулки по окрестностям. Было уже темно, когда он проходил мимо школы. Оттуда с криком выбежала женщина, окликнула его и, торопясь и глотая слова, сказала, что к ней ворвался Григорий Распутин, пристает, уходить не хочет.
Григорий сидел на крыльце. Флегонт одним махом сбросил его со скамейки.
— Пошел вон, — сказал он свирепо. — Ишь ты, расселся.
— Что-о? — зарычал Григорий. — Ах ты, каторжная душа!..
— Ты понимаешь, куда забрался?
— Не твое дело.
Флегонт пинком выпроводил Григория с крыльца и шел за ним до дому, не обращая внимания на ругательства.
На другой день Флегонт зашел в школу да так и ахнул от удивления и радости: вчера в темноте не узнал Ольгу Михайловну, учительницу вечерней школы в селе Смоленском, возле Питера. Сильно обрадовалась появлению Флегонта и Ольга Михайловна.
Она расспрашивала о Тане — переписка их вдруг прекратилась, Флегонт и сам ничего не знал о жене. После свидания в тюрьме вестей от нее не имел; беспокойству и тоске его не было предела.
Флегонт опечалился, когда Ольга Михайловна призналась, что, занятая уходом за братом, она растеряла друзей, измучилась, устала и возвращаться в организацию никакого желания у нее нет. Школа и лечение — только об этом она теперь думает.
— Значит, с горькой улыбкой заметил Флегонт, — попали вы, бедняжка, как кур во щи?
— Да, к несчастью.
— Неужто ни к чему вас не тянет?
— Только об одном думаю: скорее бы уехать отсюда! А куда — сама не знаю. Вот сижу здесь, жду у моря погоды, а ее все нет…
— Ну, а для чего же тогда жить?
— Жить? — Ольга Михайловна сказала это с такой болью, что Флегонт вздрогнул и обругал себя последними словами за неосторожность.
— Не знаю, Флегонт Лукич! — продолжала Ольга Михайловна. — Не знаю прежде всего, буду ли я жить… А если буду — моя мечта уехать отсюда и снова учительствовать… Где-нибудь в русской глуши делать свое маленькое дело. Не мне суждены большие дела.
— Стало быть, все, чему вы верили, недостижимо?
— Брат верил, как и вы… Стремился к чему-то большому, меня увлек… И его нет, и я на краю могилы. Мне так тоскливо, Флегонт Лукич, и так одиноко! Мы с братом росли сиротами. Он был мне нянькой, воспитателем, учителем… А теперь никого у меня не осталось…
— А Таня?
Бог знает, где она! — Помолчав, Ольга Михайловна сказала: — Вы будете навещать меня? Вы не возненавидите меня за отступничество?
— Я не верю ему, — весело ответил Флегонт. — Пройдет время, вылечитесь, и опять вас потянет к делу.
— Нет, нет, об этом не будем говорить. Мне тяжело об этом говорить… Не надо…
Долго шли вести из России! Один ссыльный социал-демократ, остановившийся в селе на ночлег, рассказал кое-что Флегонту. Печален был его рассказ. В Минск на Первый съезд партии съехались представители социал-демократических организаций — петербургского, московского, киевского, екатеринославского «Союзов борьбы», группы киевской «Рабочей газеты» и Бунда. Съезд решил слить местные «Союзы борьбы» и Бунд в единую Российскую социал-демократическую рабочую партию, выпустил манифест о создании партии, избрал Центральный Комитет. ЦК существовал семь дней — полиция коротким, но точным ударом расправилась с социал-демократией: в разных городах было арестовано пятьсот членов партии, разгромлен Бунд и типография «Рабочей газеты».
— В Петербурге, — рассказывал ссыльный, — сменившие «стариков» мелкотравчатые «молодые» затащили движение в затхлое болото оппортунизма: перестали называть себя социал-демократами, объявились самостоятельной группой в рабочем движении, начали издавать свою газету…
Затихало, замирало то могучее, что так поднялось в прошлые годы!
Черные времена, тяжелые, сумрачные дни!..
И все нет и нет вестей от Тани, словно в воду канула. «Должно быть, — думал Флегонт, — запрятали в такую же глухомань. Но она не забудет!»
И о Ленине ничего не слышал Флегонт, и этот проезжий товарищ тоже не знал, где он.
Сгинул, пропал, и голоса его не слышно…
От тоски и по необходимости Флегонт снова принялся слесарничать, свел знакомство с мужиками, тайно от исправника ходил на сельские сходки. К нему мало-помалу привыкли: нравились его крепкие шуточки насчет Гришки, стали прислушиваться к его советам.
Полюбилась ему охота. Часто, когда становился немилым божий свет, он уходил в тайгу с приятелем Кузьмичом, бездомным мужиком, по прозвищу «Гвоздь».
Всю весну, лето и осень Флегонт привел в поле; пахал и сеял, косил и молотил. Юхим не мог нахвалиться Флегонтом: «Работает, слышь, задарма, ради разгулки, а любого работника за пояс заткнет. Если выкинет из головы свои глупости, в ба-альшие хозяева выйдет».
Девки не давали Флегонту проходу; даже среди дюжих сибиряков он казался великаном. Веселый нрав, прилежность к работе, ученость и загадочная судьба волновали женскую половину села.
Отцы подсылали к Флегонту сватов — такой-де зятек в избе дороже золота. Флегонт сплавлял сватов к Юхиму; Юхим пил со сватами дармовую водку, угощался дармовым табачком, обещал содействие и тому и другому, а сам присватывал за Флегонта свою дочь. Настасья на глазах сохла от страсти, боялась на Флегонта посмотреть, заговорить с ним стеснялась, хлопала белесыми веками и тихо смеялась, когда он к ней обращался.
Флегонт в душе посмеивался и над сватами, и над Юхимом, но жениха продолжал разыгрывать — это давало ему возможность бывать в избах сибиряков, а они не любили пускать к себе ссыльных.
Бобыль Кузьмич крепко привязался к Флегонту, по пятам ходил за ним; Флегонт его водочкой угостит, сыграет с ним в «дурака».
Кузьмич был рад-радешенек рассказать приятелю все, что знал. А знал он всю подноготную округи. О Гришке Распутине говорил худо. Что между ними вышло, Флегонт так и не узнал. «Жулик! Блудник! Пьяница!» — поносил Кузьмич Гришку. Узнав какие-либо последние новости сельской жизни, Кузьмич бежал к приятелю со «свежачком». Зная темные секреты богатых дворов, секреты, от которых попахивало каторгой, Флегонт стал держать себя смелее. Все сходило ему с рук; его стали побаиваться, а охота за ним, как за женихом, приняла размеры необычайные.
Но однажды Флегонт объявил, что жениться вовсе не собирается, что у него есть невеста в Питере и вот-вот приедет сюда.
Что происходило в десятке изб, где Флегонта уже считали зятем, трудно рассказать. Но, как ни странно, это даже возвысило Флегонта в глазах мужиков: хоть и ссыльный, но не прощелыга…
Досталось Юхиму Распутину: припомнили ему сваты и дармовую водочку, и дармовой табачок, и обещания, раздаваемые направо и налево…
А Флегонт словно бы наворожил: через месяц с чем-то после объявленного им отказа от жениховства он получил письмо от Тани — она сообщала, что едет к нему.
Теперь Флегонт каждый день после обеда уходил из села и, лежа у дороги, поджидал казенную подводу. Порой вечерний звон заставал его здесь; медный голос колокола торжественно звучал, нарушая вековую тишину тайги.
До бесконечности долго хотелось слушать эти призывные звуки, отдалить одинокую, тоскливую ночь. Но сумерки закрывали все видимое, безлюдно вилась дорога, и все пропадало вдали, за грядой холмов, уже объятых синью ночи, а колокол все звал и звал…
Куда?.. Зачем?..
Как ни приятен был вечерний звон, как ни много сладких воспоминаний будил он, Флегонт хотел бы услышать набат, который будил бы своим мощным призывом сознание людей.
В какую глухомань услали Ленина? Может, Таня привезет весть о нем.
В один из июльских дней, возвращаясь к ночи с поля, Флегонт увидел свет в своем окошке.
— Кто у меня? — спросил Флегонт Настасью, возившуюся во дворе.
— Гости! — с сердцем ответила девка, и по ее злобному, ревнивому тону Флегонт угадал, что за гостья приехала к нему…
С Таней сидела Ольга Михайловна. Когда появился Флегонт, она ушла. Флегонт не мог выговорить слова: его душа пела, все ему казалось праздничным, он ощущал в себе необыкновенную легкость. Не страшили его оставшиеся годы ссылки, — теперь он все может сделать, даже самое необыкновенное!
Таня глаз не сводила с него: какой он сильный, умный, какой радостью полны его глаза! Такие, как он, любят глубоко, верно. Что бы там ни случилось, как бы ни была страшна и сложна их жизнь, он останется с ней.
Начались взаимные расспросы без конца. Утром они ушли в тайгу и бродили там целый день, зашли к Кузьмичу, съели убитую Флегонтом птицу и проговорили до вечера.
Таня рассказала об аресте, о том, как ее допрашивал Филатьев, предлагал свободу и все блага жизни — за ту же цену, которую требовал от Флегонта.
С болью она рассказала о свидании с отцом.
Флегонт спросил о Луке Лукиче, о семье, о Двориках, но Таня знала немного: никаких новых вестей из села она не получала. Одно известие обрадовало Флегонта: голос Ленина не умолк; живет Владимир Ильич в Сибири, в селе Шушенском, под Минусинском, кончает работу, задуманную еще в тюрьме, а его письма к друзьям на воле по-прежнему полны веры в начатое им дело. Все это Таня узнала от Надежды Константиновны: часть пути они ехали вместе — Крупская направлялась в Шушенское.
Они решили написать Ленину, как только Таня немного придет в себя после утомительной дороги.
Поселились они на разных квартирах, но хозяйство вели общее и дни проводили вместе. Ольга Михайловна все свои свободные часы бывала с ними.
Исправник разрешил Тане врачебную практику — это были ее первые шаги на новом поприще. Участие, чуткое внимание к людям привлекли к Тане много сердец.
Устроившись и оглядевшись, Таня возобновила переписку с друзьями. Прежде всего письма были отправлены в Дворики и в Шушенское.
Первый год в глухом сибирском селе, где все, начиная от учителя и кончая сельскими заправилами, смотрели на ссыльного косо, а то и враждебно, где природа, несмотря на ее дикую красоту, казалась чужой, вдали от привычного дела, от семьи, от друзей, — этот год был для Ленина самым тяжелым, но и самым плодотворным: работа над книгой подходила к концу.
Письма из Москвы и Питера шли бесконечно долго, свидания с друзьями, расселившимися в округе, были запрещены…
Однажды Ленин, не выдержав одиночества, решил съездить тайно в село Тесинское Минусинского уезда, где в ссылке жил Глеб Кржижановский. После этого исправник долго читал Владимиру Ильичу нравоучение.
Зато на здоровье Ленин не мог пожаловаться.
Однажды он получил письмо от Крупской. Она добивалась разрешения быть высланной в Шушенское и вскоре вместе с матерью, Елизаветой Васильевной, выехала к нему.
Ленин не только скучал по ней. Надежда Константиновна, добровольно взявшая на себя обязанности секретаря «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», с течением времени стала ближайшим помощником Владимира Ильича во всех его делах. Точность и исполнительность Крупской служили темой восторженных разговоров, память ее изумляла всех близких: она знала сотни нелегальных адресов, по подпольным кличкам почти всех членов организации в Петербурге и в провинции.
Он готовился к большой работе и знал, что без Надежды Константиновны ему трудно будет справиться с нею: требовались книги, вычисления, обширная переписка, извлечения из многих официальных и революционных источников. Все это Надежда Константиновна умела делать, как никто.
Рассказ Надежды Константиновны о делах организации был печален: от того, что создали «старики», остались развалины. Степан Радченко и еще два-три человека кое-как поддерживали боевой дух, но, окруженные соглашателями, они мало что могли сделать.
Радченко был на Первом съезде партии, привез манифест…
Партия существует лишь только на бумаге. Все, все надо начинать почти сначала…
Все начинать сначала! Как можно делать это, находясь за тысячи верст от тех мест, где бьется пульс жизни? Все начинать сначала! Когда каждый шаг под надзором.
Надежда Константиновна, поняв, что она нарисовала слишком мрачную и безысходную картину, попыталась сгладить впечатление от своей печальной новости рассказом об успехах некоторых организаций, оставшихся верными идеям «Союза борьбы».
— Зачем меня утешать, все не так уж мрачно! — сказал Ленин, выслушав рассказ. — Сила движения растет, это ясно, и вряд ли кто в состоянии перевести эту силу на путь компромиссов. Может быть, мы слишком увлекались, особенно в последнее время, практической работой. Нам не удалось добиться больших успехов одновременно и в области теории, и в области практики.
— Ты забываешь свою книгу о «друзьях народа»…
— Нет, я не забываю, но наши промахи не покрывались одной этой книгой. Думаю, что сейчас надо сделать главную ставку на разработку теоретических вопросов движения.
— Верно, верно, — подхватила Надежда Константиновна, радуясь, что рассказ ее не слишком огорчил мужа. — Твоя новая книга, если ее прочитает хотя бы сотня будущих руководителей организации, сделает очень много. Мне кажется, что, подготовив в течение этих оставшихся тебе двух лет ссылки сто, двести крепких и устойчивых партийных работников, мы сделаем громадное дело. И будем иметь больше шансов на успех. Ведь и отсюда можно следить за всеми извращениями идей и бороться с ними в самых резких формах.
Уже рассветало, когда они разошлись.
Через несколько дней после приезда Надежды Константиновны Ленин снял за четыре целковых в месяц чистую и просторную избу; с ними поселилась мать Крупской, Елизавета Васильевна.
После устройства на новом месте снова начались трудовые будни. Надежда Константиновна великолепно ориентировалась в сложных вопросах движения. Русский рабочий был для нее не отвлеченной фигурой, — руководя вечерней школой на Шлиссельбургском тракте, она сама многому научилась.
Когда Надежда Константиновна стала секретарем «Союза борьбы» и стены конспиративной квартиры отгородили ее от мира, к которому рвалась ее душа, она все же выкраивала часы, чтобы время от времени окунуться в среду, всегда обновлявшую ее.
И в подполье она оставалась такой же чуткой к жизни, какой была в школе; тем же ласковым светом были полны ее глаза, и доброе лицо всегда озарялось теплой улыбкой.
С Владимира Ильича свалилась большая часть работы — переписка книги набело. Надежда Константиновна умела это делать так мастерски, что ни один издатель не мог придраться даже к пустяку.
Ленин с нежностью касался груды переписанных ею страниц. Книга близилась к концу. Он работал теперь в два раза больше, чем до приезда жены, установил твердое, никем и ничем не нарушаемое расписание и педантично выполнял его.
Как бы ни прекрасна была погода, как бы ни хитрил сосед Сосипатыч, заманивая Владимира Ильича на охоту, как бы ни хотелось Глебу Кржижановскому, часто гостившему в Шушенском, поболтать с другом, часы, отведенные для работы, Ленин не тратил ни на что иное.
Писал он в ученических тетрадях, мелким почерком, быстро, по обыкновению едва касаясь пером бумаги; много раз перечеркивал написанное, сокращал и добавлял, щелкал на счетах, составляя таблицы и диаграммы.
С приездом Надежды Константиновны жить стало вообще как-то вольнее; то ли начальству надоела пристальная мелочная слежка или ссыльные перестали давать поводы для неудовольствий. Так ли, иначе ли, теперь можно было съездить и к Глебу Кржижановскому. Свободней стала переписка, больше новостей приходило из России.
Письмо Надежды Константиновны к Тане (написанное шифром, среди ничего не значащих строк) было полно бодрости и свежести.
Надежда Константиновна сообщала, что Ленин в ссылке создал проект программы русских социал-демократов. Отдавая должное особым интересам Флегонта, Надежда Константиновна большое место в письме отвела вопросам отношения социал-демократии к крестьянству.
Думы Ленина о крестьянстве и его будущем, о поддержке его социал-демократией как класса, наиболее страдающего «от бесправия русского народа и от остатков крепостного права в русском обществе», занимали добрую половину письма.
Удивило Таню и Флегонта то, как работал Ленин. Сидеть где-то у черта на куличках, заниматься сотней дел, не терять живых нитей, связывающих его с Россией и с заграничными товарищами, заниматься ради хлеба насущного переводами, писать книгу, следить за всем и думать о всех, и о мужиках в том числе, угадывать их заветные чаяния.
В споры о крестьянстве Таня и Флегонт постепенно вовлекли Ольгу Михайловну. Сперва она отнекивалась, утверждая, что потеряла всякий интерес к тому, чем занималась когда-то, просила оставить ее в покое. Но мало-помалу они приучили Ольгу Михайловну не только слушать их споры, но и участвовать в них.
К тому времени возникла мысль о переезде Ольги Михайловны в Дворики. Таня, занявшись лечением подруги, заявила ей, что, если она не переменит климата, болезнь зайдет очень далеко и может плохо кончиться.
Ольге Михайловне очень хотелось жить поближе к Тане, а она знала, что и Таня намеревалась, отбыв ссылку, пожить в Двориках.
Таня уговаривала Ольгу Михайловну подать заявление министру просвещения о назначении в Дворики: ведь там, говорила Таня, учительствует случайный человек — фельдшерица Настасья Филипповна, которая согласится передать школу любому человеку, лишь бы такой нашелся.
Ольга Михайловна, вняв совету друзей, написала прошение о переводе ее в Дворики и отослала в Петербург.
Теперь они часто мечтали о будущем, а Флегонт нет-нет да переведет разговор на политические темы, спросит мнение учительницы… Привыкнув к сельской жизни и решив посвятить себя ей, Ольга Михайловна не могла оставаться равнодушной ко всему, что было связано с деревней. Мечты друзей не могли не захватить ее, сама того не замечая, она втянулась в их разговоры по поводу писем из Шушенского.
Пробовал Флегонт поговорить с сибирскими мужиками… Те что-то мямлили в ответ: отрезки, выкупные платежи были для них пустым звуком. Лишь Юхим мурлыкал и жмурился, словно кот, когда речь заходила о земле.
— А по скольку прирежут? — спрашивал он. — Вот бы десятин по полсотне подкинули!
Кузьмичу вообще не было никакого дела до земли: однажды потеряв ее, он уже не хотел возвращаться к ней.
Таня, слушая пересуды мужиков, скептически усмехалась.
— Э, не так уж все верно у Ленина насчет крестьянской революционности, хоть ты и восторгаешься, — сказала она Флегонту после одного такого разговора с мужиками.
Ольга Михайловна сидела около печки и вязала.
— Владимир Ильич сто раз прав, когда говорит, что не стоит разбрасываться, — продолжала Таня. — Людей в партии и без того наперечет, а деревня потребует уйму народа. Откуда их взять? Нет, это лишь повредит работе партии в городе. Подожди, Флегонт, ну что за привычка перебивать? Я слушала тебя и не мешала.
— Ну, ну, — благодушно отозвался Флегонт.
— Главная работа партии — среди рабочих, на заводах, — заключила Таня.
— А мастеровые откуда родом? — усмехнулся Флегонт.
— Но что из того? Их так пообтерло у машин, что они о земле и думать давно позабыли!
— Неосновательно, Танюша. Как же так не думают? Очень даже думают! Да вот, скажем, хотя бы я… Разве я не пообтерся около машин? А все-таки и меня задевает — отменят выкупные или круговую поруку или не отменят… Я выкупов не платил и из круговой поруки выскочил… Но ты одно сообрази: у меня в Двориках чуть ли не в каждой избе родственники да свойственники. И мне очень важно, получат они послабление или нет.
— Твои свойственники! — не сдавалась Таня. — Взгляни на Юхима! Глаза так и загорелись, когда заговорили о земле. Все они один в одного. В каждом из них сидит кулак, в кулаки они и рвутся! Возьми того же Петра, твоего племянника. Только и мечтает, как бы ему побольше зацапать земли. Вот пойдешь работать в деревню и завязнешь там, помяни мои слова. Я не вижу в мужиках ничего такого, что бы партия могла использовать. Плеханов прав, утверждая в своем проекте программы партии, что русское революционное движение, торжество которого послужило бы прежде всего на пользу крестьянству, почти не встречает в нем ни поддержки, ни сочувствия, ни внимания.
— Эка, даже наизусть зазубрила! — съязвил Флегонт.
— А почему бы и не заучить наизусть умные слова? Вот разбросаемся туда и сюда — и там не успеем, и в деревне лбы порасшибаем. Подняли разговор о вовлечении крестьянства в революционное движение, а что слышим в ответ? Полное равнодушие! Ты, Флегонт, упорствуешь…
— Жизнь, милая, не только то, что на ладони лежит, но и то, что зреет, что вырастает в тиши. И разве кто с тобой спорит, что Плеханов умный человек? Только насчет мужиков он перемудрил. Сама как-то говорила: от России он за тысячу верст, все знает по слухам да по газетам… Оттого и скажет иной раз непутевое. Чтоб о мужике говорить, надо с ним пуд соли съесть! Правильно я говорю, Ольга Михайловна? Что вы в уголок забились?
— Я просто не понимаю, о чем вы спорите.
— А мы с ней опять по мужицким делам сцепились. Есть такая у нас точка — друг другу поперек!
— Мне кажется, что тут и спорить нечего. Я, пожалуй, согласна с Таней. Все это пока одна утопия. Чудесная утопия!
— Я не говорила, что это вообще утопия, прервала Таня подругу. Я сказала, что пока не надо распылять силы партии, что это повредит нашему главному делу — работе с пролетариатом.
— Я думаю, что всегда надо ставить перед собой только такую цель, которую возможно осилить. Иначе это остается благим намерением. Вот как раз исполнимости того, о чем вы опорите с Флегонтом Лукичом, я не вижу.
— Совсем не видите? — после молчания спросил Флегонт. — А разве мужики не встают против отрезков и круговой поруки? Разве это утопия?
— Я была бы, конечно, рада, чтобы надежды ваши оправдались, и хочу этого, — призналась Ольга Михайловна. — Владимир Ильич очень мудрый человек, но увлекается, как и вы… Но, может быть, — добавила она, — мудрые люди и должны увлекаться, чтобы чем-то питать наши чувства, звать нас вперед, а то ведь засохнешь! — Ольга Михайловна улыбнулась. — Но я не понимаю одного… Ведь мы не знаем, на кого именно ваша партия рассчитывает в деревне. Речь идет, как я поняла, о людях, вообще работающих в деревне. А кто они? Кто они, например, в этом селе? Считает ли он, например, меня работающей в крестьянстве? Это как-то расплывчато.
— Должен считать, как же иначе, — сказал Флегонт. — Ясно: раз вы за нас, мы и верим вам.
— Все это для меня неясно.
— Он разъяснит! Уж будьте покойны, он все скобки откроет.
Вскоре через одного знакомого социал-демократа, жившего в ссылке недалеко от Шушенского, Флегонт получил программу русских социал-демократов, написанную Лениным.
Многие сомнения и недоумения, возникшие у Тани и Флегонта, были разрешены. Программа не оставляла без внимания ни одного из насущных вопросов русской жизни; было в ней сказано и о крестьянстве, но городской пролетариат по-прежнему оставался главной точкой, к которой были прикованы силы социал-демократии.
Это немного охладило пыл Флегонта. Он опечалился, но его оживило указание на неизбежность распространения демократических идей в деревне через рабочих, сохранивших связи с ней, имеющих там родню, для кого арендная плата, выкупные платежи, круговая порука отнюдь не пустой звук…
— Точь-в-точь что я говорил! — торжествовал Флегонт. — Ну, Танюша, ну, признайся! Разъяснил тебе это Владимир Ильич? — И до тех пор не успокоился, пока Таня не призналась в своей недальновидности.
В письме, полученном вместе с программой, знакомый Флегонту товарищ писал, что Ленин при нем говорил о возможных помощниках социал-демократов в деревне — агрономах, врачах, народных учителях, которые, как утверждал Владимир Ильич, материально и духовно принижены и близко наблюдают и на себе чувствуют бесправие и угнетение народа. Распространение среди них сочувственного отношения к социал-демократизму не подлежит сомнению.
Все это заставляло Флегонта думать глубже, разрешать вопросы, как бы и не имеющие прямого отношения к деревне и к делу, к которому он готовил себя.
Он снова углубился в чтение.
Отец присылал Тане достаточно денег. Через петербургских друзей она выписывала книги. История народов, история всего живого или давно исчезнувшего, описание путешествий, философские сочинения, книги русских и западных классиков — вот над чем просиживали теперь Таня и Флегонт.
Тане не стоило труда уговорить Флегонта учить иностранный язык. За годы ссылки он, хотя и с большими усилиями, выучил немецкий язык.
Мир для Флегонта как бы раздвинулся. Он и не представлял, как много захватывающего, интересного и разноречивого таит в себе жизнь. Он научился сопоставлять и обобщать факты и делать умозаключения, поражавшие Таню здравым смыслом и живостью суждения.
Судьбы деревни, не перестававшие волновать его, он теперь безраздельно связывал с судьбой рабочего движения.
Так в сибирской глуши постепенно совершалось новое рождение человека.
Таня, на глазах которой происходило это сложное появление новой, глубоко осмысленной жизни, радовалась. Однако она не переставала быть требовательной…
Остерегаясь резких и неосторожных прикосновений к сердцу Флегонта, она сама делалась мягче, ласковее и нежнее, не теряя притом ни воли, ни твердости.
Но все это не мешало Флегонту оставаться добродушным, участливым и веселым человеком. Он по-прежнему хохотал над мало-мальски смешным, пел так же часто и с тем же неподдельным чувством и порой плакал над жалостливыми словами песни, любил охоту, выпивку в компании, сходки мужиков…
Время шло…
Маленькая колония коротала вечера за книгами, писала письма и читала полученные с воли.
Ольга Михайловна получила положительный ответ на свое прошение и собиралась ехать в Дворики, однако откладывала поездку, — ей не хотелось расставаться с Таней, срок ссылки которой истекал будущей весной. Флегонту оставалось еще долго жить здесь.
Часто приходили письма от Викентия. Все в Двориках было как два года назад, как двадцать два года назад. Судебной волоките не было видно конца… Мужики по-прежнему сеяли на арендованной земле — и то слава богу!
Григорий Распутин сходил за это время в Соловки и вернулся присмиревшим: Ольгу Михайловну он не замечал, а Флегонту сказал, что в Соловки он ходил «по велению свыше», будто увидел он во сне богородицу и сказала она ему: «Странствуй, странствуй, Григорий, до высоких высот ты вознесешься, а главное — не верь политическим каторжанам и разным там социалистам…»
Флегонт понимал, что невежество Распутина не так уж безобидно.
Через несколько месяцев после выхода книги Ленина «Развитие капитализма в России» в Шушенское стали приходить восторженные отзывы. Сестра Ленина, Анна Ильинична, сообщала, что среди питерской социал-демократии и интеллигенции книга стала как бы библией движения…
Надежда Константиновна торжествовала:
— Вот видишь, я оказалась права! Эта книга стоит сотни стачек, забастовок и десятка кружков. Теперь тому же Флегонту можно доверить не только сочинение прокламаций, но и кое-что посерьезнее.
Настроение у Ленина было приподнятое.
Однажды с раннего утра он ушел на охоту. Стоял август, синело безоблачное небо, и вся природа как бы замерла в жаркой тишине.
Надежда Константиновна с утра сидела за работой в горнице, устланной пестрыми дорожками. Едва приметное движение воздуха шевелило ситцевые занавески на окнах. За стеной спала больная мать, на кухне бренчала посудой девочка Паша. Только что принесли давно ожидаемую почту: тут были письма от матери и сестры Ленина, книги, журналы, газеты. Одна из журнальных книжек привлекла внимание Надежды Константиновны. Анна Ильинична в письме почему-то настойчиво рекомендовала этот номер журнала.
Ничего чрезвычайного в статьях журнала при беглом просмотре Надежда Константиновна не нашла, но едва заметная закорючка карандашом, сделанная у заголовка какой-то совсем невинной статьи, заставила ее взять жидкость для проявления тайнописи. Она угадала: между строчками было конспиративное письмо. Анна писала брату:
«Посылаю тебе некое «Кредо молодых». Этот любопытный документ составлен Прокоповичем и Кусковой. Документ нигде не опубликован, — очевидно, из боязни авторов быть скомпрометированными столь откровенной проповедью экономизма. Сами Прокопович и Кускова хоть и политические эмигранты и далеки от любой организации, однако имеют влияние на «молодых». Тебе будет небезынтересен этот документ, хоть признаюсь, что все это мне кажется измышлением досужих литераторов. С отголосками подобных измышлений я сталкиваюсь не только в Москве, но и в питерской «Рабочей мысли», далеко не договорившейся до того, до чего договорились авторы «Кредо». Я даже сомневаюсь, стоит ли тебя утруждать проявлением и чтением этого либерального умствования».
Надежда Константиновна проявила и прочла «либеральное умствование» и поняла, что перед ней документ, в высшей степени неприятный, злой, могущий принести большой вред движению, останься он без резкой отповеди.
— Нет, Владимиру Ильичу надо прочитать это! — сказала она вслух.
Мать проснулась, кровать под ней заскрипела.
— Ты уже работаешь?
— Да. Нам прислали работу — надо срочно перевести одну книгу. Ты есть хочешь?
— Мать отказалась.
— Володя опять, верно, увлекся охотой и забрел бог знает куда.
— Пускай бродит. Ему сейчас это надо, он что-то обдумывает, что-то очень важное, хоть и молчит пока. Чувствую, что впереди снова громадная работа.
— Работа! — помолчав, сказала мать и вздохнула. — Мне стыдно хворать, когда ты не знаешь ни минуты отдыха!
— Вот на будущей неделе тоже пойду на охоту и отдохну.
— Еще чего!
— Нет, на охоте, мама, чудесно. Собака носится, дрожит от возбуждения, а кругом тайга и такая красота!
— Пусть Володя отдыхает почаще. Жаль, что после такого удовольствия я должна буду огорчить его.
— Что такое? — тревожно спросила мать.
— Получено неприятное письмо. Ты поспи, я еще поработаю, а потом возьмусь за обед. Спи!
Снова все затихло в доме. Надежда Константиновна прочитала еще раз «Кредо», перелистала газеты и книги.
Покончив с почтой, Надежда Константиновна взялась за перевод. Книга увлекала ее, работать было приятно. Она просидела часа два, голова и спина заболели, встала, выглянула в окно, — улица, залитая ярким солнечным светом, была пустынна, село работало на полях.
«Что-то наш охотник загулял!» — подумала Надежда Константиновна.
— Что-то наш охотник загу-лял! — пропела она.
«Ну, ладно, осилим еще одну страницу, а потом займемся обедом».
Перед тем как снова сесть за перевод, Надежда Константиновна перелистала календарь.
«Еще восемь месяцев! Двести сорок дней! Боже мой, как еще много!» Она откинулась на спинку стула, вспомнила Питер, вечернюю школу. В сентябре школа снова наполнится усталыми, но веселыми людьми, а ее не будет среди них. Грустно стало ей и так захотелось в Петербург, к старым местам, к старым друзьям… Задумавшись, она не услышала, как вошел Ленин.
Одетый в куртку, в штаны из черной кожи, в сапогах, измазанных грязью и илом, в какой-то древней бесформенной фуражке, он выглядел завзятым охотником. Тихо подкравшись сзади к Надежде Константиновне, он ладонями закрыл ее глаза. Она тихо рассмеялась, откинула голову к спинке стула…
— Я оставил на кухне вот такую птицу!
— Что мне с ней делать?
— С кем?
— Да с птицей.
— Зажарить к обеду! О-о, почта? Письма, газеты…
— От Анны, от Марии Александровны. И от Глеба очередное шахматное послание.
— Это тоже интересно!
— Сначала переоденься.
— Ах да, это, пожалуй, надо сделать в первую очередь. Мы с собакой лазили черт знает по каким болотам!
Ленин вышел и быстро вернулся, одетый в свой обычный костюм.
— Ну, посмотрим… — Он не знал, за что взяться в первую очередь. — Да тут просто уйма всего!
— Есть одно неприятное письмо. Вот это.
— Так, так, сейчас прочитаю. Как обед? Я очень голоден. А это что?
— Прислал Струве, просит срочно перевести.
Надежда Константиновна вышла на кухню. Ленин дважды перечитал письмо сестры и «Кредо», сердито швырнул журнал на стол и в раздражении принялся ходить из угла в угол.
В окне показался Сосипатыч — мужичонка лысый, вертлявый, с хитрыми, бегающими глазами.
— С благополучным возвращением, Владимир Ильич, — шепотом сказал он, косясь на дверь в кухню. — Какова была охота?
— А-а, Сосипатыч, здравствуй! — рассеянно ответил Ленин. — Охота была неважная, дрянная была охота.
— Опять мазали? — спросил с укором Сосипатыч.
— Мазал…
— Потому что вы горячитесь, — поучительным тоном произнес Сосипатыч, энергично почесывая бороду. — В этом деле что во-первых? Во-первых, не пороть горячку. Я так полагаю, что настоящего охотника из вас не выйдет.
— Почему же, Сосипатыч?
— Вы ходите по тайге и все время мечтаете. А на охоте что во-вторых? Во-вторых, не мечтай! Не будь этого, вы бы в большие люди вышли! Да… Жалко…
— По-твоему, если человек не охотник, так он уж и не человек? — сердито спросил Ленин. Неудачная охота всегда очень расстраивала его.
— Как сказать!.. — с раздумьем проговорил Сосипатыч. — Не то чтобы вполне, но… Впрочем, слышь-ка, Владимир Ильич, бояться-то вас как стали! Нынче поутру рагузинский бык забодал у Тимошихи телку…
— Это какая Тимошиха?
— Да вдова, что с краю живет. Прибегает ко мне: «Где аблакат?» Это про вас. «На охоте…» Она охает, она охает… Я к Рагузину. Вот, говорю, придет с охоты аблакат, возьмет тебя, лиходея, за бока. Плати подобру. Он было кричать. А я ему: «Кричи, сквалыга, кричи, посмотрим, как ты на суде покричишь. Он и не таких, как ты, в кандалы заковывал!»
— Ну, это уж слишком!..
— Ссс! Для этого живодера ничего не слишком. Так что думаете? Заплатил! Ругался, конечно, — ох, и ругался!.. — но заплатил! Вот как вас начали побаиваться! А насчет охоты не расстраивайтесь. Вот уже я займусь вами, может, обойдется…
— Значит, есть еще надежда? — улыбнулся Ленин.
— Ничего, наилучшим охотником будете. А что в «Ведомостях»?
— Еще не читал.
— Забегу вечерком.
— Ладно!
— Так что пока!
Сосипатыч ушил.
Ленин подошел к двери, за которой лежала больная, прислушался… Елизавета Васильевна спала.
Ленин распечатал письмо Кржижановского, взял шахматную доску и, сверяясь с письмом, расставил фигуры. С этой минуты уже ничто более не занимало его.
Он очень любил шахматы. Друзья, игравшие с ним по переписке, тратили часы на то, чтобы создать на доске самые трудные положения, — он тратил на разрешение их минуты. Но то были минуты полного забвения всего, кроме очередного хода.
На его лбу выступили капельки пота, взгляд устремился туда, где Глеб создал, казалось бы, неприступную линию обороны. Ленин застыл в напряженной позе. Ни единый мускул не шевельнулся на этом лице, лишь на висках появились синеватые тугие жилки.
— Скажите, пожалуйста, милейший Глеб, да вы, никак, всерьез взялись за шахматы, — забывшись, громко сказал он.
— Это вы, Володя? — подала голос Елизавета Васильевна.
— Да! — машинально ответил Ленин.
— Как охота?
Вопрос остался без ответа.
— Вы бы сказали Наденьке, чтобы она немного меньше работала. Ведь она день-деньской…
— Да уж такой у нее характер… Однако какой великолепный ход!.. Она очень скучает по Питеру, по рабочим, по школе… Вот пойдем с ней на охоту, развлечется, отдохнет. Гм, скажите, какой замечательный ход!
— С кем это вы разговариваете?
— Играю в шахматы с Глебом. Да он просто маэстро, ей-богу!
— Разве Глеб приехал? Глеб, что же вы не навестите меня?
— Да нет же! — Ленин оторвался от доски. — Глеба нет, это я один… Он прислал в письме новый ход, и вот я… — И снова углубился в шахматы.
Давно было установлено, что Глеб Кржижановский «легок на помине». Владимир Ильич, погруженный в обдумывание хода, не слышал, как по дороге проехала почтовая повозка, как остановилась против дома, как Кржижановский подошел к окну. После долгой паузы, в течение которой Глеб с победоносной улыбкой наблюдал за Лениным, он, не выдержав, крикнул:
— Ага! Вот так задал я вам задачу, господин философ! — и торжествующе рассмеялся.
Ленин поднял на Глеба утомленные глаза.
— А-а, ты! Ну и легок же ты действительно на помине. Наденька, Глеб приехал. Входи!
Глеб, не долго думая, перемахнул через окно.
Когда Надежда Константиновна вошла в комнату, он бросился к ней, обнял, расцеловал.
— Это от меня, это от Зины, это от Старкова! — приговаривал он при каждом звонком поцелуе. — Ну, здравствуйте! Я у вас не был вечность.
— Неделю, — усмехнулся Ленин.
— Тем не менее она мне показалась вечностью… И если это ничего тебе не говорит, — он запнулся, — то и не надо. Я не мог, ну, понимаете, просто не мог больше сидеть в нашем проклятом селе; Зина прогнала меня к вам. Я ей надоел.
— Глеб, не кричите, — послышался голос больной. — Идите сюда, я хочу обнять вас.
Глеб исчез в боковушке и через несколько минут вышел оттуда.
— Вот заговорилась с вами, Глеб, а от моей птицы остался один уголь! — разволновалась Надежда Константиновна.
— Птица? Откуда?
— Охотник принес.
— Ну да! Застрелил-таки?
— Почему же «застрелил-таки»? — обиделся Ленин. — Не одну птицу, застреленную мной, ты съел в этом доме.
— Разве и тех ты убил?
— А кто же, — совсем сердито проговорил Ленин.
— Полно вам ссориться, — сказала Надежда Константиновна и вышла на кухню.
— Ну, насмешник, садитесь. Отличный выдумали ход, отличный!
— Ага, ага! Ну-ка, поломайте голову, господин Архимед!
— Вы изволили ходить так? Гениально, милостивый государь! Гениально! И быть бы вам, Глеб Максимилианович, мировым чемпионом, ежели бы вы дали себе труд продумывать свои ходы до конца. Но, увы! У вас божественное дерзание никогда не соединяется с расчетом. Пых! — и выгорело. Вот мой ход. — Ленин двинул ферзя.
— Какой же я болван!.. — в отчаянии закричал Глеб. — Как же я не учел!.. Я ведь думал над этим ходом два дня! Все предвидел, кроме хода ферзем.
— Потому что ты помнишь только об ударе и не готовишь резерва для полного разгрома. Сдаешься или будешь думать?
— К черту — сдаюсь! Что нового? Почту получили?
— Да, получил, и есть новости. Нехорошие новости…
Глеб прочел письмо Анны Ильиничны.
— Кускова? Кто это такая Кускова?
— Из либеральных эмигрантов. Живет в Париже с мужем. Прокопович, слышал? Он пишет какую-то книжонку, она балуется социализмом. У нас теперь каждый барин балуется социализмом.
— Стоит ли придавать значение этим благоглупостям?
Ленин вспыхнул:
— Удивляюсь твоему легкомыслию, Глеб! Эти, как ты сказал, благоглупости на самом деле сводятся к одному — обезоружить русских рабочих, превратить их в стадо послушных овец, где мадам Кускова и господа экономисты из «Рабочей мысли» будут главарями. Неужели тебе не понятно, чем это грозит в будущем? Ты подумал, как это может повлиять на иные слабые мозги? Ты подумал, что рабочих, размагниченных идеями Кусковой и иже с нею, уже не поднять на политическую борьбу?.. Это ревизионизм в его чистейшем и наглейшем виде, это не последняя, о нет, далеко не последняя попытка похоронить Маркса и его идеи.
— Но я же ничего не сказал… Я только не понимаю, что нам делать с этой мадам?.. Она за границей, мы у черта на куличках…
— А бить ее нещадно! Я уверен, что Анна права, когда пишет, что вряд ли Кускова и Прокопович осмелятся опубликовать сейчас этот документ. Иудушки-экономисты вообще избегают точных формулировок… Борясь с оппортунистами, нам, к сожалению, приходится больше иметь дело с предателями, чем с их писанием. Тем больше у нас оснований для того, чтобы как можно шире распубликовать «Кредо» предателей, вытащить эту гниль на божий свет. Вот что, Глеб: всем, кто живет поблизости, надо срочно собраться. Мы напишем протест против всего круга идей, заключенного в этой бумажонке. Мы призовем присоединиться к нашему протесту все колонии ссыльных и все организации, верные идеям «Союза борьбы» в России. Наше письмо мы пошлем в Женеву Плеханову, и он протрубит о нем на весь мир. О нем узнают русские рабочие, и те, кто с нами, станут за нас еще крепче, а кто поддался лживым идеям — призадумаются…
— Хорошо, это все хорошо, — рассеянно проговорил Глеб.
Он не был склонен преувеличивать значение манифеста Кусковой, но и спорить с Лениным не хотел. Он, как и другие из близких, побаивался его, зная, как беспощаден бывает он в осуждении либеральничания.
— Может быть, до обеда сыграем партию? — предложил Глеб.
Ленин не ответил. Он шагал по комнате, заложив руки за спину, останавливаясь на повороте и покачиваясь всем корпусом на носках штиблет.
— Я часто ухожу на охоту, — заговорил Ленин, — и не поминаю прошлое, думаю о будущем. Какой затхлостью несет от всех газет и журналов! Стараюсь читать между строк и почти ничего не нахожу. Один Лев Толстой пытается что-то сказать миру об ужасной обездоленности русских людей, но его голос вязнет в пустом сумеречном забытьи. Эта мысль не дает покоя, и чем ближе к свободе, тем больше нервничаю… Начинать опять с того же, с чего мы начали семь лет назад? Невозможно: другие люди, другие песни… Помнишь тот вечер пять лет назад, когда я говорил тебе и Мартову: только газета способна создать широкое, массовое движение рабочих. Только газета, подобная «Колоколу» Герцена, разбудит дремлющее сознание и объединит всех, кто хочет бороться вместе с нами. Она должна бросить искру, из которой вспыхнуло бы пламя борьбы! Сорвалось четыре года назад? Попробуем еще раз! Сорвалось в Россия? Попробуем поставить газету за границей. Не сможем одни — договоримся с Плехановым!
— Великолепно, но деньги? Кто их даст?
— Каждый рабочий даст копейку, каждый честный интеллигент — рубль, каждый, кто ненавидит царизм, — сотню, а то и тысячу. Когда мы покончим на нашем совещании с «Кредо» Кусковой, мы обсудим и эту идею… Ты представляешь, какой сильный отряд революционеров мы воспитаем из тех людей, которым будет поручено распространять ее среди наших русских организаций… Они будут разъезжать по России, они свяжут организации с газетой и нашим Центром!
Из кухни вышла Надежда Константиновна.
— Гонят каторжан… Посмотри, нет ли знакомых!
Все высунулись в окно. В вечерней тишине слышался звон кандалов.
Один из кандальников попросил пить. То был рослый человек лет пятидесяти, со смелыми, правдивыми глазами, с черной, как вороново крыло, бородой. Надежда Константиновна принесла воды.
— Откуда вы? — спросил Ленин.
— Тамбовские мужики, помещиков пожгли. Спасибо, касатка, — поблагодарил он Надежду Константиновну.
— Эй, пошевеливайся!.. — крикнул конвойный.
Партия заключенных ушла, гремя цепями, а трое молодых людей долго стояли у окна, обнявшись…
— Вот этот человек, — задумчиво проговорил Ленин, — и он пойдет за нами, когда мы с предельной ясностью скажем ему, как и за что мы хотим бороться. Может быть, он какой-нибудь дядя нашему Флегонту, его односельчанин, друг, может быть… И таких, как Флегонт, как Бабушкин, мы пошлем в русские города уполномоченными нашего движения. Они сделают российскую социал-демократическую партию действующей и побеждающей силой.
Цепи звенели далеко-далеко…
— Ох, я, кажется, совсем заговорил вас! Наденька, как же с обедом?
— Действительно, — сказала Елизавета Васильевна, — ну, революция, ну, газета, ну, мадам Кускова хочет обратить рабочих в насекомое состояние, но почему же из-за этого на два часа задерживать обед?
Ленин и Глеб дружно рассмеялись.
…Через несколько дней ответ на «Кредо» зашифровали и разослали ссыльным товарищам. Подписанный семнадцатью ссыльными социал-демократами, он был отправлен в Женеву Плеханову.
Плеханов напечатал его, и вскоре «Протест 17-ти» стал широко известен в России.
Флегонт решил бежать. Он не мог больше томиться в неволе, дело неудержимо звало его. Владимир Ильич скоро кончает срок ссылки; он возродит партию, в этом Флегонт не сомневался ни единой минуты. Партии будут нужны люди, нужен будет ей и он.
Флегонт убедил в том и Таню.
Судили да рядили и порешили на том: Ольга Михайловна по окончании учебного года в Покровском немедленно уедет в Дворики и передаст отцу Викентию письмо от Тани. На отца Таня возлагала большие надежды: он должен уговорить Луку Лукича помочь Флегонту — для побега требовались деньги.
В успехе предприятия они не сомневались: все можно устроить так, чтобы начальство узнало о побеге Флегонта не раньше чем дней через десять; ему уже приходилось надолго отлучаться на охоту. Исправник ругал поднадзорного, грозил прибавкой срока, потом привык к его отлучкам, поверив, что Флегонт ничего худого не затевает.
Ольга Михайловна собралась и распрощалась с друзьями. Гришка пришел с повинной, бухнулся на колени, просил прощения, впрочем, по обыкновению, был пьян.
Флегонт выпросил разрешение проводить учительницу до ближайшей пристани и пропадал семь дней. Исправник смолчал.
Ольга Михайловна сошла с поезда, разыскала высланную за ней земскую подводу и в дождливый день подъехала к селу.
— Вот оно, наше поселение! — сказал двориковский земский ямщик Никита Семенович, показывая кнутом на низенькие строения, растянувшиеся вдоль дороги. — Далеко мы, барышня, забились. Угол наш темный, глухой! Ну, помоги вам бог!
Около школы Никита Семенович придержал лошадей. На крыльцо навстречу Ольге Михайловне вышла сухопарая женщина в белой блузе с высоким стоячим воротником, в черной длинной юбке, перетянутой широким кожаным поясом. Вид ее был суров, голос резок.
Настасья Филипповна протянула Ольге Михайловне жилистую руку.
— Ну, слава богу, наконец-то вы приехали! Я вас заждалась. Вот школа — я ничего из нее не украла, да и украсть тут нечего. Проклятая дыра, окаянное место! Всю жизнь я отдала этому селу, и хоть бы кто-нибудь сказал обо мне доброе слово! Я тут состарилась, и без толку: болото было — болотом и осталось. Колдунье больше верят, чем фельдшеру, девчонок в школу не пускают. Вы, милочка, станете такой же, как и я, так же высохнете и состаритесь, и никто вас не пожалеет, а когда помрете, никто вас не вспомнит.
Настасья Филипповна, махнув рукой, ушла в школу.
— Не робей, барышня, — играя бровью и ухмыляясь, сказал Никита Семенович. — Не так он страшен, черт-то. Ничего, подсобим!
Вышла Настасья Филипповна, села в тарантас.
— Отвези домой, — сказала она. — Трогай.
Ольга Михайловна постояла на крыльце под мелким теплым дождем, пока тарантас не скрылся за углом, и вошла в школу, осмотрела два темных грязных класса, открыла незапертый шкаф, перебрала замусоленные книжки, увидела сломанный глобус. Тоскливо ей стало…
В задумчивости постояла она у окна. Перед ней была хилая, покосившаяся церковка, пузатый амбар, грязная дорога, скучные избы вдоль нее. Слева, утопая в кустарнике, текла узкая речушка, а за ней, на пригорке, стоял дом, не похожий на все остальные. «Должно быть, отца Викентия», — подумала Ольга Михайловна, припоминая, как его описывала Таня.
Первым Ольгу Михайловну посетил Викентий, — он был предуведомлен Таней.
Письмо Тани рекомендовало Ольгу Михайловну с самой хорошей стороны; она просила отца отнестись к приятельнице, как ко второй дочери.
— Что вы смеетесь? — спросила Ольга Михайловна, готовя чай.
— Да вот Татьяна прочит вас ко мне дочерью… И вы бы согласились? — Он смотрел на нее и улыбался.
— Отчего же? Какой вы, однако, молодой отец! — И, поняв, что сказала нечто двусмысленное, Ольга Михайловна густо покраснела. — Я не то хотела сказать… Я хотела сказать… Фу, совсем запуталась, простите!
За чаем шутили и смеялись; Викентий рассказывал местные анекдоты.
А Ольга Михайловна все время думала: показать ему письмо Тани, касающееся побега Флегонта, или подождать? Что-то удерживало ее от решительного шага, а что — не могла понять.
Викентий был приятен ей: он не походил на сельских попов, каких она видела. Одет нарядно, даже щегольски, но непохоже, что разоделся лишь ради первого знакомства. Держится свободно. Начитанность его не показалась Ольге Михайловне поверхностной — обо всем Викентий говорил со знанием дела. Но что-то в его рассуждениях заставило Ольгу Михайловну насторожиться.
А когда позже Викентий раскрыл перед ней заветное — познакомил ее со своей книгой, эта настороженность укрепилась еще прочнее.
После встречи с Филатьевым Викентий перечитал книгу. Написанное показалось ему расплывчатым, лишенным целеустремленности: мысли покоились на шатких основаниях, шли вразброд, не приходили к чему-то единому. Обвязав рукописи розовой ленточкой из-под конфет, он бросил ее на нижнюю полку шкафа, где валялся разный книжный хлам, и принялся за писание вновь.
К приезду Ольги Михайловны Викентий окончил пять частей книги. И как раз в эти дни он получил письмо от Филатьева, заставившее его призадуматься.
«Глубокоуважаемый отец Викентий, я до сих пор в восторге от ваших мыслей по поводу единства народа и государя. Вы сами знаете, что истинный христианин не может не быть монархистом. Незыблемость самодержавия у меня, как и у вас, всегда на главном месте. Из нее вытекает и ваша идея гармонического слияния царя с народом. У нас в России царь и народ, особенно крестьяне, в нераздельном единстве. Напротив, олигархи, разные министры и вельможи — исконные противники монархии. Это она, наша чудовищная бюрократия, стремится ограничить монархию, использовать в своих узкокорыстных целях, в целях господства над народной жизнью. В чем же выход? Надо дать нашему государю возможность одному, без олигархии и закоснелых бюрократов (как и встарь), строить государство для блага народа. Ваша мечта — найти почву для применения — так своевременна! Сам я верю во все, во что с таким пылом верите и вы. Вас смущают, как вы пишете, противоречия, раздирающие деревню, жестокая борьба, идущая подпольно и явно между голытьбой и богатыми, между всеми ими и помещиком. Не преувеличиваете ли вы? Или, быть может, у вас завелись смутьяны из социалистов? Так пресеките их деятельность, мы поможем вам — только сообщите их имена. Нет, нет, отец Викентий, каждый крестьянин, кроме бога, носит в своей душе образ государя, этой верхней беспристрастной силы.
Пришло время заниматься не столько разработкой статики монархии, сколько ее динамики — сочетанием монархии с порядком и гармонией общественных отношений. Итак, пишите и пишите дальше, помните: у государя глаза и уши всегда открыты для правды».
Потом последовало еще несколько наставительных писем. Изучив их вдоль и поперек, Викентий снова начисто переработал написанное.
В новых главах нашлось место мыслям о динамическом развитии монархии и гармонии общественных отношений. Что касается деревенских противоречий, то, запутавшись в них и не зная, как они должны быть разрешены, он просто выкинул эти мысли из книги.
Эти-то пять частей Викентий как-то прочитал Ольге Михайловне. Выслушав их, она долго молчала.
Викентий ходил по комнате, сжимая и разжимая пальцы. «Откуда такое волнение? — думал он. — Однако что же тут странного? — отвечал он себе. — Я впервые читаю свою книгу, читаю живой, доброй душе…»
А Ольге Михайловне не хотелось говорить: все написанное священником было глубоко противно ее взглядам. Ей представлялось, как бы огорчилась Таня, прочти она книгу отца, ей чудилась злая усмешка Флегонта.
— Я не совсем понимаю, — невольно малодушничая, сказала наконец она, — к чему вы клоните… — И замялась. — Написано очень живо… Однако должна сознаться, отец Викентий, я так далека от этих мыслей, так занята сейчас думами о вещах более близких и прозаических, что просто теряюсь… А вы сами верите во все написанное? — неожиданным вопросом заключила она все свои слова.
— Я? — удивился Викентий. — Как же иначе? Как же можно писать, не веря?
— Когда я слушала вас, мне иногда казалось, что вы все это нарочно, будто вы просто издеваетесь над тем, что выставляете за истину. Мне показалось, что это… сатира.
— Сатира? — повторил пораженный ее словами Викентий.
— Да, так мне почудилось… Не знаю, но мне думается, что всерьез об этом в наше время писать невозможно. Но — молчу! Ничего я не понимаю в этих вещах. У вас найдутся критики более понимающие, а мне все это…
— Что вам все это? — с нетерпением спросил Викентий.
— Знаете, я в социальных разных идеях совершеннейшая тупица. Забудьте о моих словах, — и круто перевела разговор на школу: ей нужна его помощь, она не согласна учить детей в разваливающейся хибарке.
Викентий слушал ее соображения насчет школы рассеянно: он был потрясен неудачей. Ясно, книга ей не нравится.
— Хорошо, — сказал он, когда Ольга Михайловна изложила свои нужды, — я поговорю с мужиками. — Викентий замолчал, молчала и Ольга Михайловна. — А вы еще не видели отца Флегонта — Луку Лукича? — спросил он, чтобы хоть как-нибудь поддержать так неприятно окончившийся разговор. «И зачем я полез с книгой? — досадовал Викентий. — И взаправду, что ей до всего этого?»
— Нет, он не приходил.
— Стесняется, ждет, когда вы его позовете. Разрешите, я передам ему ваше приглашение?
— Конечно!
— Если вы расскажете ему о Флегонте, как рассказывали мне, он сделает для вас, то есть для школы, все. Только мне кажется, вы ошибаетесь в оценке Флегонта.
— Нет, — пылко возразила Ольга Михайловна, — уж тут я никак не могу ошибаться.
Викентий встал.
— Да, — сказал он печально. — Жаль, что вы не поняли меня и моих мыслей.
Ольга Михайловна так доверчиво посмотрела ему в глаза, что Викентий тут же повеселел.
А когда он ушел, Ольга Михайловна сожгла письмо, присланное Таней отцу о содействии побегу Флегонта.
Лука Лукич пришел на следующий день спозаранку. Рассказом о Флегонте, нежностью и простотой Ольга Михайловна согрела душу старика.
Когда разговор зашел о школе, Лука Лукич твердо сказал, что мир раскошелится.
Не одного Луку Лукича очаровала Ольга Михайловна.
Ее полюбили на селе. В ней скрывалось столько доброты и отзывчивости, столько ласковых слов знала она, что не полюбить ее было нельзя. Даже самые закоренелые в своей косности мужики сдавались на ее уговоры. Ольга Михайловна еще в Сибири поняла, что она может побеждать лишь смелостью и откровенностью. Ее разговоры с мужиками и бабами были лишены интеллигентской снисходительности и подлаживания под крестьянский язык. Ей не претили грязь и невежество, переполнявшие горемычный деревенский быт. Она понимала, что очищать этот маленький уголок от многовекового навоза — ее обязанность.
Ольга Михайловна держала в узде самых озорных ребят и безбоязненно разговаривала с сельскими пьяницами и драчунами, которых побаивалось даже начальство.
Худенькая, миловидная, с вздернутым носом, с пухлыми улыбчивыми губами, Ольга Михайловна держалась уверенно и свободно, подчиняла себе и жизнь и людей, сама не сознавая своей силы. Даже лавочник Иван Павлович стал приглядываться к Ольге Михайловне, и уж на что был сквалыга, и то иной раз пришлет ей полфунта чаю, конфет или орешков. Он знал, что его сынок Николай, как только увидел Ольгу Михайловну, так в тот же миг влюбился и «страдает» вот уже месяца три.
«Что ж! — рассуждал Иван Павлович. — Невестка подходящая, образованная, опять же не вертихвостка, а ученая…»
Никто ни разу не обидел учительницу, хотя она многих порицала и жестоко ругала. Она добилась того, что мужики стали отпускать в школу маленьких дочерей, что было большой победой, и начала учить девочек всякому домашнему делу. А это привлекло к ней сердца матерей.
Одно беспокоило Ивана Павловича: сам земский начальник Никита Модестович зачастил в школу. «Конечно, служба, — за всем надо надзирать, а за школьным делом и тем более. Но ведь одно дело — надзирать, а другое — просиживать с учительницей часа по два да мой же чаек попивать. Человек неженатый — ясное дело, что к чему…»
Улусов частенько бывал у Ольги Михайловны, говорил комплименты.
Ольга Михайловна поила его чаем, слушала любезности, но сама говорила больше о своем: она задумала строить новую школу.
Улусов и не отказывал и согласия не давал, но намекал, что скажи она одно-единственное слово, он для нее не только что школу — дворец выстроит.
Ольга Михайловна намеков не хотела понимать. Никита Модестович то сердился, то юлил, — учительница была неприступна. Улусов предложил нежную дружбу — Ольга Михайловна с оскорбительной усмешкой отвергла ее. Улусов пошел на последнее — стал расписывать прелести сельской жизни в тихом уютном имении, приглашал Ольгу Михайловну к себе, намекал, что там живет некая девица, присутствие которой сделает невозможным «клевету и интриги»…
Ольга Михайловна, узнав, что девица эта не кто иная, как Сашенька Спирова, с радостью поехала в имение.
«Сашенька! — думала она. — Боже мой, вот славно, все-таки компания».
Однако первая же встреча подруг, встреча после долгой разлуки охладила Ольгу Михайловну.
Сашенька, изображая из себя ссыльную, чуть ли не каторжанку, в общении со всеми приняла снисходительно-надменный тон.
К деятельности подруги в качестве учительницы Сашенька отнеслась с усмешечкой.
— Милочка, — говорила она, позевывая, — да разве мужикам образование поможет? Научите вы их грамоте, станут они читать книжки, поймут свою горькую долю, да вас же и проклянут: зачем, мол, глаза открыла, слепыми-то лучше жить… Ах, не то, не то, моя милая, не то вы делаете! Этим делу не поможешь.
— Но чем же ему можно помочь? — посмеиваясь, спросила Ольга Михайловна.
Сашенька прищурила глазки, подумала и заговорила таким тоном, как бы давая понять, что ей известно кое-что, чего Ольге Михайловне вряд ли когда-нибудь удастся узнать.
— Одно скажу, — сказала она, держитесь принципа: чем им хуже, тем нам лучше, — и будете правы.
Дружба между ними так и не завязалась. Ольга Михайловна посещала Сашеньку редко, Сашенька надулась и тоже перестала бывать в Двориках.
Ухаживания Улусова надоели Ольге Михайловне. Она решительно отвергла предлагаемый ей брак, и сношения между школой и имением прекратились.
Друзей Ольга Михайловна нашла в селе. Среди них были Лука Лукич, Сергей Сторожев, попов работник Листрат. Приезжая домой на каникулы, бывал у нее лавочников Николай. Ямщик Никита Семенович души в ней не чаял. С той самой минуты, как увидел он ее одиноко стоящей на станции, жалко ему стало эту девицу, и понравилась она ему с первого же взгляда, а после того, как похвалила его голос и песни, стал он ее рабом. Часто Ольга Михайловна гостевала в ямщицком доме, подружилась с женой Никиты Семеновича, а когда у той родился первый ребенок, согласилась быть крестной матерью.
Забегал к ней Андрей Андреевич: расскажет что-нибудь про «нахалов», почешет затылок, попросит барышню выручить хлебушком, поклонится в пояс, скажет:
— Воистину ты голубица, барышня, не видывали мы еще таких, дай тебе бог здоровья! — И уйдет.
Наутро зайдет в школу тихая Марфа, спросит, не надо ли что учительнице — полы помыть или белье накопилось?
Так постепенно Ольга Михайловна вошла в сельскую жизнь и за год не только успела отремонтировать школу (ее нельзя было узнать), но и втихомолку уговорила самых влиятельных стариков строить новое училище.
— Вот кончим суд с Улусовым, барышня, — говаривал Лука Лукич, и с богом — зараз за две стройки возьмемся: богу церкву, тебе, милая, школу. — И любезно улыбался: уж так-то хорошо учительница рассказывала о Флегонте!
Но не только ремонт старой и постройка новой школы занимали мысли Ольги Михайловны.
Осмотревшись, она довольно быстро разобралась в сельских делах. Бывая на сходках, где решались нужды школы, Ольга Михайловна не могла не заметить неистребимой вражды одной части деревни к другой. Обратила она внимание на поведение Андрея Андреевича, Никиты Семеновича и еще нескольких крестьян, всегда бывших заодно против «нахалов» и Улусова. Горячность Андрея Андреевича, его стихийные бунтарские замашки не прошли мимо нее. Разгульный драчун и пьяница Никита Семенович поражал ее (когда бывал трезв) резкостью слов, обращенных к начальству. Будучи в добрых отношениях и с тем и с другим, Ольга Михайловна сперва очень осторожно повела с ними разговоры наподобие тех, которые слышала в Сибири, присутствуя при спорах Тани и Флегонта. Припомнились ей слова Ленина о крестьянстве в те времена, когда она примыкала к кружку «стариков».
Уроки, преподанные умершим братом, его подпольная деятельность на тамбовском механическом заводе тоже не прошли для нее бесследно.
Поняв, что она может быть не одинока в своих стремлениях, Ольга Михайловна почувствовала, что все былое возвращается к ней и повелительно зовет к тому, к чему звали ее Флегонт и Таня. Болезнь, которая мешала ей думать о чем-либо подобном в Сибири, затихала. Окрепнув, Ольга Михайловна поняла, что жизнь без борьбы тускла и никчемна, возможность иметь единомышленников и направлять их к разумным действиям в революционном духе возвратила ей бодрость духа и пробудила в ней то, от чего, как ей казалось, она давно отошла и к чему уже не вернется.
Недаром брат учил ее осторожности, когда Ольга Михайловна печатала на мимеографе листовки. Недаром так настойчиво призывал Ленин «стариков» к соблюдению конспирации: Ольга Михайловна вспомнила эти уроки.
Ее разговоры с Андреем Андреевичем и Никитой Семеновичем на первый взгляд казались невинными беседами о сельских делах вообще. Попутно Ольга Михайловна рассказывала приятелям о том, как живут в Петербурге рабочие, о сибирских мужиках и их доле. В представлении Андрея Андреевича и Никиты Семеновича сибиряки жили чуть ли не в раю.
Наставления Надежды Константиновны Крупской, с которой Ольга Михайловна делила уроки в вечерней рабочей школе за Шлиссельбургским трактом, все приемы постепенного формирования революционного сознания рабочих очень пригодились ей и в Двориках.
Глубоко продумывая каждое слово и фразу, Ольга Михайловна направляла мысли своих собеседников не на бессмысленные бунтарские выходки, не на поджоги и грабежи, а на сознательное объединение мужиков против Улусова и помещиков вообще.
Конечно, трудно было кое-что втолковать Андрею Андреевичу, Никите Семеновичу и еще двум-трем мужикам и парням, которые впоследствии присоединились к тайным сходкам. Порой они казались ей малыми детьми, первоклассниками, начинающими с азов. Она и разговаривала с ними, как с детьми: разница была лишь в том, что детей она учила писать палочки и складывать цифры, а этих приучала самостоятельно мыслить и делать выводы.
Мало-помалу все более откровенными становились беседы. Запретное слово, как известно, особенно притягивает к себе людей. Мысль была разбужена Ольгой Михайловной, запретное открывалось, ее друзья начинали понимать, во имя чего и как надо бороться за лучшую долю.
И все же слух о том, что в школе неведомо зачем собираются самые отчаянные люди, пошел гулять по селу и дошел до Викентия.
Как-то весной Викентий засиделся у Сторожевых, вернулся домой поздно и, решив поработать, зажег в столовой лампу, оторвал от численника листок, рассеянно прочел написанное и некоторое время ходил из угла в угол.
Случайному посетителю дом попа казался нарядным и веселым, но при ближайшим знакомстве с ним у гостя появлялось странное ощущение тоскливости, словно жилище восприняло от живущего в нем постоянную грустную задумчивость.
Самой унылой комнатой дома казалась столовая. По вечерам, когда в столовой горела лампа, ощущение придавленности не рассеивалось, а сгущалось, чему в немалой степени содействовало монотонное постукивание маятника часов и их заунывный бой.
Даже самая светлая комната, в которой Викентий принимал гостей, жиденькой модной мебелью, выцветшим ковром фабричной работы и выгоревшими голубовато-дымчатыми обоями не манила к себе и не располагала к веселью. Хозяин дома редко заходил сюда. Подойдет часом к фисгармонии «Юлий Генрих Циммерман», сыграет единственную светскую мелодию, подслушанную у жены, «Ах ты, доля, моя доля…» и, резко хлопнув крышкой, уйдет в кабинет.
На обстановке кабинета тоже сказался характер Викентия. Тут было и тесно и темно. Рябина загораживала единственное окно, черный дубовый шкаф и письменный стол занимали слишком много места. Обои вылиняли, а менять их Викентий не хотел. На одной стене давным-давно Таня нарисовала женщину, как обычно их рисуют дети, — круглая голова, треугольное туловище, ноги-палочки с закорючками. Этот рисунок умилял отца Викентия, всегда напоминал ему о Тане, и он ни за что не хотел расставаться с ним.
Ольга Михайловна не ошиблась, подумав, что не ради знакомства с ней он приоделся так щеголевато, — Викентий всегда одевался хорошо. Одежду он шил в Тамбове у самого лучшего духовного портного, поэтому даже ряса сидела на нем ловко и красиво. Из-под ворота подрясника виднелся краешек белого накрахмаленного воротничка, из-под рукавов — манжеты. Носовой платок он душил и даже в алтаре хранил флакон одеколона, которым перед богослужением протирал руки.
Окрестные попы звали его «белой вороной» и «гусаром».
В описываемый вечер Викентий засиделся в кабинете. Подсчитав выручку причта, ответив на указ благочинного, он пробежал глазами по страницам «Епархиальных ведомостей», поставил несколько восклицательных и вопросительных знаков на полях статьи Победоносцева, потом вынул дневник, куда заносил мысли, происшествия и слухи, состояние погоды и хлебов.
Покончив с дневником, Викентий приступил к составлению проповеди на предстоящий день.
Пользуясь евангельскими примерами, Викентий так ловко подводил их к текущей сельской жизни, так тонко говорил о мирских делах, столь искусно облачал их в ризы заповедей, что благочинному не было никакой возможности придраться к ним.
Когда часы двенадцатью дребезжащими ударами напомнили полуночнику о позднем времени, Викентий убрал бумаги с письменного стола, ушел в спальню, приготовил постель. Но тут постучали.
Викентий открыл окно.
— Это я, Ольга Михайловна.
— Дверь открыта, входите. Впрочем, одну минутку, я вам посвечу! — Он был немало удивлен этим поздним визитом.
— Нет, я заходить не буду, — откликнулась Ольга Михайловна.
— Почему?
— Я к вам на минутку, по делу. У вас есть хина?
— Найдем! Есть и хина, и интересные новости.
— Новости? — Ольга Михайловна поколебалась мгновение. — Хорошо.
Викентий захлопнул окно, вышел на крылечко и возвратился в кабинет с гостьей.
— Ну, что за новости? — Ольга Михайловна уселась в кресло. — Новые книги?
Викентий пытливо посмотрел на нее.
— Послушайте, Ольга Михайловна, вы любите Толстого?
— Господи, да кто же не любит Льва Толстого!
— Ну, положим, многие его не любят. — Несколько секунд он смотрел рассеянно мимо Ольги Михайловны. — Хотите прочитать одно его сочинение, которое, полагаю, никогда не будет напечатано?
— О?! Ольга Михайловна испытующе взглянула на него. Что же это за сочинение? Против церкви или властей?
— Увидите. Хотите прочитать?
Ольга Михайловна растерялась от неожиданного предложения: «Что это такое? Выпытывает? Или от души?»
— Право, не знаю, — ответила она, смотря в глаза собеседнику. — Интересно ли это?
Викентий после минутного молчания сказал:
— Я знаю, что у вас собираются сельские парни, — и осторожно добавил: — Знаю точно кто: сын Ивана Павловича, Сергей Сторожев, мой Листрат… Только, пожалуйста, не подумайте…
— Продолжайте, — вызывающим тоном ответила Ольга Михайловна.
— Я говорю это вот к чему: на горьком опыте убедился, как много осторожности требуется даже в таких невинных беседах, которые ведете вы.
Эти слова так поразили Ольгу Михайловну, что она ничего не смогла сказать. Викентий открывался перед ней в новом свете. Чего он хочет, как ему отвечать?
— Почему вы не доверяете мне, Ольга Михайловна? Допустим, вам не понравилась моя книга. Но при чем книга, когда перед вами просто человек? Какие у вас есть основания, чтобы не верить ему? Только то, что он в рясе?
Печаль, так сильно прозвучавшая в его словах, заставила Ольгу Михайловну поверить его искренности.
«Да, — раздумывала она, — его идеи не нравятся мне. Но разве только они служат основанием человеческих отношений? Почему я сожгла письмо Тани? Какое право я имею не верить ему? Только потому, что мне не понравилось написанное им?»
— Я хочу, чтобы вы верили мне.
— Я верю вам.
— Скажите, что вам показалось противным в том, что я читал? — спросил Викентий.
Что-то заставило ее не ответить прямо.
— Я скажу, когда прочитаю книгу целиком. Вот когда вы напечатаете…
— Напечатаете? — Викентий усмехнулся. — Кто вам сказал, что напечатаю?
— Ну, а не напечатаете, так зачем нам вообще толковать об этом? — весело воскликнула Ольга Михайловна и в том же тоне добавила: — Давайте уговоримся, что только сегодня мы узнали друг друга.
— Хорошо. Мне это нравится!
— А сочинения графа я возьму и прочту, кому сочту нужным, так?
— Да.
— Спасибо.
Викентий вынул из стола брошюрку, напечатанную на гектографе.
— Только, ради бога, — осторожность и еще раз осторожность. Я не за себя боюсь, не поймите превратно. Я за вас… за вас… — совсем робко окончил он.
— Да, да, конечно. — Ольга Михайловна почему-то покраснела. — Вы не беспокойтесь: я знаю, кому можно верить, кому нельзя. — Она встала.
— Мне можно проводить вас?
— Я только что хотела вас об этом просить, — откровенно и опять смущаясь его взгляда сказала Ольга Михайловна. — Я, знаете, такая трусиха. До сих пор боюсь ходить через речку одна.
Они вышли на крылечко.
— Может быть, посидим немного? Больно хороша ночь. Только совсем немного. У меня еще дела. Да, я и забыла! Ведь я зашла к вам по делу, отец Викентий.
— Я много раз просил вас не называть меня так. На самом деле, какой я вам отец?
Блеск его глаз волновал Ольгу Михайловну.
— Простите, я все забываю!
Его рука легла на ее ладонь.
— Так вот о деле. Где же хина?
— Хины у меня нет.
— Но у вас была.
— Неделю назад я отдал вам последний порошок. Может быть, есть у Настасьи Филипповны?
— Я была. Нет.
— А зачем вам хина?
— Хотели отнести Андрею Андреевичу. У него заболел Проша. О господи, вот бедность-то! Ходил по кусочкам — простудился, трясет его.
— В этом году все ходили по кусочкам.
— Как нищие побирались. И это русские крестьяне! — с гневом вырвалось у Ольги Михайловны.
— Нет, вы не правы. Нищий — это, так сказать, профессионал. Он всегда побирается, а что наберет — продаст. Ходить по кусочкам — это не нищенство, это у нас позором не считают. Сегодня вы придете ко мне за кусочком, завтра — як вам. Хождение за кусочками своего рода выручка в тяжелые дни. Об этом даже Энгельгардт написал — хорошо подметил барин.
— Вы все знаете! — сказала Ольга Михайловна.
— Нагляделся! — Викентий вздохнул. — Но я верю, что когда-нибудь люди перестанут ходить за кусочками.
— И я верю.
— Иначе нет смысла жить, если не верить.
— Да.
Молчание. Блеск его глаз все больше пугал ее.
— Я пойду!
— Посидите еще! — Викентий удержал Ольгу Михайловну, его рука обожгла ее руку.
— Нельзя, — шепотом сказала Ольга Михайловна и, отстранив руку Викентия, прибавила: — Могут всякое подумать.
— Обо мне ничего не могут подумать. Все уверены, что я святой, — не скрывая иронии, проговорил Викентий.
Ольга Михайловна тихо рассмеялась:
— А не святой ли вы в самом деле?
— У сельского попа так мало соблазнов, что поневоле будешь святым.
— Значит, вы святой поневоле? — В тоне Ольги Михайловны была явная насмешка.
— Не надо! Не смейтесь надо мной.
Ольге Михайловне стало жалко его.
— Простите, я не хотела вас обидеть. Вы, вероятно, очень хороший человек. Это все говорят.
«Что же это? Сожаление или опять насмешка?» — подумал Викентий.
Они долго сидели молча.
— Вы мечтатель, да? — спросила Ольга Михайловна. — О чем вы все думаете?
— Иногда о собственном несчастье.
— Не вижу, чтобы вы искали счастье…
— Вы не правы. Я ищу его: и для себя и для людей. — Он хотел прибавить: «И, кажется, нашел путь к нему!» — но смолчал.
Зябко поводя плечами, Ольга Михайловна встала.
Когда они переходили мост через речушку, Викентий сказал:
— Теперешняя молодежь — занятый народ… Вот Таня, вы…
— Что я? Подержите меня за руку, здесь так темно, и я ничего не вижу.
Они перешли через мост. Ольга Михайловна сделала попытку освободить руку, но он ее не отпускал. Так они подошли к школе.
— Викентий Михайлович!
— Да.
— Я вначале не поверила вам и провинилась перед вами и перед Таней…
— Полно! Чем вы могли провиниться передо мной?
— Я виновата, да, да… А теперь… — Ольга Михайловна чувствовала его порывистое дыхание. — А теперь… теперь поверила вам и должна рассказать. Вы должны меня простить… Я не хочу, чтобы вы…
— Я прощу вам все, что бы ни случилось, сейчас или потом.
Молчание. Она совсем, совсем рядом. Одно движение руки… Может быть, она ждет этого движения… «Боже мой, не искушай меня!»
— Сядем, — шепотом проговорила Ольга Михайловна.
Они сели на вал, отделяющий луговину от школьного участка. Ольга Михайловна рассказала о письме Тани, о планах побега Флегонта.
— Вы простите меня?
Луна на миг вышла из-за облаков, осветила ее лицо, милые припухлые губы — и спряталась.
— Я простил, — сказал Викентий. — Что я должен делать?
— Вы поможете ему?
— Помогу.
— Вы перестали сердиться на меня?
— Бог с вами! За что мне на вас сердиться? — Викентий отнял руку, чтобы она не заметила нервной дрожи, овладевшей им.
— Я подумала это после чтения… Вы стали меня чуждаться.
— Я всегда такой, немного нелюдимый и молчаливый. Темный, как говорит Лука Лукич.
— Неверно это! Совсем вы не темный. Вы хороший, вы очень хороший… Я так скучала это время без вас! — призналась Ольга Михайловна.
— И я.
— Теперь до свидания.
— Спокойной ночи, — грустно ответил Викентий.
Он сделал несколько шагов к речке и обернулся.
— Ольга Михайловна!
— Ау?
— А ведь у меня, может быть, найдется хина. Я сейчас поищу и принесу. Или зайдите, а?
— Нет, поздно. Завтра.
Белая жакетка мелькнула во тьме и пропала. Стукнула дверь в школе. Викентий сделал два шага по мосту и вернулся. Спать ему не хотелось.
Женившись в двадцать два года, в двадцать восемь Викентий овдовел. Ему на себе самом пришлось испытать действие закона, установленного вселенским церковным собором при императоре Юстиниане Втором греческом. Двенадцать веков назад епископы восточной церкви, потеряв всякий стыд, завели по две и по три жены; блудницы роскошествовали в палатах архиепископов, а монахи, нарушая правила церкви, женились, что, разумеется, не способствовало укреплению в сердцах простолюдинов веры в бога и уважения к служителям его. Вселенский константинопольский патриарх созвал собор, названный впоследствии Трулльским (собор заседал в Трулльском дворце). На соборе было решено: епископами церкви могут быть только люди, давшие обет безбрачия; овдовевшие священники под угрозой отлучения от церкви не имеют права вторично вступать в брак.
Через тысячу двести лет Викентий, настигнутый этим жестоким законом, не имея никакого расположения к аскетическому образу жизни, превратился в монаха.
Ольга Михайловна пробудила в нем любовь.
Таким образом, жизнь, сообщив Викентию внешний и внутренний толчки, привела в движение заключенные в его сердце силы.
В этот тихий ночной час Викентий отдал, наконец, себе отчет в том, что произошло в его жизни, — он любил. Но что же ему делать? Что же ему делать, когда жизнь с этого часа стала невыносима без нее?
Он до рассвета бродил за селом. О чем думал он, что представлялось ему? Беседовал ли он с сердцем или, беспомощный, раздавленный страстью, взывал к долгу? Вспоминались ли ему предсмертные слова жены? Кого, чей голос слушал он? Кто победил и что было побеждено?..
Он не знал, что окончательно и бесповоротно победила жизнь.
После окончания срока ссылки Таня приехала из Сибири в Дворики, где ей было определено быть под надзором полиции.
По дороге домой Таня тайно побывала в Петербурге, по поручению Надежды Константиновны установила связи с питерской социал-демократической организацией, а заодно договорилась с ними о том, что, когда Флегонт будет проездом в Петербурге, ему надо помочь съездить в Псков, куда у него была явка от Надежды Константиновны.
Домой Таня явилась утром; Викентию в тот день надо было ехать в дальнюю деревню к умирающему. Поговорить им не удалось, беседу они отложили на вечер.
Как только отец уехал, Таня пошла в школу. После поцелуев и объятий Таня сказала Ольге Михайловне, что с побегом Флегонта все налаживается как нельзя лучше, нужны только деньги.
— Не знаю, что мне делать. Надо сдавать выпускные экзамены, получить диплом, но разве меня отпустят в Петербург?
— Отец Викентий похлопочет — отпустят.
— Ну, кто тут есть, с кем дружить?
Ольга Михайловна рассказала об ухаживаниях Улусова и Николая.
— И этот тоже? — рассмеялась Таня. — Вот неугомонный! А лавочник?
— О, он ко мне благоволит!
— Скажите!.. А с моим отцом ты дружишь?
— Иногда он бывает у меня, — уклончиво ответила Ольга Михайловна.
— Ну ладно, как ты-то здесь живешь? Не ругаешь меня за то, что перебралась сюда?
— Нет, почему же мне тебя ругать? Напротив! Работы здесь просто тьма, голова кругом идет.
— Да, — с грустью сказала Таня. — Тьма кругом… А как же твоя мечта о новой школе?
— Представь, некоторых стариков уже уговорила.
— Ты попроси папу, он поможет.
— Стоит ли? — Ольга Михайловна поморщилась: она чувствовала себя неудобно, когда Таня заговаривала об отце.
— Я тебе говорю — попроси. Раз говорю — значит, знаю: дело верное.
— Почему же ты так в этом уверена?
— Он тебе ни в чем не откажет.
— Какие глупости ты говоришь, Татьяна!
— Разве я сказала какую-нибудь глупость? — Таня внимательно посмотрела на подругу. «Что-то между ними есть! — подумала она. — И отец так поспешно отвел мои расспросы о ней».
— Да, сказала глупость, — сердито ответила Ольга Михайловна. — Я понимаю, не ребенок же я.
— Тем хуже для тебя.
— Что-о?..
— Прости, я ошиблась: тем лучше для него.
— Бог знает, что ты говоришь, Таня. Перестань!
— Знаешь, я не узнала свой дом. Какой-то он стал мрачный, холодный… Хоть бы ты его немного согрела, право! Отец просить тебя об этом не будет, а ты сама заходи, ну, например, чтобы поиграть на фисгармонии, ты же любишь. Я ему скажу, хорошо? Просто для того, чтобы дом не был таким пустым. Ну, что тебе стоит?
— Ладно.
— Нет, не «ладно», а просто…
— Хорошо.
— Ты милая, и ты настоящий друг! — Таня поцеловала Ольгу Михайловну.
В тот же вечер Таня заговорила с отцом о Флегонте. Побег надо устроить во что бы то ни стало. Она была поражена, когда отец немедленно согласился дать денег; он лишь осведомился, куда после побега отправится Флегонт. Таня сказала, что, вероятнее всего, он уедет за границу. Слова Тани оказали магическое действие: Викентий занялся делом сам.
Поздним вечером он принес Тане деньги.
Покончив с этим делом, Таня исподволь принялась уговаривать отца помочь ей поехать в Питер, сдать выпускные экзамены и начать практику в Двориках. Викентий только этого и ждал.
Он съездил к Улусову, попросил разрешить Тане поездку в Петербург, указал причину, особо напирая на то обстоятельство, что работа будет лучшим лекарством против увлечения радикальными идеями.
Улусову в высшей степени польстил смиренный тон священника, да и побудительные причины просьбы казались ему достаточно вескими. Он снесся с начальством; разрешение было дано.
Таня уже сдала выпускные экзамены и готовилась ехать домой, когда получила известие от Флегонта, что он бежал и по пути в Псков, куда его направлял Ленин, непременно хочет быть в Двориках.
«С ума сошел!» — мысленно обругала его Таня. Впрочем, поразмыслив, она решила, что если охранка будет искать Флегонта, то уж никак не в родном селе.
Вернувшись в Дворики, она позвала Листрата, Сергея Сторожева и рассказала им о приезде Флегонта. Листрат подал мысль выкопать для Флегонта землянку в кургане у Лебяжьего озера.
Таня осмотрела место и осталась довольна. Главное затруднение состояло в том, чтобы никто не заметил возни у кургана.
Листрат предложил привлечь к делу пастуха, доказывая, что Илюха Чоба будет незаменимым помощником и охранителем кургана — тут он проводил со стадом весь день.
Решили, что если Флегонт явится раньше, чем будет готова землянка, приспособить ему под жилье кладбищенскую сторожку: в ней никто, кроме Луки Лукича, не жил. Теперь не было и этого жильца: Лука Лукич получил извещение о слушании дела в сенате и уехал в Питер.
Как-то поздним вечером Листрат сидел на кладбище, поджидая Сергея, который должен был сообщить о переговорах с Чобой. Было по-весеннему тихо в полях вокруг, молчало село.
Сергей приплелся унылый: Чоба, занятый думами об Аленке, ничего не желает слушать.
— Черт бы его побрал! — со злостью сказал Сергей. — А если позвать на помощь Петра?
— Ну, нет! С Петром Иванычем я ни в одном деле не участник.
— Умный ты парень, Листрат, а того не понимаешь — Петру тоже не сладко живется.
— Петька одно дело знает: как бы понахапать себе землицы да все село на нее согнать, — отозвался Листрат.
— Ну и пусть хоть тысячу десятин захапает. Тебе жалко?
— Да, жалко!
— Может быть, обойдемся без Чобы?
— Без Чобы нельзя. Балда он, право! — в сердцах добавил Листрат. — Слушай, а что, ежели Чобу соблазнить кладом? Мы, мол, клад решили искать, тебя в артель принимаем, а? Попробуй!
— Ладно.
На краю села Сергей распрощался с Листратом.
Листрат разыскал Чобу и целый час уговаривал его начать поиски клада и Книги Печатной.
Чоба куда-то спешил, сказал, что подумает.
Листрат снова пошел к кладбищу.
…На колокольне пробило одиннадцать глухих ударов. Листрат, притаившийся за могильным холмом, услышал невдалеке осторожный шепот:
— Аленка, где ты?
Листрат рассмеялся.
— Тут, — сказал он басом.
— Кого это носит по кладбищу в такую пору? — раздался голос Сергея.
— Меня носит, — отозвался Листрат. — А тебя кто носит?
Сергей вылез из кустов.
— А!.. Ты! — сказал он недовольно. — Чего тебе тут надо?
— Того же, чего и тебе, — язвительно ответил Листрат.
— Ну и уходи!
— Сам уходи.
— А я на Аленку хочу поглядеть.
— Заведи свою кралю и гляди на нее.
— Стой, не шуми, еще один ползет…
— Эй, Аленка, ты где? — спросил кто-то во тьме.
— Тут! — опять басом проговорил Листрат.
Перед ними появился Чоба.
— Ты зачем сюда? Вот куда ты спешил.
— Телку ищу, телка от стада отбилась, — оробев, ответил Чоба.
— У него телки к покойникам в гости ходят. Ай да телки! Как телку-то зовут, я не расслышал? Аленкой, что ли? — допрашивал пастуха Листрат.
— Ну, Аленка, а вам-то что? — Чоба начинал сердиться.
— Ничего. Она и мне велела сюда прийти.
— Будя? — усомнился Чоба.
— Вот тебе и «будя»! Давай уж вместе ждать. Садись, пастух, садись, Сергей. Закурим, раз такое дело.
— А тебе, Сергей, она тоже свидание назначила? — спросил Чоба.
— «Я, — говорит, — всю жизнь страдала по тебе, Сереженька».
— Вот так да!.. — Чоба помрачнел.
— Женихи, вы тут? — раздался женский голос.
— Тут, тут, выходи! — откликнулся Чоба.
Затрещали ветви сиреневых кустов, и к могильному холму, на котором сидели «женихи», подошла Аленка.
— А где же еще один?
— И я тут! — Из кустов вышел лавочников Николай.
Все рассмеялись.
— Ты чего это над нами шутки шутишь? — строго спросил Листрат Аленку.
— Я? Над вами? Да ни в жизнь! Это вы меня уговаривали: приходи на погост да приходи. Я и пришла. Ну, чего вам надо? Ты чего молчишь, Илюха? Вам чего от меня надобно, господин лавочников сын? Вот вас папенька вздрючит, ежели узнает, зачем вы на погост шляетесь.
— Ну, ну! Что ты взъелась? — уныло проговорил Николай; ему не везло ни среди городских, ни среди деревенских девушек. — Ничего мне от тебя не надо, просто жалею тебя, сироту.
— Больно ты жалостлив на бабье мясо, — зло вставил Листрат.
— И не ходи за мной, и не пяль на меня глаза, слышишь, лавочник, — сурово сказала Аленка. — Не нужна мне твоя жалость.
— А напрасно ты его, Аленка, гонишь, — насмешливо проговорил Листрат. — Будешь ты у него ходить в шелках-бархатах, сундук тебе добром набьет, калоши купит, каждым куском попрекать будет: ешь, мол, да чувствуй мое снисхождение к дуре деревенской, гляди на меня, как на икону, я тебе благодетель, я тебя, сироту, взял из навоза в каменный дом.
— Замолчи, Листрат! — крикнул Николай. — Ну, что ты ко мне привязался?
— Ты помолчи, студент, я про тебя все знаю — за каждой юбкой бегаешь! Нет, Аленка, нам бог велел вместе жить. Ты — стряпуха, а я — батрак. Добра у нас много — в одном узелке уместится. Зато руки-ноги да голова на плечах. Уйдем мы с тобой осенью в Царицын, на завод поступим — вольней нас людей не будет.
— Ой, дурачок! — рассмеялась Аленка. — Ну и уморушка!.. Ну, а ты чего молчишь, пастух? Чем меня задобрить хочешь?
— Не знаю.
— А ты скажи чего-нибудь.
— Не умею.
— Ну, все-таки!
— Вот миру поклонюсь, может, избенку построят, — тоскливо сказал Чоба.
— Да, как же, жди, построят они тебе! — с усмешкой вставил Листрат.
— Ты на дуде хорошо играешь, — Аленка села на могильный холм. — Полоскала хозяйское белье, а ты сидишь на кургане и дудишь. Я целый час слушала. Вот уж смеялась.
— Чего же смеяться-то? — обиделся Чоба. — Ай уж так плохо я играю?
— А я сама не знаю, с чего. Я тебя вижу, а ты меня нет — мне и смешно! — Аленка вздохнула.
— Ну, что ж ты мне, Аленка, скажешь? — вступил в разговор Листрат.
— Погоди, не к спеху.
— Пойдемте в чайную! — предложил Николай. — Чего тут сидеть. Пойдем, Сергей! Чоба, пойдем!
— Не-ет, — отозвался Чоба.
Аленка задержала Чобу и шепнула:
— Приходи через часок к нам на зады, ладно?
— Ладно!
Дойдя до волостного правления, все разошлись.
Листрат пошел домой, Николай и Сергей — в чайную. Аленка побежала домой, а Чоба медленно побрел к задам.
Миновав огороды, Чоба вышел в поле, к усадьбе сельского старосты, присел на полусгнивший пень и стал ждать.
В селе лаяли собаки, и это был единственный звук, нарушавший ночную тишину. Девки и парни, гулявшие до утра, разбрелись кто куда.
Тихо. Звезды закрыты облаками, завтра жди дождя.
Перед Чобой расстилалось ровное поле — улусовская арендованная земля, — она подходила к самому селу.
От огородов землю отделял неглубокий ров, а между рвом и огородными плетнями шла проселочная дорога, заросшая травой и лопухами. Чоба различал насыпь рва, а дальше все сливалось в одно — и небо и земля. Где-то впереди курган, а под ним — Лебяжье озеро. В лунные ночи отсюда был виден курган и посеребренная светом луны рябь озерной воды. Тогда и поле не казалось таким угрюмым, оно было видно до села Чичерино.
Чоба любил поле, освещенное солнцем. С вершины кургана открывался вид на соседние деревни и села и на дороги, уходившие бог весть куда — к другим селам и городам. И так тянули его к себе дороги! Посмотреть бы иные места, иных людей. Взять бы посошок да и пойти…
Ни родных, ни друзей у Чобы нет. Был он взят бабкой Степанидой из приюта уездной земской управы двухлетним ребенком: бабка брали из приюта ребят и выращивала их до двенадцати лет, получая за это двадцать целковых ежегодно.
Чоба был у Степаниды пятым приемышем. Двух она выкормила, а двое померли. Бабка однажды сообразила: лучше получать деньги и кормить ребят кое-как, чтобы господь поскорее призвал к себе их ангельские души, чем плодить горе, — кто знает, что станет с сиротами, выживи они.
— Последнего ребенка — это и был Чоба — она не успела уморить: бог призвал бабку к себе.
Общество кое-как выкормило Чобу, а когда он подрос, определило в подпаски; потом Илья стал пастухом.
Весной и летом, как водится, он ночевал по очереди в избах, зимой его пускала к себе Аксинья Хрипучка, мать Листрата.
Край неба очистился от облаков, и Чоба увидел курган. На вершине его то появлялся, то исчезал огонек. Чобе стало страшно: нечистый ходит и стережет заколдованное место. Уговаривают рыть клад… «Да ну их!..»
— Илюша, а Илюша! — услышал Чоба голос Аленки. — Где ты?
Чобу точно ветром сдуло с пня.
— Тут, ай не видишь?
— Выдумал тоже, в такую темень бог знает куда забираться! — холодно сказала Аленка. — Ну? Чего тебе надо?
Чоба поперхнулся: сама же его звала, он же в ответе!
— Ты чего встал? — рассердилась Аленка. — Экая ты, Илюха, орясина. Садись.
Чоба покорно опустился на пень. Аленка села на траву рядом.
— Ну, говори.
— Чего?
— Что хочешь. Про теплые края обещал рассказать.
Говорят, далеко отсюдова, около самого синь-моря, есть теплые края. Народ там живет прямо на улицах, топки ненадобно, рожь сама по себе растет, не сей ее, а только убирай. Яблоков и огурцов — полно! И земли, бери — не хочу. Я слышал, поп новую церковь задумал строить. Пойдем мы с тобой ходебщиками — собирать деньги на построение храма, высмотрим места, поставим избушку и заживем. Много ли нам надо?
— Говори еще.
— И еще, слышь, растет в тех краях сладкая ягода-виноград, я ее у попа пробовал, барышня давала. Сладкая-пресладкая!
— Еще говори.
— Больше нечего.
— Тогда я побегу домой. И то боюсь, достанется мне от хозяина. Как узнает, что я к тебе пошла, такую выволочку задаст!
— Не задаст.
— Уж не тебя ли испугается? — Аленка замолкла. Потом спросила: — Ты у попа бывал?
— Бывал.
— И в комнатах бывал?
— И в комнатах. Барышня водила. Там у них музыка стоит, нажмешь пальцем — она и заиграет, и так это томительно… А на стенах картинки и зеркало с меня ростом, ей-богу. Уж я нагляделся.
— Иные богато живут, а иные бедно… Отчего, Илюша?
— Не знаю. Так бог велел.
— Нет, бог не велел плохо жить.
— Не знаю. Нам лавочников Николай объяснял, что скоро за богатых возьмутся.
— Да, жди!
Аленка затихла, прислонясь к коленям Чобы. Ему показалось, что она плачет. Он положил ладонь на ее щеку, она была мокрой. Чоба струхнул: уж не обидел ли он ее чем? Будто ничего такого не сказал…
— Ты чего, Аленушка? — участливо спросил Чоба. — Чего ты, милая?
— Весь день тараторю, тараторю, а иной час подступит — и не выдержу. — Аленка всхлипнула. — Одна я одинешенька, круглая сиротинушка. Куда, думаю, деваться, ежели что такое…
— Придумаем, — неуверенно сказал Чоба, — Ты только не вой.
— Уж не ты ли придумаешь? Тоже мне — выдумщик!
— А что? И смогу! Умишко, чай, есть.
— Что-то не замечала.
— Давно известно, девки у мужика спервоначалу морду замечают.
— Скажи-ка! Бова-королевич нашелся.
— А раз так, — решительно сказал Чоба, — зачем же ты об меня глаза ломала?
— Ба-атюшки! Я об него глаза ломала!
— Прощай! — Вконец рассерженный Чоба встал с пня.
— Куда ты? — удержала его Аленка.
Чоба заметил, как во тьме блеснули ее глаза.
— Нагрубил девке — и домой? Молодец!
— Я тебе нагрубил?
— А кто же?
— Ну, раз так…
— Садись, зябко мне.
Чоба снова сел на пень. Аленка прижалась к нему.
— Илюша, — сказала она, — а Илюша!
— Чего тебе?
— Сторож в Кочетовке стучит?
— В Кочетовке.
— Ти-ихо как. Все слышно. Ай, батюшки, петухи кричат…
— Покричат-покричат — перестанут, — сумрачно заметил Чоба.
Петухи перекликались долго. Едва кончали кричать в одном месте, заводили в другом; ночной воздух разносил петушиное кукареканье далеко-далеко. Потом все смолкло.
— Все спят, только мы с тобой полуночничаем, — Аленка говорила тихо, словно засыпая.
— Алена!
— Ну?
— Пошла бы ты за меня замуж, Алена…
Аленка молчала. Маленькая, гибкая, теплая, она свернулась комочком у его ног; Чоба боялся пошевельнуться.
— Я все о тебе думаю… Знаешь, сколько годов я думаю о тебе? Ты еще вот какая махонькая была. Эх, кабы нам с тобой достаток, Аленка! Избу бы пятистенку, корову бы, лошадь бы серую, овцы бы штуки три… Вот бы мы с тобой зажили!
— А я, может, и не собираюсь жить-то с тобой, с этаким, — вяло сказала Аленка. — Что это ты ко мне привязался? — И еще теснее прижалась к Чобе.
— Мы бы хорошо с тобой жили, ей-богу! — не слушая Аленку, говорил Чоба. — Ребятишек бы полну избу народили.
Аленка посмеялась.
— Вот я расхрабрюсь и пойду к старикам. Так, мол, и так, постройте мне, старики, какую ни на есть избенку.
— Построят!
— А то вона Листратка хочет курган раскапывать, Книгу Печатную на свет божий вытаскивать. Только ты об этом ни-ни!
— Что я, дура?
— Меня с собой в долю берут. Ай, и взаправду там есть клад?
— Может, и есть.
— Страшновато.
— Будет страшновато — я с тобой пойду. Я ничего не боюсь.
— Если золото достанем, то-то заживем.
— А я и без золота за тебя пойду, Илюша… — призналась Аленка. — Тошно мне жить у Данилы Наумыча, Илюша, приставучий он. — Она помолчала. — Ты приходи сюда завтра пораньше. Хорошо мне так-то! А у тебя руки холодные-прехолодные! — Она взяла ладонь Чобы в свою маленькую руку и прижала к груди. — Илюша!.. — шепнула она.
Чоба наклонился к ней, нашел ее губы.
— Авось батюшка много за венчанье не положит, а? Чего ему с нас взять? — сказал потом Чоба.
— А мы ему отработаем.
…В ночной тиши слышал Чоба, как билось сердце Аленки. Он сидел не двигаясь, наблюдая, как засыпает Аленка, как слабеют ее руки, как вся она никнет, вздрагивает во сне и чмокает по-детски губами.
Венчали Чобу и Аленку в воскресенье.
На литургии присутствовал Улусов. Он молился усердно, как никогда, ни на кого не бросил злобного взгляда и кротко подошел к кресту не первым, как всегда, а в числе прочих.
Иван Павлович, наоборот, молился в этот день как-то особенно буйно — со вздохами, стенаниями, никого из мужиков не пырнул локтями и вообще был до того благостен, что многие тут же решили: жди надбавки на деготь или на керосин!
После обедни Викентий выгнал всех из церкви: он боялся глумления над женихом и невестой, — они сидели в сторожке в ожидании венчания.
Аленка в подвенечном платье, с фатой, волочащейся по земле, казалась еще меньше, а Чоба за одну ночь как бы вырос. Он был серьезен и словно на кого-то сердился.
Под свадебное пиршество поп отдал кухню и велел выставить гостям студень, зарезать гуся и подать квасу.
Хозяйки, уважавшие Чобу, нанесли пастуху всякой всячины; даже «винопольщик» прислал бутылку водки, а лавочник — здоровенный кусок ветчины и кувшин браги. Обед обещал удаться на славу.
Когда из церкви все были удалены, туда повели Чобу и Аленку. Их ждали Викентий, Ольга Михайловна и Листрат. Листрат был шафером и оделся по-праздничному: в шелковую голубую рубаху, перетянутую красным поясом с махрами, в ластиковые портки и в сапоги с глубокими калошами — просто чудо-парень. Он подмигивал Чобе, форсил перед Аленкой, хвастался молодостью, удальством, но в сердце пощипывало: ах, какую девку упустил!
В церкви в это утро было светло, солнечно; жених и невеста вели себя так, как в таких случаях полагается: свечи в их руках тряслись, священнику они отвечали едва слышно.
Лицо Чобы хранило сердитое выражение. Впрочем, он и в самом деле был сердит, — сваха Катерина, отправляя его перед венчанием к невесте, насыпала ему в опорки мелкого толченого хмеля, чтобы никто жениха по злобе не извел. Сухой хмель кололся, ноги горели. — Чоба едва выстоял службу.
Наконец венчание окончилось. Чоба и Аленка поцеловались, Викентий сказал им напутственное слово, и процессия направилась к поповскому дому.
Там их ждала толпа любопытных. Листрат с трудом расчистил дорогу для молодых. Катерина с крыльца осыпала их хмелем и ввела в кухню, где Чоба первым делом вытряс «колдовское средство» из опорок.
