В современном мире понятие «тщеславие» все менее воспринимается как негативное качество. В нынешнем словоупотреблении оно может приобретать вполне положительное значение, особенно с оговоркой: здоровое тщеславие. Для многих художников, музыкантов, артистов, спортсменов, ученых оно представляется вполне нормальным движением души, которое заставляет их стремиться к все большему совершенству на избранном поприще, причем принцип этот распространяется не только на творческие профессии. В любой сфере человеческой деятельности очень трудно представить себе карьерный рост человека, не имеющего тщеславных побуждений (как правило, «замаскированных» под амбиции, которые уж точно расцениваются как полезное качество работника).

Но почему же в христианстве тщеславие рассматривается как тяжелый недуг человеческой души, который очень легко в себе развить и невероятно трудно вылечить? Ведь тщеславие, в сущности — всего лишь желание нравиться окружающим, предстать перед ними в лучшем свете. Греховность убийства, воровства или супружеской измены очевидна даже для человека, далекого от религии. Тщеславие же намного труднее воспринимать как нечто опасное и плохое. Хотя, интуитивно и нецерковные люди чувствуют, что не так уж оно и хорошо, что есть в нем какая-то двойственность и нравственная неопределенность. Безудержное желание славы может выглядеть в человеке очень несимпатично. И как обидчивы тщеславные люди, тоже, наверное, знает каждый, кто хотя бы однажды имел неосторожность уделить их талантам недостаточно внимания.

Так что же это такое — тщеславие?

В рассказе Чехова «Радость» коллежский регистратор Митенька Кулдаров восторженно сообщает родным, что о нем написали в газете и теперь его имя узнает вся Россия. Правда, речь в газетной заметке шла всего лишь о том, как он в нетрезвом состоянии попал под извозчичьи сани, предварительно получив оглоблей по лбу. Но даже такая сомнительная популярность вызвала у молодого чиновника бурный восторг.

Может быть, это не самый типичный случай проявления тщеславия, однако здесь очень хорошо видна вся его несостоятельность: ведь любому человеку хвалиться в общем-то нечем. И дело не в комичности ситуации, описанной Чеховым. Конечно, пьяные приключения с лошадью случаются далеко не у всех, а уж хвастаться ими способны и вовсе немногие. Как правило, люди тщеславятся более благовидными поступками и достижениями.

Но все же каждый человек, сколь бы высокого ни был он о себе мнения, прекрасно знает, что есть в его жизни такие факты и события, которые он ни за что на свете не осмелился бы вынести на публику.

Да и тот же Митенька Кулдаров, получи он вдруг фантастическую возможность прославиться на весь мир с условием, что не только пьяные выходки, но абсолютно все его дела и мысли станут известны окружающим, в ужасе отказался бы от подобной «славы». Ведь в глубине души почти всякий человек знает себе цену, и недаром преподобный авва Исайя говорил: «…Горе нам, что мы, исполненные всякой скверны, услаждаемся похвалами человеческими». Об этом же писал Борис Пастернак в известном стихотворении с красноречивым названием «Быть знаменитым некрасиво»:

Тщеславие вынуждает человека выставлять напоказ то, что он считает в себе достойным людского почитания. Но при этом оно с такой же силой заставляет его тщательно маскировать свои отрицательные качества, потихоньку укрепляя в мысли, что всех этих плохих, греховных, страшных качеств в нем как бы и нет вовсе.

В таком самообмане можно провести всю жизнь, но после смерти обманывать себя не удастся уже никому. Страшный суд, по учению Церкви, как раз и будет заключаться в том, что жизнь каждого человека окажется открыта в мельчайших подробностях, и такое «прославление» для многих может оказаться страшнее самой ужасной муки.

Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы (Лк 12:2).

У тщеславия есть одна любопытная особенность: оно всеядно. Топливом для этого костра может стать абсолютно все — человеческие пороки и высочайшие добродетели, нищета и богатство, красота и безобразие… Тщеславие возникает на любой почве, для него не существует эстетических, нравственных или каких-либо иных ограничений. Если мы внимательно рассмотрим это свойство человеческой души, то с удивлением обнаружим, что нет такого качества, которым тщеславный человек не смог хотя бы в душе кичиться перед окружающими. Главное — прославиться, а уж какого рода будет эта слава, в общем-то неважно. Так, артисты или художники стремятся к популярности и признанию своего таланта, бандит и убийца находит удовлетворение в страшной молве, которая идет о его кровавых делах, а развратная женщина пишет книгу о своих интимных похождениях и радуется ее успеху у определенного круга читателей.