Гуляли весь день.
Викентий выпил за молодых и заставил выпить Таню и Ольгу Михайловну. На торжество приплелся приглашенный Чобой Андрей Андреевич. Дорвавшись до щедрого угощения и выпивки, он заснул, проснулся часа через два и снова начал пить и есть.
К вечеру сватушка Катерина так развеселилась, что пошла в пляс.
В окна смотрели любопытные; их гнали, а они все липли к окнам.
Чоба и Аленка сидели словно деревянные, ели и пили самую малость, натянуто улыбались, а когда гости кричали «Горько! Горько!», целовались, не получая от этого никакого удовольствия.
Гулянье окончилось поздней ночью, когда все было съедено и выпито. Молодых отвели к Аксинье Хрипучке.
На пороге сватушка, хмельная и оттого пошатывающаяся, осыпала новобрачных овсом. Толпа, перешедшая от поповского дома к избе Аксиньи, принялась подсмеиваться над Чобой и Аленкой.
Аксинья залезла на печь. Аленка потушила гасник и подсела к Чобе, — он уже лежал в кровати. Они долго сидели молча, слушая, как за окнами шумела толпа.
— Давай спать, — зевнув, проговорил Чоба. — Завтра скотину надо рано выгонять.
— А мне чего делать? — спросила Аленка.
— Пойдешь со мной, — хозяйственно сказал Чоба, — потом придумаем. Листрат, слышь, от попа уходит. Может, поп к себе нас возьмет. А там, кто знает, вдруг клад откроется. — Чоба помолчал. — Алена, Алена! — шепнул он. — Иди, что ли…
Аленке было стыдно и страшновато, но Илюшка стал ее мужем, и надо было его слушаться.
Тем же вечером в старой избе Сторожевых Петр и Андриян обсуждали дела на завтра и поджидали Луку Лукича, — лошадь на станцию за ним выслали с утра. Дверь открылась, Викентий переступил порог. Андриян подошел под благословение, Петр не двинулся с места; попа он встретил хмурым взглядом.
— Хозяин не приехал? — спросил Викентий.
— Вот-вот должен быть, — ответил Андриян.
— Шатается там! — буркнул Петр.
— Молчи, щенок! — прикрикнул солдат. — Он по мирскому делу ходок, его на том свете за то бог вознаградит.
— Как же, жди! Нет, не с того конца мы начали.
Андриян бережно взял у попа шляпу и палку.
Викентий закурил, предложил папиросы Петру и Андрияну.
— Баловство! — отмахнулся Андриян. — Мне и махорка слаба, я ее перцем заправляю.
— Что в селе делается? — спросил Викентий.
— А все по-старому. Луку ждет народ, — ответил Андриян. — Нынче у нас дверь не затворялась — все село перебывало: не приехал ли, мол, хозяин с сенатским определением.
Фитиль в гаснике затрещал, огонек опять стал слабым, в избе сделалось совсем темно.
— Лампу вздуть, что ли? — сказал Андриян.
— Не ослепнешь. Небось не читать тебе! — резко заметил Петр.
— Что в «Ведомостях» пишут? — осведомился Андриян. — Насчет войны что слышно?
— С кем же это мы теперь воюем? — заинтересовался Петр.
— А черт их знает! — Андриян махнул рукой. — С кем-нибудь да воюем, без того не бывает… И с кем мы только не воевали, бож-же мой! Всех, почитай, победили… Ай еще какая сила есть сильней нашей?
Дверь снова открылась, и в избу вошли Андрей Андреевич и Фрол Баев.
— Здравствуйте, честная компания! — весело сказал Андрей Андреевич.
— Садитесь. Далеко ли бредешь, Андрей? — Андриян подвинул гостям табуретки.
— Здравствуйте, батюшка, отец Викентий! Благословите! А вот зашел узнать, не прибыл ли наш честной ходок, друг мой сердечный! Да и тихо у нас на Дурачьем конце. Дай, думаю, на Большой порядок сбегаю, что, мол, там, на миру-то, делается? О чем разговор?
— О войне, — брезгливо ответил Петр. Он относился к Андрею Андреевичу с пренебрежением и не понимал, почему дед хороводится с ним.
— Эва, о войне! Война кровь любит. Дай, Андриян, курнуть, больно у тебя табачок востер.
Андриян вынул из кармана щепоть табаку. Андрей Андреевич свернул цигарку.
— Нынче табак, — откашлявшись, сказал он, — дорог. Две копейки пачка, поди его купи. Две копейки! Подыми их с полу.
— Кукиш и без денег купишь, — съязвил Фрол.
— Не слыхали вы, отец Викентий, насчет Серафима Саровского? — Андриян зевнул. — Будто на его могиле множество чудес совершается? Такое плетут, что и не понять. Чуть ли не мертвых воскрешает.
— Это еще как сказать, — вмешался Петр. — А я слышал, будто вовсе он не святой, а просто старикашка из купецкого звания. Баб, слышь, любил, с бабами все путался. — Петр хихикнул.
— Будет тебе, дурак! — оборвал Петра Андриян и обратился к попу. — Молод, несет черт-те что, вы уж его не слушайте, отец Викентий. Скажите-ка, за что Толстого-графа от церкви отлучили? Звания он высокого, богатей… Почему он против бога и царя встал?
— Бывали случаи и раньше, когда люди высоких и древних родов хотели захватить места около царя и совсем отстранить его от народа, — задумчиво проговорил Викентий.
— Вишь ты, что на миру бывает! — восторженно выкрикнул Андрей Андреевич. — Графья да князья против царя пошли!
— Так и должно быть… Мужики за царя, а царь должен стоять за мужиков. Он в душе-то и стоит за народ, но князья да графья связали его по рукам и ногам. — Викентий, сам того не сознавая, повторял мысли Филатьева.
— То же и нам с дедом один адвокат в столице говорил, — вставил Петр.
— А вот мы найдем такое средство, чтобы никто не мешал царю быть рядом с народом, чтобы никакие стены из графьев и князьев не отделяли его от народа, чтобы до него доходил народный голос, — убежденно сказал Викентий.
— Батюшка, а что я слыхал, будто не везде мужики за царя стоят? — Фрол искоса посмотрел на Викентия. — Болтают, будто в Харьковской и Полтавской губерниях мужики на царя встали.
— Ну? — заинтересовался Андрей Андреевич. — Что там такое вышло?
Викентий махнул рукой: этого разговора он не хотел поддерживать.
— Да ты не отмахивайся, батюшка, — настаивал Фрол, — расскажи, ты об этом, поди, в газетах читывал… Мы не доносчики: все в наших ушах останется.
— А я и сам как следует не знаю. Говорят, будто в этих губерниях мужики отказались платить подати, а может быть, и просто взбунтовались. Не против царя, а против чиновников.
— Ох, батюшка, лукавишь ты! — остановил его Петр. Он слышал в волостном правлении о событиях в Малороссии. — Ты уж не темни. У мужиков, слышь, недород, а с них подати тянут. Ну, мужики и пошли с дубьем, а на них послали казаков. Много, слышь, побито, постреляно, посечено. Баб и тех били. Да и ребятишек не пожалели.
— Ироды! — с возмущением воскликнул Фрол. — Ироды, ироды, и не спорьте со мной!
— А потом наложили на мужиков дань — восемьсот тысяч. Где хочешь возьми, а заплати. Ну, и брали последнее. А губернатору звезду на шею повесили. — Петр замолчал.
Викентий, слушая этот разговор, думал: «Несколько лет тому назад таких разговоров и в помине не было! Но от столь опасных разговоров до открытого возмущения один шаг!.. Видно, Ольга Михайловна надежно посеяла то, что уже дает ростки… Андрей Андреевич на каждом шагу прекословит мне и всем, кто хочет мира на селе. Петр рвется на волю. Даже Фрол начал поговаривать так, как я от него никогда не ждал, а этот гуляка ямщик дерзит в глаза Улусову — и хоть бы что!.. Недаром Никита Модестович ходит какой-то понурый и все оглядывается по сторонам. Плохо, очень плохо!»
— Это верно, батюшка, насчет насильничания? — прервал размышления Викентия Андрей Андреевич.
— Может, верно, может, нет, — рассеянно ответил Викентий. — Все споры можно решать мирно.
— Да, мирно!.. Вон Улусов наш! — злобно скривившись, заговорил Андрей Андреевич. — Заставь его по-мирному.
— И заставим, — твердо заявил Викентий. — И сделаем все мирно. Если даже сенат откажет, все равно Улусов отдаст земли селу.
— Да, да, отдаст. Держи карман шире! — Фрол досадливо крякнул и начал теребить недавно отпущенную бородку. Он только что женился, а женатому без бороды быть неприлично.
— А вот и отдаст.
Некоторое время все молчали, думая каждый о своем. Андрей Андреевич шумно вздыхал.
— Что-то на селе стало скушно, — зевая сказал он. — В миру всякие происшествия, а у нас никаких… Бывало, всякое случалось, а теперь тихо.
— Да у нас, слава богу, пока тихо, а кое-где пошумливают. — Андриян пододвинулся к Викентию. — Я тоже слышал, отец Викентий, будто кругом неспокойно. В Саратовской губернии, говорят, мужики против бар бунтуют.
— Саратовский мужик — известный бунтовщик, — с явным одобрением заметил Андрей Андреевич. — На Волге живут, атаманщина. Им не впервой против царей ходить.
— А у нас тоже жди шуму, — начал Петр. — Ежели дед привезет из сената плохое решение, как, батюшка, хочешь, а с Улусовым нам скандалить.
— Да уж пошумим, — живо откликнулся Андрей Андреевич. — Улусов на землю правов не имеет. Мы свои права выставляем, только и всего.
— А он на те права наплюет, — мрачно проговорил Фрол.
— А наплюет, я первый шум подыму, святая икона.
— А что? Мне и так и эдак петля, — горячился Андрей Андреевич. — Отберем у него землю и поравняем.
— Как так поравняем? — насторожился Петр.
А что тебе, то и мне.
— Будет болтать-то! — Петр скривил губы. — У одного ума да силенок на тысячу десятин, а у кого на десять не хватит.
— Нет, на землю у всякого человека умишка найдется. Хоть и на тысячу десятин. Только тысячи десятин человеку не надобно. Ему надобно, чтобы прокормиться, десять десятин… А прочее — это уж, стало быть, мироедство.
— А что, Петр Иванович, — вмешался в разговор Викентий. — Андрей Андреевич, с одной стороны, прав. Конечно, землю надо разделить поровну.
— Ты бы, батюшка, ежели такое говоришь, взял бы да и отдал миру свои тридцать три десятины земли… Зачем они тебе? Человек ты одинокий, деньги берешь с живого-мертвого, и церковная земля у тебя есть, — съязвил Петр. — На, мол, мир честной, пользуйся!
— И отдам, — решительно сказал Викентий. — Церковную землю я отдать не могу, а от своей откажусь. Оставлю себе, что надо, а прочее — миру.
Все с изумлением посматривали на Викентия. А он между тем играл с котенком, который лежал на полу и царапал коготками поповский сапог.
— Отдадите?.. — задохнувшись, спросил Фрол. — Даром?..
— Да, безвозмездно! — Викентий улыбнулся при виде недоверчивого выражения на лице собеседников. — Нет, я вас не обманываю. Скоро вы услышите об этом.
Андриян забыл о цигарке. Петр слушал попа, раскрыв от удивления рот. Андрей Андреевич все хотел что-то вставить, но ничего не мог выговорить, — так он был поражен словами попа.
Вошел Лука Лукич: никто за разговором не услышал, как к дому подъехала телега.
Сняв шапку, Лука Лукич помолился, разгладил бороду, подошел к Викентию, принял благословение, поздоровался с Андреем Андреевичем и Фролом, кивнул головой Андрияну и Петру, сдунул с табуретки сор и сел.
Всем до смерти хотелось расспросить Луку Лукича о сенатском определении, но сельский обычай удерживал их от неприличной поспешности. Всему свое время и место, торопиться некуда, да и нечего — все в руках божьих. Каждый хотел что-нибудь прочитать в глазах старика, но они ничего не выражали, кроме усталости.
— Как доехал? — осведомился Викентий.
— Слава богу, в полном благополучии. Что на селе делается? Новостя какие? — Лука Лукич сказал это так, между прочим.
— Да ты батюшку спроси! — вскричал Андрей Андреевич. — Ты спроси, что он тут отвалил.
— Что такое, батюшка? Вона как Андрей всполошился! Или из «Ведомостей» что вычитали?
— Какое там ведомости! Тут дела поважнее, — заговорил с сияющим лицом Фрол. — Да тут такое дело…
— Я, Лука Лукич, решил отказаться от собственной земли в пользу мира. Пускай мир поступает с ней как хочет.
— Негоже ты, батюшка, выдумал! — запальчиво перебил Викентия Петр. — И сам без земли останешься, и добра людям не будет. Передерутся из-за этой земли, кровищу друг из друга повыхлестают, а попадет она черт знает кому. Пустая выдумка!
— Та-ак… — протянул Лука Лукич, обдумывая услышанное. — Это, конечно, очень интересно. — Он сбоку поглядел на попа. — Только, думаю, не допустит начальство. Соблазн большой, оттого и не допустит.
— Ничего, допустит! — восторженно выкрикнул Андрей Андреевич. — Допустит, батюшка! Раз такая твоя воля — допустит.
— Все-таки могут пресечь, — подумав, заметил Лука Лукич.
— Могут! — подтвердил Петр. — Сдай ты ее лучше мне в ренду.
— Слышите, мужики! — взревел Андрей Андреевич. — Отдай, мол, мне, батюшка, свою землю в ренду, а я Козла в плуг впрягу, он мне ту землю за грош обделает!
— Не тебе же ее отдавать, — взорвался Петр.
— А что я, глупее тебя? Или в хозяйстве меньше понимаю, — разозлился Андрей Андреевич. — Детишки меня по рукам-ногам связали, землица у меня худородная. Будь по-другому, я бы показал тебе, какой хозяин Андрей Козлов, сопляк!
— И верно, — поддакнул Фрол. — Все-то ты, Петька, норовишь под себя подмять. Знаем мы, куда он прет! Недаром с «нахалами» водку жрет у лавочника, у Ивана Павловича, присобачивается к богатеям, подмоги у них ищет. Разорит он тебя, Лука, вот помяни мое слово!
— Разорять не собираюсь, а насчет раздела опять скажу, — угрюмо пробормотал Петр. — Пора нам делиться, дед.
— Помолчи-ка, — одернул его Лука Лукич. — Сказано, тому не бывать, пока жив. Н-да… — Он глядел в потолок и обдумывал странное решение попа. Сам Лука Лукич никогда бы не отказался от тридцати десятин самой лучшей в селе земли.
— Ну что ж, — сказал он, как бы оканчивая разговор. Воля, ясно, хозяйская. Хозяин богом поставлен, так и в Писании сказано.
— Бог, он всегда вроде стенки, прячься за него, он ничего не скажет! — возмутился Петр. — Не бывать этому!
— Бывать, бывать! — возбужденно твердил Фрол. — Раз Лука сказал, что это божье дело, значит, так тому и быть. И не спорьте со мной…
— Эка разошелся! — прикрикнул на него Андриян. — Замолчи уж, тарахтелка. — И, решив, что приличие соблюдено в полной мере, обратился к Луке Лукичу: — Ну, хозяин, как дела? Что в сенате решили насчет нашей нужды?
— Плохие наши дела, — ответил Лука Лукич. — Отказали нам, сенат отказал. Конец делу.
— Да как же это так? — с тоской проговорил Андрей Андреевич. — Да что же это такое?..
— Земля — хозяйская. Хочет, сказано, — сдает, хочет — не сдает. — Лука Лукич вздохнул.
— Как же мы теперь жить-то будем, братцы? — спросил Андрей Андреевич. — Ведь это нам петля вышла.
— И долги с нас велено взыскать, — сказал Лука Лукич.
— Какие такие долги? — истошно закричал Андрей Андреевич и выругался.
— Не кричи, — остановил его Лука Лукич. — От крика толку нет. Наши долги. Те самые, за которые с немцем судились. Сенатское определение: хочешь не хочешь — плати.
— И то нам вторая петля, — мрачно сказал Андриян.
— Сенат, сенат… А что это такое — сенат? Контора царева или как? — спросил попа Фрол. — Царь там заседает или кто?
— В сенате заседает не царь, — объяснил Викентий, — там заседают сенаторы.
— А они из каких, эти самые сенаторы?
— Из князей да из графов. Из господ, одним словом. Стенка между царем и народом.
— Стало быть, это еще не царево определение? — переспросил Петр.
— Ах ты, господи! Да что же это теперь людям делать-то? Как же нам без земли-то? — Фрол устремил на попа вопрошающий взгляд.
— Земля ничья, земля божья. Улусов не должен отбирать у мира эту землю, а мир пусть по-прежнему пашет ее. — Сказав это, Викентий долго молчал.
— Стало быть, с дубьем на него идти? — спросил Лука Лукич.
Викентий не ответил.
— С дубьем пойдем! — выкрикнул Андрей Андреевич.
— Молчи, образина! — загремел Лука Лукич. Долго сдерживаемые чувства прорвались наконец. — Конечно, наш народ на все способный. Только на сей раз надо по-доброму. Миром с Улусовым надо, — добавил он. — Сходку надо в воскресенье собрать, народу все сказать. А что я скажу ему, горюшко ты мое? И, обратно, что миру решать?
— Он что-нибудь придумает, народ-то, — усмехнулся Андрей Андреевич. — Он смелее тебя.
Петр поднялся.
— Прощайте, батюшка. Ежели надумаете, возьму у вас землю. Андриян, ты, смотри, не проспи завтра.
— Ладно, ладно! — со злостью ответил Андриян.
Петр ушел.
— Ух, тяжеленек Петр стал! — заметил Фрол. — Крутой мужик растет.
Все помолчали.
— Иван Иванович ныне сказал, будто вы церковь новую строить задумали? Это верно? — обратился Андрей Андреевич к Викентию.
— Владыка дал благословение на постройку нового храма. Надо искать строителя.
— И старую можно подправить, — с обидой отозвался Лука Лукич. — Я стар, меня все равно не послушаетесь…
— А я думал, что ты займешься этим делом, — удивился Викентий.
— Каким долом?
— А постройкой. Нужен такой человек, которому общество и я доверили бы построечные деньги. Почему бы тебе не заняться?
— Больше некому и некому, — поддержал Викентия Андриян.
— Православным я послужить не откажусь, — кротко ответил Лука Лукич; обиды как не бывало. — Что же, ежели старики приговорят, возьмусь. Кому-нибудь надо браться Верно, Андриян Федотыч?
— Берись, — посоветовал Фрол, — управишься.
— Викентий достал из кармана подрясника бумаги, положил на стол.
— Это строительная ведомость, — пояснил он. — Тут подсчитаны начерно расходы на постройку. Возьми бумаги, Лука Лукич, разберись.
— Я Петра в это дело впрягу. Он грамотей. Расторопен и в цифири силен.
— Украдет, — с твердостью возразил Фрол. — Петьку к тому делу не подпускай. Украдет!
— Но-но, ты!.. Знай, что болтаешь. Божьи деньги к рукам не прилипают.
— Как хочешь, Лука Лукич, но Петька украдет, — упрямился Фрол. — Наш Фомка и на долото рыбку удит. И не спорьте со мной.
— Помолчи! — прикрикнул на него Лука Лукич. — Да ежели он хоть копейку из тех денег уворует, я из него крови на сто целковых выжму. Он плутоват, да я узловат. Помолимся, что ли, отец Викентий, для начала святого дола?
Под окнами послышался звон бубенцов и топот копыт. Через несколько минут в избу вошел Улусов.
В этот день Никита Модестович получил из Питера телеграмму об окончании затянувшегося процесса и решил ехать в Дворики, чтобы подписать с лавочником Иваном Павловичем арендный договор на землю, получить деньги за три года вперед, как было условлено, и свести счеты с Лукой Лукичом.
Сняв фуражку, приветливо со всеми поздоровавшись, он подошел к Викентию под благословенье и сел на табуретку, предупредительно пододвинутую хозяином.
— Что так поздно, Никита Модестыч? — спросил Викентий.
— Должность, известно, — соболезнующе заметил Лука Лукич. — Ни тебе днем покоя, ни тебе ночью.
— Да уж, государева служба не шутка, — с издевательской почтительностью вставил Андрей Андреевич и бросил на Улусова злобный взгляд.
— Я не по службе, по своим делам. Впрочем, отчасти и по службе. — Улусов загадочно усмехнулся. — Ну, Лука Лукич, окончилась наша перепалка.
— Окончилась, Микита Модестыч, — холодно ответил старик. — Что делать, окончилась. Пока твоя взяла.
— А и начинать бы не следовало, — добродушно продолжал Улусов. — Я тебе говорил, Лука Лукич: «Не затевай суда, право на моей стороне».
— Мне кажется, Никита Модестыч, на вашей стороне
— Справедливость, вы говорите? И она тоже на моей стороне. Справедливость на стороне собственности, а собственность священна. Ну да ведь это вы, батюшка, знаете и без меня.
— Нас, господин земский, — с горечью отозвался Лука Лукич, — беда в суд потянула. Не будь беды, разве крестьянское дело — по судам таскаться? Беда из нас веревки вьет.
— Беда, беда! — Улусов досадливо сморщился. — Работать надо по-умному — и беды не будет. Вон за границей… Земли там у крестьян меньше, чем у вас, а живут не в пример лучше.
— Может, там народу меньше или он сытей исстари. Сытому работать способнее. — Андрей Андреевич помолчал и заговорил снова: — Давно я вас хочу спросить, ваше благородие, господин земский. Скажите, почему у иных земли вона сколько, а у нас вороне на загоне не разгуляться?
— Каждому воздают по заслугам, — надменно бросил в ответ Улусов. — Эту землю моему прадеду определила императрица Екатерина Великая за то, что он от крымского хана отложился и привел свою орду к светлейшему князю Потемкину.
— Вона, как оно сошлось, — Андрей Андреевич усмехнулся. Мне бабка сказывала, будто прадед мой тоже воевал в Крыму с татарами ай с кем там… И в той войне ему оба глаза выбило, ей-право! За то царица Екатерина ему жалование положила… И почему такое — не пойму: вы над дедовой землей до сей поры хозяин, а я царского жалованья за дедовы выбитые глаза отродясь не видывал.
— Ты, я вижу, дурак-дурак, а себе на уме!.. Ты эту басню в другой раз попробуй мне рассказать, я из тебя для клопов кушанье сделаю! — Улусов погрозил Андрею Андреевичу.
— А скажите, господин земский, что же теперь делать народу? Сами знаете: ему без вашей земли погибель!
Лука Лукач спрашивал об этом у всех судей, канцеляристов, адвокатов и сенаторов да и у самого Улусова много раз. Никто ему не мог ответить на этот вопрос, не мог научить, что делать, как выбиться из нищеты. Никто, кроме того молодого адвоката. Но где он? Как найти его?
— Я уже говорил: ничего не могу сделать, — процедил Улусов.
— Нет, вы многое можете сделать, Никита Модестыч! — пылко возразил Викентий. — Стоит лишь вам захотеть и отказаться от некоторой выгоды. И за это вас не только люди, но и бог благословит. Вспомните: и вам придется держать ответ перед всевышним.
Он долго говорил о справедливости, о совести и о долге, о примирении враждующих. Улусов не перебивал его. Когда Викентий окончил, Улусов встал.
— Вы, батюшка, святой человек, а я грешник. Был грешником, таким и останусь. От принятого решения но могу отказаться, не в моих это правилах, такой уж я человек.
Холодно заговорил Викентий:
— Вы христианин и должны понять, как важно вам уступить, чтобы создать гармонию в этом уголке России.
— Ай-яй-яй, батюшка! Это уж вы изволите либеральничать. Впрочем, время позднее, и рад бы с вами побеседовать, да недосуг. Вот что, Лука Лукич, я здесь отчасти по личному делу, поэтому и не вызывал тебя к себе. Впрочем, есть и служебное, но это потом. Ты имеешь доверенность общества на ведение переговоров со мной об аренде земли?
— Имею, Микита Модестыч, запасся. Знал, что сенат нам откажет. Завтра хотел у вас по этому делу быть.
— Не трать время попусту, похерь эту доверенность, не нужна она тебе. Я приехал, чтобы объявить тебе, как доверенному лицу села: землю я сдаю в аренду Ивану Павловичу, и решение мое окончательное.
— А ежели мир перед вами, Микита Модестыч, на колени падет? — сказал Фрол.
Улусов поморщился.
— Моего решения ничто изменить не в силах.
Лука Лукич покорно склонил голову.
— И еще одно. У тебя хранится копия вашего договора с покойным моим отцом на вечную аренду земли. Я бы хотел, чтобы ты отдал мне эту бумагу.
— Тому не бывать, Микита Модестыч. Та бумага мне миром доверена. Ваш батюшка слово свое держал, вы родительскую волю нарушили. И вашей совести та бумага будет вечным попреком.
Улусов злобно воззрился на Луку Лукича. Тот спокойно выдержал его взгляд.
— Хорошо, — подавляя раздражение, заговорил Улусов. — И, наконец, последнее, служебное дело. Кто разрешил тебе уехать в Петербург?
— Я у мира отпросился, Микита Модестыч. Мир мне разрешил отлучку.
— Во-первых, ты не имел права отлучиться из села без моего разрешения, — сурово сказал Улусов. — Во-вторых, мне сообщили, что ты снова хотел пробраться к государю, держал себя с чинами охраны грубо и дерзко. Ты каким-то образом избежал наказания в Петербурге, но теперь мне приказали проучить тебя за это — в пример всем.
— Да, — мрачно ответил Лука Лукич, — точно, задумал еще раз я пробиться к государю, рассказать ему про наше горе-беду, хотел ему сказать, ваша милость, что вы наше село пускаете по миру. Но до царя меня не допустили… Он бы показал вам, как народ грабить!..
Улусов подошел к Луке Лукичу.
— Повтори! — Он задыхался от бешенства.
— И повторю. Где угодно повторю, что вы отобрали у нас землю ради своей алчности, ради измывательства над нами… И могу это повторить хоть перед самим богом. И еще я вам скажу: землю эту, ваша милость, мы вернем. Рано или поздно, а она будет нашей.
— Ах, ты!.. — Улусов двинулся на Луку Лукича с занесенным кулаком, но между ними стал Викентий.
— Князь! Опустите руку! Лука, сядь! Постыдитесь! Христиане…
— И верно, безобразие. — Улусов вдруг успокоился. — Вот уж действительно, как петухи, друг на друга полезли. Забудем, Лука Лукич, этот случай. Отец Викентий, простите меня. Что поделаешь, нервы… И все-таки, Лука Лукич, я должен посадить тебя.
— За что?
— За самовольную отлучку и за твое поведение в Петербурге. Я далек от мысли мстить тебе за то, что ты выступал против меня в суде и сенате. Ты делал мирское дело. Но ты провинился, за это тебе — наказание.
— Посадить вы меня не можете, — задрожав от мысли, что он может стать арестантом, сказал Лука Лукич. — В холодной я никогда не сиживал.
— Посидишь.
— Кроме того, я должен миру сказать насчет земли.
— Не надо сходки, не надо говорить о земле, — я сам скажу, если будет нужно.
— Господин Улусов, — снова вступил в разговор Викентий, — нельзя сажать Луку Лукича. Если посадите — сделаете хуже себе. Только он может удержать людей, если разгорятся страсти.
— Верно, ваше благородие. Народ так лют, что от него всего жди! — угрожающе произнес Андрей Андреевич.
— Молчать! — Улусов ударил кулаком по столу. — Идем, Лука. Я своих решений не отменяю, ты знаешь.
Лука Лукич взял шапку, надел поддевку, пошел к двери, остановился у порога.
— Андрей, передай старикам, что тут слышал. И еще скажи, что посажен я земским по злобе на меня. Пойдем, господин Улусов.
Бубенцы за окном звякнули, лошади затоптались на месте, потом тронулись. Звон бубенцов скоро смолк.
Андрей Андреевич торопливо подтянул на рубахе веревочный поясок, поклонившись попу, вышел.
— Вот какие они, дела, батюшка!.. — вздохнул Фрол.
— Ничего, мы помирим их.
— Кого это? — Андриян натянулся цигаркой и долго кашлял.
— Мужиков и Улусова.
Андриян хмыкнул.
— Вряд ли. Ох, смутное время идет, батюшка! Мне говорят: ты, мол, Андриян, пьяница, все хозяйство промотал Верно, было такое… Только умишко свой не размотал Мужика сдавили до невозможности. Бунтовать нам, отец Викентий, бунтовать. Кровищи прольется моря-окияны, моря-окияны…
Викентий молчал. Пусть все идет, как идет.
Иван Павлович человек низкого роста, с широкими плечами. Все у него было непомерно широко: голова, борода, губы и плоский нос. Он походил на леща.
Все дни Иван Павлович сидел в бакалейной лавке или торчал на мельнице, а к вечеру открывал свое заведение, над дверью которого висела грубо намалеванная вывеска с надписью: «Чаевное любовное свидание друзей». Под этими словами были изображены баранки, сахарные головы и самовар.
У стены напротив входа помещался неуклюжий дубовый буфет. В нем хранились баранки, тот сорт колбасы, что в просторечии называется «собачьей радостью», монпансье в жестяных банках с цветными наклейками, табак, папиросы, спички.
В буфете был секретный ящик, откуда Иван Павлович извлекал водку: он приторговывал ею по уговору с сидельцем монопольки, или, как звали мужики, «винопольки».
Винопольщик сидел в казенной лавке, открытой согласно закону всего несколько часов в день. Зато подручные винопольщика — шинкари и шинкарки — продавали водку втридорога тайком в любом количестве, любому человеку и в любое время дня и ночи.
Иван Павлович подавал водку в чайниках — это действовало на воображение посетителей и спасало от возможных неприятностей. Водкой он торговать не имел нрава. Для отвода глаз в углу за прилавком всегда кипел самовар. Чай пили те, у кого не было денег на водку. Но Иван Павлович не жаловался на отсутствие любителей выпить. Заведение не знало убытков.
Он сидел за прилавком около буфета на высоком табурете, единый в трех лицах: кабатчик, мельник, лавочник.
Его окружал пар, валивший из самовара, его освещало тусклое пламя лампы, висевшей на железном крюке.
На стене сбоку от него висела картина, изображающая русского солдата, насадившего на штык дюжину турок в фесках. Впрочем, картину так засидели мухи, что видны были только красные фески.
Пол чайной мылся редко, пар валивший из самовара и чайников, мешался с табачным дымом, и все в избе казалось окутанным синим туманом. Таков был вид сельского кабака, где собирались веселые компании, бутылкой водки скреплявшие шаткую дружбу.
Андрей Андреевич нашел в «Чаевном любовном свидании друзей» как раз того, кого искал, — земского ямщика Никиту Семеновича Зевластова. Этим прозвищем ямщик был награжден за громоподобный бас.
В иной вечер, возвращаясь из поездки, затянет Никита Семенович свою любимую песню про бедную невесту, и в воздухе раздавались звуки невообразимой силы:
— Эк Микита звонит! — говорили на селе. — И посадил же ему господь в глотку трубу. Сто пудов меди из нее вываришь. Наковал бы пятаков из собственной глотки, сразу бы в купцы вышел.
Никита Семенович пел в церковном хоре, но в иную пору забывался и так гремел, что в стареньких церковных рамах дребезжали стекла.
Викентий в таких случаях осуждающе покачивал головой, ямщик вдруг как бы просыпался и начинал так фальшивить — хоть святых вон выноси. Был он отчаянным буяном, все скандалы на сходках возникали при его непременном участии.
Никита Семенович на чем свет стоит поносил начальство, не давая спуска никому. Улусов не решался наказывать ямщика, с которым ему часто приходилось путешествовать по ночам.
Никита Семенович пил водку, наливая ее из чайника в стакан, a из стакана в блюдце. Перед тем как отхлебнуть, он дул на блюдце — отгонял беса, который, как известно, сидит в водке. Водку ямщик закусывал хлебом, густо посыпанным солью.
Андрей Андреевич подсел к нему.
— Водки не дам, — в виде приветствия сказал Никита Семенович. И не подлаживайся. Ты кто? Мужик. А я? — Ямщик, великан собою!
— А мне и не надо водки. — Андрей Андреевич не обиделся на хмельного приятеля. — Я к тебе по делу. У нас в селе происшествия, а ты не знаешь.
— Никаких происшествиев у нас быть не может. У нас тысячу лет ничего такого не случалось. Все ты врешь — под водку подлаживаешься.
— Ан и не вру.
— Ну, так говори.
— Ты сначала накорми, а уж потом порасспроси.
— Хитер, па-адлец, ох, хитер!.. Чаю желаешь?
— Давай, погреюсь! И табачку дай. Больно у тебя табачок хорош, Микита.
— Табаку того нету, есть папиросы, на, кури. Гильзы фабрики «Катык», сам, брат, набивал, сам перчиком присыпал, ох, крепок — держись! Эй, борода, пару чая!
Иван Павлович стремительно скатился со своего престола, подал на раскрашенном подносе огромный пузатый чайник с кипятком, малый чайник той же раскраски с заваркой, большущую, тяжелую чашку и снова вознесся на свое место — наблюдать за посетителями чайной.
Посетителей было немного. В самом дальнем углу пили чай Николай, Петр и Сергей. Николай что-то вполголоса рассказывал друзьям, а те слушали и смеялись.
Иван Павлович вышиб бы этих гостей в три шеи, больно часто стали они сюда захаживать, что-то неладное чувствовал он в их сборищах. Не будь тут сына, давно донес бы на ребят земскому начальнику.
В отдалении от этой компании сидел Костя Волосов. Однажды он появился в имении Улусова. Как было упомянуто, дядя его служил у князька вроде бы камердинером. Волосов сказал дяде, что он не мог устроиться на работу в родном городе, и попросил Ерофея Павловича, чтобы тот поговорил с барином: не устроит ли он его куда-нибудь. Просьбу Ерофея Павловича поддержала Сашенька Спирова. В Двориках к тому времени оказалась свободная вакансия волостного писаря — прежнего выгнали за пьянство. Никита Модестович, вняв просьбе Сашеньки, послал Волосова на освободившееся место.
Иван Павлович выпроводил бы и его — ох, не нравился ему скуластый парень с рыбьими глазами! Все о чем-то с сыном шушукается. Нынче, видать, поругались — врозь сидят… Но выгнать жалко: все-таки наест, напьет копеек на пять, а они на полу не валяются.
Иван Павлович искоса посматривал то на писаря, медленно пьющего чай, то на стол, где сидел Николай с приятелем. «Тоже дружки, черт бы их побрал!» Иван Павлович сплюнул с досады и заинтересовался разговором Андрея Андреевича с Никитой Семеновичем.
Андрей Андреевич опорожнил чайник, спрятал в шапку сахар и баранку, вытер рукавом пот и только тут увидел, что ямщик спит — глаза его были закрыты, а голова то и дело падала на грудь.
— Микита, а Микита! — Андрей Андреевич тронул ямщика за плечо. — Слышь, Микита!
Никита Семенович поднял отяжелевшие веки.
— Напился?
— И то.
— Теперь выпей высочайше утвержденной.
— Нет, теперь не желаю. Даве выпил бы, а теперь не хочу.
— Ну, выпей, ну не побрезгуй!
— Ежели только ради уважения. Бывай, Микита Семенович, здоров со чады и домочадцы! Здравствуй, стаканчик, прощай, винцо! Водочка горька, да жизнь сладка. — Андрей Андреевич сокрушенно помотал головой, понюхал баранку.
— А Луку-то Лукича, — сказал он, — дружка-то нашего милого, ходока-то нашего, земский заарестовал.
— То есть как так?..
— В кутузку сунул, а за что — неведомо.
— Да ты что? Ты со мной шутки шутить? — Никита Семенович схватил Андрея Андреевича за шиворот. — А ну, скажи!
— Да ну тебя к бесу! Отпусти, Микита, слышь.
— Верно говорю, что мне с тобой шутки шутить. С правдой, брат, не шутят. Взял и посадил.
Никита Семенович выпустил Андрея Андреевича.
— Кого посадил? — спросил он, очнувшись.
— Луку.
— За что?
— Лука из Питера приехал, хотел в воскресенье доложить сходке насчет земли — сенатское определение, слышь, с отказом вышло. А земский его в кутузку.
— Когда?
— Часу не прошло.
— А сходка когда?
— В воскресенье.
— А нынче что у нас?
— Ноне у нас должна быть среда.
— Ну?
— Что ну?
— Сходка, спрашиваю, когда?
— Сказал же в воскресенье! Или ты последнее соображение пропил?
— Ну, так в воскресенье я земскому на сходке шею сверну, ежели он Луку Лукича не выпустит.
— По вашему земскому давно красный петух плачет, — вставил Волосов.
— Верно, верно, милый человек! — подхватил Андрей Андреевич. — Сто раз этим остолопам говаривал.
— Поди сюда, садись рядом! — крикнул Никита Семенович Волосову. — В-верно, красного петуха ему, ха-ха!.. Мы ему поджарим печенку, с-с-сукину…
— Прошу не выражаться про начальство, — цыкнул на клиентов Иван Павлович. — А вы, господин писарь, отпили чаю — и до свидания. Ждем завтра об эту пору.
— Молчи, алтынник, а то я сейчас на тебя самовар опрокину. Иди сюда, м-молодой человек! Кискинтин Иванович, мил-лай, иди, говорю, ко мне. Эй, борода, давай еще чайник с крепеньким чаем, я желаю выпить, раз мы будем с земским биться!
— Вот он посадит тебя в кутузку, бревно. — Иван Павлович подал чайник с водкой. — Резов ты пьяный-то! Деньги с вас извольте получить, — обратился он к писарю.
Тот расплатился. Иван Павлович обратился к сыну!
— Миколай, а Миколай, шел бы ты домой. Слышишь, кому говорю?
— Ах, отстаньте, папаша! — капризно заговорил Николай. — Я знаю свое время. Из детских штанов давно вырос. Отстаньте!
— Эй, честной народ! — заорал ямщик. — Идите сюда! Мы тут желаем поговорить насчет кур и петухов.
Сидевшие в углу пошептались и перебрались за стол Никиты Семеновича. Тот выпил залпом стакан водки, отдышался и запел:
— Вот это ловко ты загнул. Красного, говоришь, петуха ему под печенки, Улусову то! Слышь, милый человек, Кискинтин Иванович, сколько тебе годов, умнику?
— Двадцать шесть.
— Глянь, глянь! — восторгался Никита Семенович. — Молод, а не вам, балбесам, чета. Молокосос по годам, а мозгам твоим годов сорок, Костя. Братцы, а вы такое слыхали — Луку Лукича, моего дружка, вернеющего человека, то есть белее белого снегу, земский в кутузку сунул? Эй, борода, почему Луку Лукича, человека общественного, на миру добродушного, хозяйственного, почему его в арестанта произвели?
— Пугачевец он, ваш Лука Лукич.
— Ты, папаша, насчет Пугачева помолчи, раз ничего не понимаешь.
— Верно, не суй носа, когда не спрашивают, — вставил писарь, — Распустил ты его, Николай, ей-богу, распустил.
— Вот я за него возьмусь. Вы идите на свое место, нечего вам тут торчать.
Взял бы Иван Павлович метлу, да метлой его, разбойника, метлой за такие речи. А поди ударь — пожалуй, и сам получишь: сынок весь в отца, даром что морда постная, нравом — огонь!
— Надо потребовать от Улусова на сходке выпустить Луку, — сказал Андрей Андреевич. — Всем миром потребовать. Силой выпустить, понятно?
— А если откажется? — насмешливо спросил Волосов.
— Вырубим у него березовую рощу, — отозвался Андрей Андреевич.
— И — и вырубим, — пробубнил Никита Семенович. — Нар-род подым-му, в-вырубим.
— Вы тут со своим земским уж больно ласковы, — вполголоса заговорил Волосов. — В нашем уезде их так начали стращать — держись! У нас одного земского на тот свет отправили. А вы — рощу. Тоже — народ!..
— Но-но, потише, — остановил писаря Николай. — А вообще то верно.
— Этого не м-моги, м-милый чел-ловек! — пробормотал Никита Семенович. — Петуха можно… А к-крровищ-щу… Не-ет, кр-ровищ-щу я не позволю! — И ударил кулаком по столу.
— Насосался! — поморщился Николай.
— Ох, наделаем мы с ним дел!.. — Андрей Андреевич погрозил кому-то кулаком.
Петр поднялся. За ним встали и остальные.
— Вы куда, братцы? — спросил Сергей.
— Сходим к фельдшерице? — предложил Николай.
— Сходим, пожалуй, — отозвался Сергей.
— Ты бы домой шел, Миколай, — заныл Иван Павлович.
— Ладно, знаю, куда мне идти.
Молодая компания ушла.
— Эй, Микита, а, Микита? Домой пора, — будил Андрей Андреевич заснувшего ямщика. — Слышь, сосед, Микита! Домой надобно баиньки. А, сосед!
— Чего тебе?
— С него денежки бы получить, — вмешался Иван Павлович, убирая чайную: посетителей, видно, больше не будет, можно и на боковую.
— Запиши, за ним не пропадет.
— В-верно, — подтвердил ямщик, — з-за мной н-не пр-ропадет! Никто не пр-ро-падет. И Лука за мной не пр-ропадет. И т-ты н-не пр-ропадешь, Андрей!
Андрей Андреевич нахлобучил на Никиту Семеновича картуз, кое-как поднял его и повел к двери.
Около порога Никита Семенович оттолкнул Андрея Андреевича, шатаясь, вернулся к прилавку, вынул деньги, бросил их Ивану Павловичу.
— Н-на, — сказал он, — жр-ри, хар-ря!..
Через полчаса пришел работник и сказал Ивану Павловичу, что его ждет земский. Иван Павлович запер чайную и пошел домой.
В тот вечер у Настасьи Филипповны сидела Ольга Михайловна; они вязали.
Услышав стук, Настасья Филипповна поднялась, открыла дверь. Вошли Николай, Сергей и Волосов.
Настасья Филипповна встретила их холодно.
— Вытирайте ноги! — И снова подсела к Ольге Михайловне.
— Милая моя, — продолжала она разговор, прерванный приходом молодых людей, — уверяю вас, я была права, хоть вы тогда и обиделись на меня и даже не хотели со мной знаться. Это болото, болото… Никем и никогда оно очищено не будет.
— Что вы там каркаете, тетенька? — влез в разговор Николай. Он звал Настасью Филипповну тетенькой, хотя она ни с какой стороны родней ему не доводилась. — О каком это болоте вы тут рассуждаете с таким важным видом? Кстати, вы не возражаете против гостей? Мы из заведения моего мироеда.
— Перестань, Николай, — устало проговорила Настасья Филипповна. — Надоели твои усмешечки.
— Виноват, не буду.
— Правда, что Улусов посадил Луку Лукича?
— Совершеннейшая, тетенька.
— Негодяй этот Улусов, — с негодованием сказала Ольга Михайловна. — Как не стыдно сводить счеты! Значит, село проиграло дело?
— По всем статьям.
— Что же теперь делать мужикам?
— Вот этого, Ольга Михайловна, я не знаю, — лениво ответил Николай. — Пусть как хотят, так и устраиваются. Так им и надо. Да-с, тетенька, пожалуйста, не кривитесь. Не были бы они идиотами, все могло быть иначе. Вот Костя в этом отношении абсолютно прав.
— Какой такой Костя? — спросила Настасья Филипповна.
— Разве вы не знакомы? Вот он, этот самый Константин Иванович Волосов, наш волостной писарь.
— А! С ним мы знакомы, — сухо ответила фельдшерица.
— Познакомиться, тетенька, этого еще мало. Надо человека узнать. А Костя человек слова и дела. — Николай визгливо рассмеялся.
— Перестань, — нахмурилась Настасья Филипповна. — Какой ты невежа, Николай! Влез в разговор со своими тяжелыми остротами. Помолчи.
— Ну вот, что это за тонкости! Сережа! Ты что уставился на Ольгу Михайловну? Все равно не полюбит, она разборчива, как царевна. Виноват, шучу, шучу. Уж этот мой язык! Да садись ты! Вот остолоп! Сережку я все-таки люблю, обратился Николай к учительнице. — Он парень с головой. Так о чем у вас речь?
— Речь идет о том, что эта юная особа собралась строить новую школу. — Настасья Филипповна повела плечами.
— Не выйдет, — сказал Сергей. — На школу мир денег не даст.
— А я достану, — вскипела Ольга Михайловна. — Больше в этом хлеву я учить ребятишек не буду. Нет, это хлев, хлев! — повторила она, заметив, что Николай хочет что-то вставить… — А вы, Настасья Филипповна, говорите неправду.
— И тем не менее, милочка, поп будет строить новую церковь, а вы новую школу не построите.
— Построю!
— Вообще скажу, этот ваш хваленый поп — самый обыкновенный жулик, — выпалил Николай. — Впрочем, как и все попы.
— Николай, ты говоришь пошлые вещи. Все знают, что попы обманщики и так далее. Это стыдно говорить. Дай спичку! — Настасья Филипповна закурила.
— Известно, да не всем, — возразил Николай. — Мужикам это еще неизвестно. А такие попы, как наш, вреднее самых отъявленных жуликов. Вот, Волосов, полюбуйся на человека, у которого к закату дней осталась только папироска. Где ваши светлые идеи, тетенька? Помните, чем вы нас накачивали?
— Ты дурно кончишь, Николай, — разозлилась Настасья Филипповна. — Ты гадкий, скверный мальчишка. Я раскаиваюсь в том, что когда-то учила, наставляла тебя, пыталась сделать из тебя порядочного человека. Убирайся вон!
— Ну, простите, я пошутил. Я же только идейно, понимаете, идейно. Как человека я вас люблю и всегда буду любить. Я просто хочу сказать: господа, кто не верит твердо в завтрашнее обновление, тем не советую спорить с Настасьей Филипповной. Такую мрачность нагонит, просто страх!
— Рано меня хоронишь, — заметила Настасья Филипповна.
Сергей как сел, так и не двинулся с места. Настасью Филипповну он побаивался. Изредка Сергей посматривал на Ольгу Михайловну и краснел, когда встречал ее взгляд. Ольга Михайловна, бросив вязанье, перелистывала «Ниву». Волосов курил и с любопытством прислушивался к разговору.
— Я вас не хороню, тетенька. Просто ставлю крест на вашем отжившем поколении. Мы расстанемся с вами без злобы, но и без сожаления. Мы возьмем наше оружие, наточим его и, благословясь, пойдем в драку.
— Ой, тошнит! — Настасья Филипповна изобразила на лице отвращение. — Все-то верхушки, все-то пустышки, все-то слова… Хвасталась синица крылом море зажечь.
— Хорошо, если бы сходка отказалась строить церковь. Надо объяснить мужикам, что половина денег останется в кармане попа.
— Молчи, Николай, — опять остановила его Настасья Филипповна.
— Правильно она одернула тебя, — вмешался Сергей. — Отец Викентий неплохой человек. Пользы от него больше, чем вреда.
— Или, во всяком случае, половина наполовину, — с кислой миной отозвался Николай. — В общем-то он неплохой малый.
— А я все-таки пойду на сходку и сама стану говорить о школе, — нарушая молчание, заговорила Ольга Михайловна. — Сережа, ты будешь на сходке?
— Быть-то я буду, да ведь только слушать нас, молодых, не слушают. Ей-богу, сомнительно, выйдет ли у вас… Мужики туговаты на мошну.
— А я на вашем месте, Ольга Михайловна, и не стал бы воевать за школу. Надо делать так, чтобы было хуже. Чем хуже — тем лучше! — Волосов улыбнулся, показав щербатые зубы. — Я сам был учителем… Три месяца трудился… Потом плюнул. Все чепуха! Учишь их, учишь, а они из школы уйдут и тем часом все забудут. Подписаться не могут, кресты ставят… Не с того надо начинать.
— Недолго ты их учил! — со смехом вставил Николай.
— Вы повторяете слова Сашеньки Спировой, — возразила Ольга Михайловна, с любопытством рассматривая писаря.
— А я ее очень давно знаю.
— Ну, тогда все понятно. Только и вы и она не правы. Не все забывают грамоту. Некоторые учатся и дальше. Вот Сережа, Николай да и вы сами… Вы же не все забыли? А кто в вас это вложил? Школа. Кстати, Сережа, как твои дела? Ты ведь вчера ездил к воинскому начальнику.
К сельскому труду сердце Сергея не лежало. Если Петр был жаден к земле и к работе на ней, если старший брат Семен делал все равнодушно — лишь бы сделать, не чувствуя к работе ни особенной охоты, ни особенного отвращении, Сергей ненавидел вечные разговоры о земле, десятинах, аренде, о парах, пахоте, навозе… Все одно и то же.
Его увлекал пример дяди Флегонта. Ему тоже не терпелось вырваться из села. И вот мечта осуществляется: прошлой осенью его призвали, определили годным и сказали, что отправят во флот. Но через неделю Сергей простудился: хватил на гулянке холодного квасу и свалился на всю зиму.
Вчера он был в воинском присутствии и получил отсрочку до очередного призыва.
Больной Иван даже порозовел от радости, узнав, что сына возьмут и — не просто в солдаты, а во флот. Он как-то видел в Тамбове матросов: одежда их Ивану понравилась — складная, добротная; жалованье, говорят, платят флотским хорошее и каждый день выдают по чарке водки.
— Сказали: возьмем осенью, — весело ответил Ольге Михайловне Сергей. Был он черен, словно цыган. Сторожевская порода проступала во всем: в широкой кости, в крутом подбородке и в серых холодных глазах. И зубы у него были, как у деда, — большие, ровные, белые. — Я уж думал: ну ка признают из-за этой проклятущей хвори негодным. Ничего, обошлось. Теперь я и заморские страны погляжу.
— Вот видите, — сказала Ольга Михайловна Волосову. — Вот видите, что с ним сделала школа: он уже и о заморских странах мечтает.
— Ну, таких, как Сережка, двое-трое на тысячу. Стоит ли из за них морочить себе голову?
— Стоит, стоит! — убежденно проговорила Ольга Михайловна.
— А впрочем, это я к слову. Есть желание — учите, — согласился Волосов.
— И буду учить.
Посидели еще немного. Разговор не клеился. Настасья Филипповна, казалось, только и ждала, чтобы Николай и его компания поскорее убирались. Поняв это, Николай распрощался. С ним вышли все.
На улице Сергей задержал Волосова.
— Дело есть, — шепнул он, — я тебя тут подожду.
Волосов дошел с Николаем до волостного правления, простился и пошел обратно.
— Что такое? — спросил он Сергея.
— Меня вызывала Татьяна Викентьевна. Сказала, что в субботу ждите Флегонта в Двориках.
— Иди буди Листрата, — заторопился Волосов.
— А не поздно?
— Теперь, брат, такое время, что не до сна. Иди!
— Что будем делать в такую пору?
— Надо думать, куда девать Флегонта.
— Мы решили: поживет на погосте в сторожке. Туда теперь никто не пойдет. Дед спит, а поп туда один не ходит.
— Иди!
— Костя!
— Ну?
— А какое такое время приходит?
— Вот увидишь — воскресная сходка многое решит.
— Не пойдут же наши Улусова жечь?
— Кто, брат, знает. Может, и пойдут. Не сейчас, так потом. Каша, брат, заваривается.
— Дай бог! Я пошел. Где тебя искать?
— На задах, в вашем омете, там посижу.
— Ладно. Мы скоро.
Сергей ушел. Волосов направился на зады.
Этот вечер, ночь и день, последовавшие за ними, были полны самыми удивительными происшествиями.
Село дремлет в непроглядной весенней тьме. Вокруг — вспаханные и засеянные поля. Едва приметное движение теплого ночного воздуха колышет верхушки лозняка — кусты его, словно островки, в этом беспредельном молчаливом пространстве. Тихо… Ничего не слышно, кроме еле-еле уловимого шелеста листа. Выйдешь сюда, и тебя со всех сторон охватывает молчание, ты погружаешься в него, будто в теплую густую массу.
Ты слышишь биение своего сердца, свое дыхание, стараешься ступать тише, хотя и без того ноги не производят никакого шума. Ты идешь, будто по ковру, — то ли мягкая трава под тобой, то ли не успевшая высохнуть земля.
Вот ты удаляешься от кустов, где еще ощущается какое-то движение, останавливаешься, напрягаешь слух, стараешься уловить хоть какой-нибудь звук и чувствуешь, как сам растворяешься в волшебной тишине — словно зачарованное царство застыло под звездами, струящими жидкий свет.
Твои мысли сковывает сладкое оцепенение, тебе начинает казаться, что конца этому зачарованному миру нет, что ты живешь вне пространства и вне времени, что ты бессмертен и вечен, как этот вечный покой…..
Все заботы, огорчения, черные думы исчезают; тебя
Тебе легко-легко!..
Ты перестаешь ощущать свое тело, ты тоже зачарован волшебным кудесником и отныне принадлежишь всему свету, и весь свет — твой. Тебе ничего не стоит сделать плавное движение, и вот ты плывешь ввысь, к трепетно сияющим звездам, вздымаешься над миром и смотришь: там, внизу, темная масса строений, вытянувшихся у дороги.
Ты ничего не различаешь в темноте, кроме сплошной линии избушек, но тебе хочется раздвинуть тьму и заглянуть в тайны жизни: ты протягиваешь руку и берешь один из звездных лучей… Ты знаешь: он обладает странным таинственным свойством — он вонзается не только в жилища людей, но и проникает в человеческие думы и чувства.
Ты осветил лучом низенькую сельскую колоколенку, потом на миг задержал его на поблекших звездах купола. И как бы заново вызолотил церковный крест, и вот он словно парит в воздухе. Потом увидел мельницу с застывшими крыльями и провел лучом вдоль улицы.
Редкие тусклые огоньки в мутных окнах, зыбкое движение фигур. В поповском доме засветилась лампа; Викентий ходит и ходит из угла в угол. Он думает: о чем? Недобрые мысли гнездятся в его голове.
Ты проникаешь в каморку с железными прутьями на окошке. Там на лавке лежит Лука Лукич. Глаза его открыты, он не спит. Тяжкую думу думает он, но от его дум не становится тяжело и больно тебе, потому что ты знаешь: жизнь вознаградит Луку Лукича за все им пережитое, за все заботы его о людях.
Потом ты осветил хилую избушку Андрея Андреевича — и острая жалость пронзает сердце. Долго и пристально наблюдаешь ты за жизнью в этой избе, но волшебный луч проникает дальше и глубже, чем человеческий взор, и ты счастлив: завеса будущего раскрывается перед тобой, и ты видишь конец юдоли нищеты и скорби.
На миг ты проникаешь в школу — перед тобой кроткое лицо учительницы, склонившееся над детскими тетрадями. И вместе с той, кому ты обязан всем, ибо она вложила в тебя первое познание добра и зла, тьмы и света, разбудила твою мысль, позвала тебя к прекрасному, — вместе с этой женщиной ты путешествуешь по миру ее мечты, залитому солнечным светом.
Наконец ты опускаешь свой луч на сиреневые кусты сельского погоста и среди них за окном сторожки различаешь колеблющееся пламя свечи — при свете ее Флегонт читает.
Флегонт бодрствует в этот час, он ждет ту, кто его любит, и ты видишь ее, спешащую к нему, полную сил, твердости духа и бесконечной веры в свое дело… И хотя тебе известны судьбы этих чистых и отважных сердец, хотя бесконечным состраданием наполняется твоя душа, ты не скорбишь, потому что в их борьбе видишь исход человеческих мук; каждая капля крови, пролитая ими, — это их жертва во имя будущего, и они бестрепетно несут ее.
Ты возвращаешь звездам их луч. Ты увидел главное, что возможно увидеть в этом скорбном темном пространстве, — проблески света. В мире, что лежит под небесным сводом, рядом с горем есть радости, есть будущее, и ради него живут эти люди.
И снова теплая влажная ночь вокруг, и запах трав, и шелест кустов, и воздух ласкают тебя. Ты мягко ступаешь по родимой земле; все любимо, все мило тебе здесь, просторно тут мыслям, и ты спешишь прикоснуться к бревенчатой стене крайней хаты и снова ощутить жизнь…
Медленно течет сельская жизнь.
Идут дни за днями, месяцы за месяцами, годы за годами, и кажется, нет перемен в мире, окружающем людей, все здесь как бы застыло в том виде, в каком было создано.
Каждый день повторяет предыдущий: солнце появляется в свой час на востоке и, поднявшись, обливает теплым светом бескрайние поля; блеянием овец и мычанием коров начинается и кончается день. Вчера было, как сегодня, и, казалось, завтра будет, как вчера.
Человек обрабатывал землю, вкладывая в нее всю свою силу, а она редко с избытком возвращала ему то, что было в нее вложено. Люди влачили жалкое существование, но жизнь все же казалась им божьим даром, и, заслышав вечерний звон, плывущий в сумеречном свете дня, они радовались счастью видеть восход и закат солнца, трудиться днем, а вечером отдыхать от своих трудов.
Лишь заезжему баричу или усталому путешественнику унылыми и скучными казались эти края. Не было ничего краше и милее их для тех, кто начал тут свою жизнь, кто похоронил на кладбище, заросшем сиренью, родичей, кто сам присматривал для себя тихий уголок рядом с их могилами, кто родил детей и нянчил внуков, кто сеял и жал скудную жатву на этих полях.
Здесь все для них извечно свое. Тут витают тени предков, тут повсюду — в семейных ли преданиях, в воспоминаниях ли близких — присутствуют их души.
Тут край отцов,
И представлялось людям, что и впредь, во веки веков медленной поступью должна плестись жизнь и ничто не смутит тихого однообразия ее. Так же будут родиться и умирать, а весной над могилами зацветет сирень, и колокольный звон будет провожать каждый мирно уходящий в вечность день, и следующий будет так же тих, как и предыдущий…
И вдруг грозная буря промчалась из края в край. То лишь предвестник урагана коснулся своим крылом этой призрачной тишины, этого зыбкого покоя.
И словно бы никогда здесь не было мира и тишины, и возникший день перестал быть похожим на отошедший в небытие…
Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он.
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом…
И как я, с ним навек простясь,
Там слышал звон в последний раз…
Как часто мы слышали эти печальные, сладостные звуки, несущиеся над полями родной стороны…
Поля, поля!.. Не исходить их, не изъездить, не наглядеться на их однообразную красоту, не забыть их простора и песни над ними! Как часто вспоминаются ясные, светлые небеса и облака, идущие низко над равниной, подгоняемые свистящим ветром…
Качается красноголовый татарник, клонятся к земле редкие, оставшиеся нескошенными колосья, пыль на дороге взвихрится, промчится, приплясывая по жнивью, и рассыплется.
Бежит рядом с дорогой узкая тропинка, исхоженная многими ногами, протоптанная давным-давно; бежит от деревни до деревни, то забирая немного в сторону от дорожной пыли, то снова вплотную сближаясь с большаком.
И свистит-посвистывает ветер, и шире становятся мысли, и жизнь кажется простой и легкой.
Поля, поля!.. Пыльная дорога да желтое жнивье, синее небо и прохладный ветерок, да песня, от края до края звучащая, — приволье души!
Какая ширь, какая ясная даль, какой воздух!.. Иной раз едешь в тарантасе, минуешь буерак, лошади вынесут тебя на крутогор — и перед тобой еще более необъятные просторы и снова поля до самого горизонта.
От быстрого движения, от необыкновенного раздолья, от ветра крутом идет голова… Хочется выскочить из тарантаса, убежать дальше от дороги, стать на самую середину поля и, набрав в грудь побольше воздуха, закричать, чтобы было слышно во всем мире: «Э-ге-ге-ге!..» — а потом накинуть руки за голову и стоять на юру, и чтобы ветер нес мимо белый, неведомо откуда взявшийся пух.
Или, забыв все, походить в лозняке, и, устав, растянуться на траве, и уснуть, и увидеть во сне, будто качаешься в лодке, а кругом вода, а там дальше лес, вот он, вот уже показались первые березы, и свисают их ветви, касаясь теплых струй.
Где еще можно увидеть такое, чтобы ехать версту за верстой, от утренней зари до вечерней, и не увидеть ни одного селения — они где-то сбоку, за лощинами, за буераками, на миражными далями… Редко-редко увидишь колоколенку, или мельница взмахнет крыльями и тут же скроется. Где есть еще такое, чтобы, в какую бы сторону ни поглядеть, были видны край земли и край небес! Кажется, если стать на высоком месте, увидел бы всю землю с морями и океанами, с горами и долинами, с неведомыми чужими странами.
А лошади несутся и несутся, конца дороги не видно, и синяя стена неба отодвигается все дальше, а кругом все та же равнина, и ни души человеческой, никакого движения, ни единого звука — разве порой тяжело поднимется со жнивья ворона и сердито каркнет на людей, потревоживших ее покой.
Хорошо, ах, хорошо ехать в телеге по родимым полям, слушать песню или самому петь ее, глядеть по сторонам и видеть землю, отдыхающую от урожая, думать о жизни или вспоминать милую, а когда затекут ноги, пробежаться по шуршащему жнивью, потом опять присесть, заснуть, качаясь из стороны в сторону, просыпаясь от толчков и мгновенно засыпая!
И заснешь — кругом поля, и проснешься — поля, поля да небо, да песня ямщика, безлюдье, покой, простор!
Какой же силы ураган должен созреть в неведомых просторах, чтобы возмутить кажущееся на веки вечные невозмутимым? Какой колокол разбудит это молчание?
…Там, где дорога упиралась в синюю стену неба, возникало нечто зловещее: надвигалась гроза… Уже слышны первые глухие раскаты грома, и тишина, безлюдье, покой оказались призрачными и зыбкими.
Все грозней туча, все ближе; вот уже близкие удары сотрясают землю. И притихают поля, и ямщик замолкает, и прядают ушами кони.
Ослепительно яркий свет, гром, свет, гром…
Гроза идет!..
Таня долго раздумывала, кого бы послать, чтобы перехватить Флегонта на дороге, и в конце концов остановилась на Волосове: «Хоть и путаник, а это дело сделает, не первый год знакомы!» Она предупредила писаря, что Флегонта надо ждать в ночь на воскресенье.
С вечера Волосов отправился на кладбище.
Уже потянуло ночным холодком, а Флегонт все не показывался.
Волосов сидел на валу, отделявшем кладбище от поля, и курил одну папиросу за другой — это был знак для Флегонта.
Наконец в поле появился темный силуэт человека.
Волосов поднялся на вал и три раза кукарекнул; в ответ он услышал басовитый смешок.
— Здорово, Костя, — взволнованно сказал Флегонт. — Спасибо, что встретил.
— Здравствуй, друг любезный. Везет тебе! Добрался благополучно?
— Если тут не попадусь, значит, действительно везет. Сил моих больше нет, умотался. Где прикажете остановиться? Какие для меня приготовлены хоромы?
— Пока сторожка, а потом переведем в безопасное место. Да и тут сейчас спокойно. Селу не до погоста и не до сирени.
— Ну, сторожка так сторожка! Давненько я в ней не бывал. Не развалилась еще?
— Что ей сделается? Пошли. Держись за меня. Небось помнишь: тут густые кусты.
В сторожку они проникли через окно, — Флегонт не захотел отдирать досок, которыми была заколочена дверь.
— Ты, что же, пешком?
— До Улусова пешком, а там подвезли какие-то дальние. Ну, что в селе? Как мои родные, здорова ли Таня?
— У нас тут такие, брат, дела!..
Волосов рассказал, как глухо бурлит село, ожидая оглашения сенатского определения, как все взволнованы арестом Луки Лукича.
— Вот как! Какая же это собака его засадила?
— Улусов.
— Так-так… И давно сидит?
— Дня три.
— За что?
Волосов рассказал. Флегонт выругался.
— Батьку твоего надо выпустить, — решительно сказал Волосов. — Надо, чтобы его мир выпустил, понятно? Надо подговорить мужиков.
Флегонт усмехнулся.
— Ты что же, союз мне предлагаешь? Вместе мужиков поднимать? А как на это посмотрят твои эсеры?
— Я независимый, по-своему решаю.
— Что же это означает?
— А это значит: что хочу, то и делаю, с кем хочу, с тем и работаю. Что же ты предлагаешь?
— Я предлагаю другое. Батьку из-под ареста освобождать не надо — это пахнет провокацией. Ничего хорошего от этого ни батьке, ни селу не будет. Нужно, чтобы мужики крупно поговорили с земским начальником насчет коренных сельских дел. Вот это будет хорошо… И сделать это не трудно, раз все село готово скандалить с Улусовым по-настоящему.
— Они готовы его прикончить.
— Ну, от того толку тоже будет немного. Ты сказал, что завтра сходка? Перед сходкой собрать бы человек пяток, кого понадежней, потолковать да раскрыть им глаза на всю эту механику. Или ты уже зашатался, «независимый»? с усмешкой спросил Флегонт. — На слова вы мастера, а как до дела, так в кусты?
— Почему в кусты? Не один ты в поле воин. А чего-нибудь новенького у тебя нет, чтобы расшевелило мужиков?
— Есть.
— Татьяну позовем?
— Не надо.
— Почему?
— Ей рисковать нельзя…
— Ладно. Ну, прощай, я тебя завтра рано подниму.
— Давай, давай собирай! Ольгу Михайловну непременно позови, Андрея, Зевластова… А там, кого знаешь.
Таня пришла на кладбище поздно, — Флегонт поджидал ее на валу.
У сторожки уселись на старую скамью.
— Где ты теперь работаешь?
— В Самаре, в транспортном бюро «Искры». Товарищ Клер руководит всей работой, а я его помощник, ты будешь секретарем бюро. Главное-то вот в чем, — пояснил он: — «Искра» готовит второй партийный съезд. Задача агентов «Искры», а стало быть, и моя, — завоевывать местные социал-демократические организации, присоединять их к «Искре».
— Не понимаю одного: почему ты решил приехать сюда? Опасно тут. Особенно теперь. Ты знаешь, что делается в селе?
— Опасность, Танюша, следом за мной шагает. А почему я оказался именно здесь? Тут две причины: хочу понюхать, чем пахнет в деревне, узнать, о чем думает мужик…
— Ты мог бы поехать в любую деревню, где тебя не знают.
Это-то и плохо! Раз не знают — значит, и рта не раскроют. Нет, Танюша, как раз хорошо получилось, что мне довелось побывать здесь. Давненько не был в родном краю… А здесь и я их пойму, и они меня поймут, и советы мои даром не пропадут. Да и не выдадут. Нет, меня они не выдадут. Впрочем, конечно, береженого бог бережет.
Он помолчал.
— Вторая причина, что я тут, а не в воронежской какой-нибудь деревеньке, — это ты, мой свет!
…После разъездов по России, разъездов, опасных и трудных, после стольких волнений эти часы тишины и покоя среди шуршащих кустов сирени на холме забытой могилы казались Флегонту особенно дорогими. Люди в селе спали, утомленные дневной работой, и спали поля под зыбким звездным светом.
Таня слушала Флегонта и боялась хоть чем-нибудь нарушить его плавно текущий рассказ. И ей тоже все казалось фантастическим — слишком уж мирно кругом, слишком тихо!
Так хорошо было знать, что он не оставит больше ее одну с ее любовью и тоской по нему. Теперь они надолго вместе, надолго, если… Но об этом страшном «если» сейчас и думать не хотелось. Все будет хорошо, все должно быть хорошо!
Флегонт обнял Таню и привлек к себе.
Воскресную обедню Викентий служил торопливо: ему передалось настроение мужиков, с нетерпением ожидавших сходки. Его лептой в общее дело была проповедь за обедней.
В ней он исходил из евангельских слов: «Итак, всякого, кто слушает слова сии мои и исполняет их, уподоблю мужу, который построил дом свой на камне. И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот… И он не упал потому, что был основан на камне. А всякий, кто слушает сии слова и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке».
Голос Викентия гремел, когда он, не назвав Улусова, предрекал этому «мужу» судьбу тех, кто строит дом свой на песке, — и вот пойдут дожди, разольются реки, подуют ветры и устремятся на дом тот. И упадет он, потому что построен на песке. Необычайность тона, резкие слова по адресу земского вызвали необыкновенное волнение в церкви: все это подогревало и без того горячие страсти.
Спокойней всех был Никита Семенович. Он заменял в этот день заболевшего псаломщика, спотыкался, перевирал ответные возгласы, чем очень сердил Викентия и выводил из себя богомольных мужиков. Но на это-то и бил ямщик, чтобы сильнее взбудоражить сельчан.
Еще до проповеди Петр и Сергей Сторожевы ушли из церкви. Проходя мимо Андрея Андреевича, Сергей подмигнул ему.
Андрей Андреевич тихонько выбрался из церкви, окольными путями добрался до Каменного буерака — здесь отец лавочника Ивана Павловича некогда ломал камень; сейчас каменоломня была в забросе.
Вдоль глубокой расщелины буерака дул свежий ветер, забирался в каменоломню и выл там, не находя выхода.
Под защитой песчаного выступа на краю отверстия, служащего входом в пещеру, сидели Листрат, Петр и Сергей.
— Кого еще ждете? — спросил Андрей Андреевич.
— Должен прийти ямщик. Чобу я не позвал, — сказал Сергей.
— И верно, — вставил Петр, — пентюх пентюхом.
— Учительница обещалась и Миколай лавочников.
— А чего вы такое задумали? — строго спросил Андрей Андреевич.
— Молчи, узнаешь, — презрительно сплюнув, ответил Петр.
— Посиди, дядя Андрей, — миролюбиво заметил Листрат. — Авось тут все свои, не выдадим.
Пришел Николай. Спустя некоторое время явились Ольга Михайловна и Волосов.
— Ямщика не хватает, — заметил Листрат.
— Ямщик не придет, он так накачался — через губу не плюнет, — объяснил Андрей Андреевич.
— Ну, ладно! Говори, Костя, зачем звал, — торопил писаря Петр.
— Вот что, братцы… Главное, как вы понимаете, об этой нашей сходке — молчок! Теперь так: есть человек — вы его знаете, и он вас хорошо знает. Он хочет прочитать вам важную бумагу насчет земли…
— Вона что! — Глаза у Андрея Андреевича заблестели. — Это надо послушать. А кто же он, тот человек?
— Погоди ты! — осадил его Сергей. — Живет он вроде на две стороны: одной — будто как и все прочие, а другой стороной он такой, что ежели о нем прознает земский, носить ему кандалы или того хуже. Понятно?
— К чему ты все это рассказываешь? — сердито проговорил Андрей Андреевич. — Что мы, прости господи, глупые? Мы одно знаем: не все мели, что есть, оставь и про запас. Зови того человека, пускай говорит про землю!
— Ладно. Но, братцы, если что случится — держись кучно: ведать не ведаем, слышать не слышали. — Волосов встал и свистнул.
— Сейчас придет.
— Да кто он? — вспылил Андрей Андреевич. — Должен я знать, с кем буду речь вести?
— Сказали тебе: человек наш, сельский, ну и помалкивай — грубо осадил его Петр. — Чего ты привязался?
— Ну, так бы давно и сказали, что наш, сельский, — все еще сердясь, проворчал Андрей Андреевич. — Тоже какую моду завели…
— Так полагается, Андрей Андреевич, — успокоила его Ольга Михайловна. — В таком деле осторожность очень нужна.
— Здравствуйте, братцы, — весело сказал Флегонт, появившись на скате буерака и несказанно удивив своим появлением всех, кто не знал о его приезде.
— Мать ты моя, да это ж Флегонт! Родимый, откуда тебя принесло? — Андрей Андреевич, не веря глазам, ощупал Флегонта. — Да он же, братцы, он, живой Флегонт!
— Ну, раскудахтался! — остановил его Петр. — Здорово, Флегонт!
Флегонт поздоровался со всеми, обнял Листрата, потрепал по плечу Андрея Андреевича.
— Нет, вы только гляньте, каков вымахал! — не унимался Андрей Андреевич. — Ку-уда!.. Батьку перерос. Сибирские-то воздуси пользительны, стало быть? Ах, ах! Ну, удивил!.. Ну, обрадовал! Уж тебя-то мы послушаем, уж ты-то знаешь все. Откуда же ты теперь, парень?
— С чужой стороны, дядя Андрей.
— Чужая сторона — дремуч бор.
— Почему? Ушел с пустым бочонком, а теперь в нем клад, — пошутил Флегонт.
— Ну, так выкладывай! — Андрей Андреевич повеселел.
— Может быть, пора и за дело? Скоро начнется сходка, — заметила Ольга Михайловна.
— Верно! — хмуро проговорил Петр. — Мы не побаски пришли слушать, а насчет земли, как обещали.
— А ты, Петр, все торопишься, словно тебя ветром поддувает, — посмеиваясь, сказал Флегонт. — Не спеши. Вон Сергей сидит, не торопится.
— А чего мне спешить, дядя Флегонт? Я тоже вроде тебя — отрезанный ломоть.
— Надоели, вишь ты, ему наши сельские порядки, — с неприязнью пробурчал Петр. — Будто в матросах легче будет.
— Так вот, братцы, есть у меня одна бумага, крепко она написана. Хотел бы я ее вам прочитать… Желаете послушать добрую речь? — Флегонт обвел всех глазами.
— Насчет земли? — спросил Петр.
— Насчет всего.
— В пещеру бы нам уйти, — предложил Николай. — Увидят тут.
— И то, пойдемте, — заторопился Андрей Андреевич.
— В пещеру так в пещеру, — согласился Флегонт.
Все прошли в яму, освещенную солнцем через щели, пробитые в стене, выходящей в буерак. Когда собравшиеся расселись на обломках песчаника, Флегонт подошел к одной из пробоин, поближе к свету, достал из кармана лист бумаги.
— Вы слышали, братцы, что было в Харьковской и Полтавской губерниях? — спросил он.
— Слышали, — ответили хором.
— Мало ли что слышали. Читай! — вмешался Листрат.
— Желаем, — коротко бросил Андрей Андреевич.
— А кем эта прокламация написана? — поинтересовался Николай.
Флегонт внимательно разглядывал важничающего Николая.
— Умными людьми, — резко ответил он.
— Умных людей много, ты скажи, из какой партии. Может быть, мы и слушать не захотим.
— Из социал-демократической. — И, обращаясь к Ольге Михайловне, Флегонт разъяснил: — Это листовка Петербургского комитета социал-демократов.
— В общем-то социал-демократы люди неторопливые, — насмешливо вставил Николай. — Любопытно, что они в этой бумаге написали.
— Флегонт так посмотрел на сына лавочника, что тот сразу осекся.
— Непонятное говорите, но все уж равно, — вздохнул Андрей Андреевич.
Флегонт начал читать о крестьянских волнениях на Украине. Когда Флегонт прочел, что усмирители отдали крестьянских девушек казакам, Андрей Андреевич вскочил и закричал:
— Ах, сучьи дети!..
— Не перебивайте, Андрей Андреевич, — умоляюще сказала Ольга Михайловна.
— А вы, барышня, мне не указывайте. Я не могу молчать, когда у меня душа ходуном ходит.
«Точно орда дикарей-завоевателей ворвалась в покоренную страну, — читал Флегонт, — и творила свою расправу над беззащитным населением. Мы уже не говорим о том, что весь хлеб, взятый у помещиков, был полностью возвращен. Мало того, во многих случаях отнимали те немногие запасы, которые составляли заведомую крестьянскую собственность…»
— Ну, что ты скажешь?! — опять взорвался Андрей Андреевич.
И все тотчас набросились на него.
— Вы, молокососы, горя не хлебали, у вас сердца каменные А мое житье — вставши, за вытье! Так что я этих горемык вот уж как понимаю.
— Чего ты орешь? — накинулся на него Петр.
— Не я ору, горе мое орет! — бушевал Андрей Андреевич. — Ахти, сердешные! Барышня, вы-то хоть уразумейте. Избили, да еще голышом оставили, да из закромов все повычистили. Или царь о том не знает?
— Погоди, дядя Андрей, сейчас и до царя доберемся. — Флегонту нравилась горячность Андрея Андреевича.
— Ну, читай. Читай бумагу. Все нутро ты мне ею перевернул.
И долго еще Андрей Андреевич охал и кряхтел.
Когда Флегонт начал читать о царе, который в прокламации был назван главным виновником расправы, Андрей Андреевич решительно прервал чтение:
— Нет, парень. Эта бумага написана хлестко, да не для нас. Ее господа писали. Написано всего много, слов кошелка, поди разберись, что к чему. — Андрей Андреевич сдвинул шапку на лоб, почесал затылок, обросший редкими волосами. — Главное, ничего про землю не написано, Нам без земли — крышка, а ты нам про царя. Нет, нам нужна такая бумага, где бы писалось, как, скажем, нам воротить нашу землю, как нам земского обработать. Вот это была бы грамотка! А что ты читал — умно, так умно, что иное слово и не понять, к чему оно… А мы пропадаем, понял? Пропадаем мы! — закричал Андрей Андреевич, и все на него зашикали.
Листрат, Флегонт и Сергей смеялись, Петр и Волосов мрачно молчали. Николай кривил рот и грыз ногти, а Ольга Михайловна, молча наблюдавшая эту сцену, то и дело понимающе переглядывалась с Флегонтом.
— Замолчи, Андрей! — крикнул Николай. — Правильно я сказал: сочинения социал-демократии хороши, а толку от них никакого.
— Чего ты там бормочешь? — разъярился Андрей Андреевич на лавочникова сына. — А ты знаешь, кому Улусов землю сдал, с кого он нынче денежки получить должен?
— Почем я знаю! — с дрожью в голосе ответил Николай.
— Ах, не знаешь?.. А ты в среду вечером не хлестал водку с отцом и Улусовым? Они не при тебе договор писали?
— Какой такой договор? — насторожился Петр.
— Какой? Пускай студент скажет, какой.
— Какой договор? — приходя в бешенство, спросил Петр. — Ты чего дрожишь, куриная душонка?
— Ну, ну, ты не очень!.. — Николай отодвинулся от Петра.
— Сжечь! — яростно заговорил Петр. — К чертовой матери! И Улусова и лавочника.
— Сжечь обоих! — крикнул Андрей Андреевич.
— Чепуха, — хладнокровно сказал Флегонт. — Сожжете их, придут солдаты, как пришли в Харьковскую губернию, и сожгут все село. Давайте спокойно думать, как быть.
— Я не могу быть спокойным, когда у меня из-под ног землю вытаскивают! Ты что же до сей поры молчал, елова шишка? — Петр схватил Николая за воротник тужурки. — Ты что же в набат не вдарил, а?
— Отстань ты от меня, пожалуйста! — брезгливо отстранился Николай. — Нужна мне земля!
— Пригодится, — иронически заметил Сергей. — Еще поторгуешь землицей…
— Что вы на него накинулись? — вступилась Ольга Михайловна. — Действительно, при чем тут Николай?
— Тоже нашли на кого лаяться, — поддержал ее Листрат.
— Ну, ладно. — Петр отпустил Николая. — Ладно. Я по сходкам не ходил, а нынче пойду. Нынче мы на сходке поорем. Слышь, Миколай, ежели я твоего отца за бороду буду таскать, — молчи.
— А что мне за дело, право. Ну вас к чертям! — Николай оправил воротник тужурки.
Андрей Андреевич охал, качал головой, восклицая время от времени: «Ах ты, боже мой, ах ты, заступница!» — мял в руках шапчонку, то снимал, то надевал ее и безнадежно махал руками.
Сергей наблюдал за происходящим совершенно равнодушно; он не верил, что земля останется за мужиками.
— Теперь так, сказал Андрей Андреевич. — Почитал ты, объяснил ты нам. Объясни теперь, как же насчет земли?
— Объясню, дядя Андрей.
— Мне земля нужна, — устало сказал Андрей Андреевич. — Все равно какая, лишь бы земля.
— Правильно. Вот ты нынче на сходке, без скандала, без драки, скажи Улусову: мужикам, мол, надо бы вернуть отрезки…
— А он скажет: «На, мол, держи карман шире», — ядовито усмехаясь, ответил Андрей Андреевич.
— Тебе нужна только земля или еще чего-нибудь надо? — допрашивал Андрея Андреевича Флегонт.
— Мало ли что нам нужно, Лукич.
— А я знаю, что тебе надо еще, Андрей. Ты хочешь, чтобы тебе вернули деньги, которые ты заплатил за свою несчастную земельку? Хотел бы ты, чтобы тебе вернули выкупные?
Все сказали, что это нужно позарез.
— А круговая порука вам сладка? — спрашивал Флегонт Вам на руку, что вы из общины ногой не можете на сторону ступить, все со спросом?
Это уж было по части Петра. Он больше всех тяготился круговой порукой. Он и ответил за всех:
— К чертовой матери круговую поруку!
— Теперь… За аренду Улусов драл с мужиков немыслимую цену, так это или не так?
— Верно, верно, парень! — подтвердил Андрей Андреевич. — В корень ты смотришь!
— А если бы Улусова стали судить за такие немыслимые цены, да и не только его, а всех живодеров, вы что — плакали бы, их жалеючи?
Все рассмеялись.
— И то, Лукич, меня аж сейчас слеза прошибла.
— Еще одно сообразите. Сельские дела вы решаете на своей сходке. Ладно! А вы знаете, кто у нас решает все мужицкие дела?
— Поди, царь? — нерешительно сказал Андрей Андреевич. — Царь — главный земельный хозяин.
— Верно, дядя Андрей, царь. Только кому бы, ты думал, он передоверил все земельные дела? Кто, ты думаешь, решает твою судьбу?
— То мне неизвестно, — признался Андрей Андреевич.
— Дворяне, дядя Андрей, помещики, такие же, как наш Улусов. О тебе пекутся дворянские комитеты.
— Не пойму, Лукич, к чему ты это все?
— А ты, дядя Андрей, попробуй, что я тебе говорю, сказать Улусову.
— И что с того будет?
— Посмотришь. Это ему будет пострашнее, чем все ваши угрозы. Да ведь не скажешь!
— Не скажет, — подзадорил Листрат. — Кишка тонка!
— Куда ему!.. — вставил, посмеиваясь, Сергей.
Это я — то не скажу? — Андрей Андреевич затрясся. — Это у меня-то кишка тонка? Ах, вы!..
На него опять зашикали.
— Чего зашипели, молокососы? Я все помню, я при барышне слова непотребного не скажу. Да я днями такого земскому наговорил, он аж позеленел.
— Ну, так скажи и это.
— И скажу.
— Вот тогда посмотришь, как земский закукарекает. Только уж держись, дядя Андрей!
— Я-то удержусь. Только ежели держаться, так кучно.
— Ясно, — сказал Листрат. — Ты начнешь, мы поддержим.
— Только не возьму я, Лукич, в толк, какое же это имеет отношение к земле? — недоуменно спросил Андрей Андреевич.
— Тебе очень нужна земля?
— Ты, Лукич, над нами не насмехайся. Кому она не нужна? Разве что лавочникову сыну. А прочим…
— Ну, так садись в телегу да с богом в Сибирь.
— Насчет Сибири я слышал. Только глухомань, земля дикая, умрешь, пока ее осилишь… Может, теперь там подходящую землю стали давать?
— Вполне подходящую.
— И по скольку же, скажем, на двор?
— На двор дают по три тысячи десятин.
Все так и ахнули.
— Постой, постой, — сдернув шапчонку и заикаясь, переспросил Андрей Андреевич. — По скольку?..
— По три тысячи, дядя Андрей, — невозмутимо ответил Флегонт.
— По три тысячи! — ахнул Андрей Андреевич. — Не верю. — Он отчаянно замотал головой.
— И как же дают? — с алчным блеском глаз спросил Петр. — За какую цену?
— Дают в аренду на девяносто девять лет. Первые пять лет ничего не платить.
— Батюшки!.. — простонал Андрей Андреевич.
— Купить можно не больше трех тысяч десятин, а в аренду можно взять хоть и сто тысяч. Срок аренды — девяносто девять лет, — с той же серьезностью говорил Флегонт.
Лишь Ольга Михайловна приметила лукавую искру в его глазах.
Она пристально наблюдала за Флегонтом и узнавала и не узнавала его: что-то такое узнал и увидел он, что до краев наполнило его, отчего он и казался таким сильным, каким не был в Сибири. Мужики понимают его с полуслова, и он понимает их. Вот Флегонт говорит о земле, о царе, говорит без единой фальшивой ноты, даже как бы без желания вести за собой мужиков, а между тем твердо и последовательно наводит их на размышления о предметах, над которыми они никогда прежде не задумывались, заставляет их делать выводы без подсказки. Соединение гибкого ума с добрым лукавством, знание народа, всех его горестей и мечтаний, простота в обращении с людьми и умение вести за собой их души — все это глубоко волновало Ольгу Михайловну. Она невольно заражалась от Флегонта его мыслями и чувствами. «И ведь я могла бы стать такой же, как Флегонт, не отойди от движения», — думалось ей.
И снова властно потянуло Ольгу Михайловну к делу, к которому не раз звали ее и Флегонт и Таня; снова ум и сердце устремились к тем, кто хочет человечеству добра и счастья, какого оно еще не знало, но должно знать.
— Постой, постой, Лукич, — заговорил в восторге Андрей Андреевич. — Неужто и закон такой есть? Насчет этой самой сибирской земли?
— Есть.
— Царев закон?
— Царем подписан.
— Ох! И ты на царя! И где же этот закон? Неужто опять его от нас спрячут?
— Почему спрячут? Он у меня, нарочно захватил, чтобы вас порадовать. — Флегонт достал из кармана еще одну бумагу. — Читай сам.
Андрей Андреевич по складам прочел несколько строк и передал бумагу Петру.
— Закон как закон. — Петр отдал бумагу Флегонту. — Все форменно.
— Лукич, милый, да ведь это ж!.. — Андрей Андреевич чуть не пустился в пляс. — Ну, братцы, вы как желаете, а я сей же час напишу прошение в уездное земство. Мне три тысячи десятин не надо, а на полтора десятка и я замахнусь!
— В среду тебе десяти было довольно, — хмуро заметил Петр, с усмешкой наблюдая за прыжками Андрея Андреевича.
— Мало ли что было в среду! Поди, ныне воскресенье. Ах ты, господи, ах ты, боже мой! И кто же это так постарался, Лукич, какие такие добрые нашлись люди?
— Дворяне, Андрей. Особое совещание при царе по делам дворянского сословия.
— Видали? — Андрей Андреевич победоносно оглядел всех. — Есть, стало быть, чувствительные господа. Двадцать десятин дадут мне, Лукич?
Флегонт не спеша свернул цигарку, не спеша прикурил и только тогда ответил:
— Не дадут. И не надейся и прошение не пиши.
— Вона! Чем же я хуже иных-прочих? — обиделся Андрей Андреевич.
— И прочим не дадут, — так же хладнокровно проговорил Флегонт.
— Как не дадут? — взревел Андрей Андреевич. — Ты же сам сказал — по три тысячи… Братцы, насмехается он над нами, что ли?
— Нет, я над вами не смеюсь. Да, закон есть, и царем он подписан, и землю дают… Только одно вы у меня забыли спросить: кому?
— А ты не тяни за душу, говори, — торопил Петр.
— Дают, Петр Иваныч, тем, кто сейчас на Руси больше всех бедствует. А кто сейчас больше всех бедствует на Руси? Ясно, дворяне. Вот особое дворянское совещание и задумало помочь своим бедным братьям-дворянам и порешило выдать им земельку в Сибири.
— Дай закон, — кривясь от разочарования, выдавил Петр. — Брешешь ты.
Флегонт снова вынул бумагу. Петр прочел ее.
— Все правильно, как он и говорит, дядя Андрей. Все так и есть, чтоб их разорвало!
— Зачем же им такие земли, Флегонт Лукич? — недоуменно спросил Андрей Андреевич.
— А их можно перепродать, да еще с прибытком. Вон в Уфимской губернии… Только в одном уезде дворяне и чиновники заплатили казне за нарезанную им землю шестьдесят тысяч рублей, а продали ее за шестьсот тысяч. Ты в счете, племянник, силен, — обратился Флегонт к Петру. — Подсчитай, сколько у них в карманах осело. Зачем, говоришь, им такие земли? — воодушевляясь, продолжал он. — А затем, что дворяне для царя самые желательные землевладельцы в Сибири. Но ведь как хитро придумали! Сейчас на фабриках затор, фабрики закрываются, народ выбрасывают за ворота… Куда ему деваться? Правительство один совет дает таким несчастным: поезжайте в Сибирь. Правильно, надо же кому-нибудь обрабатывать новые дворянские земли! И ты поезжай туда, Андрей… Ты и тут на Улусова спину гнешь, да и в Сибири на такого же Улусова спину гнуть будешь. Вот как позаботился о вас царь-батюшка!
Бумага перешла к Ольге Михайловне.
— Закон как есть, вот подписи. А здесь написано: «По высочайшему указу…»
— Дождались царевой милости насчет земли! — рассмеялся Сергей. — Тю-тю, дядя Андрей, погорели твои десятины!
— Ладно, — с холодной злобой заговорил Андрей Андреевич. — Теперь я земскому такого напою — держись! Я из него все кишки вымотаю.
— А по-моему, верно Петр говорил, — вмешался Волосов. — Чего там! Сжечь Улусова в отместку за этот волчий закон!
— Не знаю, — медленно начал Флегонт, — не знаю я, братцы, поднимется ли весь народ, если вы сожжете Улусова… А вот что поднимется народ от того, что сегодня дядя Андрей скажет Улусову, — это точно.
— Ладно. — Андрей Андреевич встал. — Теперь и я знаю, что делать. Но, братцы, держаться, так держаться, стоять, так стенкой, а?
— Постоим, дядя Андрей, — ответил Листрат. — Начни только.
— Вам отсюда выходить нельзя, — сказала Ольга Михайловна Флегонту, когда все ушли. — Не вздумайте пойти в село.
— Куда уж там! Конспирация! — Флегонт вздохнул.
— И вздыхать нечего. Вы свое дело сделали — бросили искру в их души, а это самое важное. — Ольга Михайловна помолчала и добавила: — Скучно вам тут. Я бы с удовольствием осталась с вами, но мне надо на сходку.
— Вы скажите Тане, где я, она придет. Да, возьмите этот закон. Суньте кому-нибудь, вдруг пригодится.
Ольга Михайловна спрятала бумагу.
— Знаете, о чем я думала, слушая вас?
— Что, мол, не напрасно ли все это?
— Нет, как можно! Я видела, какими они пришли и какими ушли. Нет, я не о том. Мне кажется, что у эсеров сейчас больше доводов и они выглядят убедительнее ваших, потому что они предлагают действие, понимаете? Действие, которое не может не захватить возмущенных и озлобленных людей. Хотя бы тот же террор, поджоги… А у вас… — Она замялась. — У вас есть продуманные и сильные слова, хорошие и справедливые желания, но действий мало. Или я ошибаюсь?
— Нет, вы не ошибаетесь, но и не совсем правы. То, что предлагает Волосов, это своего рода дурман, Ольга Михайловна Во хмелю чего только человек не наделает! А очнется — он и избит, он и ограблен, и в голове у него туман… В деревнях, вы правы, эсеры скоро будут силой. Только ведь угар, это ненадолго. У них ни определенной цели, ни ясной программы. А наша линия… Мне ее объяснил один наш умнейший человек…
— Ленин? Простите за прямой вопрос.
— Да, он сказал, что семя классовой борьбы заложено в деревне самой жизнью. При добром уходе оно даст всходы.
— Это так. Но кто за семенем будет присматривать? А то ведь из него бог знает что может вырасти.
— Ого, вы какая теперь! — удивился Флегонт.
Ольга Михайловна порозовела.
— Какая?
— Ну, такая, — не тотчас нашел слово Флегонт. — С загадом наперед. Кому присматривать за семенами, говорите? Ленин как-то сказал, что сельский интеллигент — наша опора. Сейчас это уже не предположение, сейчас мы с надеждой смотрим на вас и зовем вас: помогите нам! И я, Ольга Михайловна, смотрю на вас с надеждой. Тряхните стариной, а? Я скоро отсюда уеду, уедет и Таня… Неужели вы откажетесь смотреть за семенами, почву для которых мы готовим сейчас?
— Не откажусь, — просто ответила Ольга Михайловна.
— Спасибо! — сердечно проговорил Флегонт.
— Я хотела вас спросить… Я слышала о каких-то крестьянских комитетах…
— Что-то вроде этого затевают господа помещики. Для отвода глаз, конечно. Позовут трех мироедов — вот и комитет Мы тоже за легальные мужицкие комитеты по земельным делам, но в другом, конечно, составе и при другой обстановке. Но ведь никто не запретит нам устраивать в селах нелегальные, подпольные комитеты, или, вернее, кружки. Да хотя бы и здесь. Скажем, вы, Листрат…
— Он хочет уходить на завод в Царицын.
— И расчудесно! Там он все поймет и вернется сюда с ясной головой. Но и, кроме него, люди найдутся. Например, Андрей Андреевич, Никита Семенович.
— Они уже со мной, — наконец призналась Ольга Михайловна. — Кто мог собрать их сюда, подумайте!
— Ну, молодчина вы! — вырвалось у Флегонта. — Значит, не вытерпела душа?
— Не вытерпела, — серьезно сказала Ольга Михайловна. — Да и как она могла вытерпеть, видя эту нищету, рабство! Но нас здесь такая маленькая группка, — нерешительно добавила она.
— Группка! Давно ли Владимир Ильич начинал свое дело с такой же махонькой группкой!.. А теперь общерусскую газету издаем. И сторонников своих не сотнями — тысячами считаем. Мы скоро настоящей партией будем, и не только по названию. У нас теперь целая армия, а за нами вся рабочая громада. Наше дело, Ольга Михайловна, не устраивать пожары, от которых только мужикам будет жарко. Наше дело, как сказал Ленин, держаться по всей линии, травить правительство, собирать, крепить силы, учиться делать революцию.
— Мне будут нужны ваши уроки…
— Я буду недалеко от этих мест. Оставлю вам свой адрес, кличку свою вам скажу, сочиним с вами пароль — на тот случай, ежели кто-нибудь придет от меня к вам или явится от вас ко мне. И вам кличка нужна. Скажем, назовем вас «Сеятелем», а?
Ольга Михайловна, не колеблясь, сказала «да».
Тем же утром Листрат встретил Чобу. Тот рассказал о своем намерении просить стариков построить ему «какую ни на есть избенку».
— Сам-то я, Листрат, от скотины отойти не могу да и оробею перед миром, — стану истуканом, слова не скажу, застыжусь. Ежели бы вот ты, Листрат, сказал Андрею Козлу, а он бы поклонился миру, — это вовсе другой разговор. А что касаемо меня, то я буду век за тебя бога молить…
— Ладно! Что уж с тобой делать…
— Ты не злобься на меня, Листратка. Ты себе и не такую девку найдешь. А эта что? Мала, немудрена — так себе, ничего особого, ей-богу.
— Ладно, черт с тобой, не злоблюсь я на тебя! — в сердцах ответил. Листрат и поспешил на сходку.
…Сходки устраивались на площади около волостного правлении. Для старосты и писаря выносили стол и стулья, и мужики рассаживались на казенном лесе, сваленном у общественного амбара.
Перед волостным правлением с весны и до морозов стояла огромная лужа — в ней иной раз застревали ямщицкие тройки и мужицкие подводы. Еще лет десять назад начали в селе поговаривать, что лужу надо бы засыпать Однако разные обстоятельства мешали привести в исполнение это благое намерение. То не было хвороста, то Дурачий конец отказывался участвовать в работе на том порядке, где жили «нахалы», а когда уламывали жителей Дурачьего конца, начинали переругиваться между собой «нахалы»: никому не хотелось работать на засыпке хотя бы лишний час. Луже между тем все расширялась и к описываемому времени представляла собой довольно глубокое болото.
Близ этой лужи и собиралась сельская сходка.
Листрат разыскал в толпе Андрея Андреевича, угостил табачком и передал просьбу Чобы.
— Да разве «нахалов» уломаешь? — отмахнулся Андрей Андреевич. — Я бы ему печку выложил, гроша бы не взял, больно он душевный парень. Да ведь откажутся «нахалы», будь они неладны! А нынче сходке и без того быть скандальной. Без скандалу я нынче отсюда не уйду. Впрочем, ладно, поклонюсь миру насчет избенки.
Мужики начали покрикивать: пора-де начинать.
Сторож Ареф вынес из правления колченогий стол и два стула Долго он устанавливал на земле стол, так и не установил как следует, понюхал табаку, критически осмотрел собравшихся, сплюнул, словно ставя точку на своем мнении о них, и ушел в правление.
Волосов сел на писарское место: сельский писарь поехал на воскресенье в гости и попросил заменить его.
Пришел ожидаемый народом староста Данила Наумович Он был одет в синюю суконную поддевку, на хромовых сапогах блестели новенькие глубокие калоши. Сняв картуз, он поклонился миру.
Мир загудел ответно.
Тут-то и появился Никита Семенович. Он только что опохмелился и был ни трезв, ни пьян, а на той качающейся точке, когда мог выкинуть нечто неожиданное.
Никита Семенович подошел к старосте.
— Данила Наумыч, — начал он заплетающимся языком. — Ваше благородие, вырядились-то вы! Прямо граф!
В толпе засмеялись.
— Ты, Микита, шел бы домой, — сипло проговорил разгневанный Данила Наумович, надувая багровые щеки. — Негоже этак-то, в этаком-то виде…
— Пожалуйста, пожалуйста, — нарочито смиренно сказал Никита Семенович, — обижай и дальше, пожалуйста! Кто я? Тля! Ты кто? Царский холуй. Давай ругай меня! Я нынче все стерплю, я нынче кроткий, я у обедни был и служил за псаломщика… А почему Луки Лукича не было у обедни, ты знаешь? Братцы! — Он обратился к сходке: — Где наш Лука Лукич, человек, то есть, белее самого белого снегу?
— Лука Лукич посажен земским в кутузку за буянство, тебе это в тот же день мною было сказано, — бросил из толпы Иван Павлович. — А ты все время без просыпу пил. Шел бы домой, пока и тебя не посадили.
— Братцы! Ребятушки!.. — возопил Никита Семенович. — Да кто же это видел, чтобы наш Лука Лукич, человек, можно сказать, чище голубого неба, чтоб он буйствовал, а?
— Оба вы хороши, — пробубнил лавочник.
— Это кто тут такое сказал, не рассмотрю?
— Лавочник! — крикнули из толпы.
— Лавочник? А почему я не вижу его? Я желаю взглянуть на него. Братцы, да где же он? Ай я ослеп? — спрашивал Никита Семенович и, расталкивая толпу, стал ходить между собравшихся, словно разыскивая лавочника.
Тот сидел на самом видном месте, на крыльце, среди нахаловских богатеев. Он порядком струхнул, предвидя дурное окончание этой шутки. Никита Семенович обошел все ряды, вышел к крыльцу, рассмеялся.
— Да вот он, братцы-ребятушки, Иван-то Павлович, благодетель наш… О господи! А я тут насчет тебя всякие глупости плел. Прости меня за грубые мои слова, сам видишь — выпил. Кто я? Обчественный человек. Кто ты? Живодер. Кто меня своим сивушным пойлом опоил? Ты, живоглот. Так и помалкивай, не то я твою бороду с корешками выдерну! — Никита Семенович схватил в кулак бороду лавочника, поднял его позеленевшее от страха лицо, помотал из стороны в сторону.
— Микита! Не мешай миру дела делать, — сурово заметил рыжий Акулинин.
Никита Семенович выпустил лавочника.
— Ладно, сказал он миролюбиво. — Решайте свои дела, а я пока посплю. Приедет земский — разбудите, у меня с ним сегодня большой разговор будет. — Он лег на траву, закрыл голову полой поддевки и тут же захрапел.
— Первым делом, старики, — начал Данила Наумович, должон сказать, что я осип, как выпил холодного квасу, потому шибко разговаривать не могу. Будете орать — уйду, а без меня сходка не сходка, так написано в законе. — Староста обвел взглядом толпу. Она замолчала. — Теперь, старики, такие дела. Надо бы нам эту болотину закопать… Вонища-то, собаки от нее дохнут.
— Авось дело к теплу идет, высохнет, даст бог! — крикнул кто-то в народе, и сходка сочувственно зашумела.
— Верно, не до болта сейчас, — вылез Андрей Андреевич. — Давай о делах.
Он был в радостном возбуждении и только одного побаивался: вдруг Улусов не явится на сходку?!
— Ладно, — прохрипел Данила Наумович. — Теперь желаю я вам, отцы, сказать насчет церквы. Насчет церквы, — повторил он, разглаживая бороду. — Упреждаю, старики, церкву вскорости закроют. Балки стали вовсе плохи, нынче лазил на потолок — беда.
— А не надо было тебе, черту, лазить! — снова крикнули из толпы. — Этакую махинушку и новая балка не выдержит. На одном пузе сто пудов!
Сходка захохотала.
— Это сказано сдуру, — спокойно ответил Данила Наумович. Это сказано Афанасием с Дурачьего конца, а всем ведомо: из всех сельских дурачков глупее Афанасия только Павша Патрет.
Сходка опять рассмеялась.
— Что говорить, — вставил мрачный, тяжеловесный Туголуков. — Новую церкву нам строить надо. Отец Викентий уехал соборовать болящего и велел мне поклониться вам и просить, чтобы приговорили вы строить храм из кирпича, чтоб он был с топкой и чтобы колокольня была во всей округе самой высокой.
Тут все заговорили разом. Одни громко доказывали, что строиться трудно, что миру такие расходы не по силам; другие несли такое, что к постройке церкви не имело никакого отношения; третьи переругивались между собой; четвертые соглашались, что без церкви никак нельзя. Вдруг сзади закричали:
— Нечего на церковь тратиться! Одному попу нажива!
— Кто это сказал? — Данила Наумович оробел от неожиданного выкрика. — Кто это там сказал насчет попа?
Сходка замолчала.
— Парни балуются, — взволнованно бросил Иван Павлович: ему почудилось, что насчет попа кричал Николай. — Гнать их надо.
— Ежели кто еще такое заорет, — пригрозил Данила Наумович, — я велю гнать молокососов со сходки! Ишь, чего выдумали, с-суккины… — Данила Наумович опять обратился к народу. — Храм нам, старики, как ни крутись, строить придется.
— Знамо дело, — прошамкал с крыльца старик Поликарп Зорин — самый богатый человек в селе. — Тяжко, а придется.
— А я, старики, жертвую на новую церкву пятьдесят целковых и кланяюсь вам — прошу приговорить строиться. — Акулинин низко склонился перед миром, опираясь на палку. — Так как же? Приговорим, что ли? А к следующей сходке батюшка сделает выкладку насчет денег, которые, стало быть, с мира пойдут, а которые подаянием соберем… Господин земский сказал, что этому делу окажет полное свое содействие.
Мир опять зашумел.
— Стой, старики, не все сказано, — остановил Данила Наумович толпу. — Батюшка велел сказать вам: желает он, чтобы Луку Лукича мы произвели в строители новой церкви, доверили бы, стало быть, ему, Луке Лукичу, построечные деньги и все такое прочее.
— Приговорить! — понеслось отовсюду.
Тут к столу протиснулась Ольга Михайловна. Народ замолк: учительницу никогда не видели на сходках.
— Господин староста, — робко сказала Ольга Михайловна. — Я хочу, господин староста…
— Не желаем! — выкрикнули из толпы, впрочем, не очень уверенно.
— Почему не желаете? — Андрей Андреевич вышел в центр круга. Что же вы за азиаты, ежели не желаете послушать человека, который ваших же ребят обучает уму-разуму?
— Желаем! — закричало несколько голосов.
— Спасибо, — сказала Ольга Михайловна. — Значит, можно говорить?
— Говори, барышня! — солидно разрешил Данила Наумович.
— Я прошу мир подумать о нашей школе, — заторопилась Ольга Михайловна, боясь, что ее не дослушают. — Наша школа хуже хлева…
— И той довольно!
— Нет, подождите, не перебивайте меня. Я понимаю, что, церковь, новая церковь Дворикам нужна, в старой служить нельзя. Но и в старой школе нельзя больше учить детей. Из окон дует, полы дырявые, крыша — одни прорехи…
— Хорошая учительница везде выучит, — вставил старик Зорин, и народ опять загалдел.
— Братцы, послушайте! — закричал Андрей Андреевич. — Да помолчите, не разорвать же мне из-за вас глотку!
Шум впереди стих, утихло и позади.
— Стой, братцы! — пошутил Зорин. — Козел сейчас «бэ-э!» скажет.
Народ долго смеялся.
— Да, и скажу «бэ-э!», — сердито проговорил Андрей Андреевич. Ну, посмейтесь еще… Ну, кто гроша хочет — посмейтесь!
— Обманешь, подлец, нет у тебя гроша! — крикнул Петр.
— Барышня учительница у нас добрая, приветливая и говорит дело. Верно, не школа у нас, а скотский загон. Э-эх вы, народы! — Это сказал Фрол. — Темные вы, невежественные! И не спорьте со мной.
— Школу мы строить не в силах, ты нас, Фрол, на то не уговаривай, — прошамкал старик Зорин.
— Верно! Где взять капиталы?
— И то в долгах, как в репьях!
— Барышня, — сказал Данила Наумович, — миру школу не поднять, барышня! То ему не под силу.
— Вы бы, Ольга Михайловна, шли домой, — поддакнул Иван Павлович. — Нынче народу не до того. Завтра загляните к самостоятельным мужикам, скажем, ко мне, к Туголукову или Акулининым, — они все сообразят с умом… А народ — чего он понимает? Ежели, скажем, в кабак — это он с превеликим, то есть, удовольствием.
— Кабак-то ведь твой, — вставил Сергей. — Тебе от него удовольствие!
— Отцы! — снова начал Андрей Андреевич. — Вы слышали, что этот мироед сказал? Вы слышали, как он нас перед учительницей срамил? Народ, мол, только кабацкое дело знает. Вы бы, говорит, шли к самостоятельным, они бы вам школу соорудили. Кабак, мол, соорудили и школу соорудят. Народ, да что же это такое, а? Или мы с вами не самостоятельные? Или только ему, живоглоту, школу по силам строить и медаль за то на брюхо вывесить, а нам нет? Братцы, или в самом деле весь мир на мироедах держится? Неужто у нас ума не хватает, чтобы поднять школу? А вы слышали, что этот живодер, всех нас сей момент в пьяницы определивший, что он у земского землю в ренду взял?
Стало так тихо, что Никита Семенович проснулся и с недоумением осмотрелся вокруг. Потом люди разом бросились к крыльцу, десятки рук протянулись к Ивану Павловичу.
Лавочник истошно завизжал.
— Стой, братцы! — гаркнул Никита Семенович и, подняв кнут, с которым никогда не расставался, щелкнул над бушующей толпой.
Народ отхлынул от крыльца, где солидно переговаривались «нахалы».
— Правильно, Микита! — крикнул Петр. — Рано за него взялись. Это дело по порядку надо решать.
Кто-то из задних рядов сказал:
— Кончай насчет школы! Давай насчет земли.
— Братцы! — Андрей Андреевич взобрался на бревна. — Препоручите мне школу строить, ежели желаете, чтоб у нас было не хуже чем у людей. Не у одних «нахалов» мозги имеются.
— Приговорить! — раздались голоса. — Желаем! Назначить его! Только денег не дадим.
— И леса у нас нет, — вставил Зорин.
— Пиши, писарь, — распорядился Данила Наумович. — Приговорено сходкой школу выстроить, денег и леса от мира не давать, а препоручить Андрею Андреевичу, чтоб выкрутился, как знает.
— Теперь насчет земли! — закричали вокруг.
— Погодите, братцы, о земле мы основательно поговорим, то разговор большой. — Андрей Андреевич рассмеялся от избытка чувств. — Еще кланяется вам, старики, один человек и просит у вас милости.
— Кто таков? — выпятив пузо, спросил Туголуков.
— Пастух наш Илюха Чоба, как вам, старики, ведомо, женился.
Раздался хохот.
— А чего же ему теперь от нас надо?
— Вот окаянный народ! — взбеленился Андрей Андреевич. — Я вас, иродов, слушал, послушайте и вы меня.
— Ну, ну, говори, Андрей, ан веселей будет.
— Как же я могу говорить, когда вы орете, прости господи, словно стадо?
— Ти-ха-а!.. — выкрикнул Никита Семенович.
— И тот пастух Чоба, — продолжал Андрей Андреевич, — человек тихий, смирный, женился. Это божье дело, а вы смеяться… Вот нас бог за то и наказует. Потому что вы смутьянничаете, бражничаете, насмешки над всеми чините! — Андрей Андреевич потряс палкой над толпой. — Горе вам, мытари и фарисеи! Дождетесь вы божьего гнева. Покарает он вас, греховодников!
Толпа притихла.
Если бы Улусов появился перед сходкой несколькими минутами позже, Чоба получил бы от мира избенку — так устрашающе подействовала на людские души речь Андрея Андреевича.
Улусов приехал в Дворики по своим личным делам, но и на тот случай, чтобы разогнать сходку, если крикуны возьмут верх.
По договору Иван Павлович должен был выдать Улусову арендную плату за три года вперед, но откладывал расчет со дня на день. Побаивался лавочник мужиков, сильно побаивался, потому и зажимал денежки. Улусов не знал о сомнениях лавочника, да если бы и знал, не понял бы их. Он сердился и, наконец, выведенный из терпения затяжкой с расчетом, решил пригрозить Ивану Павловичу расторжением договора и отдачей земли в аренду другому кулаку. Узнав, что лавочник на сходке, куда степенному человеку можно было бы и не ходить, он пришел в бешенство: «Ах, на сходке!»
— Сходка? — спросил Улусов, когда лошади, звякнув бубенцами, остановились.
— Так точно, — просипел Данила Наумович, ломая шапку перед земским.
— Кто разрешил? — сухо осведомился Улусов, не глядя на старосту.
— Насчет церкви, господин земский, — заикаясь, ответил Данила Наумович.
— Школу нам хотят навязать, — добавил Туголуков.
— Касательно школы предуведомлен не был. Отложить! — приказал Улусов.
— Как же так отложить? — вмешалась Ольга Михайловна. — Мир приговорил строить школу, Никита Модестович. Почему же откладывать?
— Мир ничего не может решать. Мир — это я, госпожа Лахтина. И на сходках вам бывать незачем. Они ругаются, а вы слушаете их… Вы были обязаны доложить мне.
— Я вам много раз говорила, Никита Модестович, но, кроме комплиментов…
— Без меня решение сходки — нуль, — прервал ее Улусов. — Прошу вас, идите домой. Они обидеть вас могут… Хамье ведь.
— Никто меня не обидел, и совсем они не хамье, — резко ответила Ольга Михайловна.
— Я вас умоляю идти домой! — нетерпеливо проговорил Улусов. — Прошу вас…
Ольга Михайловна вспыхнула, хотела что-то сказать, но сдержалась и вышла из круга. Впрочем, домой она не пошла, а села позади, рядом со своими молодыми друзьями.
— Тебе чего? — обратился Улусов к Андрею Андреевичу.
— Наш пастух Чоба, господин земский, женился, и просит он у мира: выстроили бы, мол, вы мне, старики, какую ни на есть избенку, как вовсе он бездомная сирота…
— Ничего не понимаю, — раздраженно проговорил Улусов. — Какой пастух? Почему женился? Какую избу? При чем тут сходка?
— Так что он доверил мне насчет избенки, — хотел было объяснить Андрей Андреевич, но Улусов не дослушал его.
— Отложить! — распорядился он. — Я этого не понимаю. Еще что?
— Насчет церквы, — пролепетал Данила Наумович.
— Разве кто-нибудь возражает против постройки церкви?
— Вроде бы, — Данила Наумович не знал, что сказать.
— Что «вроде бы»? — придрался Улусов. — Что, я вас спрашиваю, это значит? Кто тут напрашивается в кутузку? Ты? — он ткнул пальцем в бороду Данилы Наумовича. — Ты давно не сидел, а? Кто здесь против постройки церкви? Есть такие, а?
— Есть! — раздался крик сзади.
Всем стало нехорошо: тишина сделалась угрожающей.
— Та-ак… — зловеще протянул Улусов. — Кто это сказал?
Было так тихо, что даже сзади слышали, как скрипит перо писаря.
— Писарь! Пиши. Церковь начать строить. Старосту… Как тебя?
— Данила Наумович.
— Старосту Данилу Наумовича отстранить за самоуправство. — Улусов выжидательно помолчал. — Марш по домам! — скомандовал он.
Никита Семенович вышел в круг.
— Почему по домам, ваша милость, Микита Модестыч? У нас разговор не кончен. Мы о своих делах потолковали, теперь с вами желаем поговорить.
— Микита!.. — умоляюще шепнул Данила Наумович.
— Молчи, Данилка, не противоречь моему характеру. Господин земский! Мы посылали в сенат человека насчет земли. Насчет вашей земли или насчет нашей — о том сейчас спорить не станем. Человек тот был в сенате, получил бумагу и должен нам рассказать, что порешило начальство. А вы его под замок… Как же так? Старики ждут его с превеликим, то есть, нетерпением — и расходиться нам по домам именно не к чему.
— Послушаете потом. Ишь какие нетерпеливые!
— Никак нам невозможно, ваша милость, слушать его потом, — сказал Петр. — Нам надобно его послушать сейчас.
— С каких это пор молокососы начали вершить дела на сходках? — взъелся Улусов. — Что это за новые порядки?
— Господин земский, — с вызовом процедил Петр, — ты говори, да не заговаривайся…
— Постой, Петька! — Андрей Андреевич отстранил Петра и подошел к Улусову. — Он хоть и молод, ваша милость, но сказал дело. Отцы, — он обернулся к народу, — желаете вы говорить насчет земли?
— Желаем! — дружно ответил народ.
Кулаки с Нахаловки помалкивали.
— Ладно! Но, мужики, уговор: господина Улусова беспокоить не будем. В самом деле, привязались к человеку, словно на его земле свет клином сошелся.
— Правильно, — улыбнулся Улусов. — Давно бы надо это понять.
— К чему нам шуметь с земским, к чему суды да пересуды? Да пускай он забирает свою землю, трижды она проклята.
Толпа заволновалась.
— Стой, не рычите, — остановил сходку Андрей Андреевич. — Дайте досказать. Прослышал я, будто в Сибири раздают землю…
— Знаем о той земле. Поезжай сам! — понеслось из толпы.
— …раздают землю, — продолжал Андрей Андреевич, невзирая на крики, — на таких правах: если желательно в вечность — бери хоть сто тысяч десятин и плати за нее казне тридцать семь лет. Как выкупишь — твоя.
— Сто тысяч!.. — прошло ветром по сходке.
— А ежели нет денег, чтобы платить, бери в ренду. В ренду дают по три тысячи десятин, на девяносто девять лет. Это вам любо?
— Козел не проспался, старики, вот и несет несусветное! — хихикнул старик Зорин.
— Не пьяней тебя! — оборвал его Андрей Андреевич.
— Помолчал бы ты, Андреич! — умоляюще просипел Данила Наумович.
— Почему мне молчать? То мне не во сне, старики, приснилось, то я сам в законе читал, есть на этот счет царев закон… Эх, жалко, не захватил!
— Ты не захватил, я захватил. — Петр через головы передал Андрею Андреевичу бумагу, — Ольга Михайловна потихоньку сунула ее Петру, как только Андрей Андреевич завел разговор о сибирской земле.
Улусов, уже понявший, к чему клонит Андрей Андреевич, поспешно сказал:
— А ну, дай сюда бумагу. Эй, Сторожев, ты где ее достал? Дай сюда! — Он протянул к Андрею Андреевичу руку.
— Это, князь-батюшка, государев закон. — Андрей Андреевич спрятал бумагу за спину. — Ты его не тронь.
— Немедленно отдать мне! — Улусов старался говорить спокойно, но нервная дрожь выдавала его с головой.
— Господин земский, — вмешался Петр, — то бумага царская, и ежели вы ее порвете, мы всем миром на вас жалобу пошлем.
— Отдать мне бумагу! — прорычал Улусов.
— Не давать! — раздался многоголосый рев. — Не давать!
— Читай закон, Андрей! — крикнул Фрол.
— На том нашей сваре конец, раз в Сибири землю дают!
— Дурачье, э-эх-х, дурачье же вы, мужики! — насмешливо сказал Андрей Андреевич. — Эка, рты пораскрывали. Писан тот закон, да не про нас. Дворянам, братцы, барам землю дают! — завопил Андрей Андреевич. — Обеднели, вишь ты, бедняги, разор им пришел. Что на свете-то делается, а? Где же наше спасенье, люди крещеные?
— Читай закон, Андрей! — загремел Никита Семенович. — Барин, молчи: хуже будет.
— Чего там читать! — раздался мрачный голос Петра. — Все так, как Андрей сказал… Дают землю барам, а почему и за что — неведомо.
— Если сию ж минуту, — багровея, выдавил Улусов, — я не получу этой бумаги — выпорю всех.
— На, господин земский, держи, нам она ни к чему… Мы эту бумагу читали и всем скажем: радуйся, православный народ, не забывает господь да царь наших бояр. — Андрей Андреевич передал Улусову бумагу.
Тот торопливо спрятал ее.
Опершись на посохи, молча стояли мужики. Смутные мысли бродили в их головах.
— Ладно, отцы, — продолжал Андрей Андреевич, — барам милость вышла — и то хорошо. Теперь я вот о чем спрошу господина земского. Не слыхали ли вы часом, Микита Модестыч, не будет ли царевой милости и для крестьян? Поди, ведь тоже не собаки, а его же верные подданные…
— Какой тебе милости надо? — Улусов пристально рассматривал Андрея Андреевича. «Кто им дал этот закон?» — думал он.
— Милости мы ждем, господин земский, самой малой. Где уж нам за тысячами десятин гнаться. Нам бы хоть отрезки вернули. Так, старики?
Сходка выразила свое согласие с Андреем Андреевичем.
— Та-ак. Еще что вам надо? — «Пусть выговорятся, посмотрим, кто их тут учит», — решил Улусов.
— Еще бы, скажем, выкупные нам вернуть.
— Совсем или как?
— Совсем, князь-батюшка, совсем! — подтвердил Андрей Андреевич. — Мы каждой копейке место сыщем, ваша милость… Да ведь оно и совесть надо иметь — за эдакую паршивую землишку такие выкупные ваш брат с нас драл.
— Любопытно! Еще чего хочешь?
— Не я, господин земский, не я, а крещеный мир, — поправил Улусова Андрей Андреевич. — Желает еще крещеный мир, чтобы развязали круговую поруку, что лежит на наших шеях, ровно петля.
— И чтоб из общества мог выйти всякий, кому охота, — добавил Петр. — И чтоб давали паспорта — куда хочешь, туда и вали.
— Ну-ну, — усмехнулся Улусов. Он начинал соображать, откуда почерпнули мужики все эти требования. «Поповская дочь, ясно!.. Она социал-демократка, и все, что говорит Андрей, взято из программы социал-демократов». Улусов недавно читал ее в секретной правительственной инструкции. — Давайте дальше, выкладывайте все, — разрешил он.
— А еще к вам спрос: прошел по селам слух, ваша милость, будто займаются теперь мужицкими делами господа. Будто составлены из господ комитеты по земельным делам, — верно ли? — Петр воззрился на Улусова невинным взглядом. — Дела наши известные, от них землей пахнет. Зачем вам, барам, ими пачкаться? Нашему брату сподручнее наши грязные дела вершить. Может, те комитеты из мужиков и составить? Как вы полагаете?
— Я потом все скажу… Я потом с тобой поговорю, — двусмысленно ответил Улусов. «Ах, Татьяна Викентьевна, — думал он, — за старое, значит, принялись? Мастеровщины нет, мужиками занялись? Хорошо, заметим. Заметим — и вон! Чтобы духу вашего тут не было!» — Теперь все? — спросил он.
— Теперь уж точно все, ваша милость, — смиренно сказал Андрей Андреевич. — Не слыхали ли вы, не будет ли нам этих милостей?
— Вы меня долго допрашивали. Теперь я вас спрошу: кто научил вас? — Улусов обращался к Андрею Андреевичу. — Кто тебя научил все это говорить, негодяй, а?
— А научил меня живот мой, господин земский. Бурчал ныне, бурчал с пушного хлеба… Ваша милость, поди, и не едала его? С него, ваша милость, живот всегда бурчит. Я и давай его слушать. А он и набурчал этакое!
Сходка хохотала. Молчал лишь Данила Наумович, чуявший недоброе. Помалкивали «нахалы».
— Может быть, хочешь еще что-нибудь сказать? — Губы Улусова дергались от злобы.
— А еще, господин земский, я хочу сказать такое: мир желает послушать Луку Лукича, — переходя на деловой тон, ответил Андрей Андреевич. — Мир желает знать насчет земли, потому как в Сибирь нам ехать долго.
— А и поедешь, пожалуй! — пригрозил Улусов.
— В Сибирь больше не ссылают! — выкрикнул из толпы Николай. — Теперь Сибирь вам отвели.
— Не слушайте их, господин земский, — умоляюще сказал Иван Павлович.
— Мир, давай к делу! Поговорили, потешились — хватит! Желаете вы слушать Луку Лукича? — воззвал к народу Никита Семенович.
— Желаем! Желаем! Веди его сюда!
Улусов ужаснулся при виде столь небывалого единства. Он понимал, что в эту минуту на него опрокинулась единодушная ненависть к барам. Он съежился от страха, но решил не сдаваться.
— Лука Лукич будет выпущен через три дня, и ни часом раньше!
В круг снова вышел Никита Семенович. Вежливо и почтительно он сказал:
— Ежели, ваша милость, вы не выпустите Луку Лукича, мы его сами выпустим.
— Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю, господин земский. Я говорю, чтобы вы Луку Лукича сей момент выпустили, не то мы замок собьем и выведем Луку на вольную волюшку. Но мы просим вас: выпустите Луку Лукича, человека, то есть, белее самого белого снегу и чище голубых небес. Молим: выпустите без скандала.
— Пшел, проспись, скотина! — рассвирепел Улусов. — Не то я тебя самого под замок!
— Меня вы, ваша милость, не запрете.
— Запру!
— Ан нет!
— Эй, там… Ареф! — крикнул Улусов, едва владея собой.
— Ареф дрыхнет, — Никита Семенович рассмеялся. — А ежели и сунется, я из него яичницу сделаю. Так что вы перед народом один на один, господин земский. Народ вас добром и с почтением просит: выпустите Луку Лукича.
— Нет!
— Ладно, — сказал Никита Семенович. — Тогда мы вас спросим насчет земли. Спросим, отцы?
— Спросим!.. — заревела толпа, почувствовав, что Улусов в ее власти и бессилен противодействовать ей.
— Господин земский, зачем вы отсудили у нас эту землю, если вам царь даст ее в Сибири, сколько вашей душеньке угодно?
— Молчать!
— Почему молчать? Закон у вас в кармане.
— Стой, Микита. Я его спрошу, — вмешался Петр. — Господин земский, ладно, пес с ней, с Сибирью, не о том речь. Землю вы у нас оттягали. Кому вы ее отдаете?
— Я с тобой, паршивец, не желаю разговаривать. А ну, посторонись. Эй, кучер, сюда!
Улусов хотел выйти из толпы, Никита Семенович опередил его. Он подбежал к лошадям, сгреб кучера в охапку, снял с козел, дал ему пинка, потом быстро выпряг лошадей, гаркнул — лошади шарахнулись в разные стороны. Ошалевший кучер побежал за ними.
— Никуда вы, господин земский, не уедете, пока не поговорите с народом.
Улусов онемел от такой дерзости.
К нему подошел Андрей Андреевич.
— Господин земский, — миролюбиво заговорил он, — народ мы простой, ежели и сказали лишнее — простите. Мы жили в мире с твоим батюшкой, почему ты не хочешь с нами в ладу жить? Почему не желаешь нам сдать в ренду землю? Ты знаешь: нам без нее полный разор.
— Земля моя, что хочу, то с ней и делаю. А вам ее не хочу отдавать, потому что вы дерзки и непочтительны.
— Чем же Иван Павлович почтительнее нас? Деньги его вам больше пришлись по нраву? Дает он вам больше?
— Да! Все?
— А какие такие долги вы с нас требуете?
— Семь тысяч восемьсот рублей. И я их получу, будьте уверены!
— Вы слышали? Почитай, восемь тысяч долгов!
Народ снова разбушевался. Теперь кричали все, и уж ничего нельзя было разобрать в вопле и шуме.
— Стой, помолчите! — выкрикнул Петр.
Кнут Никиты Семеновича звонко щелкнул над головами.
— Старики, давайте лавочника спросим… Слушай, Иван Павлович, ты берешь в аренду улусовскую землю? — Фрол уперся в лавочника глазами.
Толпа затихла.
— Беру, братцы, — покаянно пробормотал Иван Павлович.
— Ты что — против мира пошел? — допрашивал его Фрол.
— Братцы!
— Побить бы его, — предложил кто-то, впрочем, довольно мирно.
— Зачем его бить? — Петр подошел к крыльцу. — Где договор? А ну, подавай, рыбье мясо.
Иван Павлович извлек из кармана поддевки договор, к которому он хотел приложить волостную печать.
— Слушай, Иван Павлович, — Петр в упор смотрел на дрожащего лавочника. — Меня и всю нашу породу ты знаешь. Ежели сейчас же эту бумагу не изорвешь, я тебя спалю, хотя бы шагать мне по Владимирской в кандалах, понял?
— Братцы… — жалобно заныл лавочник.
— Рви договор, отец! — визгливо закричал Николай. — Рви, или я откажусь от тебя.
Иван Павлович разорвал бумагу.
— Господин земский, — сказал после того Петр. — Иван Павлович перед всем миром от ренды отказался. Добром тебя просим: отдай нам землю. Мы тебе ту же цену, что и лавочник, заплатим.
— Не отдам! — выкрикнул в ярости Улусов. — Да я вас!..
— Ежели вы, господин земский, с нами что-нибудь сделаете, — предупредил его Сергей, — поберегитесь!..
— Верно, — поддержал Сергея Никита Семенович. — Спалим вас, ваша милость, к чертовой матери!
Никита Модестович ударил ямщика. Никита Семенович схватился за щеку и осмотрелся. Рядом с ним стоял, опираясь на посох, староста.
— Дай палку! — хрипло выдавил Никита Семенович. — Дай я его…
— Не дам, дурачок, повесят! — Данила Наумович вырвал из рук Никиты Семеновича посох.
— А-а-а!.. — взвыл тот. — Братцы, вы видали, что он со мной сделал?
— Долой земского! Долой царя!.. — раздались крики сзади.
Никита Семенович схватил Улусова, отнес в тарантас, усадил на козлы.
— Я тебя, господин земский, от народного гнева спасу, — сказал он, взялся за оглобли и рысью побежал к луже, таща за собой тарантас с седоком.
Улусов от страха и позора оцепенел. Он покорно, как кукла, сидел на козлах. Никита Семенович, шагая по колено в грязи, затащил тарантас на середину лужи и оставил его там.
Толпа ревела, свистала, гоготала.
Данила Наумович, вскрикнув: «Да ведь утопнет казенный человек, братцы!» — полез в лужу спасать Улусова. За ним побежали нахаловские богатеи. Их никто не остановил, — внимание всех было приковано к тому, что делалось в это время около волостного правления.
Выбравшийся из лужи ямщик выбивал стекла из окон. Ему помогали Петр, Листрат, Сергей, Николай и Фрол.
Перебив стекла, Никита Семенович влез через окно в правление, отпер дверь, выбросил на улицу Арефа и позвал тех, кто толпился на крыльце.
Все ввалились в помещение. Было слышно, как там переворачивали скамейки, столы, как ломились в холодную. Наконец дверь в кутузку была сорвана с петель. Никита Семенович вывел на крыльцо Луку Лукича.
— Голова твоя дурья! — Лука Лукич тщетно пытался вырваться из железных рук ямщика. — Повесят тебя за это.
— Авось не повесят! Говори народу про землю.
— Вы безобразники и бунтовщики, — сердито заговорил Лука Лукич. — По какому такому праву вы правление разгромили? Кто государев портрет изорвал? Кто вам дозволил вывести меня из кутузки, раз я не вами туда посажен?
— Говори про землю! — кричала толпа.
— Про землю? Сенат нам отказал, вот и все. Хотел к государю с жалобой идти, но до него меня не допустили. А может, он сам показаться не захотел, то мне неведомо.
— Значит, на том нам с Улусовым помириться? — спросил Петр.
— Молчи, молокосос! — прикрикнул на внука Лука Лукич. Вот посижу, подумаю — авось и надумаю.
— Ага! А он, пока ты думать будешь, спустит землю в ренду. Не желаем мы того, дед.
— Не желаем!.. — крикнули в толпе, и снова поднялся невообразимый шум.
— А если не желаете, если желаете беспорядки творить, я с вами и говорить-то не буду, вот как. А ну, пусти! — Лука Лукич оттолкнул Никиту Семеновича и ушел в правление.
— Куда ты? — удивился Листрат.
— В кутузку. Кто меня посадил, тот меня должен выпустить.
— Ну, дурак!.. — присвистнул Николай. — Вот так ваш хваленый Лука.
— Народ! — обратился Андрей Андреевич к шумящей толпе. — Что же нам делать, народ, а?
— Запахать улусовскую землю, старики, — предложил Листрат, — запашем, не отберут. Караулы поставим.
— Дело, браток!
— Дело!
— Запахать!
— Желаем!
Это кричали даже те, кто к аренде улусовской земли не имел никакого отношения.
Если бы кто-нибудь в эту минуту предложил сжечь Улусова или разграбить его имение, все бы пошли жечь и грабить. Может быть, разгоревшиеся страсти и довели бы сходку до крайних решений, но тут вмешался седой, полуослепший Родивонов, один из древнейших стариков в округе. Он прикрикнул на орущую толпу.
— Хрестьяне! — Он взобрался на бревна. Народ утих. — Или вы забыли, что у нас за иконой покрова божьей матушки лежит царева старинная Грамота на улусовскую землю? Древний царев указ в наших руках. Пускай барин выложит на стол свою бумагу. Мы посмотрим, в какой силы больше. Нет у него такой бумаги! Стало быть, какое же наше решение? Приговорим: собрать Полевой Суд князей, и пусть они нас рассудят с барином. Выложим на стол Грамоту, хлеб-соль поставим, отслужим молебствие и, скинув шапки, послушаем, что приговорят князья. А теперь, отцы, помолимся. Господи, благослови нас на правое дело! — Родивонов слез с бревен, кто-то поддержал его. Старик бухнулся на колени.
Затихшая сходка некоторое время смотрела, как он молится и кладет поклоны. Потом стал один, другой, третий, и вот уже все на коленях, и точно ветер пронесся, — слышались вздохи, молитвенный шепот, тихий плач.
Фрол обратился к миру:
— Вот что, народ, без шума, без сквернословия поедем сей же час на улусовскую землю.
— Писарь! — окликнул Волосова Никита Семенович. — Пиши: приговорено миром улусовскую землю запахать сообща, поля не делить, межей не оставлять.
Волосов кое-как укрепил стол (ямщик оторвал от него ножку) и написал приговор сходки.
— Мир, да чего же это вы? — задыхаясь, просипел Данила Наумович, снова появившийся на сходке: он помог Улусову выбраться из болота и отправил его домой.
— Не слушать старосту! — крикнул Андрей Андреевич.
— Эх, молодо-зелено! — сокрушался Данила Наумович. — Земский-то сам не в себе. «Сожгу село!» — грозит.
— Ежели ты, Данилка, еще что скажешь — и тебя в лужу, понял? — Никита Семенович погрозил старосте кнутом. — Запрягай лошадей, старики, выезжай в поле. Будем пахать. Авось наша возьмет.
— Братцы, старики, да вы ополоумели, что ли? — Данила Наумович побелел от страха. — Да ведь он на нас своих холуев выпустит. Избави бог от крови! Меня-то хоть пожалейте, мужики.
— Молчи, староста! — цыкнул на него Андрей Андреевич. — Что мир порядил, то бог рассудил. А чтобы начальство на ком-нибудь одном не отыгралось, подписывайся, мужики, под приговором. Эй, писарь, давай приговор, к нему руки приложат.
Народ хлынул к столу. Крестясь и вздыхая, люди выводили свои подписи или ставили кресты.
Между тем Никита Семенович ходил от избы к избе, щелкая кнутом, и орал:
— Эй, хозяева! Запряга-а-ай лошадей! В поле, в поле! Улусовскую землю паха-а-ать! Запря-а-агай!..
Дивные дела творились в Двориках!
Никогда село не было таким оживленным, как в этот весенний день. Приговор о запашке улусовской земли и слухи о предстоящем Полевом Суде стали известны в каждом дворе сейчас же после сходки. Все побросали дела и вышли на улицу. Около каждой избы шумно обсуждались события.
Мужики, возвращающиеся со сходки, чувствовали себя героями, шествовали вдоль порядка медленно, важно, не смотря по сторонам, лишь изредка приподнимая картузы, чтобы поклониться встречному человеку.
— Эка испужался земский, — говорил Фрол какому-то бородачу. — Аж руки затряслись, когда закон увидал.
— Понятное дело, Фрол Петрович, — отзывался бородач. — Им, мол, не все законы казать надо. Оно хоть и царем писано, да не про нас, сиволапых.
— Вона что пошло, а? Законы от нас прятать начали!
— А что! Ведь схоронили царев указ насчет большой воли и земли.
— Бары друг за друга во как стоят.
— Андрей болтал, будто и в сенате одни бары. А царь, мол, о том сенатском определении и знать-то не знает.
— Ну?
— Ей-богу! Этот сенат, слышь, вроде стенки перед царем… Тоже барами придумано, чтобы до него наш голос не доходил.
— Ну и мошенство, Фрол Петрович, а?
— Теперь и мужикам одна линия — стенкой держаться. Стенкой, стенкой, и не спорь со мной.
— А наш-то Андрей каков, как это он округ земского прыгал, как это он ему рогами то сюда, то туда! Герой, что и говорить!
Мужики солидно посмеивались.
Молодые крестьяне шли толпами, громко разговаривая и размахивая руками: они были еще во власти того подъема, который создается при дружных совместных действиях, направленных к ясной цели.
Церковный сторож Степан, воспользовавшись отсутствием Викентия, забрался после обеда на колокольню и начал вызванивать что-то похожее на «барыню». За обедом Степан выпил, так разошелся, что люди недоумевали: откуда в селе появился эдакий звонарь? А Степан, в течение многих лет тайком подбиравший на колоколах «барыню» и наконец-то дорвавшийся до заветного, с наслаждением жарил во всю ивановскую, приплясывая, выделывая ногами необыкновенные кренделя, а колокола и колокольчики, привыкшие к благопристойному трезвону, на этот раз были так говорливы, так заливчаты, так заразительно веселы, так им понравилась «барыня», что всем казалось, будто бы и сама колоколенка пошла в пляс под разухабистый трезвон.
Скоро все лошади, оказавшиеся в селе, были запряжены в сохи и плуги. В нахаловских дворах, хозяева которых отказались участвовать в запашке, лошадей взяли силой.
Пока мужики налаживали сохи и плужки, бабы и девки вплетали в гривы лошадей ленты и цветные тряпки, а к хомутам прикрепляли свежую зелень.
В селе стоял неумолчный гул от хмельного колокольного звона, от говора по-праздничному разодетого люда, от ржания лошадей…
Когда все лошади были приведены на площадь перед церковью, на паперти появился Флегонт: Сергей после сходки прибежал к нему на кладбище и все рассказал.
Напрасно он отговаривал Флегонта.
— Донесут? Никто не донесет. Да и то сказать, должен же я показать народу, что умею не только турусы на колесах разводить, но и сообща со всеми в мирском деле быть.
Задами они пробрались к церкви. Когда люди увидели Флегонта, отовсюду понеслись крики:
— Здорово, Флегонт, здорово, милый! Гляди, какой детинушка образовался. Откуда теперь?
Флегонт снял картуз. Все замолчали.
— Мир, — сказал он, — отцы! — И трижды склонил голову перед толпой. — Здравствуйте, братцы. Уж вот как я радуюсь, что вновь с вами свиделся, да еще в такой светлый день.
Толпа приветливо загудела.
— Откуда ты к нам, Лукич? — спросил кто-то из толпы.
— Издалека, старики, из далеких краев, от умных людей. Хотят они народу добра и правды. От них вам принес поклон. Доносчиков тут, полагаю, нет, а потому начну прямо: о том, что вы нынче порешили, узнают во всех концах русской земли. А узнав, то же сделают.
— Стало быть, умно, Лукич, а? — спросил Никита Семенович.
— Тому, кто это задумал, великая честь от всего народа. Тут так надо думать, отцы: хозяева земли только вы. Запашете вы улусовскую землю — тем докажете, что, кроме вас, над землей хозяев на Руси нет. Если даже после того землю отберут, все равно права на нее вы заявили перед всем миром, и рано или поздно права эти перейдут к вам. Так что пашите ее, как добрые хозяева, а там посмотрим, чья возьмет.
— Хорошо сказал. Верно сказал! — закричали в толпе.
— А насчет доносчиков, Лукич, заметил Никита Семенович, оставь. Если кто пикнет, что ты был с нами, тому я сам язык из глотки вырву. Так, народ?
— Так, так! — зашумела толпа.
— А за приветливые слова приговорим Флегонту Лукичу быть среди наших пахарей первым. Пусть он первую борозду заложит, — предложил Фрол.
— Приговорить! Желаем! — закричал мир.
— Так что за тобой, Лукич, распоряжение, — склонив голову перед Флегонтом, сказал Никита Семенович. — Сказывай свой приказ.
— Спасибо, отцы, за честь. Теперь так: пахать будем все вместе, в один ряд. Начинать от лощины. Слушаться Никиту и Андрея Андреевича. Тронули.
Степан опять ударил в колокол, и пахари двинулись в поле.
Вслед за ними шли мужики, бабы, ребятишки. Молодухи несли на руках грудных младенцев. Ребятишки побольше плелись за матерями и бабками, держась за их юбки.
На конце села к толпе присоединился гармонист. Около него тотчас же собрались девки.
Гармонист осмотрелся кругом — да как тряхнет кудрями, как раздвинет мехи…
И вот Флегонт, не стерпев, оторвался от плуга и пошел в пляс — и так, и эдак, и вприсядку, звонко шлепая ладонями по голенищам, вскрикивая, гикая… А парни его подзадоривают, подсвистывают ему, подмигивают, подкрикивают. А Флегонт носится, как бес, волчком, а потом опять в лихой присядке…
Подталкиваемая сзади, вышла Аленка, повела плечами, стрельнула лукавыми глазами, вынула платочек, взмахнула им — и куда только девались потупленный взор, робкие движения, несмелая походка! Маленькая королевна утицей плавала вокруг Флегонта, с горделивостью, с надменностью во взгляде, неприступная и пляшущая как бы только ради необходимости, а не ради собственного удовольствия. В правой руке она держала платочек, левой придерживала юбку, и плыла по дороге, дразнила Флегонта, притопывала каблучками и бросала такие улыбки, что иных парней словно кипятком обдавало.
«Ах, черт, какую девку упустил!» — думал с досадой Листрат. А девушки знай ладят:
Гармонист поддает жару, сохраняя в то же время полнейшую невозмутимость и даже как будто не замечая всего, что творится вокруг.
И носится Флегонт, и кружится вокруг него Аленка, и идет по полю посвист — э-эх, гуляй, душа!..
Около Каменного буерака гармонист по знаку Никиты Семеновича оборвал плясовую.
Флегонт вытер пот, поймал Аленку.
— Ну и хороша же ты, девка! — и хотел Аленку поцеловать, но она вырвалась и спряталась за спины подружек.
Впереди произошла задержка: улусовские батраки, встретив мужиков у буерака, затеяли с ними драку. Да куда там! Известно, мир взревет — леса клонятся. Все дружно навалились на улусовских батраков, быстро и деловито наломали им бока, а барских лошадей присоединили к сельским.
Флегонт выстроил пахарей в один ряд по косой линии и обратился к ним с напутствием:
— Братцы, все слышали, что я сказал? Пахать на совесть. Ежели ты, Никита, или ты, дядя Андрей, приметите, что пашут шаляй-валяй, — гоните взашей! Ну, начали!.. — Флегонт плюнул на ладони, взялся за рукоятки плужка, причмокнул, тронул лошадь, и все пахари двинулись за ним.
Слышались лишь дыхание лошадей, шорох земли, разваливаемой лемехами, щелканье кнутов, лязганье плужных цепей. Народ с таким любопытством наблюдал за пахотой, словно впервые ее видел.
В течение многих столетий пахали они эту землю. Веснами и по осени то там, то здесь маячили на ней согбенные фигуры. Под солнцем, под унылым дождем шагали они по своим полосам, поглощенные вековой крестьянской думой, совершая то, что совершалось до них и что должно совершаться во веки веков.
Одинокий пахарь с думой, не разделенной ни с кем, узкие полосы, отгороженные межами, жизнь, замкнутая четырьмя стенами избы, могилы с ветхими крестами — Россия, Россия, блеклые твои небеса, многотрудные твои судьбы! Одинокий пахарь на узкой полоске, он был твоим символом на протяжении многих веков.
И вдруг все разом переменилось: по полю косой линией шли пахари, сосредоточенные, поглощенные одной заботой — вспахать землю, как она никогда не пахалась, лучше, чем при дедах и при прадедах.
Они дошли до неглубокой, пологой лощинки, миновали ее.
Легкий туман, смешавшийся с испарениями влажной земли, закрыл пашущих от молчаливой толпы. Через час туман рассеялся, на поле возникли фигуры лошадей, потом они снова исчезли, спустившись в лощинку, и вдруг поднялись из-за края все сто десять коней и сто десять пахарей разом.
Викентий узнал о том, что делается в Двориках, в соседнем селе, где он справлял требы. Весть о решении двориковской сходки облетела всю округу; народ окрестных сел тоже начал волноваться.
— Хорошо, все хорошо! — вслух говорил поп, вернувшись к себе и расхаживая по столовой.
Но все хорошо было только на словах. На душе было плохо. Совесть требовала предпринять какие-то шаги и спасти село от неминуемой расправы.
«Поехать в Улусово? Уговорить Никиту Модестыча? Приказать мужикам под страхом отлучения от причастия вернуть землю помещику? А вдруг я уговорю? Тогда весь мой план летит!.. Нет, мне ехать нельзя».
В столовую вошла Таня.
«Вот она и поедет», — решил Викентий.
— Слышал, что было в селе? — спросила Таня, наливая отцу чай.
— Да. А где ты была?
— Ходила на кладбище.
— Флегонт долго здесь будет?
— Скоро уедет.
— Куда?
— Разве он знает куда? Куда пошлет партия, папа.
— А если и тебя пошлет партия?
— Я под надзором, — уклонилась Таня от прямого ответа.
«Ага, — подумал Викентий, — вот как! Значит, у них так положено, что поднадзорные как бы остаются не у дел. Очень хорошо! Я постараюсь, чтобы тебя подольше подержали под надзором…»
Вслух он сказал:
— Таня, я бы на твоем месте поехал к Улусову.
— Зачем?
— Затем, чтобы уговорить его простить мужиков.
— Разве он меня послушает? Поезжай ты.
— Я ехать к нему не могу, да и бесполезно. Мы в среду очень крупно с ним поговорили. Совсем разругались… Он не примет меня. И если ехать, то сейчас же — иначе будет поздно.
Таня задумалась. Положение было скверное. Улусов действительно может сделать любую гадость. Посоветоваться с Флегонтом? Но Флегонта она увидит только ночью. Откладывать нельзя.
— Меня он тоже не захочет видеть, — нерешительно заметила Таня.
— А если воздействовать на Улусова через Сашеньку? — предложил Викентий.
— Это, пожалуй, идея. Хоть они и в ссоре, но вдруг Сашенька чем-нибудь поможет?
— Верно, верно, Танюша.
— Поеду! Скажи Листрату, пусть запрягает.
Таня не без колебания ехала к Сашеньке. После ссоры, случившейся между ними много лет назад в Тамбове, они не виделись. Сашенька не хотела первая подать руку примирения, хотя Таня нравилась ей. В мысленном списке ее знакомых Таня значилась в числе «интересных». Таня, не одобряя некоторых поступков Сашеньки, личной неприязни к ней не чувствовала.
— Слыхали, барышня, — заговорил Листрат, когда тарантас перевалил через Каменный буерак, — у Андрея очень плохи ребятишки.
— Как так?
— Захворали. Марфу видел, не узнать. Видно, здорово бог осерчал на мужиков. — Листрат хлестнул жеребчика. — Пошевеливайся, ты!..
Жеребчик повел ухом и прибавил ходу.
Таня нахмурилась.
— Учила я тебя, голубь, учила, а вижу — напрасно.
— Почему? — с обидой спросил Листрат.
— Да вот так! То, что мужикам нельзя жить, как они живут, ты понял?
— Вполне. Ох, трудно нам, Татьяна Викентьевна!
— Ты понял, что ни от бога, ни от царя они ничего не получат?
— Это тоже маленько уяснил. Действительно, видать, наш царь вовсе заблудился. Конечно, и он человек, где же ему до всего дойти.
— А он и не старается. Он сам помещик, охота ли ему со своей землей расставаться? Учить тебя надо, Листрат Григорьевич, да еще как учить. Слушай, уходил бы ты от отца, поехал бы в город…
— Барышня, я об этом как раз и хотел вам сказать… Просить и вас хотел… Мне об этом отцу Викентию совестно говорить. Лавочников Миколай обещает найти мне работу в Москве. Или в Царицын уйду. Оно поближе, и домой приехать всегда можно… На заводах, говорят, и заработки подходящие. А то ведь изба-то у матери вовсе разваливается.
— А где твой отец?
— А черт его знает! — со злостью ответил Листрат. — Бродяга шалопутный! Заявится, поживет дня три — и опять бродяжничать. Мы с маманей на него рукой махнули. Так что, барышня, скажите за меня словечко отцу Викентию. Боюсь: вдруг рассерчает.
— Хорошо, скажу. Пора тебе, Листрат, себя показать и людей поглядеть. И Аленку забыть, — улыбнулась Таня.
— Может, из-за Аленки я и не хочу в селе оставаться, барышня, — признался Листрат. — Эх, девка!.. — Он тяжело вздохнул.
— Ничего, найдешь невесту лучше Аленки, — утешила его Таня.
— Такой не найти. Эй ты, серый, шевелись!.. — Листрат пустил лошадь рысью. — Барышня, — помолчав, снова начал он. — Ежели все, что Флегонт говорил, сбудется, тогда, выходит, Улусову землей не владеть? — Листрат не сомневался, что Тане все известно о сходке в буераке.
— Если у Улусова и у всех помещиков отобрать отрезки, земли у них поубавится.
— Мужиков в одних портках оставили, барышня.
— Пусть сначала отдадут отрезки. Там видно будет.
— Ну и напугал его Зевластов! Долго будет помнить…
Таня ничего не ответила. Листрат тоже замолчал.
Тарантас катился мимо только что вспаханной улусовской земли. Остались позади Дворики, кладбище, скрылась колоколенка. Тарантас спустился в лощину — и все исчезло из глаз: село, и дальние кусты, и мельница в соседней деревне.
Листрат щелкнул кнутом, покосился на Таню, кашлянул и запел любимую песню Никиты Семеновича:
Ерофей Павлович, лакей Улусова, гололобый, медлительный и молчаливый старик: за день он десяти слов не скажет. Все, что у него скапливалось за это время на сердце, Ерофей Павлович выкладывал барину за вечерним чаем.
Был в Улусове стародавний обычай — приглашать Ерофея Павловича к вечернему чаю. Молодой барин не отменил этого обычая.
В течение получаса Улусов разговаривал с лакеем о разных высоких материях из области политики и искусства. Ерофей Павлович, выполняя обычай, говорил с барином вольно и непринужденно. Старого барина Ерофей Павлович любил и баловал; размолвки бывали у них редко. Молодого князя он ненавидел за грубость, за неприличное пристрастие к крепким напиткам и презрительное отношение к народу. За чаем он разговаривал с Улусовым резко, оспаривал даже очевидное, лишь бы досадить ему; без стеснения называл его рассуждения глупостью и осуждал его действия.
В последнее время, наслушавшись племянника, Ерофей Павлович позволял себе высказывать смелые мысли о верховной власти.
Улусов постепенно приходил в бешенство, начинал давиться словами, глаза выкатывались, губы дергались. Сашеньку душил смех, когда она наблюдала за этими поединками.
Время, отведенное для странного обычая, истекало. Улусов резко вставал и уходил. Слуга снова превращался в слугу — молчаливого, медлительного, готового завтра в тот же самый час повторить комедию, играемую много лет.
Люди, знавшие отношения барина и лакея, никак не могли сообразить, почему Улусов терпит Ерофея Павловича. Но в завещании Модеста Петровича насчет этого имелась особая статья: держать Ерофея в доме, «не чиня ему никаких притеснений до самой смерти», а если эту завещанную волю сын не исполнит, он будет проклят отцом, для чего Модест Петрович грозился встать из гроба.
Улусов знал, что из гроба старику никак не встать, но все же побаивался: был он суеверен, как почти каждый русский барин.
Ерофей Павлович встретил Таню на крыльце старинного барского дома.
— Барышня в саду. Прикажете доложить?
— Я сама туда пройду.
— Положено докладывать. — Ерофей Павлович держал себя почтительно, но твердо.
— Хорошо, скажите, что приехала Татьяна Викентьевна.
— Знаю-с! Прошу в гостиную.
— Я подожду здесь.
— Не положено здесь ожидать.
— А я прошу, Ерофей Павлович, оставить меня здесь. Ради старого знакомства, а?
— Как изволите.
— Где Никита Модестович?
— Уехали в Тамбов. Да-с, уехали! — Ерофей Павлович поджал губы. — Уехали за солдатами. Приведут солдат на собственную погибель.
— Что вы говорите?
— Точно-с, Татьяна Викентьевна! Ужасно свирепым уехали-с. Кричали: «Сожгу мерзавцев!..» А того не знают, что сами себя поехали поджигать.
Это был как раз тот самый час, когда Ерофей Павлович открывал рот; тем и объяснялась его многоречивость.
— Так доложить-с?
— Да, да.
Ерофей Павлович ушел. Через несколько минут он вернулся и сказал, что велено просить в сад, в беседку около пруда.
Таня обошла дом, миновала липовую аллею и вышла к пруду.
В беседке сидели Сашенька и Волосов. Таня поморщилась: писарь с его кривляниями и воплями о терроре становился ей все более противным. Она хотела покончить с ним раз и навсегда, но сейчас ей было не до него.
— Драгоценная Татьяна Викентьевна, в добром ли здравии вы совершили свой вояж из Двориков в наши пенаты? — шутливо спросила Сашенька. — В добром ли здоровье ваш батюшка? Как ваше здоровье, моя милочка?
Таня рассмеялась.
— Благодарю вас, — в том же тоне ответила она. — Все находятся в добром благополучии благодаря господу богу и вашим молитвам.
— Я так довольна, ах, ах! — сказала Сашенька, морща носик.
Волосов встал. После того как Таня виделась с ним в последний раз и просила помочь Флегонту, они не встречались.
— Ты куда?
— Пойду!
— Посиди.
— Не хочу.
— Мальчик был диковат со дня рождения, простим ему это, — сказала Сашенька.
Волосов вышел из беседки. Сашенька пожала плечами.
— Он добрый, но странный какой-то.
— Ничего в нем странного нет, — ответила Таня. — Он авантюрист и кончит плохо, вот увидите.
— Представьте, это-то мне в нем и нравится. Знаете, я влюбляюсь в него. Все больше и больше.
«Два сапога — пара», — подумала Таня.
— Он, конечно, не красавец, но…
— Сашенька, ведь и вы не писаная красавица.
Сашеньку с ее бледным лицом, узким разрезом глаз и редкими желтоватыми зубами назвать красавицей нельзя. О своей влюбленности в писаря она сказала, разумеется, в шутку: Волосов нисколько не был влюблен в нее, так же как и она в него. Впрочем, перед Улусовым Сашенька разыгрывала роль влюбленной с единственной целью — позлить дядюшку. Дворянка — и вдруг любит племянника лакея, человека без роду-племени и определенных занятий.
— Я страшно рада, что вы приехали ко мне. Мне все тут безумно надоело! Чаю хотите?
— Я к вам, Сашенька, ненадолго и по делу.
— А может быть, прокатимся с вами в Тамбов, а? Поедемте, Танюша! Повидаем старых друзей, Лужковского растормошим! Зевластов отвезет нас к поезду на тройке. Фр-р! Птицами полетим. Вот люблю!.. Как Зевластов гаркнет на лошадей, как они взовьются, как хвосты поставят трубами — эй, гони, не догонишь!..
— Боюсь, что Зевластов не повезет нас в Тамбов. Боюсь, Сашенька, что он никого и никуда не повезет, а его повезут. Вы знаете, что у нас случилось?
— Знаю, все знаю. И как Никиту Модестовича выкупали в луже, и как вспахали землю. Теперь только и жди расправы.
— Вот видите.
— Дядюшка вернулся из Двориков ужасно злой.
— Тем более. А вы знаете, что Никита Модестович сказал нашему старосте и Ерофею Павловичу, когда уезжал в Тамбов? Он грозит сжечь Дворики!
— Полно!
— Сашенька, вы знаете характер Улусова. Прошу вас немедленно, понимаете, немедленно дать ему в Тамбов телеграмму, вызвать его сюда. Я уже не знаю, что вы придумаете, но важно, чтобы он примчался, чтобы он не успел донести губернатору… Сообщите, что вы при смерти, что от молнии сгорело имение, что вы сбежали… Одним словом, надо его вернуть, иначе в бешенстве он может наделать бог знает что. Разрисует это происшествие бунтом, тем более, что и в соседних селах начались волнения, потребует солдат… Вы знаете, как это делается.
— Представляю себе Никиту Модестовича, сидящего на козлах тарантаса, а вокруг вода. Нот, он просто прелесть, этот Зевластов! — Сашенька рассмеялась. — Вот с этого-то, Таня, все и начинается, начинается то, к чему мы и зовем крестьян.
— Сашенька, милая, мне сейчас не до политических споров. Поймите всю важность того, что может быть.
— Ничего дурного селу он не сделает. Он трус.
В беседку со скучающей миной вернулся Волосов.
— Костя, растолкуйте Сашеньке, чем все это может окончиться, — резко сказала Таня.
— Все, что захочет.
— Перестаньте. Все ненавидят Улусова бог знает как!
— А вы его очень любите, — заметила Таня.
— У нас с ним особые счеты.
— Надо думать, тоже политические? — Таня усмехнулась. — Он за солдатами поехал!
Сашеньке передалось волнение Тани.
— Я сегодня же пошлю телеграмму. И ведь правда, он такой… Возьмет да и…
— Да и отправит десяток-другой мужиков на каторгу, — добавила Таня.
— Ну, уж так-таки и на каторгу! Замолчите, Танюша, вечно вы со своими преувеличениями!
В тот вечер Сашенька чем-то была занята, потом легла спать и телеграмму не послала.
Вспомнив о просьбе Тани утром следующего дня, она принялась сочинять телеграмму, но ничего для немедленного вызова Улусова из Тамбова придумать не могла. Потом, опять занявшись какими-то делами, вообще забыла о своем обещании.
Между тем рассвирепевший Улусов наговорил губернатору такое о бунте в Двориках, что тот пришел в ярость. В его губернии мужики засунули дворянина в лужу? Кричали что-то непристойное о государе, о православной церкви? Повторяли возмутительные измышления социалистов? Нашли закон и на основании его выразили недоверие к порядкам, установленным на Руси? Запахали барскую землю! Начался шум в окрестных деревнях, зараженных примером Двориков…
Солдат! Вздрючить так, чтобы было памятно на многие годы.
Вот тут-то Улусов и понял, что он наделал, тут-то и стало ему не по себе. Зная характер подвластных ему мужиков, он до того испугался, что пошел на попятную, начал успокаивать губернатора, сводя воскресное происшествие к баловству, просил разрешения самому наказать тех, кто нагрубил ему.
Однако фон дер Лауницу нужен был именно бунт, а не баловство.
Он был недавно назначен в Тамбов вместо камергера Ржевского. Камергеру ставили в вину его якобы отеческое расположение к учащейся молодежи, бунтовавшей повсюду, и недостаточность мер по устрашению тамбовских либералов. Носились также слухи, что камергер водил близкое знакомство с опаснейшим из всех тамбовских «красных», присяжным поверенным Николаем Лужковским.
Новый губернатор решил показать высшим сферам, что он отнюдь не красный, не либерал, как его предшественник, а строгий, взыскательный начальник губернии, крепко держащий бразды правления.
Лауниц по телеграфу сообщил о происшествии министру внутренних дел Плеве. Плеве доложил царю. Царь приказал тамбовскому губернатору примерно наказать бунтовщиков.
Для проведения экзекуции был отряжен эскадрон драгун. Через два дня после событий в Двориках карательная экспедиция отбыла к месту происшествия. Губернатор не пожелал показываться в Двориках и расположился лагерем поблизости, в селе Духовке, чтобы в случае, если мужики окажут сопротивление, быть готовым к более решительным мерам. В мятежное село губернатор послал казачью сотню.
Слух о том, что губернатор с войсками прибыл в Духовку, был перехвачен Листратом. Он передал его Тане. Таня предупредила Флегонта.
Листрат поделился новостью с Сергеем; тот сказал, что ничего невероятного в том нет.
В эту ночь на кургане работали особенно усердно — к утру землянка была готова. Все остались довольны: в укрытии могли легко разместиться человек шесть.
Хорошо замаскированный вход, сухие стены и прочный потолок делали землянку верным и надежным убежищем.
Чобу уверили, что клад они начнут искать с будущей ночи. Сомневался Чоба только в одном: он не знал вещего слова. Но это не очень смущало его: слово могло открыться невзначай. Поверье указывало, что клад откроется человеку, познавшему людское горе. Чоба со спокойной совестью мог сказать самому богу, что он горя хлебнул предостаточно, а насчет чистоты сердца всем известно: нет на селе человека более бессловесного, чем пастух. Были грехи и за Чобой: в драках на масленой неделе, случалось, он крушил людей направо и налево, но ведь это уже такое дело — масленица!.. Так уж исстари повелось. Чоба обещал богу взять себе из клада самые сущие пустяки, а остальное отдать на построение храма. Он возьмет себе сотни три… Ну, три с половиной!
Так думал Чоба, сидя у входа в землянку и отдыхая, пока Сергей, Листрат и Волосов кончали последние доделки.
Перед тем как разойтись, писарь, подмигнув Листрату, обратился к Чобе:
— Ну, Илья Муромец, спасибо. Я уж думаю, не отдать ли тебе половину клада?
— Нет, — Чоба мотнул головой. — Четвертую часть, как было уговорено. Мне больше не надо.
— А то бери половину, нам не жалко.
Аленке показалось, будто писарь издевается над Чобой, но придраться ни к чему не могла — писарь говорил серьезно.
— Ладно, — Листрат встал. — Нечего шкуру делить, пока медведь по лесу бегает.
Чоба и Аленка ушли, взявшись за руки.
Сергей, закурив, сказал:
— Теперь Флегонту можно перебираться сюда. Да и пора — полиция по всей округе рыскать будет. А здесь не хуже, чем в церкви под алтарем.
— А я, Листрат, я ухожу из села, — заметил Волосов.
— Вот так да! Почему?
— Известие получил. Мне надо явиться в одно место, работа есть. А ты как?
— Подамся в Москву или в Царицын.
— А то пошел бы со мной, мы бы и тебе дело нашли. Эх, есть у меня дружки-приятели! Один Петька Стукачев чего стоит! Умница — почище Флегонта. Ну, будь здоров, Листрат. Видно, Татьяна тебя на свою линию поставила?
— Возможная вещь, что и поставит. — «Сматывает парень удочки», — подумал он о писаре.
Они разошлись.
В Двориках зазвонили к заутрене. Наступал страшный день.
Утром в понедельник Лука Лукич велел Арефу сбегать домой и взять у Петра клещи, молоток, замазку и алмаз.
Когда Ареф доставил все требуемое, Лука Лукич принялся за работу. Он знал понемногу все ремесла, необходимые в хозяйстве: был стекольщиком, плотником, умел и печь выложить.
Прежде всего Лука Лукич навесил сорванную с петель дверь кутузки. Потом починил правленский стол и приделал к нему ножку взамен оторванной ямщиком. Ареф разыскал в чулане оконное стекло. Лука Лукич вставил стекла всюду, где они были выбиты.
Так как Лука Лукич делал все основательно, не торопясь, — да и куда ему было спешить? — работу он окончил к концу пятого дня ареста. Даже большую заплеванную комнату правления Лука Лукич выскреб И вычистил.
Петр или кто-нибудь из домашних приносили ему еду. На ночь Лука Лукич приказывал Арефу запирать себя на замок.
Шел шестой день, а земский не являлся и не освобождал арестованного. Два дня Лука Лукич читал Евангелие. Наступил восьмой день, — Улусова не было. Лука Лукич радовался этому обстоятельству: земский мог засадить его только на три дня. Закон нарушен, и Лука Лукич потирал руки — ответит князек!..
Прошла еще одна ночь и еще одно утро: Лука Лукич сидел. Он позвал Арефа и попросил сбегать за старостой, чтобы тот освободил его по всей форме. Вернувшись с Большого порядка, Ареф сказал, что Данила Наумович после обеда куда-то ушел.
«Ну, ладно, — подумал Лука Лукич. — Уж теперь-то я доберусь до тебя, Микита Модестыч. Ответишь ты за беззаконие!»
Он пообедал и лег. Не успел он закрыть глаза, как раздались тревожные удары в колокол: били в набат.
Когда губернатор въезжал с конными стражниками в Духовку, старым Родивоновым был пущен по селу слух: царь отменил решение сената и послал в Дворики на Полевой князей Суд. Они, мол, уже в Духовке…
Кто-то из стариков начал скликать хозяев к волостному правлению. Поставили стол, накрыли его скатертью, выложили Грамоту, поставили икону и хлеб-соль.
Андрей Андреевич первым увидел всадников; действительно, был среди них и князь — Никита Модестович Улусов. Рядом покачивался в седле становой пристав Пыжов — начальник полицейского стана.
Пыжов попал в становые приставы из гусар. Он украл деньги, собранные офицерами на какое-то общее дело, пропил их и товарищеским судом был исключен из полка.
В полку его знали под именем Рыжий Мишка Подлец. Все человеческие добродетели гусар пропил и проиграл в карты. В мундире станового пристава по селам разъезжал негодяй, знавший, что он негодяй, павший так низко, что никакая надежда на очищение уже не могла возникнуть в его проспиртованных мозгах.
Внешность он имел самую заурядную и отнюдь не злодейскую, лицо пухлое, рыжие усы, потрескавшиеся губы, туповатые глаза, а над всем этим курчавились рыжеватые волосы.
Рыжий Мишка Подлец получил от губернатора приказ действовать с мужиками «строго и скоро», не щадя бунтарей и не допуская жалости. Если Улусов волновался, клял себя за вспыльчивость и трепетал от нехороших предчувствий, то Пыжов был совершенно спокоен и равнодушен к тому, что должен был совершить.
Позади отряда ехал в дрожках Данила Наумович, перехваченный невдалеке от села. Ему уже попало от Пыжова за то, что он не так поспешно снял картуз.
Андрей Андреевич, увидев казаков, сдернул шапчонку и склонил блиставшую на солнце плешь.
— Кто таков? — спросил Рыжий Мишка Подлец.
— Самый хамоватый из всех здешних хамов, — ответил Улусов.
Пыжов освободил ногу из стремени и ударил Андрея Андреевича носком сапога по лицу. Андрей Андреевич упал.
Пыжов догнал сотню.
Вдоль Большого порядка ехали молча.
Фрол, уже знавший, что за «князья» явились в село, попытался остановить отряд и всучить земскому хлеб-соль. Пыжов вытянул его нагайкой. Хлеб и соль упали на дорогу, лошади раздавили солонку, помяли каравай.
Около церкви Улусов и Пыжов задержались.
— Эй ты, сипатый дурак! — обратился становой к Даниле Наумовичу, сидевшему в дрожках, — был он ни жив ни мертв. — Бей в набат, созывай своих хамов.
— Десятских бы пустить, — прошипел Данила Наумович коснеющим языком. — Подумают — пожар.
— Не разговаривать! Делай, что велено. — Пыжов огрел Данилу Наумовича нагайкой.
Грузный Данила Наумович с трудом слез с дрожек и побежал за церковным сторожем.
Через несколько минут заныл треснувший колокол, и вот с огородов побежали мужики и бабы, спрашивая друг у друга, что горит, где горит. Но зарева и дыма не было видно, а колокол знай свое: «Дзон, дзон, дзон!..»
«… Дзон, дзон, дзон!..» Солнце как бы померкло, люди бледнели, с лиц их катился пот. Господи, да что же это? Пожара нет, а в колокол бьют. «Дзон, дзон, дзон!..» Какая еще беда, кого выручать, куда бежать?..
Степан будто помешался. Не видя ни огня, ни дыма, он дергал веревку, тяжелый язык бил по меди: «Дзон, дзон, дзон!..» — и бежал по улицам народ.
Сельский набат — страшное дело!..
— Вали! — скомандовал Рыжий Мишка Подлец.
Казаки, пришпорив лошадей, помчались вдоль порядка, плетьми подгоняя народ к волостному правлению.
Лошади храпели, скакали, не разбирая пути. Люди падали, казаки нагайками поднимали упавших.
Около волостного правления всадники осаживали народ в лужу, куда недавно Никита Семенович вкатил тарантас с Улусовым.
Теснимые лошадьми и подгоняемые плетьми, мужики лезли в грязную, вонючую воду. Тех, кто пытался сопротивляться, били нагайками.
Улусова и Пыжова не было: они заехали к какому-то «нахалу» перекусить и пробыли у него два часа.
— Куда же это вы нас запихали? — начали кричать из лужи. — Что же это за издевка такая?
Казаки деловито загоняли в воду пытавшихся вылезти.
— Стой, мужики! — сказал Андрей Андреевич. — Все равно хуже не будет.
Задыхаясь от быстрой ходьбы, подошел Данила Наумович. Улусов послал его узнать, тут ли Никита Семенович, а если нет — немедленно доставить его к волостному правлению.
Двое конных ускакали за ямщиком. Возвратились они скоро. Никита Семенович спал и был разбужен нагайками.
Он бежал по улице, а стражники скакали вслед, подгоняя его. Около лужи ямщик споткнулся и упал лицом в грязь.
— Ладно, — пробормотал он, залезая в воду. — Ладно, вашу про вашу… Баловаться так баловаться! — И, вытерев лицо, погрозил стражникам кулаком.
Наконец Улусов и Пыжов подъехали к волостному правлению. Пыжов был пьян, шатался в седле и протирал глаза.
— На колени! — распорядился он. — Н-ну!
Передние ряды мужиков стали на колени. За ними стали все.
Никита Семенович упирался.
— Меня не поставите! — зарычал он. — Я перед богом не каждый день на коленки становлюсь.
Улусов тронул Пыжова за плечо и что-то шепнул. Пыжов досадливо поморщился, но ямщика не тронул.
— Почему хлеб-соль? — спросил Улусов и ткнул нагайкой в сторону накрытого стола.
— Князей ждали, — вздохнул Андрей Андреевич. — Князей, дурни, ждали!..
Хоть и невесело было мужикам в эти минуты, но многие рассмеялись.
— А это что? А ну, подать мне бумагу! — приказал Пыжов, увидев рядом с хлебом-солью древний свиток.
Казак подал ему Грамоту, Пыжов, ничего не поняв в ней, передал Улусову. Тот посмотрел на Грамоту, торжествующе улыбнулся и начал медленно рвать ее на куски.
— Не смей! — истошно закричал Фрол Баев.
На него посыпались удары.
Улусов, скверно улыбаясь, рвал Грамоту. Все молча наблюдали за ним. Вот он разодрал Грамоту на мельчайшие кусочки и сунул их в карман. Народ взвыл и бросился из лужи. Казаки выхватили шашки. Прошла секунда… Улусова проняла дрожь: он понял, что этого народ не простит ему.
— Снять шапки! — приказал Пыжов, когда мужики были снова загнаны в лужу и поставлены на колени.
Головы обнажились.
— Кланяйтесь, — скомандовал Пыжов. — Кланяйтесь, рассукины дети!
Все склонили головы к воде.
— Еще раз. Ниже.
И снова склонились головы к воде.
— Ниже, ниже! — орал Пыжов. — Хлебните водички, хлебните, подлецы!
Лица мужиков погружались в вонючую жидкость, а Пыжов заставлял их кланяться еще ниже.
— Еще раз, мерзавцы, — сказал он, смеясь и ощущая необычайную игривость. — Тэ-эк-с! Вкусно, а? Ладно, повторяйте за мной: «Мы — бунтовщики и рассукины дети…»
— «…бунтовщики и рассукины дети», — повторило несколько голосов.
— «…а также и р-ракалии…» Веселей, веселей, честной народ!
— «…а также и ракалии», — нестройным хором повторил мир.
— «…сознаем свою вину перед государем императором и перед его верным слугой князем Улусовым…» Веселей, веселей, чертовы дети.
Мир сбивчиво повторил.
— «…и обещаем мы, подлецы и мерзавцы, больше не бунтовать, а зачинщиков выдать».
Мир молчал.
— Кто зачинщик? — крикнул Пыжов. — Выходи!
— Зачинщик сам господин Улусов! — ответил Никита Семенович.
— Взять! — приказал Пыжов. — Не мешайте мне, — обернувшись к Улусову, злобно прошипел он.
— Выходи! — Стражник ударил ямщика нагайкой.
Никита Семенович вышел из лужи. Вода, грязь и кровь стекали с него.
Пыжов вынул список и начал читать. Он назвал Андрея Андреевича, Луку Лукича, Петра и Сергея Сторожевых, попова работника Листрата и еще трех мужиков, когда-то нагрубивших ему и Улусову.
Все названные, подгоняемые плетьми, вылезли на сухое место.
— Я не виноват, — сказал Листрат. — Я на сходке не был. За что же меня?
— Молчать! — заорал Пыжов. — А кто кричал на сходке насчет государя? Кто его священную особу оскорблял?
— Докажи, что я! Не было меня на сходке.
— Доказать? Сию минуту докажу. — Пыжов вынул ногу из стремени и проделал над Листратом ту же операцию, которую он совершил часа два назад над Андреем Андреевичем.
Листрат взвыл, ухватившись руками за лицо.
— Па-адлец! Докажи ему… На колени!
Все вызванные стали на колени.
— Одну минуту, — остановил его Улусов. — Луку я приведу сам.
Он вошел в правление и, дав Арефу по физиономии, приказал отпереть холодную.
Лука Лукич читал Евангелие; он уже знал все.
— Сидишь? — спросил Улусов с гаденькой усмешечкой.
— Сижу, ваша милость, вас ожидаю.
— Тебя ямщик выпустил.
— Не он меня сажал, — внушительно отвечал Лука Лукич, — не ему меня и выпускать.
— Это все из-за твоего бунтовщицкого характера, — взвизгнул Улусов. — Это все по твоему тонкому расчету. Это ты подбил мужиков запахать мою землю?
— И я тоже. — Лука Лукич глядел прямо в глаза Улусову.
— Ты бунтовщик, ты оскорбил меня, ты посягнул на священную собственность. Ты стал врагом государя.
— Никак нет, — почтительно проговорил Лука Лукич. — Это вы напраслину на меня возводите.
— Ты меня своим характером не сломишь! Ты меня своим упрямством не возьмешь! Я из тебя выбью эту манеру.
— Никак нет, ваша милость. Что человеку богом дано, то людям не отнять. Только скажу наперед: прознает государь про твои окаянные дела, Микита Модестыч, он с тебя взыщет. И господь взыщет.
Улусов рассмеялся:
— Государь? Ду-рак! Государь соизволил приказать, чтобы все вы были примерно наказаны. Он казаков приказал послать, а зачинщиков судить. Тебя, значит, в первую голову. А за причиненные мне убытки взыскать с вас двадцать тысяч.
Словно громовой удар прогрохотал над Лукой Лукичом.
Улусов, расставив ноги, продолжал смеяться.
— Микита Модестыч, — трепеща от волнения, заговорил Лука Лукич, — ты крещеный человек. От крещеного человека в этот великий час правды прошу, к совести твоей взываю! Скажи, что государя помянул для красного словца.
— Не веришь, старый дурак? Указ государя у господина губернатора, копия при мне, я ее вам должен объявить. Читай и устрашись, мятежник! — И ткнул в лицо Луки Лукича бумагу.
Тот прочел и зашатался. Прислонившись к стене, он прошептал:
— Побожись святым крестом, богом заклинаю, что это не фальшь, что самим царем писано.
Улусов перекрестился.
— Теперь веришь?
Лука Лукич не отвечал. Побледневший, он стоял у стены… «Царь указ дал, царь судить приказал!» — кричало сердце. Мысли теснились, дурнота овладевала им, он не чувствовал под собой опоры, словно то, на чем он держался весь свой длинный многотрудный век, в один момент рассыпалось и обратилось в труху.
— Иди! — Улусов схватил Луку Лукича, чтобы выволочь на крыльцо, но взгляд старика остановил его.
— Ну, ваша милость, — хрипло выдавил Лука Лукич, — я не знаю, чего ты удумал сделать с народом, но одно помни: твои земли у нас под боком, твоя роща недалеко, скотина твоя нам известна, дорога к твоему дому тоже. Побереги себя: народ-то, кто ж его знает, на что он в лютости пойдет. И уж я его останавливать, как то делал несчетные разы, не буду.
— Ты мне грозить? Я тебя за такие слова на каторгу! — Улусов побагровел. — Я тебя так закатаю, ты у меня забудешь, как тебя звать. Иди! — И поволок Луку Лукича к двери.
Тот тряхнул плечами и сам вышел на крыльцо. То, что он увидел, бросило его в дрожь.
— Иди, иди, — подтолкнул Луку Лукича Улусов. — Вот их самый главный воротила, — сказал он Пыжову. — Из-за него все началось. Положить их! — обратился он к казакам, указывая на мужиков.
— Ладно, — выдавил Листрат и бросил на Улусова свирепый взгляд. — Дай бог, чтобы до смерти не забили, а там увидим, кому первому в гробу быть!
Лука Лукич лег без сопротивления. Теперь ему было все равно. Более страшной муки, чем та, что теснилась в его сердце, не могло быть.
— Лупи! — подал команду Рыжий Мишка Подлец.
Казаки, которым в Духовке выдали по «мерзавчику», засучили рукава, поплевали на руки.
Видно было по их спокойным и уверенным движениям, что подобную экзекуцию они совершают не впервые.
Луку Лукича били два дюжих казака. Он пытался подняться на колени, казаки валили его, а он опять поднимался. Тогда один из казаков ударил его шашкой плашмя.
Никита Семенович крикнул:
— По голове-то хоть не бейте! Старик ведь, звери!..
— Дай ему, Коваленко, — приказал Пыжов.
Казак, выхватив шашку, плашмя ударил ямщика по голове.
За Луку Лукича взялся сам Пыжов. Вдруг Лука Лукич вскочил и побежал, шатаясь, падая и опять вставая.
Казаки бросились за Лукой Лукичом. Пыжов опередил их. Заскочив наперерез бегущему, Рыжий Мишка Подлец в упор выстрелил в него.
Лука Лукич упал.
— Отнести домой! — приказал Пыжов, пряча револьвер в кобуру и досадуя на себя: вместо головы попал бунтовщику в плечо.
Остальное происходило почти в полном молчании. Не было слышно ни криков, ни ругани, ни стонов — ничего, кроме свиста плетей.
Выпоров «зачинщиков», Рыжий Мишка Подлец приказал въехать в лужу и пороть кого попало. Лошади давили людей, многие нахлебались грязи. Поднялся вой.
— Довольно! — приказал Улусов.
— Кончай! — гаркнул Пыжов. — Эй, Коваленко, довольно! Ишь, дорвался до мяса!
Казаки выехали на сухое место.
— Ну, сыты? — обратился Пыжов к миру. — Будете помнить, как бунтовать?
— Будем, — мрачно проговорил Сергей.
— Уж мы это запомним, господин земский, — добавил Листрат.
Никита Семенович вытер с лица кровь и грязь.
— Этого мы не запамятуем. — Кряхтя, он поднялся и плюнул Пыжову в лицо.
Становой выхватил шашку. Народ взревел и бросился из лужи. Улусов перехватил руку Пыжова.
— Хватит, — с дрожью в голосе сказал он. — Нас разорвут на куски.
Зубы Пыжова лихорадочно стучали. Он оттолкнул Улусова и занес шашку. Никита Семенович стоял перед ним с расстегнутым воротом рубахи, с оголенной шеей, готовый принять удар.
Шашка сверкнула на солнце, свистнула, и впилась в дерево: кто-то из мужиков, оттолкнув Никиту Семеновича, подставил палку.
Пыжов выронил клинок. Трясущимися руками он стал вытаскивать револьвер. Улусов обхватил его сзади.
Пыжов опомнился.
— Т-ты! — Он ляскал зубами. Т-ты! Ладно, я т-тебе!..
— Поедемте, — строго сказал Улусов.
Никита Семенович рассмеялся.
— Меня ни пуля не возьмет, ни шашка не посечет. Мне Фетинья другую смерть напророчила. «Не ложись, — говорит, — Микита, на мать — сыру землю, в ней твой конец».
Вечером Пыжов распорядился, чтобы староста купил на мирские деньги ведро водки, пива, закуски и доставил все в «Чаевное любовное свидание друзей», где разместились станичники, отдыхавшие перед тем, как выехать для расправы в соседние села.
Часа через два к старосте прискакал пьяный казак и приказал доставить в кабак семь баб помоложе и побойчей. Данила Наумович от такого приказа лишился языка. Казак огрел его плетью, ввалился в избу, увидел дочь старосты и начал гоняться за ней. Девка залепила ему здоровенную оплеуху и была такова.
К ночи в село вернулся из прихода Викентий. Таня рассказала ему обо всем, что произошло. Викентий тут же отправился в Нахаловку, где остановились Улусов и Пыжов, но земского начальника не оказалось: он уехал в Духовку к губернатору с докладом.
Через два дня, выпоров сотню мужиков в соседних с Двориками селах, Лауниц отбыл в Тамбов. За усмирение он получил орден, Улусов — высочайшую благодарность. Ничего не получил Рыжий Мишка Подлец, хоть и старался больше всех.
Возвратись в Дворики, Улусов проследовал к Ивану Павловичу, и здесь его ждал конфуз. Лавочник, зная настроение мужиков, наотрез отказался от аренды улусовской земли.
Пока Викентий искал земского начальника, Таня сидела на кухне и слушала рассказ Листрата. Его обмыли, рассеченную спину смазали кислым молоком и перевязали.
Он лежал на соломе, был весел и рассказывал, каким смешным чучелом выглядел Никита Семенович, упавший в грязь.
— Прямо сатана! Ну, сатана и сатана! — Листрат корчился не то от смеха, не то от боли.
— Лежи спокойно, дурачок, — остановила его Таня. — Нашел время смеяться…
— Да, барышня, да вы бы его видели! Водяной черт, ну, прямо как есть водяной! Меня бьют, а я со смеху давлюсь.
— Врешь! — прикрикнула на него Таня. — В такие минуты не до смеха.
— А я смеялся. Погляжу на земского, он весь дрожит, зуб на зуб у него не попадает, словно не нас порют, а его. Становой — тот уж именно подлюга! Он теперь у нас не заживется, я всем так сказал.
— Ну и дурачок! — Таня покачала головой. — Вот уж действительно выдумал, чадушко! Найдется какой-нибудь сумасшедший, прикончит Пыжова, а в ответе ты будешь — сам ему грозил.
— Ну и смеху же было!.. — отмахнулся от предупреждений Листрат.
— Сейчас смажем твою спину йодом, послушаем, как ты будешь смеяться.
— Не надо, барышня, — заныл Листрат. — Ну его, от него дерет хуже крапивы.
— Ничего, зато и заживет скорее. Лежи.
Она вышла. Через несколько минут в кухню робко вошел Чоба.
— Вона! — сказал он сочувственно. — Иссекли тебя, парень!
— Иссекли, Илюха.
— Больно, поди?
— Чувствительно. Хоть вой.
— Чоба не нашелся, что сказать.
— Ты небось насчет клада? — улыбнулся Листрат.
— И то.
— Рой один, Илья. Я, видишь, не могу. И писарь ушел из села.
— Вона! Куда?
— Не знаю.
— Боязно мне одному-то, Листрат. Сам знаешь: место заколдованное.
— Тебе клад должен открыться. Человек ты светлый, что стеклышко. Всю твою внутренность видно.
— И то. Тихий я.
— Ну и копай. Поправлюсь — подсоблю.
— Ныне не буду. Ныне день нехороший.
— Верно. Ты повремени недельки этак три-четыре. Нечистый покрутится около кургана, ничего не заметит, да и марш к себе в преисподнюю. А ты тут как тут!
— Ладно. Ну, я пойду. А как же Книга Печатная? Не нужна теперь, поди? Грамотку-то изорвал этот идол.
— Пригодится. Грамота без книги ничего не стоит, а Книга и без Грамоты силу имеет. Ты копай.
— Если найду, кому ее отдать?
— Учительнице. Или нашей барышне. Они люди ученые. Ну, ступай. Кланяйся Аленке. Бабу ты себе выбрал смышленую. Даст бог — поживете.
— И то! — Чоба вышел, пригнувшись на пороге, чтобы не задеть притолоки.
Таня принесла йод, чистые тряпки, вату. Вдвоем с Викентием они смазали и перевязали спину Листрата: тот орал как оглашенный.
— Хвастался, что под плетьми смеялся! Эх ты, герой-хвастун, — укоряла его Таня.
Покончив с перевязкой и приказав Листрату спать, Таня и Викентий пошли к Луке Лукичу.
Там орудовала Настасья Филипповна. Строго взглянув на вошедших, она проговорила:
— Вот до чего доводят бредни некоторых интеллигентов, — и ушла в угол отмывать кровь с рук.
Лука Лукич был в полном сознании. Фельдшерица сказала, что пуля пробила плечо, не задев кости, и вышла вон, миновав мышечные связки.
— Ну, что, Лука Лукич, пришлось пострадать? — спросил Викентий, садясь рядом с кроватью. — Говорил я вам, не затевайте скандала. Видишь, что получилось.
— Государя императора от меня, слышь, защищали, — ядовито усмехнувшись, сказал Лука Лукич.
— Чайку не хотите ли? — вмешалась в разговор Прасковья, жена Петра.
С ее толковой помощью Настасья Филипповна перевязала сначала Петра, потом Луку Лукича. Избитого Сергея взяла к себе родня, живущая поблизости от волостного правления.
— Собрать чайку, батюшка? Я прикажу Андрияну чурок наколоть.
Викентий отказался.
— Мы уже отпили, спасибо. Да, такие-то дела… — Он вздохнул.
Таня сидела безмолвная, понимая, что утешения были бы неуместны и смешны.
— Улусов мне сказал, будто я против царя пошел, — продолжал Лука Лукич. — И что в кутузке сидел — тоже придрался: почему сидишь, почему не ушел? Вот ведь он какой! А уйди — пожалуй, и убил бы. Вовсе непутевый человек.
Казалось, будто Луку Лукича больше всего волновало не насилие, учиненное над ним, а обвинение в том, что он бунтовщик. Он молчал о неизлечимой ране, нанесенной его вере в царя-батюшку; впервые в жизни притворялся старик, уверяя всех, что болит только избитое тело и раздражает напраслина, возведенная на него Улусовым. Он делал вид, будто дух его так же ясен, как всегда.
Лишь Викентий угадывал, что за этой бесстрастной покорностью судьбе кроется крушение надежд, потеря веры в царя. Он тоже молчал.
— Эка выдумал! — медленно выговаривал Лука Лукич, закрыв глаза. — Произвел меня в эти… Как их?
— В революционеры, — подсказала фельдшерица. Она сидела в углу и сердито курила.
— Вот, вот, — подхватил Лука Лукич. — Смехота одна!
— Ты бы уж молчал, дед, — вздохнув, заметила Прасковья. — Хуже бы не было…
— Не будет, — успокоил ее Викентий. — А что Петр?
— Прогнал меня, спит, — ответила Прасковья. — А все-таки помолчи, дед. Не к месту твои разговоры, — сурово добавила она.
— Нет, я в бунте не повинен, — кротко проговорил Лука Лукич.
— Блажен, кто верует! — Это сказала Таня.
— Вы, миленькая, хоть здесь-то не агитировали бы! — вспылила Настасья Филипповна.
— А что она такого сказала? — встал на защиту дочери Викентий. — Вся беда в том, что государь ничего не знает.
Лука Лукич, услышав эти слова, застонал. Таня усмехнулась.
— И государь и бог взыщут с них, — окончил свою немудрую мысль Викентий.
— Да что же это такое? — не вытерпела Таня. — Государь не знает, бог взыщет…
— Вот это верно, Танюша! Да разве тут возможно что-нибудь большое, настоящее? — исступленно заговорила Настасья Филипповна. — Да они сами спины подставляют: на, бей! А этот старый из себя святого корчит… Слушать вас не хочу, не желаю слушать! И, ради бога, молчите!
— Нет, вы напрасно, Настасья Филипповна. Если бы государь узнал, он бы этого так не оставил. — Викентий бросил упрямый взгляд на дочь. — И многое бы изменил, уверен в этом я.
Лука Лукич снова застонал.
— А Полтава? А Харьков? — спросила Таня.
Викентий не нашелся, что ответить. Прасковья, широко и сладко зевнув, перекрестила рот.
— Ваш бог, отец Викентий, — жестокий старик, если он позволяет так мучить людей. За что? Не верю я в такого бога. Прочь его! — Настасья Филипповна зарыдала.
Викентий подошел к ней, поцеловал в лоб и, ни с кем не попрощавшись, ушел.
Таня сидела недвижимая, плотно сжав губы.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Это хорошо. Пускай и он помучается. Тяжело, жалко, но ничего. Настасья Филипповна, полно вам, милая. Ну, мало ли что бывает. — Она обняла старую женщину.
— «Народная воля», — жестоко заговорила Настасья Филипповна, — таких Улусовых убивала, как бешеных псов. При «Народной воле» такие цари, которые начинали Ходынкой, были бы разорваны бомбой на куски. Гнева, Таня, разума в этих людях не вижу. Еще тысячу лет над ними будут издеваться — и стерпят. Из кутузки не посмеют уйти, сами под плети лягут, все оправдают. Проклятые, ненавижу их, ненавижу всех, всех!..
Прасковья бросилась за водой. Таня шептала Настасье Филипповне ласковые, успокаивающие слова.
Луке Лукичу стало горько и стыдно.
— Бабы, тошно мне, уйдите!
Таня увела Настасью Филипповну.
— Что с тобой, дед? — спросила Прасковья, проводив Таню и фельдшерицу. — Чего ты расстраиваешься?
— Ой, тошно мне!.. — Лука Лукич застонал. — За седую мою бороду, да на улицу, да в грязь, да в плети… За что он бил меня?..
— Кто он, дед? — в страхе спросила Прасковья.
— Царь, Прасковья, царь! Веру я потерял в него, — словно в бреду выкрикивал Лука Лукич. — Веру в божьего помазанника из меня его же слуги плетьми выбили. Тошно мне, тошно!.. Где же она, правда? Да пойми ты меня, господи! Пойми меня, вразуми! Чем я перед царем и перед тобой провинился, если меня так? Как же я сам перед собой оправдаюсь?
— Ложись, ложись, дед, — уговаривала свекра перепуганная Прасковья. — Господь с тобой, что ты говоришь-то?
— Тошно мне! Плохо мне, о-о, плохо! Уйди и ты, слышь, уйди!
Прасковья вышла.
Ночью к отцу пришел Флегонт.
Много лет не был он дома, и ничто не изменилось здесь. Даже кувшин, из которого мылся его отец, висел на том же месте, и кошелки для наседок, казалось, все те же, и стены избы не белились за это время. Еще чернее стал потолок и грознее смотрел бог-отец со своего престола.
Лука Лукич спал.
Флегонт долго смотрел на отца. Ни единой морщины не прибавилось на его продубленной коже, и борода не побелела — такая же пегенькая, полуседая, как всегда.
— Батя! — Он притронулся к безжизненно свесившейся с постели руке Луки Лукича. — Батя!
— Кто тут? — Лука Лукич приподнялся на локте. — Что это мне померещилось? Словно бы Флегонт тут?
— Я, батя.
Лука Лукич опустился на подушку и заплакал.
— Сынок, родимый!.. Избили меня, изувечили, за что? — Он вытер слезы. — Где тебя носило, сын?
— Далеко, батя. В разных местах был, разных людей видел.
— Какой же ты стал сурьезный, Флегонт, складный. — Лука Лукич провел пальцами по лицу сына. — Нашей ты породы. А вона Иван, старшой твой брат, чахнет. Чахнет Иван, кончается. Он помрет, и мне в могилу. Слава богу, хоть тебя-то довелось увидеть. Да ведь, поди, опять уйдешь? — И такая тоска прозвучала в отцовских словах, что Флегонт едва не заплакал.
— Уйду, батя, скоро уйду, — сказал он глухо.
— Давно приехал?
— Недавно.
— А-а!.. — старик вяло усмехнулся. — Стало быть, хоронишься? От кого хоронишься, сынок?
— От тех, кто тебя нынче избил.
— В роду нашем не было людей, которые хоронились от начальства.
— Завелись. Да и будут еще. Не один я, батя.
Тараканы, шурша, бегали по столу и стенам, скрипела кровать под тяжестью тела Луки Лукича. Прокричал где-то петух, и разом закричали все петухи на селе.
— Поздно, — сказал Флегонт. — Спать бы тебе, батя.
— Нет, постой, Флегонт, не уходи. Тошно мне одному. Скажи-ка, сын, за кого ты теперь идешь?
— За вас.
Старик улыбнулся.
— За нас! Сам прячется, а тоже храбрится, Аника-воин! В родной дом ночью крадется, а храбрости хоть отбавляй. Смешно… Право слово, смешно.
— Ну что ж, батя, — охотно согласился Флегонт, — смешно, верно. Но и то верно, что я за вас.
— Много вас, наших защитников, — сердито заговорил Лука Лукич. — Я тебе в Питере сказал: не просили мы вас в защитники. И сейчас не просим! Сами за себя сумеем заступиться.
— Не кричи, батя, тебе нельзя. Да и часом нагрянут, куда мне деваться? Каторги для меня, поди, не хочешь?
— И то, — согласился Лука Лукич, — не буду. — Он помолчал. — Не слушай меня, сын, иди своей дорогой. Кто знает: может, ты как раз и встал на верный путь. Кто же его знает, кто же его знает… — И опять застонал. — Вот, Флегонт, государь-то наш батюшка… Меня, как разбойника, в кнуты!.. Где же правда, сын? Сколько лет по белу свету ходишь, не нашел ли ты часом, куда правду от мира схоронили?
— Я себе правду нашел, батя. Это правда и для всех. Только не время сейчас об этом… Встретимся еще.
— Может, встретимся, может… Один я. Кругом меня люди, внуки, правнуки, а я — один. Кто мне глаза закроет, когда помирать буду?
— Ты поживешь еще, батя! Наш род столетний, концов ему не будет. У тебя еще пара кирпичей осталась… — Флегонт усмехнулся. — Пока из-под тебя их не вышибут, поживешь!
— О чем, ты болтаешь? Какие там кирпичи? — сердито сказал Лука Лукич.
— А кто это всем твердил, батя, что над миром — бог, над землей — царь, над семьей — ты? Кто это говаривал: вышиби, мол, хоть единый кирпичик, ан все и повалится к чертовой матери? Одного кирпича уже нету. Один кирпичик вышибли из-под тебя, батя. Или не так?
— Замолчи! Не тревожь душу.
Но Флегонт не унимался.
— Улусов Ивану Павловичу хвастался царевым указом: вас в кнуты, вас судить, с вас кожу, и кости, и требуху, а двадцать тысяч ему, Улусову, положить на стол. Все царем писано… Или ты не знаешь этого, батя?
Лука Лукич молчал. Каждое слово сына словно кнутом обжигало его.
— Слышь, батя, а ты прикинь, может, кирпич-то этот от древности давно уже пылью стал?
Новые безжалостные слова! Новые страшные ожоги.
— А ты помнишь того молодого питерского адвоката? Что он говорил тебе, помнишь? — продолжал Флегонт.
Он понимал: не беречь сейчас надо мятущуюся, истерзанную душу, а навсегда выдавить из нее последние капли веры в то, во что верил отец многие годы.
— «Царь — дворянин, — говорил тебе тот адвокат, — он за дворян: за их шкуры и за свою шкуру». Что еще говорил он тебе, не забыл ли? «Если ваше сердце кровоточит, видя народную нужду, вы пойдете против царя, вы будете с нами, — с нами ваш путь». Тебя не пристав Пыжов и не дворянин Улусов били. Тебя бил дворянин Николай Романов. Батя, послушай, что говорит тебе сейчас твое сердце. Не согласно ли оно со мной?
Лука Лукич знал, что говорит сердце. На каждое слово Флегонта оно кричало: «Да, да, да!» Он думал: «А может, и взаправду только у Флегонта верная дорога? Может, те, с кем он, выведут нас из потемок?»
— Нас еще не очень много, батя, — текла задушевная речь Флегонта. — Но нас будет много. Нынче все избитые царем с нами. Раскачать их тяжело, но раскачаем. Придет время, подниметесь и вы и вместе с нашим братом-мастеровщиной добудете права и свободу. И вся земля от края до края будет вашей, и будут пахать ее люди так, как вы вспахали улусовские поля, скопом, в один ряд: один для всех, и все для одного. И земля откроет перед нами свои глубины и скажет: «Творите на мне великое и доброе, люди!» Так будет, батя, для того живет тот человек, попомни мои слова.
Лука Лукич покачал головой.
— Вы за кровь, а я не хочу ее. Довольно ее лили, Флегонт. Я хочу сделать все мирно. Выбили из меня один кирпич, но я на двух еще твердо стою. У меня есть бог и есть у меня семейство. Древле имя господне тверже камня. Оно не рассыплется во прах, сын. Ты иди своей дорогой, может, она прямей и надежней моей, не знаю того. Иди, сын, иди. Бог пошлет, повстречаемся на конце того пути. Ежели я отстану маленько, ты обожди меня.
Флегонт усмехнулся про себя.
«Что ж, — подумал он, — лиха беда начало!»
— Тошно, тошно, сынок, ох, тошно, темно мне! Так темно, так тошно, как и не бывало! — прерывая гнетущее молчание, сказал Лука Лукич. — Сделай для отца такую малость, почитай Евангелие про Христовы страдания. Душа моя скорбна и горит.
Флегонт снял с божницы Евангелие, нашел у апостола Матвея главу, где описывается молитва Иисуса в Гефсиманском саду, и медленно начал читать.
— «Тогда прииде с ними Иисус в весь, называемую Гефсимания, и глаголя учеником: «Седите ту, дондеже шед помолюся тамо…»
Лука Лукич тихо плакал.
— «И поемь Петра и оба сына Заведеова начат скорбети и тужити… Тогда глаголя им Иисус: прескорбна есть душа моя до смерти, подождите зде и ядите со мною…»
— И моя душа, сын, скорбит смертельно, — прошептал Лука Лукич. — Читай, читай!
— «И перешед мало, паде на лице свое, моляся и глаголя: Отче мой, аще возможно есть, да мимо идет от мене чаша сия, обаче не якоже я хощу, но якоже ты…»
— Не как я хочу, но как ты… Слышишь, сын? Вот что Иисус говорил отцу-то! И я во веки веков буду почтительным рабом бога.
Флегонт читал стих за стихом; глухо звучала в ночи евангельская речь.
— «Прииде к ученикам своим и глаголя им: «Спите прочие и почивайте — се приближися час и сын человеческий предается в руки грешников, восстаните, идем, се приближися предай мя…»
— Спасибо, Флегонт, спасибо, — слабеющим голосом сказал Лука Лукич. — Посплю я. Что же, пусть и надо мной будет воля господня. Видно, и мимо меня не пройдет чаша сия.
Лука Лукич задремал. Флегонт прикрутил фитиль лампы, поцеловал отцовскую руку и вышел.
В один из следующих дней, открывая церковь перед утренней обедней, сторож Степан увидел на дверях листок бумаги. Будучи человеком неграмотным, Степан не обратил на листок внимания, полагая, что он прилеплен псаломщиком, — тот имел обыкновение таким образом собирать певчих.
В тот день к обедне пришло немало народу. Всем хотелось поговорить о пережитом. Кто-то из грамотеев остановился у листка, написанного от руки печатными буквами. Вокруг читающего сгрудились люди. В листке было написано, что расправа с двориковскими и окрестными ни в чем не повинными мужиками учинена по приказу царя. Приводилось содержание царской телеграммы тамбовскому губернатору. Тут же рассказывалось, почему царь не пожелал принять мирского ходока Луку Сторожева и почему сенаторы решили земельную тяжбу в пользу Улусова, обрекая тем самым двориковских мужиков на голод.
«Земля будет нашей, а не барской, когда все села, все крестьяне будут действовать так же кучно и смело, когда вместе с городскими рабочими мы сбросим царя и всю его свору и установим свою власть», — так кончалась листовка, изданная, как о том значилось в самом низу, комитетом социал-демократов.
Мужики кряхтели и чесали в затылках, слушая простые и доходчивые слова. Вдали показался Викентий. Мужики повалили в церковь. Листовку кто-то спрятал.
Еще две такие же бумажки были обнаружены в разных местах: одна на дверях волостного правления, другая у входа в «Чаевное любовное свидание друзей».
Мужики сходились в избы и рассуждали о невиданном и неслыханном событии в жизни села. Глубоко залегла в душе людей ясная мысль листовки. Имя царя старались не произносить, но каждый думал о нем… Семя сомнения в справедливости «царя-батюшки», брошенное Флегонтом, попало в сознание людей. Оно не зачахло, оно дало робкий росток.
Листовку Данила Наумович отправил Улусову. Тот приехал в село, допросил человек двадцать, явился в дом священника, показал листовку Тане, призывал сознаться в том, что она написала ее.
Таня неопровержимо доказала, что никакого отношения к листовке не имеет. Викентий и стряпуха Катерина клятвенно подтвердили, что Таня, возвратись вечером от Андрея Андреевича, легла спать и была разбужена Катериной в десятом часу, то есть уже после обедни.
Улусов, расстроенный и взволнованный новым происшествием, уехал к себе, решив не докладывать начальству о найденных листовках, и ограничился тем, что приказал установить за Двориками полицейское наблюдение.
В то же время в старую сторожевскую избу принесли Сергея. Лука Лукич спал, Андриян и Петр толковали о листовке. Разумеется, и Петр и Сергей догадывались, кто ее написал, но ни единым словом не обмолвились о том.
— Болит все, как огнем жжет, — прохрипел Петр.
— Вот не лезли бы не в свои дела, — хмуро обронил Андриян. — Путаетесь с учительшей. Она вас добру не научит.
— Молчи, голенище! — крикнул Сергей. — И без тебя худо.
— С ними якшаться — голове целой не быть, — надрывно кашляя, продолжал Андриян. — Наше дело мужицкое — землю пахать. Вона дед — весь век землю пахал, и ничего ему не было. А как начал по адвокатам болтаться — ему и всыпали. Наше дело земляное, а не книжное. Кабы за каждую книжку десятину земли давали — это было бы дело. А так, хоть тысячу их прочти — земли не прибавится.