Из всего этого многообразия напрашивается вывод: очевидно, жажда славы в человеке не вполне обусловлена его нравственным состоянием или родом занятий. Скорее она является неким свойством, присущим самой человеческой природе.

Как это ни парадоксально, но в Церкви желание славы имеет положительное определение. Христианство утверждает, что Бог сотворил человека как владыку всего материального мира, как единственное в мироздании существо, объединявшее в себе телесное и духовное начало. Он стал венцом творения, его украшением и следовательно — пребывал в великой славе до тех самых пор, пока в грехопадении не утратил этого величия. Отпав от своего Создателя, человек оказался всего лишь частью мира, над которым он изначально был призван царствовать. Грех исказил природу человека, лишил людей той славы, которую они получили от Бога при сотворении, но именно такое бесславное его состояние Церковь и считает противоестественным. Поэтому жажда славы и стремление к ее восстановлению отнюдь не считается в христианстве чем-то противоречащим человеческой природе.

Напротив, Священное Писание прямо говорит, что именно слава будет итогом праведной жизни христианина: нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас (Рим 8:18); …я, сопастырь и свидетель страданий Христовых и соучастник в славе, которая должна открыться (1 Пет 5:1).

Но почему же, призывая людей к славе, Церковь так категорично осуждает тщеславие? Ответ прост и без труда прочитывается в самом слове: тщеславие — это тщетное стремление к ложной цели, напрасный поиск истинной славы там, где ее нет и быть не может.

Христианская аскетика рассматривает тщеславие как страсть, или, иначе говоря, как свойство человеческой природы, которое оказалось изуродовано грехом до неузнаваемости и превратилось в собственную противоположность. Вот как объясняет происхождение страстей преподобный Иоанн Лествичник:

«Бог не есть ни виновник, ни творец зла. Посему заблуждаются те, которые говорят, что некоторые из страстей естественны душе; они не разумеют того, что мы сами природные свойства к добру превратили в страсти. По естеству, например, мы имеем семя для чадородия; а мы употребляем оное на беззаконное сладострастие. По естеству есть в нас и гнев, на древнего оного змия; а мы употребляем оный против ближнего. Нам дана ревность для того, чтобы мы ревновали добродетелям; а мы ревнуем порокам. От естества есть в душе желание славы, но только — горней».

Желание человека стать лучше, чем он есть сейчас, жажда совершенства, стремление к добру — все это нормальные и здоровые движения нашей души. Но так же закономерно для человека и ожидание оценки своих трудов, надежда на то, что эта оценка будет положительной. Весь вопрос лишь в том, от кого мы ждем этой оценки и чьим мнением о нас мы так дорожим? Вот здесь и проходит разделительная черта между возрастанием в добродетели и страстью.

Естественная жажда славы превращается в тщеславие там, где люди по слову Писания возлюбили больше славу человеческую, нежели славу Божию (Ин 12:43). При этом человек совсем не обязательно добивается от окружающих только похвалы. Нет, он может стремиться и к тому, чтобы его боялись, ненавидели или даже смеялись над ним.

Тщеславного пугает лишь одна перспектива — остаться незамеченным, затеряться в толпе и не получить очередной порции той самой человеческой славы, которая стала главным смыслом его существования. Но сами люди, мнением которых он так дорожит, ему малоинтересны. По большому счету он ценит окружающих лишь в качестве «благодарных зрителей» и не испытывает к ним любви, не стремится послужить им своими талантами.

Люди нужны ему только как зеркало, в котором он мог бы вдоволь полюбоваться на свое «совершенство». Очень хорошо выразил это состояние самолюбования французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери в знаменитой сказке «Маленький принц»:

«На второй планете жил честолюбец.

— О, вот и почитатель явился! — воскликнул он, еще издали завидев Маленького принца.