— Земли не прибавится, зато умишко набежит, — раздраженно заметил Сергей.
— У кого он есть, — возразил Андриян, — у того и без книжек хватит. А у кого нет — хоть всю жизнь читай, умнее не будешь. И богатства тоже не прибавится…
— Да замолчи ты, солдат! — со стоном выдавил Петр. — Уйми ты его, Серега.
— А ты не ори, деда разбудишь! — прикрикнул на Петра Сергей.
— Ах, кабы мне волю! — помолчав, заговорил Петр. — Я бы вам показал, как надо жить! Я бы из села долой, поставил бы посередь поля хутор. Никуда не ходить, никуда не ездить — кругом моя земля.
— Так тебя из мира и выпустили. — Андриян зло крякнул. — Нынче — ты, завтра — другой…
— И кто это выдумал, кой черт догадался держать мужика в обществе? Никакого тебе простору, все с поклоном к старикам. Кланяюсь, мол, вашей милости! А я не желаю кланяться.
— Гордыни у тебя, Петр Иванович, много. Гордая у тебя башка. Тяжко жить с такой башкой, — Андриян сплюнул. — Такую голову плечам носить невмочь.
— И этот дьявол!.. — прошипел Петр, косясь на деда. — Держит всех в клетке! Деремся, врозь глядим, ан нет, живи вместе, кажи вид.
— Да-а, здоров Лука. Всех вас переживет.
— Не переживет, — уверенно проговорил Петр. — Он только виду не показывает, что боится смерти. Бабка померла, сыновья померли, старшой сын помрет… Ну и он вслед.
— Дай напиться, — попросил Сергей.
— Андриян, дай ему воды.
— А тебе что, лень ноги спустить?
— Я сам иссеченный. А впрочем, ничего — держусь. Всех я вас крепче, всех я вас переживу.
— Потому, что у тебя сердце чугунное. — Сергей высказал наконец давнишнюю свою мысль. — Ты вовсе не человеческого роду. Тебя все люди боятся. У тебя, говорят, в темноте глаза ровно у волка.
— Плевал я на них. Пускай болтают. «Волк, волк!..» Сами-то каковы? С волками жить — по волчьи выть. Чуть чего прозевал, так тебя цапнут — дух вон. А я желаю первым цапать, понял?
Проснулся Лука Лукич.
— Ты что не лежишь, Петр? Не належишься. Хозяйство не любит, чтоб хозяин в постели валялся.
— Да, глуп земский, — Лука Лукич вздохнул. — Теперь он еще больше нас бояться будет. Я ему сказал кое-что, авось запомнил. Либо он нас всех подушит, либо бежать ему от нас сломя голову. Ему с нашим народом не жить.
— Народ поджарить его грозился, — сказал Сергей. — И поджарят, пожалуй, а?
— Сожгут, — подтвердил Петр. — Сейчас Зевластов проходил, веселый и песни поет, все с него как с гуся вода. Уж он Улусова и так и эдак.
— Больно тебе, дед? — спросил Сергей.
— Не телу — душе больно.
— Вот уж тебя, дед, избили неправильно. — Петр застонал. — Такого, как ты, бить вовсе не следовало бы…
— Ничего, умной будет, — Сергей усмехнулся. — Больно он свят. Ему святость жить мешает. Все попа слушается, а поп иной раз такое несет…
— Молчи, щенок! — Лука Лукич вздохнул. — Эка чего сказал!
— У господ набрался, — вставил Андриян. — Все с поповой дочкой, да с учительшей, да еще с этим непутевым, с лавочниковым Миколаем.
Лука Лукич не слушал солдата.
— Да, — говорил он, — вот храм нужно строить. Храм выстрою и помру. Тогда делайте, что хотите. Хоть разрежьте избу на сто кусков, мне все равно.
— Поживешь, — вмешался Сергей. — Смерти твоей никто не желает. Чего ты о смерти заговорил?
— И то, пожалуй, рано, — тут же передумал Лука. Лукич. — Годков двадцать протяну. По ногам определяю, — ноги у меня твердые. И руки ничего. А почему? Потому, что я сух, кишки у меня тонкие, у меня внутри гнить нечему. Вон староста, Данила Наумыч, — тому жизнь недолгая. У него в нутре сало, а старое сало — оно дает течь. Тут уж гроб. А у меня жиру вовсе нет, я имею от жиру средствие, а какое — того вам не скажу. — Лука Лукич помолчал. — Покажи мне бумаги, что составил подрядчик, — обратился он к Андрияну.
Андриян взял с божницы и подал старику смету на постройку церкви. Лука Лукич долго рассматривал ее.
— Слышь, дед! — Петру надоело ждать, пока Лука Лукич окончит свое занятие. — Что я узнал…
— Что?
— Ты бывал в Каменном буераке?
— Спроси меня, где я не бывал.
— Он в улусовскую землю входит, так ли?
— Ну, входит, ну и что?
— В прошлые времена там, слышь, камень ломали, известку добывали. Верно это?
— Шею там двое сломали, это точно. И поделом — не суйся камень добывать, раз тебе земля дадена.
— Верно, верно, дед, — поддакнул Андриян. — Наше дело земельное!
— Молчи, тебя не спрашивают! — огрызнулся Петр. — Вот бы нам взять на каменоломню ренду да самим камень ломать. И церковь строить легче, и дело подходящее.
— Это не мужицкое дело, я сказал.
— Почему не мужицкое?! — упрямо продолжал гнуть свое Петр. — Сам не желаешь — мне не препятствуй, слышь, дед.
— Я давно вижу, как тебя на чужих хребтах поездить тянет. Ну, полезай, ломай камень, — нехай тебе башку своротит за твою алчность.
— Руки загребущие, глаза завидущие! — Сергей недобро рассмеялся.
— Слышь, Петька, мне одному с десятниками да с подрядчиками не управиться, а ты в цифири ловок. Счеты с ними тебе поручаю. Но ежели из церковных денежек хоть копейку украдешь, перед всем миром ославлю.
— Нужны мне ваши копейки, — обиделся Петр.
— Не ваши, а божьи. Я теперь только богу слуга.
— Не украду, — сумрачно пообещал Петр.
— А камень — твое дело. Может, Улусов отдаст тебе каменоломню. Он теперь отходчивей будет. Небось сам-то ходит как выпоротый. Только денег тебе на то не дам. Как хочешь начинай, как хочешь кончай, — твои прибытки, твои убытки. Я в это дело грошом не встряну.
— Обернусь, дед.
— Кто-кто, а уж Петр Иванович обернется, — съехидничал Сергей. — Этот свое найдет.
— Мы с тобой, Андриян, завтра же в Каменный буерак подадимся, — весело заговорил Петр. — Поглядим, что там есть. Ан на клад напхнемся. Тут, слышь, кругом кладов позарыто.
— Болтовня, только и всего. — Лука Лукич сердито засопел. — Когда мне годов двадцать было, я тоже клад искал. И место нашел верное, и все знаки были, а не дался клад. Вот что, Петр, — сказал он после молчания, — найди двух-трех стариков — есть у нас в приходе такие богобоязненные, — уговори их пойти с кружкой собирать на построение храма.
— Можно и молодых послать: быстрее бегают, — отозвался Петр.
— Молодые пропьют, — заметил Сергей. — Вы Андрияна пошлите. Он вам соберет. Он уже в кабак не забежит!
— Но, но!.. — прикрикнул на него Андриян.
— Ох-хо! А суда не миновать… Вот суд пройдет, с хлебами управимся, да и зачинать надо постройку. — Лука Лукич замолчал.
— Да, потаскают нас теперь по судам, — с тоской сказал Петр. — Мало их у нас было.
— Суд людской — не суд божий. Перед богом страшно ответ держать. Сергей, ты лежал бы смирно, не тревожил бы спину. Господи, помилуй мя, грешного… «Отче наш, иже еси…» — Лука Лукич долго шептал обрывки молитв, потом попросил воды, выпил целый ковш и сказал: — Спать буду, уходите.
Петр и Андриян ушли. Сергей обернулся к Луке Лукичу:
— Дед, а дед…
— Чего тебе?
— Дед, ты за церковными деньгами посматривай.
— Ах, беда! Так и норовят друг в друга вцепиться.
— А чего ты Петьку в семействе держишь? Не желает — отпусти.
— Тот кирпич не вашего разума.
— Какой кирпич?
— Не твоего ума дело, говорю. Чего тебе не спится? Спи!
— Дед, а Улусову это даром не пройдет, а?
— Не пройдет.
— Ну, спи, дед.
— И то сплю.
Иван Павлович обнаружил пропажу двухсот рублей. Каждый вечер, уходя домой, он захватывал дневную выручку и клал в известное место: он не верил банкам и деньги держал дома.
В горнице на буфете стояла деревянная модель церкви, купленная по случаю в Тамбове. Она и служила лавочнику хранилищем красненьких, синеньких и других бумажек.
Иван Павлович имел с чаевного заведения, с лавки и мельницы не такие уж большие доходы, как представлялось многим.
Он сам ездил за товаром в Тамбов, вынюхивал, где можно купить подешевле, не торговал плохим товаром, не доливал керосин водой, не держал гнилых сапог, жидкого дегтя, плохо сделанных хомутов, сырого сахарного песка. Накидывая две копейки на осьмушку чая, он одной копейкой оправдывал свои расходы, а другую клал в карман, что составляло в год тридцать два целковых только на одном чае. Но в селе употребляли не только чай, но и сахар, соль, керосин и табак. Маловато двориковцы покупали, с горечью отмечал Иван Павлович, но все же гроши и копейки оседали в кармане ежедневно много лет подряд, и толстенькая пачка сотенных бумажек давно была переложена из модели в железный ящичек, а он спрятан в печке: поставлен на выступ дымохода — никому не догадаться.
Да что там ящичек! Из модели ничего еще не пропадало, а тут две сотни разом. Иван Павлович дрожащими пальцами перебирал бумажки. Позавчера тут было восемь сотен, да пятьдесят два рубля, да сорок четыре копейки. Осталось шестьсот пятьдесят два рубля сорок четыре копейки.
«Кто взял две сотни?»
— Миколай, а Миколай!
Николай сидел с книжкой в кухне.
— Поди сюда.
Николай, укравший две сотенные и отдавший их на «общее дело» Волосову перед его бегством из села, отложил книгу и вихляющей походкой направился в зал.
Увидев сына, Иван Павлович быстро защелкнул крышку модели.
— Вы меня звали? — Николай, зевая, развалился в кресле.
— Слышь-ка, Миколай, у нас в доме беда, — скребя бороду, сказал Иван Павлович.
— Не понимаю, — процедил Николай. — Какая беда?
— У нас деньги пропали.
Николай с презрительным равнодушием рассматривал отца.
— Чепуха! В зале ночевал пристав — не он же украл. Впрочем, пройдоха, — и украдет, спасибо не скажет.
— Как же он замок-то отпер? На замке шкатунка-то, Миколай.
— Во-первых, не шкатунка, а шкатулка. Во-вторых, я и не знал, что вы в эту церковку денежки прячете. Нашли место!
— А ты не брал, сынок? Может, пошутил, а? Может, так, побаловаться, а?
— Да вы что, очумели?
— Господи! Да что же это? Надысь было восемь сотен, а теперь шесть сотен. — Иван Павлович открыл шкатулку и пересчитал деньги. — Шесть сот, как ни считай.
— Не надысь, а позавчера, — вяло поправил отца Николай. — Сколько в вас, папаша, серости — ужас!
— Ты взял! — закричал Иван Павлович. — Больше некому. Ключик из портков вытащил и взял. Отдай, мошенник!
— Отстаньте! — поморщился Николай. — Какой вы заскорузлый мужлан, право…
— Это ты на отца? Ах, ты!..
— Папаша, если вы скажете хоть одно бранное слово, я наплюю на порог вашего дома и уйду от вас. Мне и так совестно жить у… — он запнулся, — у эксплуататора!
— Что-о?.. У кого?
— Ах, этого слова вам не понять.
— Ос-споди, сынок, Миколай… На коленки стану, скажи, брал или нет?
— Встаньте, папаша. Вы просто гадки. Ну, предположим, я их взял. — Голос Николая дрогнул. — Ну, украл, если хотите. Что, вам от этого легче будет? Все равно пропали, — ищите не ищите — не вернутся.
— Миколаша, Миколай, сыночек, царица небесная! Да что же это ты?.. Не верю, не верю!
— Ну да, я взял деньги! — истерически выкрикнул Николай. — Не себе взял, не на баб, не на рестораны. На то вы мне, надеюсь, и без того дадите. Взял на такое, на что вы бы мне не дали, а я должен был дать. Взял не ваши деньги, а народные, которые вы с народа содрали. На народное дело и взял. Можете сказать становому, земскому, попу, черту, дьяволу, но отстаньте от меня, отстаньте! — Николай с отвращением смотрел на отца — тот на коленях полз к нему.
— Миколай, Миколаша! Ах, ты, за что же ты?.. — лепетал он.
— И я вам вот еще что скажу, — задыхаясь, проговорил Николай. — Вы мне и в Москву будете присылать столько денег, сколько я потребую. А не будет денег, всем скажу, что вы мне не отец, и что мать моя мне не мать, и дом — не дом, а проклятое место. Так и знайте, так и знайте. И не смейте меня ни о чем спрашивать, а если хоть пальцем тронете — сожгу! Все сожгу: и дом, и лавку, и ваш кабак, и мельницу. А сам брошусь в озеро. И вот еще что… Ольга Михайловна хочет строить школу, и выстроит, я знаю, выстроит. Вы должны дать ей в кредит железа, гвоздей и все, что нужно, слышите? Я не требую от вас жертвы, безвозмездного пожертвования и так далее, я не хочу, чтобы вы транжирили эти деньги, в конце концов они мои, и только мои. Но в кредит вы дадите.
— Микола, сынок, да где же я возьму?! — воющим голосом бубнил Иван Павлович. — На церковь, на школу…
— Не врите! Я знаю, где у вас лежит железный ящичек. Вы не откажете Ольге Михайловне. Может быть, она вашей снохой будет, понимаете ли вы? И убирайтесь отсюда, я вас ненавижу. Вы мироед, кровопийца, кулак! Когда все полетит вверх тормашками, вам первому пулю в лоб, так и знайте!
Иван Павлович от таких слов лишился языка. Его рыбий мозг, привыкший делить людей на два разряда — дураков, то есть нищих, и на умных, то есть богатых, — не мог ни вместить, ни переварить того, что сказал сын. Его сын! Миколай! Лавка, чайная, мельница, капиталы в железном ящичке, бессонные ночи, каторжная погоня за лишней копейкой, — ах ты, господи!.. Для кого все это делалось, как не ради него, Миколая, сынка, любимчика, студента! Мечта-то была — собрать деньжат, купить в Тамбове на главной улице доходный дом, в первый этаж пустить квартирантом, а на втором прибить к двери медную доску: «Присяжный поверенный Николай Иванович Челухов». Вот ведь какая была мечта-то… А как все обернулось? Чего отцу наговорил, какие слова-то страшные сказал! «И не тронь его, ни-ни, и не вздумай! Тронешь — сожжет, весь в меня, а меня народ недаром зовет «Огнем». Кровь-то предков, ох, сильна!»
— Миколай, сынок! — Иван Павлович, растянувшись на полу, хватал руки сына, слезы катились по его лицу.
Николай отшвырнул отца и, встрепанный, с капельками пота на лице, направился к двери.
На пороге, наблюдая эту сцену, стояла девушка с пышными волосами над лбом и капризно вздернутой верхней губой. Внимательно посмотрев на Николая, она иронически усмехнулась.
— Ага, это вы и есть? Таким мне вас и описали! — Ее губка снова выдвинулась вперед, придав лицу выражение смешной озабоченности.
— Простите, я, право… — оторопело выговорил Николай.
— Идемте! Не здесь же нам разговаривать.
Они вышли из дома в сад.
— Меня послал к вам Черный.
— Черный? А-а, знаю, — губы Николая раздвинулись в улыбку. — Костя Волосов, да? Он был здесь, но…
— Вы болтаете лишнее, — строго прошипела девушка. — Так можно нарваться на провокатора.
— Простите, — пробормотал Николай.
— Я слышала ваш разговор с отцом. Вы правы: либо чувства, либо рассудок. И ненависть. Не личная, а общественная, вековая, народная, понимаете?
— Да, да, я понимаю, — покорно, как ученик, повторил Николай. — Я его терпеть не могу.
— Черный сказал, что вы дали деньги на общее дело. Вы их экспроприировали?
— Да, я утащил их. Но это мелочь. А что вам, собственно, угодно?
— Мне нужно к Татьяне Глебовой, но так, чтобы никто не увидел. За мной могут следить. Проводите меня к ней задами, вообще, как хотите, но чтобы не заметили.
— Вы так и пришли?
— Да, а что?
— День сегодня прохладный, а вы так легко одеты.
На девушке была кургузая, едва доходившая до талии жакетка из шерстяной ткани и юбка, перетянутая широким кожаным поясом.
— Ничего, — ответила девушка. — Надо привыкать к лишениям. Да идемте же!
«Кто же она такая?» — думал Николай, шагая рядом с девушкой, но боялся спросить. Он был безмерно счастлив: вот оно, начинается настоящее дело! Это не скучнейшие разговоры с Таней по поводу всяких принципов. Он выполняет какое-то таинственное поручение, исходящее, конечно, не от бывшего писаря, а от самых «революционных верхов», от тех, которые готовят террористические акты, экспроприации, поджоги. Эта девушка не провинциалка. Одета оригинально, говорит убежденно, даже повелительно, — видно, не последняя спица в колеснице.
И вдруг Николай вспомнил: он же видел ее мельком в Тамбове, на вечере в женской гимназии. Тогда она была в гимназической форме и гораздо моложе, поэтому он и не узнал ее сразу. Это была она, та самая тамбовская знаменитая гимназистка, исключенная из последнего класса за политическую выходку. Господи, да, конечно, она!
— Вы же Александра Спирова! — выпалил Николай и остановился. — Не отказывайтесь, я узнал вас.
— Фу, какой же вы экспансивный! Узнали — и ладно, и молчите. — Сашенька сурово поглядела на спутника. — Плохой вы конспиратор. Да и выйдет ли из вас толк вообще? Сомневаюсь, ох, сомневаюсь, мой дорогой Белый! — Она употребила кличку, данную Николаю Волосовым. — Мне кажется, Черный преувеличивал, вознося вас. По-моему, вы храбры только со своим папенькой. Послушайте, вы думаете отомстить Пыжову за эту историю? Вы, конечно, сидели дома, тряслись под маминой юбкой? Презираю болтунов и трусов! Ненавижу маменькиных сынков и дочек!
— Но что я мог? — пролепетал Николай. — С ними казаки были.
— Станового пристава и Улусова настигнет карающая десница революции! — торжественно произнесла Сашенька. — Приговор над ними вынесен. Вы бы могли убить Пыжова? — вдруг в упор спросила она.
— Я? — Николай задрожал. — Кого?
— Я сказала, Пыжова. С дяденькой сама управлюсь.
— Что вы, что вы?!
— Деньгами не откупитесь, — гневно прошептала Сашенька. — Откупиться от проклятого прошлого можно только кровью негодяев. Украли две сотни — и вообразили себя Маратом. Убейте Пыжова! — Глаза Сашеньки впились в Николая.
У него взмокла спина.
— Что? — жалобно переспросил он. — Мне? Убить? Но чем?
— Украли деньги — украдите револьвер. Лавочники всегда держат оружие. Из револьвера эксплуататора убейте насильника. Ну?
Они стояли на дороге, заросшей травой; день выдался ветреный, было холодно. Грязные клочковатые облака стремительно бежали к западу над безлюдными полями.
— Трус! — с отвращением сказала Сашенька.
— Хорошо. — Николай еле шевелил языком. — Хорошо, я его убью. Но ведь он сейчас…
— Не сейчас, идиот! Убьете сейчас — сожгут село… Потом, после суда над мужиками. Вы ведь знаете, что их будут судить?
— Но я уеду в Москву.
А-а, ничтожество! — раздраженно выкрикнула Сашенька. — Так не уезжайте! Это важнее ученья.
И вдруг она рассмеялась. Смех ее был звонкий и заразительный. Она хохотала, а Николай стоял рядом — растерянный, ничего не понимающий, с мокрым лбом.
— Боже, да вы дрожите! — все еще смеясь, сказала Сашенька. — Вы даже вспотели. Представляю, как вы перетрусите, когда решитесь. Да ведь не решитесь, знаю я вас, лавочников!.. — Она брезгливо осмотрела его с головы до ног.
— Я не понимаю…
— Идите! Идите и забудьте, что я вам сказала, — повелительно произнесла Сашенька. — Революция не доверяет вам. А я презираю вас!
До дома Викентия они шли молча.
Таня гладила на балконе, когда Катерина сказала, что к ней идет гостья.
— Какими судьбами? — Таня обняла Сашеньку.
— Я так устала, Танюша, так устала!.. Представьте — восемь верст пешком. По межам, по пашням…
— Зачем же?
— Мне показалось, что за мной следят.
— Кому за вами следить? — Таня прикинулась непонимающей и беспечной, она не хотела быть откровенной с взбалмошной девицей, способной на любой необдуманный поступок.
— Вы наивный человек, Танюша, — пренебрежительно заметила Сашенька. — За мной следят, я знаю.
— Но почему же пешком, если даже следят? Верхом можно было, вы же умеете.
— Боже, как я виновата перед вами, перед всеми этими несчастными! Как я была легкомысленна. Как я смела задержать ту телеграмму!
— Поговорим потом, — холодно сказала Таня. — Вы устали? Снимите ботинки, я принесу ночные туфли. Катерина, чаю! Да что же мы здесь-то? Идемте в дом.
Таня повела Сашеньку в дом, заставила ее надеть ночные туфли, собрала чай.
— Ну, выкладывайте, что случилось?
— Хорошо, только, пожалуйста, не возмущайтесь! Итак, по порядку. Прежде всего — я от Улусова ухожу… Жить с этим негодяем под одной крышей? Ни за что! Поеду в Тамбов и там во все колокола раззвоню, что он наделал. В Тамбове даже аристократы записываются в либералы: не из-за убеждений, конечно, — вот еще новости! — а на всякий случай: поняли, прохвосты, чем запахло. С Улусовым перестанут знаться все его родные и знакомые. Сама тетка отвернется от него, уверяю вас, она ведь тоже либеральничает — потому мода, милочка. Не видать ему теткиных капиталов! Ему от всех домов откажут… Я достаточно наказана за легкомыслие и так страдаю! Я хочу загладить хоть часть своей вины перед мужиками. А его припугну скандалом на всю губернию. Потребую, чтобы он отказался от этой ужасной дани. Суда он, конечно, остановить не может, но отказаться от двадцати тысяч — это в ого власти. Идея, а? Идея, идея, милочка, признайтесь.
— Признаться, идея мне ваша совсем не нравится… Выходит так: с помощью шантажа облагодетельствовать меньшого брата?
Сашенька надулась.
— Ну, знаете, я хоть этим могу облагодетельствовать меньшого брата… А вы чем?
— Видите ли, Сашенька, мы никогда в роли благодетелей не выступали, да и не будем, разумеется, выступать.
— Хорошо, хорошо, — остановила Таню Сашенька. — Незачем сейчас затевать политические споры. Я ведь к нам по делам. Об одном не скажу — партийный секрет. Да, да, не стройте удивленного лица. Пришло время действий. Есть у меня дело к вам, тоже партийное, но не секретное. Вы слышали, что в будущем году решено открыть мощи Серафима Саровского?
— Нет… Мой отец об этом ничего не знает.
— Ах, мало ли чего не знает ваш отец! Из-за этих мощей тамбовский архиерей Георгий синодским указом переведен в Астрахань. Он был против открытия, его и убрали. Ну да черт с ним! Открытие мощей мы не можем игнорировать. Туда соберутся тысячи паломников. Меня уполномочили ехать в Саров с самыми неограниченными правами. Надо кое-что там приготовить, для этого нужен срок. Может быть, и даже наверное, туда приедет царь.
— Вы, что же, за царем будете охотиться?
— Нет. Впрочем, не знаю. Поедемте вместе. Там можно такого шума наделать!
— Ничего вам по этому поводу сказать не могу, вы понимаете сами. Такие вещи решаются не в одну секунду, да и не мной. А вот что вы мне скажите: действительно будут судить наших или это слухи?
— Нет, нет, точно. Вчера получила письмо от Николая Гавриловича… Я вижу, вы морщитесь? Пожалуйста! Я его тоже презираю — известный враль… Но дружу — либерал! Мы их всех используем. О том, что Пыжов и Улусов тут наделали, наши знают. — Сашенька особо подчеркнула последние слова. — Пыжов мерзавец и достоин одного — пули. С Улусовым тоже сосчитаемся.
— Сашенька, думайте, что говорите! — резко прервала ее Таня. — Вместо одного начальника пришлют другого.
— И того туда же!
— Третьего найдут. Кого-кого, а охотников на эти должности много. Ну, ладно, не будем спорить. Мы с вами не столкуемся.
— Будь я на месте правительства, — насмешливо заметила Сашенька, — я бы разрешила социал-демократам легальную деятельность. Они для устоев совсем не опасны.
— Во-первых, это вам сказал Волосов. Во-вторых, социал-демократы были бы очень признательны, если бы им, с вашей помощью, разрешили легальную деятельность, — иронически вставила Таня.
— Уж очень основательные у вас принципы. Сначала, видите ли, пролетариат надо обучать грамоте элементарной, потом политической, а потом, когда он будет совершенно сознательным, повести его в наступление. Лет на двести работы! — Сашенька рассмеялась.
— Вы читали что-нибудь о принципах социал-демократов?
— Читала, милочка, Лахтин давал. И после него… Такая скучища — скулы от зевоты сводит.
— Жаль мне вас! Много вы читаете и мало понимаете…
— Я понимаю одно: самодержавие надо уничтожать сейчас же, бить таранами его стены. Здесь пролом, там пролом, там рухнул столб, там другой, — глядишь, и все здание развалилось. Именно сейчас надо поднять и бросить взбаламученную стихию в бой, чтобы она смела все.
— Это же чистый авантюризм.
— Слышала я это от вас, слышала… Поймите, дорогая, у меня совсем иной путь, чем ваш, совсем иное назначение! — Голос Сашеньки принял торжественно-таинственный оттенок.
«Как это скучно и пошло, — она же разыгрывает из себя Орлеанскую деву! — Подумала Таня. — И главное, верит, что она тот человек, который спасет отечество…»
— Что же у вас за назначение? Замуж, что ли, выходите? — спросила Таня, переводя разговор в шутку.
Сашенька не пожелала заметить иронического тона.
— Я замужем никогда не буду! — с пафосом произнесла она. — Мне этого счастья, — она брезгливо поморщилась, — совсем не хочется… Вот вы и детей наплодите, и учить их будете, и все прочее. Господи, как я хотела уехать к бурам! Я бы там себя показала! Я умею стрелять из револьвера; тридцать шагов — цель бита. А вы небось револьвера-то в руках не держали? Послушайте, Таня, вы убили бы человека?
— Странный вопрос, — уклончиво ответила Таня.
— А я убью! — И, резко меняя тему разговора, Сашенька сказала: — Отвезите меня в Улусово! Сейчас же, если можно.
— Хорошо. — Таня пожала плечами, — Мне придется послать с вами Катерину: Листрат лежит избитый.
— И еще раз повторяю: мы предлагаем вам вместе действовать в Сарове.
Таня ушла, ничего не сказав.
Каменный буерак начинался неглубокой лощиной; через нее проходила дорога на Улусово.
По мере удаления от дороги лощина углублялась, края ее из пологих делались обрывистыми, а в четырех верстах от села буерак представлял собой глубокую расщелину с вертикальными стенами. Кое-где в них виднелись отверстия вроде пещер. Лет сорок назад родитель Ивана Павловича надумал ломать камень, шахту заложил на глазок, и в первый же день сорвавшиеся камни задавили насмерть двух мужиков. Каменоломня с тех пор была заброшена, и никто к ней не хотел притрагиваться.
Петр случайно подслушал, как Иван Павлович сманивал сидельца казенки пойти с ним в компанию и начать разработку камня.
— Слух есть, говорил Иван Павлович, — будто самый главный царев министр Витте удумал строить новую ветку от чугунки, и пройдет она верстах в двадцати от села.
Пока «винопольщик» думал да гадал, Петр решил взять каменоломню в свои руки. Он рассуждал так: начнут класть чугунку — быть ему богатым. Не будет чугунки — опять же не в убытке: мир строит церковь, понадобился материал, — пожалуйста: камень, известка — рукой подать, а уж он не прогадает.
Петр ходил по заброшенной каменоломне, прикидывал, заставлял Андрияна то там ударить ломом, то здесь: пробовал крепость породы.
— Ежели сделать все как следует, камень ломать можно. Конечно, береженого бог бережет, человека с умом и камень не ушибет, — определил Петр, когда осмотр был окончен.
— Не пойдут, — отмахнулся Андриян. — Камень наши мужики ломать не полезут. Я их знаю.
— Да еще как пойдут! Чего им зиму-то делать? На печке бока пролеживать? Мне бы на первый случай человек десять поотчаяннее набрать, а там валом повалят. Я тебя главным приказчиком сделаю, желаешь?
— Ну нет. Убьет кого — я же в ответе. Тебе бы улусовского немца, вот фигура. Этой собаке, хоть все мы околей, — нипочем!
— Да-а, Карла Карлыч, он бы, конечно… А то иди, жалованье положу. Что тебе в стариках-то вековать?
— Жди от тебя жалованья, — буркнул Андриян. — Нет уж, мозгуй как знаешь.
Петр решил завтра же сходить в Улусово договориться насчет аренды каменоломни.
В тот же день за вечерним чаем Викентий сказал Тане, что он написал царю письмо, где взывает к его милосердию, просит своим словом предотвратить кровавые последствия, могущие возникнуть в будущем.
— Папа! — Таня нахмурилась. — Неужели мне опять надо повторять, что царь не в силах что-либо сделать, будь он даже самым распрекрасным человеком. А ведь известно, что он мстительный, мелкий человек и умом не выше Улусова. Неужели ты этого не понимаешь? Интересы Улусовых — его интересы. Пойми это!
— Мое пастырское назначение состоит в том, чтобы напоминать грешникам: господь многотерпелив, но страшен гнев его.
— Значит, Луку Лукича били за то, что он прогневал бога? — допытывалась Таня, хотя и знала, что ее вопросы очень неприятны отцу.
— Я не о том.
— А за что господь гневается на Андрея Андреевича? — Таня рассердилась. — Не говори вздора.
— Что ж ты прикажешь делать? — Викентий тоже рассердился. — Молчать?
— Я тебе говорила и опять скажу: сними рясу. Ты ведь и в бога-то не веруешь.
— Перестань, Татьяна, я не потерплю таких разговоров.
— Ты калечишь свою совесть. Ты лжешь на каждом шагу.
— Ты говоришь вздор! — резко остановил ее отец. — Я священник и священником останусь.
— Тогда служи свои обедни и не лезь с письмами к царю.
— Как священник я должен поднять свой голос за примирение.
— Нет, ты лучше подними свой голос против Пыжова и против тех, кто держится за Пыжовых. И против того, кто является главной причиной всех несправедливостей, — против строя.
— Чего ты хочешь от меня? Чтобы я поднял руку на государя? Одумайся! Ну, ладно, бог с тобой, Таня. Мы еще посмотрим, кто из нас прав, ты или я. Только не сердись на меня.
Викентий поцеловал ее.
— Ей-богу, папа, — со смехом сказала Таня, — хоть бы ты в карты, что ли, играл. Или за Ольгой Михайловной поухаживал. Ты нравишься ей…
— Перестань говорить глупости. Я священник, ты забыла? — сурово возразил Викентий. «Нравлюсь?» — подумал он, а вслух, как бы отвечая на свои сомнения, проговорил: — Можно не пить, не играть в карты, не ухаживать за женщинами и быть рабом греха. Это страшнее всех других грехов.
— Да, это так, — рассеянно отвечала Таня. — А Ольга Михайловна тебе нравится?
— Таня, я бы попросил тебя… — Викентий чувствовал, как его лицо медленно заливается краской смущения.
— Если бы ты захотел, она пошла бы за тебя замуж, — с грустью заметила Таня. — И так бы это было хорошо. Я так ее люблю!
Викентий порывистым движением отодвинул стул.
— Я тебе уже сказал, — дрожащим голосом выговорил он. — Я тебя просил… — И вышел из столовой.
Вот тут-то Таня и поняла все, и так ей стало жаль отца и так тяжело сделалось на сердце, что она расплакалась.
Вошла Катерина и сказала, что Таню спрашивает Ольга Михайловна. Таня привела себя в порядок и вышла. Ольга Михайловна ждала ее в саду.
— Маленький у нас сад, но я не променяла бы его на улусовский. Здесь мне все так дорого.
— Только сыро очень! — Ольга Михайловна зябко повела плечами.
— Как у тебя дела со школой?
— Понимаешь, вдруг вваливается лавочник и на самом почтительнейшем диалекте выражает желание помочь. Предложил в кредит железо, гвозди и все что надо.
— Это не без участия моего отца, а может быть, и Николая, — рассмеялась Таня. — Николай в тебя влюблен — ты знаешь?
— Если его любовь выражается таким образом, я просто счастлива. Лавочник извелся в любезностях. Он сказал, что скоро я получу приговор сходки о покупке леса для строительства.
— Будущий свекор задабривает будущую сноху, — посмеивалась Таня, — а потом будет бить ее рогачом.
— Мы отложим помолвку, по крайней мере, на год, — отшутилась Ольга Михайловна. — Пусть сначала школу построит, а потом можно будет нос натянуть и свекру и жениху.
— Давай сядем, — Таня подвела приятельницу к скамейке около шалаша, где летом, охраняя сад, спал Листрат. — Скажи откровенно, как на исповеди… Пойми, это очень важно.
Ольга Михайловна поняла, о чем хочет говорить Таня.
— Послушай, ты знаешь, как и почему папа стал священником?
— Да.
— Ты можешь спасти его, — горячо проговорила Таня. — Он так запутался…
— Что я должна сделать?
— Любить его. Сказать ему об этом. Ты знаешь, он любит тебя.
— Нот, не знаю, — солгала Ольга Михайловна. — Но это но меняет дела. Ты же понимаешь, что он…
— Не может жениться? Да, пока он в рясе. Надо, чтобы он снял рясу.
— Бог с тобой! — удивилась Ольга Михайловна. — Что ты говоришь!
— Если ты его любишь и желаешь ему и себе счастья, заставь его снять рясу.
Ольга Михайловна покачала головой.
— Нет, — сказала она после раздумья. — Этого я не хочу делать. Это дело его совести. Ты же сама говорила о свободной совести. Да я еще и не знаю, люблю ли Викентия Михайловича. Нет, не знаю…
— Господи, какой же ты сухарь, Ольга! — Таня страдальчески наморщила лоб. — Пойми, он опутан суевериями и страхами, которые гроша не стоят, но вяжут его по рукам и ногам. Разруби их!
— Пусть сам найдет силы разрубить…
— Что у тебя за сердце? — Таня не скрывала раздражения. — Ты доживешь свой век черствой старой девой!
— Нет, я никогда не буду черствой. Просто я считаю, что человеческую совесть нельзя подстегивать. Совесть не любит чужих прикосновений.
— Где это ты вычитала?
— Напрасно сердишься. Не я начинала этот разговор.
— Хорошо, окончим его. Только запомни: если ты хочешь, чтобы любимый тобою человек был счастлив и не погиб, — это в твоей воле. И в твоей воле сделать его несчастным навеки. Пойдем, тут и в самом деле сыро, я озябла.
Около калитки они холодно попрощались и разошлись.
Викентий в этот же час шел к Луке Лукичу. Он понимал, что творится в его душе, и решил навсегда привязать к себе. Лука Лукич был один в старой избе; он лежал, думал и вспоминал каждое слово сына.
— Не спишь? — суровым тоном спросил Викентий, садясь в отдалении. — Мне показалось, что ты против бога замыслил восстать?
— Нет, перед богом я чистый, — тихо молвил Лука Лукич.
— Если ты чист перед богом, подпишешь ли письмо, которое я написал государю?
— Жалобу, что ли? — Лука Лукич застонал. — На кого жаловаться? На земского? На станового? На губернатора? А то тебе известно, что сам государь приказал выдрать нас как сидоровых коз? Мне Улусов цареву депешу показал, он народу должен был ее прочесть, да уж не знаю, прочел ли. Крест положил, что та бумага государева. Стало быть, на самого царя царю жалобу писать? Или кому еще? Богу? А кто ему ее доставит? Уже не ты ли?
Тон старика поразил Викентия.
— У тебя Флегонт был?
— Был.
— А! Понятно! Все это тебе наговорил он. А ты, словно малое дитя, повторяешь его сказки.
— Молчи, — оборвал его Лука Лукич. — О царе не поминай и сына в моей душе не марай. Честный он человек. И уж он-то знает, где собака зарыта.
— Ты кого сейчас в мыслях собакой назвал? — ужаснулся Викентий. — Или ты в бреду?
— Нет, в полном разуме. Что сын! У меня теперь только на себя надежда да на господа.
— На господа и на самого себя, — Викентий схватился за эти слова. — Только господь подскажет тебе, как без насилия и крови сговориться с обидчиками. Господь вразумит обидчиков, и они прекратят обиды и насилия.
— Твоими бы устами да мед пить! — раздраженно ответил Лука Лукич.
— Послушай меня, Лука! Ты знаешь, я не хочу худа народу.
— Знаю. На тебя никакой хулы не кладу.
— Не я ли, Лука Лукич, предостерегал Улусова, сказав с амвона, что помыслы его построены на песке?
— Ты, батюшка.
— Не я ли увещевал Улусова не раз и не два? Не я ли в тот вечер, когда он взял тебя в «холодную», предрекал ему всяческие беды?
— Ты, батюшка, ты! Бог тебя вознаградит! Ты перед ним наш заступник.
— Лука Лукич, — проникновенно начал Викентий. — Я тоже был терзаем сомнениями, но они не раздавили меня. Подумай, ведь и царь мог быть введен в заблуждение нерадивыми и злыми рабами. И эту депешу он подписал, обманутый аристократами. Слушай! Простые люди, обойдясь без вмешательства, могут мирно сговориться друг с другом, если воззвать к глубинам их сердец, ибо так учил нас Христос… Веруешь ли ты в Христа, нечестивый пес? — загремел вдруг Викентий.
Лука Лукич никогда не видел Викентия таким: странным огнем горели в полумраке его глаза, устрашающим было пылающее лицо.
— Верую, — охваченный страхом, отвечал Лука Лукич.
— Примирения с господом, а значит, и с царем, ожидаю, Лукич. Готов ли?
Викентий стоял напротив Луки Лукича — свет лампы падал на него, черная тень прыгала по стене.
— Я жду, нечестивый! Прокляну, отторгну!
— Пусть господь простит царя, а я ему простил! — проговорил Лука Лукич и откинулся, обессиленный, на изголовье.
— Аминь! — Викентий благословил Луку Лукича. Помолчав, он сказал: — Так вот, я написал письмо государю. Хочешь, прочитаю?
Викентий лгал Луке Лукичу и лгал себе. Не только расправой над двориковскими мужиками было вызвано его письмо к царю. Противоречия сельской жизни, которые некогда мешали ему писать книгу и с которыми потом он с такой легкостью расправился, на его глазах окончательно покончили со стоячим болотом, называемым общиной. Ее уже не было; враждующие не на жизнь, а на смерть Дурачий конец и Нахаловка взорвали старозаветный уклад. И если Фрол Баев еще склоняется то туда, то сюда, Андрей Андреевич и Иван Павлович вот-вот вступят в кровавый бой за землю, а стало быть, и за власть на селе. «И только ли на селе?» — спрашивал себя Викентий. Теперь он стал верить в могучее и мудрое царское слово больше, чем некогда Лука Лукич верил в возможную цареву милость насчет земли. Он молил царя дать из своих щедрот хоть что-нибудь разъяренному Андрею Андреевичу и предотвратить, он так и написал,
Что она надвигается, у Викентия не было сомнений. Он был достаточно умен для того, чтобы понять: если и в селе началось брожение умов, если и здесь появились антиправительственные прокламации, то что же творится на заводах и фабриках? И, кроме того, если сейчас в Двориках на тысячу душ всего десяток сеющих смуту, что будет через год, два, три?
Зачем же ему была нужна подпись Луки Лукича под письмом царю? Затем, чтобы тот удостоверил, как накаливались страсти и как необходимо немедленное милостивое вмешательство власти.
Луке Лукичу было противно думать о царе, по приказу которого его выпороли.
— Да нет уж, ты писал, ты и посылай, — отмахнулся он.
— Ну, хорошо, ну, ладно! — примирительно проговорил Викентий. — Отдыхай, поправляйся.
Викентий вышел.
Если бы он видел взгляд Луки Лукича, которым тот проводил его! Поп вырвал у него примирение с царем; оно было исторгнуто из помраченного страхом рассудка.
Ночные страхи недолговечны…
Утром, когда Викентий служил обедню, пришел десятский и сказал, что становой пристав вызывает Татьяну Викентьевну в волостное правление. Таня ушла, предупредив Катерину, чтобы отец не ждал ее. Викентий, вернувшись из церкви и узнав, что Таня вызвана Пыжовым, забеспокоился, хотел идти за ней, но тут принесли почту.
Викентий принялся перебирать ее и среди писем и газет, выписываемых им, нашел два номера псковской газеты. На бандероли стоял его адрес, но Викентий не мог взять в толк, кто бы мог прислать ему эту газету. И номера разрозненные, и в статьях решительно ничего примечательного. «Может быть, для Тани?» — подумал он, увидев в одном номере заметку о деятельности какого-то врача.
— Когда Таня вернулась, он спросил:
— Ты не выписывала псковскую газету?
— Нет. А что?
— Да вот получил с почтой два нумера, оба довольно старые, но адрес мой.
— Очевидно, недоразумение, — рассеянно отозвалась Таня, даже не взглянув на газеты. — Перепутали адрес, только и всего.
— А зачем тебя вызывал Пыжов? — осведомился отец.
Таня вместо ответа протянула бумагу из полиции.
В ней было написано, что Татьяна Глебова оставшиеся шесть месяцев поднадзорной жизни должна провести вне пределов Тамбовской губернии. Ей приказывали выехать в любой населенный пункт, за исключением Петербурга, Москвы и Одессы, проживание в которых ей тоже запрещалось.
Высылка была делом Улусова: хоть и не было у него прямых улик, но он все же считал Татьяну Глебову причастной к последним сельским событиям.
Таня нисколько не была взволнована, наоборот, полицейское распоряжение совпало с ее собственными намерениями. Так ладно все складывалось: номера псковской газеты и эта бумага пришли в один день! Она не понимала одного, почему власти с такой поспешностью изменили свое первоначальное намерение оставить ее в Двориках под надзором.
Викентия бумага до крайности огорчила. Он надеялся, что Таня останется жить с ним, — так опротивел ему одинокий дом, одинокая, тоскливая жизнь!.. И еще одно обстоятельство расстроило его: будь тут дочь, она, сама того не подозревая, послужила бы ему в некотором роде нравственной уздой. Но, с другой стороны, если Таня останется дома, Ольга Михайловна зачастит в их дом — они ведь так дружны! Он встречался с учительницей в школе, но обычно, окончив уроки закона божьего, без промедления уходил домой. После ночного разговора ему трудно было видеть Ольгу Михайловну. Он избегал ее общества, хоть и тянуло его к ней все сильнее. Сельские происшествия, приезд Тани отвлекли Викентия от чувства, охватившего его. Но что будет дальше? Нет, лучше пусть Таня остается! Викентий давно собирался похлопотать за нее, и тем более это нужно сделать теперь. Он немедленно отправится к Улусову. Он упросит его, он добьется, чтобы Таню оставили в селе!
Но Тане это было совсем не с руки. Она выставляла доводы один убедительнее другого, отговаривая отца от бесполезной поездки к Улусову. Не в тамбовских властях дело, ведь они разрешили жить ей дома под надзором. Значит, всему причина Питер. «Питер? — вздрогнул отец. — Попросить Филатьева?»
Он предложил дочери поехать в столицу.
Таня решительно отвела и эту мысль: она не хочет просьб, унижений, хлопот. Писать прошение она категорически отказывается. Зачем унижаться ей, зачем унижаться ему? Ей определено быть под надзором полтора года.
Год почти прошел, потерпим еще полгода, ведь ждали и терпели больше. Всего шесть месяцев разлуки, а там снова будем вместе и уж надолго, может быть, навсегда, — уговаривала Таня отца. — У тебя много хлопот с постройкой церкви, ты обещал помочь Ольге Михайловне в постройке школы. У тебя не будет времени тосковать. Ну, что делать, против рожна не попрешь, а унижать собственное достоинство не стоит.
Она уговорила отца, а тот не знал, радоваться ему или печалиться. Расстроенный, он уехал к благочинному.
Через час Таня была около кургана. К счастью, Чобы поблизости не оказалось. Флегонт был немало удивлен, увидев Таню в неурочный час.
Лепешинский прислал условный знак, — ответила она на его недоуменный взгляд и показала номера псковской газеты. — Вызывают нас обоих.
— Но как же ты?
Таня дала ему прочитать бумагу, полученную из Тамбова.
— Вот и отдохнул! — рассмеялся Флегонт. — А думали-то…
— А я рада: будем вместе. Да и мешаю я папе.
— Стесняется при тебе видеться с Лахтиной?
— Вероятно! Нет, это хорошо. В Пскове я смогу устроиться совершенно легально. Диплом в кармане, работу мне найдут, все складывается превосходно. И главное — мы вместе!
Флегонт решил уйти из села в ту же ночь. Таня обещала выехать следом за ним через неделю. Последующие события ускорили ее отъезд.
Вечером в поисках какой-нибудь книги на дорогу для Флегонта Таня забралась в отцовский шкаф. Из-под груды журналов на нижней полке она извлекла кипу листов, исписанных рукой отца. На первом листе стояла надпись крупными буквами: «Так больше нельзя!» Страничек, перевязанных розовой ленточкой, было около двухсот пятидесяти. При виде этой ленточки Тане стало смешно: розовая лента и розовые отцовские мечтания! Так вот над чем он трудился чуть ли не десять лет, вот над чем корпел ночами, вот о чем раздумывал, сидя с папиросой на крылечке! Милый, несуразный человек! Десять лет писать какую-то чепуху, чтобы потом, поняв, как все это безнадежно и безжизненно, перевязать розовой ленточкой и бросить на нижнюю полку — туда, где валялся бумажный хлам.
Таню обрадовало это открытие. Что-то неприятное, ставшее между нею и отцом после отрывочных, вслух высказанных Викентием мыслей о всеобщей гармонии, развеялось. Как хорошо чувствовать, что образ отца снова прояснился и остался таким же, как был для нее прежде, — ведь он ей заменил мать! Как хорошо, что холодность, возникшая между ними, растаяла и можно прямо и честно смотреть в его глаза.
Продолжая поиски книги, она наткнулась еще на одну довольно объемистую рукопись с заглавием «Насилие или примирение». Таня перелистала первые страницы.
Нет, это уже не досужие размышления беспочвенного фантазера. Это произведение зрелого врага революции. Да он и не скрывал этого. На странице седьмой так и сказано: «Революционер — это отрицание всего святого. Противник революционеров — контрреволюционер — исторически сложившаяся совесть русского народа. Христианин, ищущий установления справедливости путем примирения враждующих, путем классовой гармонии, ради высших интересов, может быть только контрреволюционером. Либо революция, либо контрреволюция — середины нет!» А идея отца о выяснении всех забот, пластом лежащих на сознании крестьянина и используемых социалистами!.. Или мысль об удовлетворении сельских нужд через независимый крестьянский «Союз примирения»?..
Таня листала страницу за страницей и чем дальше читала, тем яснее становился ей черный замысел отца.
«Откуда все это? Откуда? Боже мой, где же я это слышала, кто говорил?»
И молнией блеснуло: да ведь то же самое слово в слово говорил Флегонту жандарм Филатьев во время допроса!
Сердце Тани как бы вдруг остановилось: Филатьев и ее отец?!
Внезапно цепь событий во всей их последовательности возникла перед Таней. Она вспомнила свидание с отцом в тюрьме. Как он добился его да еще при таких исключительных обстоятельствах? Почему так настойчиво твердил о необходимости добровольного признания? А это из ряда вон выходящее по быстроте и легкости согласие властей на ее переезд к отцу… Потом столь же удивительное согласие на отъезд в Петербург для сдачи экзаменов… Наконец, мысль отца о поездке в столицу, чтобы похлопотать за нее…
Таня еще раз просмотрела даты, отмеченные в рукописи. Никаких сомнений: отец начал писать книгу тотчас после возвращения из Петербурга.
Значит, писал отец, но руководил им и безраздельно властвовал над его мыслями — кто? Последний из всех могущих быть на свете негодяев! Отец — и этот прохвост!
Ее отец — поп, вдохновитель отца — жандарм, тот же Зубатов под другой фамилией. Так вот что они хотят преподнести несчастным людям! Сфабрикованное в зловонных подземельях охранки, вытащенное из ямы идейных нечистот отец хочет выдать за Книгу Печатную? Ну, нет, этому не бывать!
Таня сказала Катерине, что вернется к ужину, и зашла к Ольге Михайловне. Вместе с ней, никем не замеченные, они пробрались задами к кургану.
Ужинали отец и дочь в молчании.
Как только Катерина убрала со стола и проковыляла на кухню, Таня, холодно посмотрев на отца, сказала:
— Я случайно наткнулась на книгу, которую ты пишешь, и прочитала ее.
— Какую книгу? — растерянно пробормотал Викентий и опустил глаза.
Взгляд Тани требовал ответа, но что мог он ответить? Он молчал.
— Ты стал каким-то малодушным, отец. Это не похоже на тебя.
— Как ты смеешь так говорить со мной? — вспылил Викентий.
— Перед тобой сейчас сидит твоя противница, — продолжала Таня. — Пока я враг твоих взглядов, — с угрозой добавила она. — Но в твоей воле сделать меня своим врагом вообще. Скажи, ты знаешь жандармского подполковника Филатьева? Кто разрешил тебе свидание со мной? Почему ты советовал мне сделать полное признание? Кто тебя подговаривал на это?
Каждый ее вопрос был подобен выстрелу, а каждый выстрел попадал прямо в сердце Викентия.
— Итак? — Таня не спускала с него взгляда.
— Какое ты имеешь право допрашивать меня? Да еще в таком тоне, — попробовал Викентий увильнуть от ответа.
— Итак? — просветленные гневом глаза преследовали его.
Я получил разрешение на свидание с тобой от Филатьева. — Викентий не мог больше лгать. — Но, Танюша…
— Не лги, папа! — выкрикнула Таня.
Викентий съежился: с таким презрением произнесла она эти слова.
— Зачем же ты, отец, скрываешь то, чего нет смысла скрывать? Ты угодил в яму, полную отвратительной грязи. Ты по уши в ней. Ты облеплен ею с ног до головы, от тебя дурно пахнет.
— Танюша! — страдая, молил ее Викентий. — Богом клянусь…
— Не клянись! — с ожесточением выкрикнула Таня. — Если ты думаешь, что бог есть, — он накажет тебя! Слушай… Всем нам известны взгляды Филатьева и еще одного жандарма — Зубатова. Не одного тебя они совратили. Зубатов развращает рабочих, строит для них подлейшие ловушки. Филатьев, очевидно, задумал строить такие же ловушки для мужиков. За твоей рясой укрывался подлец, провокатор… Оглянись, вон его тень!
— Чего же ты хочешь от меня? — с жалким видом спросил Викентий.
— Я хочу остаться твоей дочерью, — был ответ.
— Ты и есть моя дочь. Никто не в силах отнять тебя.
— Я требую, чтобы ты уничтожил то, что написал. Требую, чтобы ты прекратил всякие сношения с Филатьевым. Он погубит тебя, ты понимаешь, погубит в любую минуту. Ради бога, поверь мне, я лучше тебя знаю их!
Напрасны были ее уговоры.
— При чем тут Филатьев? И мы еще увидим, кто сделает больше добра народу, — не слушая дочь, гневно возразил Викентий, — ты со своими призывами к восстанию или я, преисполненный уважения к святыням России.
— Значит, нет?
— Нет! — воскликнул Викентий. — От своего призвания я не откажусь.
— Хорошо, — медленно проговорила Таня. — Я хотела вытащить тебя из охранки, агентом которой ты стал…
— Агентом? — не дав договорить дочери, возмущенно выкрикнул Викентий.
— Да! — с ненавистью глядя на него, ответила Таня. — Ты у них в списках. У тебя, наверно, и кличка есть?
Этим она доконала отца.
— Кличка? Какая кличка? Что я — пес, чтобы мне давать кличку?
Таня встала, повернула к отцу побелевшее лицо, что-то хотела сказать… Дверь закрылась за ней с грохотом, потрясшим дом.
Во дворе она разыскала Листрата и попросила отнести к ямщику приготовленную в путь корзину с вещами.
Никиты Семеновича дома не оказалось. Жена, плача, сказала Тане, что ее мужа, Луку Лукича, Андрея Андреевича, Сергея и Петра Сторожевых и еще трех мужиков арестовали час назад.
Таня переночевала у Ольги Михайловны. Ночью они снова были на кургане, а утром жена ямщика отвезла ее на станцию; в тот же день она уехала в Самару. Устроившись в поезде, Таня развернула тамбовскую газету. На первой странице было напечатано сообщение об убийстве станового пристава Пыжова…
Труп пристава был найден в Каменном буераке. Обнаружил его Андриян. Недалеко от каменоломни он заметил «что-то похожее на человека», как значилось в газетной хронике. Становой пролежал здесь всю ночь. Одежда его была цела, только на левом плече не хватало погона, выдранного с клочком сукна. Андриян побежал в Улусово. Земский начальник только что вернулся из объезда своего участка, где пробыл весь предыдущий день и ночь. Лишь по возвращении он узнал, что становой был у него и ночевал, как обычно, во флигеле. Ерофей Павлович, поставив с вечера в комнату ужин и выпивку, больше туда не заходил.
Улусов, выслушав Андрияна, немедленно поехал на место преступления и осмотрел труп. Пыжов лежал уткнувшись носом в лужу крови; убит он был выстрелами сзади, в затылок, очевидно, на близком расстоянии, потому что череп оказался разбитым. Все вещи, документы, часы и деньги в бумажнике Улусов нашел нетронутыми. Улусов велел обшарить весь буерак, но погона так и не нашли. Через некоторое время приехали следователь и врач. Они извлекли из головы убитого четыре пули, по которым было установлено, что стреляли из револьвера системы «смит-вессон». Никаких явственных улик против кого-либо следователь не обнаружил, но на всякий случай решили арестовать наиболее подозрительных молодых людей. К ним Улусов причислил и попова работника Листрата, дерзкие слова которого во время порки он хорошо помнил.
Листрат, как сообщалось об этом в газете, все отрицал, но, как на грех, ночь, когда произошло убийство, провел не дома. Где он ночевал, Листрат следователю не сказал.
Окончательный разрыв с дочерью, кровавые события в селе, наконец арест Листрата потрясли Викентия. Наивные мечтания принесли неисчислимые страдания многим людям и ему самому.
Однако, как ни странно, уход Тани лишь ожесточил Викентия. Вспыхнуло яростное желание доказать, прежде всего дочери, что он прав. Впрочем, хотя Викентий упорствовал в своих заблуждениях, совесть требовала что-то предпринять для смягчения последствий того, косвенным виновником чего он был.
Он пошел в холодную к Листрату, и тот признался ему, что в ночь, когда был убит Пыжов, он спал в омете с солдаткой, называть которую не захотел, боясь ославить ее. Вымазанные дегтем ворота — обыкновенная деревенская расправа с легкомысленными женщинами.
Успокоив Листрата, Викентий поехал в Тамбов. Прямо с поезда он отправился к Лужковскому. Об убийстве Пыжова адвокат, разумеется, знал и разразился по поводу двориковских событий цветистой тирадой, которую Викентию пришлось выслушать от начала до конца.
— Происшествия в вашем селе так напугали господина губернатора, что он собственноручно написал обязательное постановление, воспрещающее всякого рода сходбища, собрания и скопления народа больше трех человек на улицах, площадях, в скверах и иных общественных местах для совещаний и действий, противных установленному порядку и спокойствию. Боится манифестаций господин губернатор, ой, боится! А вот дальше: «При возникновении беспорядков воспрещается скопление публики как в местах, близких к ним, так и в дальних, причем по первому требованию полиции публика должна немедля разойтись, иначе…» Ну, вам понятно, что последует, если будет иначе. Вот-с следствие ваших двориковских происшествий.
Когда Лужковский сделал паузу, чтобы отдышаться, Викентий изложил ему свои соображения: надо добиться освобождения мужиков из-под стражи до суда, отдать их ему на поруки, освободить Листрата. Лужковский повел Викентия в судебное присутствие разыскивать дело.
Письмоводитель долго рылся в бумагах. Адвокат, рассвирепевший от ожидания, закричал:
— Если у вас крестьянские дела будут позади прочих, имейте в виду — терпение крестьян наконец лопнет, они пойдут на вас с дубинами! — И этими словами до смерти перепугал канцеляристов.
Дело было найдено. Продиктовав Викентию необходимые прошения, адвокат попрощался с ним.
Просьба об освобождении Листрата на поруки была удовлетворена без промедления. Распрощавшись, Викентий пошел в гостиницу к Филатьеву, — о том, что тот прибыл в Тамбов специально по делу двориковских мужиков, Викентий узнал от Лужковского по дороге в судебное присутствие.
Филатьев был очень удивлен холодностью и неприкрыто враждебным тоном Викентия.
Поздоровавшись, Викентий не без иронии поздравил Филатьева с заслуженным доверием верховных властей, поручивших ему столь щекотливое дело.
Филатьев, уязвленный ироническим тоном, растерялся.
— Любезный друг, признаться, не ожидал такой встречи, — начал он. — И потом, почему вы не ответили мне, и как продвигается ваша книга?
Викентий оборвал его:
— До моей книги вам нет никакого дела, а о нашей дружбе вы заговорили совсем напрасно. Вы меня знаете мало, я вас того меньше… Но и того, что о вас знаю, достаточно, чтобы прекратить всякие сношения с вами.
«Да он в кусты хочет! — взволновался Филатьев. — Ну нет, не на такого напал!»
— Повторяю, отец Викентий, — сказал он скорбно (на этот раз без притворства), — я мог ожидать чего угодно, но такого…
— Ничего вы не могли и не смели ожидать, господин Филатьев, — выпалил разъяренный поп. — Я глубоко возмущен и подавлен, да, да! Я был у вас, поддался на вашу удочку, и меня обвинили в связи с охранкой. Я вспомнил, как вы ловко подстроили свидание с дочерью, как учили требовать от нее признание, нужное вам. Вы задумали опутать меня вашими скверными сетями, милостивый государь, но этого не будет. Да вы что? Уж не задумали ли вы на самом деле сделать меня своим агентом?
— Агентом? — вскричал Филатьев. Мне вербовать в агенты своего единомышленника?
— Но смейте говорить, что я ваш единомышленник! Не заговаривайте мне зубы. — Викентий пришел в бешенство. — Ничто не отвратит меня от дела примирения, но никто из охранников впредь не посмеет направлять мои действия. Я пришел объявить вам, что не нуждаюсь более в ваших советах. Я не желаю, чтобы в этом святом деле участвовали жандармы и политиканы! Никаких сношений с вами у меня не будет. Я хочу быть независимым от всех и никаких уговоров слышать не желаю. Я и так едва не попал, как куренок, в ваше жандармское варево.
С этими словами Викентий вышел. Филатьев не знал, что делать от ярости.
Однако чувства чувствами, но начальство не зря послало Филатьева в Тамбов.
У губернатора в тот же день состоялось секретное совещание, на котором Филатьев изложил собравшимся главнейшие соображения охранки.
Революционерам нужна массовая сила, говорил Филатьев. Они ее находят прежде всего в рабочем классе, потому что это такая сила, какой революционеры не располагали ни во времена декабристов, ни в период хождения в народ. Попадая в массу рабочих, возбужденных социалистической пропагандой, крестьянские элементы пропитываются разрушительными идеями и несут их в деревни. Туда же начала направлять своих людей партия социалистов-революционеров. В деревнях в последнее время стали появляться и социал-демократы, до сих пор занимавшиеся исключительно рабочими. Сходка в Двориках, по мнению Филатьева, была результатом прощупывания настроений мужиков со стороны трех партий: социал-демократов, эсеров и анархистов.
Зубатовское движение уже развернулось в Москве, в Петербурге и на западных окраинах империи. Успех его побуждает перенести этот опыт в деревню, где движение может оказаться несравненным по результатам и создаст своего рода отводное русло аграрным страстям. Сейчас есть все основания приступить к такому опыту. Инцидент с Улусовым может послужить отправной точкой для дружных действий по водворению гармонических начал пока в этом мятежном селе, пока только там.
Предпосылку к тому Филатьев видел в скором суде над двориковскими мужиками. Суд должен быть милостивым. Затем надо сделать все, чтобы примирить Улусова с крестьянами.
Осуждение, последовавшее за этой речью, омрачило Филатьева. Губернские деятели оказались полными невеждами в социальных вопросах и несли такую ахинею, что Филатьев принужден был вновь и вновь разъяснять, а кое-кого и припугнуть. Он подчеркнул, что запашка улусовской земли и убийство Пыжова лишь начало бури.
Вечером того же дня, успешно окончив дела, получив заверение, что мужики будут выпущены из-под ареста, как только окончится следствие, и самолично убедившись в том, что бумага об освобождении Листрата подписана, Викентий в прекрасном настроении ехал на вокзал.
Около заставы, в конце Дворянской улицы, он увидел Николая Челухова. Тот тоже заметил Викентия и повел себя в высшей степени странно: не поклонившись, он юркнул в ближайшую подворотню. Викентий нахмурился: подозрительным показалось ему поведение лавочникова сынка.
…Николай очутился в Тамбове тайком от родителя. Отцу он сказал, будто едет к приятелю в соседнее имение и прогостит там два дня. В город он приехал затем, чтобы увидеть Сашеньку Спирову. Нашел он ее вечером в городском саду в компании офицеров. Выбрав подходящий момент, Николай окликнул Сашеньку:
— Я должен сообщить вам нечто важное.
Николай был очень взволнован, и, как показалось Сашеньке, его даже трясло.
— Хорошо, говорите, но скорее.
— Неудобно здесь, на виду у всех, — сердито буркнул Николай. — Тоже конспирация!..
Они ушли в темную аллею. Там Николай вынул из кармана что-то, завернутое в бумагу.
— Вот, чтобы вы не сомневались. Чтобы не думали, будто я только лавочников сын! — Он развернул сверток. В ном оказался погон полицейского чина с клочком выдранного сукна.
— Та-ак!.. — Сашенька внимательно посмотрела на Николая. — Признаться, не ожидала. Хорошо, студент, — милостиво сказала она. — Мы будем иметь вас в виду. Где вы остановились?
— Я завтра возвращаюсь в Дворики, а осенью — снова в Москву.
— Сообщите мне свой московский адрес, хорошо? — И улыбнулась, как всем покоряемым ею.
Николай глухо рассмеялся, прижался холодными губами к руке Сашеньки и скрылся в темноте.
Через два дня как ни в чем не бывало Николай появился в Двориках. Лавочник, услышав от Викентия, что он видел его сына в Тамбове, ничего не сказал.
На то у него была веская причина. После убийства Пыжова Иван Павлович обнаружил исчезновение револьвера, с которым ездил в Тамбов за покупками. Об этой пропаже он никому не сказал. Сына тоже ни о чем не спросил, но с тех пор стал усерднее в молитвах и в соблюдении постных дней. Неведомо, о чем он просил бога: о прощении ли своих грехов, о прощении ли сына. Все мужчины в его роду были убийцами. Один в припадке ревности задушил жену, другой погубил в каменоломне не одну душу, дед убил и ограбил проезжего купца-перса — и все в том же Каменном буераке. И сын пошел по той же дорожке.
— Кровь их пусть не падет на сына моего! — молился лавочник. — Знаю, геенны огненной мне не миновать! Но сына, сына моего помилуй, господи! — И клал поклон за поклоном.
Вместо Пыжова назначили нового станового пристава, тоже из офицеров, но пехотных. Он пил водку, а не коньяк, был обременен семьей и страдал честолюбием, безмерно рвался к чинам и наградам и в служебном усердии превзошел своего предшественника.
Судили двориковских мужиков после сенокоса; следствие по делу было закончено в спешном порядке. Свидетелями защита и обвинение вызвали Улусова, Ивана Павловича, Арефа, Ольгу Михайловну и Викентия. Хотя он и не был в селе во время сходки и запашки земли, защита все же настояла на вызове его.
Судил мужиков суд сословных представителей. Настроение суда с первой же минуты определилось в пользу обвиняемых. Благожелательное отношение к подсудимым суда было вызвано отнюдь не сочувствием к ним, а желанием приглушить остроту дела, снять с бунта политическую окраску, перевести происшествие в разряд
Председательствующий упорно направлял процесс именно по этому пути.
Публика (вход был по особым билетам) тоже довольно снисходительно отнеслась к мужикам, чему немало способствовали приторно-либеральное настроение общества и сами подсудимые. Держались они осанисто; даже Андрей Андреевич не заскакивал, а когда с ним случался такой грех, Петр дергал его за подол чистой, аккуратно заплатанной рубахи.
— Лука Лукич — главная персона на скамье подсудимых — произвол на всех самое благоприятное впечатление. Его могучая фигура, облаченная в легкую суконную поддевку, прекрасно гармонировала с достоинством, медлительностью и внешним спокойствием.
Между тем Луке Лукичу было очень стыдно сознавать себя судимым ни за что ни про что. Его бесили разряженные барыни, разглядывавшие подсудимых через стеклышки, словно зверей, солдаты, стоящие за спиной с обнаженными шашками.
«Уж лучше бы выпороли еще раз, да и дело с концом», — думал Лука Лукич.
Никита Семенович ухмылялся и шептал Андрею Андреевичу что-то смешное насчет барынь; тот похихикивал в кулак. Петр сидел мрачный. Его угнетало безделье. «Дела в хозяйстве стоят, — думалось ему, — Андриян пьянствует, дяде Семену никакой веры нет».
Остальные мужики вспоминали о брошенных семьях и хозяйствах, вздыхали и чесали в затылках.
Председательствующий, коронный судья, древний старикашка, немощным голосом переговорил с прокурором, защитой, пошептался с членами суда и приказал ввести свидетелей.
Свидетели, приняв присягу, последовали в отведенную для них комнату; председательствующий обратился к обвиняемым с опросом.
Лука Лукич отвечал спокойно, глаза его смотрели на членов суда прямо. Так же достойно держались во время опроса и другие подсудимые.
Обвинительный акт публика прослушала без интереса: дело во всех подробностях уже было известно из газет.
Председательствующий обратился к обвиняемым с вопросом: признают ли они себя виновными.
Луки Лукич солидно ответил, что перед лицом господа бога он не виноват.
— А перед лицом закона? — спросил его прокурор.
— Я на законе стою с тех пор, как себя помню, — ответил Лука Лукич.
Защита запротестовала против выходки прокурора. Судья сделал ему внушение. Было видно, что дело с самого начала поворачивалось в пользу мужиков.
Прокурор цеплялся к ответам Луки Лукича и все старался поддеть старика на свои крючки. Тогда голос Луки Лукича начал греметь, но и в этом громе не чувствовалось раздражения или вызова, а только возмущение против прокурорских каверз и сознание собственной правоты.
Сила этой внутренней убежденности была настолько могучей, высказывалась она с такой благопристойностью и величавостью, что суд одно мгновение являл собою зрелище полнейшей растерянности и смятения: главный зачинщик бунта оказался совсем не похожим на возмутителя, каким его изображало обвинительное заключение.
В сущности, Лужковский и прокурор пикировались вокруг показаний Луки Лукича, вследствие чего вопросы задавались только ему.
После того как Улусов окончил свои показания, Лужковский обратился к Луке Лукичу:
— Правда ли, — спросил он, — что господин Улусов вытащил вас из волостного правления за бороду?
Лука Лукич, помедлив, остановил взгляд на Улусове и ответил:
— Это, точно, было. Да, вона, поглядите на господина Улусова, эка помертвел!
Улусов и взаправду чувствовал себя прескверно: Лужковский отпускал по его адресу колкие шуточки, подставлял один капкан за другим; и как ни старался прокурор огородить Улусова, он то и дело попадал впросак.
На вопрос Лужковского Андрею Андреевичу, что он думает об отношении Улусова к мужикам, тот в простоте душевной выпалил:
— А он, ваша милость, всему селу петлю готовил. Он да его сподручный Карла Фрешер. Вот уж воистину сошлись два друга — змея да хапуга.
Это заявление было встречено таким дружным смехом публики, что председатель пригрозил очистить зал.
Два следующих дня были заняты свидетельскими показаниями Ольги Михайловны, Данилы Наумовича и Ивана Павловича. Они не смогли сообщить ничего такого, что укрепило бы шаткие позиции прокурора. Между тем Лужковский вытягивал из них такие показания, которые сводили на нет главные пункты обвинительного акта.
Ждали очереди Викентия — основного свидетеля защиты. Этот интерес подогрела прокламация, выпущенная социал-демократами и только что распространенная в Тамбове. Она была написана в очень резких тонах: социал-демократы обвиняли попа в сговоре с охранкой, называли его агентом Филатьева и совратителем крестьянства.
Экземпляр листовки через Сашеньку (она тоже присутствовала на процессе) попал к Лужковскому; тот, не утерпев, показал ее Викентию. Было это перед началом заседания. Викентий, прежде чем удалиться в свидетельскую комнату, разговаривал с Ольгой Михайловной по поводу школьных дел. Тут-то и появился Лужковский.
Отведя Викентия и Ольгу Михайловну в уголок, он прочитал листовку. Викентий стоял опустив глаза.
Когда чтение окончилось, Викентий, пробормотав что-то насчет глупости листовки, отошел.
Свои показания Викентий начал при гробовой тишине.
В сущности, это были даже не показания, а скорее речь в защиту от нападок социалистов и краткое изложении примиренческих идей.
Лука Лукич не спускал с попа настороженного взора; Сергей слушал его хмуро, уставив глаза в одну точку.
Хотя показания Викентия лишь в самой малой доле касались существа дела, никто его не прервал. Речь свою он закончил при той же тишине, которая сопутствовала началу ее.
От перекрестного допроса Викентия защита отказалась. Прокурор и тут потерпел фиаско: всех сидящих на скамье подсудимых поп охарактеризовал как добродетельных людей, никак не способных к бунту. Вскользь свидетель уколол Улусова, заявив, что если бы не его чрезмерная надменность и корыстолюбие, печального недоразумения не было бы вовсе.
Председательствующий прервал заседание, как только прокурор исчерпал неудачные вопросы.
Едва Викентий вышел из судебного присутствия, в толпе послышались крики: «Провокатор, агент, зубатовец!»
Крикунов изловили и отправили в участок, а смущенный Викентий медленно поплелся по улице.
В тот день, когда Лужковский должен был выступать с речью, он часа три колесил по городу, останавливался у каждой церкви, разыскивал сторожа, отводил его к пролетке и долго совещался, вынимая при этом часы и наставительно постукивая по ним пальцем.
Извозчик слышал лишь отдаленные слова:
— Вечером… Не прозевай, братец. Помни час… Потом еще получишь! — и прочее непонятное.
— Эти таинственные переговоры кончались тем, что Лужковский совал сторожу трехрублевую ассигнацию, садился в пролетку, многозначительно прикладывал указательный палец к губам, потом им же грозил в сторону кланяющегося сторожа и ехал к другой церкви.
Речь он начал в зале, набитом битком.
Было послеобеденное время, в суд явились все те, кто по занятости на службе не мог присутствовать на утренних заседаниях.
Николай Гаврилович встал, осмотрел публику, перебрал лежащие перед ним листки и начал:
— Господа судьи! Документы прочитаны, свидетели выслушаны, обвинитель сказал свое слово, но жгучий и решающий вопрос не поставлен отчетливо…
В зале — движение, лорнеты, как по команде, вскинуты, председательствующий прикладывает сухую ручку к уху, а Лужковский, сделав паузу, продолжает:
— Между тем вопрос этот рвется наружу. Заткните мои уши, завяжите мне глаза, зажмите мои уста — все равно он пробьется наружу. Он в фактах нами изученного дела, о нем вещают те вчера и позавчера заведенные порядки в одной из послереформенных барских усадеб, где противоестественный союз русского человека с немцем-управляющим обессиливал русского мужика…
Все взгляды направлены на Улусова. Взор земского, в свою очередь, устремлен на председательствующего, словно он ищет защиты. Но председательствующий не обращает внимания на взгляды Улусова, — ему надоело его нагло-трусливое поведение.
— Всякая чуткая душа, — говорил между тем Лужковский, — всякая пробужденная совесть требует от меня, чтобы решающий вопрос не был обойден. И я призываю вас благосклонно выслушать меня.
Судьи кивают головами, как бы выражая свое согласие. В такт им кивает публика.
— Чувство меры удержит меня, — проникновенным тоном заговорил Лужковский, — от многоглаголания… Моя совесть внушает мне, что я не вправе оставить на произвол судьбы то, что должно всецело владеть моими устремлениями, — заботу о будущности подзащитных, заботу о том, чтобы отклонить удар, направленный на головы этих несчастных.
Лужковский пьет воду. Все сидят, не шелохнувшись, и ждут, когда адвокат окончит интересное занятие. Стакан звякает о графин; Лужковский продолжает:
— И я глубоко убежден, что история возникновения прискорбного события имеет глубокие корни в прошлом.
Судья отнимает ладошку от уха и мелодично звякает колокольчиком, призывая адвоката не залезать слишком глубоко в прошлое.
— Бытовой (Лужковский подчеркивает это слово, давая тем понять председателю, что он отнюдь не желает залезать в глубины политического прошлого), бытовой, — повторяет он, — очерк дела выведет наружу действительные причины, мощные, неотвратимые, наличность которых меняет точку зрения на события.
Одобрительный шорох проносится по залу.
Изучим же бытовые факты дела. Особенность его — ничтожный, кошачий, по меткому выражению голодного остроумия, надел. Конечно, надел этот согласен с буквой закона, требовать от закона большего во имя идеального права нельзя. Для тех людей, которые не знают долга выше предписанного законом, которые не чувствуют, что закон — это лишь минимум права…
Председательствующий снова слабо звякает в колокольчик, но на этот раз Лужковский не снижает, а возвышает голос.
— …над которым высится иной идеал, идеал наживы, — для тех людей этот кошачий надел — факт безупречный.
В голосе адвоката рыдающие ноты. Дамы из публики, каждая из которых имеет свою земельку где-то среди просторов губернии, тем не менее тоже вздыхают и шепчут: «Кошачий надел! Ах, ах, кошачий!»
— Уясним же себе, что вышло из этой полуголодной свободы, дарованной нашему крестьянству сорок лет назад. Родилась необходимость вечно одалживаться у помещика землей. Долги росли, кредитор властвовал над должником, закабалял работой на себя… Вы посмотрите на этого крестьянина! — Лужковский простирает руки к Андрею Андреевичу.
На Андрея Андреевича обращены взоры всего зала. Он смущается и прячет глаза.
— На нем одна-единственная рубаха. Она вымыта, она залатана для такого события, но какие слезы лились на эти рубища, когда при тусклом свете ночника жена его чинила то, что уже не поддается починке. И это единственное, что оставил на нем кредитор.
Эффект колоссальный! Андрей Андреевич ежится под сотней устремленных на него глаз. Его прошибает слеза, он кряхтит и бормочет:
— Ах, ты, того-этого, и Марфу приплел, добреющий барин!
В головах дам зарождается очаровательная идея: завтра же преподнести этому мужичку новую рубашку.
— В этом положении, — говорил между тем Лужковский, — не было помина о добровольном соглашении. Фрешер предписывал условия, набрасывая на вечно кабальных мужиков новую петлю.
Все смотрят на обвиняемых так, словно хотят увидеть на их шеях следы тех самых петель, которые на них надевал отвратительный, злой, нехороший Фрешер. Не найдя следов, зал переносит внимание на адвоката.
Так завершалось и вступало в силу то, что Фрешер называл свободными, — Лужковский с презрительной гримасой нажал на это слово, — сделками экономии с крестьянами. Свободные! А триста пятьдесят дел, которые Фрешер возбудил против мужиков в течение десяти последних лет? А половодье сутяжничества, вымогательств, разорений? А неустойки, превышающие долг в два-три раза? А полная опись на неуплату малой доли долга?
Шумок в зале. Председательствующий тянется к звонку, но адвокат продолжает речь.
— Страшно и ужасно прошлое этих мужиков! Десятки лет сосал их Фрешер, десятки лет опутывал их сатанинской сетью условий, договоров и неустоек. В этом тумане потерялось все: вера в правду, в закон… Но они платят, господа судьи, платят, должают и опять платят!
Громкие аплодисменты — это Сашенька нарушает едва сдерживаемое благочиние судебного заседания. Судья хмурит седые брови, строго смотрит в зал, встает… Но Лужковский выручает свою знаменитую приятельницу. С пафосом он восклицает:
— Но вот появляется молодой барин и отбирает у них землю. Почему? Сам князь Улусов своим несчастным видом отвечает на этот вопрос. Он мучим раскаянием, и я верю ему. Его подбил негодяй Фрешер. И вот, лишенные последнего, мужики совершают то, за что их судят. Но разве они виновники этого события? Нет! Тогда спросят меня: кто же? Хотят найти подстрекателя, ищут его, указывают на достопочтенного Луку Лукича… Поглядите на него! Похож ли он на подстрекателя?
Теперь взоры всех сосредоточены на Луке Лукиче. Судьи и председатель снова с глубоким вниманием рассматривают его. Нет, они не верят, что Лука Лукич зачинщик и подстрекатель.
— Но кто же в таком случае является подстрекателем, если не он? — вопрошает адвокат. — Я знаю его! Я выдаю его с головой правосудию! И снова эффектно пьет воду.
Судьи и прокурор настораживаются, зал притихает, словно перед чем-то таким, что повернет все дело. Лука Лукич шепчет:
— Что ты, милый, не было, не было подстрекателей, что ты удумал?
— Бедность безысходная, бесправие, беззастенчивая эксплуатация — вот подстрекатель! Судите же его судом праведным!
Движение и громкое перешептывание в зале. Улусов мотает головой, словно его хлещут по щекам. Гул голосов усиливается. Лука Лукич кивает головой. Андрей Андреевич ерзает на своем месте. Никита Семенович ухмыляется: «Ай, мастак, барии!» «Не робей, братцы, этот выручит!» — шепчет он Петру. Тот отмахивается.
— Откуда же зародилась мысль, что может и должна принадлежать им большая часть улусовской земли? Отчего затеплилась, подобно лампаде средь глухой ночи, в мрачной душе поселянина надежда, что он не батрак, а настоящий земельный человек? Вы знаете причину. Все началось с древней хартии, в которой крестьяне видели высшее предопределение: им казалось, что эта хартия утверждала их право на землю. В грамоте этой упоминаются какие-то вольные многоземельные Дворики. И вот тяжкодумные крестьянские головы стали напряженно думать, забились сильнее привыкшие надолго замирать сердца…
Ольга Михайловна внимательно слушает адвоката, и усмешка появляется на ее губах всякий раз, как только Лужковский начинает на все лады склонять имя Фрешера. Викентий уже не раз примечал эту усмешку.
— Господа судьи! Откуда же подкралась надежда? Почему при одной мысли, что он сам может стать хозяином земли, крестьянин вдруг преображается, как сказочный богатырь, который до того беспробудно спал? Да потому, что она снится ему, эта земля, потому что и во сне и наяву в нем постоянно живут все те же думы о земле! Да, сон у мужика один и тот же! Ему снится собственная земля!
Петр Сторожев закрывает глаза — и вот перед ним его поля, поля до самого небосклона, и он, их хозяин, шагает по межам, опаляемым солнцем.
— Крестьянину снится, господа, — усердствует адвокат, — что он беспошлинно пашет, пашет до предела сил и натуги и в награду получает одно благо: быть сытым целый год. Вот и весь сон. Сон тяжелый, свинцовый, но и светлый, радостный, от которого никак не отмахнуться!
Андрей Андреевич жадно слушает, рот его открыт. Напряженно слушают Петр и остальные крестьяне. Никита Семенович прикорнул, снится ему что-то веселое-веселое, и хмельная улыбка бродит по его лицу. С неприступно-строгим видом сидит Лука Лукич. Сергей небрежно рассматривает публику, переглядывается с Ольгой Михайловной, подмигивает ей; она отвечает ему понимающей улыбкой.
— Что же мудреного в том, господа, — декламирует между тем Лужковский, — что и этим крестьянам приснилось то же самое? И вот совершилось чудо. Сон вышел в руку! Появилась Грамота, а в ней с титлами писано, что земли в округе — их земли. И это еще не все. Та Грамота вписана в Книгу Печатную, а в ней сказано, что мужик, и никто иной, должен владеть всей землей. Прочитали они эту Грамоту и почувствовали себя хозяевами. Они не имели ровно ничего против того, чтобы попятиться в царствование Алексея Михайловича, к коим временам относится Грамота. Ведь это так совпадало с их мечтами!
Сочувственные улыбки на всех лицах; улыбается состав суда! Даже председательствующий покачивает сухонькой головкой и тихонько смеется, а прокурор старается скрыть улыбку зевками.
— Чья же вина, что горькая действительность заставляет их очнуться в другом столетии? По спинам этих людей шагала история, а они ее проглядели! Господа! Ведь они еще живут в семнадцатом столетии.
Лужковский делает патетическую паузу и вдруг с силой говорит:
— Они проспали три века! С какой же непроходимой тьмой столкнулись мы?
Движение и восторженное перешептывание. Лужковский восклицает:
— Мы судим их в двадцатом веке, а они чувствуют и мыслят, как можно чувствовать и мыслить в веке семнадцатом. Они живут еще при Алексее Михайловиче. Так и судите их по Уложению Тишайшего царя. В этом веление минимальной справедливости. Чинно, степенно готовились они к великому правосудному акту под открытым небом, где вместо зерцала невидимо должен присутствовать сам господь бог…
Торжественная пауза. Глаза председательствующего увлажнены, он наливает воду. Дамы вынимают платки и прижимают их к глазам. Но Лужковский уже готовит новый эффект:
— Какая величественная картина, господа судьи! Площадь под ясным небом, стол, покрытый белой скатертью, на нем хлеб-соль, и тут же их права — древняя Грамота. Все атрибуты социального мира и жажда правосудного решения. Разве в такой обстановке совершается бунт? Чего они хотят? Примирения. Кого они ждут? Тех, кто бы их примирил с Улусовым. Кого же дождались они? Казаков с нагайками. А тот, от кого они больше всего ждали милости, где он? Он расположился перед мирными селами, как бы готовясь к штурму неприятельской крепости.
Смех публики, выкрик Сашеньки: «Позор!..» Председательствующий энергично призывает к порядку. Никита Семенович хохочет. Петр язвительно усмехается. Сергей опять обменивается улыбками с Ольгой Михайловной. Председательствующий звонит изо всех сил. Зал успокаивается.
— Они ждали, — восклицает Лужковский, — чтобы их примирили с помещиками, а дождались позорного наказания! Жаждущих правосудия выпороли! Есть вещи, господа судьи, о которых невозможно говорить хладнокровно. Эта расправа не может не вызвать протеста, негодования и отвращения у каждого честного, прогрессивного человека.
Председательствующий встает и немощным голосом просит адвоката остерегаться подобных суждений. Лужковский, прижав руки к сердцу, дает понять, что он подчиняется судейскому велению.
— Я, может быть, вышел за рамки дозволенного, господа судьи, — покаянно говорит он, — но поглядите на моих подзащитных! Они не взяли ничего чужого, они не нанесли никакого ущерба. За что же, за что же, вопрошают они, их били?
Раздаются всхлипывания, Лужковский этого только и ждал. Чем ближе к концу его речь, тем больше в ней пафоса и рыдающих интонаций, тем больше плачущих в зале.
— Нет, — возглашает Лужковский, — нет, вы не осудите их! Вы откроете сердца к примирению. Человек, в коем мои подзащитные в течение многих лет видели врага и угнетателя, — я говорю о господине Улусове, — уже готов примириться с ними. Он прогнал ненавистного Фрешера из имения. Верю, что и землю сдаст им в аренду ко взаимной выгоде. В пылу гнева и возбуждения опозоривший свистом розог нашу веру в новую, светлую пору жизни, он с христианским смирением ныне протягивает им свою руку. Гоните в прошлое мрак и кошмары, взаимные угрозы и оскорбления!
Лужковский то и дело смотрит на часы и затягивает речь; ясно — чего-то ждет.
Уходит в вечность день насилия и вражды! — выкрикивает он…
И тут разом ударили колокола тридцати трех колоколен города, призывая верующих к вечерне. Весь зал поднялся, и шорох пронесся из конца в конец от рук, кладущих крестное знамение. Чей-то плач раздался в глубочайшей тишине, и вот уже плачут обвиняемые, свидетели, публика… И сам Лужковский подносит к лицу платок, чтобы скрыть за ним улыбку торжества.
— Да, — его голос покрывает плач, восторги, крики и звон председательского колокольчика. — Да! Мы провожаем в мрак день насилия и вражды. И с солнцем, что встанет завтра, начнется век торжества справедливости, мира, добра. Во имя этого — помилуйте их! Услышьте призыв медных голосов и призыв голосов и сердец человеческих. «Помилуйте их!» — взывают к вам наши души и священный, кроткий вечерний звон.
…Обвиняемые были оправданы.
Викентий был в плену глубоких раздумий.
Он решил начинать свое дело, но на пути к осуществлению его замыслов стояла преграда, и этой преградой была Ольга Михайловна. Ее надо было привлечь на свою сторону.
В течение некоторого времени после суда Викентий еще надеялся, что Ольга Михайловна «отойдет». Однако ожидания не оправдались: учительница упорно избегала его.
Дни проходили, работы на полях кончались, над селом стоял запах свежего хлеба… Откладывать встречу дальше не представлялось возможным. Еще одно обстоятельство подтолкнуло Викентия: до него донесся смутный слух о каких-то воскресных сборищах в Каменном буераке с участием Ольги Михайловны. Говорили, будто Андрей Андреевич, Сергей и Никита Семенович замешаны в них.
Викентий стал замечать, что эти трое охладели к нему, шапки при встречах ломают неохотно, под благословение не подходят, а когда он заговаривает с ними, косят глаза в сторону, спешат уйти.
Как то в час, когда все работали на токах, Викентий пришел к Ольги Михайловне. Она читала, лежа в гамаке, подвешенном между двумя вязами.
— Мне, Ольга Михайловна, необходимо объясниться с нами, — решительно начал Викентий.
— О чем нам говорить с вами? Никаких тем у нас для разговора, кроме чисто служебных, больше не может быть.
— Неправда, у нас есть много тем, кроме чисто служебных, — стараясь быть как можно более мягким, отметил Викентий. — Одна из них относится к области чувств.
— Чувств? — с насмешкой переспросила Ольга Михайловна. — Какие у вас могут быть чувства? Впрочем, если они у вас и есть, мне они безразличны.
— Вы говорите неправду, — сохраняя спокойствие и достоинство, заметил Викентий. — Вам не безразличны ни мои чувства, ни мои идеалы. Иначе вы не повели бы себя так.
— Интересно, — с ленивым пренебрежением проговорила Ольга Михайловна, — что же это за чувства? О своих идеалах вы можете не распространяться — я их знаю. И уж если на то пошло, знаю и источник этих, как вы их называете, идеалов.
— Об идеалах пока оставим. — Викентий изо всех сил старался не поддаться соблазну оскорбиться и уйти. — Чувства мои, которые я никому другому не поверял, да и не смею поверить по причинам вам известным, состоят в том, что я вас люблю.
— Дальше! — тем же тоном ленивого безразличия сказала Ольга Михайловна.
— Более того, я знаю, что и вы любите меня, — идя напролом, продолжал Викентий.
— О!
— Да, знаю.
Ольга Михайловна переменила положение. Луч солнца, пробивавшийся через листву, коснулся ее лица. Она закрылась книгой и лежала молча; было слышно, как чуть-чуть поскрипывал под ней гамак.
Шум с токов, где шла молотьба, не доходил сюда; ничто не нарушало их молчания.
— Вот видите, — снова начал Викентий. — Вы не могли возразить, потому что неправда и притворство противны вам. И за это я еще больше люблю вас.
Ольга Михайловна отняла книгу от лица и посмотрела на него долгим холодным взглядом.
— Мы любим друг друга, но между нами стоит закон. — Он провел языком по спекшимся от волнения губам. — Впрочем, ведь и закон может быть обойден.
— Конечно, — ответила Ольга Михайловна, — при желании можно обойти любой закон. Это у нас не в новинку.
Молчание длилось долго. Ольга Михайловна вспоминала, как она и Таня разговаривали с Флегонтом о связях Викентия с охранкой. Ей припомнились резкие слова Тани в адрес отца. В разговоре участвовали Никита Семенович и Сергей. Флегонт беседовал с ними почти до рассвета, объяснил, куда клонит поп, говорил о звене, соединяющем крестьян и рабочих, о том, что мысли Викентия направлены к тому, чтобы сокрушить это звено, разъединить мужиков и мастеровых, помешать борьбе против бесчеловечных порядков.
«Все это так, все это так… — думала Ольга Михайловна. — Но Тане, с ее крайностями, с ее живым воображением, все это могло представиться». Ольга Михайловна не очень поверила ей, слишком уж Таня была возбуждена в ночь перед своим отъездом. Но прокламация, появившаяся в зале суда? Это ведь заявление не одной Тани! Это во всеуслышание заявил комитет социал-демократической партии, люди, не привыкшие бросаться такими обвинениями. И как же ей могло показаться, что она полюбила Викентия? Да, не раз с волнением смотрела она на освещенное окно поповского кабинета, видела его сидящим за столом, а утром, притаившись за занавеской, следила, не покажется ли он на крыльце. Вот он выходит, что-то говорит Листрату, идет к реке, видно его лицо… «Куда он идет? Не ко мне ли?» — и сердце обмирало, и холодели руки. «Не окликнуть ли его?» Но ноги прирастали к полу, мысль твердила: «Не надо, не зови!» — а сердце властно требовало: «Окликни!»
— Я все заметил, Ольга Михайловна, — откуда-то издали слышала она голос Викентия. — Я видел, как вы побледнели, когда Лужковский читал этот оскорбительный листок, видел, как вы читали его сами…
«Значит, он все знает?» — подумала она, понимая, что именно сейчас должна начаться борьба.
— Я не оправдываюсь перед вами в моих мыслях. Они зародились не вчера, не пять, не десять лет назад, а тогда, когда я не подозревал о существовании человека, агентом которого меня назвали. Я — агент!.. Вдумайтесь в эту нелепость, Ольга Михайловна! За кем мне шпионить? За самим собою? И на кого доносить? На самого себя? Разве я принадлежу к какой-нибудь тайной организации, где бы я был нужен как агент? Да и кто бы посмел, кто бы дерзнул, кто бы посягнул совращать меня на это? Что я — дитя, слабохарактерный юноша? Да, я знал Филатьева. Ну и что из того? Разве он писал мою книгу? Скажу больше: я решительно порвал все связи с Филатьевым. Клянусь богом и спасением своей души, — с чистой совестью вы можете написать об этом Тане.
Ольга Михайловна безмолвно кивнула головой.
— Что же остается от обвинений? — продолжал Викентий. — Я спрашиваю, что, кроме моих мыслей? Но почему я не имею права мыслить, как хочу, как требует моя совесть? — Он говорил горячась, а Ольга Михайловна верила и не верила ему.
— Остается моя идея, мое дело, призвание моей жизни. Мысль моя чиста, как вся моя жизнь, как моя любовь к вам. В вас мое счастье. Но в моих мыслях, в моем деле — счастье многих несчастных. Что же мне выбрать?
Несколько минут длилось молчание.
— Оля! Оленька! — Викентий попытался поцеловать ее руку. — Милая моя! — Он постарался вложить в это обращение как можно больше теплоты. — Неужели тебе так противно то, что задумано мною? Ведь нельзя жить в ненависти, в страданиях!
— Да, так жить нельзя, — ответила Ольга Михайловна. — Но нельзя жить и так, как это написано в вашей книге. Это не жизнь. Это еще одна петля для народа. Я буду вашей женой, если вы снимете рясу и навсегда откажетесь от своих мыслей.
Викентий постоял около гамака и понуро побрел домой.
Лука Лукич был почитаем теперь в селе более, чем когда-либо. Оправившись от потрясений, вызванных поркой, потерей веры в один из главных устоев своего понимания мира — в справедливость царя, Лука Лукич занялся домашними делами. В них он нашел много упущений. Петр охладел к хозяйству, ждал подходящего часа, чтобы столковаться с Улусовым об аренде Каменного буерака и начать свое, независимое от деда предприятие.
Иван Лукич потихоньку угасал. По-прежнему канючил всем и всеми недовольный Семен. Ссорились снохи и дочери Луки Лукича и Ивана, втягивали в бабьи склоки зятьев. Прасковья по ночам жаловалась Петру на тяжкую долю в семействе и подбивала на раздел.
Не успев до суда сговориться с Улусовым насчет аренды каменоломни, Петр не оставил эту мысль. Своих денег у него не было, но в кармане лежали церковные деньги, доверенные Лукой Лукичом и предназначенные для выкупа кирпича. Задаток за кирпич Петр в свое время внес. Через месяц надо было принять весь кирпич и рассчитаться с поставщиком.
Петр поехал на завод и объявил хозяину, что попечитель еще не собрал всей суммы для полного расчета.
Заводчик согласился подождать, но предупредил, что через два месяца кирпич продаст на сторону, а задаток удержит как неустойку. На том и порешили.
Теперь можно было ехать к Улусову. Тот заломил за аренду ни с какой стороны не нужного ему Каменного буерака непомерную цену. Зная Петра, князек был совершенно уверен, что тот пойдет на любые условия.
Особым пунктом Улусов обязал Петра не брать на каменоломню никого из окрестных мужиков. Расчет у Никиты Модестовича был простой: начнут мужики ломать камень, значит, у них будет хлеб, а будет хлеб — никто из них не пожелает продавать Улусову на лето свои руки.
Не будет дешевых рук — имению лететь в трубу. Впрочем, этот пункт договора не беспокоил Петра. Своих мужиков прижимать боязно — характер их он знал, а с чужаками делай, что твоей душеньке угодно. Для пришлых Петр приготовил дубину в лице Карла Карловича Фрешера. Улусов перед судом действительно освободил его от управления имением. Петр взял немца приказчиком.
Улусов потребовал внести в счет договора половину арендной платы. Петр отказался. К исходу недели Улусов известил его, что какой-то кулак из соседнего села набивается на аренду и, ежели Петр не внесет деньги завтра, каменоломня не будет отдана ему.
Церковные средства перешли в карман Улусова, а договор в карман Петра.
«Два месяца, — рассуждал он, — срок немалый. Авось вывернусь! А и не вывернусь — ждал заводчик, подождет и еще. Кирпич товар неходкий, его не тотчас сбудешь».
Наконец-то Петр обрел крылья!
Мечта о собственном хозяйстве начала принимать реальные очертания. В представлении Петра собственность воплощалась в землю, и не просто в землю, а в сотнях десятин. Эти десятины надо приобрести; для приобретения нужны деньги, добыть деньги возможно только через каменоломню.
Когда жизнь в селе после известных событий снова вошла в свою будничную колею, Петр решил начать разработку камня. Рабочих он собрал быстро: немало было голых и нищих, готовых продать свои руки за гривенник в день, лишь бы быть сытыми. Однажды утром пришлые рабочие явились в каменоломню. Об этом тотчас узнали в Двориках. Начался скандал: кто-то пронюхал о тайном договоре Петра и Улусова. В буерак собралось чуть ли не все село.
Народ вопил: «Сжечь Улусова! Ищи Петьку! Бей Петьку!»
Петра не нашли. Тогда народ начал вытаскивать из каменоломни пришлых и выгонять их из буерака.
Рабочие ушли, а двориковские мужики собрали сходку, решили к буераку никого не подпускать, но и самим на ломание камня не становиться, пока Петр не надбавит цену и не прогонит Фрешера. Петр на уступки не пошел. Дело стало. Он с ужасом ждал появления кирпичного заводчика.
Прошло два месяца, прошло три… Однажды хозяин завода приехал к Луке Лукичу: Петра дома не было.
Можно себе представить, как Лука Лукич встретил поставщика кирпича! Он набросился на него с гневными упреками в задержке заказа.
Узнав, что кирпич готов и заводчик ждет заказчика для расплаты, Лука Лукич совсем взбеленился.
— Какой расплаты, мошенник? — зарычал он. — Ты что, ошалел? — Он был убежден, что за кирпич все заплачено, — так уверял его Петр, сваливший вину за задержку на заводчика.
Лука Лукич ушам своим не поверил, когда услышал правду о деньгах.
— Ладно, — сказал он, сдерживая ярость и не желая выносить сор из избы. — Ладно, почтенный, я разберусь, а деньги тебе на этой же неделе предоставим.
Вечером, после ужина, Лука Лукич выгнал всех из старой избы, оставив одного Петра.
— Ну, ворюга, — без околичностей приступая к делу, сказал он, — где деньги?
— Какие деньги? — Петр сделал удивленное лицо.
Лука Лукич с трепетом принял от мира деньги. Он отдал их своему внуку, хозяйственному, степенному Петьке, которого ценил за пристрастие к порядку. Еще никто из его отпрысков не был замечен даже в самом малом воровстве. Ребятишек нещадно пороли, если дознавались, что они украли хоть единое яблоко из чужого сада. И вот надежнейший член семьи совершил кражу.
— Куда ты их дел? — хрипя от сдерживаемого гнева, допрашивал внука Лука Лукич. — Тебе запираться не к чему, тут был заводчик, мне все известно. Где деньги?
Петр пододвинулся поближе к двери. Лука Лукич, заметив его движение, запер дверь на крюк и снял со стены сыромятный ремень от чересседельника.
— Молчишь, разбойник? Я тебе, волку, говорил, я тебя упреждал: хоть грош украдешь из тех денег, по селу на вожжах проведу, перед всем миром ославлю, глаза ни на кого не подымешь! Но не буду я того делать, позора боюсь. Не твоего, подлец, — ты на все семейство охулку положил. А семейство для меня ныне — второй после господа кирпич. И с тобой по-своему разделаюсь. Когда вылежишься, в тот же час деньги вернешь. А если и тогда не вернешь — ходить тебе на вожжах по селу!
Силен был Петр, мертвой хваткой могли сжать человека его длинные обезьяньи руки. Но что его руки в сравнении с могучей десницей деда!
В полнейшем молчании происходила борьба старого, костистого деда и молодого, увертливого внука.
Они схватились и катались по полу, тяжело дышали, хрипели, душили друг друга, бормотали ругательства и проклятья.
Петр норовил подползти к двери и, вышибив ее ударом ноги, улизнуть, он уже чувствовал, что не совладать ему с дедом. Лука Лукич, догадываясь о намерениях Петра, тащил его на середину избы. Извиваясь, напрягая все мускулы, Петр царапался и кусался, но Лука Лукич, казалось, был нечувствителен к укусам и глубоким царапинам: как дюжий, матерый медведь, он подминал под себя внука.
А бог-отец со своего престола с суровым видом судьи бесстрастно наблюдал схватку, происходившую во имя его.
Петр почти израсходовал силы на бешеные попытки вырваться из лап деда. Между тем тот, наученный многими драками в молодости, боролся не из всех сил, сохраняя их под конец.
Наконец Петр выдохся. Недаром говорится: старое дерево скрипит, да не ломается.