Ведь тщеславным людям кажется, что все ими восхищаются…

— Похлопай-ка в ладоши, — сказал ему честолюбец.

Маленький принц захлопал в ладоши. Честолюбец снял шляпу и скромно раскланялся.

«Здесь веселее, чем у старого короля», — подумал Маленький принц. И опять стал хлопать в ладоши. А честолюбец опять стал раскланиваться, снимая шляпу. Так минут пять подряд повторялось одно и то же, и Маленькому принцу это наскучило.

— А что надо сделать, чтобы шляпа упала? — спросил он. Но честолюбец не слышал. Тщеславные люди глухи ко всему, кроме похвал.

— Ты и в самом деле мой восторженный почитатель? — спросил он Маленького принца.

— А как это — почитать?

— Почитать значит признавать, что на этой планете я всех красивее, всех наряднее, всех богаче и всех умней.

— Да ведь на твоей планете больше и нет никого!

— Ну, доставь мне удовольствие, все равно восхищайся мною!

— Я восхищаюсь, — сказал Маленький принц, слегка пожав плечами, — но что тебе от этого за радость?

И он сбежал от честолюбца».

Тщеславие может проявлять себя очень разнообразно. Иногда эта страсть действует в человеке настолько открыто, что становится заметной даже со стороны. Но гораздо чаще она бывает скрытой, завуалированной и искусно прячется под благими деяниями: щедростью, безотказностью, воздержанием.

Как это ни странно, но даже скромность может стать лишь удобной личиной для удовлетворения этой страсти. Ведь иногда так хочется выглядеть в глазах окружающих скромным. Любое, самое благородное движение нашей души может оказаться подверженным разрушительному воздействию тщеславия. А главным его признаком во всех проявлениях остается все то же предпочтение славы человеческой славе Божией.

Как же выстраивать свою жизнь, чтобы разрушить в себе эту трагическую подмену ценностей, каким образом возможно человеку возлюбить славу Божию не на словах только, а и на деле?

Очевидно, точно так же, как и в случае со славой человеческой. Ведь когда мы ищем славы у людей, то чаще всего стараемся им понравиться и делаем именно то, чего они ждут от нас. Значит, и для того, чтобы понравиться Богу, нужно хотя бы попытаться делать то, чего Он от нас ожидает. То есть — исполнять заповеди. Конечно, не в том дело, чтобы жизнью по заповедям можно было снискать некую благосклонность Бога. Господь любит нас, даже когда мы грешим и живем беззаконно, потому что любовь Божия неизмеримо сильнее человеческих грехов и беззаконий.

Но вот усвоить себе эту любовь, войти в нее, сделать ее доступной для своего поврежденного грехом сердца человек может лишь сам, через осознанное волевое усилие. По слову Блаженного Августина, Бог спасает нас не без нас. Нам самим необходимо участвовать в собственном спасении, и самый прямой путь этого участия — жизнь по Евангелию. Православие утверждает, что нравственные нормы, содержащиеся в заповедях Христовых, присущи самой природе человека и являются таким же объективным законом ее нормального существования, как биологические, физические и прочие законы. И когда человек нарушает эти нормы, он идет наперекор собственному естеству, со всеми вытекающими из этого печальными для себя последствиями.

Поэтому заповеди «не укради», «не ненавидь», «не завидуй» следует понимать в том же смысле, что и «не суй руку в горящие угли», «не ешь битое стекло», «не лижи железо на морозе». То есть не навреди себе.

Если человек игнорирует эти предостережения, данные в заповедях, то просто калечит себя собственными грехами. Если же старается жить по заповедям, кается в грехах, то с Божией помощью потихоньку восходит к замыслу Создателя о нем, восстанавливая в себе искаженный грехом образ Божий.

Это и есть — подлинная слава человека, та самая великая слава, к которой мы все призваны и которая в полной мере воссияет в нас после Второго Пришествия.

Сегодня трудно представить себе, в чем эта слава будет выражена конкретно. Писание говорит о ней образно, и образы эти могут показаться нам неинтересными и малопонятными. Белые одежды, пальмовые ветви, венцы — все это вряд ли привлечет внимание современного человека.