Лука Лукич выпил ковш воды.
— Теперь, ворюга, я тебя так вздрючу, как тебе вовек не попадало. Ты у меня закаешься воровать.
Петр ничего не сказал, лишь повел ненавидящими глазами. Лука Лукич засучил рукава, взял ремень… За все долгие минуты экзекуции Петр не застонал, не проронил ни слова. Потом старик взвалил его на плечи, вынес во двор, положил на кучу соломы, зачерпнул из колодца воды, вылил ее на Петра и пошел спать.
…Дня через три Петр пришел к Ивану Павловичу. Тот дал ему деньги, но с одним условием: как только Петр начнет ломать камень, лавочник откроет рядом с каменоломней кабак. До поры до времени обе стороны решили никому о своем соглашении не говорить: узнай об этом бабы — не миновать скандала.
Заводчик получил свои деньги, и мир ничего не узнал о событиях, разыгравшихся в доме Сторожевых.
Ленин покинул Шушенское 10 февраля 1900 года. Весну и лето он ездил по России в поисках надежных организаций и людей, которые помогли бы ему исполнить задуманное — издание общерусской газеты. Он бешено работал, спешил и подгонял товарищей — медлить было нельзя.
В это время окончательно определились два противоположных взгляда на созыв Второго съезда партии. Оппортунистический «Союз русских социал-демократов за границей» решил, использовав некоторый успех экономистов, немедленно созвать съезд и закрепить на нем победу ревизионистских идей. Делегаты союза разъезжали по стране и собирали силы. Бунд и южнорусские социал-демократы объявили, что они поддерживают план союза.
Один из старых (еще по самарским делам) знакомых Ленина нарочно приезжал в Москву, где Владимир Ильич останавливался на некоторое время, чтобы уговорить его принять участие в съезде, но встретил решительный отпор: мысли Ленина по поводу съезда были противоположны мыслям тех, кто стоял за его немедленный созыв.
Он заявил, что прежде чем созывать съезд, надо знать хотя бы одно: какую партию предстоит создать, каковы будут ее цели и задачи и во имя каких идей предстоит борьба — во имя ли идей, пропагандируемых ревизионистами, или во имя идей революционной социал-демократии? Товарищ из Самары говорил, что прежде всего надо немедленно объединиться — вне зависимости от взглядов. Ленин защищал иную позицию: прежде чем объединяться и для того чтобы объединиться, необходимо сначала решительно и определенно размежеваться, а это можно сделать только при помощи общерусской газеты. Итак, сначала подготовительная, разъяснительная и организационная работа через газету, а уж потом и съезд.
Эту мысль Ленин повторял в Уфе при встрече с местными социал-демократами и в Пскове, где он поселился после ссылки: жить в Москве, в Питере и в других крупных городах ему было запрещено.
Мандат на съезд партии Ленин получил от плехановской группы «Освобождение труда». Группа уполномочила Ленина идейно воздействовать на решения съезда, если, вопреки желанию революционного крыла социал-демократии, он все же соберется.
К счастью, съезд не состоялся.
В марте Ленин написал проект «Заявления» будущей редакции общерусской газеты социал-демократов. В сущности, это была программа создания партии. Совещание состоялось в Пскове, туда собрались друзья и союзники Ленина, там жили Лепешинский, Радченко. В Псков были приглашены и вожаки «легальных марксистов» — Струне и Туган-Барановский — Владимир Ильич тогда еще терпел сотрудничество «легалистов» и использовал их возможности, чтобы постепенно подрывать их влияние. Эти двое торжественно объявили, что будут поддерживать газету но только «идейно», но и материально; Струве выложил на стол полуимпериал, а Туган-Барановский — целую десятку. Усмехнувшись, Ленин взял деньги и поблагодарил «жертвователей» таким тоном, что все присутствующие зажали рты, чтобы не расхохотаться.
После совещаний и переговоров в Пскове Ленин снова начал поиски людей — агентов будущей газеты; с этой целью тайно от начальства он ездил в Москву, в Подольск, в Петербург.
В столице он разыскал Веру Засулич: группа «Освобождение труда» послала ее нелегально в Россию для «разведки» настроений среди социал-демократов. Ленин посвятил Засулич в свои планы и ошеломил ее не только размахом затеваемого предприятия, но и тем, что он имел средства и людей для его осуществления. Так вновь была восстановлена связь с группой Плеханова. В июле Ленин выехал в Германию, а оттуда к Плеханову — договариваться о совместном издании газеты.
Старая Женева видывала множество Людей, по разным причинам покинувших родину. В те далекие времена Швейцария одинаково радушно принимала анархистов, заговорщиков из южных американских республик и мрачных македонских повстанцев. Шумными толпами бродили по Женеве темпераментные итальянские бунтари, а потом стали появляться белокурые богатыри из загадочной России, добродушные на вид, но, как говорили, очень страшные для царского русского правительства.
Между всеми этими изгнанниками выделился человек, поселившийся в Женеве после взрыва бомбы Гриневицкого, убившей царя Александра Второго.
Цареубийство необыкновенно возвысило русских борцов за свободу в глазах здешних революционеров, а русский, о котором идет речь, стал предметом особенного и нескрываемого любопытства. Было известно, что совсем недавно он принадлежал к знаменитой партии, которая казнила царя.
— Все утверждают, — говорили в Женеве, — что и нынешний царь не уйдет от карающей руки революции. Этот молодой человек — один из ее вождей.
Ждали, что он скажет что-нибудь особенное по поводу исключительного подвига, совершенного его товарищами, но он разочаровал всех, заявив, что царствует ли в России Александр Второй или Третий, — от этого положение русского обездоленного народа не изменится.
Словам русского не придали значения, полагая, что он из-за каких-то соображений не хочет говорить о своей причастности к убийству цари. Поэтому атмосфера загадочности, даже некоторой легендарности, создавшаяся вокруг него, не рассеялась, а сгустилась. Его окружало всеобщее почтение.
Жил он в маленьком доме с женой-врачом, жил скромно, если не сказать бедно; всех, кто к нему приходил, встречал ласково. Он много работал… Часами просиживал над книгами в читальных залах или писал что-то за маленьким столиком в кафе на безлюдной улице.
Проходили годы, и жители Женевы хоть и привыкли к русскому, но всегда с любопытством посматривали на него, когда он выходил гулять, один или в сопровождении жены.
Его фигура отличилась необыкновенной стройностью, и если судить по выправке и походке, можно было предположить, что это военный, сменивший мундир генерала на штатское платье и мирно отдыхающий от ратных трудов в тихом уголке земли. Однако в Женеве знали, что этот русский хотя и окончил кадетский корпус, но в армии не служил, отказавшись от блестящей военной карьеры, которую ему предрекали, отказался так же решительно как от профессорской кафедры впоследствии.
Жизненные невзгоды тронули сединой его волосы; из-под густых бровей смотрели серые внимательные глаза, оттененные длинными ресницами. Под тонким породистым носом росли светлые усы, не скрывавшие резких линий рта Борода, несколько старившая его, изобличала в нем иностранца он подстригал ее совсем не так, как это было тогда принято в Швейцарии. Фамилия его — Плеханов выговаривалась женевцами с трудом.
Манеры хорошо воспитанного человека, соединенные с некоторой долей надменности, благородная, независимая жизнь, острый иронический ум, философская отчужденность от мелочей жизненного обихода равняла его в главах женевцев с лучшими учеными-европейцами, частыми посетителями Швейцарии, и укрепляли общее мнение, что Плеханов более опасный человек для царского правительства, чем все шумливые заговорщики, и что вообще он совершенно необыкновенная и неразгаданная личность.
Он и действительно был необыкновенным человеком, этот земляк Луки Лукича, сын тамбовского дворянина штабс-капитана Валентина Петровича Плеханова.
Позади лежал сложный путь, он-то и привел его в Женеву. Окутанные дымкой романтики, вставали порой перед ним дни юности, хождение в народ, попытки поднять крестьянское восстание…
Как давно, как давно это было!.. Каким горьким разочарованием окончились хождения в народ и путешествие на Дон к казакам!.. Крестьяне не поняли молодых интеллигентов, так неудачно стремившихся замаскироваться под простонародье. Ставка на повсеместное мужицкое восстание бита, вера в то, что крестьянство революционно по своей природе, что оно само по себе носит в своем укладе идею социализма, развеяна. И случилось то, что должно было случиться: «Земля и воля» на воронежском съезде от средств пропаганды решительно перешла к террору.
Плеханов был единственным, кто возражал против террористического пути.
— На кончике кинжала нельзя удержать тактику партии! — доказывал он. — Ваши решения о терроре — измена делу народа.
С частью товарищей, верных старому боевому знамени, он ушел из «Земли и воли», создал «Черный передел». Все его попытки превратить «Черный передел» в организацию, влияющую на судьбы революционного движения, потерпели крах. «Черный передел» не внес ничего нового в движение, ничего оригинального.
Революционное народничество завершило полный круг своего существования — оно сошло со сцены: воронежский раскол был последним актом этой трагедии.
«Черный передел» постигала одна беда за другой. Полиция ловила людей, идущих к крестьянам и мастеровым с проповедью восстания во имя неопределенных целей. Разгром следовал за разгромом, непрочные нити, связывающие организацию с крестьянами и рабочими, беспрестанно обрывались и уже не восстанавливались. Цель борьбы терялась, призывы оставались безответными.
Предатель Жирнов завершил катастрофу, выдав охранке Плеханова, Аксельрода, Засулич, Дейча — тех, кто стоял во главе «Черного передела». Охранка уже давно искала Плеханова и его друзей, — разрыв Плеханова с террористами всерьез не принимался. Жандармам казалось, что это лишь новая уловка опаснейшего человека, приметы которого были наизусть выучены каждым тайным и явным агентом.
Он стоял вторым в списке лиц, причисленных к террористической партии, и мог быть арестован с часу на час.
Перед Плехановым стал вопрос: либо оставаться в России и обречь себя на смерть за дела, к которым он ни в малейшей степени не был причастен, либо уехать за границу.
Он уехал.
Он в Женеве, потом в Париже.
Плеханов — в поисках новых путей; он полон неясных стремлений к чему-то более широкому и глубокому, чем то, во что верил. Не взрывы бомб, не выстрелы одиночек, не бунты маленьких горсточек храбрецов — нет, нет, не это вызволит из нужды и бесправия людей России! Лишь могучее движение, способное захватить миллионы, приведет к победе правды и права, движение, которое бы увлекло волю, ум, темперамент народа! И он нашел то, что так мучительно искал, к чему шел своей многотрудной дорогой, — научный социализм Маркса стал путеводной звездой для Плеханова. Тогдашние последователи Маркса были в восторге от ума и того тонкого понимания, с каким молодой русский воспринимает сочинения их учителя. Но ему нужна живая аудитория, ему нужно, чтобы сердца множества людей услышали великое учение; он уверен, что они поймут его, присоединятся к этому учению и оно станет факелом борьбы.
Но далека от него Россия!..
— И как это страшно — знать о России лишь понаслышке от случай заезжих, — да и те остерегались бывать у Плеханова: о всяком входившем в его дом на следующий же день узнавала русская охранка.
Время шло… Все больше и больше приходит вестей из России о распространении идей Маркса среди русской интеллигенции и русских рабочих. В далеком Петербурге при колеблющемся пламени свечи читают «Капитал»!
И Плеханов с гордостью заявляет на конгрессе II Интернационала:
— Революционное движение в России восторжествует как рабочее движение, или его совсем не будет!
Почтенные европейские социалисты, присутствовавшие на конгрессе, хоть и аплодировали Плеханову, но в душе были удивлены его смелым заявлением, тем более что он представил слишком мало доводов для подтверждения своих слов.
Доводов было и в самом деле немного.
Мучительно долго шли вести из России! Плеханов с жадностью читал все, что приходило оттуда, но все выглядело сумбурным и до крайности противоречивым.
Да и те, кто посещал Плеханова, рассказывали о России много, но вразброд и неточно.
Плеханов расспрашивал о рабочих и крестьянах: такие ли они, как двенадцать лет назад, появилось ли что-нибудь новое в сознании, есть ли признаки пробуждения или еще дремлет в сумерках русский народ? Ответы были невразумительны, бездоказательны.
Плеханов сердился, нервничал, становился все более недоверчив к рассказам, посетителей стал держать на почтительном расстоянии. Когда друзья, обеспокоенные новой чертой, обнаружившейся в характере Плеханова, говорили ему об этом, он отвечал: «Товарищ министра товарищ министру, но министр уже не товарищ товарищу министра!»
Лишенный сведений о России, которым он мог бы доверять, Плеханов испытывал мучительные сомнения.
Постепенно в нем развилась настороженность, недоверчивость, замкнутость.
Да, это страшно — всей душой и всеми помыслами принадлежать народу, существовать лишь ради его счастья, искать путь к освобождению труда, разрабатывать программу русской социалистической партии, которая должна повести народ к великолепной, венчающей цели, — и почти ничего не знать о народе!
В отдалении от живого дела созревает мыслитель с сомнениями, уже никогда не покидающими его.
Он тверд и мнителен, широк душой и подозрителен, и он уже никогда не сможет изгнать из своего сознания то, что отравляет ему жизнь.
Плеханов тосковал по России. И не только по русскому партийному, живому делу, но и по родным русским просторам, по иве над прудом в саду, по родным полям и рощам, по русскому воздуху, по народной русской речи…
Ничто, казалось бы, не мешало ему стать человеком равнодушным к изгнавшей его родине, но он цеплялся за каждую нить, связующую его с нею, и задыхался, понимая, что мозг его истощается от недостатка живых источников.
Он уподоблялся Антею, оторвавшемуся от земли.
Девятнадцатый век кончался. Что сулит век наступающий? Плеханов верил, что социальные бури разразятся в России и потрясут мир. Какие силы, какие идеи, какие вожди будут руководить восставшими в грядущей борьбе?
Он готовился к ней, писал книги и статьи, просвещал и наставлял последователей Маркса в России.
Он был до крайности взволнован и растроган, когда в Женеве стало известно, что его книга о материалистическом понимании истории стала как бы библией юной русской социал-демократии, что идеи Маркса овладевают умами передовых людей родины, что тысячи людей начинают смотреть на мир его, Плеханова, глазами.
В 1895 году в Женеву к Плеханову приехал из Петербурга юноша по фамилии Ульянов. Он рассказывал любопытные вещи о России, о рабочих и крестьянстве, обнаруживая при этом поразительную наблюдательность и бесспорное знание жизни, экономики и политики. Подробно, с большим знанием дела говорил о социалистическом движении, утверждал, что кружки и группы марксистов становятся все многочисленнее и влияние их на рабочее движение заметно растет.
Был он скромен, держался с достоинством и приятно поразил своими манерами. Нравилась его искренность, озорной огонек в живых, блестящих глазах, угадывались пылкое сердце и большой, какой-то особенный талант, чувствовался резкий, мощный ум, но и веселиться умел, поражал весельем Аксельрода, Засулич и Дейча, собиравшихся в доме Плеханова.
Георгия Валентиновича и его друзей он слушал очень внимательно, однако имел и свою точку зрения и настойчиво отстаивал ее, удивляя неуступчивостью в некоторых принципиальных вопросах.
Не очень поправились ядовитые реплики по адресу российских либералов и «легальных марксистов».
Плеханов назидательно сказал:
— Вы, видимо, поворачиваетесь к либералам спиной, а мы — лицом!
Особенно страстно молодой марксист осуждал мнение Плеханова, будто пролетарий и «мужичок» — политические антиподы, доказывал, что без свободного союза беднейших крестьян с пролетариатом нечего и думать о достижении прочной демократии в России и о возможности социалистических преобразований. Резко критиковал Владимир Ильич хвосты народнических взглядов, оставшиеся в первом проекте программы партии, — Плеханов еще допускал тогда тактику индивидуального террора, что уже в самом корне противоречило марксизму.
Впрочем, принципиальная прямота юного революционера понравилась Плеханову и его товарищам.
Договорившись с группой «Освобождение труда» о регулярной связи, об издании сборника, Ульянов уехал из Женевы. Месяца через два Плеханову рассказали, что он в Германии и не теряет времени попусту: работает в библиотеках, ходит на рабочие митинги, знакомства заводит только с такими людьми, которые могут быть полезны делу, изучает социалистическое движение, присматривается к руководителям его, спорит и везде производит впечатление необыкновенного для своих лет знатока русской жизни. Передавали, что Лафарг, с которым познакомили Владимира Ильича, спросил его: правда ли, что в России рабочие читают «Капитал»?
Тот ответил, что это совершеннейшая правда.
Лафарг сказал:
— Сомневаюсь, но положим… А понимают ли?
— Разумеется.
— Ну, уж этому трудно верить! — усмехнулся Лафарг. — Даже у нас его не все понимают.
— Совершенно верно, — лукаво поблескивая глазами, сказал Владимир Ильич, — то у вас, а то у нас…
Этим маленьким спором Плеханов и его товарищи восхищались; Аксельрод сказал даже как-то, что этот молодой человек навсегда останется в его памяти, что дни, проведенные с ним, лучшие в жизни.
Спустя некоторое время Плеханову сообщили — уже из России — о деятельной роли Владимира Ильича в собирании разрозненных социал-демократических кружков и групп в единую организацию. Передавали также, что, разрабатывая теоретические вопросы движения, он с уважением ссылается на Плеханова, хотя в некоторых пунктах совсем не одобряет его идеи и настаивает на том, что известные ошибки Плеханова, на которые ему уже указывалось, имеют корни во всей прошлой деятельности Георгия Валентиновича. И дело тут, мол, вовсе не в том, будто эти ошибки есть следствие оторванности Плеханова от России, от русского рабочего класса, от реальной русской обстановки, а что все это лишь усугубляет ошибочность некоторых плехановских взглядов и что они могут завести его бог знает в какое болото…
Несмотря на такую жестокую критику, некоторые работы Владимира Ильича, дошедшие до Женевы, очень понравились, но Плеханова смущал и раздражал резковатый и непримиримый тон, словно бы Ленин нарочито ничего не закруглял и не сглаживал. Правда, все у него очень умно, принципиально, ясно, нерушимо твердо, но уж больно зло… Впрочем, это относили за счет юной горячности молодого петербургского социал-демократа. Полагали, что все это «умнется»…
Потом в Женеву пришли вести, что создана организация, отчасти уже походившая на партию с зачатками партийной дисциплины.
Плеханов и его товарищи были радостно взволнованы сообщением о больших забастовках в Петербурге. Передавали, что руководит ими организация революционных марксистов — «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», — созданная Владимиром Ильичом. Вслед за тем пришла весть, очень опечалившая группу изгнанников: Центр петербургской социал-демократической организации за одну ночь разгромлен, многие члены Центра «Союза борьбы» взяты охранкой, в том числе и вождь «Союза».
Долгое время о нем в Женеве ничего не знали, кроме того, что он где-то в ссылке в Сибири… Однажды Плеханов получил книгу Ленина, изданную в Петербурге; в ней трактовались проблемы развития капитализма в России. Плеханов увлекся книгой, читал ее днем и ночью, забросив все дела и занятия. Прочитав, он передал книгу Аксельроду, в сдержанной форме, но очень положительно расценив труд Ульянова.
Через год после того в Женеву был доставлен документ, подписанный семнадцатью сосланными в Сибирь социал-демократами. По стилю сразу определили, что автор документа Ленин. Вслед за этим документом из разных городов России пришли точные копии его, подписанные отдельными социал-демократами и целыми организациями. В этом документе Владимир Ильич и его товарищи обрушивались на людей, которые, отрицая возможность самостоятельного рабочего движения, призывали русских мастеровых вести борьбу только в целях достижения экономических уступок.
Прошло некоторое время. Вера Засулич, возвратившаяся из нелегальной поездки в Петербург, рассказала Плеханову, что в столице ее посетил (в очень конспиративном обстановке) Владимир Ильич, только что отбывший ссылку в Сибири, где он подготовился к изданию большой общерусской газеты, советовался с Засулич о том, как бы привлечь к газете Плеханова, без помощи которого он и не думает обойтись.
Все это было для Плеханова несколько неожиданно. Он не решался верить, что задуманное возможно… Снова возникло мнение об излишней горячности молодого вожака русских социал-демократов.
В августе 1900 года Ленин снова появился в Швейцарии, приехал в Женеву и познакомил Плеханова с проектом издания газеты.
Но что проект! В его кармане лежали заверения многих русских организаций о поддержке этой идеи и деньги, добытые им на издание газеты…
Плеханов отметил про себя, что Ленин в ссылке возмужал, он казался еще более темпераментным, чем пять лет назад. Прибавилось и зрелой уверенности, но, казалось, прибавилось и нетерпимости…
В общих чертах план был таков: газету издавать при непременном участии группы «Освобождение труда» и лично Плеханова, непременно с ним. С ним, но подальше от него, и вообще подальше от Женевы, где улицы и кафе с давних пор кишели разведчиками и шпионами всех стран, в том числе и русскими агентами. Издавать газету в Женеве, доказывал Ленин, невозможно; газету и редакцию необходимо спрятать от полицейских чинов как можно тщательнее.
Плеханов должен быть редактором, но не распорядителем дела, так как вследствие отвлеченного представления от ом, что делается в России, он может упустить из виду многие настоятельные потребности борьбы. Бралась в расчет и всем известная нетерпимость характера Плеханова.
Все это могло осложнить переговоры с ним, но сговориться надо, непременно надо!
Ленин привез заготовленное еще в России «Заявление» о выпуске газеты; в нем подчеркивалось, что изданию обещана поддержка не только нескольких русских социал демократических организаций, но и группы «Освобождение труда», основавшей русскую социал-демократию.
«Заявление» и послужило причиной спора, возникшего между Плехановым и Лениным. Плеханову не нравилось то одно, то другое место в «Заявлении». Он придирался к мелочам, говорил обидно резко, загадочно усмехался, возражений не желал слушать, что-то недоговаривал и вообще вел себя то вызывающе, то ненатурально смиренно, спор обострился, переходил по временам в ссору и грозил полным провалом переговоров.
Плеханов в те дни хандрил и был склонен считать, что только он придерживается правильных взглядов, хотя и знал, что не всегда и не так уж он прав. Раздражен был и потому (хотя не признался бы в этом никому на свете), что Ленин приехал еще более сильным и независимым, чем в 1895 году. Не то чтобы Плеханов не любил сильных и независимых людей, но пять лет назад Ленин хотя и решительно расходился в некоторых взглядах с Плехановым, но влюбленности в него не скрывал.
Теперь Плеханов видел в нем опытного подпольщика, знающего все глубины и все оттенки русской действительности, умеющего улавливать и обобщать настроения масс, человека мысли и дела, одинаково могучего и в теории и в практике, прочно стоящего на той самой земле, которой не было под ним, Плехановым, и о которой он так тосковал.
Он понимал, что талантливость и творческая, кипучая натура сочетались в Ленине с отличным знанием российской действительности, что его авторитет и связи дают ему громадную силу, что в споре все преимущества на стороне Ленина, что и затеянный-то спор ненужный, вздорный… Но гордость и самолюбие не могли с этим примириться. Плеханов раздражался, ненавидел себя в эти минуты… и отвергал все доводы Ленина. Ему казалось, что дело решено без него и, как бы он ни возражал, его предложения не будут приняты. Он или заявлял, что не «ставит условий», или сердито молчал и уж одним своим молчанием «ставил условия»… Так продолжалось несколько дней: Плеханов то нервничал, то рассыпал резкости, то говорил сухо и холодно, то демонстративно умолкал.
Ленин несколько раз повторял, что и он, и пославшие его не мыслят издания газеты и журнала «Заря» без участия Плеханова и всей его группы, что эти издания не будут иметь и половины того авторитета, если Плеханов не поддержит их.
Это и льстило Плеханову, и раздражало до крайности: что бы там ни говорил Ленин, видно было, что хозяева дела он и его товарищи в России. У них связи, агенты, ждущие сигнала, почта, деньги. А что у него? Имя? Авторитет? Какая им цена? Что он без людей, без живого дела?
Все ему не нравилось: не нравилось, что для участия в газете приглашены Струве и Туган-Барановский, которые, по мнению Ленина, могли быть до поры до времени полезными делу; не нравились некоторые авторы, которые уже получили заказы на статьи, и он очень ругал их, вызвав тем резкие возражения Ленина. Плеханов сидел мрачнее тучи…
В воскресенье собрались у Плеханова — принимать окончательное решение. Когда Ленин приехал, все уже были в сборе и ждали только Плеханова. Наконец вошел и он, поздоровался, пригласил в свою комнату.
Там он заявил, что лучше будет сотрудником, простым сотрудником, иначе трения неизбежны. Аксельрод и Засулич всполошились, начали уговаривать Плеханова взять свое заявление назад. Тогда Плеханов вдруг переменил точку зрения, на совместное редакторство согласился и тут же начал диктаторски распоряжаться.
Ленин сказал, что есть предложение издавать газету в Германии; Плеханов понял это как желание привлечь его имя только в качестве вывески и рассердился. Он не хотел принимать в расчет ни того, что технические условия издания газеты наиболее удобны в Германии, ни того, что чем ближе к русской границе, тем легче будет наладить почту. Переговоры ни к чему не привели…
Надвигалась гроза, когда Ленин и Старовер возвращались от Плеханова в деревеньку, где они жили. После шумной, сверкающей Женены тут было темно, неприветливо и холодно. С озера дул ветер, изредка молнии прорезали тьму, и на миг становились видимыми серо-синие края тучи, нависшей над горами; затем прокатывался гром, будя в ущельях эхо, и долго еще громыхал вдали.
— Личные отношения с Плехановым я считаю теперь раз и навсегда прерванными, — с яростью сказал Старовер. Деловые отношения останутся, но личных никаких!..
Ленину было и горько и обидно, как никогда в жизни.
— Мою влюбленность в Плеханова, — отозвался он, помолчав, — тоже как рукою сняло! Никогда, никогда в моей жизни и ни к одному человеку я не относился с таким искренним уважением, ни перед кем не держал себя с таким смирением и никогда не получал такого грубого пинки! А на деле-то вышло так, что мы получили пинок: нас припугнули, как детей, припугнули тем, что взрослые нас покинут и оставят одних. — Он усмехнулся. — И вот влюбленная юность получает от предмета своей любви горькое наставление: надо ко всем людям относиться без сентиментальности.
— Так нельзя! — продолжал с горечью Ленин. — Мы не хотим и не будем, не можем работать вместе при таких условиях… Мы уезжаем в Россию, а там наладим дело заново. Быть пешками в руках этого человека мы не хотим; товарищеских отношений он не допускает, не понимает…
Для Ленина это была настоящая драма, жестокое разочарование в том, с чем носился, как с любимым детищем, долгие годы, с чем неразрывно связывал всю свою жизненную работу.
Утром к Ленину приехал Аксельрод. Все его жесты и слова казались неестественными, он понимал их никчемность и не знал, как себя вести.
— Все мы в невероятно тяжелом состоянии, — откровенно грустным тоном произнес он, когда молчание после первых его неудачных слов стало нелепым. — Никто не может сказать, в чем же в конце концов дело. Где эта трещина между вами и Жоржем? Да уж так ли она серьезна, чтобы углублять ее, превращать в пропасть?
— Так нельзя, — с душевной прямотой заговорил Ленин. — Мы не хотим, не можем и не будем работать вместе при таких условиях.
— Не надо горячиться, Владимир Ильич, ну, право, зачем тут горячка? — Аксельрод умоляюще смотрел то на Ленина, то на Старовера. — Давайте спокойно разберемся, давайте все восстановим в памяти, проанализируем и решим спокойно.
— Ну что ж, вспомним, да, да, давайте вспомним, — волнуясь, начал Старовер. — Мы ехали из России с самыми радужными мечтами! Но ведь мы, помимо всего прочего, деловые люди, хоть и молоды и увлекаемся подчас мечтами. Да ведь и дело наше молодое. Мы знаем, что Женева для постановки типографии во всех смыслах неудобное место.
— Ну, это, положим, не совсем верно, — перебил Аксельрод. — Но не в том дело. — Было видно, что он задался целью помирить враждующие стороны. — Я заявил вам, Владимир Ильич, что для всей нашей группы все решительно связано с вашим предприятием, что оно для нас возрождение к жизни.
— Да, а что получилось на деле? — спросил Ленин. — Плеханов проявил абсолютную нетерпимость, неспособность и нежелание вникать в чужие аргументы и желание считать только себя правым. А вчерашний день? О чем шла речь? О том, как редактировать наш орган. Что же получилось? Он бросался из крайности в крайность: то он хочет, то он не хочет… Потом начинает командовать — оказалось, что соредакторство он понял как единоредакторство. Но, простите, ведь тут дело совсем не в нашем личном самолюбии. Мы уполномочены организацией, у нее были основания послать именно нас, чтобы ставить газету и сообща с вами делать ее.
— Вы не будете отрицать, — начал Старовер, — что мы более в курсе русских дел, чем вы? Не будете же вы спорить с этим?..
— Но помилуйте! — вскричал Аксельрод. — Да никто у вас и не отнимает ваших прав и полномочий.
— Как не отнимает? Да он слова не дал сказать!
— Так, так! — поддержал Старовера Ленин. — Плеханов наши замечания не опровергал, а отодвигал, и чем дальше, тем все небрежнее.
— Поймите же, продолжал с горячностью Старовер, когда речь идет об организаторской работе, мы не можем уступить.
— Да и как можно уступить? — пылко согласился Аксельрод Да какой же организатор наш Жорж? Как только влезет в организаторские дела, так они и затрещат.
— Ну вот видите, видите! — с жаром подхватил Старовер Даже вы это говорите! Значит, это просто самолюбие у него.
— Мы не хотим быть дурачками, которых водят за нос и которых обязательно надо припугнуть, — мрачно добавил Ленин.
Эти слова вызвали негодование Аксельрода.
— Вот это уж неправда! У Жоржа бездна недостатков, но стремления запугивать у него нет. Тут уж вы несправедливы к нему! До сих пор я готов был сказать: «Вот что ты, Жорж, наделал, расхлебывай сам, я умываю руки!» — но теперь я не решусь сказать это ему. — Он помолчал и с мольбой проговорил: — Но, Владимир Ильич, есть же какой нибудь выход.
— Знаете, я и сам поражен, — в раздумье отвечал Ленин. — Неужели я, ярый поклонник Плеханова, говорю о нем с такой злобой? Неужели это я иду со сжатыми губами и с чертовским холодом в душе говорить ему холодные и резкие вещи, объявлять ему почти о разрыве отношений? Неужели это не дурной сон, а действительность?
— Ах, это все так печально и я чувствую, что мне не уговорить вас! С одной стороны, правы вы, с другой… — Аксельрод поднялся и стоял обессиленный, чертя тросточкой по земле. — Ведь мы с Плехановым… Сколько лет, господа! И радости и горести… Э, да что там! Ради бога, не принимайте решения, умоляю вас! Он придет, он согласится!
— Все равно, чем бы это ни окончилось, — после недолгого молчания сказал Ленин, — брать на себя редакторство теперь было бы противно. Это выходит именно так, будто мы гнались только за редакторскими местечками, как будто мы действительно карьеристы… А не будем мы редакторами — ничего не получится! Надо дать телеграмму в Мюнхен, пусть там приостановят машину.
Опять замолчали.
— Послушайте, может быть, внезапность краха вызывает у нас преувеличения, а? — начал Ленин. — Ведь нельзя же допустить краха. Вы подумайте! Как бы так наладить дело, чтобы из-за порчи личных отношений не дать погибнуть серьезному партийному предприятию?
— Признаться, я только об этом все время и думаю. Может быть, так: наладим сообща сборник, благо материал намечен, связь с типографией есть… — предложил Старовер. — А там увидим…
Аксельрод слушал эти рассуждения с жалким видом — решение Ленина возвратиться в Россию потрясло его: он не мог себе представить, как перенесет разрыв Засулич… Ее надо было подготовить к этому.
Все трое поднялись и пошли к ней.
«… Проклятье какое-то, — болезненно морщась, думал Ленин. — Все налаживалось к лучшему, налаживалось после долгих невзгод и неудач… Но вот налетел вихрь — и конец, и опять все рушится! Неужели, — повторил он про себя, — это не дурной сон, а действительность?»
Мрачные мысли не оставляли его и во время разговора с Засулич. Она не проявляла особенно бурно своих чувств, но видно было, что угнетена, и только об одном толковала: нельзя ли попробовать — может быть, отношения наладятся в работе?
Приехал Плеханов; дурное настроение он старательно скрывал; молча поздоровался, молча сел.
Наступила неловкая пауза. Потом заговорил Старовер — сдержанно и сухо.
— Мы, Георгий Валентинович, отчаялись вести дело при таких отношениях, какие у нас определились. Мы решили ехать в Россию посоветоваться с товарищами, ибо на себя решения не берем.
— Но в чем дело? — страдальчески подняв брови, спросил Плеханов. — Я, признаться, не возьму в толк. Или уж очень постарел, что ли?
— Мы находимся в атмосфере ультиматумов! — отрезал Старовер.
Плеханов был оскорблен: он не ожидал такого тона.
— Ну, решили ехать, так что же тут толковать. Мне нечего сказать вам, мое положение очень странное. У вас все впечатления да впечатления, больше ничего: создалось у вас такое впечатление, что я дурной человек… Что же я могу с этим сделать? — Голос Плеханова звучал глухо.
— Наша вина, может, была в том, — сказал Ленин, — что мы чересчур размахнулись, не разведав брода. Давайте, Георгий Валентинович, вместо искать брод, а?
Было видно, что Плеханов рад возможности примирения.
— Нет, если уж говорить откровенно, — сказал он мягко, ваша вина в том, что вы, — может быть, в этом сказалась и нервность Старовера, — придали чрезмерное значение таким впечатлениям, которым придавать значение вовсе не следовало.
— Может, и так, — торопливо отозвался Ленин. Его тоже радовала возможность хорошо кончить дело. — Ну, как же будем решать?
— Может быть, для начала ограничимся брошюрками? — сказал Старовер.
Плеханов, решив, что он снова хозяин положения, сделал дурной ход.
— Я о брошюрках не думал и не думаю. На меня не рассчитывайте! Он подчеркнул эти слова. — Если вы уезжаете, я сидеть сложа руки не стану и могу вступить до вашего возвращении в другое предприятие.
Лишь сказав это, Плеханов понял, какую он совершил ошибку. Ленин в продолжение этой тирады сидел молча, сжав губы, лицо его было непроницаемым.
«Хорошо, — думал он, — вот ты как! Ну, на войне, так по-военному…»
— Эта угроза нас не собьет с толку, — заявил Ленин. — Мы много передумали, мы теперь уже не те, мы за одну ночь, признаюсь, совсем переродились.
— Но в чем я виноват? Объясните же!
— Извольте, объясню. Может быть, и резко, но выложу все, что накипело на душе. Вы знаете, Георгий Валентинович, как мы относились к вам, но вы огорошили нас своей подозрительностью с самого начала. Ваши пылкие реплики на всякое замечание превосходили все допустимое. Все наши замечания против этих речей ни к чему не привели.
— Против каких речей? — Плеханов повел бровями. — Может быть, иногда я слишком резковат, но зачем же обращать так много внимания на тон? А впрочем, — отмахнулся Плеханов, — это ваше дело!
Ленин возмутился:
— Что значит — ваше дело? Ваш тон, Георгий Валентинович, ясно показывает, что нормальных отношений между нами не существует.
— Боюсь, что их и не будет никогда! — раздраженно ответил Плеханов.
— Тогда о чем и говорить, кончим на этом! — Ленин резко поднялся.
Финал переговоров потряс Плеханова: так с ним еще никто из молодых русских социалистов не разговаривал. Чувства и рассудок отчаянно боролись в нем.
Плеханов видел, что Ленин не склонен преувеличивать своей роли в новом предприятии огромной важности, но Плеханов знал также, что мысль об издании газеты принадлежит Ленину и именно он сделал все, чтобы она была осуществлена.
В этом году Ленину исполнилось тридцать лет. В новое столетие он входил с идеями, разделяемыми многими людьми. Они знают его и верят ему; он знает их и верит им. «За ним, — размышлял Плеханов, — сила, осознавшая себя, живая, разумная человеческая масса, которая поднимается на борьбу, а когда придет срок, ринется на штурм самодержавной крепости, — в этом нет никаких сомнений!»
Плеханов сдался.
— Признаюсь, — с грустью сказал он, — разрыв с вами означал бы для меня полный отказ от политической деятельности. Если уж я не могу работать с вами, Владимир Ильич, значит, ни с кем не смогу, — неожиданно закончил он.
— Мы обсудим в России возможные комбинации редакторства, выработаем проект, привезем сюда, подпишем договор, — холодно ответил Ленин.
— Хорошо, пусть будет договор, — согласился Плеханов. — Решайте сами, со своими товарищами… Конечно, вам видней, понятнее… Вы участвовали в борьбе, а здесь… — И заключил: — Все, решенное вами, я принимаю заранее. — Он сидел прямо, глядя перед собой, торжественный в своей отчужденности. — Хорошо бы чаю, я как-то уж очень разволновался, — признался он. — Простите, я покину вас пока!
Аксельрод проводил его в дом, ушла туда и Засулич. Через несколько минут из открытых окон послышались торжественные звуки Шестой симфонии Чайковского.
— Трудно ему ломать себя! — обронил Старовер.
— Да, но нужно. Иначе эта трещина действительно превратится в пропасть. — Ленин усмехнулся. — Есть какая-то половинчатость в нашем примирении. Мы все сделаем, чтобы отношения были хорошими, деловыми — и сегодня и завтра… Но что будет послезавтра?..
— Разные вы люди с ним, Владимир Ильич, — задумчиво проговорил Старовер. — Разных веков, разных характеров. Боюсь, что эта трещина не зарастет.
— Будущее покажет, — ответил Ленин и задумался, слушая музыку. Потом сказал: — Внешне как будто ничего не произошло, машина должна работать. Но внутри порвалась какая-то струна, и вместо личных отношений наступили деловые, сухие, с постоянным расчетом, по формуле: если хочешь мира — готовь войну…
…А день горел всеми красками, и солнце все ярче сверкало. Казалось, сама природа приветствовала и благословляла всепобеждающую силу молодости.
…На следующий день Ленин и Старовер поехали к Плеханову в Женеву — это была их последняя беседа.
Плеханов встретил молодых людей приветливо, обнял Старовера, справился о его здоровье. Весь тон его был таков, будто вышло печальное недоразумение, простая неловкость, которую легко исправить. Беседа велась спокойно. Усилиями обеих сторон разрыв был предотвращен.
Вечером Ленин уехал в Германию. Уже в вагоне он начал писать проект договора о форме взаимоотношений между группой «Освобождение труда» и теми, кого русские организации социал-демократов уполномочили издавать газету.
…Искра не погасла!
Флегонт жил в Москве и выполнял поручения социал-демократа Лепешинского — агента «Искры» на севере России. Потом Флегонт получил указание перейти границу, добраться до Мюнхена и в таком-то доме, на такой-то улице, по такому-то паролю отыскать товарища Майера.
Флегонт приехал в Мюнхен, нашел указанный дом, квартиру и был немало удивлен, когда дверь ему открыл… Ленин.
В полутьме передней Ленин не узнал Флегонта: одетый в костюм хорошего покроя, в шляпе, возмужалый, он никак не походил на того мастерового, каким Ленин видел его в Питере.
— Наконец-то вы явились! — приветливо сказал он. — А мы уже начали беспокоиться. Впрочем, вы приехали как раз вовремя. — И, отступив на шаг, начал рассматривать Флегонта. — Ну, сильно же вы изменились! Идите сюда, рассказывайте.
— Нельзя ли потом, Владимир Ильич? — Флегонт замялся. — Мне назначена здесь явка… К товарищу Майеру… Помогите мне увидеть его.
— Ничего нет легче. — Ленин рассмеялся. — Я и есть Майер!
…Ленин расспрашивал о Лепешинском и внимательно выслушал новости революционного движения на родине.
В те времена Ленин жил напряженно, как никогда. Он был главной движущей силой «Искры», писал статьи и политические обзоры, руководил перепиской с агентами «Искры», связями с русскими организациями социал-демократов. Порой Ленин становился рядом с наборщиком, верстал газету, держал корректуру и ко всему тому работал над новой книгой; она называлась «Что делать?»
И не все было хорошо вокруг. Бесконечные споры с Плехановым по поводу важного и второстепенного стали почти правилом, а споры по аграрной части программы были так остры, что едва не кончились разрывом: Ленин и Плеханов стояли на противоположных позициях. Ленин настаивал на включении в программу партии пункта о диктатуре пролетариата, почитая его важнейшим. Он хотел, чтобы в программе было четко сказано о руководящей роли рабочего класса в революции. В аграрную часть программы он требовал вписать требование о национализации земли, а на первых порах требование о возвращении крестьянам «отрезков».
Плеханов резко выступил против всего, что предлагал Ленин, и только с большим трудом Ленину удалось отстоять свои позиции. Недоверие и подозрительность Плеханова, его идейные зигзаги неуклонно вели к расколу.
Тяжело приходилось Ленину: надо было иметь много терпения, много выдержки, чтобы работать сообща.
С Флегонтом он не мог говорить долго — спешил в типографию.
— Поручения организации, — сказал Ленин, — мы передадим вам на днях. Завтра Надежда Константиновна известит вас о дне, часе и месте встречи, — и распрощался с Флегонтом.
Обо всем, что делалось в «Искре» и в заграничных организациях русских социал-демократов, о ленинском плане построения партии и мыслях Ленина, касавшихся подготовки всенародного восстания, Флегонт узнал из беседе товарищами, которые окружали Ленина. Он слушал их, и одна мысль сверлила его сознание: наконец-то он нашел, что искал! И он, Флегонт, и еще сотни таких же, как он, будут посланы Лениным, чтобы разжигать классовую борьбу в городе и в деревне, готовить восстание, в котором должны слиться силы рабочих и деревенской бедноты.
«Неужели возможно это? — раздумывал Флегонт. — Неужели вместе с нами и отец пойдет на штурм крепостей русского царя! Так будет, так будет!»
…Через несколько дней Надежда Константиновна Крупская встретилась с Флегонтом в заранее условленном месте.
Беседа была короткая и деловая.
— Вы направитесь в Самару. «Искра» создает там своего рода отделение для юга России. Называться оно будет ради конспирации Юго-Восточным транспортным бюро; задача его — распространять искровскую литературу среди наших организаций. Уполномоченный «Искры» в Самаре — товарищ Клер. Вы будете ему помогать.
— Заняться бы мне заодно и сельскими делами, Надежда Константиновна! Право, пора… Социалисты-революционеры засылают в села сотни людей. Я бы и товарищу Клеру помогал, и кое-что в селе делал…
— Я думаю, что так и будет.
На следующий день Флегонт получил явки, инструкции и уехал из Мюнхена.
Агент «Искры» Глеб Кржижановский, известный под именем Клера, жил в Самаре с женой, работал на городской электрической станции и в депо Самаро-Златоустовской железной дороги. Поселился он здесь после возвращения из ссылки.
В просторной, уютной квартире Глеба постоянно собиралась веселая и шумная компания; карты, танцы, прогулки по Волге, споры о Горьком, Толстом, Чехове, о декадентах — вот чем заполняли свободное время Глеб и его друзья.
Полиция имела достоверные донесения, что политика решительно изгонялась из дома Кржижановского, а всякий затевавший разговор на политические темы штрафовался.
Самарские социал-демократы, знавшие о прошлом молодого инженера, несколько раз пытались вступить с ним в сношения, но Глеб принимал вид человека, не понимающего, чего от него хотят.
Таким образом, никто, кроме Ленина и членов редакции «Искры», не знал, что Глеб ведет большую подпольную работу и что он является уполномоченным «Искры» в громадном районе — от Самары до Кавказа на юг и от Самары до украинских губерний на запад.
Работа Глеба и десятка его помощников, избранных и проверенных лично Лениным, заключалась в приеме транспортеров с «Искрой» и другой революционной литературой, посылаемых из-за границы через Черное море. Из Самары «Искра», книги и листовки распределялись и рассылались социал-демократическим организациям Поволжья, Пензы, Тамбова и других городов центральной части России.
Это была одна из тех транспортных баз, создание которых налаживалось с трудностями, известными лишь Ленину и тем, кто руководил работой бюро на местах, в том числе Глебу и его жене. В числе их помощников были Флегонт и Таня.
В воскресенье затеяли прогулку на лодках за Волгу жечь костры Как раз по этому поводу в кабинет Глеба зашел один из его сослуживцев, техник станции. Глеб познакомил его с представителем электрической компании. Техник, отдавая дань уважения комиссионеру столь известной фирмы, пригласил Флегонта принять участие в прогулке. Флегонт согласился, не забыв упомянуть, что он в Самаре не один, а с женой. Разумеется, тотчас была приглашена и супруга комиссионера.
Стоили безветренные дни, в небе, высоком и чистом, совершало свой путь солнце. Волга спокойно несла синеватые воды мимо березовых рощ и соснового леса. Компания — инженеры и преподаватели гимназии с женами, два-три чиновника земской управы, дочь богатого самарского купца — высадилась на гористом берегу, верстах в дести от города. Жена Глеба Зинаида Невзорова и супруга комиссионера Татьяна Викентьевна занялись приготовлением закуски, остальные развлекались каждый на свой вкус.
В течение всего дня Флегонту и Глебу не удалось побыть наедине. Вечером начались танцы у костров, и поговорить тоже не пришлось. Лишь на обратном пути, сидя в маленькой двухместной лодке, они смогли побеседовать, не стесняемые никем.
— Так вот о деле, — сказал Глеб, когда их лодка была на достаточном расстоянии от остальных. — Я вызвал вас по чрезвычайно важным обстоятельствам. В Тамбов отправлены две корзины с «Искрой» и другой литературой. Получатель их провалился. Незатребованные корзины были, как водится, вскрыты. Жандармы забрали их. Известно, что они хранятся в комнате тамбовского станционного жандарма; охранка все ждет, не явится ли кто-нибудь за ними. Все мои люди в разгоне. Владимир Ильич заваливает нас делами. Вам надо выручить корзины.
— Сложное дело, — сказал Флегонт.
— Поэтому-то я и поручаю его вам, — с улыбкой возразил Глеб. — В одной из книг, в переплете, хранится письмо Ленина, но мы узнали об этом, когда литература уже была отправлена. Между тем письмо очень важное: в нем Ленин пишет о создании Организационного Комитета для созыва Второго съезда партии.
Флегонт помолчал, слушая, как плещется и журчит вода.
— С этим делом одному не управиться. Дайте мне в помощь Таню.
— Еще кого?
— Придется просить помощи у Тамбовского комитета. Только тамбовцы люди жадные, всю литературу потребуют себе.
— А она им и послана. Приметы книжки, в которую вложено письмо, такие: переплет обычный, но на обложке, в названии, одна буква стерта и едва видна.
— Запомнил. Когда выезжать?
— Завтра же.
— Будет сделано.
Лодка миновала излучину. Показались огни Самары.
Через неделю после этого разговора в дежурное помещение жандармского железнодорожного управления станции Тамбов вошла молодая, хорошо одетая женщина. Дежурный жандарм осведомился, чем он может ей служить.
Дама сказала, что у нее украли паспорт, назвала фамилию, имя, отчество. Пока жандарм, вытянув рот трубочкой и посапывая, писал протокол, пострадавшая рассеянным взглядом осматривала комнату.
Она была разделена на две части: в одной помещался дежурный, — тут стоял диван для отдыха, стол, два стула; другая, отделенная деревянной решеткой, служила кладовой и запиралась решетчатой дверью.
Устав сидеть, женщина встала, сделала несколько шагов по комнате, прошла мимо кладовой, мимоходом заглянула в нее, увидела между всякими вещами, забытыми пассажирами, две корзины, зевнула, сделала еще несколько шагов по комнате и снова села.
Подписав протокол, она ушла. Это была Таня.
На следующий день, в час прихода скорого поезда, на железнодорожных путях, вблизи вокзала, раздались выстрелы.
Из помещения дежурки выбежали жандармы и поспешили к месту, где шла стрельба.
Там, перебегая между вагонами, стреляли и взрывали петарды пять человек из тамбовской организации социал-демократов во главе с Флегонтом.
Как только жандармы оставили помещение, трое молодых парней в белых фартуках с бляхами носильщиков вошли в дежурку, выломали дверь кладовой и через несколько минут появились на перроне с корзинами.
Кто-то из публики закричал: «Держи их!» Флегонт вынул револьвер и крикнул: «Молчать! По вагонам!»
Все шарахнулись от него. Какая-то дама упала в обморок. Пассажиры, толкая друг друга, полезли в вагоны. Когда носильщики скрылись, Флегонт перемахнул через ограду, отделявшую платформу от привокзальной площади; здесь его поджидал извозчик.
Флегонт прыгнул в пролетку. Лошадь помчалась по аллее, ведущей в город. Доехав до Обводной улицы, Флегонт оставил пролетку, пробежал два квартала, перехватил подвернувшегося извозчика, а через несколько кварталов покинул его.
Убедившись, что погони за ним нет, он спокойно направился к месту, назначенному для встречи с Таней. Туда же тамбовские товарищи должны были доставить корзины.
Несколько экземпляров книги Ленина «Что делать?», в том числе и экземпляр с условным знаком, Флегонт взял себе.
Одному из тамбовских товарищей было поручено отвезти остальную литературу в Дворики и спрятать до поры до времени в землянке, в кургане у Лебяжьего озера.
Литературу запаковали в сундук и в тот же день отправили по назначению.
…Глеб, выслушав отчет Флегонта, восхищенно сказал:
— Вы просто молодчина!
Так и прозвали Флегонта в подполье — «Молодчина».
Листрат все чаще заговаривал с Викентием о своем желании уйти на заработки в Царицын.
Викентий сказал, что отпустит его, когда найдет подходящего батрака. Листрат назвал Чобу. Тот отказался батрачить у попа по причине, о которой помалкивал. Мысли его были прикованы к кургану и к кладу, спрятанному атаманом Он много раз бывал у Лебяжьего и всякий раз не осмеливался открыть двери землянки, читал молитву, крестился, плевался по три раза во все стороны. Ему чудились вокруг голоса, огни, тени — он убегал.
Потом в селе начались непонятные для Чобы происшествия, и хотя сам он, как ему казалось, никаким образом задет ими не был, тем не менее участие в них принимал.
Ольга Михайловна, после того как Аксинья Хрипучка отказалась принять на зиму молодых, приютила их в школе, — Аленка помогала учительнице в домашних делах, Чоба топил печи.
Устроившись на новом месте, пастух выпил для храбрости «мерзавчик» и пошел за кладом.
Взяв лопату и лом, спрятанные в камыше, Чоба вошел в землянку, засветил фонарь, закрыл дверь и начал копать землю, все время читая молитву. Работал быстро, землю наружу не выносил, чтобы ею же засыпать яму. Он вырыл колодец аршина в полтора глубиной. И тут лопата стукнулась о что-то твердое.
Чоба выронил лопату, вытер лоб, еще три раза прочитал молитву и одеревеневшими руками снова принялся копать. Лопата часто ударялась о железо, а Чоба все рыл и рыл. Он осветил дно ямы — перед ним была покатая поверхность сундука, обитая железными полосами.
— О, господи, клад!..
Послышалось мяуканье. Чоба в полумраке увидел чьи-то глаза, сверкающие зеленым огнем.
Чоба задрожал, хотел было прочитать молитву, но от страха забыл начало. Между тем мяуканье становилось все более настойчивым, а зеленые глаза приближались. Чоба перекрестился — мяуканье смолкло.
Нечистый!
Чоба клал кресты направо и налево. Вдруг рядом с собой на выброшенной земле он увидел черного кота, показавшегося ему неестественно огромным.
— Нечистый, нечистый, сгинь, сгинь! Господи, спаси, господи, спаси, матушка-троица! — шептал Чоба, крестя кота, а тот продолжал мяукать.
Чоба кинул в него комом земли; кот отскочил в угол, свет фонаря упал на него, и кошачья тень на стене землянки приняла какие-то странные очертания. Чоба кидал в кота землей, кот бегал по землянке, то пропадая в темных углах, то снова появляясь. В ужасе Чоба открыл дверь.
— Господи, помилуй, господи, помилуй, — бормотал он, — не накажи, не накажи…
Кот подошел к двери, повел глазами, да и был таков.
Если бы Чоба не испугался, он бы сообразил, что это был обыкновенный деревенский кот, пробравшийся в землянку, чтобы поохотиться за мышами. Но пастуху было не до умозаключений; он верил, что нечистый явился в курган, чтобы спасти атаманские сокровища и Книгу Печатную.
Кое-как Чоба пришел в себя, снова окрестил землянку вдоль и поперек, прочитал раз двадцать молитву и начал окапывать землю вокруг сундука. Показались замочные петли. Чоба утроил усилия; пот лил с него ручьем. И вдруг под сундуком что-то хрястнуло, и он сразу осел на пол-аршина, словно провалился. По-видимому, сундук стоял на чем-то гнилом и держался лишь породой, охватившей его со всех сторон. Чоба сел на край ямы и наблюдал за сундуком. «Неужто, — размышлял он, — нечистый сильнее молитв?» Так он просидел минут пять. Повременив, Чоба ударил сундук ломом. Сундук стоял крепко. Чобе подумалось, что преисподняя, пожалуй, куда глубже, чем эта яма… Может быть, молитвы и хождение в церковь помогли ему и нечистый обессилел? Может, попробовать открыть сундук?
Набравшись духу, Чоба залез в яму и приподнял крышку. Сундук был полон каких-то газет и листков.
Чоба все понял: нечистый все-таки одолел его! Атаманские сокровища он превратил в бумагу. «Ладно, — рассуждал Чоба, — вот попощусь, причащусь, буду еще смиренней, худого слова никому не скажу, — авось господь превратит бумажные листки в деньги».
Он закрыл сундук, засыпал яму.
Не случись у него размолвки с Викентием, он бы, конечно, по простоте душевной рассказал попу, как дьявол помешал ему взять клад. Но попа Чоба побаивался.
«Кому же рассказать, у кого попросить совета, как одолеть колдовство? — размышлял Чоба по дороге домой. — Неужто учительнице? И то — она и добра, и приветлива, и народ к ней льнет, да и Листратка советовал держаться к ней поближе».
Чоба рассказал о своих мытарствах Ольге Михайловне. Ей ничего не стоило уговорить Чобу молчать о найденном сундуке. Пуще всего она наказывала Чобе не проболтаться о находке попу.
Чоба даже Аленке ничего не сказал. А сундук с литературой Андрей Андреевич и Сергей ночью вывезли из кургана и спрягали в надежное место.
Вспомнив заявление Лужковского на суде о том, что Улусов готов миром договориться с мужиками насчет аренды земли, Викентий послал земскому письмо с просьбой приехать в село. Прошла неделя, Улусов, обозленный решением суда, носа не показывал в Дворики. Тогда Викентий решил пойти на крайнюю меру.
Придравшись к какому-то церковному празднику, он устроил торжественную обедню. Для вящего блеска в литургии участвовали три окрестных попа.
Улусов получил официальное приглашение к обедне. Тот, понимая, что затевает поп, уклониться от приглашения не смог.
После обедни Викентий попросил задержаться в церкви Улусова, огненно-рыжих близнецов Акулининых, мрачного и самодовольного «нахала» Ивана Тимофеевича Туголукова, старика Зорина, волостного старшину, старосту Данилу Наумыча, лавочника Ивана Павловича, Луку Лукича, Петра и Сергея Сторожевых, Фрола и еще кое-кого с Большого порядка.
Викентий особенно обрадовался, увидев среди оставшихся Никиту Семеновича и Андрея Андреевича: в последнее время он редко видел их в церкви.
Пригласив всех сесть, для чего в церковь заранее были собраны скамейки и табуретки, Викентий заговорил о земельных делах.
Чтобы хоть как-нибудь смягчить неизбежный взрыв страстей, Викентий объявил, что он отдает свою землю обществу, за исключением луговины и восьми десятин, потребных для его хозяйства.
Мужики приняли заявление Викентия довольно равнодушно: дар попа не мог выручить село из беды.
Фрол сердито заметил:
— В луговине, батюшка, вся цена вашей земли. А та, что вами миру отдается, ничего не стоит.
— Дареному коню в зубы не смотрят! — прошамкал старик Зорин.
Викентий обиделся.
— Не оставлять же мне свою скотину без корма, — сердито заметил он.
Никто ему не возразил. «Нахалам» поповский подарок был ни к чему, прочим не терпелось схватиться насчет земли с Улусовым. Когда покончили с дележом поповских десятин, Викентий обратился к Улусову.
— Никита Модестыч, мы решили жить в добром мире и согласии. Готовы ли вы отдать землю тем, кто арендовал ее почти сорок лет?
В церкви наступила зловещая тишина.
Улусов, побледнев, с хрустом сжимал и разжимал пальцы. Помедлив, он процедил с усилием:
— Да, согласен, если, в свою очередь, вы готовы забыть недоразумения, возникшие между нами, и перестанете натравливать на меня горлодеров.
Андрей Андреевич при этих словах вскочил, Лука Лукич одернул его.
— Значит, — переспросил Лука Лукич, — землю вы нам в аренду отдаете?
— Да.
— А какая будет арендная цена? Обдерете небось?
Викентий гневно сказал:
— Храм не лавочка. Сторговаться можно где угодно, а главное, слава богу, решено. Благодарю вас, Никита Модестыч. — Викентий благословил Улусова.
Однако настроение присутствующих от заявления Улусова не улучшилось; неясность с арендной платой омрачила тех, кто был кровно заинтересован в барской земле.
Из церкви расходились молча, погруженные в невеселые думы. Викентий тоже не слишком радовался.
Дома его ждали попы. Викентий не поскупился на угощение и выпивку; попы, захмелев, развязали языки и, забыв всякую учтивость, начали поносить хозяина за его решение отдать мужикам землю.
Нахаловский священник объявил Викентия «мятежником и исчадием антихриста», другой обвинял его в распространении ереси и желании пустить по миру все священство, третий орал, что он подговаривает мужиков отобрать у попов землю и не платить им за требы.
Викентий насилу отделался от разъяренных коллег.
Вечером Лука Лукич, по поручению арендаторов, должен был сторговаться с Улусовым насчет цены.
Торг получился скандальный. Андрей Андреевич и мужики с Большого порядка спорили с Улусовым до хрипоты. Четыре часа шла торговля. Улусов скидывал с первоначально запрошенной им платы по пятаку да гривеннику, а мужики го кричали о новой кабале, живодерстве и ненасытной жадности помещика, то взывали к его совести, соглашались надбавить еще пятак и еще гривенник.
Викентия никто не захотел слушать, а когда он обратился с увещеванием, Лука Лукич одернул его:
— Молчи, батюшка, нечего тебе мешаться в мирские дела!
Викентий, оскорбленный гневным окриком Луки Лукича, не проронил больше ни одного слова.
Между тем торг час от часу становился все шумнее и превращался в свалку. Началась ругань, взаимные попреки… Улусову припоминали его злодейства и притеснения; князек огрызался. Несколько раз он порывался встать и уйти, но его не пускали.
Лука Лукич требовал, чтобы Улусов скинул два рубля с назначенной им арендной платы за каждую десятину земли. Улусов уступал восемь гривен. Наконец он согласился скинуть полтора рубля, заявив, что больше ни гроша не уступит. Пошумев с полчаса, мужики согласились, — да и что им было делать?
Когда начали составлять новый арендный договор, Лука Лукич отказался подписать его.
— Я в хомут весь мир запрягать не желаю, — заявил старик.
Договор подписал Данила Наумович.
Слухи, один противоречивее другого, бродили по селам; рождались они неизвестно где. В газетах туманно писали, будто со дня на день надо ждать манифеста, облегчающего положение крестьян. Говорили, что круговая порука отменена и разрешен выход из общины отдельным крестьянам.
Как-то Викентий зашел к Луке Лукичу. У него сидели Фрол и Андрей Андреевич. Петр спросил попа, правда ли, мол, будто мужикам обещают разные права?
Викентий подтвердил.
— Просьба любого члена общества, заявившего, что он хочет взять свой надел в собственность, должна быть сходкой удовлетворена, — объяснил он Петру.
— И я… Скажем, и я могу того же от мира требовать? — задыхаясь от волнения, проговорил Петр.
— Можешь.
Петр, ничего не сказав, стремительно вышел из избы. Все молча посмотрели ему вслед.
— Дождался! — буркнул Андриян. — Ну, теперь его никакая узда не удержит.
Лука Лукич мрачно сплюнул.
— Но этот указ все равно ни к чему, — тоскливо заметил Андрей Андреевич. — Куда нам из мира уходить? На какие земли?
Помолчали. Заговорил Фрол.
— А насчет земельной милости в газетах ничего не пишут?
— Не знаю, о какой ты милости говоришь, — холодно ответил Викентий. — Не понимаю тебя.
— Где ж тебе понять нас! — вызывающе сказал Лука Лукич, упершись взглядом в потолок. — Слава богу, у тебя землицы осталось предостаточно.
— Агроном вчера сказывал, — вмешался Фрол. — Какой-то министр спросил царя: не пора ли, мол, отменить земских. А царь ему в ответ: «Пока жив, такого указа не будет».
— Врет он, — раздраженно бросил Викентий. — Вот прищемят ему язык, будет знать, как болтать глупости.
— Почему глупости? — с насмешкой возразил Лука Лукич. — Государю без начальства, как нам без рук. Скотине нужен кнут, мужику начальство. Дело известное. Теперь над нами новое начальство поставили. Вчера объявили… Стражника прислали.
Андрей Андреевич ухмыльнулся:
— Видел я его. Ух, грозен! На одном боку шашка, на другом револьвер… Ходит гоголем, усы аж до самых глаз. А глаза навыкате, красные, злющие. У-ух, харя!..
— Да уж, скотина не из последних! — заметил Фрол.
Лука Лукич одобрительно посмеялся.
Викентий строго посмотрел на него. «Бунтует, — решил он, все еще бунтует, старый дурак!»
— Однако, спать пора, — притворно зевнув, сказал Лука Лукич Тебе завтра, батюшка, за алтарем руками махать, а нам на току цепами. Все ты нам разъяснил, премного мы тебе благодарны. А в глазах у нас непроглядная темень.
— Темень, темень, — подтвердил Фрол. — И не спорьте со мной.
Стражник Степан Провыч в первые же дни знакомства с мужиками прочно укрепил о себе мнение, как о человеке драчливом, грубом и тупом. Мужики чесали в затылках: «Еще одного бог послал по нашу душу!»
Степан Провыч нанес визит попу, объяснил, что он из унтеров, и тут же окрестил всех двориковских мужиков пугачевцами. На прощанье, вытянув руки по швам, стражник отрапортовал:
— Так что, батюшка, в каменоломне все в порядочке. Там, я слышал, какие-то сборища происходили, но теперь, шалишь, веду надзор, ни один смутьян туда не проникнет.
Викентий вспылил:
— Мне-то какое дело, за чем вы там надзираете! И к чему этот рапорт? Что я вам — становой пристав?
Стражник ушел в глубоком смущении.
Дня через два Степан Провыч принес в волостное правление сорванный им с дверей «Чаевного любовного свидания друзей» листок, на котором от руки, но очень разборчиво был написан стих:
И конец такой:
Листок висел на дверях все утро, и кое-кто из грамотных парней успел заучить его наизусть. Люди ходили из двора во двор, посмеивались и хвалили смельчаков, вывешивающих листки.
Впрочем, никаких проявлений возмущения Улусов и стражники не замечали.
Мужики, пользуясь прохладной сухой погодой, домолачивали хлеб. В школе шли занятия. Слухи о тайных сборищах в каменоломне прекратились.
Не прошло и двух недель, как в селе снова был обнаружен листок — на этот раз его приклеили к дверям волостного правления. Листок доставили Улусову, и он взревел от бешенства.
— И ведь что затеяли! — кипятился Улусов, прискакав в Дворики и решив кольнуть в больное место ненавистного ему попа. — Они, батюшка, под самый корень нас с вами подрубают… Смотрите, что написано… Нет, как хотите, отец Викентий, но вашу примирительную затею я не разрешу. И думать перестаньте!
Викентий, оправдываясь, пролепетал что-то невразумительное. Улусов не слушал его…
Снарядили следствие, начались повальные обыски. Улусов обшарил школу, обыскал комнату Ольги Михайловны, переворошил все в избе Луки Лукича.
Викентий, дабы подать пример, разрешил сделать обыск у себя. Правда, перед тем решил понадежнее припрятать всякую нелегальщину, которой увлекался в молодости. Собрав ее, Викентий отправился в школу. Вернуть доверие Ольги Михайловны, восстановить с ней добрые отношения, узнать, кто на селе стоит на его пути, — такова была цель попа.
Обыск в школе уже окончился, — Улусов со своей свитой бушевал в доме Луки Лукича.
Ольга Михайловна встретила попа вызывающе холодно. Викентий объяснил, зачем он пришел. Ольга Михайловна даже не пожелала взглянуть на пакет с нелегальщиной.
— Остерегаетесь? — напрямик спросил ее Викентий. — Боитесь, что, спрятав у себя то, что я принес, вы тем самым становитесь моим соучастником и что я смогу вас держать в своих руках?
— Я ничего не боюсь, — с презрением ответила Ольга Михайловна. — Просто не желаю иметь с вами никаких дел.
— Я допускаю вас до самого сокровенного, что есть у меня, — с волнением заговорил Викентий. — Вот, смотрите! — Он раскрыл пакет. — Здесь нелегальные книги, письма Филатьева, копии моего письма Филатьеву о полном разрыве с ним… Читайте, читайте, я доверяю вам все свои секреты. Вот письмо Филатьева об олигархии и сатрапах, которые держат государя на цепи… В этом письме его мысли об устранении великих князей от управления государством. Здесь он пишет о необходимости созыва земского собора. Я отдаю в ваши руки свою судьбу и судьбу Филатьева! Почему вы не верите мне?
Ольга Михайловна, как показалось Викентию, смягчилась.
— Хорошо, — сказала она. — Но что вам, собственно, от меня нужно?
— Доверия! — пылко произнес Викентий. — Такого же, какое я оказываю вам. Я не настаиваю, чтобы вы спрятали все это у себя. Я сам зарою эти книги и письма в риге, в двух шагах влево от ворот, запомните. И прошу вас, если со мной что-либо случится, выкопать пакет и передать Тане. Пусть и она знает — я порвал с охранкой.
— Не порвав со своими идеями, — заметила Ольга Михайловна. — Впрочем, мне нет охоты пускаться с вами в спор. Хорошо, я сделаю так, как вы просите. До свидания! — И принялась за тетрадки.
Викентий ушел, проклиная себя.
Незадолго до очередного отъезда из Самары по делам Транспортного бюро Флегонт получил письмо от Ольги Михайловны. Она писала, что как-то ночью к ней явились Волосов и еще один эсер, по фамилии Стукачев, заявили, что действуют от имени Тамбовского комитета эсеров, и предложили объединить свою работу в деревне с деятельностью социал-демократов. И ушли, сказав на прощание: «Будем ждать ответа три недели, а потом объявим, что эсдеки полностью сдали нам тамбовскую деревню». Стукачев оставил конспиративный адрес, куда надо было послать вызов эсеровским делегатам. Совещание предложил устроить в землянке у Лебяжьего.
Флегонт взбеленился. «Стоит, черт побери, доказать этим демагогам, что и в деревенских делах социал-демократы не лыком шиты и вовсе не намерены отдавать деревенскую голытьбу в руки эсеров!»
Так он появился в Двориках. Два дня Флегонт сражался в землянке с эсерами. Их поддерживал Петр Сторожев — «представитель трудовых мужицких масс», как представил его Стукачев. Флегонт вовсе не удивился тому, что Петр якшается с эсерами.
Эсеры вели себя вызывающе нагло и договорились до того, что именно они должны руководить объединенными усилиями, потому что-де у социал-демократов никакой опоры в селах нет.
Флегонт в самый разгар никчемного спора покинул землянку и увел Ольгу Михайловну, — она тоже принимала участие в скандальном совещании.
Флегонт сказал, что хочет повидать отца. Ольга Михайловна отговаривала; Флегонт сердито заявил, что в няньках не нуждается.
Ольга Михайловна пожала плечами и сдалась, пообещав пригласить к себе Луку Лукича. Флегонт ушел в сторожку на кладбище.
В тот же вечер к Ольге Михайловне собрался Викентий. Он узнал от волостного старшины новость: земство отпустило деньги на постройку новой школы. С этой приятной вестью Викентий шел к Ольге Михайловне, все еще тая надежду восстановить былую дружбу.
Дважды Викентий заходил в школу, но Аленка твердила одно:
— Ольга Михайловна ушли.
— Куда?
— Не знаю.
— Ты не уговорила Чобу пойти ко мне работником? — как бы вскользь спросил отец Викентий.
— Ой, батюшка, уж простите его, неученого, словно бык уперся.
— Лучше сказать, как баран!
Аленка промолчала.
Викентий ушел домой, но ему не сиделось. Он то и дело раздвигал занавеску и смотрел, нет ли света в окне учительницы. Прошел час. Свет в комнате учительницы горел. Викентий направился в школу.
У Ольги Михайловны сидел Лука Лукич. Викентий удивился: какое дело могло быть у старика в школе в такой поздний час?
Лука Лукич, приняв благословение, сказал:
— Вот зашел поговорить насчет постройки школы. Подсчитал — кирпича для строительства церкви купили с излишком. Может, на школу пожертвуем?
Столь странное объяснение позднего посещения школы возбудило у Викентия смутные подозрения.
— А что ж, — согласился он, — если останется, отдай. Дело благое. Как раз бумага пришла из земства: разрешили кредит на постройку школы. Я пришел, Ольга Михайловна, чтобы сообщить вам это.
— Спасибо. Чаю хотите? — сухо спросила Ольга Михайловна. — Я сейчас! — И поспешно вышла.
«Странно, — подумал Викентий — Гм… Что-то тут…»
Ольга Михайловна возвратилась через несколько минут.
— Я не расслышала, о какой бумаге вы говорили? — сказала она, садясь на свое место в угол. — Чай сейчас будет, я подняла Алену.
— Из земства пришла бумага, разрешили кредит на постройку школы, — повторил Викентий.
Лука Лукич зевнул.
— Ну, нет сна, хоть убей! Ворочался, ворочался, дай, думаю, схожу к барышне, скажу насчет кирпича.
— Я тоже пришел порадовать Ольгу Михайловну, — вскользь заметил Викентий. — Да вижу, что она не очень рада мне.
— Я устала, — уклончиво ответила Ольга Михайловна.
Наступило молчание. Кто-то тихо прошел по коридору, потом чуть слышно закрылась входная дверь. Это Чоба побежал к Никите Семеновичу с просьбой тотчас же прийти в школу.
— Алена, кто там ходит? — крикнула Ольга Михайловна.
— Я, барышня, — послышался голос Аленки. — Подавать самовар, что ли?
— Давай.
Аленка закрыла за собой дверь. Ольга Михайловна неторопливо собрала посуду. Викентий пристально наблюдал за ней.
— Чоба дома?
— Спит, — ответила Ольга Михайловна.
Пока пили чай, пока говорили о кирпиче, об отпущенном кредите и строили всякие планы, прошло полчаса. Аленка поманила Ольгу Михайловну.
Ольга Михайловна вышла в коридор; ее ждал Никита Семенович.
— Беги на кладбище, — шепнула ему Ольга Михайловна, — и скажи Флегонту, чтобы он не приходил ко мне. Здесь Викентий.
Никита Семенович опрометью бросился на кладбище. В сторожке никого не было. Он повернул назад, добежал до школы и увидел, как в освещенном дверном проеме появилась и исчезла фигура Флегонта.
Никита Семенович крепко выругался, хотел пойти домой, но тут же передумал, вернулся к школе и стоял у двери до тех пор, пока Лука Лукич, Флегонт и поп не разошлись по домам.
Лука Лукич услышал знакомые тяжелые шаги в коридоре, подошел к двери, открыл ее, сказал:
— Погоди, Флегонт! — и обернулся к попу.
Ольга Михайловна сидела, побледневшая и растерянная.
— Вот что, батюшка, — заговорил Лука Лукич, — мне известно, как ты злобен на моего сына и на зятя своего Флегонта. Я не знаю, что сейчас в твоих мыслях, но единое вероподобно для меня, что ты за милую душу выдашь Флегонта.
— Ты с ума спятил, старый? Да как ты смеешь говорить такое?
— Нет, я в твердом уме. Слушай… Из-под меня один кирпич — веру в царя — сам государь вышиб. Из-под меня другой кирпич — веру в нерушимость моего семейства мои сыновья и внуки вышибают. Подо мной последний кирпич остался: богом, правдой его зовут. Ежели ты донесешь, что я с Флегонтом у Ольги Михайловны виделся и тем ее под топор подведешь, знай, от бога тем же часом отрекусь. А уж тогда ничто меня не устрашит. И первый, кого я на тот свет отправлю, будешь ты, поп. Теперь делай, что хочешь.
Лука Лукич отошел от двери. На пороге показался Флегонт.
— Ну, ну, батя, зачем же так! — сказал он добродушно. — Сядем рядком, поговорим ладком. Здравствуйте, отец Викентий.
— Здравствуй, Флегонт, — хмуро ответил тот. — Нет, не доносчик я, Лука.
— Пожалуй, похуже, — усмехнулся Флегонт. — Если я сейчас говорю с вами, то только затем, чтобы сказать: рад бы я был забыть, что вы отец моей жены… Но что поделаешь — так уж случилось.
— Я на тебя тоже в обиде, Флегонт, но молчу.
— За что вы в обиде на меня? Уж не за то ли, что мы пригвоздили вас к позорному столбу! Уж не потому ли, что всему свету показали — вот, мол, волк в овечьей шкуре?
— Вот, вот, — мрачно ответил Викентий.
— Ольга Михайловна, вы что притихли?
— Ничего, Флегонт Лукич, вы не обращайте на меня внимания… Может, мне уйти?
— Зачем же? — улыбнулся Флегонт. — Тут дело шире и глубже семейного. Вам только польза послушать нас.
— Вот ты и твои единомышленники сочинили обо мне листовку, — помолчав, начал Викентий. — Вы порочите мое имя и уверяете, будто я агент охранки…
— Состоите вы на службе в охранке или нет, не суть важно, — прервал его Флегонт. — Важно, что охранке ваши мысли на руку. А что касается листовки — дело это распадается на две половины. Верно, листовка была пущена. Могу сказать, что главной заводчицей была ваша дочь. Не знаю в подробностях, что между вами вышло, но Татьяна никогда о вас не вспоминает…
— Она меня не вспоминает, я — ее! — Викентий побледнел.
Флегонт сдул пепел с цигарки.
— Ладно, речь не о том. Так вот о листовке. Ну, а вы, Викентий Михайлович, вы-то как нас выставляете в своих речах и проповедях?
— Я нигде и никогда не говорил, будто вы кем-то куплены. Я борюсь с вами честными средствами… А вы какими?
— Погодите, — остановил его Флегонт. — Ведь у нас тоже есть свои мысли. Мы знаем, в чем человеческое счастье и где причина человеческих несчастий — короче, и нам есть что сказать народу… И куда его позвать, мы тоже знаем, и будущее его тоже видим. Так вот об этом самом нам не токмо что писать, говорить не дозволено. Почему — хочу я спросить вас?
— Потому, что вы за насилие, за кровь, за уничтожение классов.
— Давайте разберемся, кому мы хотим добра и от кого хотим избавиться… Разве мы трудящемуся, честному мужику прочим разгром? Рабочему человеку? Доктору, скажем, или чиновной пешке? Солдату или какому-нибудь там офицеру? Может быть, мы ученым людям прочим гибель? Читали вы такое в наших сочинениях? Мы говорим народу: уничтожить насильников. И уничтожим, ежели станут сопротивляться.
— Вот, вот! — подхватил Викентий. — А ведь это же люди, живые сердца, души, радости, печали… Значит, их скопом под топор?
— Так их же малая кучка, а что они с народом делают? — гневно воскликнул Флегонт.
— Мне жалко каждого человека. Не для того он создан, чтобы его убивали или чтобы из него сосали кровь.
— Но ведь сосут, сосут же из народа кровь! — вмешалась Ольга Михайловна. — Разве вы не видели избитого Луку Лукича? За что его били? — Ольга Михайловна возвысила голос. — Почему его не пожалели?
Чоба и Аленка, разбуженные громким говором, подошли к дверям и слушали спор. Лука Лукич много раз переходил с места на место. Ольге Михайловне тоже не сиделось, и она то останавливалась перед Викентием, то перед Флегонтом.
— … Я не хочу ни зла, ни пролития крови, ни вражды, — все более возбуждаясь, отвечал ей Викентий. — Я за мирное решение всех споров.
— Ты три месяца об этом толкуешь! — Лука Лукич был возбужден не меньше Викентия. — А что толку? Только распалил село. Волчимся друг на друга, как сроду не бывало! Вот тебе твое «примирение»…
— Три месяца не срок.
— А уж ежели ты еще год этим займешься, так в селе ножи в ход пойдут, помяни мое слово.
— Вы бы потише! — умоляюще сказала Ольга Михайловна. — Под моими окнами стражник шатается.
— Ничего, барышня, вмешался Чоба, — там Микита сторожит.
Ольга Михайловна приложила палец к губам, но говорившие не слышали слов Чобы.
— Ты знаешь, Лука, что я за мужиков, что вся моя жизнь в том и состоит, чтобы мужику жилось лучше, что только за это я и борюсь?
— Вот и мы за это же боремся, — снова начал Флегонт. — Если вам верить, то и царь за то же самое борется. И эсеры… И мой батька. Все за мужика, но на чьей стороне правда? Как насчет мужиков старается царь, мы знаем…
— Царь окружен дурными советниками, — заметил Викентий.
— Уж не вы ли желаете занять их место? — с недоброй улыбкой спросил Флегонт.
— Я знаю, как примирить людей.
— Людей? — переспросил Флегонт. — Каких? Мужиков, что ли? Мы вас бьем за то, что вы хотите, чтобы они остались на веки вечные послушным стадом.
— Ложь! Разве ты не из того же стада? Не я ли тебя учил, не тебе ли отдал самое заветное, что у меня есть, — дочь? И чем ты мне отплатил? Зачем меня называешь агентом?
— А зачем же вы так горячо принимаете к сердцу эти слова, если вы не агент? Обойдите их молчанием! — Ольга Михайловна холодно усмехнулась.
— Нет, не поймем мы друг друга, — устало пробормотал Викентий.
— Я хочу добавить, — после молчания заговорил Флегонт. — Какой бы вы расчудесный человек ни были, вы враг моей идеи, а стало быть, и мой личный враг. И не потому Таня сейчас вам враг, что она плохая дочь или что вы с ней крупно поговорили, а потому, что вы идете против ее дела. Если хотите знать наше с ней сокровенное желание — оставьте свое занятие. Ничего для вас и для народа путного из этого не выйдет. Никого вы не примирите, а что худо себе сделаете, — это уж вернее верного! Вот наш совет. А там ваша воля. Но имейте в виду: в покое мы вас не оставим.
— Я от своего дела не откажусь, — твердо заявил Викентий.
— Ну что ж! Тогда воевать нам.
— Недалеко, ох, недалеко ты смотришь, отец Викентий! — только и сказал Лука Лукич.
Викентий встал, остановился перед Флегонтом и, глядя вбок, глухо проговорил:
— Тане скажи: я жду ее. Дверь дома для нее всегда открыта. — И вышел.
В дверях показалась Аленка, позвала Ольгу Михайловну. Отец и сын, оставшись вдвоем, помолчали.
— Ухожу я, батя.
— Когда?
— Сейчас. И то задержался.
— Куда?
— Много у меня дел.
Лука Лукич вздохнул.
— А где тот адвокат, Флегонт?
— Жив и здоров.
— Уж не он ли над тобой начальник?
Флегонт улыбнулся.
— Как сказать… Ты меня родил, вырастил, а Владимир Ильич самое главное мне открыл: ради чего жить и что надо делать, чтобы всему народу, всем, кто трудится, было хорошо. Как бы тебе объяснить… Я душой родился, его узнав.
— Он больших умов человек, Флегонт, ба-альших. Таких умов я, кажись, не видывал. Ты иди за ним. А не говорил ли он, когда мужику можно ждать послаблений?
— Он пишет, что это от самих мужиков зависит. Если станет мужик на нашу сторону, если поймет нас.
— Что мне делить?
— Тут вместо меня Ольга Михайловна…
— Это я давно понял.
— Захочешь поговорить со мной — поговори с ней. То, что хотел бы узнать у меня, узнаешь у нее. И верь ей, как мне.
— Мы ей все верим.
— И меня жди, батя. Я приду… Жди… — Флегонт встал.
— Прощай. Благослови тебя господь на ратный подвиг. Лука Лукич обнял сына. Флегонт ушел.
Через неделю Ольгу Михайловну вызвали в Тамбов к инспектору народных училищ. Она сразу почувствовала что-то неладное: слишком уж поспешен был вызов.
Доложили инспектору, тот попросил госпожу Лахтину явиться вечером.
В назначенный час Ольгу Михайловну ввели в кабинет инспектора. Там сидел незнакомый ей человек. Был он в отлично сшитом костюме, пахло от него тончайшим одеколоном, в глазах светился живой ум. Он мягко улыбнулся при виде смущенного лица Ольги Михайловны.
— Ольга Михайловна Лахтина, если не ошибаюсь? — проговорил незнакомец. — Простите за эту нелепую неожиданность, но не я тому виной. Вас просто забыли предупредить, что с вами будет разговаривать не инспектор. Прошу, садитесь.
— Что вам угодно? — Ольга Михайловна села в кресло напротив незнакомца. Она как-то вдруг успокоилась.
— Мне угодно, Ольга Михайловна, чистосердечно объясниться с вами.
— Относительно какого же предмета? — холодно осведомилась Ольга Михайловна.
— Относительно предмета, который весьма интересует меня и вас.
— Милостивый государь, я не имею чести вас знать. — Ольга Михайловна поднялась. — Я не знаю предметов, которые могут вас интересовать в связи со мной.
— Да вы садитесь. — Незнакомец рассмеялся. — Мне представилось, что внезапность и некоторая загадочность всегда занимательны, а для сельских учительниц тем более. Ведь скучно в глуши-то! Каждый день все одно и то же, те же лица, те же интересы… Или в сельской жизни есть свои прелести? Свои загадки, например?
Ольга Михайловна все поняла.
— По поводу этих загадок и прибыл. Разрешите представиться: подполковник Филатьев. Знакомая фамилия?
— Знакомая, — спокойно ответила Ольга Михайловна. — Очень знакомая.
— Когда-нибудь мы должны были с вами встретиться, не правда ли? Ну, я просто ускорил эту встречу, только и всего. У нас с вами есть общий знакомый, так что разговор будет в высшей степени интересным и для вас и для меня. Кстати, о знакомых… Сказать, от кого я вам привез поклон? А вот и не догадаетесь! От Григория Ефимовича Распутина. Знаете такого?
— Этого я тоже знаю. — Ольга Михайловна была готова решительно ко всему.
— Представьте, Ольга Михайловна, вылез из своих сибирских трущоб и объявился в столице. В высших сферах его славят пророком, провидцем и так далее.
— Чудеса!
— Именно. Чего только на Руси не бывает! Ну, познакомились, подружились, и в минуту откровенности Григорий Ефимович душу мне открыл. «Любил, — говорит, — в жизни одного человека, по-настоящему любил, и сейчас люблю…» И назвал вашу фамилию!
— А моя фамилия вам, конечно, уже была известна?
— Ну, ясно. Как же не быть известной, вы же нам во все колеса палок понатыкали. Впрочем, об этом потом… Я о Грише, предмет-то больно уж любопытный! Я ему и скажи, Григорию Ефимовичу: скоро, мол, увижу госпожу Лахтину. Тут он совсем душу нараспашку. Поклон просил передать, велел сказать, что ежедневно за вас молится, прощения просит за прежние хамства. — Филатьев посмеялся. — Что скажете, а? Вот уж поистине: жизнь — фантазерка непревзойденная!
— Вы что же, господин Филатьев, только за тем сюда приехали, чтобы передать мне Гришкин поклон и поговорить о жизни-фантазерке? — усмехаясь, проговорила Ольга Михайловна.
— Отчасти, отчасти и за этим, — рассеянно ответил Филатьев. — Главная моя цель в другом… Вы, конечно, знаете Флегонта Сторожева и его супругу?
— Знаю.
— О!..
Делая вид, что она вполне откровенна с Филатьевым, Ольга Михайловна преследовала далеко идущие цели. Она поняла, что Филатьев знает все или почти все. Так это и было на самом деле. После того как Викентий объявил Филатьеву о решительном разрыве с охранкой, тот следил за каждым шагом попа. Последние весьма печальные для полковника сведения о неминуемом крахе затеи Викентия заставили его поехать в Тамбов и сыграть ва-банк. Прямых улик против Ольги Михайловны у Филатьева не было. Но подпольную деятельность против примиренческих замыслов Викентия могла вести только Ольга Михайловна. Так думал Филатьев. Но у Ольги Михайловны против него был сильный козырь — и она тоже решила действовать напрямик.
Филатьев подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу. Он собирался с мыслями. Откровенность учительницы потрясла этого видавшего виды человека.
— Прегадостная погода, а? И что за город — центральная площадь, а кругом какие-то кучи, канавы… Черт знает что! — И, обернувшись, спросил: — Как поживает Викентий Глебов?
— Неважно.
— Почему?
— Вы же знаете.
— Гм… Скажите, что с ним происходит?
— А собственно, почему я должна отвечать на ваши вопросы? Ведь я не на допросе.
— Нет, нет, избави бог, это потом. Если, конечно, будет необходимость… Просто я знаю, что вы ближайший друг Викентия Глебова.
— Была, — прозвучал короткий ответ.
— Были или есть — это не важно, — заметил Филатьев. — Главное в том, что и вы и я очень хорошо знаем этого человека. Поэтому я и решил поговорить о нем с вами.
— А почему бы вам не поехать к нему?
— Не совсем удобно, — доверительно сказал Филатьев. — В ваших Двориках завелась агентура революционеров. Из моего приезда они, знаете, такое испекут… Вы же первая постараетесь.
— Разумеется.
— Черт побери, однако!
— Что — однако?
— Однако смелая вы! — с восхищением сказал Филатьев.
Наступило молчание. Каждый обдумывал следующий ход. Впрочем, Ольга Михайловна понимала, что преимущества на ее стороне, и улыбалась, зорко наблюдая за Филатьевым.
— Меня, Ольга Михайловна, в сущности, интересует один вопрос: вы, что же, убежденная социал-демократка или в родстве с эсерами?
— Вернее будет сказать, что я сочувствую социал-демократам и никак не сочувствую эсерам.
— Вот как! Значит, марксистка? Ах да, вспомнил… Ваш братец, да и вы… Как же, как же! Стало быть, цель у вас партийная?
— Только.
— И личных целей никаких нет?
— Моя цель состоит в том, чтобы Глебов прекратил развращать людей своими выдумками. Своими или вашими — это все равно.
— Но он глубоко идейный человек.
— Идеи его порочные, а используете их в своих видах вы. Не будете же вы отрицать этого?
— Гм…
— Так-то. Там, где для вас только честолюбивые планы и расчеты, там для крестьян гибель.
— Вот уж тут вы не правы, Ольга Михайловна! Неужели вы полагаете, что я просто банальный честолюбец? Боже мой! — воскликнул Филатьев. — Да пожелай я сделать себе карьеру, только карьеру, неужели бы я не нашел другого пути?
— Этот путь для вас не хуже и не лучше другого.
— Нет, поверьте, я идейно разделяю то, чем руковожу, могу присягнуть в этом. Карьера и честолюбие, Ольга Михайловна, что параллельные линии. Я хочу спасти государя и его государство.
— И возвеличить себя.
— Что?
— Я сказала: и возвеличить себя… Спаситель государства — шутка сказать!
— М-да!..
— Так слушайте. Я и все, кто со мной, решили вашей идее и вашей карьере всячески препятствовать.
— Значит, как я и предполагал, это вы втыкаете палки в наши колеса?
— Вы очень догадливы.
Филатьев сел за стол и внимательно поглядел на Ольгу Михайловну.
— Вы молодец, честное слово!
— Допускаю, что кое-какие достоинства у меня есть.
— Послушайте… Вы представляете, что бы мы сделали, соединив наши силы. И какая бы вас ожидала жизнь. Работа самая увлекательная! И самая ослепительная карьера, Черт с ними, с этими мужиками и попами, а?
Ольга Михайловна пожала плечами.
— Мне нравится жить в глуши. Я не хочу ничего, кроме того, что имею.
— Да, теперь я понимаю, почему этот священник без ума от вас. Я любуюсь вами. И как женщиной, и как врагом. Приятно иметь дело с сильными личностями.
— Вряд ли вам сейчас доставляет удовольствие иметь дело с сильной личностью.
— Признаться… Как враг вы меня бесите до предела, как женщина — волнуете бесконечно. Нет, нет! — заметив движение Ольги Михайловны, вскричал Филатьев. — Можете быть совершенно покойны, я не пошляк.
— Может быть, перейдем к делу?
— Да. — В тоне Филатьева прозвучала нерешительность: он не мог придумать, что ему предпринять. Разговор выбил его из привычной колеи. Так много знать — и чувствовать полное бессилие. Дурацкое положение! — Вы представляете, госпожа Лахтина, что будет, если я прикажу вас арестовать? Вот сейчас, здесь…
— Отлично представляю. Но вы меня не арестуете.
— Почему же? — хмуро процедил Филатьев.
— Есть одно обстоятельство — гибельное для вас.
— Какое же?
— Видите ли, когда в селе шли обыски, Викентий Глебов спрятал нелегальщину, которая была у него, в известное мне место. Туда же он спрятал и ваши письма.
Филатьев заерзал на стуле.
— Видите, как это вам неприятно! Когда я уезжала из Двориков, я сказала друзьям, где хранятся секреты Глебова.
— Чертовская предусмотрительность!
— Да, вы правы… Так вот, если я завтра не вернусь в село, мои товарищи возьмут письма из тайника и передадут кому следует. И думаю, что выпады против олигархии и прочая демагогия сильно помешают вашей карьере. Теперь арестуйте меня.
— Если я дам слово?..
— Слово?
— Расписку, если хотите!..
— Зачем?
— Что я вас никогда не трону. Вы не обменяете это на мои письма?
— Нет, конечно. Они еще нам пригодятся.
Филатьев побледнел. Это было поражение, тем более страшное, что он не видел никакого выхода! Он скручен по рукам и ногам, и кем? Сейчас же поехать в Дворики, сделать обыск?.. Но о его приезде немедленно узнают и примут все меры, чтобы скрыть письма… Фантазия, изобретательность оставили его. Он видел только пропасть, куда может упасть при малейшем неверном движении. Такое чудовищное совпадение обстоятельств!
— До свидания, господин подполковник. Можете быть совершенно уверенным, что я не шутила с вами.
Ольга Михайловна вышла.
Двориковские мужики, погибавшие от голода, пошли на мировую с Петром. Однако Петр торжествовал недолго.
В то самое утро, когда мужики, согласившись на все условия Петра, начали ломать камень, открылись двери кабака, построенного в буераке лавочником.
Рано утром Петр, чтобы вернее закрепить работников за каменоломней, выдал каждому немного денег. К концу дня новый кабак был переполнен. Вина не хватило. Иван Павлович приглашал всех в «Чаевное свидание». Там мужиков ждала толпа баб. Возникла драка, многих мужиков жены увели домой, шум привлек множество людей.
Толпа разбушевались, особенно шумели бабы. Иван Павлович привел стражника, но кабак был пуст. Стражник, по указаниям Ивана Павловича, арестовал десять человек, в том числе Андрея Андреевича.
Узнав об этом, Викентий пошел к Ивану Павловичу и стал уговаривать его прикрыть питейное заведение.
— Вином сам царь велел торговать.
Викентий пригрозил проповедью.
— Ты что, батюшка захотел против царя встать? — Лавочник начал последними словами поносить Викентия.
Тогда Викентий сказал:
— Я отрешу тебя от исповеди и святого причастия!
Иван Павлович крикнул ему вслед:
— Были бы попы, исповедники найдутся. Все вы деньгу больше бога любите!
Утром Викентий за обедней прочел проповедь против пьянства и насадителей кабаков. Проповедь, к его ужасу, была понята превратно, — народ начал кричать: «Сжечь кабак!»
Все ринулись из церкви, высадили двери в волостном правлении, освободили арестованных, избили сторожа Арефа и скопом повалили в Каменный буерак, где при восторженных криках кабак был предан сожжению. Тут же кто-то крикнул:
— Не будем работать, пока жив Фрешер!
Каменоломня снова опустела.
В тот же день на церковных дверях появился рисунок, на котором был изображен Улусов с нагайкой, а позади него, в обнимку, троица: немец Фрешер в виде свиньи, с дубиной в передних лапах, Иван Павлович с четвертью водки под мышкой и Петр Сторожев с веревочной петлей. А над ними парил в облаках Викентий.
Спустя несколько дней ночью загорелось имение Улусова. Соломенные ометы, старые и новые одонья, зерновые и машинные амбары, склады и сараи вспыхнули одновременно, подожженные, словно по команде.
Пожар, почти уничтоживший имение Улусова, был началом более грозных событий — заполыхали имения по всему уезду.
Тщетны были поиски поджигателей. Но на одного человека погоревшие помещики показывали, словно сговорившись, — на Викентия. Его считали главным поджигателем, ему приписывали все, что делалось в губернии. Пошли слухи, будто Викентий проповедует отторжение барских земель, что по его наущению мужики начали вырубать барские леса, что он и есть вдохновитель «степных братьев», орудовавших в губернии.
Через некоторое время «степные братья» объявились в Двориках и в окрестных селах. Со дворов начали исчезать куры и гуси, из погребов — молоко.
Однажды, когда Иван Павлович сидел в лавке, к нему домой пришли двое неизвестных парней. Они потребовали у жены лавочника хлеба, молока, яиц. Забрав поживу, один из парней сказал, чтобы убытки записали на счет «степных братьев»…
Через некоторое время эти двое пришли в лавку и передали Ивану Павловичу записку от сына: Николай требовал, чтобы отец выдал подателям письма сотенную. Лавочник начал было кричать на них. Парни вынули револьверы.
Потом они приходили еще несколько раз, уже без записок Николая, Иван Павлович давал деньги безропотно.
Только попу Иван Павлович рассказал о «степных братьях».
«Еще чего не хватало, — злобно думал Викентий. — Нет, теперь здесь нужны не уговоры! Буря идет… Солдат сюда, солдат!..»
И словно напророчил. По приказу министра внутренних дел в Тамбовскую губернию для подавления мужицких бунтов были направлены воинские части. Пришли солдаты и в Дворики.
В этот же день благочинный получил предписание архиерея о ссылке Викентия на послух в Саровский монастырь.
Прошел год.
Улусов был бы рад-радешенек отделаться от беспокойной должности. Но власти не отпускали его: он числился среди особо отличившихся в пресечении и подавлении мятежных мужицких настроений.
Теперь, прожди чем лечь спать, Улусов, не доверяя Ерофею Павловичу, самолично расставлял дежурных стражников, проверял замки и запоры, клал под подушку два заряженных револьвера.
Однако спал плохо: малейший шорох будил его, он вскакивал, обливаясь холодным потом. Ему казалось, что двориковские мужики идут резать его.
Как преступника порой неотвратимо тянет туда, где он совершил последнее злодеяние, так и Улусова тянуло в непокорное, «пугачевское» село. Ездил он туда, повинуясь безотчетному велению каких-то смутных внутренних сил, часто сам не зная, зачем едет, и проклиная себя за слабодушие, ездил и по делам — для принятия «соответствующих мер».
В Дворики он отправлялся так, как на войне конные разведчики пробираются в селение, о котором толком неизвестно, в чьих оно руках: притаился ли там враг или нет в нем ни одной живой души.
Стражники приближались к селу с большими предосторожностями: в полном молчании, рассыпным строем, с оружием наготове.
Около волостного правления, у болота, в котором двориковские мужики выкупали Улусова, стражники останавливались, прислушивались. Потом по команде Улусова с гиканьем и воплями проносились вдоль Большого порядка до самого Дурачьего конца и обратно, спешивались близ дома Данилы Наумовича и некоторое время стояли, готовые к пешему бою.
При виде скачущих всадников все прятались по избам, а не успевшие схорониться встречали Улусова с усмешкой. И он понимал, что она означает: в душе они потешались над земским и знали: он боится их. И то, что он, Улусов, человек, облеченный широкими карательными полномочиями, вооруженный и охраняемый, действительно боялся мужиков, было для него душевной пыткой.
Дело обернулось так, словно не он зверски выпорол мужиков, а они пороли его; будто не он судил их за запашку его земли, а он осужден ими за земельное лихоимство; не на них наложена двадцатитысячная дань за протори и убытки, нанесенные ему, а он их неоплатный должник.
Улусов не мог подавить этого странного и страшного чувства, бесился и злобился. Он ошалел от страха. Верхи были отгорожены от народа охраной и охранкой. Улусов стоял перед мужиками лицом к лицу. Он знал, что в последнее время губернаторов, земских начальников и становых приставов подстреливают чуть ли не каждый день. Правда, находились другие становые приставы, земские начальники и губернаторы, не менее свирепые, чем их предшественники. Но Улусову от этого не спалось спокойнее. Он отчетливо сознавал, что от народного гнева его не спасут ни стражники, ни револьверы, ни замки и запоры.
Но гнев был спрятан глубоко — до поры до времени, — и это Улусов тоже очень хорошо знал. Он был бы очень рад, если бы в Двориках снова вспыхнул бунт. Тогда бы он разделался с «пугачевцами» раз и навсегда.
А народ вроде и не думал о бунте.
Весело перекликались бабы у колодцев и во дворах, мужики с открытыми и добродушными лицами спешили куда-то. По улицам плелись подводы, мальчишки играли на припеке, даже старые деды, вроде Родивонова, выползали на солнышко и клевали носом, разогретые теплом.
А по вечерам пиликала гармошка, девки пели прибаски, смех, крики допоздна слышались то на одном, то на другом конце села, лаяли собаки, дым коромыслом стоял в «Чаевном любовном свидании друзей». Где-то под гиканье и свист шел отчаянный пляс…
Этого Улусов не понимал, а всякое непонятное таило в себе бунт.
Однако никаких признаков готовящегося бунта им не замечалось, но, с другой стороны, было ясно, что бунт есть.
Случайно встречаясь с Лукой Лукичом, Улусов тщился пронзительным взглядом проникнуть в душу главного подстрекателя.
Лука Лукич почтительно кланялся Улусову, говорил с ним вежливо, а глаза его не выражали ни страха, ни раболепия, они смеялись! Он ничем не выдавал своих крамольных намерений и все же представлялся Улусову главным крамольником, только и ждущим случая и предлога, чтобы поднять мятеж.
Улусов доподлинно знал, что Лука Лукич ненавидит его, и понимал, за что именно.
Нечего и говорить, как злобился на Улусова Андрей Андреевич. На вид простоватый, балагур, но такая зловредная заноза — упаси бог!
У Андрея Андреевича к Улусову тоже был большой счет: казаки, приведенные земским начальником для усмирения села, изнасиловали его жену — тишайшую и кротчайшую Марфу, надругались над телами детишек, представившихся ко господу в те страшные памятные дни. Потом Улусов судил неведомо за что Андрея Андреевича, да еще наложил на него в свою пользу дань… Дань платить было нечем. Пришлось бедняге спустить единственную лошаденку и послать детей побираться с сумою, а самому ломать спину в каменоломне Петра Сторожева за гривенник в день.
Андрей Андреевич, завидев Улусова, не скрывал ухмылки: было ясно, что он откровенно издевается над начальством. Но что поделаешь с усмехающимся человеком? А может, он усмехается просто так? Улусов догадывался, какие мысли бродят в голове Андрея Андреевича, но пойди докажи, что они бунтарские.