Можно, конечно, попытаться объяснить, что две тысячи лет назад в римской империи белые одежды считались символом чистоты и нравственной безупречности кандидата на государственную должность, а венец являлся знаком царского достоинства, но вряд ли такие пояснения сделают эти библейские образы близкими для нас. Слишком много веков прошло с тех пор, слишком сильно изменился мир со времен Апостольской проповеди.

И все же сегодня можно хотя бы отчасти понять смысл грядущей славы и радости, к которой призваны христиане. Ведь стяжать эту славу означает в сущности не что иное как — стать таким, каким тебя задумал Создатель. И радость появляется от сознания, что у тебя это все-таки получилось, что результат твоих усилий приятен Ему. Наверное, трудно сказать об этом лучше английского писателя-христианина К. С. Льюиса:

«…в Царство не войдешь, если не будешь, как дитя; а ребенок — не наглый, не капризный, хороший — сильно и открыто хочет, чтобы его похвалили. И собака этого хочет, и даже независимый кот.

То, что я много лет принимал за смирение, мешало мне понять самую смиренную, самую детскую, самую благочестивую радость — радость собаки перед лицом человека, ребенка перед лицом отца, ученика перед лицом учителя, твари перед лицом Господа.

Я не забыл, как страшно она искажается, как быстро ее заглушают плевелы тщеславия и любования собой. Но бывает она и чистой — хоть ненадолго, хоть на минуту, в самом начале.

И тот, кто знает эту минуту, может представить себе, как спасенная душа узнает то, на что и надеяться не смела: Господь ею доволен. Тщеславие не грозит ей, она уже точно знает меру своей немощи; миг, навсегда излечивающий ее от ощущения приниженности, излечивает ее и от гордыни.

Совершенное смирение освобождает от скромности. Если Бог нами доволен, мы и сами в новом, непохожем на земной смысле можем быть довольны собой».

Обидеть человека легко. Чтобы постичь эту горькую истину, совсем не обязательно быть психологом или философом. Печальный опыт переживания нанесенной обиды имеется у всех людей без исключения, и каждому известно, как сильно может ранить душу одно-единственное недоброе слово. Обиды преследуют человека с самого раннего детства. В песочнице совсем еще маленький карапуз доводит до слез другого малыша, отнимая у него игрушку или ломая построенный им песочный домик. Очередное поколение школьников с радостным смехом мучает обидными кличками своих одноклассников, страдающих избыточным весом, слабым зрением или другими физическими дефектами. Ну а про то, как страшно, изощренно и безжалостно умеют обижать друг друга взрослые люди, и говорить лишний раз не хочется. И если тонко организованный, ранимый человек не может дать отпор оскорблению, предательству или подлости, то единственным аргументом в пользу собственной правоты для него становится чувство обиды.

Так почему же христианство покушается на этот последний оплот человеческого достоинства, почему оно призывает добровольно отказаться от неотъемлемого права — не прощать боли и слез тому, кто безжалостно ворвался в твою жизнь и опалил твое сердце? Что за парадоксальный призыв звучит в Евангелии: …любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас (Лк 6:27–28)? Наверное, это самая непонятная заповедь Христа. В самом деле: ну зачем любить тех, кто тебя ненавидит, обижает и гонит? Уж им-то, наверное, меньше всего на свете нужны наши любовь и прощение. Так для чего тогда принуждать себя к такому тяжелому и неблагодарному делу?

Почему нельзя мстить своим обидчикам, еще более-менее понятно: ведь если отвечать злом на зло, то вряд ли этого самого зла в мире станет меньше. С заслуженными обидами тоже все ясно, поскольку здесь действует простой и всем понятный принцип: заработал — получи и не жалуйся. А вот что делать, когда тебя обидели безо всякого повода, если наплевали в душу, растоптали и унизили просто потому, что так захотелось обидчикам? Неужели тоже — простить?

Один из лучших рассказов Василия Шукшина (который так и называется — «Обида») начинается с банальной и, увы, обыденной ситуации: человеку нахамили. Он пришел с маленькой дочкой в магазин купить молока, а продавщица по ошибке приняла его за хулигана, который накануне устроил здесь пьяный дебош. И сколько ни оправдывался бедный Сашка Ермолаев, сколько ни объяснял людям вокруг, что он ни в чем не виноват, — все было напрасно. На глазах у дочери его опозорили, обругали последними словами невесть за что. Кончается рассказ страшной картиной: Сашка бежит домой за молотком, чтобы проломить голову одному из своих обидчиков. И лишь счастливая случайность мешает ему совершить убийство.