Еще более откровенно издевался над Улусовым Никита Семенович.
— Ты чего смеешься? — со злостью спросил как-то Улусов ямщика. — Ты чего скалишь зубы?
— А я над тем, ваше благородие, смеюсь, — добродушно отвечал Никита Семенович, — что видел нынче сон, ну, прямо помереть со смеху. Будто сижу я у вас, ваше благородие, в гостях, выпиваю, а заместо закуски жую коровьи ошметки. Жую эдак и похваливаю, вот уж, мол, ошметки так ошметки, не то, что в ином месте, сразу видать — от барских коров. — И шел дальше, помахивая кнутом, поигрывая плечами, посвистывая.
Что с него взять? Конечно, сон Никита Семенович выдумал на ходу, чтобы досадить земскому, но как доказать, что такого сна он не видел? Можно бы дать ему понюхать нагайки, но Улусов навечно запомнил взгляд Никиты Семеновича во время расправы — в том взгляде было столько жгучей, кровавой ярости, столько дерзкого вызова, что при одном воспоминании о нем князька начинало трясти.
Даже Иван Павлович сердился на Улусова: искать бы ему разбойников, которые все чаще приходили к лавочнику и обдирали, как липку, а не скакать со стражниками по селам, стращая христиан гиканьем и воплями. Или порыскать бы покрепче в школе, откуда, болтают, идет по селу возмутительная зараза. Впрочем, донести Улусову на «степных братьев» или намекнуть насчет школы побаивался: народа побаивался и этих злодеев.
Порой Никита Модестович подумывал: «А не помириться ли с двориковскими мужиками? Отдам эту проклятую землю по той цене, которую брал покойный батюшка, народ притихнет. Или поговорить с глазу на глаз с Лукой Лукичом, объяснить ему, что я сержусь на мужиков не потому, что злой по природе, а уж так повелось, что начальству добрым быть не положено. Сказать ему, что, смягчи я установленные порядки, мне самому дадут по шапке. И не только попросят вон со службы, но и очень круто расправятся. Вон тверские земцы: люди благонамеренные, вовсе не революционеры, заикнулись перед царем о пустяковых послаблениях, а что вышло? Земство разогнали, членов земства в ссылку! А среди них дворяне, помещики и даже кое-кто из аристократии…»
Улусов однажды зашел к Луке Лукичу, поведал все, что накопилось у него на душе, предложил мир и землю в аренду по прежней цене, попросил прощенья за расправу, сказал, что в те минуты был не в себе и раскаивается в содеянном, что, между прочим, было правдой.
Лука Лукич, слушая исповедь Улусова, думал об одном: какой еще подвох надумал барин? Слишком много накипело на душе у старика и у всех в селе против земского начальника, чтобы вдруг поверить ему.
— Батюшка, Микита Модестович, — сказал Лука Лукич, когда Улусов, побледнев от волнения, окончил длинную речь. — Каждый христианин, то и господом предписано, должон прощать врагам своим. Вам я верю: стыдно, верно, стыдно вам, тяжко вспоминать баньку, которую вы для нас истопили. Верю задушевным словам вашим. Да что я, против мира? Соберите сходку, Микита Модестович, скажите мужикам, что мне сказали. Вот мой совет.
Каяться перед всеми мужиками? Этого Улусов, разумеется, не мог позволить себе. Не потому, что стыдно выходить на круг и исповедоваться, а потому, что он не знал наверняка, как поступит сходка. Вдруг начнутся издевательства, еще худшие, чем он терпит теперь от отдельных мужиков? И не вызовет ли его поступок нового взрыва страстей? Ведь и без того сходки раз от разу становятся все более шумными, и голытьба недвусмысленно объявила беспощадную войну «нахалам». Кроме того, как посмотрит на такой поступок высшее начальство? Но как бы там ни было, так жить тоже невозможно.
— Вот если бы ты, так сказать, подготовил всех…
— Микита Модестович, как я могу их подготовить? Скажем, уговорю не шуметь, не обижать вашу милость, поладить с вами навечно миром. Согласятся со мной, к примеру… А кто знает, как оно на сходке обернется?
— То-то и оно, — мрачно согласился Улусов. — Ну, ладно, это отставим пока. Давай начнем разговор о земле.
— И тут не в силах, батюшка. Был вчера на сходке, как раз зашел разговор о вашей земле… Так что вы думаете? Орать начали, что, мол, ладно, пока потерпим, а вскорости мы ее дарма у земского заберем. Вот оно как!..
— Н-да! Я думал…
— Понимаю, батюшка, да уж больно вы распалили село.
Улусов мрачно молчал.
— Прямо и не придумаю, как подмогнуть вам, Микита Модестович.
— Ну, спасибо хоть за доброе слово, Лука Лукич. — Улусов выдавил улыбку и уехал ни с чем.
Слушая рассказ Луки Лукича об этой беседе, мужики в один голос решили:
— Жди новой беды!
Улусов нет-нет да и зайдет к Ольге Михайловне. Темные слухи, будто она собирает мужиков и проповедует разрушительные мысли, окольными путями доходили до земского.
Были у земского агентурные сведения о политических связях учительницы с Флегонтом.
Стороной до Улусова дошло, будто Флегонт появлялся в Двориках и на тайной сходке подговаривал мужиков на бунт, рассказывал им о событиях, происшедших в Батуми, где рабочие взбунтовались, а потом вступили в бой с войсками, о мятеже мужиков в Гурии, о том, как они устроили вроде всеобщей стачки, а Флегонт, который-де тоже подбивал на восстание тех кавказских мужиков, сумел вовремя бежать, иначе быть бы ему на каторге.
Улусову стало известно, что Флегонта видели среди двориковских мужиков, когда они самочинно запахали барскую землю. Всем этим разговорам Улусов не слишком верил. Чтобы Флегонт Сторожев, человек, несомненно, умный, хотя и неискоренимый злоумышленник и проповедник разрушительных идей, набрался такой дерзости?! На всякий случай Улусов допросил десятка два мужиков, обшарил округу, но никаких следов Флегонта не нашел. Люди отвечали одно: «Знать не знаем, ведать не ведаем! Окстись, батюшка, виданное ли дело, чтобы он на рожон лез!»
Улусов успокоился: приметы Флегонта имелись в каждом полицейском участке, и, действительно, не такой он дурень, чтобы выдать себя с головой.
Изредка земскому начальнику доставляли листовки, напечатанные на гектографе, а то и типографским способом, с надписью внизу, что листовка издана таким-то комитетом социал-демократов. Кто их присылал, Улусов так и не мог дознаться, хотя и подозревал, что появление листовок не обходится, с одной стороны, без участия Флегонта, а с другой стороны, что и Ольга Михайловна к ним безусловно прикосновенна.
Однако, заходя в школу, он всегда заставал Ольгу Михайловну на месте, встречала она его почтительно, приглашала на чашку чаю, смотрела ясно и доверчиво, мило смущалась, весело и добродушно болтала.
Ее улыбка обезоруживала Улусова. Придраться к Ольге Михайловне он решительно не мог, прямых доказательств у него не было, да он и не ждал их. После расправы, суда и наложения дани село свернулось в кулак, и этот кулак был занесен над Улусовым.
Когда он опустится? Это могло случиться и днем и ночью, в пути и в имении. Нахаловские богатеи, презираемая Улусовым крикливая и беспокойная голытьба с Дурачьего конца были единодушны в ненависти к земскому начальнику.
Правда, Улусов знал, что «нахаловцы» не менее его презирают задиристых «дурачков», а те отвечают им тем же; что озлоблением друг против друга полно село и даже такая семья, как сторожевская, служившая примером единства и сплоченности, раздираема внутренними распрями, и Лука Лукич последними усилиями воли сдерживает бушующие страсти.
Этому помог поп Викентий своими примиренческими идеями. Вместо примирения вышло так, что у всех за пазухой нож, и все ножи в первую очередь припасены для Улусова.
Шла в селе беспощадная, незримая борьба, но уж кто-кто, а Улусов знал: случись бунт — они будут вместе, все вместе за эту проклятую землю, и все против него.
Они бунтовали и сейчас, но тайно: задерживали елико возможно платежи и подати, устраивали сходки, не предуведомив земского начальника, сходились в избы и шептались о скорой большой воле, портили барские посевы, избивали батраков Улусова.
Однако дни шли за днями, не нарушаемые какими-либо из ряда вон выходящими событиями, кроме прокламаций. Улусов привык к ним, а если и устраивал повальные обыски, чтобы найти распространителей, то больше для острастки. Даже те, кто был бы рад выслужиться перед начальством, помалкивали.
Село жило, как всегда, каждый делал, что ему положено. Но под будничной повседневностью клокотали страсти. Улусов все видел, все понимал и трепетал перед тем, что неотвратимо надвигалось.
Обжигающее дыхание урагана уже чувствовалось, но сам он был еще незрим, за чертой горизонта.
В самом конце зимы Улусову сообщили, что Флегонт снова появился в Двориках.
Иван Павлович, трясясь от страха и заклиная Улусова никому не говорить, от кого он это слышал, взяв даже с него клятву, набрался духа и рассказал о «степных братьях», смолчав, разумеется, об участии в делах эсеров Николая. По словам Ивана Павловича выходило так, что он самолично слышал от двух разбойников, повадившихся к нему за деньгами и съестными припасами, будто где-то в окрестностях Двориков должна быть какая-то сходка и на нее ожидали Флегонта.
— Когда это было? — зеленея от страха, спросил Улусов.
— Днями, Микита Модестыч. Они жрали курятину и шептались, а я и услышь.
— Почему ж ты, копченая борода, не сказал мне об этих разбойниках раньше? — в бешенство зарычал Улусов.
— Микита Модестыч, да ты бы побывал на моем месте. Они мне револьвером грозят, сжечь обещают, ежели я хоть единое слово…
— Дурак! — отчеканил Улусов. — Мало тебя сжечь! Тебя бы выпороть за недонесение. Они обещали прийти еще?
— А кто ж их знает! — еле выговорил Иван Павлович. Он обмирал от страха: что-то сделает с ним Улусов и что сделают разбойники, дознайся они, кто их выдал.
— Если появятся, прикажи работнику скакать ко мне без промедления. Задержи их разговорами, ну, угости как следует, водки дай, понятно? Пока я не приеду… Или позови народ, чтобы отвели их в холодную.
— Ос-споди, Микита Модестыч! — взмолился Иван Павлович. — Да ежели я в это дело народ ввяжу — быть мне без головы. Да они сразу этим разбойникам все расскажут. Ведь они вона как люты.
— А что это за сходка, о которой болтали разбойники?
— Вроде бы для чего-то такого всеобщего… Для всяческого, значит, суждения, чтобы сообща всех резать. — Иван Павлович заикался от волнения.
— Ты сам Флегонта не видел?
— Я не видел, но мой работник сказывал — он ночью к куму ходил на Дурачий конец — ну, и узрел, как из школы выходил человек. Дюжий, мол, и вроде на Флегонта похож. Больно выдающая, мол, осанка. Таких-де на селе, кроме Флегонта, не водится. И еще болтают, будто над курганом у Лебяжьего озера дымок частенько примечают.
Улусов сорвался с места и скомандовал стражникам гнать на рысях к Лебяжьему.
Никаких следов вокруг кургана не было. Улусов ткнул в одно место: никаких признаков землянки или ямы, где могли бы хорониться люди, он не обнаружил.
Обругав лавочника последними словами, Улусов уехал на Двориков.
Спустя несколько дней неизвестные люди сожгли лавку Ивана Павловича.
Флегонт благополучно добрался до Самары. Таня ждала его: она приехала сюда недели полторы назад.
Не спуская глаз с жены, любуясь ее светлыми глазами, забавной привычкой мило вздергивать губами, Флегонт рассказывал о встрече с Викентием.
— Ну, встретились, дело было в школе, у Ольги Михайловны. Кстати, она прислала тебе привет, да передать-то мне пришлось его с запозданием! — он усмехнулся. — Я должен был увидеть своего отца, а тут обоих отцов увидел: Викентий в тот вечер тоже зашел в школу, будто, мол, по делам.
— Каков он был?
— Какой-то встрепанный. Да ведь оно и понятно: живет бобылем. Мужики от него отшатнулись, даже батя и тот зол на него. Помещики и начальство его возненавидели; Ольга Михайловна, как я слышал краем уха, отвергла его любовные домогательства.
— А ведь он любит Ольгу, искренне и глубоко любит, — заметила Таня.
— Ну и что? Быть любовницей попа? Завидная доля!..
Таня смолчала.
— Спорили мы с ним отчаянно, да только все зря! — Флегонт махнул рукой. — Горбатого могила исправит.
— Обо мне спрашивал?
— Как же! Плакал, божился, что порвал с Филатьевым.
— Порвал? — порывисто спросила Таня. — Значит, он косвенно все-таки признался в этой связи?
— А что скрывать, когда ты сама его в этом уличила! — Флегонт рассмеялся. — Просил передать тебе: Жду, мол. Двери моего дома всегда открыты для нее, пусть придет, утешит меня.
— Ты не знаешь последних новостей. Он сослан в Саров на послух.
— Вот как! Видно, крепко на него взъелись, — задумчиво проговорил Флегонт, следя за лучом солнца, переползающим через горницу. — Кто теперь вместо него? — спросил он мимоходом.
— Какой-то отец Василий. Живет в нашем доме, Катерина за ним ухаживает. Поп, каких тысячи. Катерина пишет: сад запущен, пруд зарос. — В голосе Тани послышалась тоска. Тайком она смахнула набежавшую слезу.
— Как ты думаешь, Флегонт, можно ему верить? — спросила Таня после молчания.
— Нет. Он не изменит свои взгляды.
— Иной раз жизнь ломает людей.
— Не таких, как твой батюшка. Какие у него сейчас мысли, сказать, конечно, трудно, но вряд ли добрые. Эти мне идейные попы! — раздраженно добавил Флегонт.
Таня глубоко задумалась.
— Танюша, — мягко окликнул ее Флегонт. — О чем думаешь, милая?
— Я вот о чем думала, Флегонт, — тихо сказала Таня. — Конечно, можно и надо проклинать и ненавидеть отца за вражескую идею, но ведь человек живет не только идеями. Друга нам жалко, товарища пригреем на груди, а родного человека?
— Я понимаю так, что тебе очень хочется повидать его.
— Не скрою. И в последний раз попытаться…
Флегонт не дал ей договорить.
— Но ведь ты уже пыталась это сделать? Послушался он тебя?
Помолчав, Таня сказала:
— Ладно, мы не поймем друг друга.
— Что ж, решила так решила! — отозвался Флегонт. Думаю, что тебе следует поехать в Саров по делу более важному. Мы говорили об этом с Кржижановским. Открывают мощи Серафима Саровского. Ясно — чтобы отвлечь народ. Надо эту механику с мощами вывернуть наизнанку. Я свяжу тебя с Саратовским комитетом — они тоже не хотят пропускать такого дела. Там соберутся тысячные толпы. Одна-две прокламации насчет мощей, брошенные в народ, сделают много… А ты у нас мастак сочинять листовки против попов. — Он подмигнул Тане. — Тебя отпустят, я попрошу.
— Не знаю, — нерешительно проговорила Таня. — Бросить дело, службу…
— Об этом, Танюша, ты подумай сама, мне, признаться, некогда! — Он не мог молчать о том, что недолго им быть вместе. — Я, Танюша, — сказал он с усилием, — скоро уеду.
— Опять? — всплеснула руками Таня. — Неужели не можешь отдохнуть хотя бы неделю?
— Какой там отдых! Надо ехать за границу, срочное дело.
— Как будто партия развалится из-за одной недели твоего отдыха! — недовольно проговорила Таня. Постоянные разлуки с мужем угнетали ее. Ей всегда не хватало Флегонта. — Не забыл ли ты, что мы ждем… что у нас… — Она порозовела. — Ну, что я буду делать одна с маленьким на руках?
— Ну, ну, ты доктор, уж как-нибудь. Да и жена Глеба рядом. Я попрошу Зину, она поможет.
Таня сердито перетирала посуду. Тоска!..
Флегонт смотрел на ветви вязов, на воркующих голубей и вздыхал. Он не решался сказать ей самого главного: что уедет утром.
— Так вот, Танюша, — выдавил наконец он, — собери ты меня в путь. Поезд уходит рано утром.
— Утром?.. — Таня не верила своим ушам. — Флегонт, да как же так?.. — Голос ее был молящий. Он рвал его сердце.
Флегонт виновато улыбнулся.
— Что делать, Танюша, мы не принадлежим себе, — только и мог он сказать.
— И всегда спешим, всегда только и делаем, что спешим! — возмутилась Таня. — Неужели не будет такого времени, чтобы и мы могли жить так, как живут все? Не прими это за мещанство, но…
Флегонт привлек ее к себе.
— Ты ведь революционерка, и вдруг такие слова…
— Революционеры не люди? — пылко, со слезами на глазах возразила Таня. — Революционеры не хотят дома, семьи и чтобы муж почаще бывал рядом? — Она вытерла слезы. — Я так тоскую по тебе! И так боюсь за тебя. Каждую минуту, каждую секунду… Какой-нибудь подозрительный взгляд шпика, неверное движение, пустая ошибка в паспорте… О господи, я так исстрадалась, Флегонт! Я бы хотела всегда быть с тобой.
— Будет такое время, Танюша, — тихо сказал Флегонт. — Будет и у нас дом, и тихие вечера вместе… А когда? Скоро, Танюша. Очень скоро! — Он обнял и поцеловал ее так крепко, что у нее захватило дух. — А ведь самого-то главного я тебе не сказал.
— Что такое?
— Великой чести удостоен твой муж. Незнамо за что, но это уже решено: я буду на Втором съезде партии.
— Делегатом? — не веря своим ушам, спросила Таня.
— Ну нет, до этого я еще не дорос, — с улыбкой сказал Флегонт. — Есть революционеры, которые давно заслужили эту честь. Я буду помогать тем, кто созывает съезд.
— Но ведь все равно ты будешь на нем! — Таня расцвела. — Увидишь Владимира Ильича, Надежду Константиновну!.. Да сказал бы ты раньше… Ну, счастливый ты, Флегонт! Шепни Надежде Константиновне, если не забыла меня. Скажи, помню и люблю ее, как всегда.
— Она всех помнит, Танюша.
— Ну, Флегонт, завидую тебе. Только успеешь ли ты к началу съезда?
— В том-то и беда, Танюша, — известие о вызове за границу я получил с запозданием. Съезд, под великим тебе скажу секретом, собирается в Бельгии, а дороги, сами знаешь, какие — через пень да в колоду… — Он взглянул на часы. — До поезда целых двадцать часов! И наговоримся, и намилуемся, и поссориться успеем. Да и рассказать тебе надо много: я такое видел и слышал — раскрывай шире уши!
Таня повеселела.
Взгляд Флегонта упал на книжку, которую читала Таня.
— Страшные вещи я вычитала из этой книжки, Флегонт, — сказала она, уловив его взгляд. — Подумай: на семьдесят пять тысяч душ в России один врач. Четыре больничные койки на десять тысяч населения. Читала и думала: а что, если мне переехать в Дворики и завести там хотя бы крохотную больницу? Может быть, земство расщедрится? Нет, ты подумай серьезно, — горячо убеждала она Флегонта, словно он не соглашался с нею. — Кто знает, куда пошлют тебя. Может быть, снова сюда, а верней всего, в какое-нибудь другое место… Глеба переводят в Киев, Зина уедет с ним, останусь я одна. Да и вообще, не пора ли мне распрощаться с Самарой, не примелькалась ли я охранке? А в Двориках, подумай, непочатый край работы! Я бы помогла Ольге. Человек она мне близкий, почти родной. Да и тебе туда проще приехать. Спрятаться там есть где. Вряд ли Улусов дознался о землянке и кургане у Лебяжьего. У меня там родной дом, Лука Лукич рядом, знакомые, друзья. Как ты думаешь?
Флегонт слушал ее горячую речь и добродушно улыбался. Что ему советовать! Она давно все решила. Да и доводы у нее неотразимые. Для Самары партия найдет людей, а в деревне такие, как Таня, чистый клад. Там не всякий сможет работать: мужика надо знать и видеть насквозь. Пять пудов соли с ним съешь, пока до его души доберешься. К тому же доктора в деревне нужны позарез. Таню там знают, и она всех знает и в конспирации дотошна.
— Там ведь бабка Фетинья за профессора медицины идет, — словно угадывая мысли мужа, с горячностью продолжала Таня. — Нет, согласись, Флегонт, что я права. Организация меня отпустит, ведь нужны же в деревне люди!
— Ты так говоришь, будто я против твоего решения, — заметил Флегонт. — Душа моя, делай как решила: поезжай в Саров.
Таня обняла его.
— Ты такой добрый, Флегонт, и как ты все понимаешь! — Она глубоко передохнула, будто освободившись от тяжести, лежавшей на сердце. Потом сказала: — Ну, я займусь твоими вещами, а ты рассказывай.
Когда у царя родилась еще одна девочка, Фетинью снова вызвали в Петербург.
При разговоре Аликс с Фетиньей присутствовал только Победоносцев: даже царь не был допущен на это совещание. Дело шло о престолонаследии. Царица спрашивала Фетинью, нет ли каких-нибудь народных средств — трав или заклинаний, чтоб следующий ребенок был мальчик. Перед этим разговором Победоносцев внушил Фетинье посоветовать царице съездить в Саров, искупаться в источнике Серафима и помолиться о даровании наследника.
У Победоносцева с открытием мощей саровского угодника произошла задержка: члены синода, боясь конфуза, все откладывали да откладывали решение дела. В Саров посылались разные люди, возвращались они с омраченными лицами: никаких достоверных подтверждений святости намеченного к прославлению старца не обнаруживалось. Свидетельства о его жизни тоже были противоречивы, и никто не мог с полным убеждением сказать, что в могиле, выдаваемой за посмертную хоромину Серафима, действительно лежат его останки.
Победоносцеву позарез надо было как можно скорее сдвинуть дело с мертвой точки. В Аликс он видел надежную союзницу.
Все, что Победоносцев нашептал Фетинье, та от своего имени посоветовала царице.
Вслед за тем от Николая последовал суровый выговор членам синода, и все пошло как по маслу: начались приготовления к прославлению мощей. Было решено, что царская семья посетит Саров.
Лука Лукич тоже собирался в Саров — вез к мощам Ивана. Лечили его Фетинья, Настасья Филипповна, привозил Лука Лукич докторов из Тамбова, пил Иван настойки из трав, нашептанные Фетиньей, лекарства, выписываемые врачами, а хворь не проходила. Он не вставал с постели, почти ничего не ел, весь день безмолвно смотрел угасающим взором в потолок, часто просил воды. Ничто не смущало его душевного покоя: ни происшествия в селе, ни скандалы, то и дело возникавшие в доме отца.
Шла в семье отчаянная свалка между зятьями и Лукой Лукичом, между Семеном и Петром; ссорились бабы, ребятишки дрались или носились толпами, надоедливые, шумливые.
Все в один голос требовали раздела. Наконец Петр и зятья вынудили Луку Лукича, и тот дал согласие на раздел, но с одним условием: когда умрет Иван.
С неизбежной смертью сына Лука Лукич давно примирился: старая костлявая карга с косой за плечами стояла у изголовья больного и терпеливо ждала своего часа. Но этот час может отодвинуться на годы, если угодник Серафим, о чудесах которого ходило столько рассказов, поможет несчастному страдальцу. Продление жизни Ивана означало очень много для Луки Лукича: он любил его, хоть и не так, как младшего, Флегонта. Но когда Флегонта не стало рядом, всю свою старческую любовь Лука Лукич отдал старшему сыну. Он не переносил больных, но терпеливо ухаживал за Иваном. Его смерть означала конец семейству; продление жизни отодвигало раздел двора. Лука Лукич посоветовался с Андрияном. Тот сказал:
— Вези.
Петр, узнав о решении деда, взорвался:
— Эка чего выдумали! Четыреста верст трясти в телеге хворого человека. Не дам!
Лука Лукич взбеленился: он понимал, что Петру не так уже дорога жизнь отца.
— Ага, чертов сын! — загремел Лука Лукич. — Знаю я, какая у тебя в голове сатанинская мысль. Молчи, щенок, я в твоем черепке будто через стеклышко все вижу! Ну, чего выпучил очи? Я тебя не боюсь, меня бойся! Пока я в этом дому хозяин, ходить тебе подо мной, выродок. Ишь ты, отца пожалел! Тебе он отец, мне сын. Я весь лоб в шишки изобью, молясь угоднику Серафиму о здравии Ивана и о моем семействе… Ничего, мы с Андрияном приделаем к телеге рессоры — не тряхнет. Сам с ним поеду, сам к мощам поведу. Бог милостив, авось поправится Иван — тебе назло, змееныш!
Петр в ярости швырнул дверью: делай, мол, что хочешь, старая колода! В те дни он был зол на весь белый свет: у него появился конкурент, — правительство начало строить железную дорогу, она проходила в двадцати верстах от Двориков. Поначалу Петр обрадовался: гони на чугунку камень хоть тысячами пудов. Он уже подсчитывал барыш, возмечтал уговорить Улусова отдать ему землю, которую у него арендовало село.
Но расчеты Петра рухнули, когда на чугунке сказали, что камень его слишком дорог. Петр объявил ломальщикам, что вместо гривенника в день он будет платить семь копеек. Тогда случилось то, чего он никак не ожидал: люди устремились на чугунку. Работа на строительстве железной дороги хоть и не была легче, но там зарабатывали в день чистоганом копеек сорок, а то и больше.
Первым попросил расчета Андрей Андреевич.
— Так что, хозяин, — сказал он, обдергивая латаную рубаху, — выдай-ка ты мне расчетец.
— Лопай! — ответил Петр, выбрасывая из кошеля медяки. — Иди на чугунку, богатей, дурак. Полтинник заработаешь, сорок копеек пропьешь. Несусветная выгода.
— А уж это наше дело, Петр Иванович, — ответил Андрей Андреевич с хитрой искрой в глазах. — Это уже наш расчет, сколько прохарчим, сколько пропьем, сколько в кармане оставим.
— Ты обещал учительнице построить новую школу, — с презрением оглядывая Андрея Андреевича, обронил Петр. — Помнишь, попечителем на сходке вызвался быть?
— Мое слово при мне остается, — спокойно возразил Андрей Андреевич. — И чугунку построим и училище… Кирпич возят, лес тоже помаленьку подходит. Осенью, благословись, начнем рубить училище.
— Проваливай!
Андрей Андреевич, не попрощавшись, вышел из каменоломни и на ходу бросил Фрешеру:
— Будь здоров, свинья! Разжирел-то ты, батюшка… Ничего, натопят и из тебя сала!..
За Андреем Андреевичем потянулись на чугунку и другие, — словно он всех подговорил. Петру невдомек было, что Андрей Андреевич по совету Ольги Михайловны действительно подбил многих бросить каменоломню. Уже несколько месяцев тайно воевали мужики с Петром. На этот раз они решили прихлопнуть его заведение и изгнать из Двориков ненавистного Фрешера.
Все попытки Петра собрать народ для ломки камня из окрестных селений кончились неудачей. Он решил закрыть предприятие. Фрешер получил расчет.
Село злорадствовало, а Ольга Михайловна и ее друзья торжествовали.
Итак, с каменоломней было покончено. Хозяйство деда Петр давно забросил. Теперь осталась мечта о хуторе. Земля около Лебяжьего манила Петра: тут и водопой, тут с кургана можно наблюдать за скотиной и полями. В своих мыслях он построил дом, конюшни и загоны.
«Колодца тоже рыть не придется, — размышлял Петр, — воды в озере сколько хочешь. Вокруг кургана разобью сад, поставлю ульи, посажу в полях березы и дубы, как в Каменной степи, и не будут мне страшны суховеи…»
На первый случай он присмотрел около Лебяжьего подходящий участок — десятин двадцать пять… Не земля — клад! Завести хорошие плужки, сытых, сильных коней, поглубже пахать, побольше класть навоза; боже мой, какой урожай ржи и овса можно снимать! Чугунка и элеватор в двадцати верстах — двадцать верст на лихих, откормленных лошадях — три часа езды… И посыплется из возов золотое зерно в элеватор, и посыплется золото в карманы Петра Ивановича!
«Трех батраков найму, сам буду работать, подрастают сыновья; Андрияна поставлю при хозяйстве приказчиком, а когда дело разбухнет, возьму у Никиты Модестовича тысячу десятин в аренду и выпишу Фрешера. Пяти лет не пройдет, и все в округе начнут ломать передо мной шапки. Начальство куплю с потрохами. Были бы денежки — делай, чего твоя душенька захочет. Все тебе простится!»
Правда, начальство Петр не слишком уважал. Наслушавшись Волосова, Петр решил, что начальством на Руси должны быть не улусовы, а такие, как он, — люди с крепкими руками и свежими мозгами, понимающие, какой сильной может быть мужицкая Русь с ее работящим народом, с ее землями и лесами и другими угодьями.
Из всех разговоров с Волосовым, который и сам-то не разбирался толком в программе эсеров, Петр вывел одно: эта партия за крепкого мужика, в нем она видит силу, способную опрокинуть царя, самодержавные порядки и отобрать землю у помещиков.
«Партия для меня подходящая, — раздумывал Петр. — Посмотрим, как будет дальше. Пока имения поджигают да убивают губернаторов и земских. Обождем немного, пусть покажут себя в натуре. Тогда можно будет поддержать эту партию. А вернее сказать — сперва пусть помогут мне выбиться в люди, пусть поломают эти чертовы порядки, чтобы я мог стать на землю около Лебяжьего. Погодя и я поддержу их».
Когда выдавался свободный час, Петр уходил к озеру. «Проклята будь власть, которая держит человека в обществе! Проклят будь дед и его семейство! Даже родной отец стоит поперек моей дороги!» — размышлял он.
Понимая всю безнадежность мечтаний о хуторе, Петр снова возвращался к мысли об аренде земли у земского начальника, ломал голову, соображая, где бы раздобыть деньги. Он был почему-то уверен, что у деда есть
Однажды в отсутствие Луки Лукича Петр обшарил все углы в старой избе, поднял половицы: искал заветную кубышку. Ничего он, конечно, не нашел, да и не мог найти, — не было у деда залежных денег, но Петр не верил. «Не удалось нахрапом, может, удастся взять добром!»
Петр Иванович начал исподволь втираться в доверие Луки Лукича — стал приветлив и ласков с ним, не перечил ему, охотно выполнял его распоряжения, набивался сделать и то и это, снова занялся хозяйством.
Лука Лукич глазам не верил: что такое приключилось с Петькой?
Петр пошел дальше… Яростно возражавший против поездки отца в Саров, он вдруг резко изменил свое отношение к затее деда.
— Давай я тебе помогу! — мягко сказал он, заметив, что Лука Лукич и Андриян никак не могут приделать рессоры к телеге. — Уйди, Андриян, ни черта ты в этом деле не смыслишь. А ну, принеси напильник да растопи пожарче печку… Это не рессора, а одна глупость, — он отшвырнул кованные в кузнице железные полосы. — Надо такие рессоры сделать, чтоб телегу не тряхнуло.
Лука Лукич отстранился от работы. Что ни говори, руки у Петьки золотые. За что бы он ни взялся, делал так, что любо-дорого посмотреть. Флегонт таким же был в Петькины годы.
Лука Лукич вздохнул: «Где-то он теперь хоронится, в каких краях блуждает!»
Может, мне с тобой, дедуня, поехать? — услышал он ласковый голос внука.
— Сам доеду.
— Как ни старался Петр, доверие деда еще не было завоевано.
— Смотри! Со мной-то оно было бы способнее, — беззлобно заметил Петр.
— Андрияна с собой возьму, — увильнул от прямого ответа Лука Лукич; общество Петьки ему никак не улыбалось, ничего он ему не простил, ничего не забыл.
— Хорош у тебя будет помощник, — съязвил Петр. — Напьется в первом же кабаке.
— Бог помилует, свинья не сожрет, — проворчал Лука Лукич. — Бог помилует и Ивана на ноги поставит. На все его воля.
— Дай-то, господи! — Петр оторвался от работы и положил размашистый крест.
Лука Лукич тоже перекрестился. Петр молча работал, потом сказал:
— Дед, выручил бы ты меня…
— Чем мне тебя выручить? — сердито переспросил Лука Лукич. — Ежели опять насчет денег, нет их у меня. Да если бы и были — не дал бы. Знаю, на что они тебе требуются.
Петр ничего не сказал: каждое слово могло с головой выдать чувства, обуревавшие его в ту минуту.
В день отъезда Лука Лукич сообщил о предполагаемом путешествии Ивану. Тот скорбно улыбнулся: «Ладно, мол, делай что хочешь, только напрасны твои хлопоты, батя!» Сердце Луки Лукича замерло, когда он увидел в глазах и улыбке сына покорность судьбе.
Накормив больного, он пошел в школу попрощаться с Ольгой Михайловной.
В саду ее не оказалось. Лука Лукич направился в комнату учительницы и застал Ольгу Михайловну в компании молодого человека с веселым, открытым лицом. Каштанового цвета усы пушились над улыбчивыми губами, шелковистая, одна приметная бородка курчавилась на подбородке. Он был невысок ростом, но ладно и крепко сбит; Луке Лукичу незнакомец понравился.
Ольга Михайловна поднялась навстречу старику. Он поцеловал ее в обе щеки. Привыкнув к этому обряду, она уже не смущалась.
— Лука Лукич, это наш новый учитель Алексей Петрович Загуменный, прислан земством мне в помощь, — представила Ольга Михайловна молодого человека. — Алексей Петрович, а это Лука Лукич Сторожев, он же Окунев, самый уважаемый и самый справедливый человек в селе. Я рассказывала вам о нем.
Алексей Петрович отодвинул стакан с чаем, встал и пожал руку Луки Лукича. Рукопожатие Луки Лукича было сильное. «Ого, — подумал Алексей Петрович, — да ты еще крепок!»
Ольга Михайловна пригласила Луку Лукича к столу. Осторожно смахнув со стула невидимые пылинки, Лука Лукич сел.
— Ты, голубушка, в краску вогнала меня, — сказал он, добродушно улыбаясь. — Эка чего наговорила! Не верь ей, Алеша, сильно прибавляет — и все по сердечной своей доброте.
И то, что он с первого же слова назвал молодого человека Алешей и сказал это по-отцовски любовно, не удивило Алексея Петровича. Все получилось как-то само собой. Как будто этот могучий саженный старик в белой посконной рубахе до колен, с белой реденькой бороденкой, сквозь которую проглядывала желтая продубленная кожа, с голым черепом, с крупными рублеными чертами желтоватого лица знает его чуть ли не с малых лет, а оттого может называть Алешей.
— Где ты, сынок, учил ребятишек? — нарушил Лука Лукич молчание и принял из рук Ольги Михайловны второй стакан.
— Последние полтора года в Козлове.
— В нашей же губернии, — разъяснила Ольга Михайловна.
— Поди, в городе-то куда веселее, чем в нашем диком селении? — с усмешкой проговорил Лука Лукич, — Ни тебе речки, ни лесов для услады души. Степь ровно ладонь, и все видно до самого края неба. И куда ни глянь, милый, темень, невежество… Мужики — побирушки какие-то… Оскудела наша земля! — Лука Лукич вздохнул. — Скучно тут, тяжко и темно, плохое ты себе выбрал место.
— А я не по своей воле уехал из Козлова, — задумчиво ответил Алексей Петрович.
— Вона что! Стало быть, с начальством не сошелся или как? — Лука Лукич, выпив второй стакан, попросил еще. Он чувствовал себя здесь проще и покойнее, чем дома, и уже давно перестал чиниться, отставив в сторону сельские церемонии с притворными отказами от еды и чаепитий.
— Стало быть, так.
— Это значит, наши Дворики для тебя, вроде как бы Сибирь для моего младшего? — Лука Лукич пытливо посмотрел на Алексея Петровича.
— Может быть, — последовал уклончивый ответ.
— Ну как, решили ехать в Саров, Лука Лукич? — спросила Ольга Михайловна, прекращая тем хоть и добродушный, но не совсем приятный допрос.
— Решил. Может, и посмеетесь над стариком, но у меня теперь только и осталась вера в господа бога да в его святых угодников. С ней дойду до гробовой доски.
— Неправда! — горячо возразила Ольга Михайловна. — Зачем же вы так, Лука Лукич! А вера в правду и справедливость?
— То само собой, — нехотя отозвался Лука Лукич. — То земное, а то небесное. Земное делай, а о небесном никогда не забывай.
— Полно вам, Лука Лукич! Что-то больно рано вы заговорили о небесном. Вам еще и на земле дел много. И смеяться над вами никто не думал, с чего вы взяли? Каждый верует в свое, каждый идет со своей верой по своей дороге.
— Прости! — проникновенно сказал Лука Лукич. — Нечаянно вырвалось насчет смеха над моей верой. По злобе моей окаянной. Сам злое думаю и в людях норовлю только злое видеть.
Ольга Михайловна положила руку на его заскорузлые пальцы. Лука Лукич успокоился. Слеза скатилась по бородке, он вытер ее.
— Вы, значит, к мощам святого Серафима едете? — спросил Алексей Петрович, чтобы сказать хоть что-нибудь; молчание длилось слишком долго.
— Болящего сына везу. Может, простит мне господь мои прегрешения — исцелит Ивана. Верую и молюсь! — Лука Лукич осенил себя крестным знамением.
— Что ж, — заметил Алексей Петрович, — вера или уверенность всегда приводит человека к той цели, к которой он идет.
— Мудрые твои слова, Алеша! — просиял Лука Лукич. — Я вот верую, что господь и сына моего на ноги поставит, и с Руси матушки снимет ее злые хворобы.
— Но и человек, Лука Лукич, не должен сидеть сложа руки и ждать, когда бог вылечит наши хворобы, — осторожно вмешалась в разговор Ольга Михайловна.
— Верно, голубушка. Господь над миром, но ведь мы то в миру. У господа своя работа и свои заботы, у нас — свои.
— Что Петр Иванович? — мимоходом спросила Ольга Михайловна.
— Злобен, Ольга Михайловна, ох, злобен!.. Пер напротёс, ан не вышло! Здоровенный камушек выбили из-под Петьки! — Нескрываемое злорадство прозвучало в голосе Луки Лукича. — Оно и верно, не на каждом камне строй дом свой. Хоть имя Петр, как я от попа слышал, означает «камень», но и камень в песке тонет. На песке строит Петр дом свой, — горестно покачивая головой, окончил Лука Лукич. — Человеческой бедой зовется этот песок. Не будет ему счастья, попомни мои слова… — Он встал, поклонился Ольге Михайловне.
— Будь здорова, голубушка. Будь здоров, Алеша, пора мне. Выеду чем свет. Чего вам пожелать-то по-стариковски? — И с хитринкой улыбнулся. — Счастья вам обоим, вот мое душевное вам пожелание.
Алексей Петрович сразу стал очень серьезным, а Ольга Михайловна покраснела.
Они вышли проводить Луку Лукича.
Высоко в небе светилась луна. Тихо было в селе, изредка где-то тявкала спросонья собачонка, да листья, не наговорившись за день, шуршали в ночи. Лунный свет играл в яблоневых ветвях, тень от церкви падала на дорогу.
У ворот попрощались еще раз; Лука Лукич ушел.
Ольга Михайловна и Алексей Петрович присели на скамейку около калитки.
— И сколько вот таких едут и шагают сейчас в Саров! — вырвалось у Ольги Михайловны. — Несчастные люди… Тешатся призрачной надеждой…
— Туда едут и те, кто обманывает и кто будет жестоко наказан за этот обман, — сказал Алексей Петрович. — Ведь не может же быть, Ольга Михайловна, чтобы мы вечно жили в обмане. Ведь будет же и ему конец!
— Не знаю, не знаю… Человек часто обманывает себя сам. — Она вспомнила свое увлечение Викентием. — Ужасно, когда обманывают человека, но еще ужаснее, когда он сам обманывает себя! — И, круто меняя разговор, спросила: — Вам не жаль уезжать из Козлова? Все-таки город.
— И рад бы не уезжать, да приходится. Впрочем, ничто меня там не держало. Полтора года — срок небольшой. Друзей за это время, кроме одного, завести не успел, жениться не удосужился, родных нет. Я нижегородец.
— Вот откуда у вас это оканье! — заметила Ольга Михайловна. «Выслали из Козлова… — подумала она. — За что? Кто знает! Нет, с ним надо поосторожнее…»
— Мои родичи — потомственные волгари, — продолжал Алексей Петрович. — Отец служил механиком на Сормовском заводе, дед бакенщиком, а меня захотели сделать ученым человеком. — Он помолчал. — Отец помер шесть лет назад, следом умерла мать. Я у них был один. Теперь совсем бобыль, — добавил он с грустью.
— Как и я, — заметила Ольга Михайловна. — Без родных и друзей.
— Да, если не считать кое-кого из здешних крестьян. Моя близкая подруга, дочь бывшего здешнего священника Викентия Глебова…
— Это не тот ли самый Глебов, который так печально прославился своими примиренческими затеями? — перебил ее Алексей Петрович.
— Он, — коротко сказала Ольга Михайловна. — Теперь его услали на послух в Саров. С его дочерью мы были очень близки… И с ней и с ее мужем. Но они работают где-то на Волге, я давно их не видела.
Ольга Михайловна зябко повела плечами. Алексей Петрович предложил ей тужурку. Она не отказалась — лень было подниматься и идти домой за жакеткой.
— Одного человека я успел сильно полюбить в Козлове, — сказал Алексей Петрович. — Мы дружили с ним… Вы не слышали такой фамилии — Мичурин?
— Нет.
— Садовод, ученый… Нет, все не то. Как-нибудь расскажу. У него сад, бесценная коллекция чуть ли не со всего света. На гроши поддерживает его. — Алексей Петрович помолчал. — Страшно и стыдно думать, что в этого саровского чудотворца будут всажены миллионы, а Мичурин, который на глазах у всех творит чудеса и мог бы возвеличить Россию, не смеет заикнуться о помощи из казны.
Ольга Михайловна снова искоса посмотрела на Алексея Петровича и с деланным равнодушием обронила:
— Странные вещи вы рассказываете.
— А я это вот к чему… Как-то Мичурин сказал: «Алеша, — он тоже меня звал Алешей, — мы, — сказал он, — не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — вот наша задача».
— Мы вообще не можем ждать милостей от кого бы то ни было, — пылко проговорила Ольга Михайловна. — Он прав, ваш Мичурин! Мы должны взять все милости, принадлежащие по праву человеку, и отдать ему.
— Силой взять! — добавил Алексей Петрович.
Ольга Михайловна тут же пожалела о своей излишней откровенности. Она знает этого человека всего несколько дней… Один бог ведает, кто он! В жизни у него, если верить словам, все просто. Слова смелые, глаза ясные. «Но ясные глаза были и у Викентия! Не всякому ясному взору верь, не каждое смелое слово принимай на веру…»
— И еще он сказал мне, — продолжал Алексей Петрович, — «Алеша, кто не идет вперед, тот неизбежно останется позади!» — Помолчав, он начал снова: — Будь другие порядки на нашей земле, великим человеком мог бы стать Мичурин! Мог бы… Но кто знает, будет ли…
Ольга Михайловна ничего не ответила; ее охватила дремота. Прокричали вторые петухи, чуть-чуть забелело небо на востоке, потом мгла окрасилась в розовый цвет. Он разливался все шире, но тут наползли сероватые тучки и заволокли багрянец восхода.
Все спало вокруг в предрассветной мути. Неподвижным был влажный теплый воздух… Грохот телеги нарушил молчаливое сонное царство — из ворот сторожевского двора выехала подвода: Лука Лукич отправлялся в путь.
— Однако надо хоть немного поспать, — Ольга Михайловна потянулась. — Лука Лукич уже выехал, — прибавила она тихо. — Поспите и вы.
— Нет, спать я не буду… Я сейчас попрощаюсь с вами, Ольга Михайловна. Через час я уйду из села.
— Когда вас ждать из Козлова?
— Я не в Козлов, — ответил Алексей Петрович с едва заметной усмешкой. — Я тоже в Саров.
— В Саров? — удивилась Ольга Михайловна. — Вам-то зачем в Саров?
— Да так! Хочу поглядеть на чудеса… Земные видел, посмотрю на небесные…
— До свидания, счастливого пути! — холодно проговорила Ольга Михайловна: ей не понравился его тон. Она отдала Алексею Петровичу тужурку.
— До скорого свидания. — Алексей Петрович был озадачен ее поведением. — Я вернусь к началу занятий в школе.
Ольга Михайловна ушла. Алексей Петрович долго сидел в раздумье у калитки.
Саратовские социал-демократы давно подумывали о том, чтобы использовать скопление народа в Сарове. Приезд Тани укрепил их в принятом решении. Ей в помощь пообещали прислать человека. Договорившись о дне встречи с ним, о пароле и прочем, Таня уехала из Саратова.
За два дня до начала торжеств она была в Сарове.
Вокруг монастыря шли торопливые приготовления к встрече царя и его челяди: чистили дороги, чинили мосты, красили заборы и фасады домов, подновляли церкви, часовни и места, где жил, постился, купался и стоял на камне Серафим, ремонтировали и украшали царские покои, гостиницы для именитых гостей. Для простонародья наспех строили бараки.
Тысячи людей шли и ехали из ближних и далеких мест. Ползли калеки, спотыкаясь, плелись за поводырем слепцы со строгими неподвижными лицами, несли на руках больных детей, вели под руки немощных, кликуш, паралитиков, людей, страдающих падучей.
Конные стражники и казаки орали, обкладывали густой бранью усталую толпу, подкрепляя ругань нагайками. Люди, отжимаемые и теснимые лошадьми, ругались, дико выли кликуши, скрежетали зубами припадочные, кривлялись юродивые и дурачки.
Иные нарочно, перед тем как прийти в Саров, вскрыли гниющие раны или места, пораженные язвами; безногие обнажили свои культяпки; безрукие протягивали с мольбой остатки рук, выпрашивая милостыню.
Таня приметила, как в пролетке, запряженной тройкой саврасых, промчался адвокат Лужковский. Он ехал один, занимая расплывшимся туловищем заднее сиденье, и с дрянной, скользкой усмешкой посматривал на толпу.
Решив, что ей не стоит рисковать подобными встречами с тамбовскими знакомыми, Таня свернула с дороги и перелеском направилась к монастырю.
В роще, озаренной тихим вечерним светом, народу было много. Бараков не хватило, богомольцы устраивались как умели — в соседних селах или в лесу и поле возле своих телег. Бабы стирали в лесном болотце белье, всюду бродили оборванные золотушные дети, несло конским навозом и специфическими запахами, неизбежными при большой людской скученности.
Под тенью старого дуба, в трех шагах от тропинки, по которой не спеша шла Таня, она увидела веселую компанию. Люди сидели к ней спинами, так что лиц их она не видела, но их молодые голоса громко раздавались по лесу.
Один из них рассказывал что-то веселое, остальные дружно смеялись.
Тане показался знакомым голос рассказчика. Она убавила шаг и прислушалась. Так и есть: Волосов!..
Встречаться с ним у Тани не было желания. Да и нужды в том она не видела.
Ясно, Волосов и его товарищи, тоже, вероятно, эсеры, приехали в Саров не для того, чтобы приложиться к мощам Серафима.
Сотни две монахов — упитанных и наглых бездельников — гуськом прошли по тропинке к монастырю. Какой-то молоденький монашек блудливо посмотрел на Таню и ухмыльнулся. Тане стало противно. Она сошла с тропинки и, решив переждать, пока не пройдут монахи, присела на пень.
Только теперь Таня почувствовала, как она устала: шесть верст от станции пешком, под палящим июльским солнцем обессилили ее.
Веселая компания сидела совсем недалеко от нее. Толстый раздвоенный ствол сосны скрывал Таню от Волосова и его приятелей. Волосов окончил рассказ, и Таня услышала еще один знакомый, на этот раз женский, немного картавящий голос. Ну, конечно, и Сашенька Спирова тут как тут!
«Может быть, подойти и вспугнуть эту компанию желторотых конспираторов и террористов? — мелькнула мысль. — То-то переполошатся!»
И тут же передумала. Какое ей дело до них!
Таня встала, отряхнула платье и пошла в монастырь. Человек, посланный Саратовским комитетом, должен был прийти на явку к собору после вечерни.
Таня решила навестить отца.
У маленького горбатого монашка она спросила, где живет Викентий Глебов. Монашек наторопях объяснил, как, заворачивая направо и налево, а потом в обход собора, она выйдет прямехонько к келье отца Глебова, и побежал рысцой дальше — в руках у него было ведерко с белилами и кистью; он спешил в собор, где кончали приготовления к торжествам.
Его невразумительные «направо и налево, а потом в обход собора» заставили Таню проплутать по монастырю добрых полчаса. Она обращалась за помощью к одному монаху, к другому — все они знали отца Викентия и в один голос твердили: «Направо, потом налево и в обход собора…»
Наконец она наткнулась на монаха с грязновато-желтой бородой. Он прогуливался вдоль липовой аллеи, никуда не спешил и с готовностью согласился проводить Таню до кельи отца.
Узнав, кем доводится Таня ссыльному священнику, словоохотливый старик всю дорогу болтал о подвижнической жизни Викентия. Как показалось Тане, он даже гордился том, что Викентий проживает среди монастырской братии. По словам монаха, Викентий удивляет братию фанатической приверженностью к молитве и посту, упрямым нежеланием обменять келью на лучшую и полной отрешенностью от мирских соблазнов.
— Пост, молитвы, краткий сон, а засим опять моление без конца — прямо удивительно! — тараторил монах. — Отец настоятель ставит вашего батюшку в пример всем нам.
Столь широкая популярность отца озадачила Таню, а фанатическая приверженность к молитве и посту испугала ее. Отец никогда не отличался склонностью к ханжеству. Напротив, службу он справлял всегда с видимой неохотой и в пределах своего звания был вполне светским человеком, любил пощеголять хорошо сшитыми подрясниками и рясами, употреблял одеколон, богословских книг не читал.
«Неужели ссылка так подействовала на него?» — размышляла Таня.
С тяжелыми мыслями она переступила порог кельи, самой сырой, темной и затхлой в монастыре.
Викентий примостился на дубовом чурбаке, заменявшем ему стул, а напротив на стуле сидела Фетинья. Таня не тотчас узнала ее. Курносая физиономия бабки расплылась, щеки налились салом и румянцем, разодета она была на манер замоскворецкой купчихи — в бархат, шелка и кружева. На пухлых пальцах Фетиньи сверкали перстни.
Фетинья, увидев Таню, что-то шепнула Викентию. Он обернулся. Был он худ и бледен, всклокоченные волосы спадали ниже плеч на грязный холщовый подрясник, в длинной неопрятной бороде пробивалась седина.
— Пришла? — вскричал он с необыкновенным, лихорадочным возбуждением и бросился к дочери.
Движения его были порывисты. Он крепко сжал Таню в объятьях.
— Пришла! Пришла!
Фетинья бочком протиснулась между ящиком, заменявшим Викентию стол, и дощатой с деревянным изголовьем лежанкой, где не было видно ни одеяла, ни подушки, подошла к двери и, поджав губы, сказала:
— До вечера, благодетель. Вечером доскажу остатнее, — перекрестилась на образ спасителя, написанный на большой доске, и была такова — лишь шелка прошуршали в сенях.
Отец оторвался от дочери и, не выпуская ее рук из своих, усадил на постель, а сам снова сел на чурбак. Он плакал, слезы скатывались по бороде на подрясник, на расхлюстанные лапти.
Даже в этот душный летний вечер было холодно и бесприютно в келье Викентия. Пахло плесенью — она густо покрывала сырые, потрескавшиеся стены и виднелась в углах черного, закоптевшего потолка. Запах ее смешивался с запахом кислятины и овчины.
— Неужели ты все время живешь здесь? — спросила Таня. Сердце ее сжимала спазма, ей хотелось плакать.
— Здесь, здесь, Танюша, золотко, — лихорадочно-быстро заговорил Викентий. — Здесь молюсь, здесь, на этом ложе, даю отдых грешному телу.
— Боже мой, да что с тобой? — в ужасе проговорила Таня.
— А что со мной? Ничего со мной! Пришла, пришла, все забыла, простила, доченька моя, свет мой. Забудь, забудь! Забудь, как я все забыл. Богом клянусь, именем угодника Серафима, забыл, все забыл, прости меня, прости! — Рыдания клокотали в горле Викентия.
— Не надо, папа, — хмурясь, сказала Таня.
— Хорошо, хорошо… Потом поговорим, это от нас не уйдет, — пробормотал Викентий. — А вот я, Танюша, на всем мирском поставил крест…
«Да что с ним? — думала Таня. — С ума он сошел или притворяется?»
— Скажи лучше, здоров ли ты? — остановила его Таня.
— Здоров, Танюша, здоров. Закалил себя постом и молитвой. Плоть убита, грех удавлен… — Викентий горько усмехнулся. Теперь я чист и готов к великому деянию.
— К какому деянию? Что ты еще выдумал? Уж не в монахи ли собрался? Оставь, смешно! Посмотри, на кого ты похож. Нечесаный, нестриженый, от тебя дурно пахнет, руки грязные…
— Зато душа и сердце чистые, Танюша! — с улыбкой заметил Викентий. — Грязь телесная отмоется, душу грешную не отмоешь и в десяти водах. — Он помолчал, постукал костяшками пальцев о стол. — Где же ты теперь, Танюша? Что делаешь?
— Живу в Самаре. Работаю в больнице.
— Флегонт жив-здоров? — с безмятежной улыбкой спросил Викентий.
— Вполне.
— Где он теперь?
— Там, где ему надо быть.
— Виделись мы с ним, разговаривали. Неисправим в мыслях, а сердцем чист, — задумчиво проговорил Викентий. — Но пусть каждый идет своим путем. Каждому свой путь и свое воздаяние, — кротко добавил он.
— Теперь скажи мне, зачем все это? — Таня обвела глазами келью. — Откуда эти разговоры в монастыре о какой-то необыкновенной твоей святости? Кого ты обманываешь?
Викентий добродушно рассмеялся.
— Разговоры? А что я могу сделать? Ерунда! Русский человек доверчив и глуп, — добавил он снисходительно. — Но нет на свете людей глупее монахов, Таня! — Потом, угрюмо смотря в пол, сказал: — Болею, Таня. Иной час так сожмет голову — вроде бы железным обручем. Все внутри жжет, мозги воспламеняются. Будто огонь вылетает из головы в такие минуты. Тогда не помню, что говорю, что делаю. Бью поклоны, ночи не сплю, простаиваю на коленях — лишь бы отделаться от боли, лишь бы забыться. Безмерно я страдаю, Танюша, пожалей меня!
— Прости, не могу! Я тебя предупреждала. И не только я.
— Да, да, — покорно сказал Викентий.
— Сколько тебе осталось жить здесь?
— Еще полтора года. Никакая сила, кроме слова государя, меня отсюда не вызволит.
— Может быть, это и лучше, — сказала Таня. — А зачем к тебе приходила Фетинья? — помолчав, спросила она. — Что здесь делает эта старая обманщица?
— Дура она, больше и сказать о ней нечего, — с презрительной гримасой ответил Викентий. — Представь, вознеслась до самого государя. Впрочем, это долгий сказ. В шелках-бархатах ходит, милостями осыпана, сюда доставлена, а уж для чего, право, не знаю.
— А к тебе она зачем приходила?
— Благодетелем меня почитает, — с деланной небрежностью пробормотал Викентий. — Будто я помог ей…
«Ну нет, — решила Таня, — тут что-то другое!» А вслух сказала:
— Вот ты мне говорил, будто нет силы, которая вызволила бы тебя отсюда, кроме слова царя… Уж не Фетинья ли об этом старается? — Она пытливо посмотрела на отца.
— Ах, если бы смогла! — вырвалось у Викентия. — Ушел бы я отсюда, ушел бы с превеликой радостью.
— Отец! Я приехала сюда не только потому, что много думала о тебе.
Викентий хотел было обнять ее. Таня отстранилась.
— Подожди. Я приехала спросить тебя кое о чем, — сказала она с присущей ей резкостью. — Пожалуйста, не увиливай от прямого ответа: ты все еще веришь в свою примиренческую идею?
Прежде чем ответить, Викентий помолчал, как бы собирался с мыслями. Солнечный луч скользнул по келье, задержался на минуту в холодной и бесприютной комнатенке и, не найдя ничего доброго, убрался.
— Примирение? — Викентий покачал головой. — Нет, Танюша. Какое там примирение, когда брат встал на брата, сын на отца… Чепуха! Я думал принести пользу. Что вышло? Кровопролитие. Нет, не до примирения теперь!
Таня внимательно слушала отца. Он говорил искренне, но какая-то другая мысль чувствовалась за этими словами, а какая, понять не могла.
— Значит, ты покончил со своими затеями?
— Да, да! Конечно.
— Что же ты намерен делать дальше? Где будешь жить?
— Это не от меня зависит.
— Ты по-прежнему останешься священником?
— Как же иначе? — с испугом проговорил Викентий. — Господь с тобой, Танюша, да разве мне можно думать о другом?
— Когда то ты думал о другом! — с горечью заметила Таня. — Когда-то ты мечтал покончить с этим отвратительным ремеслом.
— Бог с тобой, бог с тобой! Да разве можно называть ремеслом служение богу?
— Богу можно служить не только в рясе. В Писании сказано, что бог везде и тайная молитва скорее доходит до бога. Впрочем, оставим это.
— Да, да, оставим, оставим, — заторопился Викентий.
— Я спрашиваю, что же ты намерен делать дальше? Просто остаться священником, каких тысячи, или еще что-нибудь выдумал, сидя тут?
— Кто знает, что будет дальше, — подавляя негодование, ответил Викентий. — Буду служить богу и государю. Служить, как сумею.
— Можно ли мне верить тебе, отец? Пойми: обманув меня сейчас, ты потеряешь меня. Навсегда потеряешь. Флегонт прав: для нас не существуют враги хорошие или плохие — враг есть враг.
— Я сказал, — мрачно произнес Викентий, — время примирения окончилось. Довольно с тебя этого?
— Мне чудится за твоими словами что-то другое, о чем ты умалчиваешь, но бог с тобой. Может быть, мне действительно только кажется. — Таня поцеловала отца. — Я очень рада. Живи как хочешь и в каком хочешь звании, лишь бы без идей. Теперь я хочу посоветоваться с тобой и попросить у тебя помощи.
— О чем, родимая?
Я хочу переехать в Дворики. Полицейский надзор за мной окончился, и я могу жить где угодно. Кроме, конечно, Москвы, Петербурга и еще нескольких городов.
— Так-так. Да, ведь я обещал тебе помочь открыть в Двориках больницу. Подумаем, подумаем, — оживился Викентий. — Конечно, тебе надо ехать в Дворики. Дом запущен, осиротел, ты снова согреешь его. Там сейчас живет отец Василий, но он уйдет по одному моему слову. Значит, с Самарой покончено?
— В Самаре у меня близких нет. Флегонт все время в разъездах. А в Двориках Лука Лукич, Ольга Михайловна…
— Ольга Михайловна! — Взгляд Викентия потускнел. — Ольга Михайловна! — повторил он с грустью. — Как она живет, не знаешь? — В голосе его послышалась тоска.
— Здорова, строит новую школу. Мне писал об этом Лука Лукич.
— Лука Лукич… Жив еще?
— Жив.
Викентий закрыл глаза и долго молчал.
— Так как же, — спросила Таня, — можешь ты для меня что-нибудь сделать?
— Разумеется, разумеется, — снова торопливо заговорил Викентий. — И с внуками буду нянчиться. — Он рассмеялся. — Странно! Ты женщина, у тебя будет ребенок… Но для меня ты будешь всегда ребенком.
— Вот и хорошо! — Спокойный тон и счастливый смех отца успокоили Таню. — Ты вернешься в Дворики?
— В Дворики? — Викентий на минуту задумался. — Да, да, конечно, вернусь, — сказал он, но как-то вскользь. — Там хорошо, там тихо. Наш сад, пруд в камышах… Луна над ним… Надин портрет в спальне… Покойница мать порадовалась бы, глядя на тебя! Ты такая умная, образованная. Ах, мать, мать, рано ты покинула нас!..
Говорить больше было не о чем. Викентий снова погрузился в свои думы.
Загудел соборный колокол, призывая богомольцев к торжественной вечерне.
Викентий встал, засуетился.
— Ты завтра ко мне не приходи, завтра прибывает государь, охраны набьют, суматоха начнется, — сказал он, надевая дрянную скуфейку. — Приходи послезавтра в такое же время. Или даже попозже… Да, — вспомнил он, — где ты устроилась?
— Пока нигде.
— Хорошо, я скажу отцу Паисию, он пристроит тебя где-нибудь в монастыре. Для тебя место найдется.
Таня растерялась от такого неожиданного предложения. Члены Саратовского комитета долго ломали голову, где бы Тане устроить конспиративную квартиру в Сарове.
— Что ж, спасибо, ответила она с равнодушным видом. — Я ведь, собственно, на несколько дней. Повидаюсь с тобой еще раз и обратно в Самару. Где я разыщу Паисия?
— Это такой толстый монах с рыжей бородой. Да его тут все знают. Я ему скажу… Увижу у вечерни и замолвлю словечко.
— Он не прихрамывает немного?
— Вот-вот, именно… Припадает на правую ногу.
— Он провожал меня сюда. Ты уверен, что он устроит меня в монастыре?
— Если я ему скажу, он тебе хоромы отведет. — Викентий торопливо поцеловал дочь. — Ты после вечерни найди его, он все сделает.
Они вышли. Викентий направился в собор. Шел он, скрестив руки на груди, опустив голову, как бы погруженный в глубокую задумчивость. Таня посмотрела ему вслед, пожала плечами. Поведение отца за эти полчаса было так противоречиво, что объяснить его она ничем не могла.
Делать в монастыре до конца вечерни ей было нечего, и она решила побродить по берегу Саровки. Ей пришлось долго ждать у ворот: толпы богомольцев валили в собор, давя друг друга, толкаясь и изрыгая ругательства. Снова появились для наведения порядка стражники, послышался свист нагаек…
Когда толпа схлынула, Таня миновала березовую рощицу, вышла в поле, прошла с полверсты лощиной и на берегу речушки увидела Луку Лукича — он поил лошадь. Телега стояла на опушке леса, невдалеке от берега. Иван спал; свежий воздух и разнообразие путешествия несколько оживили его. Под телегой храпел Андриян.
— Что мой сынок? — спросил Лука Лукич после объятий, поцелуев и многочисленных вопросов и восклицаний с обеих сторон. Имя Флегонта он остерегался произносить.
— Здоров, — ответила коротко Таня, а сердце заныло! «Здоров ли, жив ли, на свободе ли?»
— Слава богу! — Лука Лукич облегченно вздохнул. — Трудная его дорожка.
— Он не жалуется.
Расспросив свекра о селе, об Ольге Михайловне и других знакомых, Таня объявила Луке Лукичу о своем намерении переехать в Дворики и открыть больницу. Лука Лукич был вне себя от счастья, а узнав, что он скоро (в который раз!) будет дедом, совсем растаял.
— Давненько я не нянчился с ними, — сказал он умиленно. — На старости лет оно и занятно. Ежели господь и угодник Серафим не удостоят Ивана своей милостью, ежели суждено ему скоро кончить путь жизни, — разделю, размотаю свой дом, как того желают мои злодеи. И будем мы с тобой, доченька, жить-поживать, добра наживать. А насчет больницы не тревожься: мир на такое дело раскошелится. Не беспокойся, устроим все в наилучшем виде.
Таня обняла и поцеловала Луку Лукича, а он даже прослезился от такой неожиданной ласки, — Таня была сдержанна в проявлении своих чувств.
— Ну и хорошо, — бормотал он, — ну и ладно! Подложим колоду этой старой хрычовке Фетинье.
Таня рассказала Луке Лукичу о встрече с отцом, о том, что застала у него разряженную в пух и прах Фетинью.
Лука Лукич покачивал головой, охал и вздыхал.
— Хитрющая, стерва, ох, хитрющая!.. Допер наш государь до точки, прости меня, господи… Экую дрянь в дому держит.
Вечерня кончилась. Таня распрощалась с Лукой Лукичом и быстро зашагала к собору.
По дороге она встретила отца Паисия. Любезностям его не было конца.
— Я вам келейку предоставлю. Уединенная и чистая, будете довольны. И от собора в пяти шагах, так что сможете, не выходя из дома, лицезреть государя и все торжественные моменты! — трещал он, провожая Таню. — Для отца Викентия, голубушка, у нас отказа ни в чем нет. А с трапезой… О трапезе подумаем отдельно. Да, впрочем, в гостинице превосходнейшая кухня… Правда, постное едим, но я шепну повару, он вам курочку приготовит.
Таня спешила на свидание, разглагольствования монаха раздражали ее, но ради такого дела пришлось терпеть.
Келья, куда привел ее отец Паисий, оказалась действительно очень уютной и, что самое главное, с отдельным ходом.
— Тут у нас жил один схимник, но скончался, упокой, господи, его душу, не дождался умилительного праздника, болтал Паисий. — Но вы не беспокойтесь, после его кончины тут все прибрано, белье чистое… Я эту келейку для одной важной барыни уготовил, да, видно, запоздала. Оно и слава богу, не бывает худа без добра. Отец-то Викентий возрадуется, что я ему так услужил. Да и мне усладительно оказать ему малюсенькую услугу. С богом, золотко, с богом! Вещички где ваши? А то пошлю за ними.
— Спасибо, отец Паисий, я налегке. Все мои вещи со мной, — она показала на маленький саквояж, называемый обычно докторским. — Благодарю вас за заботы. Все чудесно.
— Ну и слава богу, ну и слава богу!
Таня кое-как избавилась от болтливого старика. Когда он ушел, она вынула из саквояжа цветную косынку и повязала ее вокруг шеи: это была примета для того, кто должен прийти на явку, — Таня не знала его в лицо, и он не знал ее.
Солнце зашло, но сумеречный свет угасающего дня еще тлел на востоке. Около собора стояли толпы богомольцев и нищих, ожидающих выхода высшего духовенства.
Таня обошла крайние ряды богомольцев и стала невдалеке от паперти, в кучке людей, споривших о чем-то.
Прошло несколько минут. Кто-то тронул ее за плечо и тихо сказал:
— Добрый вечер, служба окончилась.
Не оборачиваясь, Таня ответила:
— Утром начнется снова. — Нащупав руку человека, стоявшего рядом с ней, и не глядя на него, она сказала тихо: — Идите за мной следом, я покажу, где живу. Когда совсем смеркнется, зажгу свечу и подержу ее у окна. Потом закрою ставни. Тогда входите, постучав два раза в дверь.
…Дома Таня помылась, причесала волосы и прилегла отдохнуть. Усталость взяла свое, и она почти мгновенно заснула. Потом словно кто-то дернул ее за руку. Таня открыла глаза. Было темно, в окна сквозь кусты сирени пробивался свет молодого месяца. Таня поспешно встала, привела себя в порядок и зажгла свечу. Несколько минут она подержала ее у окна, прикрыла ставни.
Тихо постучали. Таня вышла в сени и отперла дверь. От кустов сирени, окружавших келью, отделилась тень.
Таня огляделась: ни души.
— Входите, — шепнула она.
Тень проскользнула в сени. Таня заперла дверь и вошла в келью.
— Здравствуйте, товарищ Метлов, — сказал вошедший — это был Алексей Петрович. — Я ждал сигнала минут двадцать.
— Простите, я вздремнула. Здравствуйте, — она протянула гостю руку. — Как прикажете величать вас?
— За пять лет, — с веселым смешком отозвался Алексей Петрович, — я переменил много разных кличек… Зовите меня Земляком, это последнее мое подпольное имя.
Он понравился Тане: добрые глаза, каштановые волосы в колечко… Чем-то он напомнил ей Флегонта — может быть, смеющимися глазами.
— Ну, товарищ Метлов, — сказал Алексей Петрович, — с чего начнем?
— Начнем вот с того: надо как-то устроить вас. Вы где остановились?
— В лесочке у кусточка, — шутливо ответил Алексей Петрович.
— Одни?
— Нет, с возчиком. У него все мое добро.
— Кто возчик?
— Свой, не беспокойтесь.
— Завтра сюда приезжает царь. Охрану поставят такую, что в монастырь не проберешься. Я тут, по ряду причин, на особом положении. А вот что делать с вами, не придумаю.
— Нет ли тут у вас какого-нибудь чуланчика? — спросил после раздумья Алексей Петрович.
— Кажется, что-то есть. Но он темный.
— Его можно осветить. Покажите.
Они прошли в сени, а из них в маленькую дощатую пристройку.
— Я попрошу вас выйти во двор и посмотреть, куда эта пристройка выходит и не проникает ли через щели свет.
Таня вышла. В монастыре было тихо. Богомольцы разошлись, свет во всех зданиях погас. Месяц то скрывался за тучами, то снова плыл по небу. Таня обошла пристройку, — она выходила на пустырь.
— Кажется, здесь огород, — сказала она, вернувшись в чулан. — Света не видно.
— Ну и расчудесно! Иной раз нашему брату повезет так уж повезет.
Да, случается, — сухо заметила Таня. «Слишком уж беззаботен!» — подумала она.
— Стало быть, — продолжал Алексей Петрович, — тут будет наша техника, тут же и главному механику жить. Спать нам придется мало, а для часа отдыха и пол хорош.
— Все это так, — раздумчиво проговорила Таня, — но кто знает, вдруг нагрянут? Накроют и технику и механика. — Она критически посмотрела на его одежду. — Вам бы следовало по-другому одеться. Монахом бы нарядились, что ли.
— Предусмотрено, — отозвался Алексей Петрович. — Наилучшая ряска и скуфейка — в том же чемодане у возчика. Что касается техники — вам, товарищ Метлов, придется быть начеку… Если нагрянут гости, станок и прочую премудрость я выброшу в огород.
— Вы, видно, человек бывалый, — сказала Таня, когда они вернулись в келью.
— Да, кое-кого видел. Если вам интересно, скажу, что знаком с Максимом Горьким…
— О!..
— В Нижнем я родился, учился и два года учительствовал. И жил почти напротив дома Алексея Максимовича. Был даже вхож к нему. Но об этом потом. — Он помолчал. — Вы разрешите мне переждать здесь, пока не зайдет луна? Я хоть и не робкого десятка, а все-таки предосторожность вещь не лишняя.
— Правильно. Может быть, хотите чаю? У меня все есть.
— Спасибо, не хочу.
— Вы сказали, что учительствовали в Нижнем. Не понимаю, какое отношение вы имеете к Саратовскому комитету?
— Из Нижнего после одного небольшого дела, из которого я, к счастью, вышел почти сухим, меня спровадили «в глушь, в Саратов, к теткам», — смеясь, ответил Алексей Петрович. — Но и в Саратове из-за беспокойного характера продержался всего полтора года. Потом меня перевели в Козлов, но и там я не пришелся по нраву охранке. Теперь имею честь быть земским учителем в селе Дворики Тамбовской губернии.
Таня стремительно повернулась к нему.
— В Двориках?
— Такая, знаете, глухомань, черт ногу сломит, — не заметив широко раскрытых глаз Тани, беспечно болтал Алексей Петрович. — Впрочем, кажется, и там есть интересные люди. У местной учительницы видел одного деда, он, кстати, тоже в Саров собирался, сына хотел везти к Серафиму. Ну, доложу вам, такой человечище!.. Мне про него учительница рассказала… Чудеса в решете! — Он помолчал. — Она же сказала, что в Сарове на послухе живет бывший тамошний поп Викентий Глебов. Может быть, вы слышали историю некоего примиренца? Я узнал о нем из прокламации тамбовских товарищей…
— Эту прокламацию, — сурово сказала Таня, — писала я. Викентий Глебов мой отец.
Алексей Петрович чуть не поперхнулся.
— Вы?
— Да.
— О-о… — Алексей Петрович с уважением посмотрел на Таню… — Значит, вы в партии…
— Давно.
Таня рассмеялась, глядя на его растерянное лицо.
— Фу ты! — вырвалось у Алексея Петровича. — А я вздумал вам читать уроки конспирации!
— Лишний урок конспирации никогда не мешает выслушать любому из нас. Кстати… эта учительница… Я говорю об Ольге Михайловне… Она ничего вам не сказала?
— А что она должна была мне сказать?
— Впрочем, человек она осторожный. Она, видите ли, работает в партии больше, чем мы с вами. Правда, у нее в жизни была трагическая история, года три она не принимала участия в движении, но теперь снова с нами.
— Вы рассказываете чудеса! Теперь я понимаю ее поведение. Она все о чем-то умалчивала.
— Она создала в Двориках маленькую группу…
— Скажите!
— …ее группа делает очень много в селе и в округе. Мой муж помогает ей.
— Ваш муж?
— Он агент «Искры».
— Сын Луки Лукича?
— Да.
— Ну, знаете…
— Кстати, муж дал мне явку к группе бедноты в селе Туголуково, это недалеко от Двориков… Эту группу создал там один видный социал-демократ из тамошних жителей. Сейчас он делает большие дела на Кавказе.
— Вы дадите мне пароль к Ольге Михайловне?
— Конечно.
Алексей Петрович задумался. Таня усмехнулась от шальной мысли, которая пришла в голову.
— Вы, случайно, — она пристально поглядела на Алексея Петровича, — не влюбились ли в мою Ольгу?
Алексей Петрович покраснел. Таня снова рассмеялась.
— Не понимаю вашего смеха, — рассердился Алексей Петрович.
— Не надо сердиться. Дело в том, что в Ольгу влюбляются все. Не вы первый, не вы последний! — она вздохнула. — Но это я в шутку.
— Вот бы вам туда! — мечтательно сказал Алексей Петрович, кое-как справившись с краской, выступившей на лице. — Мы бы там…
— Я приеду в Дворики недели через три. Если, конечно, мы с вами не попадемся на этой прокламации. Я буду работать врачом, мечтаю открыть больницу.
— Замечательно!
— Тс-с! — остановила его Таня. — Вы забыли, где мы?
— Забыл, честное слово, забыл! — сердечно признался Алексей Петрович. — Да от таких дел чего только не забудешь. Две старые социал-демократки… Я вам в помощники! Да от нас эсерам житья не будет. — Он задыхался от чувств, переполнявших его. — Вот так Дворики, вот так глухомань!..
— А что такое Дворики? — серьезно заметила Таня. — Думается, не только в нашем селе, в сотнях сел кое-кто томится в ожидании людей, которые показали бы им верную дорогу. Наши Дворики просто символ русского села — села, пробуждающегося и выходящего на новый путь.
— Верно, верно, — подхватил Алексей Петрович, — именно символ. Да оно и по виду символическое… Таких сел, как Дворики, на Руси-матушке тысячи.
— Теперь поговорим о наших делах.
— Да, да, — заторопился Алексей Петрович. — Значит, так: вся техника, как я уже вам сказал, в лесу у возчика. После нашей встречи у собора я обследовал местность. К вашей келье есть отдельная, уединенная дорожка через сад. Может, охранка еще не поставила туда шпиков. Тогда все отлично — мы с возчиком в два приема перетащим сюда типографию. Если шпики стоят, придется идти напролом. Другого выхода нет.
— Я не понимаю одного, зачем эти сложности? Не проще ли было напечатать прокламацию в Саратове, чем тащить сюда технику?
— Я тоже задавал товарищам этот вопрос, но мне сказали, что прокламация, напечатанная и помеченная Саровом, произведет большее впечатление. Кроме того, мне сказано, что на месте, мол, будет виднее, что писать. Стало быть, листовку нам надо сочинить на местном материале. В этом, конечно, есть свой смысл, тем более что прокламацию общего характера сюда должны доставить туляки. Я тут кое-что узнал. Например, насчет чудес… Святые отцы подобрали людей, которые за приличную мзду объявят, что они исцелились у гроба Серафима.
— Фу, какая мерзость! — с отвращением сказала Таня. — Неужели это правда?
— Ручаюсь головой! Я наткнулся на одного знакомца, он, конечно, не знает, что меня принесло сюда. Так вот, он числится в реестре подлежащих исцелению. Уже получил задаток. Он это сделал из озорства, а монахам все равно: лишь бы были чудеса.
— Мерзавцы!
— Что касается техники, то она — мое личное добро, — объяснил Алексей Петрович с веселым огоньком в глазах. — Я три года ее собирал и таскал повсюду. И в Дворики повезу. Может, и там пригодится.
Таня была рада, что в Двориках будет еще один свой человек.
— Поглядите, что делается на улице! — попросил Алексей Петрович.
Таня погасила свечу, открыла ставни.
— Темень непроглядная.
— До скорого свидания!
…Когда мутный рассвет пополз над землей, Алексей Петрович мирно спал в чуланчике, подложив под голову тужурку и накрывшись монашеской ряской. Спала и Таня, но тревожно, то и дело просыпаясь и выглядывая в окно.
Встали они рано и принялись сочинять прокламацию, решив к вечеру набрать ее, а ночью напечатать.
Утром следующего дня в монастыре появилась прокламация Тульского комитета, а через день вышла листовка, помеченная Саровом и подписанная Саратовским комитетом РСДРП.
В сумеречный предрассветный час народ собирался к утренней обедне. Кто-то бросил в толпу листовки. Богомольцы кинулись подбирать их.
Агенты охранки отметили в своих донесениях, что кое-кто из молящихся читал листовки во время службы. Сообщалось также, что после обедни на берегу Саровки можно было заметить кучки людей, которые слушали чтение прокламаций. Иные отплевывались, другие чесали в затылках, раздавались возмущенные голоса насчет обмана с мощами.
Охранке попались отдельные экземпляры прокламаций, найденные в соборе, несколько штук нашли в соборном алтаре, кое-кто из высших духовных чинов обнаружил их в карманах ряс.
Поиски распространителей листовок ни к чему не привели.
Маленький, согбенный старичок, носивший до принятия монашества имя Прохора Мошнина, сын курского купчика, утешавший людей в их горестях надеждой на воздаяния в том мире, где несть печали и воздыханий, далекий от мысли о собственной святости и умерший в Сарове семьдесят лет тому назад, перевернулся бы в гробу, узнай, какой скандал начался вокруг нескольких костей, оставшихся от его тела.
Тамбовский архиерей Георгий, хитрый и злоехидный монах, вытащивший двориковскую знахарку в высшие сферы и за то осыпанный милостями, споткнулся и лишился всех воздаваемых ему почестей из-за костей старца Серафима.
Архиерей был глубоко возмущен тем, что канкан с прославлением мощей саровского угодника начал Победоносцев, старинный его недруг, действовавший притом в обход преосвященного и вырвавший у него первородство идеи, а, стало быть, и все последующие царские милости. Георгий придрался к нарушению правил и обычаев канонизации святых и отказался участвовать в злодейском, как он выразился, святотатстве. Акт о чудесах, якобы совершавшихся на могиле Серафима с первого же дня его смерти, он не захотел подписать. На присланных к нему из Святейшего синода попов и епископов, которым поручили вскрыть гроб Серафима, он кричал, гневно стуча посохом:
— Серафим должен быть прославлен не ранее, как через сто лет после смерти — таков закон и святой обычай! Я никому не позволю прикоснуться к гробу старца. Я запрещаю настоятелю монастыря допускать к могиле Серафима любую комиссию, хотя бы посланную высшими князьями церкви.
Аликс, узнав от Победоносцева о дерзком поведении тамбовского архиерея, пришла в бешенство.
— Вот еще новости! Ждать тридцать лет!.. Только угодник Серафим вымолит нам у господа наследника… Выгнать вон этого подлого старика!
Аликс нажаловалась мужу. Николай, атакуемый женой, потихоньку сдавался, а наветы Победоносцева окончательно решили дело: Георгия перевели в Астрахань.
Его преемник епископ Димитрий оказался человеком более сговорчивым. Привлеченный комиссией Святейшего синода к вскрытию гроба Серафима и увидевший в полусгнившей дубовой колоде лишь рыжевато-седые волосы, несколько легко отделявшихся друг от друга костей и остатки лаптей, он тоже отказался подписать акт о нетленности. И этого архиерея выгнали. Епископом Тамбовским и Шацким назначили петербургского викария Иннокентия — известного карьериста. Не заглянув в гроб Серафима, Иннокентий подмахнул акт вскрытия, признал кости и остатки бороды покойника нетленными мощами и подтвердил своей подписью свидетельства о множестве чудес, творимых угодником со дня кончины и до сей поры.
Министр финансов Сергей Юльевич Витте, почва под которым по ряду чрезвычайных обстоятельств сильно покачивалась, обуреваемый желанием приостановить тошнотворное покачивание и снова заслужить доверие царя, подписал ассигновку на сто двадцать пять тысяч рублей, испрошенных Синодом для устройства торжественного прославления новоявленного святого. Впрочем, Витте и тут не преминул подковырнуть любезного друга Победоносцева: в какой-то статье расходов взял да и вычеркнул семьдесят пять рублей.
Об этой дерзости «выскочки» Победоносцев не замедлил сообщить Николаю. Почва под Витте затряслась чувствительнее.
Льстецы и угодники часто сравнивали Витте с Канкриным и Сперанским. Был ли он умнее и мудрее этих двух министров — вопрос не решенный и поныне, но все признавали, что Витте на две головы выше любого мужа, заседавшего в Государственном совете или в кабинете министров. Различными махинациями, продавая за полцены российские богатства иностранцам, путями законными и противозаконными он кое-как укрепил вечно страдавшую склерозом государственную казну, не забывая, разумеется, о собственном кармане. Промышленность процветала, дороги строились, иностранцы валом валили в российский Клондайк и грабили Русь как попало. Сергей Юльевич наживался. Он казался всемогущим, но могущество погубило его: Николай Второй не терпел людей, о которых шла молва, будто бы они неизмеримо умнее его — самодержца и императора.
Приближенные нашептывали царю: Витте заигрывает с революционерами и метит в президенты будущей российской республики. Энергичнее всех в нашептываниях был министр внутренних дел фон Плеве. В нем честолюбие конкурировало с кровожадностью, а мечта о полном и безраздельном влиянии на царя и о диктатуре нагайки, виселицы и каторги не давала ему покоя. Витте и Плеве наушничали царю друг на друга, а Николай, верный своим принципам обманывать всех и вся, утром обещал Витте убрать Плеве, а вечером обещал Плеве прогнать Витте.
Прогнать Витте ему хотелось даже в большей степени, чем Плеве. Витте отчаянно сопротивлялся Николаю в проведении одного плана, который обещал царю миллионный барыш чистоганом.
Расходы непомерно росли: у царя на шее сидела семья человек в пятьдесят — племянники двоюродные и троюродные, дяди и тети, князья великие и не великие… Государь пустил кое-что в оборот: приторговывал винами из собственных виноградников, вложил миллионы в иностранные предприятия и состоял пайщиком английской оружейной фирмы «Виккерс». Но все это была мелочь… Ему нужно было предприятие фантастической прибыльности. Он искал и нашел.
Появилось некое акционерное общество для разработки лесных богатств на реке Ялу в Корее. Единственным и всевластным акционером общества был всероссийский император. Через подставных лиц он выпросил у корейского императора лесную концессию. Но, как говорится, чем дальше в лес, тем больше дров. Николаю нашептывали, что лес лесом, а за Ялу в горах Кореи лежат такие несметные богатства, что все сокровища Гаруна аль Рашида по сравнению с ними жалкое ничтожество. У Николая потекли слюнки.
— А нельзя ли завладеть Кореей?
— Можно! — отвечали ему. — Пара дивизий — и император корейский подпишет договор на отдачу в концессию русскому императору всех богатств страны — кстати, еще не расхищенных иностранцами.
Но не все шло гладко, как бы хотелось: Корея манила не только русского царя. У японского микадо тоже текли слюнки при лицезрении карты Кореи. Богатства Кореи само собой, но вдобавок какой плацдарм против Китая и России, какое удобное место для приложения энергии японских предпринимателей!
Царь Николай разрабатывал лес на Ялу, микадо следил в оба и вооружался.
Было ясно: без драки не обойтись. Николай сладострастно хотел маленькой победоносной войны и впадал в восторг, мечтал о будущих миллиардах, которые потекут в его карман из корейских недр. Однако не только миллиарды прельщали Николая. Все его предки славились большими делами и военными победами. Чем прославился он? Ходынским кошмаром? Конституцию он давать не собирался, реформы разрешал пустяковые. Других больших дел не предвиделось. Оставалась война. Победа над японцами затмит все прошлые неприятности и пресечет возможные будущие: о всеобщем недовольстве Николай, разумеется, знал.
Итак, воевать! Чем он хуже предков? О командовании армией Николай в те времена еще не думал, у него хватало на это такта. Но у него есть смышленые генералы, и они сокрушат япошек в три счета.
Благоразумные люди предупреждали, что война может оказаться не такой уж короткой и не обязательно победоносной.
— Так вспомните наши последние завоевания! — стоял на своем Николай. — Вспомните скобелевские походы, падение Бухары, Хивы!
Ему указывали, что плохо вооруженные войска ханов Бухары и Хивы не идут ни в какое сравнение с японской армией. Она уже не та, какой была пятьдесят лет назад. Ее обучили лучшие европейские генералы и вооружили мощные европейские поставщики оружия.
— Но у них еще нет военных традиций! — возражал Николай. — Если русские армии в свое время били Карла Шведского, Фридриха Великого, самого Наполеона, неужели мы, вооруженные громадным военным опытом, не разобьем японцев?
— Государь, в те времена, о которых вы изволили говорить, во главе русских войск стояли такие полководцы, как Великий Петр, и не менее великие Суворов и Кутузов.
— У японцев тоже нет Суворовых и Кутузовых.
На том и кончились споры, а дядя и племянники шипели на ухо Николаю:
— Воевать!
— Воевать! — нашептывала по ночам Аликс. — Пусть слава украсит твое царствование, Ники.
— Воевать! — твердил господин русский капитал. — У всех есть колонии, а мы что? Лыком шиты?
— Воюй, Ники! — советовал император германский Вильгельм Второй.
Ему не терпелось стравить родственника с Японией, а затем с Англией и Америкой, чтобы покончить впоследствии с ними, а заодно и с Россией. Воинственный клич «Дранг нах остен!» был выдуман германскими милитаристами как раз в царствование Вильгельма.
Витте, в сущности, тоже был не против того, чтобы отхватить жирный корейский кусок и самому полакомиться у барского пирога. Но он знал, что Япония будет воевать английскими пушками и американскими долларами. Битвы один на один с Японией он не страшился. В войне сразу с тремя могущественными странами, утверждал Витте, России несдобровать.
Победоносная маленькая война, одинаково нужная для царского престижа, и для царского кармана, и для отвлечения народа от смуты, может кончиться очень плохо. Витте уговаривал царя подождать с войной, доказывал, что она обойдется в миллиард рублей золотом и будет стоить десятки тысяч жертв, а исход ее может быть плачевным. Приятель Витте — военный министр Куропаткин указывал, что нельзя снимать войска с Вислы, потому что хотя молодой германский император друг и родственник императора русского, но при удобном случае не преминет всадить нож в русскую спину.
Николай мрачно молчал, слушая шепот, требования и уговоры племянников, Аликс, капиталистов, рассуждения Витте и предостережения Куропаткина. Какое ему дело до казенного миллиарда и десятков тысяч убитых? Война всегда требует денег и человеческих жертв. Война нужна! Император Вильгельм благородная личность и хотя возражает против завоевания Россией Константинополя, о чем Николай так мечтал, но нож в спину он, разумеется, не всадит. Напротив, император Вильгельм, одобряя его планы насчет Кореи, сдержит Англию и воздействует на Америку. Что бы там ни говорил Витте, этот слишком возомнивший о себе министр, но войне быть! Как только окончится постройка Сибирской дороги, можно, благословясь, начинать…
Витте упорствовал, юлил и извивался и, наконец, вывел из себя Николая. Нужна была еще одна капля, чтобы недовольство вылилось в гнев.
Витте сломал себе голову на семидесяти пяти рублях, срезанных в пику Победоносцеву из сметы на саровские расходы. Капля пролилась, и чаша государева гнева переполнилась. Плеве торжествовал: государь сказал ему по секрету, что после возвращения из Сарова он прогонит Витте.
Мстя Витте, Николай (предварительно сильно покряхтев) прибавил к ста двадцати пяти тысячам, отпущенным казначейством на торжества в Сарове, триста тысяч рублей из собственного кармана. Подбавила из личных денег Аликс. Сколько вкатили в всечестные мощи Серафима охрана петербургская, московская, нижегородская и тамбовская, губернаторы, предводители дворянства и «князья церкви», — о том никто не ведал. Какой-то досужий журналист подсчитал, что каждая кость святого Серафима обошлась русскому народу в сто тысяч рублей.
Как бы не так, дело было сделано, и государь начертал на деяниях Святейшего синода о причислении старца Серафима к лику святых: «Прочим с чувством истинной радости и глубокого умиления», — приумножив этим опусом собрание своих литературных произведений. Отметим кстати, что Николай был не только самодержцем, но мнил себя великим оратором и литератором.
Его речи и сочинения распубликовывались во всех газетах, как отечественных, так и зарубежных, и вызывали волну разнородных чувств… Мнения, правда, делились. Иные читали сочинения и слушали речи Николая с восторгом, другие с гневом и ненавистью.
Николай в своей литературно-ораторской деятельности достиг вершин лаконичности, законченности и отшлифовки мысли. Самая длинная речь, произнесенная им, заключала в себе не более ста слов, самое выдающееся сочинение — не более пятидесяти. Он не любил вдаваться в описания природы или психологических тонкостей.
«Ай да молодец!», «Скверное дело!», «Вот так так!», «Надеюсь, повешены?» — вот лучшие образцы литературного труда августейшего сочинителя.
«Надеюсь, что союз, установившийся между мной и корпусом жандармов, будет крепнуть с каждым годом!» — такова была речь коронованного Демосфена на приеме истинно русских шпионов, палачей и провокаторов. «Передайте вашим товарищам мою благодарность; объединяйтесь и старайтесь!» — пробормотал он представителям петербургских извозчиков в ответ на их адрес. «Царское спасибо молодцам-фанагорийцам!» — громогласно, под звуки гимна сказал он, обращаясь к усмирителям и подавителям ярославских забастовщиков.
Произнес он речь и прибыв в Саров:
— От имени государынь императриц и от своего сердечно благодарю вас за гостеприимный и радушный прием. Я пью за процветание тамбовского дворянства, за ваше здоровье, господа!
Помимо двух тысяч тамбовских помещиков, собранных в Саров губернским предводителем дворянства князем Чолокаевым, на торжества прибыло более ста пятидесяти тысяч мужиков. За их процветание государь не пил, с ними он не обедал. Как писали газеты, он лишь «изволил милостиво поговорить» с мужиками, выстроенными в два ряда на пути следования царской семьи.
Среди пяти тысяч пейзан, стоявших двойной шеренгой от железнодорожной платформы до монастыря, две тысячи были одетые под мужиков чины полиции и охраны, вызванные из Питера, Москвы, Варшавы, Саратова и Нижнего. Остальные три тысячи были действительно завербованные мужики — преимущественно окрестные кулаки.
Царь, трубили газеты, едет в Саров молиться богу и просить угодника Серафима о ниспослании ему наследника… Государь совершает богомолье вместе со своим любимым и его беззаветно любящим народом… Повторяются добрые старые времена добрых старых русских царей. Поездка еще крепче сплотит воедино самодержавие, православие, народность…
Газеты
Вдобавок к пяти тысячам кулаков и переодетых полицейских, приветствовавших и охранявших царя по дороге от платформы до монастыря, Плеве поставил тройную цепь войск. Но и этого показалось мало. Хотя кулаки и их бабы были просеяны через три полицейских сита, Плеве приказал каждой деревне, откуда они вербовались, присвоить свой цвет рубах: одной деревне синий, другой — красный, третьей — синий с красным.
— Ежели среди пейзан, паче чаяния, будет обнаружен крамольник, — поучал Плеве охранку, — по цвету рубахи вы тотчас установите адрес злоумышленника, и ему не уйти от вас.
Дни стояли погожие, царю, его своенравной матушке и не менее своенравной жене все нравилось. Криками «ура» их встречали богато одетые верноподданные: дворяне в расшитых золотом мундирах и при шпагах; чиновники и духовенство (попов в Саров согнали с трех губерний, а митрополитов, архиепископов и епископов со всех концов Руси-матушки), колокола звонили, монастырь выглядел нарядно.
Больше всех старался тамбовский губернатор фон дер Лауниц, истинно русский сын православной церкви, владелец четырех поместий, человек еще молодой и бравый, обладавший не по летам слишком просторным туловищем, сидящим на коротких и кривых ногах. Впрочем, что внешность? Суета! Зато он имел надежный аттестат вешателя и усмирителя, что государь ценил в нем превыше прочих качеств.
Лауниц ежедневно докладывал обожаемому монарху о восторженных чувствах мужиков, собравшихся в Сарове, и о небывалом счастье, которое они испытывают, лицезря царя. Не желая докучать государю, губернатор умалчивал о том, что сто сорок семь тысяч из ста пятидесяти тысяч, прибывших в Саров, живут под открытым небом, что единственная санитарная команда, каким-то чудом оказавшаяся в Сарове, каждый день обнаруживала среди богомольцев тифозных или заболевших оспой, что для народа не открыли столовых и люди выпрашивали куски хлеба у полицейских и солдат, а воду пили из стоячих прудов и гнилых болот.
Николай всего этого не знал и сиял радостью: праздник получился ослепительный, свита выглядела словно ряд начищенных самоваров, пейзане подносили хлеб-соль, попы на каждом шагу возглашали многолетие, трапеза везде преотличная, для выпивки предлогов множество: «За вас, верные мои дворяне!», «За вас, ваше преосвященство!», «За вас, господин губернатор!», «За вас, господа!» — и так с утра до ночи, в тиши собственных покоев, на приемах, в монастырских трапезных, на обедах у митрополитов, у земских начальников, у волостных старшин, за завтраком и ужином, а иной раз и в тесном кружке своих людей из свиты — с вечера и до рассвета.
Впереди Николаю и его жене предстояли еще более приятные развлечения: прогулки по живописным окрестностям, неизменное «ура» на всем пути туда и обратно, счастливые, сытые физиономии верноподданных мироедов, поездка с государыней к источнику святого Серафима, извлечение и перенесение мощей угодника в собор и чудеса, кои должны последовать вслед за прославлением.
Фон дер Лауниц и настоятель Саровского монастыря особенно налегали на эту часть программы: исцеление и прочие чудеса святого ставили на широкую ногу. Проверенный, заранее отобранный, тщательно просеянный контингент подлежащих исцелению был налицо. Особо доверенные лица имели беседу с каждым, за кого старец Серафим в своей неизреченной кротости должен вознести молитву ко господу и преподать свою милость. Задаток в счет будущего полного расчета каждому, на которого должно было снизойти чудо, был выдан.
После перенесения гроба с костями и волосами Серафима в Успенский собор из церкви Зосимы и Савватия, где они лежали семьдесят лет, отстояв в неимоверной духоте пятичасовую всенощную, Николай и Аликс ушли в отведенные им покои.
Николай устал. Тяжеленный гроб, куда были переложены кости Серафима, он тащил на своих плечах три версты. Правда, эту печальную необходимость с ним делили губернаторы и великие князья, но все же царские плечи ныли и ноги отказывались служить. Он потел, спотыкался и едва добрался до собора.
Вернувшись домой, Аликс с загадочным видом удалилась на свою половину, а Николай пригласил двоюродного дядю великого князя Петра Николаевича выпить перед отходом ко сну по рюмке коньяку.
Николая ждали бумаги, присланные с курьером из Петербурга. Почти все они были из министерства внутренних дел и касались забастовок, распространяющихся все шире и охвативших весь юг.
Министр всеподданнейше докладывал о неудаче миссии генерала-вешателя фон Валя, о беспорядках, принимающих грозный характер, и требовал войск.
Покусывая ус, царь читал некоторые места из донесений вслух. Дядя сочувственно покачивал головой.
— Бездельники! — гневно сказал Николай, швырнув бумаги на стол. — Довели Россию черт знает до чего! Прости, я сейчас разделаюсь с этим.
Он присел и начал писать на бумагах распоряжения военному министерству о срочной высылке войск в южные города, где положение становилось особенно угрожающим.
Надписи были краткими и энергичными: «Стрелять в этих каналий», или: «Зачинщиков, изловив, — в Сибирь», «Расправиться с бунтовщиками без всякой пощады». Отдав бумаги дежурному генералу, Николай удалился в спальню, снял китель и рубашку, протер вспотевшие грудь и шею одеколоном, переменил белье. Вернувшись в кабинет, он достал коньяк, наполнил рюмки, зевнул, выпил. Выпил и дядя. Потом помолчали, покурили, снова выпили и снова помолчали. Царь хотел пооткровенничать с Петром Николаевичем о том, как ему надоели попы и пейзане, но лень было ворочать языком. Он зевал. Выпили еще по одной, снова закурили; и вдруг государь почувствовал себя бодрым, спать уже не хотелось, зевки прекратились. Еще одна рюмка — и захотелось поговорить о том, о сем, узнать новости, сплетни…
Жердеобразный Петр Николаевич, с желтой, испитой физиономией и шныряющими глазками, сказал:
— Ники, сегодня я познакомился с весьма любопытным человеком.
— Гм! — сказал Николай.
— С губернатором саратовским Петром Аркадьевичем Столыпиным.
— Древняя дворянская фамилия, — заметил Николай, внимательно исследуя ногти. — Читал в гербовнике. Преданные престолу люди, очень талантливый род.
— Совершенно верно, — подтвердил Петр Николаевич.
— Знаю Столыпина — дельный человек, — философически заключил Николай и как бы в подтверждение этой мысли весьма искусно выпустил изо рта дым кольцами почти равного размера.
Петр Николаевич подивился искусству племянника, попробовал сделать такие же кольца, но не удалось и предпочел продолжить разговор:
— Мысли Столыпина, он их изложил мне вкратце, касаются неустройства крестьян. Оч-чень оригинально, Ники. Мне кажется, тебе стоило бы послушать его. — Он выпил еще коньяку, пососал ломтик лимона и выпил подряд еще две рюмки.
— Гм! — выдавил Николай.
— Поверь, Ники, я не стал бы навязывать тебе какого-нибудь прожектера или нудную личность. Тебе и без того надоели все эти дурно воспитанные попы и митрополиты с их постными мордами… Советую выслушать Петра Аркадьевича.
— Не поздно ли? — лениво промямлил Николай: перспектива серьезного разговора после пятичасовой всенощной не привлекала его.
— Никогда не поздно принять разумного, истинно русского и преданного престолу человека, Ники! — наставительно произнес дядя. — Напротив, мы часто раскаиваемся, не выслушав такого человека или выслушав его слишком поздно.
Николай за последние дни не видел ни одного человека с оригинальными мыслями. Все тупицы, болтают благоглупости. Гм! Умный человек?! Значит, не только Витте обладает сильным умом, есть и другие? Что ж, можно пригласить Столыпина… А надоест — имеется много приемов, чтобы указать на дверь.
Оказалось, что Столыпин ждал великого князя в его покоях. Послали камер-лакея и через пять минут царю доложили, что Столыпин ожидает в приемной. Николай поспешно поднялся с кресла, застегнул китель, убрал коньяк и рюмки.
В гостиную вошел человек исполинского роста. Лицо его было умное, глаза пристальные и немигающие, как у совы, густая черная борода спадала на могучую грудь, кончики усов грозно смотрели вверх. Он производил отталкивающее впечатление. Что-то грубое и жестокое было в его чертах, в усмешке и привычке гипнотизировать собеседника взглядом. Но повадки были исполнены достоинства и сознания собственного превосходства, речь приятной, почтительность к царю не переходила границ хорошего тона. Он не пресмыкался и не льстил, но и ни на одну минуту не забывал, с кем говорит.
После рукопожатий и неизбежно банальных фраз о здоровье его величества, их величеств государынь, о погоде и торжествах Николай, зачарованный взглядом Петра Аркадьевича, а потому кося глаза вбок, сказал:
— Его высочество великий князь сообщил мне, что вы имеете какие-то оригинальные мысли по поводу неустройства наших добрых крестьян. — Он знаком пригласил Столыпина сесть в кресло напротив.
— Государь, — с легчайшим и изящнейшим полупоклоном в сторону царя отвечал Столыпин, — я имею смелость возразить вам. К нашему сожалению, к великому нашему несчастью, эти добрые крестьяне, увы, не такие уж добряки.
Николай всем своим видом изобразил удивление и непонимание.
— Но, простите, Петр Аркадьевич… Ликование народа, радость на лицах, приветствия… Вся эта нарядная и веселая толпа…
Столыпин издал фыркающий звук.
— Опять же возьму на себя смелость, — выговорил он с едва заметной снисходительностью, — заявить вам, государь. Если бы устройство торжеств было поручено мне, радостных лиц и восклицаний в вашу честь было бы во сто крат больше.
Николай недовольно кашлянул: «Гм!.. Кажется, он намекает, что радости и восторги не что иное, как спектакль».
Но Столыпин поспешно отвел еретическую мысль царя.
— Государь, в этих чувствах умиления и радости при виде царя, воскресившего обычаи царей древних, ничего нарочитого нет… Но чувство умиления преходяще. Оно легко возникает при лицезрении государя, но так же легко гаснет. К нашему несчастью, сейчас в народе преобладает не чувство умиления, а чувство гнева. Гнев народный пока дремлет, но и он то и дело прорывается наружу и дает Разиных и Пугачевых. Этого я никогда не забываю. Этого никому не следует забывать.
Петр Николаевич, до сих пор мирно сопевший в своем уголке, встал, объявил, что у него отчаянно разболелась голова, и попросил племянника отпустить его.
Николай простился с дядей и снова сел. Неожиданно слова Столыпина, убежденность и прямота, но убежденность и прямота почему-то приятные (может быть, по контрасту с заносчивым и потерявшим всякую меру Витте), произвели впечатление.
— Гнев? — переспросил он. — Гм! О каком гневе может идти речь, если народ, я видел это сам, так восторженно един с нами в наших помыслах и молитвах?
Столыпин понял из этой фразы, что царь вдобавок ко всему, что говорят о нем, притворщик и актер. Уж кто-кто, а он-то знает, что такое гнев народа. Гнев народный разнес в куски его деда. Его отец прятался от народа в Гатчине, сам он прячется за охраной. «Лицемер, — подумал Столыпин. — Ладно, будем играть».
— Государь, — сказал он проникновенно, — вы назначили меня губернатором саратовским, где большинство населения крестьяне. Мой личный опыт при подавлении мужицких волнений внушает мне, не скрою, тревогу. Я беру на себя дерзость предупредить вас, ваше величество, — надвигается ураган, и дай бог нам силу, чтобы подавить его. Этот ураган уже не будет слепым. Времена стихийных бунтов безвозвратно миновали. Стараниями нескольких поколений революционеров и рядом привходящих обстоятельств глаза народа открыты. Я скажу вам всю правду. В тайниках своих душ крестьянство считает виновником всех его несчастий, бедности и невежества вас, ваше величество.
Николай во время всей этой длинной тирады не шелохнулся. Удавьи глаза гипнотизировали его. Дерзкая, холодная речь заставляла его трепетать. Никто еще не говорил с ним так.
— Продолжайте! — Он нервно смял и выбросил папиросу. — Прошу вас.
— Я уверен, государь, — бесстрастно заговорил Столыпин, — что с надвигающимся революционным ураганом, который разразится через считанные месяцы…
— Месяцы? — воскликнул Николай, этого он, конечно, не предполагал. — Месяцы?..
— Может быть, через год, что не суть важно, — поправился Столыпин. — Повторяю, государь, с этим ураганом мы справимся, если не допустить распространения его на армию. Вашей священной обязанностью, главнейшей заботой должно быть — не допустить измены мужиков, одетых в шинели.
Николай нахохлился. Лицо его, и без того серое, приняло землистый оттенок. «Боже мой, почему же никто из этих негодяев не предупреждает меня о смертельной опасности? Спасать от революции армию! Стало быть, все прочие слои спасти уже невозможно?»
— Государь, — продолжал Столыпин, словно читая мысли царя, — силы революционеров еще не настолько могучи, чтобы сплотить воедино все классы и сословия нашего общества, бунтующих раз от разу мужиков и вечно бунтующих рабочих. У них нет еще популярных и закаленных в огне восстаний вожаков и еще нет такой партии, которая бы могла стать сразу и во главе интеллигенции, и во главе мужиков и рабочих. Партии только формируются. Сила стихий захлестнет их, они не смогут пойти впереди всеобщего восстания. А оно неминуемо, как я уже имел честь доложить вам. Дело только в сроке, только в часе. В том грозном часе, который готовит нам история.
Глаза Столыпина горели холодным пламенем. Лицо его было мертвенно бледным. На лбу выступили капельки пота. Сейчас он не лицемерил — он играл ва-банк.
— В настоящее время, — продолжал он, преодолевая тошноту и слабость, потому что знал, как опасно говорить правду сильным мира сего, — охрана и соприкосновенные с нею органы заняты исключительно борьбой с террористической партией социалистов-революционеров. Кроме того, охрана силится подавить возмущение в буржуазно-либеральных кругах. Что касается последних, то смею напомнить вам, государь, слова одного француза, сказавшего, что как только либерал становится министром, он перестает быть либералом.
Николай коротко и невесело посмеялся.
— Но террор не так уж страшен государству, ваше величество, где аппарат охраны и подавления достаточно крепок. Когда придет время и подходящие обстоятельства, мы раздавим революционный террор террором массовым. Это сильное средство, но единственно возможное. Господин министр внутренних дел фон Плеве прав в одном: русский человек смиряется лишь при виде виселицы. Кроме того, — Столыпин жестко усмехнулся, — есть еще много способов борьбы с этой разношерстной по идеям террористической организацией.
— Я слушаю, слушаю вас, — подбодрил его Николай.
Столыпин пропустил мимо ушей царское поощрение, ибо сегодня царь кричит «браво», а завтра дает пинка.
— Но несравненно сложнее, государь, борьба с теми, кто отрицает террор. Люди, отрицающие индивидуальный террор, объединены в Российской социал-демократической партии. Все последние события на Кавказе, на юге и во многих иных местах — дело этой партии, государь. Метод ее — возбуждение громадных масс, главным образом рабочих. Но кто таковы наши рабочие, как не вчерашние мужики? Циркулируя в массе крестьянства, рабочие несут в села идеи социал-демократов, идеи во сто крат страшнейшие, нежели убийства, чинимые террористами. Государь, нет такого более или менее крупного города, где бы не существовал комитет этой партии, тайная типография, кружки и агенты-конспираторы. Но и эта партия пока еще только в зародыше. Представьте, что будет, когда она распространится по России, подобно лаве, извергнутой вулканом?
Николая передернуло: «Этот губернатор знает больше меня. Кругом только лесть и обман. А между тем вокруг творится черт знает что!.. Мне не раз говорили о социал-демократах, но как-то по-рыбьи, вяло и невразумительно. Надо принять меры. Самые строжайшие!»
Помолчав и подумав, Николай заметил уклончиво:
— Все это может быть и так, но к чему вы, собственно, ведете, я не уяснил. Нас не страшат эти партии.
«Врешь! — подумал Столыпин. — Фанфаронишь, только и всего!»
Он принял вид человека, погруженного в глубокое обдумывание предстоящей речи. Николай терпеливо ждал.
— Ваше величество, — начал Столыпин с деланным душевным порывом, я веду вот к чему. Необходимо хотя бы в крестьянстве, в том самом крестьянстве, что кричит сегодня вам «ура», а завтра будет кричать «долой!», создать барьер, защитный вал, которому не был бы страшен любой последующий революционный натиск. Революционную идею на какое-то время можно ослабить, подавить, но уничтожить невозможно. Нет, — по-актерски горячо воскликнул он, — этого никто, никакая сила в мире сделать уже не в состоянии!
— Вы мыслите слишком однобоко, — резко осадил его Николай. — Вы преувеличиваете. Какая цель преследуется вами? — И высокомерно осмотрел Столыпина с ног до головы.
— Нет, государь, — Столыпин едва сохранял самообладание. Он уже чувствовал всю силу царского пинка. — Богом клянусь, в моих словах нет ничего, кроме истинной правды, желания предостеречь вас и помочь вам сохранить самодержавие и трон. Если придет такой час, поверьте, я приму на себя удар, нацеленный на вас. — Он встал и склонил перед царем голову: «Пинай, мол, если найдешь мужество дать пинок после такого драматического финала!»
Впрочем, слова его, произнесенные на этот раз без всякой напыщенности, убедили Николая в искренности Столыпина.
— Спасибо, — сказал он с чувством. — Я верю вам.
Николай подал Столыпину руку. Тот почтительно, без тени раболепства прикоснулся к ней.
— Может быть, вы хотите подкрепиться? — заметив его волнение, ласково спросил Николай. — Не хотите ли коньяку?
— Спасибо, ваше величество, не хочу. Если позволите, я продолжу свою мысль. — Внутри у Столыпина все ходуном ходило от счастья: час его пробил! Еще рано подниматься на головокружительную высоту, о которой мечталось, но она придвинулась к нему.
— Да, да, — заторопился Николай, — но, с вашего разрешения, я… — Он достал из шкафчика коньяк и рюмки. — Нервы, — сказал он, — нервы и крайняя усталость.
— Понимаю, государь! — Совершенно серьезно отозвался Столыпин, знавший, что Николай всегда оправдывает свои возлияния расшатанными нервами.
— А вы говорите, Петр Аркадьевич, говорите! — выпив одну рюмку и наливая вторую, поощрял Николай собеседника. — Я не буду вам мешать… Прошу!
— Государь, может быть, я буду излагать вещи, известные вам, но все же я коснусь их. Крестьянство в нынешнем его виде далеко не однородное, как это может показаться при поверхностном взгляде. Крестьянский мир, то есть община, теперь раздираема внутренними противоречиями и жестокой борьбой. Слой зажиточный обороняется от слоя совершенно бедного, а среднезажиточный становится то на одну, то на другую сторону. Кроме того, государь, община при нынешних социальных веяниях сама по себе есть широкое поле для деятельности революционеров всех толков. На сходках теперь говорят не только благонамеренные, и не они уже решают дела. Смутьяны, пользуясь скученностью населения и опираясь на недовольство мужиков, берут верх — вот что ужасно.
— Каковы эти недовольства? — со значительной миной спросил Николай; больше он не нашелся, что спросить, а сидеть и бессловесно слушать лекцию почитал для себя унизительным.
— Зажиточные крестьяне, государь, недовольны тем, что община мешает развитию их производительных сил. Она связывает инициативу и не дает разворота их хозяйственным талантам. Полузажиточные, естественно, стремятся быть зажиточными, но и на их дороге стоит община. Беднота — та недовольна и зажиточными и полузажиточными, но и она полагает, что все горе от той же общины. Община поддерживается в своей допотопной невинности государством. Теперь каждый мужик знает, что во главе государства стоят помещики, фабриканты и вы, ваше величество, первый дворянин империи. Таким образом даже по одному этому обстоятельству недовольство всех слоев крестьянства обращается на правительство и на вас, государь. Тут получается гордиев узел, который не может быть развязан, потому что затянут слишком давно и намертво. Есть только одно средство: разрубить узел взмахом топора. — Он передохнул. — Разрушить общину, государь!
Николай вспомнил: нечто подобное лет восемь тому назад ему втолковывал Витте. Он называл сторонников общины «историческими старьевщиками». Но об уничтожении общины и он не осмелился сказать. Этот хватает быка за рога. Людей, слишком смело хватающих быка за рога, Николай остерегался: «Круто берет… Гм! Слишком круто!»
— Но что же последует вслед за разрушением общины? — недоверчиво проговорил он. — И каковы способы ее, гм, гм… разрушения?
— Предоставление права свободного выхода из нее всем желающим, — смело ответил Столыпин. — Закрепить за ними надельную землю, которой они владеют от передела к переделу на основе общинного права. Объявить, что земля, закрепленная за домохозяином, становится с той минуты священной и неприкосновенной собственностью. Предоставить этим домохозяевам право требовать у общины сведения их земли в один участок.
— И какие же выгоды из того проистекут? — В экономике Николай не был силен, да и зачем? На то есть экономисты, или, как их там…
— О, государь, невероятные! — поражаясь неведением царя в простейших истинах политической экономии, воскликнул Столыпин. — Найдутся миллионы, мечтающие о своей собственной земле. Они уйдут из общины, и уж этот факт сам по себе создаст трудности для революционной пропаганды. Легко пропагандировать среди скученной массы, куда сложнее бродить от одного владельца земельного участка к другому в поисках жертвы. Это трудно для самых опытных конспираторов. Более того, невозможно, потому что крестьянин, получивший из рук правительства землю в священную собственность, будет совершенно неуязвим в смысле революционной пропаганды. Охранять свою собственность от покушений разной голытьбы он примется с таким бешеным упорством, которого мы не наблюдаем, увы, даже среди нашего помещичьего сословия. Эти владельцы земли немедленно примкнут к правительственному лагерю, к лагерю порядка. Массы таких людей, осуществившие свои заветные мечты, богатые и сильные поддержкой государства, — они и должны быть тем защитным валом, о который разобьются любые революционные волны. Ваше величество приобретет в их лице действительно верноподданных по духу и совести. Я уж не говорю о гигантских экономических выгодах, которые даст богатая и культурная масса крестьян.
— Но это же революция! — тупо смотря на Столыпина, сказал Николай.
— Вернее, контрреволюция.
— Смелая идея! — вяло обронил после молчания Николай. — Слишком смелая и слишком решительная. Не знаю… — Он встал, прошелся по гостиной, выглянул в открытое окно.
Небо было в звездах, ничто не нарушало монастырской тишины. Лишь на половине Аликс горел свет. «Странно! — подумал Николай. — Она же собиралась спать… Милая душка Аликс!»
Он обернулся к Столыпину.
— Но крестьянство, Петр Аркадьевич, лишь часть народной массы. Между тем вы сами сказали, да и я знаю это, вся интеллигенция, студенчество, я уж не говорю о рабочих, ну и земство тоже не в малой степени подвержены отвратительному революционному психозу.
— Верно, государь! — Столыпин снова был сражен. Царь кое-что все-таки знает и понимает. «Но почему же он не желает ударить пальцем о палец, чтобы открыть клапаны и дать выход бушующим страстям? Упрямство? Упорство? Влияния?»
— Так что же делать с этими сословиями и общественными группами? — Николай подсел к Столыпину.
— И здесь, я думаю, государь, надлежит принять меры сверху. Клин выбивают клином.
— Для этой цели существует зубатовская организация, — вставил с живостью Николай. — Но, насколько я знаю, она терпит поражения. В Одессе, как мне сообщили, эта организация силой вещей претерпела разительную метаморфозу: из примирительной превратилась в бунтующую.
— Естественно, государь, — невозмутимо отвечал Столыпин. — Зубатовская организация рухнет, потому что она имеет в виду лишь часть народной массы, то есть рабочих. Не знаю, но, очевидно, нужна всесословная организация людей, преданных родине, царю и богу. Нужен союз истинно русских людей… И он будет создан, государь, в свое время.
— Гм!.. — процедил Николай, расправив бороду и снова внимательно обследовав ногти. — Петр Аркадьевич, если бы мы призвали вас в эту трудную для России минуту… Если бы предложили вам некий пост в правительстве?
— Благодарю, государь, — Столыпин встал и отвесил поклон. — Позвольте мне отказаться от вашего милостивого предложении. Мое время, прошу простить за смелость, еще не настало.
«Однако какая самоуверенность! — подумал Николай. — Но и сила в этой самоуверенности громадная!»
— Кроме того, государь, та мысль, о которой я имел счастье доложить вам, еще не продумана мною до конца. Надобно время для того, чтобы, вращаясь по долгу службы среди крестьянства — мирного или бунтующего, — он осклабился, — глубже разобраться в психологии крестьянской массы, додумать план и уже в готовом, отточенном, как бритва, виде преподнести на ваше рассмотрение. Этой идеей-бритвой, государь, мы отрежем голову гидре революции, — заключил он со зловещим деревянным смешком.
— Я буду иметь вас в виду, Петр Аркадьевич. — Николай попрощался со Столыпиным. — Благодарю, вы разъяснили мне очень многое. Прошу вас, не забрасывайте этой своей идеи-бритвы! — Он улыбнулся впервые за весь разговор.
Улыбка показалась Петру Аркадьевичу странной: улыбался только рот, а глаза, как всегда, были тусклыми.
Оставшись один, Николай призадумался. Столыпин покорил его. Громадный ум и решительный характер. Представительная, устрашающая внешность. К тому же чисто русской крови, что тоже говорит в его пользу. Слишком уж много болтовни вокруг немецких фамилий! К тому же Столыпины — старинный дворянский род, восходящий к началу, кажется, шестнадцатого века, известный преданностью престолу, не то что выскочки вроде Витте, готовые изменить своему государю при первой же подвернувшейся возможности. И план Столыпина… И союз русского народа… Да, да! Иметь в виду, непременно!
Дня через два, поздно вечером, когда Викентий мирно спал в келье, Аликс позвала к себе Фетинью.
Бабка сидела на краешке стула, разобиженная и оскорбленная: государыне благоугодно было спросить, не знает ли бабушка среди монахов или собравшихся богомольцев какого-нибудь ясновидящего, могущего предсказать наверняка, будет ли у нее сын после того, как она искупается в источнике Серафима?
Фетинья надулась. В царских палатах у нее было много конкурентов, но все они быстро выпроваживались, — не без участия Фетиньи, разумеется. Отпал отец Иоанн Кронштадтский, выгнали звероподобного, все время мычавшего Митьку-юродивого и «объяснителя» Митькиного мычания — некоего псаломщика Елпидифора Егорова. Пребывание Митьки и Елпидифора во дворце стало просто скандальным: Митька был грязным и отвратительным существом, своим мычанием он пугал маленьких дочерей царя, а его антрепренер Елпидифор начал завираться и непотребно пить.
Кометой промчались через дворец и исчезли странник Антоний, прорицатель Папюс из Парижа, доктор Бадмаев с Тибета. Дольше всех держался лионский врач Филипп. Придворной челяди казалось, что этот проходимец вот-вот вытеснит Фетинью. Но и Филипп заврался. Он уверил всех, что государыня в положении, и добился разрешения почивать в спальне царя и царицы. В противном случае Филипп не ручался за рождение мальчика. Но и ночевки втроем не помогли: вместо мальчика Аликс разрешилась девочкой — четвертой по счету. Однако Филиппу продолжали верить, — он снова и на этот раз уже наверняка объявил о предстоящем рождении наследника. В Питере разразился скандал. Все ждали обычных орудийных залпов с бастионов Петропавловской крепости, возвещавших о рождении у царя дочери или сына. Сроки прошли, а залпов не последовало. И пошла гулять по столице молва насчет того, что «родила царица в ночь не то сына, не то дочь»… Аликс бесилась от злобы, но ведь всем языки не отрежешь. Филиппа прогнали. Фетинья, терпеливо подсиживавшая его, торжествовала. А теперь опять все начинается сызнова… «О господи Иисусе, матерь пречистая, — думала она, — до чего же глупы все бабы — и русские и немецкие, умытые и неумытые, мужички и царицы!..»
Фетинья сердилась и не скрывала неудовольствия, сопела перебитым носом и нервно перебирала бахрому шали, подаренной царицей.
Аликс продолжала расспрашивать о кудесниках и чародеях. Пусть сердится бабушка, пусть смеются окружающие презренные людишки над ее слабостью к колдунам и вещателям и издеваются над склонностью к мистике!
Ей нужен сын. В нем она воспитает силу воли, чтобы он с блеском продолжил дело своих прадедов и своего не очень далекого отца. Нужен сын и нужны люди, которые молитвами или советами помогут ей родить его. Она приехала сюда в надежде на помощь Серафима. Она прожужжала царю уши, торопя его с прославлением старца, настропалила его против епископов и попов, сопротивлявшихся ее желанию. Она играла на болезненном самолюбии Николая и доконала его: то, чего она так желала, совершилось. Мощи прославлены. Сегодня ночью Алике выкупается в источнике святого Серафима. Но чародеи и предсказатели тоже не лишние в этом деле.
И тут Фетинью осенило: «Благодетель-то! Отец-то Викентий! Ос-споди! Чуть не запамятовала!»
Монастырская братия твердит, будто ссыльный поп не то рехнулся, не то осенен высшей благодатью — по три часа колотится лбом о каменный пол, истязая себя молитвой, бдением и постом, несет невесть что: может, и глупости, а может, и прорицает! Да и в разговоре с ним Фетинья приметила, что благодетель вроде как бы не в своем уме — то ли страдает, бедняга, по воле-волюшке, то ли действительно осенен всевышним. И вид подходящий: брада и власы не стрижены, в глазах, налитых кровью, пламень господень…
«Вдруг угодит государыне? Вдруг будет такая ее милость — прикажет открыть перед ним двери дубовые, отпереть замки тяжелые?..»
Единым пальцем шевельнуть, единое сказать слово — и можно рассчитаться за все благодеяния Викентия, да и самой на том деле нажить капиталец.
— Прости меня, окаянную, — захныкала Фетинья. — Прости бабу глупую! В гордыне сатанинской душу свою чуть не погубила, государыня-царица. Есть прорицатель, есть! Тут он, недалече. Прикажи — в единый миг предстанет перед высокой твоей особой.
Аликс просияла.
— Кто он, бабушка?
— Наш сельский поп, на послух сюды сосланный по вражьему наущенью, по сатанинскому велению. Святой души человек, а за правду пострадахом.
— Ступай, бабушка, веди его. Сейчас же! — Аликс сердито топнула ногой.
— Иду, иду! — Фетинья с кряхтением поднялась. — Викентием его кличут, матушка. Объяснял он мне вчера, что имечко его на нашем языке «преодолевающий» означает. И твою беду, государыня, преодолеет.
«Преодолевающий»! Высший символ! Лицо Аликс, как всегда в часы гневного подъема, покрылось красными пятнами, тонкие недобрые губы дергались.
Через полчаса Викентий, стащенный бабкой с дощатого ложа, предстал перед царицей.
От долгого стояния на коленях у всенощной и множества поклонов физиономия Викентия побагровела, глаза налились желтизной, он не успел расчесать волосы. Подрясник, в котором он ходил днем и спал ночью, смятый и грязный, не украшал его. Но он походил на многих шарлатанов, что во множестве прошли через царские апартаменты. И в том была его удача. Кроме того, во взгляде Викентия Аликс уловила нечто, отличавшее его от всех предсказателей: что-то таинственное мерцало в его глазах.
По знаку Аликс Фетинья удалилась. Предстоящая беседа не нуждалась в свидетелях. То была последняя ставка: источник Серафима и этот священник.
Аликс протянула руку. Викентий благословил царицу. Аликс пригласила его сесть, Викентий отказался.
Некоторое время оба молчали. Аликс не знала, с чего начать разговор. Не знала она и того, как величают обыкновенных русских попов. Она имела дело с митрополитами, епископами и с холеным придворным протопресвитером, а сельского попа видела в первый раз. К тому же поп необыкновенный. Пострадал за правду от злобы сатанинской! И этот мерцающий взгляд…
— Ваше преосвященство, — начала Аликс, но Викентий прервал ее.
— Не священство, а ваше преподобие, или, еще проще, батюшка, — резко поправил он царицу, решив идти, как говаривал Лука Лукич, напротёс. Да и Фетинья сказала: будь смелее…
— Хорошо! — Он испугал Аликс резкостью тона. «Очевидно, — подумала она, — у каждого прорицателя своя манера». — Так вот, батюшка, — смущаясь под пронзительным взглядом попа, сказала Аликс, — я бы хотела знать… Мы с государем так ждем наследника!
— Знаю, — пробормотал Викентий. — Очень хорошо знаю. А при чем здесь я?
Аликс гневно повела плечами, но тут же взяла себя в руки: от этих странных людей ей приходилось выслушивать и не такое.
— Батюшка, — произнесла она смиренно, — я перед вами как на исповеди. — Она говорила с сильным акцентом, как-то слишком отчетливо произнося русские слова. — Не знаете ли вы, нет ли каких-нибудь высших таинственных сил, исходящих от всевышнего, чтобы они помогли несчастной женщине, так ждущей сына? Я не раз была жестоко обманута. Пожалейте не императрицу, — продолжала Аликс, — а женщину, страдающую и гибнущую. Откройте мне тайны. Вы должны знать, они известны вам. — Красные пятна на щеках Аликс обозначились еще резче. — Уверяют, что мне поможет вода из источника святого Серафима. Я сделала все возможное, чтобы заслужить милость угодника божьего. Я отдам все, что имею. Мне нужен сын! — В ее голосе послышались истерические ноты.
— Не о сыне вам надо думать! — кротко заметил Викентий. — О спасении трона русского надлежит думать вам, государыня. О троне шатающемся, на который вы хотите посадить младенца. Рано или поздно вы родите его, но не в том дело…
— Но рожу ли? — с рыданием воскликнула Аликс.
— Да, родите!
Аликс поцеловала его руку.
— Опомнитесь, царица! — строго остановил ее Викентий.
Аликс, шатаясь, подошла к столу, налила минеральной воды и жадно проглотила ее. Затем, облокотившись на подоконник, постояла несколько минут, вдыхая ночной воздух.
— Что бы вы хотели от меня, батюшка? — сказала она через плечо. — Просите что угодно. Ваши слова дороже того, что я могу сделать для вас.
— Я прошу вас, государыня, дать мне возможность поговорить с русским царем, блуждающим во мраке, — ответил Викентий и горделиво добавил: — Больше мне от вас ничего не нужно. Я от души желаю вам сына и буду молиться, чтобы господь даровал его России. Он будет у вас. Скоро будет!
— Но государь, вероятно, спит, — нерешительно заметила Аликс.
— Так разбудите его! — властно произнес Викентий. — Нам придется долго спать в наших гробах.
Аликс вызвала дежурную камер-фрейлину и приказала доложить государю, что она ждет его.
Когда фрейлина вышла, Аликс обернулась к Викентию.
— Вы хотите сказать государю, что нужно сделать для спасения трона?.. Я правильно поняла вас?
— Да.
— Разве так реальна опасность, грозящая нам? — сварливо проговорила Аликс. — Трон русского царя мне кажется непоколебимым.
— Мало ли что нам иной раз кажется, — вздохнул Викентий. — Вы видите народ, вопящий «ура», но не знаете подлинных его чувств. Вы и государь слишком далеки от народа. — Он помолчал. — Русский трон шатается, и он упадет, если сам государь не возьмется за его укрепление.
Аликс молчала и нервно теребила платок. То, что говорил этот священник, ужасно, но, вероятно, он говорит правду. В нем нет корысти. Он предрек им сына и отказался от предложенных наград. Он достоин того, чтобы Ники был милостив с ним.
Бесценный Ники вошел к жене со скучающим видом, позевывая и ловко скрывая зевки. Он хотел спать, а назавтра предстоял тяжелый день: ранняя обедня и длиннющая церковная служба. Он поцеловал жену в лоб и, обернувшись, заметил в углу будуара Викентия.
— Кто это? — спросил он с недоумением по-английски.
— Ники, — по-английски же ответила Аликс, — ты должен выслушать его. Он говорит страшные вещи, но так правдиво, что я в ужасе. Кроме того, милый, он сказал, что сын у нас непременно будет. И очень скоро. Он сельский священник, заключенный в монастырь по наветам врагов. Он пострадал за правду, так сказала бабушка Фетинья — он ее знакомый. Попроси его благословить тебя. Я уверена, что он умеет читать в человеческих сердцах и знает высшие тайны. Он грубоват, но не обращай внимания.
Николай поморщился. Ему до смерти надоели блаженные и прорицатели, но он потакал слабостям жены.
Викентий благословил царя. Николай кивнул головой, указывая на кресло. Викентий продолжал стоять.
— Садитесь, — отрывисто бросил Николай.
Викентий поклонился и сел.
— Чем он заинтриговал тебя, душка? — обратился Николай к жене, опять прибегая к английскому языку, — он не желал церемониться с грязным бородатым попом.
— Отец Викентий утверждает, — сказала царица по-русски, — что твой трон в опасности и он знает, как спасти его.
«Господи, — вспомнив Столыпина, с тоской подумал Николай, — еще один спаситель трона… Не многовато ли за два дня?» Но, поймав пристальный взгляд жены, внутренне проклиная всех своих спасителей, сел и спросил Викентия, кто он и откуда.
Викентий не думал, что встреча с царем, о которой он давно мечтал, будет такой обыденной. Не думалось ему, что и царь так обыденно сер и скучен и так безжизненны его глаза.
— Государь, вы меня никогда не видели. Но по вашему приказу меня жестоко и несправедливо наказали, сослав сюда на послух. Вы поддались наговорам моих и своих врагов.
Викентий продолжал, идти напролом, зная, что средство это хоть и рискованное, но единственно возможное в разговоре с царской четой: Аликс своим смирением подтвердила его вывод.
— Вы ошибаетесь, батюшка, — холодно возразил Николай, — Аликс, душа моя, сядь поближе ко мне. Вот так. Я действительно не знаю вас и не припомню, чтобы я наказывал вас. Уверяю, это ошибка или недоразумение.
— Нет, государь, нет! — Викентия трясло. Вкратце он рассказал историю своих примиренческих затей. Потом встал и склонил голову, как бы ожидая решения судьбы.
Теперь Николай вспомнил доклад Победоносцева насчет этого попа. Он стремительно встал, подошел к окну и забарабанил пальцами по стеклу, что было признаком крайнего раздражения.
— Как вы посмели явиться сюда? — Голос его угрожающе зазвенел. — После ваших возмутительных поступков, которые едва не привели к крестьянскому бунту в Тамбовской губернии?
— Ники! — услышал он предостерегающий шепот Аликс. — Ники! — повторила она еще более настойчиво.
— Государь! — Викентий запинался от волнения и едва выговаривал слова. — Не я пришел сюда. Меня позвали. Но я не страшусь вашего гнева. Да и что вы можете сделать со мной? Я заключен в келью не менее скверную, чем любая камера в любой тюрьме. Я скоро сойду с ума или помру от этой каторжной жизни, но перед своей смертью скажу вам: поберегитесь! Подумайте о своей судьбе, о судьбе сына, который будет у вас!
— Как вы смеете говорить со мной таким тоном? — вспылил Николай. — Как вы смеете пугать государыню своим безумным бредом? Довольно! Идите в свою келью. Я могу одно обещать вам: вы не будете наказаны строже.
Аликс встала между мужем и Викентием, трепещущим от страха: он был жалок в ту минуту, голова его дергалась, руки тряслись.
— Ники, — сурово заговорила она, — успокойся. Ты выслушаешь отца Викентия, — проговорила она по-английски с жесткой твердостью. — Ты его выслушаешь, а потом сделаешь, что найдешь нужным.
Николай сдался. Он сел в кресло, попросил у жены разрешения закурить, сделал несколько глубоких затяжек и, успокоившись, сказал:
— Благодарите свою заступницу. Я не могу ни в чем отказать государыне. Садитесь и говорите. Мы будем слушать вас. Только покороче.
— Да, я буду краток! — Викентий вытащил из кармана два листка и передал их Николаю. — Вот прочитайте.
На обоих листках, напечатанных торопливо, сверху стояла надпись: «Российская социал-демократическая рабочая партия». На одном листке ниже текста было написано: «Тульский комитет РСДРП», на другом, в том же месте: «Саратовский комитет РСДРП», а немного ниже указывалось, что прокламация напечатана в Сарове.
— Эти листовки, — объяснил Викентий, — обнаружены во всех кельях и среди богомольцев. Их распространили, когда мы все слушали вечернюю молитву. Три прокламации найдены в алтаре собора, а одна в кармане митрополита Антония.
Николай никогда не видел прокламаций социал-демократов. После разговора со Столыпиным у него появился жгучий интерес к партии, столь грозной для самодержавия.
— Прочтите! — отрывисто сказал он.
— Но тут написаны возмутительные и оскорбительные для вас вещи, — предупредил его Викентий.
— Читайте! — резко повторил Николай. — Все подряд.
«Есть ли что-нибудь общее между жандармами и мощами? — начал Викентий. — Есть, товарищи. Вы помните, конечно, как русский царь во всеуслышание заявил о своей связи с жандармами? Вся Европа смеялась тогда над его словами. Смеялась и Россия, но горьким смехом. Она понимала, что в словах царя, при всей их глупости, заключается жестокая правда…»
Николай нахмурился, но не произнес ни слова, лишь глубоко втянул в себя дым.
«Свобода, прогресс, черт бы их побрал, — думалось Николаю. — Прогресс! Что проистекло из этого прогресса? Ложь, ложь и ложь! Все ложь: свобода, парламенты, печать, общественное мнение, либералы, социалисты, земцы — ложь, ложь, ложь!»
Об этом ежедневно в течение многих лет втолковывал вернейший друг и советник Константин Петрович Победоносцев. Да что Константин Петрович! Словно и без него он не знает, что все ложь, кроме одного: мы, Николай Вторый, император и самодержец всероссийский… Самодержец, единодержец! Самодержавие есть духовная сущность России, а мы, Николай Вторый Александрович, есть дух, оплот и воплощение самодержавия и во веки веков будем непоколебимы в своем решении охранять трон всеми кнутами, земскими начальниками, виселицами, тюрьмами, каторжными работами, кровью, кровью, кровью. «Всех, кто против, сечь, вешать, стрелять, на каторгу, в солдаты, в одиночки, в сумасшедшие дома, всех, всех!..»
Во второй прокламации написано почти то же самое, разве что другой конец, — сказал Викентий, прерывая гнетущее молчание.
— Читайте, — хрипло выдавил царь.
«Кто же может помочь народу? Только он сам. Он должен сбросить с себя власть царя и передать ее собранию выборных от всего государства. Выборные верные люди, которые знали бы жизнь народа и хотели бы помочь его горю, должны иметь всю власть и издавать новые справедливые законы. Итак, долой самодержавие, да здравствует народное правление!»
Викентий передал прокламации Николаю. Тот с бешенством швырнул их на стол и вытер платком руку.
Багровые пятна, вновь появившиеся на лице Аликс, красноречиво говорили о ее смятенных чувствах.
— Ники, — жестким тоном заговорила она, — это неслыханно! Покажи, покажи им свою властную руку!
— Да, да, я только сейчас думал об этом! Действительно, черт побери, пора стукнуть кулаком. Пусть почувствуют, что со мной шутки плохи. Пусть помнят, что я праправнук Павла. И я покажу им всем, будь покойна! И этим социалистам и всем, кто покрывает их! — Он замолчал, чтобы унять лихорадочную дрожь, и, успокоившись, глухо бросил Викентию: — Продолжайте!
Викентий, с усмешкой наблюдавший за вспышкой царского гнева, решил, что невредно подлить масла в огонь.
— Государь, не столь страшны эти грязные пасквили, как страшно то, что народ, пришедший к мощам святого угодника, расхватал их, с жадностью читает, собираясь толпами, и прячет от полиции, как некую святыню.
— Это ужасно, Ники! — плачущим тоном проговорила Аликс, опираясь дрожащими пальцами на плечо мужа.
Викентий торжествовал. Теперь все пойдет как по маслу. Они запуганы. Царь притворяется равнодушным, а у самого от страха трясутся руки.
— Революционеры поднимают против вас народ, — замогильным тоном продолжал он. — Недавно и я, безумец, мечтал о примирении волков с овцами. Теперь и овцы превратились в волков. Нет! Пришло время насилия. Большего, чем написано здесь! — Викентий ткнул пальцем в прокламации. — Более широкого и последовательного. Надо вырвать русского человека, преданного царю, богу и своему народу, из лап революционеров. — Слова вылетали из его рта с хрипом, глаза зловеще горели. — Миллионы на Руси грудью станут на защиту престола от революционеров.
Он говорил с жаром, то понижая, то угрожающе повышая голос, гремевший в ночи.
Николаю вспомнились слова Победоносцева… То же самое: царь, народ, вера. Триединая формула, требующая освежения и нового освещения, — он недавно думал об этом. Да, да, при разговоре с фон Плеве по поводу безобразий на Кавказе, вызванных вот такими же прокламациями. Партия в зародыше, сказал Столыпин. «Гм, гм… В зародыше ли?..»
— Он какой-то восторженный, Ники, — шепнула Аликс. — Он похож на пророка Елисея.
— Хорошо, батюшка! Но все это, так сказать, сторона негативная. Где позитивное?
— В восстановлении тесного и живого общения между царем и народом. Живого и тесного, минуя бюрократов и олигархию, охранку и полицию, ломая стену, которая возведена между престолом и истинно русскими людьми, — единым духом выговорил Викентий.
— Но в России, если не ошибаюсь, уже есть общество русских людей с подобными же целями. Я утвердил устав его.
— Утвердили устав! — Викентий горько усмехнулся. — В том и дело, что вы пишете свои решения, не вникая в суть дела. Что вы знаете об этом обществе истинно русских людей, чем поддержали его? — Горящие глаза попа неотступно следовали за царем.
Николай понуро молчал. Аликс, облокотившись на спину мужа, с болезненным вниманием ловила каждое слово, каждый жест Викентия, то и дело откидывая волосы за уши, и не переставала теребить платок.
— Я знаю об этом обществе, — с пренебрежением заметил Викентий. — Оно дышит на ладан. Революционеры развивают пропаганду среди всех народов русской земли. Союз защиты трона, веры и народности тоже должен быть всенародным. В нем найдут место крестьяне и помещики, рабочие и чиновники, мясники и адвокаты, студенты и извозчики. Всероссийским и всеобщим должно быть движение русских людей. Архангел Михаил с мечом охраняет врата рая. Этот союз должен охранять трон царя. Его меч — ваше имя.
— Практически, практически! — нетерпеливо постукивая носком сапога, заговорил Николай.
Аликс мягким нажатием пальцев на его спину попросила, чтобы он не нервничал.
— Совещательский земский собор, с обязательным ослаблением роли олигархии и бюрократии, — такова должна быть центральная политическая мысль движения. Соблюдение чистоты земского собора.
— Далее! — Николая чрезвычайно заинтересовала мысль попа.
— Надо сплотить русскую народность при помощи этого движения на началах укрепления монархии и водворить исконный порядок в России.
— То есть?
— То есть поднять народное благосостояние, уравнить положение трудящихся классов, увеличить малоземельным крестьянам их наделы. Мужицкая беднота и есть то самое поле, на котором в селе произрастают плевелы революции, государь. Содействовать переселению и созданию крепкого крестьянского сословия, — без запинки говорил Викентий.
Не зря он просидел в келье эти месяцы, не зря думал в тиши монастырских ночей.
— Государь, вы должны стать отцом народа. Отец заботится о своих детях, вы — о своих подданных. И, верьте мне, союз русского народа под вашим верховным руководством уничтожит революцию.
«Странно, — думал царь. — Одна и та же идея, исходящая от совершенно различных людей, но какое совпадение и какой железный замкнутый круг! Этому священнику тоже не отказать в уме. И вид восторженного, неукротимого пророка. Аликс знает толк в людях! Милая Аликс, душа моя!» И незаметно для отца Викентия Николай погладил руку жены, Аликс нежно сжала его пальцы.
— Ники, — шепнула она, — будь ласков с ним.
— Вы хотите вернуться в ваш приход? — царственно ласково произнес Николай.
— Как вам будет угодно, государь, — с поклоном ответил Викентий.
— Мне угодно будет видеть вас поближе к себе, — сказал Николай.
Викентий снова согнул спину в поклоне.
— В Петербурге это будет не совсем удобно, — Николай вяло улыбнулся. — Я не хочу снова ссориться из-за вас с Константином Петровичем, а он на вас очень сердит. Впрочем, я подумаю, чем наградить вас.
— Я не прошу о милостях, — холодно заметил Викентий. — Не для того я говорил с вами, государь, чтобы выпрашивать земные блага. Тем более, я решил принять монашеский чин. Я вдов. Правда, у меня есть дочь, да и та революционерка.
— Вот как! — удивилась Аликс. — У такого… — Она никак не могла подыскать подходящего слова, но потом нашла его: — У такого благовестника дочь — революционерка?
— Плод неразумного воспитания, — отмахнулся Викентий. — На своем опыте убедился, насколько революционеры фанатичны в своих идеях и неуклонны в проведении их до конца. — Он помолчал с суровым видом. — Так что мирская суета не прельщает меня. В тиши монашеской кельи, может быть, чуть-чуть посветлее и потеплее нынешней, я хочу посвятить свое время молитве и подготовиться к служению в том движении, о котором говорил здесь.
— Ну, готовить себя к служению можно и не будучи монахом. — Николай подумал. — Я позову вас, когда найду нужным. Завтра вам сообщат мои приказания. Благословите нас.
Викентий благословил Аликс и Николая и вышел, шагая твердо по новому пути, по пути к головокружительной карьере, блеска которой он не мог еще себе представить.
— Любопытный субъект, — позевывая, сказал Николай, оставшись наедине с женой. — Вот именно — восторженный. Никита Пустосвят в новом виде. Он поможет мне перевешать всех этих мерзавцев.
— Слово «Викентий» греческое, Ники. Оно означает «Преодолевающий».
— Что ж! С богом! Пусть преодолеет отвратительную пропаганду… Кстати, вели сжечь эти грязные листки. Ну, пожалуй, теперь можно и поспать. — Он опять зевнул.
Как только за Николаем закрылась дверь, в будуар вернулась Фетинья. Аликс начала одеваться.
— Спешить надобно, государыня, до рассвета недалече, — торопилась Фетинья. — И провожатый ожидает. Позвать, что ли? — Она блудливо ухмыльнулась.
— Да, да, бабушка, зови! — не заметив бабкиной ухмылки, с лихорадочной поспешностью отозвалась Аликс.
Вошел молодой, вызывающе красивый человек в мундире с генерал-адъютантскими аксельбантами. Взгляд его был томный, а движения кошачьи. С кошкой его роднили и глаза — зеленые с поволокой, глубокие, как омут. Что-то зверское чудилось в его ненатурально красных губах.
Князь Орлов, командир уланского ее императорского величества государыни Александры Федоровны полка, был назначен на эту должность самой Аликс. Государь, подписывая назначение, долго кряхтел от неудовольствия, потому что ревновал Аликс к красивому и развратному волоките. Да и было от чего ревновать — они не разлучались друг с другом, но, как объясняла Аликс, их связывали некие таинственные магнетические силы.
Муж верил…
— Добрый вечер, — более чем приветливо сказала Аликс и, поведя глазами в сторону Фетиньи, дала ей знать, чтобы она убиралась восвояси.
Бабка ушла.
— Добрый вечер, государыня! — несколько грассируя, ответил Орлов. — Впрочем, вернее, доброй ночи! — Он улыбнулся, показав ослепительной белизны хищные зубы. — Вы прекрасны сегодня, ваше величество.
— Может быть, на этот раз вы правы. Я сегодня действительно очень счастлива. Так, как давно не была! — Она отняла руку, которую Орлов целовал, и подошла к шкафу.
— Простите, государыня, но думаю, что вы ошибаетесь. Вряд ли сейчас есть на свете человек счастливее меня. Я вижу вас.
Аликс с кокетливой улыбкой погрозила ему пальцем.
— Вы неисправимы, — стараясь быть суровой, прошептала она.
Ступая почти неслышно, Орлов приблизился к Аликс и поцеловал ее пальцы, все десять — один за другим. С притворным возмущением, но уже тогда, когда Орлов собирался проделать эту же операцию еще раз, Аликс вырвала руки.
— Нам надо спешить. — Она вынула из шкафа плащ с капюшоном.
Орлов накинул его на ее плечи, опустил капюшон на лицо.
— А государь? — жарко дыша, проговорил он. — Он не пойдет с нами? — В тоне его было беспокойство.
— Государь очень устал, — с притворным сожалением сказала Аликс. — Он пошел к себе и, вероятно, уже спит.
Она потушила лампу, оставила гореть ночник у постели и вышла.
В передней их ждали Фетинья и еще два человека в плащах — адъютанты Орлова.
Пешком, стараясь держаться в тени деревьев, хотя ночь и без того была кромешно-темной, они пошли через лесок к берегу Саровки и сели в экипаж. Через полчаса Аликс и сопровождающие ее подъезжали к источнику Серафима.
Монахи, предупрежденные Орловым о прибытии неизвестных важных лиц, исчезли, как только экипажи остановились около часовни.
Фетинья провела царицу к источнику. Там Аликс погрузилась в воду. Орлов и адъютанты охраняли вход.
Над речкой стлался густой предрассветный туман, когда они вернулись в монастырь, оставив экипаж на опушке леса.
Адъютанты сопровождали Аликс, держась в стороне. Не дойдя до царских покоев, Орлов шепнул им что-то, и они скрылись.
Часовые отдали честь государыне, приклады винтовок звякнули.
— Тс-с!.. — прошептала Аликс.
Часовые застыли. Тихо открылась дверь, скрипнули ступеньки.
Фетинья толкнула Орлова плечом и едва слышно проговорила:
— Иди, миленок, иди! Водичка водичкой, а это дело повернее будет.
…Безмолвные и неподвижные часовые охраняли покой счастливого императорского семейства.
Торжественная церемония причисления Серафима к лику святых началась утром при невообразимом скоплении здоровых и больных, подлежащих исцелению и истинно верующих.
После литургии зазвонили колокола, гроб с мощами вынули из раки, поставили на носилки. Николай, его дяди и племянники снова взвалили раку на свои плечи, дважды обошли вокруг собора, вернулись, поставили гроб на место и приложились к мощам.
Дело было сделано; отныне купеческий сын Прохор Мошнин стал святым.
Лука Лукич, оставив Ивана под присмотром Андрияна, пробился в собор только благодаря могучим плечам. Он молился, плакал, изредка посматривал на царя. Никаких перемен с тех пор, как Лука Лукич видел Николая, он не обнаружил в нем: бороденка рыжая, глаза тусклые, ни умиления в них, ни радости — одна скука. Холодный царь, скучный, серый… Ничего от него не дождешься!
Лука Лукич скорбно вздохнул, вспомнил, как он верил в него. Противно ему стало.
Когда Николай и высокопоставленные лица приложились к мощам, доступ к ним открыли простонародью. Лука Лукич кое-как выбрался из собора и бегом ринулся к берегу Саровки за больным Иваном, чтобы поспеть стать в хвост жаждущих чуда.
Каких только страданий не было в этом безумном скоплении народа! Кто полз к собору на четвереньках, кто на животе, кого везли на тележках, несли на носилках, в рогожах… Только к вечеру с помощью Андрияна Лука Лукич ввел Ивана в собор.
Перед ракой с гробом Серафима Иван попросил отца опустить его на колени. Стали на колени Лука Лукич и старый унтер. Они молились долго, монахи торопили их, — Лука Лукич задерживал очередь. Однако монахи ничего не могли сделать с упрямым стариком. Всю свою душу, всю веру и надежды вложил Лука Лукич в молитву, обращенную к Серафиму. «Продли жизнь сыну моему, угодник божий! Исцели его, отче Серафиме! Семейство мое от напасти и нищеты спаси, о господи, я же перед тобой за него ответчик!»
Иван молился молча. Андриян кряхтел. Наконец монахи, грубо толкая Луку Лукича, подняли его с коленей. Иван, к удивлению старика, встал сам, поднялся к раке, прикоснулся бескровными губами к стеклышку, через которое виднелось что-то коричневое.
Монах шепнул Луке Лукичу:
— В реестре?
Лука Лукич поднял на него непонимающий взгляд.
— Монах зарычал:
— Проходи, проходи!..
На обратном пути из собора Ивану стало дурно. К берегу его уже не вели, а тащили с помощью богомольцев.
Лука Лукич уехал из Сарова со смутной душой.
В тот день ближе к вечеру Таня пришла в келью отца и застала там Паисия. На деревянном ложе валялся холщовый подрясник Викентия. На полу Таня приметила клочья волос.
Паисий читал Библию. Викентия в келье не было.
— Здравствуйте, отец Паисий, — сказала она.
Монах поднял от книги голову, снял очки в медной оправе.
— Здравствуйте, — приветливо проговорил он. — Здравствуйте, голубушка Татьяна Викентьевна… Угодил я вам келейкой?
— Да, спасибо. А где отец?
— Отец Викентий уехал, — снова вздевая на нос очки, ответил Паисий. — Уехал, голубушка.
— Куда уехал? — Недоумение Тани росло с каждой минутой.
— Не могу знать, милая, — затараторил Паисий, исподлобья поглядывая на Таню. — Слух прошел, будто его вызывала какая-то важная особа, утром было дело. А после трапезы переоделся, позвал меня, попросил дождаться вас, сказал, что уезжает, а куда — того сообщить не соизволил… Пакет вам оставил.
Таня разорвала конверт. В нем лежали деньги, завернутые в газетную бумагу с надписью: «Тысяча рублей на больницу» и письмо: «Родимая дочка, неисповедимы пути господни. Благословляю тебя на святой труд и прилагаю свою лепту. Прими эти деньги — их я копил много лет: страждущие и немощные давали, им и возвращаю. Отец Василий дом освободит, ему о том дано знать. Не ищи меня, нет более Викентия Глебова, но отец твой всегда будет хранить в сердце своем твой светлый образ. Буду молиться о ниспослании тебе чада. Благословляю его и тебя. Приеду в Дворики во благовремении, сейчас же удалюсь в далекое путешествие, дабы подготовиться к великому делу жизни моей».
Таня, оглушенная письмом, постояла в тяжелом раздумье, потом сказала:
— До свидания, отец Паисий! — и тихо вышла.
Отец Паисий, оставшись один, долго беззвучно смеялся. Живот его колыхался от смеха, лицо взмокло. Он знал, что Викентий еще в монастыре, но об этом ему строго-настрого наказано никому не болтать, а дочери — тем более.
В тот час Викентий сидел в келье настоятеля монастыря. На нем шуршала новая шелковая ряса, привезенная на всякий случай из Двориков, волосы он подстриг, бородку подровнял, опрыснулся одеколоном. Он был в прекраснейшем настроении, настоятель намекнул Викентию, что некая высокая особа желает с ним поговорить, а о часе разговора будет сообщено позже.
Поздно вечером его позвали в покои митрополита Антония. О чем они разговаривали, митрополит никогда и никому не рассказывал.
Царя, его мать и жену провожали тамбовские дворяне во главе с фон дер Лауницем.
На границе губернии в лесу была построена «избушка на курьих ножках». Здесь были выпиты последние чарки, а государь обогатил мировые сокровищницы ораторского искусства еще одной речью:
— Господа, я благодарю вас! За ваше здоровье, господа!
Под эти восемь слов Николай успел выпить пять рюмок коньяку, потянулся за шестой, но Аликс остановила его.
В тот день была она необыкновенно красива, мила и любезна, а встречаясь глазами с Орловым, тихо опускала взор долу.
Государь, не замечая этой игры, жал руки дворянам, исправникам и земским начальникам. Царского рукопожатия удостоились Лужковский и Улусов. Фон дер Лауница Николай обнял и трижды поцеловал, как это и заведено среди истинно русских людей. Губернатору был вручен поистине царский подарок — белый арабский жеребец удивительной красоты.
Затем под возгласы «ура» и нестройный хор дворянских голосов, певших «Боже, царя храни», царь отбыл восвояси, а дворяне кутили в избушке и обмывали арабского скакуна до тех пор, пока не истребили все запасы спиртного.
Когда фон дер Лауниц возвращался в монастырь, в густом и мрачном бору раздались одновременно три выстрела: стреляли в него. Одетый в белоснежный китель, верхом на белом коне, фон дер Лауниц представлял собой отличную мишень, далеко видимую в ночной тьме.
Но стрелки, видно, были неважные, — губернатор отделался испугом, а лошадь, получившая сразу три пули, рухнула и тут же испустила дух.
На рассвете Алексей Петрович забрел в небольшой дубовый лесок, росший по скатам глубокой лощины. Трава еще не высохла от ночного дождя, в лесу было тихо. Где-то в кустах ольхи щебетала пташка, нежный ветерок порой будил листья, они вздрагивали спросонья, с них капало. В далекой деревушке отчаянно прогорланил петух, и тотчас завопили все петухи, потом мгновенно смолкли.
Алексей Петрович присел на пень и с удовольствием вдыхал свежесть леса, запахи мокрой травы. Дождевые капли, стекая при дуновении ветерка с листьев, обрызгивали его лицо. Мысли его блуждали то в одном месте, то в другом, мешались и путались, лениво плелись образы давно виденных людей, обрывки полузабытых разговоров, неясные воспоминания — сладкие, наводящие на сон.
Алексей Петрович прислонился к стволу дуба, закрыл глаза. Милый облик с ясными, светлыми глазами появился перед ним. Ее тихая улыбка и нежно дрожащие губы звали и манили его… «Ольга, — шептал он, — Ольга!..»
Лесные шорохи убаюкивали его, цоканье дождевой капели порой слышалось отчетливо, порой оно превращалось в ласковый водяной вихрь… В небесной выси блекло светился месяц, на востоке загорались и гасли утренние краски, но солнце еще было скрыто за противоположным скатом лощины. По телу Алексея Петровича пробегал утренний холодок, потом вдруг по всем членам разлилось тепло, и он все глубже и глубже погружался в него.
Грубый окрик разбудил его. Он с усилием поднял веки. Перед ним стояли полицейские: они прочесывали местность в поисках тех, кто стрелял в тамбовского губернатора. Допрашивал Алексея Петровича какой-то чин из охранки. Свое пребывание в лесу в такой час Алексей Петрович объяснил тем, что долго гулял, устал и лег отдохнуть, выстрелов не слышал, а разбужен был полицейскими. Охранник приказал обыскать Алексея Петровича. Ничего, кроме паспорта на имя Загуменного, сына нижегородского мещанина, и бумаги Тамбовской земской управы, удостоверяющей, что учитель Загуменный переводится из начальной Козловской школы в начальную Двориковскую школу Тамбовского уезда, обнаружено не было.
На вопрос охранника, зачем он приехал в Саров, Алексей Петрович без всякой робости сказал, что приехал сюда за тем же, за чем приехали и другие. Ответ естественный и вполне понятный, но улыбочка, которая сопровождала его, взорвала охранника.
— Ска-атина! — взревел он. — Отправить его в стан да посадить в кутузку до полного выяснения!
Алексея Петровича продержали в стане полторы недели, пока из Козлова не пришли надлежащие справки. Ему вернули паспорт, удостоверение и отпустили его, посоветовав впредь не спать там, где не положено.
Алексей Петрович заехал в Козлов, собрал незатейливое имущество и с подвернувшейся оказией уехал в Дворики.
Страшновато было Листрату уходить от привычной жизни, от солдаток и девок, липнувших к нему. Но попа услали в монастырь, Татьяна Викентьевна уехала на службу в Самару, оставаться у нового попа или идти батрачить к «нахалам» Листрат не захотел.
Нахаловские парни злобились на Листрата за его ошеломительные сердечные успехи и били втемную бессчетно раз. Земли у отца Листрата было две десятины, прокормить себя, Аксинью и двух сыновей он не мог. Землю он сдал, а сам бродяжничал и пил запоем, проклиная горькую долю. Как бы жили Аксинья и малолетний Алешка, если бы им не помогал Листрат, неизвестно.
Нужда гнала Листрата на сторону, как в свое время погнала Флегонта, Ивана Козлова и многих других. Денег на билет у него не было: все полученное в расчет от попа он отдал матери, оставив себе полтинник на харчи. Ехал он зайцем, все время прячась от кондукторов. Кто-то в вагоне сказал Листрату, что с такими ручищами ему и в Борисоглебске найти работу раз плюнуть.
«И впрямь, — подумал Листрат, — оно и к дому поближе».
В Борисоглебске он распрощался со своими спутниками и, не теряя времени, пошел в железнодорожные мастерские: вот, мол, мои руки, определите, на что они годны и сколько стоят.
Мастер котельного цеха Воронин, к которому прислали Листрата, поглядел на его дюжие плечи, пристально вгляделся в охальные глаза, покачал головой, но работу дал самую черную. Когда Воронин сказал, сколько Листрат будет получать в день, тот от удивления поперхнулся: вот так привалило счастье! О таком капитале он и мечтать не мог.
Воронин рассмеялся.
Борисоглебск, мирный и тихий городок, был построен лет двести пятьдесят тому назад, как выражается летописец, «для бережения от набегов беспокойных крымских, азовских и ногайских людей, которые прохаживали кругом и те все места воевали, людишек побивали и в полон служивых и уездных всяких людей имали».
В годы петровских войн с Туретчиной приписали Борисоглебск к губернии Азовской, потом вошел он в Тамбовскую, и стал он городом уездным.
На берегу капризной Вороны, красиво бегущей среди степей и древних лесов, стояла пристань. Отсюда по Вороне через Хопер и Дон в Черное море направлялась живность, выращенная на привольных заливных лугах, — лошади, коровы и овцы. На луговой стороне зимой и летом слышалось дробное постукивание топоров да повизгивание пил: Борисоглебск строил до двух тысяч барок в год. Спускали их на воду с молебствиями и выпивками, грузили всякой всячиной и пускали в путь-дорогу через реки и речушки к дальнему морю.
Потом через Борисоглебск на Царицын прошла железная дорога и соединила город с приволжскими краями.
Жило, тут к описываемым временам тысяч пятнадцать человек мужского и женского пола. Господа дворяне завели для своих отпрысков гимназию; остальных учили в приходских школах. Там не очень налегали на юные мозги: умеешь расписаться, затвердил «Отче наш» — и иди к тятеньке, к маменьке, помогай им трудиться в поте лица своего!
Богом хранимое и щедротами его процветающее борисоглебское купечество понастроило множество церквей и кабаков. Чуть ли не на каждом перекрестке храм или «распивочно и на вынос». Купцы, загодя умягчая бога, соперничали в отливке колоколов с малиновым звоном.
В течение многих лет начальственные лица всецело наслаждались покоем, летом купались и ловили рыбу в Вороне или нежились под сенью дубов Тиллеорманской рощи, зимой катались на тройках, охотились и сочиняли преферанс по маленькой. Враждовали, подсиживали друг друга, составлялись целые заговоры, но тоже, так сказать, по маленькой. Потом при содействии напитков мирились и снова враждовали.
Правда, мелкие неприятности изредка случались и здесь. Мастеровые из депо иной раз вдруг да и отмочат нечто дерзкое и непочтительное в адрес начальства. Крикунов для охлаждения страстей становой пристав быстро препровождал в холодную. Начальство спокойно продолжало партии в вист или в преферанс.
Шли годы, крикунов становилось все больше, — холодные уже не вмещали нуждающихся в охлаждении чувств. Потом среди рабочих железнодорожного депо было произнесено, правда еще очень робко и скорее шепотком, зловещее слово «забастовка». Для мирных обывателей Борисоглебска оно означало чуть ли не Великую французскую революцию. Затем в канун Первого мая в городе были обнаружены листовки.
Начальник жандармерии и шеф охранки — долговязый, костлявый Люде — ахнул, увидев надпись: «Российская социал-демократическая партия», а внизу: «Борисоглебская группа социал-демократов».
Управлял железнодорожными мастерскими главный инженер Кожухов, известный своей склонностью «шалить руками», любовью к взяткам и к густой, как дремучий лес, матерщине. При помощи этих древних средств Кожухов управлял мастерскими, а начальник депо Петрашевский днями просиживал с лупой над марками, менялся ими с гимназистами, покупал и жульничал. Отрывался он от этого увлекательного занятия для встречи редких высокопоставленных гостей и еще более редких инспекторских налетов в депо, где две тысячи рабочих задыхались от угара и простужались от сквозняков.
Воронин, в цехе которого работал Листрат, слыл среди мастеровых «своим человеком». Он был молод, горяч, сыпал шуточками-прибауточками в адрес начальства и порядков в депо. Главного инженера Кожухова смертельно ненавидел за глумление над рабочими. Кожухов знал о чувствах Воронина, но прогнать его не мог: Воронин считался очень хорошим мастером, цех держал в строгости, рабочие уважали его за справедливость.
Никто не догадывался, что Воронин входил в Борисоглебскую группу социал-демократов, где в единственном числе представлял рабочий класс города. В те времена группой социал-демократов заправляли интеллигенты: телеграфист со станции, два гимназиста, страховой инспектор и старичок статистик.
Воронин дружил с мастером кузнечного цеха Полтавским. Они частенько выпивали и веселились иной раз ночи напролет.
Листрат, снимавший угол в том же доме, где квартировал Воронин, с завистью слушал звон стаканов, наполненных «высочайше утвержденной». Впрочем, пьяным никто Воронина не видел.
Потом Листрат заметил, что гулянки участились. Прибавилось и выпивающих. Воронин бренчал на мандолине, пел песни, то и дело за стеной раздавался звон стаканов и пьяный смех…
Листрат не знал, да и не мог знать, что пьянки были сущей комедией. В бутылки наливалась вода, бренчал стаканами Полтавский, песни пел Воронин, а остальные сидели в погребе и на первобытной «технике» печатали социал-демократические листовки.
Однажды утром в депо была обнаружена прокламация Борисоглебской группы социал-демократической рабочей партии.
«Долой Кожухова! Увеличить плату. Следуйте примеру ростовских товарищей. Бастуем!»
Котельщики, прочитав листовки, где были изложены требования начальству, бросили работу и устремились в другие цехи поднимать народ, на что им особенных усилий потратить не пришлось. Люди были настолько налиты яростью, особенно против Кожухова, что через час к забастовке примкнули все поголовно.
В котельном остался один Листрат. Он работал в дальнем углу, посвистывая и думая о некоей Анютке, которая сегодня вечером назначила ему свидание. Вдруг на его плечо легла тяжелая рука мастера.
— Это что такое, Бетин? — спросил сердито Воронин. — Почему воротишь рыло от общего дела?
Листрат ничего не понял и стоял, выпучив глаза.
— Ну?! — прикрикнул Воронин.
— Чего «ну»? — огрызнулся Листрат, вытирая лицо грязным фартуком. — Я работаю, чего это вы?
— Эка дурень! «Работаю»! — загремел Воронин. — Товарищи бастуют, а ты работать? Выслужиться желаешь?
— Это, то ись, чего? — Листрат делал вид, будто ровнешенько ничего не понимает.
— Тю, деревенщина! — ужаснулся Воронин. — Да ты что, не знаешь, что такое забастовка?
— То ись, Евгений Иванович, ну, провалиться мне на этом месте. Работал себе… С девками не шатался цельную неделю. Это только нынче Анютка… Да и то сама навязалась, — бубнил Листрат, притворяясь дурачком.
Воронин тупо уставился на Листрата.
— Ну, мой грех, — сказал он добродушно, — мой, прости! Право, не знал, что ты такая необразовщина. Ладно, айда на улицу, там узнаешь, что к чему.
Листрат, усмехнувшись про себя, бросил молот и побрел за мастером.
Двор был безлюден. Рабочие бушевали за оградой мастерских.
Мастер кузнечного цеха Полтавский стоял на скамейке у калитки и читал требования. Первым делом повысить плату с семидесяти копеек до восьмидесяти в день.
Листрату это понравилось — лишний гривенник, ха! Гривенника всегда не хватало в его кармане: «Матери надо послать? Надо. Заплатить за угол и постирушку надо? Надо. А жратва? А медные колечки Анюткам и Катюшам! А выпить хотя бы в воскресенье? Нет, это подходяще, — размышлял Листрат, слушая Полтавского. — Насчет вежливости тоже верно, а то этот сукин сын Кожухов начнет крыть матом, да хлесть, хлесть по уху, забудешь, как родную мать звали».
«Никого за забастовку с работы не выгонять…» — читал Полтавский.
Этого Листрат не понял. «За что выгонять? Человек говорит истинную правду! Буйства не видать». И тут Листрата осенило. «Да ведь, стало быть, и я забастовщик? Ого!» Листрату не впервой приходилось участвовать в «мирском деле». Но мать и Алешка ждали от него денег. «Какие к чертям деньги! Погонят в шею, и опять пой репку-матушку!»
Он попытался выбраться из толпы. Мастеровые стояли плотной кучкой, а около запертых ворот ходили люди с палками и никого к калитке не подпускали.
Листрат оставил бесполезные попытки вернуться в цех. Полтавский тем временем читал пункт о том, чтобы выгнали Кожухова и мастера Белова. Толпа зашумела, раздались крики: «Правильно! Гнать Белова! Долой Кожухова!»
Листрат, забыв все страхи, кричал громче всех. Это не прошло мимо шпиков, затесавшихся в рабочую толпу. Листрат был отмечен ими.
В заключение Полтавский крикнул: «Долой царя! Долой самодержавие!» Тут его поддержали немногие; всем стало из-за этих слов страшновато. Только Листрат, помнивший рассказы Тани о царях, их сволочных порядках, надрывая глотку, орал: «Долой царя!» — за что был отмечен шпиками вторично.
Сходка кончилась избранием делегатов для представления требований начальству. Выбрали Полтавского, Воронина и еще нескольких.
— Завтра, — сказал Полтавский, — приходите сюда часам к девяти, мы вам все доложим.
Толпа спокойно разошлась.
Листрат вернулся домой. В обед в стену постучали: Воронин требовал его к себе. Листрат, от нечего делать валявшийся в постели, встал, расчесал рыжие кудри, выдавил угорь, вскочивший на носу, и пошел к мастеру, с усмешкой думая, что сейчас ему зададут головомойку «за невежество».
Воронин встретил его ласково и усадил обедать. Выпили. После обеда засиделись. Сперва Воронин сыграл на мандолине, потом разговорились. Душа Листрата, не ждавшего такого приема, была открыта настежь.
Воронин рассказал ему о забастовках, упомянул, как дружно держались товарищи на юге России и победили начальство.
Когда Воронин заговорил о партии социал-демократов и чего она хочет рабочему человеку, Листрату вспомнилось, как Флегонт Сторожев, приехав в Дворики, собрал мужиков и говорил почти слово в слово то же самое, что и Воронин. Он оживился и с жаром принялся рассказывать о том событии. Воронин слушал в оба уха, поддакивал, то и дело вскрикивал: «Вот так Флегонт!», «Ай да дока!», «Ну, голова!..»
Не забыл Листрат рассказать о мужицком бунте и о других двориковских происшествиях, о том, как его высекли, а потом посадили в тюрьму.
Воронин похлопал Листрата по плечу.
Да у тебя, парень, бока медные, и сам ты утюженный. А притворялся, скрытная душа! Стоит пень пнем… «Что, мол, такое забастовка?» — Воронин рассмеялся, а потом сказал: — Только вот что, Листрат Григорьевич. Об этом головастом Флегонте больше никому ни звука. Во мне это умрет — и баста! И обо всем, что я тебе толковал, тоже молчок, слышишь? Жандармы — им бы только до нас дорваться, а там поминай, как звали. И Флегонта, и тебя, и всех, кто был в буераке, и меня за мои с тобой разговоры ушлют, куда Макар телят не гонял. За эту науку нас в Сибирь с железом на руках-ногах… Понял ли?
— Понял, Евгений Иванович. Тоже, поди, не из дураков.
— То-то… Если сегодня все обойдется благополучно, ты приходи ко мне. Времени у нас теперь много, я тебе мозги растрясу. Парень ты, видать, смышленый. Почитать кое-что дам. Но эти книжки дороже золота и страшнее смерти — каждая строка может обернуться петлей.
— Я, Евгений Иванович, — смущаясь, промямлил Листрат, — только на баб чуток слабоват. И от ребят как-то отбился. Дразнят меня деревенщиной, я и прочь от них… А с бабами к чему такие разговоры? Им другое подавай, бабам-то…
— И с бабами поосторожнее. Знаю я твои проделки! — Воронин погрозил кулаком, здоровенным, как кузнечный молот. — Баловство это, понял? — сурово прибавил он. — Бросить надо эту шарашкину контору, делом заняться, книжки читать, уму-разуму поднабраться. Пора. Чай, не махонький!
Воронин дал Листрату книжку. Остаток дня Листрат провел в глухом углу сада. Читал он, что называется, до седьмого пота, а утром пошел на сходку в депо, решив держаться кучно со всеми. У ворот депо по-прежнему маячили караульные. Толпа слушала Полтавского.
— Начальство, — сказал он, — наших требований не приняло.
Мастеровые загалдели вразброд. В эту минуту появился «сам». Многие рабочие ни разу не видели начальника депо. Петрашевский, злой на весь свет, взобрался на скамейку и крикнул:
— Чтобы сию же минуту стать на работу, не то казаков вызову! Марш в цеха!
Из толпы вышел Воронин, спихнул начальника со скамейки.
— Пока администрация не примет требований рабочих, никто в цех не войдет!
Мастеровые зашумели еще громче.
— Ты уволен, Воронин, — процедил Петрашевский.
— Слушаюсь, — отозвался побледневший Воронин. — Но этим делу не поможете, не так ли, братцы?
Увольнение справедливого человека взбесило рабочих. Даже те, кто минуту назад требовал прекращения забастовки, сейчас дружно кричали вместе со всеми:
— Не станем на работу! Долой Кожухова! Долой начальство!
— Я сказал: Воронин уволен, — повысил голос Петрашевский. — А за сим имею честь кланяться. Пеняйте на себя!
К вечеру стало известно, что уволен не только Воронин, но и Полтавский и все, кто ходил к начальству с требованиями.
Листрат призадумался. «Вон оно как оборачивается! Стало быть, и тут за каждое слово правды — по шапке? Ну нет, шалишь!..»
С той поры Листрат начал размышлять о том, мимо чего раньше проходил с ухмылкой. О девках он забыл, дневал и ночевал у Воронина, просил его объяснить то одно, то другое темное место в книжках. Свежий ум быстро впитывал все новое. Правда, во многом Листрат разбирался туго, знания его были поверхностными.
Рабочие держались довольно дружно. Однако дней через пять появились скандалисты, представители темной и невежественной части рабочих, для которых превыше всего был личный интерес. Они потребовали пустить их на работу. Караульные у ворот гнали их прочь. Дело дошло до драки.
Начальство, казалось, вымерло: Петрашевский боялся сообщить высшим властям о забастовке. Кожухов уверял его и ротмистра Люде, что забастовка вот-вот выдохнется без шума и скандала.
Между тем социал-демократы как умели поддерживали в бастующих боевой дух.
Снова начались тайные сборища у Воронина, на которые Листрата не приглашали. Впрочем, он уже догадывался, в чем дело, и, лежа в постели, прислушивался к бренчанию посуды, к пению Воронина и посмеивался.
Ближе к полуночи он выходил во двор, якобы до ветра. Скрипнет дверью, а Воронин тут как тут! Спросит, кто это шатается в такую поздноту. Узнает Листрата: «А, ты!.. Чего не спишь?» — и покачивается и заговаривается, притворяясь выпившим, а у самого изо рта не токмо что водкой — коркой хлеба не пахнет. «Вы, Евгений Иванович, идите до дому, — скажет Листрат. — Я покараулю… Идите, выпейте с горя!» — ухмыльнется, блеснут в темноте его озорные глаза. Воронин потопчется на месте и марш в дом, и опять за свое — бренчать посудой, петь под мандолину, пока два гимназиста, страховой агент и старый статистик трудятся в погребе над листовками, призывающими рабочих стоять до победного конца. Листовки разносили по домам. Народ держался.
Листрат точно заново родился. Он полюбил рассказы старых рабочих, которые бастовали то в Царицыне, то в Питере, и отовсюду их прогоняли за непочтительность к властям и склонность к бунту.
Кто-то сказал, будто в Грибановских лесах прячутся люди, называющие себя то ли «степными», то ли «лесными братьями», все они против царя, ходят к окрестным мужикам, рассказывают правду о начальстве и грозят всех изничтожить — от царя до стражника.
Листрат спросил о «братьях» Воронина. Тот досадливо поморщился и объяснил, что эти «братья» из партии социалистов-революционеров, но хоть и называют себя социалистами и революционерами, но и того и другого в них кот наплакал.
— Мутят головы народу, — со злостью говорил Воронин, — убьем, мол, царя, министров и губернаторов — и дело в шляпе. Ерунда! — с сердцем заключил он. — Наша партия, Листрат, отметь это в своих мозгах, поднимает на царя, на заводчиков и помещиков весь народ. А «братья» хотят сделать револьверами и бомбами то, что всему народу не тотчас повернуть.
Листрату пришли на память слова Волосова. Вместе с лавочниковым Николаем они орали насчет убийства царя и губернаторов. Флегонт спорил с ним и доказывал то же, что и Воронин.
«Люди разные, — размышлял Листрат, — а говорят в одно, ровно заучили по книжке».
Однако Листрату не удалось закрепиться на том пути, по которому смело шагал Флегонт. Это случилось с ним гораздо позже.
Пронесся слух о забастовке по всей дороге. Забастовали железнодорожники Тамбова, Козлова и в Грязях, бастовали строители новой ветки, которая проходила невдалеке от Двориков. Снова пошли в ход прокламации. Воронин доверил разноску их Листрату. Не было бойчее и смышленее его среди прочих привлеченных к этому делу: он умел сунуть прокламацию туда, куда иные боялись показать нос.
— Держаться! — снова раздался боевой призыв социал-демократов. — Начальство подсчитывает убытки. Начальство в страхе!
Фон дер Лауниц ринулся в Борисоглебск, чтобы унять «бунтующую чернь», привез начальника тамбовской охранки и батальон солдат.
Войска оцепили депо, но рабочие и не думали появляться у ворот. Они сходились теперь в окрестных лесах или в Тиллеорманской роще, где древние дубы, никогда не слышавшие крамольных речей, важно переговаривались меж собой и одобрительно покачивали вершинами.
Фон дер Лауниц сообщил в Питер: рабочие бастуют, но не буйствуют. Учинить хотя бы небольшое кровопускание невозможно — решительно никаких причин к тому нет; забастовщиками руководят социал-демократы.
Министр внутренних дел фон Плеве прислал рабочим телеграмму, в которой сообщал, что требования, выставленные ими, приняты быть не могут. «Становитесь на работу, и господин губернатор, попечению которого вы вверены, сделает для вас и то и это…»
Рабочие не вняли увещеваниям министра.
Между тем в прокламациях писалось, что железная дорога каждый день несет миллионные убытки и не пройдет недели, как все обернется по-другому.
Листрат не пропускал ни одной сходки: обычно Воронин назначал его дозорным. Как ни искала стачечников и их собрания свора шпиков, сколько ни бродила она по лесам и оврагам, ни одного накрыть не смогла. Дело у забастовщиков было поставлено солидно.
Устав от бесполезных поисков, охранка доложила губернатору, что надо пойти на мировую.
Фон дер Лауниц посоветовал Петрашевскому прогнать, хотя бы на время, Кожухова и Белова, прибавить по гривеннику рабочим и пообещал зачинщиков тут же изъять.
Петрашевский снесся со своими властями. Власти, подсчитав убытки, — а они росли каждый день, — прикинув неустойки, которые надо было платить клиентам, телеграфно обозвали Петрашевского болваном: Кожухова, мол, давно надо было перевести в другое, более тихое место, где бы он мог матерщинничать и «шалить руками», не стесняемый никем.
Петрашевский вызвал делегатов и объявил, что начальство, денно и нощно думающее о честных работниках, удовлетворило их требования.
Социал-демократы выпустили еще одну листовку, в которой объявляли, что победа одержана, и призвали рабочих кончить забастовку.
Все случилось как нельзя вовремя: мастеровые выбились из сил, сотни семейств голодали.
Пикеты были сняты. Ворота депо открылись.
Ночью охранка арестовала Воронина, Полтавского и еще восемнадцать человек, в том числе горластого, примелькавшегося шпикам Листрата.
По дороге в тюрьму, не дойдя сажени три до знакомого дома с проходным двором, Листрат, изловчившись, боднул конвойного под вздох, другому дал по уху, нырнул в ворота, выбежал на соседнюю улицу, петляя, мчался из улицы в улицу, из тупика в тупик. Задыхаясь, он добрался до леса.
Только его и видели!
Листрат шел без отдыха всю ночь и к рассвету отмахал верст двадцать пять. День он проспал в зарослях дубняка на берегу Вороны, а когда стемнело, опять зашагал куда глаза глядят.
Местности Листрат не знал и брел наугад, избегая сел и деревень. На рассвете второй ночи блужданий, усталый, голодный и злой, он попал в густой сосновый бор. Идти по нему Листрату было боязно. С детства и до приезда в Борисоглебск он не видел леса, ориентироваться в нем не умел и плелся наугад в жуткой тишине, где все его пугало.
Очертания деревьев в смутном свете расплывались, каждый куст таил что-то страшное. Потом в тусклой предрассветной мути Листрат приметил тропинку. Теперь он был бы рад-радешенек добраться до какого-нибудь жилья, поесть, поспать, а там будь что будет.
По тропинке идти было не так страшно. Она то пробивалась сквозь чащу, то вилась по опушке, то выводила Листрата к лощинам, затянутым клочковатым утренним туманом. Листрат шел неторопливо, погруженный в невеселые думы. Его остановил приглушенный окрик:
— Стой! Кто идет?!
Листрат был парень не из робкого десятка, однако в этот миг его проняла дрожь.
«Попал, — пронеслось в голове. — Попал, дурак!»
Собравшись с духом, ляская от страха зубами, он как бы по наитию сверху отозвался:
— Свои! — Больше он придумать в тот момент ничего не мог.
От ствола сосны отделился человек, в руке которого поблескивало, отливая черным холодком, дуло револьвера:
— А ну, подними руки! — приказал он.
Листрат, понявший, что перед ним, во всяком случае, не стражник и не жандарм, охотно выполнил приказание.
— Ты кто таков и откуда? — спросил человек. Дуло револьвера он направил в сторону Листрата, а сам стоял в тени сосны и говорил сдавленным голосом.
— А ты кто? — спросил Листрат. Он как-то сразу успокоился.
— Поговори у меня!.. — пригрозил человек. — Видел эту штучку? Мне полицейскую ищейку прихлопнуть — раз плюнуть.
— Дурак! — обиделся Листрат. — Кто это тебе сказал, что я полицейская ищейка? Иду — и все… Какое тебе до меня дело? — Он опустил руки. — Пошел ты от меня знаешь куда! Как хрястну по морде…
Человек рассмеялся и опустил револьвер.
— Фу, черт! — сказал он. — Вот те и на! Да это, никак ты, Листрат?
Человек вышел из тени. В сумеречном свете Листрат увидел скуластую, обросшую жесткой щетиной физиономию, приплюснутый нос и толстые губы.
— Коська! — закричал он, узнав бывшего двориковского волостного писаря.
— Тихо! — цыкнул тот. — Вот так встреча, мать ты моя! Как это тебя сюда занесло?
— А где я?
— Ну, это, брат, шалишь! Этого я сказать тебе не имею права. Черт тебя знает, почему ты тут. Разберемся — узнаешь.
Листрату надоело стоять, он сел, разулся, вытер травой сбитые ноги и попросил у Волосова табаку. Волосов тоже присел, дал Листрату папиросу. Покурили. Потом Листрат попросил у Волосова поесть. Тот с готовностью вынул из кармана краюху хлеба и кусок сала. Листрат умял все это единым духом, вытер рот, опять закурил и деловито объяснил, что с ним стряслось в Борисоглебске, как он третьи сутки мотается по белу свету, не зная, куда податься.
Рассказ Листрата о забастовке Волосов слушал равнодушно, позевывая и почесываясь.
— Пустое все это! — заключил он. — Э, дрянь! Подумаешь — выторговали по гривеннику.
— А все-таки выторговали! — с ожесточением сказал Листрат.
— Ну да! Девятнадцать человек из-за этого гривенника в тюрьму. Сменяли бычка на телочку!
Листрат не стал спорить. С тоской вспомнил он Воронина. Сидит как миленький в тюрьме. «Поймают меня — тоже закатают!..»
Ему стало еще тяжелее. Помолчав, он спросил:
— А ты тут что делаешь?
Волосов ничего не ответил.
Первый луч солнца, длинный и косой, пробился через деревья и лег на траву. Стало как-то веселее, и лес не казался Листрату таким страшным, как ночью.
— Ничего, брат Калистрат Григорьевич, не поделаешь, — проговорил Волосов и сплюнул через зубы. — Придется тебе идти со мной. Там решат.
— Кто это решит? — грубо оборвал его Листрат. — Кто это обо мне может решать? Я сам решу, что мне делать. Подумаешь!..
— Ты не хорохорься, — жестко заговорил Волосов. — Сиди и помалкивай. Благодари бога, что на меня напоролся.
— Никуда я не пойду!
— Пойдешь, Листратушка, пойдешь, голубь сизый! — с угрозой произнес Волосов.
Из глубины леса послышался свист.
— Подожди меня, — Волосов встал. — Да смотри не вздумай смотаться. Тут кругом лес и мы. Все равно поймаем.
— Пошел ты!.. — крикнул с досадой Листрат. — Куда мне идти? На рожон переть?..
— То-то! — наставительно заметил Волосов, скрылся в чаще леса и долго не возвращался.
«Ну попал! — сердито думал Листрат. — Из огня да в полымя. О, черт! Ну что теперь делать? На что жить? Как матери помочь? В Дворики не кажи носа, враз сцапают… В другие места нешто податься?» Но от Воронина он знал о черных списках, куда заносят фамилии забастовщиков и рассылают по всем заводам. Как назвал свою фамилию — стоп! Откуда, почему да как?..
Перед Листратом была глухая стена… Однако молодость всегда берет верх над печальными раздумьями и тоской. Он махнул рукой: «Авось обойдется!», лег на траву и с наслаждением вытянул усталое тело.
Волосов вернулся в сопровождении еще одного человека. Листрат храпел в обе завертки. Его растолкали. Ничего не понимая спросонья, Листрат дико водил глазами. Наконец вся страшная явь нахлынула на него с новой силой. Он угрюмо воззрился на Волосова.
— Пойдем, Листрат. Только ты уж не будь в обиде — я тебе завяжу глаза. Такие у нас, брат, порядки.
— Порядки! — фыркнул Листрат. — Черт с тобой, скотина, завязывай.
Парни шли впереди. Листрат плелся позади, то и дело спотыкаясь о корневища и чертыхаясь на весь лес.
— Ничего, теперь скоро, — успокаивал Волосов беснующегося парня.
Минут через десять он снял с Листрата повязку. Привыкнув к темноте, он долго жмурился. Предметы расплывались и двоились. То, что он увидел, лишило его дара речи. «Ну, влип! — со страхом подумал он. Не иначе, к «братьям» попал!»
Около пещер, природных или вырытых в крутых склонах лесистой лощины, возле костров на лужайке у ручья расположились десятка полтора людей, обросших бородами и одетых во что попало. У каждого был револьвер — у иных в полицейских кобурах со шнурами, у других револьверы были заткнуты за пояс.
Несколько на отшибе, у крайнего костра, прямо перед входом в пещеру читал книжку гололобый детина в очках, а рядом с ним удивительно моложавый парень возился с чайником. Голову этого молокососа, как мысленно назвал его Листрат, украшала кубанка с малиновым верхом, перекрещенным золотым галуном. Одет он был нарядно: легкие шаровары, засунутые в щегольские хромовые сапожки, желтая шелковая рубашка, стянутая на талии чеканным пояском.
Подойдя поближе, Листрат ахнул. В моложавом миловидном парне он признал Сашеньку Спирову.
Сашенька внимательно рассмотрела Листрата и не узнала его или не захотела узнать, а Листрат не спускал с нее глаз. «Черт-те что! Девка, а в штанах, волосья подстрижены, как у мальчонки, под скобку, на боку словно тебе игрушечный револьвер…»
— Кого ты привел, Черный? — спросила Сашенька, театрально приподняв черноватенькую бровь, и легонько толкнула в бок гололобого, который так увлекся книгой, что даже не заметил Волосова и Листрата.
Гололобый рассеянно взглянул на Листрата, пошевелил бескровными губами, вопросительно поглядел на Волосова.
— Кто он, Черный? — капризно спросила Сашенька, и заячья губка ее смешно дернулась.
Волосов накоротке передал рассказ Листрата, Гололобый снова осмотрел Листрата с ног до головы.
— Не врёт? — обратился он к Волосову.
— Знаю его. Вместе скрывали от царских сатрапов одного эсдека.
— Садись. — Сашенька улыбнулась Листрату. Улыбка обнажила острые, неправильной формы редкие зубы. — Ну, что же ты намерен делать? — спросила она.
— А ведь я вас знаю! — выпалил Листрат. — Чего это вы притворяетесь, будто не знаете меня? Бывал у вас с Татьяной Викентьевной. Да и вам в поповском дому самовар подавал. Ну, чего вы ломаете эту камедь? Вы мне скажите толком, где я и кто вы такие.
— Ты храбрый! — покровительственно заметила Сашенька. — Ты боевой, — прибавила она; охальные глаза Листрата, его огненно-рыжий чуб волновали ее. — Что касается того, будто я не узнала или сделала вид, что не узнала тебя, то… Есть, милый друг, такое слово
Листрат вздохнул. «Та-ак! Уж этих-то наверняка вздернут! И меня заодно с ними. Головушка моя горькая!..»
— Значит, ты бастовал? — спросил Стукачев.
— Бастовал! — с победоносным видом отозвался Листрат. — Да, бастовал. Ну и что?
— Молодец! Забастовка — могучее средство в борьбе с царизмом. — Он пожевал губы. — Между прочим, я был у вас в Двориках, или, вернее, невдалеке от Двориков. Познакомился с твоими односельчанами. Ты, конечно, знаешь Флегонта Сторожева?
Листрат промолчал.
— Умный и глубоко идейный человек, — продолжал Стукачев. — Он стоит на другом пути. Может быть, он наговорил тебе, будто бы мы против забастовок и действуем только оружием? Неправда. Мы тоже поддерживали борисоглебскую забастовку. Товарищ Полтавский — член нашей партии и в этом деле был заодно с эсдеком Ворониным.
Листрат совсем запутался. Флегонт и Воронин говорили о «братьях» одно, гололобый говорит другое, толково, всерьез. «Черт их разберет!» — с тоской подумал он.
— Наша партия, — снова начал Стукачев, — тоже за насильственное устранение царских сатрапов. Партия ведет массовую работу, а мы ее вооруженный отряд, отряд народных мстителей, понял? А это отрицает Флегонт и его партия.
Листрат молчал. Угнетенный дух его шатался туда и сюда. И там вроде правда, и тут вроде она же.
— Значит, забастовка прекратилась? — сочтя лекцию оконченной, спросил Стукачев.
— Третьего дня, — ответил за Листрата Волосов. — Добились прибавки: гривенник на брата. Девятнадцать человек из-за этого гривенника сидят в тюрьме.
— Глупости болтаешь, Черный! — оборвала его Сашенька. — Не слушай его, Листрат, он бешеный и ничего, кроме револьверов и поджогов, не признает. Рабочие победили — и очень хорошо.
«Тьфу ты! — мысленно злобился Листрат. — И у них: один в дуду, другой на балалайке!»
— Верно, Черный, ты уж помалкивай! — снисходительно проговорил Стукачев. — Из тебя будет такой же теоретик партии, как вон из той сосны. — Он снова обратился к Листрату. — Ты не знаешь, губернатор еще в Борисоглебске?
— Дён пять назад был там.
— Ага! — Стукачев переглянулся с Сашенькой. — Надо сказать Лаптеву, а? Может быть… — Он не докончил своей мысли, очевидно, стесняясь Листрата.
— Но ведь это дело тамбовского комитета! — возмутилась Сашенька. — И саровское дело было решено нашим комитетом, и борисоглебское. Я не понимаю, при чем тут Лаптев?
— Пусть санкционирует Лаптев, — безапелляционно отрезал Стукачев. — Раз он здесь, пусть приложит руку центра.
Сашенька передвинула плечами.
Листрат понял все.
— Вы уж не ухлопать ли собрались губернатора? — с озорной ухмылкой спросил он.
— А тебе его жалко? — подхватил Волосов.
— Рано или поздно этот сатрап умрет. И не в своей постели, — с пафосом сказала Сашенька.
Листрат помолчал, подумал и, хмурясь, сказал:
— Мне его не жалко. Только такой сволочи царям не занимать стать. Этого прикончите, другой сукин сын найдется.
— Ты распропагандирован социал-демократами, — резким тоном проговорила Сашенька. — Черный, твой приятель распропагандирован эсдеками. Я полагаю, что ты выбьешь из его головы хоть часть этой дури.
Листрат хотел было сказать ей кое-что насчет выбивания дури, но сдержался.
— Ты не ответил нам, — Стукачев мрачно посмотрел на Листрата. — Что ты намерен делать?
«Да! Что делать?» — Листрат был в темном лесу, в более темном, чем тот, который окружал его ночью. Страшный, черный лес и, куда ни ткнись, непролазная чащоба, звериные тропы, охотники с ружьями… Уйти? Куда? Продираться сквозь лес? А дальше? В чистом поле он будет на примете, как одинокий колос, оставшийся после жатвы.
— Мне теперича все едино, — сумрачно сказал Листрат. — Примете к себе — спасибо. Не примете — уйду. Насчет ваших секретов — будьте благонадежны. У меня рот зашит такой ниточкой — не разорвешь, не разрежешь, Да Коська знает.
Волосов кивнул.
— Он тертый калач. Сказал — ручаюсь, стало быть, ручаюсь. И дурь выбьем.
Листрат покорно склонил голову.
— Значит, с нами? — Стукачев глядел на него в упор.
— С нами.
— Молодец! — С восхищением воскликнула Сашенька. Ей очень хотелось, чтобы Листрат остался с «братьями». — Из тебя выйдет боевой товарищ. — Помолчав, она добавила: — Ты встретишь здесь еще одного своего знакомого — Николая Челухова. Знаешь его?
— Еще бы! — с усмешкой отозвался Листрат.
— Петр, так что же решим? — обратилась Сашенька к Стукачеву: тот снова уткнулся в книжку.
— Пусть остается. Проверить на деле, а потом решить окончательно. Черный займется им.
Листрата покоробили эти слова. Но — молчок… Коготок увяз — птичке конец.
— Мы тебя испробуем, — двусмысленно сказала Сашенька. — Теперь скажи, где Таня и Ольга Михайловна?
Таню и Ольгу Михайловну Листрат видел давно; кроме того, он вспомнил наказ Воронина — не болтать лишку.
— Не знаю, — произнес он угрюмо. — Чего не знаю, того не знаю.
— Я слышала, — растягивая слова и кокетничая о Листратом, снова заговорила Сашенька, — что этот мерзавец Улусов все-таки содрал с вашего села дань?
— Двадцать тысяч.
— Подлец! — стиснув зубы, проговорила Сашенька. — Этому тоже голову напрочь!
— Однако, — сказал Листрат, — соловья баснями не кормят. Раз уж я ваш, то и харчи ваши. Я за три дня краюху хлеба съел.
— О, какая я недогадливая! — заспешила Сашенька. — Прости, Листрат, заболталась, забыла, что ты голоден! — Исподлобья она кинула на него ищущий взгляд. Притаенная радость снова затрепетала в полузакрытых глазах около заячьей губки и ноздрей.
Листрат, смекнув, в чем дело, озорно повел бровью.
Сашенька налила Листрату крепкого чаю, отрезала хлеба и накрошила на деревянное блюдо ветчины.
«Эка ухаживает! — со злостью подумалось Волосову. — Ну, баба! Враз сцапала парня!» Он с завистью наблюдал, как Сашенька увивалась вокруг Листрата, угощая его.
К костру подошел еще один, заспанный и вялый, в студенческой тужурке, небрежно накинутой на плечи.
— Лаптев, — окликнула его Сашенька, — здесь ваш односельчанин.
— А-а! — с начальственным снисхождением заметил лавочников Николай, он же Белый, он же Лаптев. — Здравствуй. И ты тут? — Николай зевнул, кисло улыбнулся и подал Листрату руку. — Глаза его смотрели мутно. — Ну, что там мой кровопиец?
Сашенька налила Николаю чаю и наложила еды.
— Не сожгли еще его мужики? А надо было бы! — Николай сел к костру.
— Ничего, — рассмеялся Волосов, — мы с Васькой здорово растрясли его мошну! Будет помнить «братьев»! Трус он у тебя, Лаптев, несусветный.
— В сынка пошел! — с ненавистью добавил Листрат. Он не любил белобрысого Николая и не раз бил его за ябеды и угрозы пожаловаться отцу.
Сашенька многозначительно подмигнула Волосову. Тот встал.
— Пойдем, Листрат, — сказал он. — Поспать тебе надо.
«Сейчас секреты начнут разводить!» — подумал Листрат. Костя повел его к пещере. По дороге Листрат спросил Волосова, что тут делает Николай.
— Он большая шишка в партии. — Волосов скривил губы. — В центре заседает. К нам вроде инспектором приехал. Надоел всем барским видом. Ему хорошо! Пожил бы он в лесу, не то бы запел. Инспектор! — уже совсем зло добавил он.
В пещере, где жили рядовые члены боевой организации, никого не оказалось: кто сидел или спал у костра, кто бродил по лесу и удил рыбу в лесном озере.
Листрат заснул быстро. Он не слышал, как входили и выходили люди, разговаривали, смеялись и переругивались. Проспал он весь день и ночь.
Затем настали дни испытаний.
Вожди занимались теориями и выдумыванием фантастических планов, а остальные боялись выходить из лесу, и, если бы не голод, вряд ли какая-нибудь сила вытащила их отсюда. В округе знали, что в лесу скрывается опасная шайка.
Скоро Листрат понял, что все боевики боятся своих вожаков, боятся мужиков, а того больше — экспедиции правительственных войск. Все с часу на час ждали солдат.
Ночами боевики ходили в соседние деревни, где у них были верные люди из молодых мужиков, они снабжали «братьев» харчами. Если таких в селе не оказывалось, боевики шарили по погребам и чуланам, свертывали головы курам, обыскивали нашесты.
Волосов высокопарно называл воровские налеты «экспроприацией», Листрат проще и вернее — грабиловкой. Волосов свирепел от грубых и резких слов Листрата.
Дело не раз доходило до драк — идейных теоретически и кровопролитных по существу.
Дня через четыре Листрат заметил исчезновение двух самых отчаянных грабителей. Волосов доверительно сообщил, что эти двое посланы в Борисоглебск убивать губернатора. Листрат ужаснулся. «Тикать, — решил он, — тикать, иначе петля! Ежели убьют губернатора — тотчас нагрянут солдаты, оцепят лес, шайке и мне конец».
Он решил бежать. Подвернулся счастливый случай: Листрата позвали к костру вождей. Стукачев приказал ему пробраться в Дворики и передать Петру Сторожеву письмо, с обязательным личным и секретным вручением. Листрат должен был немедленно доставить ответ в Грибановский лес.
Листрат ликовал, но для вида похныкал, жалуясь на горемычную судьбу.
— Поймают меня! — отговаривался он, впрочем, не очень ретиво.
— Всех нас в конце концов поймают, — утешил его Токмаков. — А ты изловчись, чтоб не поймали.
Листрат не стал возражать. Ему до смерти надоело грабить мужиков, да и стыдно было: в жизни он не украл ничего чужого. По горло был он сыт болтовней об убийствах и поджогах. Опротивел ему надменный вид лавочникова Николая, — после первой встречи он перестал узнавать Листрата. Особенно осточертела ему Спирова.
Уже на третий день Сашенька, у которой, как говорится, юбка не была каменной, завела Листрата в лес… Потом это вошло у нее в привычку. Надоела она Листрату до смерти.
«Ладно, — думал он, — лишь бы выбраться отсюда!»
Стукачев растолковал, как поближе и поудобнее пройти к Дворикам. Листрат собрался быстро. Проводить его вызвалась Сашенька. Листрат кое-как отделался от нее.
И вот он вышел из леса.
Воля!..
Листрат глубоко и радостно вздохнул. Солнце садилось в нежной золотистой россыпи. Вокруг расстилались поля, согретые вечерним светом. Широка и просторна земля наша! Широка и просторна воля!..
Листрат шел и пел.
«Авось есть дома приятели, выручат!»
В Дворики Листрат попал к вечеру следующего дня, до темноты прятался в поле, а ночью вышел к поповскому огороду.
Идти к Петру, с которым Листрат всегда был на ножах, он не хотел. Оставался один выход: дом Викентия. В нем жил новый поп, Катерина прислуживала ему и берегла добро старых хозяев. С Катериной Листрат всегда ладил. Она его накормит и спрячет до подходящего часа в закутке у печки — туда не заглянет ни одна живая душа.
Листрат пробрался к поповскому дому.
В щелке между ставнями он приметил свет, горевший в кабинете Викентия. «Неужто новый поп не спит? Вот кудлатый черт, — со злостью подумал Листрат. — И этот полуночник вроде Викентия!»
Он решил переждать. Свет через час погас. Листрат постучался в окно кухни, где спала Катерина. Никто не отозвался. «Тоже мне сторожиха! — озлобился Листрат. — Дрыхнет без задних ног!»
Он постучал по стеклу сильнее. Молчание. Забарабанил во всю силу.
Дверь, выходящая из сеней на крылечко, открылась, и Листрат услышал голос Тани.
«Вот здорово! Сама дома».
— Это я, барышня, Листрат, — сказал он тихо.
— Господи, Листрат, откуда ты? — отозвалась Таня.
— Скажу. Откройте, ради бога.
Звякнула щеколда. Листрат вошел в сени, Таня проводила его в кабинет, задвинула занавески, зажгла лампу.
— Ну, рассказывай, — приветливо сказала она.
Листрату хотелось есть, но попросить стеснялся.
Он потянул носом воздух, чтобы успокоить сердце, сильно бившееся от волнения. В доме пахло лекарствами. На письменном столе он приметил какие-то инструменты, вату, бинты и склянки..
— Да ты что, языка, что ли, лишился? — нетерпеливо воскликнула Таня. — Откуда ты заявился? Почему среди ночи?
— Сейчас, барышня, — Листрат перевел дух. — Сейчас все расскажу. Только дайте мне испить водицы. В глотке пересохло.
Таня налила ему воды. Он единым махом опрокинул в себя стакан, попросил еще, потом закурил. Таня с недовольной гримасой отмахивалась от махорочного дыма.
Листрат рассказал о борисоглебской истории, о встрече с эсерами.
— И что же ты теперь думаешь делать?
— Не знаю. Вовсе не знаю, — мрачно отозвался Листрат.
Некоторое время они молчали. Листрат курил. Таня ходила из угла в угол.
— Вот что я тебе скажу, только пойми меня правильно. — Она остановилась перед Листратом. — Я тут живу легально, начала практику, обзавожусь больницей. Пока отдаю под нее зал и спальню отца. И мне вовсе не с руки попадать из-за тебя в какую-нибудь историю, тем более Улусов не сводит с меня глаз. Пока я занимаюсь больными, и только. Ты понял меня? Поэтому этот дом для тебя закрыт.
Пустота опрокинулась на Листрата. Поповский дом и возможность пожить в нем хотя бы месяца два были последней его надеждой. Листрат хмуро смотрел на Таню.
— Что же мне, барышня, делать? — спросил он глухо.
— Переночевать можешь, а завтра я устрою тебя куда-нибудь. Можешь мне верить, я бы с радостью спрятала тебя здесь, но не могу. А сейчас иди спать. Ничего, утро вечера мудренее. И не сердись на меня, ладно?
— Да что вы, барышня! У вас дела поважнее моих, — весело ответил Листрат.
Тишина, спокойная сельская жизнь вернули Тане былую уравновешенность. Об отце она не вспоминала. Здесь она родит ребенка, здесь займется делом. Ее послала сюда партия. Но партии нет никакой выгоды в том, чтобы, начав работу, она немедленно провалилась.
Ольге Михайловне, восторженно встретившей подругу, Таня объяснила, что будет помогать ей, но тайно, Ольга Михайловна все поняла. Участие и доброта Ольги Михайловны вносили в жизнь Тани свет, ласку и тепло.
Они гуляли по вечерам в полях, бывали на кургане около озера Лебяжьего.
Алексей Петрович сопровождал их, рассказывал о Мичурине и его чудесах, уговаривал Таню обновить мичуринскими сортами отцовский сад, вызывался сам съездить к Ивану Владимировичу за яблонями и вишнями.
Жизнь текла мирно. Таня наслаждалась природой, компанией Ольги Михайловны и Алексея Петровича — он ей нравился: веселый, певун, умница. Она сильно тосковала по Флегонту, но понимала: тоскуй не тоскуй, лей слезы не лей, он приедет, когда сможет, если вообще сможет, в лучшем случае, на считанные дни. Она глубоко прятала тоску и любовь, стараясь не обострять ее воспоминаниями.
Лука Лукич часто навещал сноху. После путешествия в Саров Ивану стало еще хуже.
— Грехи мои на нем. Его смертью меня господь карает! — жаловался старик. — Никем не мучими, сами ся мучаху.
Он безотлучно просиживал у постели сына, на стройке церкви бывал редко, да и то для того, чтобы побушевать и тем отвести душу. Церковь строилась медленно, подрядчик попался неповоротливый, да к тому же и приворовывал.
Наведался к Тане Улусов, отменно вежливый, предупредительный, целовал ручку, а глаза рыскали вокруг в поисках крамолы. Но крамолы в доме не замечалось.
Как-то вскользь спросил:
— Что поделывает ваш супруг?
Таня охотно ответила, что он, слава богу, здоров, служит комиссионером одной крупной фирмы и все время в разъездах.
— Не собирается навестить вас? — спросил Улусов.
— Обещал, — коротко ответила Таня. — Но не наверняка.
Хлопоты о больнице Улусов взял на себя, рассудив, что под этим благовидным предлогом он сможет чаще бывать у Тани и без помех наблюдать за нею.
Таня охотно передоверила Улусову официальную часть, связанную с открытием больницы, и сердечно, (так, по крайней мере, Улусову показалось) поблагодарила его за внимание.
— Прогресс необходим, — заявил он. — Меньше недовольства, меньше простора для революционеров.
— Разумеется, — сказала Таня, смотря ему в глаза. — Вы совершенно правы, Никита Модестович. Побольше школ, агрономов, больниц, побольше земли крестьянам и жалованья рабочим — и все будет в порядке.
Улусов ничего не понимал. «Может быть, она действительно выбросила из головы революционную блажь? Дай-то бог! Одним преступным гнездом на участке меньше. Займется делом, начнет лечить этих сиволапых, глядишь, и сама вылечится!»
И принялся за устройство больницы с необыкновенным усердием, пожертвовал на постройку лес из имения, о чем не преминул раззвонить на всех сходках, выпросил на больницу денег у земства.
Листрат переночевал у Тани, у нее же провел следующий день, хоронясь от Катерины в риге. Потом пришла Таня и сказала, что Ольга Михайловна и новый учитель придумали, где спрятать Листрата.
Дождавшись вечера, Листрат пошел к матери. Она уже спала, когда он ввалился в ветхую избушку, охнула, запричитала… Листрат объяснил, что с ним приключилось, приказал молчать, попросил поесть, с жадностью накинулся на картошку, напился квасу.
Ближе к полночи Листрат пробрался к школе и спрятался в сарае. Через открытые ворота он видел залитый светом луны школьный двор.
Жизнь в селе постепенно замирала. Степан выбил из лопнувшего церковного колокола одиннадцать ударов, они далеко разнеслись по полям. Снова все затихло. На Большом порядке погасли последние огни.
«В родном селе, как волк, от людей хоронюсь!» — с горечью пронеслась мысль у Листрата.
Он задумался о своем бедственном положении, но заниматься этим пришлось недолго: из школы к воротам прошла Ольга Михайловна, — ее Листрат узнал по голосу, — и какой-то мужчина. «Должно быть, новый учитель», — решил Листрат.
Ольга Михайловна назвала мужчину Алексеем Петровичем. «Ага! Ясно — он!»
Разговаривали они долго, потом Ольга Михайловна сказала, что ей холодно и она сходит за платком. Учитель остался один. Листрат видел, как вспыхнула и погасла спичка, дымок повис в неподвижном воздухе.
Погрузившись в раздумье, Листрат не видел, как вернулась Ольга Михайловна.
— Ну, вот я и готова! — приглушенно сказала она. — Не понимаю, почему до сих пор нет Листрата.
— Я тут, Ольга Михайловна. — Листрат подошел к калитке.
— А мы-то вас ждем!
Листрат прижал к губам ее руку.
— Вот тот самый Листрат, о котором нам рассказала Таня. — Ольга Михайловна ласково потрепала Листрата по плечу. — Досталось тебе, бедняга!
— Ох, барышня, еле ноги унес! Дрожмя-дрожу, ну-ка сцапают!
— Ну-ну, — успокоительно сказал Алексей Петрович. — Мир не без добрых людей. Уж как-нибудь мы с Ольгой Михайловной и Татьяной Викентьевной позаботимся о тебе. Поживешь в селе, потом найдем тебе место.
— Пока будешь жить на кладбище в сторожке, — объяснила Ольга Михайловна. — Лука Лукич перестал туда ходить, да и не до того ему. Ты слышал, Иван помирает?
До Ивана ли было Листрату!
— Ладно, — сказал он. — А землянка в кургане не цела ли?
— Как будто, — неопределенно ответила Ольга Михайловна. — Да она тебе не пригодится, — обронила она, как бы отвечая на предостерегающий жест Алексея Петровича. — Еду тебе будем приносить вечером. Теперь иди. Алексей Петрович проводит тебя.
— Может, пойдем вместе? — просительно сказал Алексей Петрович.
— Если вам не будет скучно в моем обществе. — Ольга Михайловна лукаво улыбнулась.
До кладбища дошли быстро. Листрат отодрал доску, которой было заколочено окошко древней, полуразвалившейся сторожки, прыгнул внутрь, высунулся и сказал:
— Чудно, Ольга Михайловна? В прошлом году мы дядю Флегонта здесь хоронили, теперь я хоронюсь.
Они ушли, но Листрат еще долго слышал их приглушенный разговор невдалеке. Луна вышла из облаков. Листрат увидел, как Алексей Петрович привлек к себе Ольгу Михайловну.
Листрат тихо посмеялся. Через пять минут он уже спал.
Помер Иван. Угасание этой скорбной жизни началось еще по дороге из Сарова. Сознание не покинуло несчастного страдальца до последней минуты.
Перед тем как собороваться, умирающий позвал к себе Петра и Семена. Лука Лукич сидел у постели, слезы капали с его бороды.
Посмотрев на сыновей, Иван сказал:
— Деда не обижайте. Если дележ начнете, Сергея не забудьте, пусть его долю возьмет дед. Папаня, — обратился он к Лукичу, — ты долю Сергееву возьми на себя.
— Не о земном бы тебе думать, — сердито проворчал Петр.
— Грешен, грешен, Петенька! Простит мне господь последние мои земные думы. За младшего моего, за матроса, за цареву слугу голос поднял, только и всего. — Он помолчал, пошевелил высохшими пальцами. — Мирно живите, сыны, людей не обижайте. Никто нашим родом не был обижен, а дед ваш всегда был заступником за людей перед начальством и перед господом богом. Благословляю вас на трудную жизнь, не поминайте меня лихом.
Семен беззвучно рыдал, слушая эти слова; плакал горючими слезами Лука Лукич, мрачно смотрел в потолок Петр.
Благословив сыновей, Иван попросил ввести попа.
К вечеру он тихо скончался.
Похоронили, справили шумные поминки. На погосте Лука Лукич не пролил ни единой слезы, на поминках ничего не ел и с того дня все чаще начал поговаривать о смерти.
Неизбежность раздела семейства, чему Лука Лукич так долго и с таким упорством сопротивлялся, угнетала его.
Он потерял сына, и это было очень тяжело. Но он терял семейство, власть над ним и должен был пустить по миру несколько семей. И это было еще тяжелее.
Лука Лукич дал слово внукам и зятьям разделить хозяйство после смерти Ивана, но это обещание у него вырвали силой, в минуту душевного смятения и нравственной подавленности. Врожденная честность не позволяла ему взять обратно данное слово. Лука Лукич болел душой не за себя и тем более не за Петра. Он скорбел о судьбе внука Семена и своих замужних дочерей. Он-то знал, как гибелен для них раздел.
Как ни скромно было достатком хозяйство Луки Лукича, но все же люди голодали здесь куда реже, чем прочие обитатели Двориков. Побираться из сторожевского дома не ходили. Все добытое делилось поровну, потому что шло в общий котел. Один стоял за всех, и все за одного.
«На что клад, коли в семье лад?» — эту пословицу Лука Лукич повторял беспрестанно. Правда, лада в семье давненько не было, но все же видимость единства и согласия соблюдалась и сор из избы не выносился. Даже в семье никто не узнал о том, как Петр украл деньги, доверенные Луке Лукичу на постройку церкви. Не знали на селе и в доме о том, как, уличив Петра в краже, Лука Лукич избил его до полусмерти.
Честь семьи Лука Лукич хранил бережно.
Теперь все пойдет прахом!
Семья разделится: из одного двора, кое-как сводившего концы с концами, образуется шесть дворов. Пяти из них концы с концами не свести.
Нет, не хотел Лука Лукич плодить нищих. Слабый луч надежды еще согревал его. Он решил прибегнуть к помощи мира. Мир мог сорвать домогательства Петра или, на худой конец, отодвинуть раздел на неопределенный срок.
В селе не любили Петра. Сходка могла заявить о своем нежелании разрушить хозяйство, служившее образцом единства и трудолюбия. Можно было надеяться еще и на то, что мир не пойдет на дробление земли, и без того уже раздробленной на сотни жалких наделов.
Сельская беднота из одной ненависти к Петру станет против него, это Лука Лукич знал точно. История с каменоломней лишь подлила масла в огонь; жители Дурачьего конца и не думали скрывать своих злобных чувств к Петру.
Та часть мужиков, которая жила на Большом порядке и колебалась то вправо, то влево в зависимости от того, в какую сторону дул ветер, тоже недолюбливала надменного Петра, откровенно презирающего в равной степени бедноту и мужика со средним достатком.
Да и нахаловцы могли восстать против притязаний Петра. Его безудержная алчность, стремление подмять под себя всех, коммерческая жилка, способность легко воспринимать новшества страшили старозаветных нахаловских богачей. Такой конкурент был им ни к чему.
Прошла неделя после похорон Ивана Лукича. Как-то после обеда Петр завел разговор о разделе.
— Ну, дед, — переминаясь с ноги на ногу и не смотря Луке Лукичу в глаза, сказал он, — пора делиться.
— Хоть бы сорокоуста обождали, нехристи, — выдавил Лука Лукич. — Не терпится тебе, волчонку, показать свои когти.
— Про когти — это уже наше соображение, — сурово заметил Петр. — Скоро страдная пора. Делиться надобно до первого зажина. Пускай каждый сыплет свое в свой амбар.
— Где это вы амбарами разживетесь? — с презрительной усмешкой спросил старик. — Амбары! Ложками-плошками обзаведитесь поначалу, голь несчастная!
— Насчет ложек-плошек это тоже наше рассуждение, — сумрачно ответил Петр. — Давай раздел, и шабаш.
— После сорокоуста, — упрямо твердил старик.
— Ладно, справим сорокоуст, — согласился Петр.
Справили. Потом Лука Лукич уехал в Тамбов по церковным делам. А там наступила страдная пора. Так старик дотянул до осени. Убрали хлеб, картошку, свезли солому с поля; Петр снова поднял разговор о разделе.
— Помру вскорости, тогда и делитесь, — отмахнулся Лука Лукич. — Кости ноют, под вздох подкатывает, ноги холодеют.
Петр уставился на деда: не брешет ли?
Нет, Лука Лукич не притворялся.
То ли простудился он во время поездки в Тамбов, то ли последние переживания надломили его силы, но он сдал. С трудом поднимался Лука Лукич по утрам, весь день ходил, покряхтывая, лицо часто искажалось от боли. Домашние укладывали его в постель, а он огрызался.
Напрасно Лука Лукич пытался на ногах перебороть болезнь, «загнать ее внутрь», как он говорил. Однажды он лег, утром не встал, как-то сразу обессилел, а к вечеру впал в беспамятство.
Пришла Таня, осмотрела свекра, дала порошки. Порошки не помогли. Позвали Фетинью… И она ничем не облегчила страдания Луки Лукича.
Лука Лукич лежал в полузабытьи месяц, другой. Третий месяц был на исходе — старик не вставал, но и помирать не желал.
Петр ходил раздраженный и злой.
— Вот живуч, старая кость!
Прошла масленица, наступил великий пост. Лука Лукич все еще болел. Петр потерял остатки рассудка. Злоба душила его.
В глухую мартовскую ночь он задами пробрался к новой пятистенке Фетиньи и с великим страхом постучался в дверь. Фетинья встретила Петра злобным колдовским ворчанием.
— Карда-барда-худыбарда? — сказала она, нарочно гнусавя. — Ахты-маты?
— Ты это брось! Я к тебе по делу.
— Воронье твое дело, — продолжала гнусавить бабка, — черное твое дело.
— За чистыми делами к тебе ходить не к чему, — усмехнувшись, ответил Петр. Ему стало легче, страх как-то вдруг прошел. — А вон мой дед, — продолжал он, — говорит, что скоро к тебе и за черными делами перестанут ходить. Врет, мол, дура, слаба стала.
— Кыш, кыш, стервенок, — взбеленилась Фетинья. — Твой дед на колу повиснет, на коряге подохнет.
— И то пора, зажился, продыха никому не дает. Ох, как он тебя славит! Вот поснимают у тебя черепа с шестов! Не посмотрят, что ты до царей вознеслась!
— Мышка-крышка! — тоненько закричал Павша-Патрет. — Павша-правша!
— Замолчи, бесово племя! — цыкнула на сына Фетинья.
— Прогони отсюда дурачка, — сурово сказал Петр. — Мне с тобой надо поговорить.
— Павша, — распорядилась Фетинья, — ступай на двор.
Павша-Патрет словно и не слышал слов матери — сидел на полу и строил что-то из щепок. Петр поднял его за шиворот и выпроводил пинком за дверь.
Павша выл, лягался, но это ему не помогло.
— Чего же ты его обижаешь? — загнусавила Фетинья. — Что же это ты с ним так немилосердно?
— Бабка, мне прохлаждаться некогда.
— А что тебе надобно, миленок?
— Ты моего деда любишь?
— А тебе-то что?
— Слушай, дед и мне и тебе помеха. Он только и знает, что поносит тебя.
— Это дело, миленок, будет стоить дорого, — с опаской проговорила Фетинья. — Это дело тонкое, каторгой, миленок, пахнет.
— Я тебе дам четвертную, — сказал Петр. — После панихиды еще одну.
— Омманешь, миленок. Род-то ваш хитрющий.
— Обману — и на меня порчу напустишь.
— И напущу. Уж ты тогда тоже от меня не уйдешь, — пригрозила Фетинья.
— То-то и оно! — Петр повертел четвертным билетом перед носом Фетиньи.
— То дело сотенную будет стоить, миленок, — непререкаемым тоном заявила Фетинья. — Меньше не возьму. Зато и снадобье дам!.. Человека оно не враз душит, а полегонечку. — Фетинья хихикнула. — В нутре от него человек ничегошеньки, то есть, не чувствует. Три раза дашь — зови попа. Ежели доктора потребуют, на куски разрежет — ничего не найдет. Такое снадобье дорого стоит.
— Ладно, — холодно ответил Петр.
— Отвернись, отвернись! — зашипела бабка.
Петр отвернулся. Фетинья долго шарила в сундучке, потом окликнула Петра и дала ему что-то завернутое в тряпицу.
— Смотри, пока не спрячешь, молитвы не читай, враз со снадобья вся сила сойдет. Не постись, белой лошади берегись, от черной девки хоронись. Сыпь снадобье, куда хошь — в воду или в чай по щепотке, а через двенадцать дён готовь гроб. Чох-чох, перечох, черт-дьявол, черный мох…
Петр сунул Фетинье деньги и опрометью кинулся к двери — дрожь его проняла. Из-за угла выскочил Павша Патрет, заплясал перед Петром.
— Дай табачку на цигарочку, дай. А то всем скажу, как вы деда Луку порешить задумали.
Петр отпустил Павше затрещину и задами прошел домой.
Андриян устал от жизни с больным Лукой Лукичом. Бессонные ночи изводили старого унтера. Он попросил Петра сменить его у постели деда. Тот, покобенившись, согласился.
Лука Лукич часто просил пить. Перед рассветом Петр добавил в воду снадобье Фетиньи. На старика оно подействовало как бы даже и хорошо, он крепко заснул и не бредил. Утром ему сделалось хуже, еще хуже стало к вечеру, ночью он бредил беспрерывно.
Жутко было Петру слушать деда, так страшно становилось — хоть сейчас же долой из избы. Но жестокость натуры, крайнее озлобление на деда и виды на будущее поддерживали в нем решимость добиться своего.
Иногда Лука Лукич приходил в сознание, просил пить, а напившись, откидывался со стоном на подушку и долго глядел в потолок. Потом переведет глаза на Петра, осмысленным, пронзительным взглядом упрется в него, застынет так на несколько секунд и опять застонет, закричит, зашепчет неразборчивое…
На восьмую ночь Петр дал деду еще одну порцию снадобья; Лука Лукич мгновенно успокоился, а днем сказал, что ему пришел конец. Домашние всполошились. Прасковья склонилась к нему.
— Батя, — сказала она сквозь слезы, — что ты?
Лука Лукич молчал, упершись взглядом в потолок.
— Худо тебе, батя?
Лука Лукич перевел на нее взгляд, покачал головой. Глаза его были светлыми, и весь он казался просветленным. Он выпростал исхудавшую руку из-под тулупа, погладил Прасковью по голове, слеза выступила у него.
Прасковья взвыла, завыли бабы, собравшиеся в старой избе, засопел Андриян.
— Ты уж не помирать ли собрался? — спросил старый солдат.
— А кто тебе, дураку, это сказал? — Лука Лукич рассмеялся.
Все так и обмерли.
Лука Лукич заснул… Ночью с ним спал Андриян, и снова бред навалился на старика. Андриян выдержал две ночи, затем Петр сменил его. После первых петухов старик пришел в себя.
— Зажги ночник, — попросил он внука. — Тёмно, душно, ох-ох, душно, тёмно!
Петр зажег лампаду.
— Тёмно, душно! — вскрикнул Лука Лукич и затих, словно его свалил удар.
Петр подошел к деду, прислонился ухом к груди: сердце под рубашкой билось едва слышно.
«Кончается, — Петр положил руки деда крестом на груди. — Слава богу, кончится без третьего порошка!»
Петр заснул. Разбудили его бредовые выкрики Луки Лукича. Он метался, вершковые доски кровати трещали под ним, он сбрасывал с себя тулуп, которым был накрыт. Петр едва справился с ним. Лука Лукич снова притих.
Пропели третьи петухи. Лука Лукич попросил пить.
«Вот старый дьявол, никак не подохнет. Ну, силен наш род! Нет, надо эту лавочку кончать!» — решил Петр.
Он зачерпнул ковш воды, оглянулся на деда, — тот бормотал что-то, — подошел к лампаде, высыпал на свету в ковш остатки снадобья, обернулся… И увидел: Лука Лукич смотрел на него осмысленным взглядом. Петр испугался и уронил ковш. Лука Лукич соскочил с кровати, поднял ковш и что было сил ударил им Петра по голове.
Когда Петр очнулся, деда в избе не было: тулуп лежал на постели, в углу чернела одежда старика — сам он исчез.
Петр отмыл с лица кровь и вышел на улицу. Было морозно, вокруг луны застыло бледное сияние, предвещавшее холод. Петр возвратился в избу, зажег фонарь, разбудил Андрияна, рассказал, что произошло, не упомянув, конечно, о самом главном. Они обшарили двор, ригу: Луки Лукича нигде не оказалось…
А он в эти минуты полз по снегу в одном исподнем, подолгу лежал на одном месте, но остаток сознания и холод гнали его дальше. Переваливаясь через сугробы, разгребая снег слабыми руками, он упрямо полз к своей цели — к избе Фетиньи. Услышав стук, она открыла дверь.
Лука Лукич, перевалившись через порог, прохрипел:
— Ну, собака, заколдовала — отколдовывай, не то вместе помирать!
Фетинья подхватила его под мышки и втащила в избу.
Павша-Патрет проснулся, увидел Луку Лукича и дурно заголосил:
— Отравили, отравили! Люди хрещеные, люди добрые, ратуйте, он мне табачку дал! Отравили, отравили!
Подвывая, он шмыгнул к двери, открыл ее и с криком: «Отравили, отравили, он мне табачку дал! Всем скажу, всем скажу!» — выбежал из избы.
Фетинья погналась за ним, да где там! — у дурачка ноги быстрые. Понимая, что огласки не избежать, Фетинья взвалила Луку Лукича на кровать, прикрыла тулупом, развела в печке огонь, поставила горшок, кинула в него какие-то травы, листья…
Лука Лукич, согревшись, очнулся, застонал.
Фетинья бросилась к нему:
— Положи святой крест, что не выдашь, — заныла она. — Не я, Петька меня соблазнил. Он злодей, его вяжи!
— Помоги, — еле выговорил Лука Лукич. — Святая икона, никому ничего не скажу.
Через полчаса в избу Фетиньи набрались соседи, разбуженные воплями Павши-Патрета. Кто-то предложил поднять старосту, кричали об убийстве, чуть не поколотили Фетинью. Шум вернул Луке Лукичу сознание; он со стоном приподнялся: люди притихли.
— Уходите, — сказал Лука Лукич. — Сам пришел, болезнь скрутила. Фетинья не виновата, никто меня не травил. Уходите, бога ради.
Через три дня Луку Лукича перенесли домой. Он был в полной памяти. То ли помогли снадобья Фетиньи, то ли победила могучая натура Луки Лукича, — он начал поправляться.
Никто в семействе не узнал о том, что произошло ночью между дедом и внуком.
Когда Лука Лукич поправился, Петр снова заговорил о дележе.
— Скоро сев начнем. Так пусть каждый свою полосу пашет.
— Что ж, — вымолвил Лука Лукич с усилием. — Слово дадено. Но я мирской человек, я в обществе состою. Что мир скажет, тому и быть.
Петр оторопел: такого оборота он не ждал.
— Пойди к старосте, к Данилке, скажи, пусть кликнет стариков. Мир приговорит — хоть тем же часом начинайте крушить хозяйство, будь вы неладны!
Сходку назначили на воскресенье, а до того дня в «Чаевном любовном свидании друзей» дым шел коромыслом.
Петр, не жалея денег, собирал в кабак и поил до бесчувствия всех, кто мог положить тяжелую гирю мирского приговора на его чашу. Еще никогда не видели Петра столь почтительным и вежливым. Перед всеми он ломал шапку, разговаривал добродушно; даже голытьбе с Дурачьего конца перепало кое-что от его щедрот. Нахаловцев он встречал с поклонами в полспины, любезничал с мужиками и бабами, жившими на Большом порядке.
Он дошел до того, что, встретив Андрея Андреевича, начал с ним разговор о делах на строительстве чугунки и пригласил в кабак, будто забыл все грубости Козла и явную его ненависть к себе.
Андрей Андреевич охотно согласился гульнуть на чужой счет, а заодно предложил прихватить в компанию Никиту Семеновича. Петр поморщился, но за ямщиком все-таки послал.
Приятели крепко налегли на еду и выпивку. Иван Павлович не успевал таскать водку в чайниках. Под влиянием винных паров Андрей Андреевич и Никита Семенович полезли к Петру целоваться, клялись в вечной дружбе.
Веселились, пили и ели часа четыре; Петр терпеливо сидел с пьянствующими приятелями, говорил им льстивые слова, а когда завел разговор о разделе, и тот и другой вдруг перестали понимать все на свете, отказывались слушать доводы Петра и несли вздор.
Ничего от них не добившись, плюнув с досады и рассчитавшись с лавочником за угощение, выброшенное словно в помойку, Петр ушел из кабака. Приятели, оставшись наедине и допивая водочку, веселились напропалую: ловко они провели волчонка!
Лука Лукич тоже не сидел сложа руки. Правда, он никого не поил и не угощал, ни перед кем не заискивал, но с почтенными людьми вел долгие разговоры о разной премудрости, сводя все к одному: «Нищих плодить миру не к чему, и так их предостаточно…»
Сходка собиралась лениво: кто еще спал после праздничного обеда, другие просто судачили на завалинках у изб. Наконец собрались.
Около волостного правления на бревнах, лет десять гниющих под дождями, и на скамеечках вокруг правленского дома расселись старики и взрослые мужики, имевшие право решать мирские дела. Молодежь и ребятишки жались по сторонам.
На крыльце восседали нахаловцы, чинные, бородатые, в праздничных поддевках, туго перетянутые цветными кушаками, с палками в руках. Тут были братья Туголуковы, рыжие близнецы Акулинины, старик Зорин, толстый и важный Молчанов. Здесь же сидел лавочник Иван Павлович. Поближе к центру круга разместились мужики с Большого порядка.
Лука Лукич пришел на сходку одним из последних и скромно занял место на бревнах рядом с Фролом. Тут же пристроились Андрей Андреевич и Никита Семенович; один с одного бока, другой с другого. Они что-то нашептывали старику.
Петр, Семен и зятья Луки Лукича, окруженные родней, стояли на противоположной стороне круга. Народ разговаривал всяк о своем. Ребятишки баловались около смрадной лужи. Парни втихомолку заигрывали с девушками.
Нахаловские старики медлительно переговаривались, нюхали табак, угощая друг друга, трубно чихали, возбуждая тем смех в передних рядах, хвалили или порицали качество табака, толковали о мирских делах, о погоде, которая «слава тебе, оссподи, кажись, пошла на устой, а дело, сват, оно идет к севу, так что как раз все и приходится…»
Появился сельский староста Данила Наумович. Ради праздника он вырядился особенно старательно: волосы его были намаслены и блистали, блистали новешенькие калоши на сапогах, блистало жирное, вспотевшее от ходьбы лицо.
Голос старосты, окончательно осипший от чрезмерного потребления холодного кваса, служил постоянным предметом издевок. Так случилось и теперь: едва Данила Наумович приблизился к правлению и, сняв шапку, поклонился миру, Никита Семенович заметил:
— Голосок не поставил, Данила?
Все рассмеялись.
— Ты бы, Данила, к докторам подался. Болтают, будто нынче вместо пропитого голоса могут приспособить медную трубку: вставят в горловину — и рыкай вроде дьякона, — сказал Андрей Андреевич.
Снова раздался хохот.
Данила Наумович, привыкший к глумлениям, ушел в правление и вышел с папиросой. Ареф вытащил из правления стол, две табуретки и ушел, ругая всех на чем свет стоит.
Сперва сходка решала разные мирские дела.
Когда с ними было покончено, все замолчали. Мужики ждали, кто из Сторожевых первым начнет разговор о разделе. Лука Лукич помалкивал. Хранил суровое молчание Петр; молчали сгрудившиеся вокруг него зятья.
— Луке-то Лукичу, старики, — крикнул Никита Семенович, — приличнее бы не на бревнах, а на крыльце сидеть… Почему нахаловцы, свои животы выставив, сидят на крыльце ровно тебе тумбы? Чего такого они для мира сделали? А Лука Лукич пострадал за правду.
— Желаем, желаем, — раздались голоса. — Иди, Лука, на почетное место.
— Садись, Лука, серёд нахаловцев, — громко сказал Фрол. — Эй вы там, посторонитесь! По чести и место. И не спорьте со мной.
Мир одобрительно зашумел.
Лука Лукич поднялся, поклонился пароду и перешел на крыльцо. Снова замолчала сходка.
— Стало быть, старики, — начал Данила Наумович, — тут такое дело… Тут дело такое, — прибавил он глубокомысленно, но, ничего больше не придумав, почесал бороду и замолк.
Петр решительно тряхнул головой и вошел в круг.
Богатеи, сидевшие на крыльце, зашевелились. Старик Зорин посмотрел на Петра, словно видя его впервые, и, обратившись к Луке Лукичу, сказал:
— Так что, Лука, внук твой, как нам известно, имеет на тебя обиду. Жалуется твой внук Петька, будто ты притеснения чинишь семейству. Каково, а? Жалуется! — Он хихикнул.
— Именно! — выкрикнул Петр. — Именно обида, Семен Тимофеевич.
Сходка разом зашумела. Андрей Андреевич сорвался с места, подскочил к Петру и громко заговорил, комкая в руках шапку:
— Какая такая обида тебе учинена, а? Ишь ты! Чем изобидел тебя, тихонького да махонького, Лука Лукич? Мир, вы знаете такого человека, кого бы Лука Лукич обидел словом или делом?
— Давай, давай, Андрей, выкладывай! — перекрывая гул толпы, крикнул Никита Семенович. — Дай ему, волчонку, под самые микитки. Эка сказал: Лука обидчик! Да наш Лука, братцы, чище голубого неба, белее самого белого снега. А тут про него такое…
Сходка кричала и волновалась, люди несли всяк свое, ругаясь и перебивая соседей; то там, то здесь вдруг возникал хохот, тучей висели над толпой ругательства. Кто угрожал Петру, кто защищал его.
Данила Наумович терпеливо ждал, когда уляжется шум.
Петр столбом стоял около крыльца, нервно сжимал и разжимал пальцы, глаза его горели. Семен трусливо озирался вокруг. Зятья скучились — между ними шла грызня. Один укорял другого в том, что именно он, а не кто другой выставил на позорище семейство.
Лука Лукич сидел, понурив голову, и вздыхал.
Крики прекратились: надорвав глотки, люди замолчали. Тогда Петр, сдерживая клокотавший гнев, обратился к сходке:
— Мир! — Он поклонился народу. — Обида такая: дед наш Лука Лукич, про него ничего худого и мы не скажем, обещал нам раздел после смерти батюшки нашего, Ивана Лукича. Раз обещал — делай. На том стоим я, брательник мой Семен Иванович и наши зятья. В семействе воли нам нет, а люди мы в летах и вполне можем хозяйствовать сами по себе. Такая наша обида, старички, а ваше суждение для нас будет вроде закона. — Он снова поклонился и отошел в сторону.
Семен, не двинувшись с места и мигая глазами, закричал благим матом:
— Бабы у него вроде как в крепостные времена, старики! Он баб извел на работе, а куда капиталы от той сатанинской работы прячет, то нам неизвестно.
— Бабник! — бросил ему в лицо Андрей Андреевич. — Ты бы на сходку свою бабу привел, дур-рак! Да твоя баба таких, как Лука, четверых сожрет и не подавится.
Встал Лука Лукич.
— Конечно, старики, вы дали прошибку, дозволив моему внуку Петьке первым выскочить на сходке по нашему семейственному делу…
Старики важно закивали головами, как бы сознавая, что вина их действительно велика и Лука Лукич вправе покорить их за допущение такой слабости.
— Верно! — согласился один из Акулининых. — Это наша промашка, Лука. И старосте Данилке надо на носу зарубить — не давать молокососам на сходке верховодить, Эк, чего вздумали, первыми выскакивать!
Лука Лукич продолжал спокойно и уверенно:
— …Петру, Семену и зятьям слово насчет раздела мной дадено. Но, старики, не было еще на нашем селе порядков, чтобы по таким делам мир не имел своего суждения.
Сходка была довольна словами Луки Лукича: он в меру и благоразумно польстил народу. Люди одобрительно зашумели.
— Отцы, никого я в кабаке не подпаивал, чтобы на свою сторону перетянуть, как то делал внук мой Петька…
В толпе послышались неразборчивые крики и смех.
— Да уж, — выскочил Андрей Андреевич, — поторговал наш пузан на этой неделе, братцы! Я сам на Петькины деньги гулял, пропади он пропадом!
Петр прорычал что-то, но голос его затерялся в общем шуме.
— Но это, отцы, — говорил между тем Лука Лукич, — только присказка. Сколько годов я жил, столько годов собирал свое хозяйство! Конечно, оно не в пример вашим, отцы, — он качнул головой в сторону богатеев. — Однако сами знаете, голодом семейство я не морил, в подпаски ребятишек не отдавал, Улусову руки не продавал…
— Работали на тебя как полоумные! — выкрикнул Семен. — Ради кого хребтовину гнули? Не желаем!
— Слыхали, отцы, что внук мой Семен сказал перед всем честным миром, будто я работой его давил, — с веселым блеском в глазах сказал Лука Лукич. — Старики, на кого все в дому шло? Семен на меня кричит, а вы, отцы, сосчитайте, кому из хозяйства приходилась главная доля? У Семена семеро ребятишек, ведь это понять надобно. Настругал-то он их настругал, а кто кормил? Да нешто он один? А я не кормил их? Теперь он раздела просит. Отцы, ведь его кровные дети в побирушки пойдут. Сердце мое кровью обливается, когда думаю, что будет делать Семен. Одна-то пчела, отцы, много ли меду натаскает? На меня, слышь, хребтовины гнули! — Лука Лукич скорбно покачал головой. — Да много ли мне надобно? Как и каждый человек, один обед ем, три ковша воды в день выпиваю. Не ради ли их старался? Не ради ли их каждому грошу счет вел? Чей был глаз в хозяйстве, чья указка?
— Дубьем на работу выгонял! — начал один из зятьев. — Село дрыхло, а мы уже на дворе.
Старики недовольно зашевелились.
— Погоди, Парамошка, — сказал толстый Молчанов. — Ты Луке Лукичу дай высказаться, а тебя, молокососа, мы и слушать-то не желаем!
— Точно, — добавил второй Акулинин, косоглазый мужик, одетый в дорогую шубу на лисьем меху.
— А почему ему молчать? — спросил кто-то из толпы. — Парамошка ко мне то и дело с жалобой приходил: невмочь, мол, батюшка, жить, вовсе нас Лука заездил!
— Эх, Прокопий, Прокопий! — укоризненно заговорил Лука Лукич, обращаясь к свату. — Тебе бы своего Парамошку уму-разуму с малолетства учить. Парамошка, отцы, во всем моем дому самый отчаянный лодырь, — это и все прочие могут сказать.
Зятья насупились и косо поглядели на молодого сытого парня; в семье Парамона не любили за леность.
— То-то и оно, — возвысил голос Лука Лукич. — Конечно, дому без хозяина, как человеку без головы. Иной раз и постращаешь, иной раз и по затылице кого… Не без того, старики! Сами хозяева, сами знаете — молодые на работу не споры, им бы с женами подольше поваляться, им бы погулять… — Он помолчал. — Не вам от меня обида, ребятушки мои, вы меня обидели!
— Им не дай хорошего кнута, — поддакнул Фрол, — они до полдня проваляются.
— А кто это ему такую власть дал — кнутом размахивать, — послышался голос из толпы родных, окружавших сторожевских зятьев. — Скажи, пожалуйста! Мы ему в дом наших ребят не для кнутобойства отдавали.
— Замордовал! — раздался вопль из той же толпы.
— Делить, делить! — понеслись крики.
Лука Лукич поднял посох. Люди замолчали.
— Вот тут начали кричать: делить, мол, делить! Головы ваши неразумные. А о том вы подумали: ведь в братчине все, в складчине… В согласном-то стаде, наши отцы говаривали, и волк не страшен. Ну, разделю я их, что будет? Одному хозяйству поруха, шести — по миру идти. Отцы! — воззвал Лука Лукич к сходке. — Ведь оно сказано: сноп без перевясла — солома! Размотают мой дом, разрежут землю на малые кусочки, все пойдет прахом… Или мало нищих на селе, что вам охота еще шесть нищих семейств к тем, что есть, добавить? Или мало на селе горя, чтобы еще горюшка подлить? Рассудите нас. Я все сказал.
— Теперь, старики, пожалуй, и Петьку можно послушать, — просипел Данила Наумович.
— Желаем, желаем!
Петр одернул поддевку, снял шапку и вышел на круг. Сходка притихла, все головы вытянулись, старики подставили к ушам ладони, чтобы лучше слышать.
— Так, отцы… Дед все сказал. Мы не перечили, не орали. — Он солидно помолчал. — Хозяйство наше, старики, все равно рушится, потому как дед наш Лука Лукич от дома отбился. Он строит храм и на той постройке, вы сами знаете, пропадает целыми днями.
— Эй! Ты про храм помолчи! — прикрикнул на Петра Фрол. — Это божье дело, мы его всем миром Луке Лукичу поручили. И не тебе за то выговоры миру чинить!
— Я не то, чтобы выговоры, — оправдался Петр, — я про хозяйство… Храм, известно, дело божье, а дом? Что дом без хозяина? Дед в разъездах: то по одному мирскому делу, то по другому… Кому он хозяйство оставляет? Андрияну. А чем Андриян займается? Как грош заведется — в кабак.
Народ долго смеялся. Лука Лукич гневно хмурился. Старики толкали его в бок и что-то шептали.
— Теперь еще скажу. Дядя наш Флегонт в бегах…
— Помолчи о Флегонте! — с яростью выкрикнул Лука Лукич. — Зачем Флегонта касаешься? Какое тебе, волчонок, дело до Флегонта?
— Пусть говорит, — поддержал Петра один из Туголуковых, желая показать свое уважение к власти, против которой, как все знали на селе, пошел Флегонт.
Сходка пошумела и успокоилась.
— Дядя наш Флегонт Лукич, — продолжал Петр, — разыскивается начальством за свои злодейские дела, а наш дед того смутьяна ждет не дождется. Рассудите сами: то он возле церкви, то он в разъезде, то он сидит на погосте у сторожки и все на дорогу поглядывает, сынка своего ненаглядного, Флегонта Лукича, поджидает. Да и не он один Флегонта ждет! — Петр уперся взглядом в Андрея Андреевича. — Вот и он, отцы, ждет не дождется Флегонта, чтобы опять такое же устроить, что у нас было.
Сходка пришла в необыкновенное возбуждение. То там, то здесь образовались отдельные группы, где каждый толковал о своем. Народная толпа колыхалась, со всех сторон неслись выкрики, оскорбительные прозвища; охрипшие голоса мешались в кучу, никто никого не слушал.
Стороннему наблюдателю могло показаться, что мир забыл о главном и занимается бог знает чем… Сосед ругался с соседом из-за каких-то давнишних обид, ругань переходила в отчаянную свалку. Мужики налетали друг на друга, хватали за полы поддевок, петушились и были готовы каждую минуту к драке, но тут взрыв шума, возникший в другом месте, отвлекал их; люди шарахались из стороны в сторону… Кто-то взбежал на крыльцо и говорил оттуда, путаясь в словах. В других местах тоже несли околесицу.
Андрей Андреевич и его соседи с Дурачьего конца подбегали к крыльцу и ввязывались в яростные споры с нахаловцами, припоминая им мироедство, обкладывая Туголуковых и Акулининых последними словами, изрыгая проклятья и прося у бога ниспослать на их головы все небесные кары. Нахаловцы отбивались, обвиняя народ в делах столетней давности. Иные громко говорили, ни к кому, в частности, не обращаясь, да их никто и не слушал, другие горланили только ради того, чтобы произвести как можно больше шума. Весь запас обидных колкостей, попреков, все старые счеты выкладывались начистоту. Глаза у всех покраснели от возбуждения, в воздухе мелькали палки.
Данила Наумович с осоловелыми глазами наблюдал за разгулявшейся стихией. Он был спокоен: все сходки испокон веков так же начинались, но совсем по-другому кончались.
В этом нестройном шуме голосов, во всеобщем волнении в конце концов выкристаллизовывалось мудрое мирское решение. Тут все имело свой глубокий смысл. Здравый народный рассудок почти всегда побеждал, и скандальная сходка расходилась, разумно решив дела села.
В этой буре народных голосов и мнений, во всеобщем волнении спокойным оставался только Лука Лукич. Он сидел недвижимый и думал спокойно и сосредоточенно: казалось, шум, вопли и ругань, раздававшиеся вокруг, не доходили до его слуха.
Ему стало ясно, что после слов Петра он уже не сможет жить с ним под одной крышей. Перед всем миром внук учинил донос на него и на Флегонта. Самое худшее, что мог сделать Петр, он сделал. В отношении Луки Лукича с семейством и со всем селом Петька замешал самое дорогое и сокровенное, что осталось у старика. Не то чтобы Лука Лукич безоговорочно одобрял линию жизни младшего сына. Но он знал, что все невзгоды, претерпеваемые Флегонтом, все муки и страдания, ссылка в Сибирь и каждый день, полный опасностей, скитание по белу свету без теплого угла к ночи — все это ради народа, ради его счастья. Много на свете людей ищут счастья для народа… Сам Лука Лукич жил в постоянных поисках его. Много путей к нему: у одного один, у другого — другой. Одним путем шел Лука Лукич, другим — поп Викентий, третьим идет Флегонт. Кто знает, может быть, путь, избранный Флегонтом, наилучший и наикратчайший к достижению того, о чем мечталось Луке Лукичу: чтоб сыт был народ, чтобы не было на свете обмана и несправедливости, чтобы отдали землю тем, кто поливал ее своим потом.
Он так углубился в свои думы, что не слышал, как умолк шум в народе и как снова заговорил Петр. Прошло немало времени, прежде чем до его сознания донеслись слова внука:
— …мало вам, отцы, той дани, которую наложили на село после бунта против начальства в прошлом году? А кто бунт начал, кто на него народ подбил? Флегонт, дядя наш! Он в яме, ровно зверь, прятался. Мы тогда ему поверили как олухи, следом за ним пошли. Старики, на чьих спинах начальство отыгралось? Флегонт дал тягу, а казацкие плети достались кому? У меня спина до сей поры в рубцах. Остановил тогда дед своего сына? Отговорил он его от того, чтобы не подымать голь перекатную против Микиты Модестыча? — Петр передохнул и снова громко заговорил: — А я еще и то скажу, старики. В прошлом году Флегонт поднял нашу голь перекатную на начальство. Теперь Флегонт за богатеев возьмется. Я сам слышал, как он говорил мужикам, что скоро, мол, всем «нахалам» полная крышка. Он и тутошние его дружки спят и видят, как бы Туголуковых, Акулининых и Зориных вчистую разорить и самим на их землях встать. И этого бунтовщика наш дед почитает за первеющего человека. Невмоготу нам с ним жить, ежели он заодно с бунтовщиками.
Андрей Андреевич скосил на Петра глаза, и тот увидел в них неистребимую ненависть и угрозу. Страшно стало ему, так страшно, как не бывало никогда. Петр съежился, пробормотал что-то невнятное и ушел из круга. К нему бочком протиснулся Никита Семенович и, жарко дыша в ухо, прошептал:
— Ну, Петенька, теперь поберегись. Теперь мы тебя, сукиного сына… — и, не докончив, плюнул и отошел.
Нахаловцы, устрашенные словами Петра, в мрачном молчании поглаживали бороды и вздыхали, подняв глаза к небесам, где медленно плыли облака.
Мир ждал, что скажет Лука Лукич.
Идя на сходку, он был полон решимости отстоять дом от разрухи. Он не хотел срама для семейства и вовсе не держал в мыслях сказать на сходке что-либо такое, что бы подкосило Петра в мнении всех мужиков: и богатых и бедных.
Внук первым ударил Луку Лукича, ударил в самое уязвимое место. Это была кровная обида. Не будучи злопамятным, Лука Лукич кровных обид никому не спускал. Он не простил обиду, нанесенную ему царем, не простил Викентия. Петр не рассчитывал, что дед в борьбе с ним пойдет на самое последнее.
Лука Лукич пошел око за око, зуб за зуб.
— Мир, — сказал он тихо, но все услышали его. — Народ! Я сколько жил, столько лет не выносил сора из своей избы. Я и на сходку шел, не думая класть позор на кого-нибудь из своего семейства. — Он помолчал и с решимостью сказал: — На раздел я ныне согласен, потому что с Петром, внуком моим, нам под одной крышей больше жить невмочь.
В народе произошло волнообразное движение, но никто не проронил ни слова.
— Однако упреждаю вас, отцы, выпускаете вы на волю-волюшку такого волка, какого отродясь на нашем селе не бывало.
Петра при этих словах передернуло.
— Долго я от вас кое-что таил, но теперь скажу, чтобы знали вы, какого злодея держал я в семействе. Он, отцы, на свои волчьи дела украл деньги, мне вами доверенные на построение храма. За это воровство был Петька мною бит без пощады. Может, припомните, три дня он не выходил из избы? Это он оттого не выходил, что я избил его чересседельником, отучая тем от воровства. И те рубцы на его злодейской спине не кем-нибудь, а мною оставлены, чтобы век помнил, как воровать чужое добро.
— Поклеп! — истошно закричал Петр. — Поклеп, отцы! — Он уже раскаивался в том, что начал свару с дедом. — Не было такого, старики. У-у, старый хрыч!.. — Он погрозил Луке Лукичу кулаком.
— Ты не очень-то размахивайся! — осадил его Фрол. — А то и мы на тебя размахнемся!..
— Старики, — завопил Андрей Андреевич, — да вы помните хоть единый случай, чтобы Лука Лукич нас обманул?
— Говори, говори, Лука! — раздались крики.
Лука Лукич перекрестился.
— Мир, не солгал я перед вами ни единым словом. Крест святой на том кладу. Эти деньги Петьке нужны были, чтобы взять у Микиты Модестыча в ренду каменоломню, где на него, на Петьку, люди за гроши ломали спины. А ну вспомни, Тимофеевич, вспомни и ты, Ларивон Михайлович, и ты, Пров Силыч. — Лука Лукич обращался то к одному нахаловскому богатею, то к другому. — Вспомните, прибегал к вам Петька просить взаймы денег?
— Прибегал, — сказал Туголуков. — Как перед богом, мир, прибегал! Только дать я ему тех денег не дал. Да и ты, кум, да и ты, сват, сказывали, будто Петька Сторожев у вас деньги просил.
И сват и кум подтвердили, что именно так оно и было.
— Ему, отцы, те деньги Иван Павлович дал, а давая, выторговал у Петьки место в Каменном буераке, где он еще один кабак поставил. А ну скажи, Иван!
Иван Павлович покаянным тоном признался, что точно, был такой уговор.
— С той поры и до сего дня внук мой Петька, — медленно продолжал Лука Лукич, — в лютой на меня злобе. Еще потому на меня он злобится, что я подбивал людей бросить каменоломню, пока он не прогонит из приказчиков нехристя и самого лютого нашего ворога Карлу Карлыча Фрешера.
— Слава богу, прогнали! — вставил Андрей Андреевич, и все зашумели, вспоминая, как они отплатили Фрешеру за его издевки.
— И та злоба, старики, пусть не сойду я с этого места, пусть разразит меня гром и убьет молния, внука моего Петьку чуть не довела до смертоубийства.
Народ, услышав эти зловещие слова, замолчал. Все взгляды были теперь направлены на Петра. Он стоял, надвинув шапку на глаза. Мерцающий взгляд его исподлобья напоминал взгляд голодного волка, готового броситься на человека.
— Вы помните, отцы, как я чуть было не отдал богу душу? Внук мой Петька со мной в избе ночевал и меня порешил извести… Он меня опаивал колдовским снадобьем и чуть было не опоил… Мне колдунья Фетинья сама сказала, что то снадобье она Петьке продала. Она же его научила, как меня отравить, чтобы доктора ни к чему не могли придраться.
Никита Семенович подошел к Петру, размахнулся и отвесил ему здоровенную оплеуху, сначала по левой щеке, потом по правой. Петр мотал головой из стороны в сторону, но не сопротивлялся. Он понимал, что, если он поднимет на ямщика руку, его изобьют до полусмерти.
Все это происходило в полнейшем молчании. Лишь Данила Наумович вздыхал, беспокойно оглядывался и посматривал на дорогу: не едет ли, упаси бог, начальство.
— Все! — спокойно сказал Никита Семенович, вытирая полой поддевки окровавленные руки. — Теперь, Петр Иванович, мы с тобой за Луку в полном расчете. Дед твой стар и немощен. Тебе разбить волчью твою морду он не в силах. Так вот мир за него постарался. Так, народ?
— Так, так! — закричали в толпе, а отцы на крыльце важно закивали головами. — Что там ни говори, но на эдакое пойти!.. Деда родного травить… За это стоит…
Петр вытер кровь и хотел было выйти из толпы. Андрей Андреевич схватил его за рукав.
— Нет, шалишь! — бормотал он, вытаскивая Петра в центр круга. — Ты еще должон миру сказать, так ли все было, как Лука говорил. Мир желает посудачить с тобой о твоих злодействах.
— Пусти! — процедил Петр. — Никуда я не уйду, никого я не боюсь!
— А ну, скажи, Петр, — проговорил один из Акулининых, — было такое?
— Было! — с вызовом ответил Петр Иванович. Ему ничего не оставалось больше делать: Фетинья выдала его с головой.
— Слыхали, отцы? — обратился Лука Лукич к богатеям. — Вот он каков, наш богоданный внук. Он тут брехал, будто Флегонт хочет всех вас живьем сожрать. Сожрет ли вас Флегонт или не сожрет, на воде вилами писано, а уж этот волк шкуры с вас посдирает — дайте только ему волю. — Лука Лукич снял шапку и вытер вспотевшую от волнения плешь. — Точно, Флегонт в бегах, и где он теперь, я не знаю. Одно скажу: как я весь век за вас, мир, стоял, так и Флегонт за мирское дело стоит.
Гул одобрения прервал на минуту речь Луки Лукича.
— Отцы, пустил ли Флегонт кого-нибудь по миру? Нажил ли он богатство? Заставлял ли кого работать за грош в день до потери памяти, как то делал, к примеру сказать, Петр на своей каменоломне? — Лука Лукич возвысил голос. — Да разве в прошлом году Флегонт поднял вас на Улусова, а не ваша злая доля?
— Она, она! — То шумела беднота, среди которой особенно старался Андрей Андреевич.
— Флегонта не касайся! — солидно добавил Фрол.
Старик Зорин хотел было что-то сказать, но народ не захотел его слушать.
— Нахалам, братцы, — возопил Андрей Андреевич, — такие, как Флегонт Лукич, поперек естества, потому как он за нас стоит. Он наш друг сердечный, Флегонт-то Лукич! Он за нас в Сибири кандалы носил, — приврал Андрей Андреевич от избытка чувств.
— Старики, народ! — просипел Данила Наумович, воспользовавшись минутной тишиной. — Флегонт заведомый бунтовщик. Насчет него распоряжение имеется: в случае ежели объявится — тем же часом вязать и в губернию.
На старосту разом цыкнули десятки людей. Туголуковы, Акулинины и Зорин помалкивали, понимая, что лучше не раздражать народ.
Казалось, дело было решено. Кое-кто еще кричал: «Не делить!», в других местах: «Делить!» Снова встал Лука Лукич. В запасе у него была еще одна мина для любезного внука, и он решил подложить ее под Петра на виду у всех.
— Старики! — крикнул он, и подождав, когда сходка успокоится, еще громче сказал: — За добрые слова насчет Флегонта всем вам от меня превеликая благодарность. Потому воистину нет у него ни кола ни двора, и стоит он за тех, у кого тоже ни кола ни двора. Петька меня и Флегонта произвел в ваших ворогов. Разберемся, старики, кто ворог крестьянскому миру, кто его друг. Народ, помните ли вы, как Петька вырвал у Ивана Павловича договор, который они написали с Микитой Модестычем насчет сдачи всей барской земли в аренду вот этому мироеду! — Он ткнул пальцем в сторону Ивана Павловича.
— Помним, помним! — зашумел народ.
— А теперь, старики, Петька по всей округе носится, денег ищет. И у меня просил. Зачем? Затем, отцы, чтобы барскую землю, которую мы извечно арендуем, взять на себя, да после того вам же ее втридорога в ренту спустить. Вот он каков, этот волчище, в моем семействе произросший!
Тут началось нечто невообразимое. Все, кто был хоть каким-нибудь краем заинтересован в аренде улусовской земли, скопом двинулись на Петра. Его приперли к крыльцу, кто-то занес кулак над его головой, другой поднял палку.
Все лезли к нему с руганью и воплями, а он озирался вокруг, как затравленный зверь, высматривая, куда бы спрятаться. Он медленно отступал, пятясь задом к ступенькам крыльца. Разъяренная толпа сорвала с Петра шапку, поддевка его трещала по швам, а народ с ревом все наседал и наседал на него. Петр нащупал ногой ступеньку и поднялся на нее, оставив в чьих-то руках клок поддевки… Пинаемый со всех сторон, осыпаемый проклятиями, он нащупал вторую ступеньку. Нахалы расступились; Петр юркнул за их спины. Люди полезли на крыльцо, но перед ними, загораживая вход, стал Лука Лукич.
— Убивство, идолы, задумали? — взревел он. — Ни в жизнь того не допущу! Не потому, что внука спасаю, ваши головы, ироды, берегу! Назад!.. — зычно крикнул он и поднял посох.
Народ отхлынул от крыльца.
Бормоча ругательства, люди отходили все дальше и дальше, а Лука Лукич наступал на них, размахивая палкой. Так продолжалось, пока не улеглись страсти.
Петр тем временем ушел в правление и запер за собой дверь.
Наступила тишина.
Перепуганный Данила Наумович умоляющим тоном стал просить народ не буйствовать и кончить дело тихо и смирно.
— Стало быть, отцы, как же насчет разделу? — сказал он, когда народ утихомирился. — Приговорить или как?
— Приговорить, приговорить! — дружно отозвался мир.
— Пиши, писарь, — сказал Данила Наумович, радуясь, что сходка обошлась без членовредительства, — миром приговорено: в смысле раздела дать Луке Лукичу, как он о том сам просит, полное то есть ублаготворение…
Раздел хозяйства Сторожевых, начавшийся всеобщим скандалом на сходке, не обошелся без скандалов, когда дело подошло к дележу имущества.
Лука Лукич кое-как отбил часть для Флегонта и для внука Сергея. Его собственная часть не подлежала разделу: старик был вправе оставить себе все самое лучшее: скотину, постройки, хозяйственную снасть. Но он не пошел на грабеж. Себе и Флегонту Лука Лукич оставил старую избу, где он родился и прожил все годы, где померла его жена, Иван и сын Павел, рыжего жеребца, корову, овцу и небольшой хлевушек. Сергею выторговал двух овец, телку и маленький амбарчик напротив старой избы.
Петр и Семен, а наипаче того их бабы, шумели из-за каждого ухвата, из-за каждой овцы и поросенка, которые Лука Лукич желал оставить Флегонту и Сергею. Спорили до хрипоты из-за полусгнившего амбарчика, пересчитывали горшки и сковороды, чуть не полезли в драку, когда Лука Лукич отбирал себе, Флегонту и Сергею посуду. Бабы подсовывали Луке Лукичу баранов и старых, давно уже не котивших овец, подкладывали надтреснутые горшки, кричали о грабиловке, призывали божье проклятье на его голову, обвиняли в жадности, в намерении пустить выделяемых по миру.
Когда было отделено то, что полагалось главе семейства, его сыну и младшему внуку, Семен пристал к деду с требованием выложить на стол зарытую кубышку с деньгами. Лука Лукич клялся и божился, что никакой кубышки у него нет и никаких залежных денег не имеет, что даже на свои похороны ничего не скопил за эти годы. Ему не верили. Он разрешил поднять половицы в старой избе, обследовать закоулки и чердак.
Целый день зятья и Семен употребили на поиски кубышки. Петр не принимал участия в этой затее, он, как уж известно, давно осмотрел каждую щель в избе, рылся везде, где только возможно, но кубышки не нашел.
Не нашли ее Семен и зятья.
Лука Лукич зло посмеивался, когда они спускались с чердака, усталые, потные, с лицами, измазанными сажей.
Опись имущества, составленная сельским старостой и подтвержденная понятыми, лежала на столе в большой избе. Бабы и мужчины собирались сюда рано утром.
Четыре зятя, Семен и Петр Иванович делили хозяйство, осыпая друг друга попреками, а бабы вопили, поддавая жару. Решительно всем казалось, что кто-то кого-то надувает, что Петр загребает в свои лапы самое что ни на есть лучшее, оставляя прочим всякую дрянь. Петр и Прасковья кричали, что обмануты они с Петром. Жена Семена, известная крикунья и сплетница, державшая мужа в ежовых рукавицах, орала до визга. Под конец они сцепились с Прасковьей… Насилу их растащили.
Чем ближе подходил к концу дележ, тем сильнее разгорались страсти. Староста вызвал десятских, чтобы разнимать зятьев, то и дело вступающих в драку между собой, с Семеном и Петром.
Физиономии у всех участвующих в разделе давно уже были в синяках. Бабы, ругаясь на чем свет стоит, подбирались друг к другу, чтобы схватиться и начать рвать волосы. Мужики кричали, обкладывая всех подряд бранью. Ленивого и жадного Парамошку чуть не забили до смерти, когда он начал претендовать на ригу. Десятским пришлось откачивать парня водой. Молодая жена Парамошки бегала по улицам и вопила, обвиняя Семена и Петра в убийстве мужа.
Народ стоял под окнами сторожевского дома и злорадствовал.
А Лука Лукич сидел на кровати и со злой усмешкой наблюдал, как люди, выращенные им, растаскивали добро, нажитое потом и кровью в течение многих лет.
…Дележ продолжался три дня. На четвертый день семейство распалось. Люди уходили из избы, где они родились, озлобленными друг на друга. Уже ничто не могло прекратить их вражды. В течение считанных часов родные стали далекими и чужими. Даже те, кто дружил между собой, когда они жили под одной крышей, разошлись врагами.
Все это нимало не трогало Луку Лукича. Открыв в зятьях, в дочерях и внуках такие черты, которые претили его натуре, он дивился: как мог держать эту ораву под своей крышей, как терпел шум и скандалы?
Теперь он отдохнет. Теперь ему все равно, как будут жить зятья и внуки. Он забудет о них. Забудет обо всех, кроме Петра… Этому он не простит ни его речей на сходке, ни злобной алчности во время дележа. С Петром еще будут беспощадные бои…
Лука Лукич равнодушно взирал, когда зятья и внуки начали ломать пристройки к старой избе, где до раздела ютилось семейство, а потом принялись разбирать риги и хлевы, уводить скотину, уносить горшки и плошки, растаскивать сохи, бороны и плуги, ссыпать в мешки хлеб, оставшийся от прошлого урожая, делить на узкие полосы огород.
Впервые после похорон Ивана Лука Лукич спал безмятежно. Дух его был спокоен, совесть чиста. Он никого не обманул и не оставил в обиде Флегонта и Сергея.
Эти еще придут! Эти утешат его!
Он перекрыл развороченную крышу старой избы, пристроил хлев для скотины, убрал соху, борону, плуг, поставил плетень, который отгораживал старую избу от хозяйства Семена, и выехал в поле сеять.
Работал он не спеша.
Андриян, благодарный Луке Лукичу за потачки в былые времена, помогал ему. Старик быстро управился на своем загоне.
Все часы, свободные от дел, Лука Лукич проводил в доме Тани, стругал, приколачивал, красил, холил старого жеребца, возил Таню к больным.
Вечерами Таня читала что-нибудь или они собирались у Ольги Михайловны, пили чай.
Недели через две после переезда в село Таня получила письмо, в котором сообщалось, что «тетенька получила ее посылку в полной сохранности…»
Таня повеселела: письмо означало, что Флегонт перешел границу.
Пока царский двор, дабы отвлечь общество от бури, поднявшейся на юге империи и превратившейся в невиданную забастовку крупнейших заводов и нефтепромыслов, с непомерной пышностью делал из мертвого Серафима святого угодника, а Николай и его камарилья втихомолку готовились к войне, по ту сторону Ла-Манша, в Лондоне, в неказистом помещении, в будничной обстановке происходили события, на которые агентура охранки хотя и обращала внимание начальства, но не придавала им особенного значения.
Само охранное начальство, осведомленное о Втором съезде Российской социал-демократической рабочей партии, будучи занято другими важными делами на юге страны, добилось только одного: съезд, заседавший ранее в Бельгии, внезапно был перенесен в Англию. Бельгийская королевская полиция после настоятельных представлений российской императорской полиции предложила устроителям съезда и его делегатам немедленно покинуть Брюссель.
Флегонт из-за разных помех, связанных с переходом границы, приехал в Брюссель, когда там уже не было ни Ленина, ни Надежды Константиновны. К счастью, у Флегонта было письмо к одному бельгийскому социал-демократу. Тот рассказал ему о неприятности, учиненной съезду бельгийскими властями, сообщил Флегонту адрес одного из организаторов съезда и помог перебраться в Англию. После долгих мытарств из-за плохого знания языка Флегонт разыскал нужное лицо, и тот вместе с ним отправился на вечернее заседание съезда.
Когда Флегонт предъявлял свой мандат, из зала заседаний вышла группа разгоряченных, шумно разговаривавших людей. Товарищ, принимавший Флегонта, покачал головой и пробормотал что-то не совсем вежливое в их адрес.
— Кто такие? — осведомился Флегонт. — Почему они такие встрепанные?
— Это бундовцы. Видал? Будто из бани вышли. Должно быть, здорово попарили их.
Флегонт ничего не понял. О Бунде он знал, что это организация еврейских социал-демократов, с которыми ему не раз приходилось иметь дело. Его всегда возмущало, что бундовцы претендуют на исключительное право представлять еврейский пролетариат, не считаясь с партией. Не было понятно Флегонту и то, почему бундовцы вели агитацию и пропаганду только среди рабочих-евреев и только на еврейском языке, будто рабочие не понимали по-русски.
Товарищ, разговаривавший с Флегонтом, объяснил ему, что и на съезде бундовцы добивались автономной деятельности в рамках единой партии, саму партию хотели видеть построенной на федеративных основах, а не на централизации и пролетарском интернационализме, за что особенно страстно выступал Владимир Ильич.
Поначалу бундовцев уговаривали добром, предлагали им отказаться от домогательств, которые, будь они приняты, свели бы партию к формальному объединению различных национальных организаций — слабых, слабо связанных между собой и независимых от общепартийного руководства. Разумеется, при такой отчужденности одной организации от другой о сплоченности партии нечего было бы и думать.
Бундовцы сопротивлялись и, как сказал тот же товарищ, вели себя все более и более заносчиво.
— Вернее всего, они уйдут со съезда. Хоть и неприятно, но их уход лишь расчистит дорогу нам. Эти пятеро, которые только что вышли, заставляют съезд топтаться на одном месте часами. Не говорю уж о том, что они втыкают палки во все наши колеса.
— В чьи наши? — опять не понял Флегонт. Своим появлением в зале заседаний он не хотел отвлекать внимание делегатов, поэтому время до перерыва решил занять с пользой для себя, узнав подробности о ходе съезда.
— Э, дорогой товарищ, тебя, видно, придется основательно просвещать. Тут идет серьезная драка, то есть словесная, конечно, между Лениным, твердыми искровцами, с одной стороны, и нашими противниками — бундовцами — от Акимова, самого зловредного ревизиониста, вплоть до Троцкого, который тоже не богом мазан. Только наших противников маловато, а если бундовцы уйдут со съезда, чего ждут со дня на день, нам от того будет только хорошо, а кто против нас, вовсе плохо.
— А что сейчас обсуждают?
— Вчера приняли Программу партии. Сейчас идет битва вокруг Устава.
— Почему опять битва?
— Потому что Владимир Ильич и Мартов по-разному понимают, что такое член партии и что такое партия вообще. Ага, вот и перерыв. Прости, мне нужно к товарищу Ленину.
Из зала повалил народ. С некоторыми делегатами Флегонту приходилось сталкиваться в подполье и по делам Транспортного бюро.
Дружески поздоровался с ним Гусев, комитетчик из Ростова-на-Дону, внешне суровый и замкнутый, а на самом деле человек редкой общительности, любитель народных песен и сам недурной певец. Не раз они исполняли с Флегонтом дуэты на какой-нибудь конспиративной квартире в глухом переулке.
Юный Бауман, так ценимый Лениным, перехватил Флегонта, чтобы рассказать о днях, проведенных в Брюсселе. Пылко обнял Флегонта Кнуньянц из Баку, где в те времена шли события, всколыхнувшие всю империю. Тепло приветствовала Флегонта Землячка, к которой он относился с особенной почтительностью: эта женщина шла бок о бок с Лениным, ей поручались самые ответственные, связанные с немалым риском, партийные дела. Несколько минут он поговорил с Книпович и Стопани, с которыми встречался, работая в Пскове: оба они принадлежали к «Северному союзу».
Флегонт знал их конспиративные имена, наблюдал за работой, каждую минуту грозившей им тюрьмой и ссылкой. Вся эта старая гвардия Ленина (хоть и были они очень молоды в те годы) любила и уважала Флегонта за его веселый характер, за «Вечерний звон», который он исполнял с неподражаемым искусством на тайных вечеринках, а больше всего за то, что, разъезжая от Транспортного бюро по комитетам, он привозил кипы разной нелегальной литературы, книги и брошюры Ленина, труды Плеханова.
Наконец Флегонт разыскал Надежду. Константиновну. Она стояла, окруженная делегатами, и отвечала на вопросы, сыпавшиеся градом.
Флегонт осмотрелся. Неуютное помещение, где заседал съезд, недолго занимало его внимание. Скамейки, небольшая трибуна в конце зала, стол и стулья для президиума съезда, голые стены. За окном — наползающие вечерние сумерки, накрывавшие бесчисленные крыши, а вдали — купол какой-то церкви.
В углу человек в пенсне, с коротенькой козлиной бородкой лихорадочно писал что-то. Это был Троцкий, как потом узнал Флегонт, чьи демагогические речи и шатания приклеили к нему кличку «Балалайкин», чем он был всецело обязан острому, не знающему пощады языку Ленина. Позже, не без основания, Ленин назвал его Иудушкой…
Несколько человек спорили о чем-то, стоя у трибуны. По залу, повесив голову и шевеля пальцами, прохаживался погруженный в глубокую задумчивость молодой человек.
Из дверей раздался женский голос:
— Мартов, на минутку!
Молодой человек поспешно вышел.
— Сговариваются, — сказал кто-то за спиной Флегонта. — Мартова и Засулич теперь водой не разлить.
Послышался ответный смешок другого, незнакомого Флегонту делегата.
«Засулич!..»
Это имя было хорошо известно Флегонту. Та самая знаменитая Вера Засулич, покушавшаяся на жизнь Трепова и оправданная судом! Флегонт, пока Крупская была занята разговором, вышел в коридор. Мартов и Засулич беседовали вполголоса у окна.
Крупская, увидев его, улыбнулась и поманила к себе. Делегаты пропустили Флегонта.
— Вот он, долгожданный! — Надежда Константиновна пожала руку Флегонту. — Учиню я вам разнос за опоздание! — шутливо пригрозила она.
Флегонт объяснил причину задержки. Выслушав его, Крупская сказала, что хотя он и приехал почти к концу съезда, тем не менее работа ему найдется, и тут же навалила на него гору поручений, которые Флегонт должен был выполнить без промедления.
— Я бы хотел узнать, что было на съезде, — заметил Флегонт.
— Рассказывать долго, но есть протоколы, их дадут вам.
Назвав адрес, где Флегонт должен был поселиться, и сказав, кто из делегатов проводит его туда после окончания заседания, Надежда Константиновна поспешила навстречу Владимиру Ильичу.
Оживленно жестикулируя, он возвращался в зал с Плехановым. Тот слушал его с непроницаемым лицом. Встретившись с взглядом Ленина, Флегонт поздоровался с ним. Ленин приветливо кивнул ему и продолжал разговор с Плехановым.
Георгий Валентинович оглянулся и пристально посмотрел на Флегонта, потом с жестом в его сторону спросил Ленина, кто это.
Ленин подозвал Флегонта.
— Извините, что я так бесцеремонно встретил вас, — торопливо сказал он, — но у нас тут такие дела!.. Впрочем, об этом потом. С вами хочет познакомиться товарищ Плеханов. Вероятно, слышали о таком?
Плеханов улыбнулся.
— Ваш земляк, между прочим, — заметил Ленин. — Если не ошибаюсь, — он обернулся к Флегонту, — ваше село недалеко от имения батюшки Георгия Валентиновича?
Флегонт сказал, что это совсем близко и он бывал там.
— Я побеседую с вами в свободную минуту, товарищ. — Плеханов, очевидно, не расслышал фамилию Флегонта. — Значит, вы из крестьян?
— Коренной мужик, товарищ Плеханов.
— У нас с Владимиром Ильичем бесконечные споры насчет крестьянства, — усмехнувшись, проговорил Плеханов. — Так что вы для меня просто находка.
— Таких находок, товарищ Плеханов, много сыщется, — весело ответил Флегонт. — Растет наша сила на деревне.
— Слышали, слышали? — оживленно подхватил Ленин. — Георгий Валентинович, будь это вам известно, препорядочный скептик в смысле наших упований на крестьянство, то есть, разумеется, на беднейшее крестьянство и на его роль в революции.
— Что ж, видно, придется мне лечить Георгия Валентиновича от скептицизма, — рассмеявшись, сказал Флегонт.
— Ишь ты, какие словечки знает! — в свою очередь, рассмеялся Плеханов.
— Всему обучишься за десять лет, товарищ Плеханов, — ответил Флегонт, давая понять Георгию Валентиновичу, что он не новичок и уже давно обтесался среди просвещенных людей.
— Десять лет? — Плеханов поднял на Флегонта глаза, всегда подернутые дымкой задумчивости. — Десять лет в организации? — переспросил он.
— В предварилке сидели стенка в стенку, — сказал Ленин. — Угощал меня каждый день пением. Отлично поет «Вечерний звон»…
— Песня, которую я тоже очень люблю, но уже давно, очень давно не слышал, — с печалью признался Плеханов.
— Дело поправимое, — заметил Флегонт.
— Да, да, непременно хочу вас послушать. — И, обратившись к Ленину, спросил: — Может быть, начнем?
— Да, да, — заторопился Ленин. — Вы устроились? — спросил он Флегонта.
— Устроен, устроен, — успокоила его Крупская. — Мне надо тебе кое-что сказать. — Она отвела Ленина в сторону и несколько минут разговаривала с ним вполголоса.
Плеханов позвонил в колокольчик. В зал группами и поодиночке начали собираться делегаты.
Флегонт, разыскав человека, с которым должен был идти в город, покинул съезд.
На заседаниях он бывал редко. Сорок три делегата с решающим голосом, восемь с совещательным, гости из партий Польской и других, приезжающие и уезжающие, были на попечении Флегонта. Завтраки, обеды и ужины, гостиницы, поездки по городу в свободные часы, подготовка к очередному заседанию, переписка протоколов (каждый протокол предыдущего заседания утверждался на следующий день), хлопоты о том, чтобы Владимира Ильича ничем не отвлекать от работы съезда, помощь Крупской, претензии делегатов — все это лежало на Флегонте и еще двух товарищах, к сожалению, не слишком одаренных организаторскими талантами.
Лишь ночью, забрав у секретарей протоколы съезда, он знакомился с тем, что там происходит. Чтобы понять весь ход прений, Флегонт читал протоколы и тех заседаний, к началу которых опоздал.
Помимо всего прочего, особенно интересовала его та часть Программы, где говорилось о крестьянстве. Он представлял, скольких трудов стоило Владимиру Ильичу отбить наскоки оппортунистов на крестьянскую часть Программы. Вопя о нереволюционности мужика, они разоблачали сами себя: нежелание и боязнь поднимать массы на революцию были слишком очевидны. Союз рабочих и крестьян они отвергали с пеной у рта.
Уже после съезда в письме Ольге Михайловне Флегонт сообщал слова Ленина о том, что крестьянская масса привыкнет смотреть на социал-демократию как на защитницу ее интересов.
Из тех же протоколов Флегонт узнал, с какими боями удалось Ленину и твердым искровцам (так назывались его сторонники) отстоять в программе положение о диктатуре пролетариата.
Лишь два-три раза удалось Флегонту выкроить время и присутствовать на заседаниях съезда.
Двадцать третье по счету заседание окончилось поздним вечером пятнадцатого августа.
Флегонт хорошо запомнил эту дату, потому что как раз в тот день шел открытый бой между Лениным и Мартовым, бой, приведший впоследствии к расколу партии.
Заседание началось длинной нервной речью Мартова. Он закончил ее словами, что для нас-де рабочая партия не ограничивается организацией профессиональных революционеров. Она состоит, сказал далее Мартов, «из них плюс вся совокупность активных передовых элементов пролетариата».
Вслед за Мартовым поднялся Плеханов, выступления которого, как знал Флегонт, все очень ждали. С самого начала боя он не проронил ни слова.
В тот вечер Плеханов был в хорошем настроении, сыпал остротами в перерывах; делегаты до слез смеялись. Так же весело начал он и свою речь:
— Еще сегодня утром, слушая сторонников противоположных мнений, я находил, что то сей, то оный набок гнет, — начал Плеханов под общий смех; лишь Мартов хранил молчание. — Но чем больше я вдумывался в речи ораторов, тем прочнее складывалось во мне убеждение в том, что правда на стороне товарища Ленина… По проекту Ленина членом партии может считаться лишь человек, вошедший в ту или иную организацию. Противники этого проекта утверждают, что этим создаются какие-то трудности излишние. Но в чем заключаются эти трудности? Говорилось о лицах, которые не захотят или не смогут вступить в одну из наших организаций. Что касается тех господ, которые не захотят к нам, то их нам и не надо. Здесь сказали, что иной профессор, сочувствующий нашим взглядам, может найти для себя унизительным вступление в ту или иную организацию. По этому поводу мне вспоминается Энгельс, говоривший, что, когда имеешь дело с профессором, заранее надо приготовиться к самому худшему…
Смех, последовавший за тем, долго не давал Плеханову окончить речь. Когда Ленин восстановил наконец тишину, Плеханов сказал, что говорить о контроле партии над людьми, стоящими вне организации, значит играть словами.
— Не понимаю я также, почему думают, что проект Ленина закрыл бы двери нашей партии множеству рабочих. Рабочие, желающие вступить в партию, не побоятся войти в организацию. Им не страшна дисциплина. Побоятся войти в нее многие интеллигенты, насквозь пропитанные буржуазным индивидуализмом. Но это-то и хорошо. Эти буржуазные индивидуалисты являются обыкновенно также представителями всякого рода оппортунизма… Проект Ленина может служить оплотом против их вторжения в партию.
Делегат Красиков, отсидевший много лет в тюрьме, бывший в ссылке, горячо поддержал Ленина, сказав, что Устав партии пишется не для профессоров, а для пролетариев, которые не так робки, как профессора, и они не испугаются организованности и коллективной деятельности.
Как и всегда вылез со своей демагогией Троцкий, сразу же после своей речи получивший от Ленина резкую отповедь.
— Он забыл, — страстно взывал к съезду Владимир Ильич, — что партия должна быть лишь передовым отрядом, руководителем громадной массы рабочего класса, который весь или почти весь работает под контролем и руководством партийных организаций, но который не входит весь и не должен весь входить в партию. Не странно ли рассуждение Троцкого? Он считает печальным то, что всякого сколько-нибудь опытного революционера могло бы радовать. Если бы сотни и тысячи преследуемых за стачки и демонстрации рабочих оказывались не членами партийных организаций, это доказало бы, что наши организации хороши, что мы выполняем свою задачу — законспирировать более или менее узкий круг руководителей и привлечь к движению возможно более широкую массу. Никогда Центральный Комитет не в силах будет распространить контроль на всех работающих, но не входящих в организацию. Наша задача — дать фактический контроль в руки Центрального Комитета. Наша задача — оберегать твердость, выдерживать чистоту нашей партии. Мы должны стараться поднять звание и значение члена партии выше, выше и выше — и поэтому я против формулировки Мартова.
Ростовчанин Гусев, выступая последним, сказал, что он за ленинскую формулировку первого пункта Устава.
С нетерпением Флегонт ждал результатов голосования. Те же самые — от Акимова до Троцкого, — кто ратовал за разношерстную, неоформленную, мелкобуржуазную партию, протащили своими голосами формулировку Мартова.
Уже в конце того памятного для Флегонта заседания Крупская, встретив его, встревоженно сказала, что начинается нечто похожее на раскол.
Чем меньше оставалось времени до окончания съезда, тем более бурным он становился. Словно то, что творилось в те дни на родине делегатов, ворвалось сюда, в этот тихий лондонский переулок, в этот тихий дом.
Силы размежевались уже при голосовании первого пункта Устава.
Ленин не оставил мысли о железной дисциплине в единой и сильной партии. Бундовцы, придравшись к какой-то пустой формальности, а на самом деле не желая ни дисциплины, ни сильной партии, скатываясь все больше к откровенному национализму, на двадцать седьмом заседании демонстративно покинули съезд и тем предопределили свое бесславное будущее: бывшие революционеры, примкнув к сионистам, превратились в откровенных и злобных контрреволюционеров.
На двадцать восьмом заседании покинули съезд самые оголтелые ревизионисты — Акимов и Мартынов. На тридцатом заседании девятнадцатого августа — день, который можно назвать историческим, — снова началось сражение. Выбирали центральные руководящие органы партии.
Когда один из делегатов предложил вместо старой редакции «Искры» избрать новую из трех человек, ссылаясь, как он выразился, на шероховатости, возникающие время от времени в редакции по важнейшим политическим вопросам, Мартов, слишком рано почувствовавший себя победителем после того, как съезд принял его формулировку первого пункта Устава, счел, что он и впредь может командовать съездом по своему усмотрению.
В зале возник неимоверный шум, когда Мартов сказал, что, поскольку поставлен вопрос о внутренних отношениях в бывшей редакции «Искры», он и еще трое редакторов уходят с заседания.
Вслед за тем, полагая, что съезд без Мартова ничто, он ушел. Не очень охотно за ним последовали Старовер, Засулич и Аксельрод. Ушел Плеханов, поручив председательство другому делегату. Вынужден был, скорее из внешней солидарности, нежели по своему желанию, уйти и Ленин.
Председатель обратился к съезду с просьбой ответить, должна ли старая редакция присутствовать при дальнейших прениях. Его никто не слушал: возбуждение нарастало, и беспорядок достиг кульминации, пока наиболее благоразумные делегаты — в их числе Крупская и Землячка — кое-как навели порядок.
Решили, что без присутствия редакторов работа съезда будет облегчена. Однако не прошло и десяти минут, как снова нестройный шум голосов заглушил выступавших. Отдельные делегаты резко спорили друг с другом; их призывали к спокойствию; шум продолжался. Не было Ленина, который умел одним словом возбуждать и успокаивать страсти.
Делегаты перебивали друг друга. Кто стоял за то, чтобы сохранить прежнюю шестерку редакторов, кто предлагал троих, доказывая, что чем меньше редакторов, тем меньше споров и тем продуктивнее будет их работа.
Троцкий и на этот раз вихлялся туда и сюда: то он защищал тройку редакторов, то произносил горячие речи, восхваляя бывшую редакцию «Искры».
Утром съезд отверг предложение Троцкого об утверждении прежней редакции, пригласил старую редакцию вернуться в зал заседаний и принять участие в выборе новой редакции.
Мартов, поняв, что дело проиграно, старался натравить съезд против Ленина, утверждая, что именно он сокрушил старую «Искру», которой, мол, больше не существует, и обвинял Ленина (как всегда, не называя имен) в том, что он ввел в партии «осадное положение».
— Я надеялся, что съезд положит конец осадному положению и наведет в партии нормальные порядки. В действительности же осадное положение с исключительными законами против отдельных групп продолжено и заострено… При таких обстоятельствах, — надменно закончил Мартов, — предположение некоторых товарищей, что я соглашусь работать в реформированной редакции, я должен считать пятном на моей политической репутации. На такую роль согласится не тот Мартов, которого, как я думаю, вы знаете по работе. Для всех не тайна, что речь при этой реформе идет не о работоспособности старой редакции, а о борьбе за влияние на Центральный Комитет, то есть о желании превратить ЦК в орудие редакции.
Ленин тут же уличил Мартова во лжи, заявив, что его предложение о трех редакторах Мартову было заранее известно и тот не протестовал против него.
— До какой степени глубоко мы расходимся здесь политически, — это слово Ленин особенно подчеркнул, — с Мартовым, видно из того, что он ставит мне в вину желание влиять на ЦК, а я ставлю себе в заслугу то, что я стремился и стремлюсь закрепить организационным путем. Оказывается, что мы говорим даже на разных языках. К чему была бы вся наша работа, все наши усилия, если бы венцом их была бы все та же старая борьба за влияние, а не за полное приобретение и упрочение влияния. Да, — воскликнул Ленин, — товарищ Мартов совершенно прав: сделанный шаг есть, несомненно, крупный политический шаг, свидетельствующий о выборе одного из наметившегося теперь направления в дальнейшей работе нашей партии! И меня нисколько не пугают страшные слова об «осадном положении» и об «исключительных законах против отдельных лиц и групп»… По отношению к неустойчивым и шатким элементам мы не только можем, мы обязаны создавать «осадное положение», и весь наш Устав, весь наш утвержденный отныне съездом централизм есть не что иное, как «осадное положение» для столь многочисленных источников политической расплывчатости. Против расплывчатости именно и нужны особые, хотя бы исключительные законы, и сделанный съездом шаг правильно наметил политическое направление, создав прочный базис для таких законов и таких мер.
Съезд решил избрать редакцию из трех человек: Ленин, Плеханов и Мартов после тайного голосования оказались избранными.
Мартов, чтобы сорвать и это решение, отказался быть членом редакции. Съезд, которому надоели его увертки и надменность, предоставил двум избранным редакторам кооптировать в редакцию третьего.
Флегонт, впитывавший каждое произносимое Лениным и его сторонниками слово, откровенно радовался победе. Сидя позади делегатов на местах, отведенных гостям, он отбил ладони, аплодируя тем, кто выступал за Владимира Ильича.
Вокруг Ленина к тому времени, как выражались некоторые делегаты, образовалось компактное большинство, равно как и вокруг Мартова — столь же компактное меньшинство.
Еще резче эти две группы определились при выборе Центрального Комитета партии.
Мартов, уже зная, что ни один из кандидатов, предлагаемых им из числа шатающихся вкось и вкривь членов партии, не пройдет, правдами и неправдами добился того, что меньшинство отказалось принимать участие в голосовании кандидатов в члены Центрального Комитета.
Большинство избрало членами ЦК людей, которых Флегонт знал лично и понимал, что они способны работать в самых тяжелых условиях русского подполья. Хотя на съезде из конспиративных соображений был назван только один из избранных членов ЦК, несколько позже Флегонт узнал, что в составе ЦК и руководитель Юго-восточного транспортного бюро Глеб Кржижановский.
Неизвестно, кто из делегатов после выборов в ЦК и в Совет партии пустил в оборот слова «большевики» и «меньшевики». С той поры они прочно вошли в историю: первое как символ твердости и целеустремленности, второе как символ отступничества и предательства.
…В конце заседания, когда были решены последние и важные организационные проблемы, Флегонт подошел к Крупской.
— А раскол-то, пожалуй, уже есть, Надежда Константиновна, — сказал он.
— Но есть то, что много, много важнее, Флегонт Лукич, — вмешался в разговор стоявший рядом Ленин. — Есть партия.
Прошел еще год, и в Двориках узнали, что невесть с чего началась война, та самая маленькая, победоносная война, которая «грезилась так сладко бесценному Ники».
Верные своей вероломной стратегии, «внуки неба» под командой адмирала Того, презирая такие пустяки, как формальное объявление военных действий, напали на русский флот, обстреляли Порт: Артур, а через два дня объявили России войну.
Началась она в самое подходящее время: народ бунтовал тайно и явно; бунтовали рабочие и мужики, начала бунтовать интеллигенция.
Пироговский съезд врачей, вместо того чтобы обсуждать медицинские проблемы, занялся конституцией. Съезд разогнали, а чтобы господа врачи не могли услышать резолюций, трактующих о конституции, пришлось поставить под окнами четыре военных оркестра. Деятели технического и профессионального образования, уклонившись от подлежащих обсуждению вопросов, решали вопрос о том, как бы укоротить власть Николая Второго.
Нелегальное студенческое собрание в Одессе послало приветствие Российской социал-демократической партии… Харьковские студенты напали на Союз Михаила Архангела.
Охранка сообщала о новых типографиях «Искры», обнаруживаемых то там, то здесь… Арестовали, сослали в Сибирь сотню социал-демократов Тифлиса, но через час после ареста появилась листовка от имени нового Тифлисского комитета партии.
Эсеры стреляли в кавказского наместника князя Голицына, в белостокского полицмейстера Метленко; фон Плеве получил от боевой организации эсеров четвертый смертный приговор.
«Теперь, — мечталось Николаю, — бесчинства черни прекратятся. Заводам даны военные заказы, рабочим будет не до стачек. Мужиков — на фронт, и они тоже успокоятся. А с прочими изменниками поступят согласно законам военного времени: вешать и стрелять».
Манифестации следовали одна за другой: фон Плеве не щадил казны для подкупа верноподданных голодранцев, представлявших на манифестациях народные массы. Звонили колокола, попы служили молебны о даровании победы. Наместнику на Дальнем Востоке вагонами отправляли иконы Серафима Саровского. Офицеры ехали на войну, как на увеселительную прогулку.
Николая от радости била нервная трясучка. Наконец-то он отделался от возмутительного Витте! Наконец-то дорвался до войны.
Не помня себя от счастья, он подписал манифест о войне с Японией, в котором что ни слово, то отъявленное вранье — и насчет «забот о сохранении дорогому сердцу нашему мира», и об «усилиях для обеспечения спокойствия на Дальнем Востоке»… О миллиардных барышах, ожидаемых Ники, в манифесте упомянуто не было.
Он был счастлив. Он был вдвойне счастлив! Сбылась одна заветная мечта, и через шесть месяцев сбудется другая: душка Аликс в положении, и на этот раз сыну непременно быть — такова милость божия, ниспосланная свыше, и такова сила источника угодника Серафима.
Лишь бабка Фетинья тихохонько ухмылялась: она-то знала, кем именно ниспослан царице наследник-цесаревич.
Веселый, довольный Ники и солнышко Аликс — красивая, заметно пополневшая, с безмятежно-телячьим взором, стояли у окна Зимнего дворца и приветствовали православных извозчиков, купцов, мясников, белоподкладочников, аристократию и подзаборную рвань, ревущих на площади «Боже, царя храни».
Рева матерей, жен и детишек, провожавших в тот час на фронт отцов, сыновей и мужей, Николай и Аликс, конечно, не могли услышать. Да и не думали они о таких неприятных вещах в ту минуту.
Народ воюет, повелители загребают барыши: каждому — свое.
Не могла порфироносная чета видеть слез Аленки, снаряжавшей Илюху Чобу в неведомый край воевать неведомо из-за чего с неведомым японцем. Не могли они также лицезреть народного горя и скорби Руси и не могли, увы, предвидеть, что совсем не за горами другая война: война народа против Николая и всей его своры.
Лилась кровь на Ялу и в Порт-Артуре: лилось золото в карманы царя. Николай, не в пример древним алхимикам, умел делать золото не только из пота рабов, которые трудились на его землях, виноградниках и фермах, но и из крови верноподданных. Пушки Виккерса, компаньоном которого был император всероссийский, сбывались по бешеным ценам императору японскому, и он беспощадно расстреливал из них русских солдат.
Одетый в серую шинель Чоба был убит в первом же бою. Сергей Сторожев, Листрат, Иван Козлов, подгоняемые офицерами, шли на бойню со штыками, примкнутыми к винтовкам.
Но, государь, недалек тот час, когда Листрат и Сергей Сторожев повернут винтовку против тебя и ураган народного гнева обрушится на твой престол и на всех, на ком ты держался.
Из народных глубин поднималась титаническая сила, и лишь пятнадцать лет, лишь пятнадцать лет горя и злосчастья, оставалось русской земле терпеть насилье и тьму!..
Кто вернулся с войны целым, кто калекой, кто успокоился на маньчжурских полях, а Лука Лукич жил и здравствовал, нянчился с внуком, дружил с молодоженами Ольгой Михайловной и Алексеем Петровичем, ругался и мирился с Андреем Андреевичем. Впрочем, тот редко бывал дома: пропадал, бедняга, на строительстве железной дороги. Чем реже показывался Андрей Андреевич в селе, тем крепче привязывался Лука Лукич к Фролу.
Шло время, и разразился над русской землей ураган — предтеча урагана грядущего. В селах начались волненья. Двориковские мужики сожгли имение Улусова, но это не прошло им даром. Еще слабым было звено, которое искал и нашел Флегонт. Хотя едины были помыслы мужика и пролетария, единство в борьбе с царем и барами пока еще не было прочным.
Две недели стояли постоем в селе каратели. Двориковское кладбище украшала виселица. Главным карателем оказался тот, кто защищал на суде мужиков, — Николай Гаврилович Лужковский. Почуяв, что земля горит под ним, Лужковский перекрасился из «красного», каким рекламировал себя, в отъявленного черносотенца, а чтоб замолить либеральные грехи, командовал карательными отрядами в губернии и не одну сотню мужиков отправил на тот свет. Впрочем, и сам недолго зажился: Сашенька Спирова убила его наповал из браунинга. Ее дружков за убийства земских, урядников, за ограбление почтовых контор и банков услали на каторгу на многие годы.
Пытаясь утишить народный гнев, бесценный Ники выдавил из себя согласие созвать Государственную думу. Но просчитался: народ послал в нее немало мятежных душ. В числе их был Лука Лукич. Когда Дума отвергла мандаты одиннадцати делегатов, избранных под давлением начальства, Лука Лукич один представлял в Думе тамбовских мужиков и воевал за землю и права.
Думу разогнали. Лука Лукич вернулся домой озлобленный против царя, как никогда.
И тут подкосила его еще одна беда. Флегонт попался на границе с транспортом оружия, которое вез для восставших рабочих. Сначала он сидел в Варшавской цитадели, а потом его надолго отправили в ссылку в Сибирь. Таня уехала к нему. Дом Викентия опустел.
Еще в Питере слышал Лука Лукич, будто неудачливый мужицкий «примиренец» Викентий Глебов стал одним из воротил «Союза русского народа», жалован протопопом, водил знакомства среди знати и с Гришкой Распутиным, а потом переметнулся к врагу Распутина, полубезумному Иллиодору… И вдруг исчез.
Незадолго до германской войны, когда Лука Лукич по какому-то делу был в отлучке, зашел будто в село некий странник, очень похожий на Викентия, только сильно постаревший и вроде не в уме, ходил с протянутой рукой, у каждого просил прощения. Потом видели его у поповского заколоченного дома, где он, стоя на коленях, бился головой о землю, рыдал, а вставши, ушел, не оборачиваясь.
Лука Лукич не слишком верил этим басням. Мало ли что болтают. Да и какое ему дело до Викентия? Может, и взаправду он вознесся до верхних палат, а погодя был сослан в монастырь: видно, за дела не слишком красивые. Мог сбежать из Соловков и притащиться на старое место. Все может быть, бог с ним! Злому человеку — злое воздаяние. Ничто теперь не волновало Луку Лукича. Не было ему дел до внуков и зятьев.
Семен завяз в нужде, бедствовали зятья. Что ж, они знали, на что шли!
Петр на войне не задержался; после ранения в чине унтера вернулся домой. Хозяйство он нашел в целости — Прасковья постаралась. Петр потихоньку приумножал его. Лука Лукич, не пожелавший повидать внука, когда тот вернулся с фронта, был уверен, что, барышничая и сквалыжничая, годика через три Петр войдет в полную силу и улусовским землям быть в его руках.
Когда Таня уехала в Сибирь, Лука Лукич забил избу, подновил сторожку на погосте, перенес туда разную рухлядь и поселился там навсегда. Землю он отдал Семену и зятьям, кормился тем, что ему платило общество за охрану кладбища. Да и много ль ему было надо!
Частенько наведывались к нему Ольга Михайловна с мужем; приезжая на побывку, жил в сторожке Сергей да такие смелые речи вел насчет российских порядков, что Лука Лукич только ахал. «И этот по дорожке Флегонта пошел!» Впрочем, слушал внука с охотой.
Отводил с ним душу Листрат. После японской войны нашел он свою хату чуть ли не развалившейся. Отец помер от запоя. Мать нищенствовала, а маленький Алешка рос и требовал еды. Ох, прожорлив парень, бедовый и озорник, не приведи бог!
Пришлось Листрату скрепя сердце батрачить у Петра. Недолго они жили под одной крышей — батрак терпеть не мог хозяина, хозяин платил тем же батраку. Листрат уехал в Царицын и поступил на завод.
Много людей ушло из села. Много и померло. Похоронили Настасью Филипповну, преставился старик Зорин, перемерли Акулинины, отдал богу душу Туголуков. Сели на их хозяйства сыновья: молодые, еще более алчные. С Петром они заодно.
А Луку Лукича смерть обходила стороной. «Только бы дождаться Флегонта, хоть бы единый раз взглянуть на него, — думал он, — а там и мне на покой под сиреневый куст…»
Днем и ночью бродил он по кладбищу, длинный, костлявый, с седой бороденкой, с голым черепом, желтолицый, в белой посконной рубахе до колен, в домотканых портках, ворчал что-то под нос, часами сидел у сторожки, покуривая и греясь на солнце.
Как и прежде, прилетали сюда соловьи и в лунные ночи пускали такие трели, что хоть не спи до рассвета, слушай певунов, вздыхай, вспоминай молодые годы…
И приходили сюда в сиреневые ночи парни и девушки; они не боялись ни таинственных чадных огней, что вспыхивали порой, если верить слухам, на дурных могилах убийц из рода Челуховых, ни Луки Лукича.
Впрочем, Лука Лукич не гнал тех, кто хотел целовать девок на могильных холмах.
— Нехай милуются, — говорил он, — нехай целуются, от того покойникам не будет хуже. Нехай их любятся, нехай живут, пока живется, пока есть радость жизни. Помереть и они успеют. Пошли им, господи, долгих лет! Ходи сюда, валяйся на мураве, нюхай сирень, слушай соловьев, — эка заливаются божьи певуньи! Сиди, тесно прижавшись к милой; хочешь — говори разные глупые слова, которые ей никогда не надоест слушать, хочешь — молчи, хочешь — занимайся чем угодно, — богу мила молодость, а мне теперь она еще милее.
Луна сияла над древней сторожкой, заливая кладбище ровным светом, где-то вблизи слышались поцелуи, заглушенный любовный разговор.
— Эх, сколько тут на моих глазах зачалось жизней и сколько кончилось, боже праведный! А вот я, старый колдун, никак не помру… И не скоро помру — сил у меня еще многонько, кость моя твердая, и кожа продублена, и ум светел. Я еще поживу! Верно Флегонт говорил: наш род столетний, нашему племени концов не будет. Приходила раз ко мне смертушка, ни с чем ушла, а теперича не скоро явится — испужалась.
И тихо смеялся Лука Лукич.
Луна посылала на землю призрачный свет — в нем ничего толком не увидишь; часом налетал ветерок и шуршал в сиреневых кустах, заглушая горячий шепот.
Лука Лукич ходил неслышно между могилами.
Вот мертвые лежат в своих могилах, а вот живые начинают жить. Те, кто умер, жили для тех, кто живет теперь, а живые живут для тех, кто придет.
Все для живых и только им есть место под небом. Но и труды тех, кого уже нет, остаются, если они трудились для того, чтобы после них лучше жилось. Их любовь и ненависть не исчезли. Памятно всем сделанное ими добро.
Все для живых — и добро и зло. Но чтобы покончить с недобрым, надо быть беспощадным ко всему злому. Чтобы не свистели нагайки над человеческими телами, чтобы чугунные обручи тьмы не давили головы, чтобы жестокие законы не насильничали над человеческими думами и сердцами, чтобы все земли, от края до края, не родили кабалу, голод и унижение.
Может быть, для этого понадобятся многие годы, но в конце концов не будет угнетенных и оскорбленных. Может быть, все это людям придется добывать кровью, но добудут непременно, потому что всему свое время: время добра для тех, кто теперь не имеет его, и время зла для неправедных и злых.
Всему свое время, но можно ли ждать, что все придет само? Течение времен тоже во власти человека, он волен ускорить их ход. Не печалиться надобно об уходящем дне; вечерний звон, провожая его, встречает день грядущий. И новый день будет таким, как о нем говорил тот человек в Питере.
«Если ваше сердце кровоточит, Лука Лукич, видя народную скорбь, рано или поздно вы выйдете против царя и будете с нами!» — сказал он много лет назад. Часто вспоминает Лука Лукич вещие его слова!
Ничто не страшило теперь Луку Лукича. Не верил он ни в черта, ни в бога. Болтают: всемогущий. Эге! Был бы таким, не лилась бы понапрасну кровь человеческая, не было бы насилия и обмана. И в непобедимости царей давно разуверился он. Сколько их было, сколько били их!.. Он помнил, как царь русский, еле выговаривая слова от страха, стоял среди членов первой Думы, как, до смерти напугавшись мятежных речей, прикрыл Думу. И в нерушимость семьи больше не было веры у Луки Лукича. Нерушимость! Видит он свою семью: волчатся друг на друга, ровно никогда не были родней. Всемогущ только народ, непобедим и несокрушим только он.
И знал Лука Лукич: вернется Флегонт, вернутся все, кто в Сибири или в тюрьмах, разразится ураган небывалой силы и сметет с лица земли насильников и обманщиков.
Каждый день Лука Лукич ждал Флегонта.
И, поджидая его, часами сидел Лука Лукич у сторожки, углубленный в свои думы.
Вот стайка ребятишек — голопузых и веселых — с криками и смехом промчалась мимо погоста; сверкая глазенками, они бежали куда-то вдаль, а Лука Лукич следил за ними и думал, что эти белоголовые и курносые есть то самое, ради чего Флегонту надо страдать и бороться.
И, как бы видя их будущую жизнь, он улыбался ей и благословлял ее всей теплотой своего сердца.
Умер Лука Лукич в солнечный мартовский день. Нет, не пришел Флегонт, чтобы закрыть ему глаза.
Запыхавшись, ворвался в сторожку Андрей Андреевич. Лука Лукич лежал с помутившимся взором. Кое-кто из семейства были тут; старый Андриян всхлипывал в углу.
Андрей Андреевич склонился к умирающему:
— Лука, дружок заветный, уразумей. Царя свалил народ, вот те крест!
Глаза Луки Лукича на миг просветлели. Он ухватил Андрея Андреевича за руку, прошептал:
— Свершилось! Слышь, Фле…
И мятежный дух оставил его.
Все село провожало Луку Лукича в его посмертную хоромину. Не было человека, который бы не пришел на кладбище и не бросил горсть земли в могилу человека, страдавшего за народ.
Петр тоже пришел хоронить деда, стоял на валу, что отделял погост от полей, печально оглядывал окрестности. Вдали, в сырой мартовской мути, виднелся курган у Лебяжьего, а за ним простирались поля Улусова. Мрачная ухмылка бродила по лицу Петра. Улусов сидел в имении ни жив ни мертв: нет царя, не будет земских, да и, пожалуй, барам дадут по шапке.
«Уж теперь она будет моя, — сладострастно думал Петр об улусовской земле, не слушая молитв и причитаний, — теперь будет!»
…Буйно цвела в ту весну сирень на кладбище на могильных холмах, где успокоились многие поколения, где нашли последний приют крепостные, забитые кнутами и растерзанные собаками Улусовых, где мирно спало вечным сном множество усталых, голодных и несчастных…
Боже мой, что тут делалось в ту весну, когда расцвел сиреневый сад! Все вокруг было пропитано чудесными ароматами, и дышалось легко, и сладко кружилась голова — от сиреневого ли запаха, от зеленей ли, ковром раскинувшихся вокруг и до самого горизонта…
А над ним расстилались светлые небеса, и вечерний звон плыл над землей, над мирными полями, провожая в невозвратное прошлое эту обманчивую тишину, этот призрачный покой.