Это, конечно, всего лишь художественное произведение. Но в нем Шукшин сумел удивительно точно показать странную особенность человеческой души — остро и очень болезненно реагировать на несправедливые обвинения. В самом деле, ну что за беда, если про тебя говорят гадости, к которым ты не имеешь никакого отношения! Ведь совесть твоя чиста и, казалось бы, тут впору просто рассмеяться и пожалеть людей, которые так глубоко заблуждаются на твой счет. Но не тут-то было… Стоит кому-либо плохо отозваться о нас — и сразу же в душе поднимается волна неприязни к этому человеку. А уж если обидчик будет упорствовать в своих нелепых обвинениях, эта неприязнь может перерасти в настоящую ненависть, застилающую глаза, отвергающую здравый смысл и требующую лишь одного — отплатить обидчику во что бы то ни стало. В таком состоянии и впрямь недолго схватиться за молоток…

Что же это за страшная сила, способная толкнуть честного и добропорядочного человека на преступление лишь потому, что кто-то наговорил ему разного вздора?

На языке христианской аскетики такая сила называется страстью, но, конечно же, не в том смысле, который вкладывают в это слово авторы лирических стихов и любовных романов. В христианском понимании страсть — это некое свойство человеческой природы, которое изначально было добрым и полезным, но впоследствии оказалось изуродовано грехом до неузнаваемости и превратилось в опасную болезнь. В святоотеческой литературе говорится о восьми основных греховных страстях, в той или иной мере присущих каждому человеку: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость. Все эти страсти-болезни до поры прячутся в нас, оставаясь незамеченными, хотя на самом деле могут исподволь определять весь строй нашей жизни. Но стоит окружающим хотя бы чуть-чуть коснуться этих болячек, как они тут же дают о себе знать самым непосредственным образом.

Собственно, именно это и случилось с героем шукшинского рассказа. Ведь Сашка Ермолаев и в самом деле был абсолютно не виноват в тех безобразиях, которые ему приписала продавщица. Но несправедливое обвинение больно ударило по его тщеславию и гордости, а те, в свою очередь, возбудили гнев. В результате симпатичный и добрый человек едва-едва не стал убийцей.

Бестолковая продавщица и равнодушные покупатели, поддержавшие ее нападки на невиновного, безусловно, были не правы. И обижать людей, конечно же, нельзя, об этом даже говорить излишне. Но вот воспринимать нанесенную обиду можно все-таки очень и очень по-разному.

Можно схватиться за молоток. А можно заглянуть в свое сердце и ужаснуться той мути, которую в нем подняла несправедливая обида. Именно в такой ситуации легче всего увидеть свое духовно болезненное состояние, понять, как глубоко страсть пустила в тебе свои корни. И тогда обидчики становятся пускай и невольными, но все же — благодетелями, которые открывают человеку его духовные недуги своими неосторожными или даже злыми словами и поступками.

Вот как говорил об этом святой праведный Иоанн Кронштадтский: «…не раздражайся насмешками и не питай ненависти к ненавидящим и злословящим, а полюби их, как твоих врачей, которых послал тебе Бог для того, чтобы вразумить тебя и научить смирению, и помолись о них Богу… Говори: они не меня злословят, а мою страсть, не меня бьют, а вот эту змейку, которая гнездится в моем сердце и сказывается больно в нем при нанесении злословия. Утешаюсь мыслию, что, быть может, добрые люди выбьют ее оттуда своими колкостями, и не будет тогда болеть оно».

Очень часто люди обижаются на, казалось бы, совершенно безобидные вещи. Достаточно бывает не то что слова — одного лишь взгляда, жеста или интонации, чтобы человек увидел в них нечто оскорбительное для себя. Странное дело: ведь никто же и не думал никого обижать, а обида снова — тут как тут, скребет сердце когтистой лапой и не дает жить спокойно.

Парадокс здесь заключается в том, что любая непрощенная обида всегда является «произведением» самого обиженного человека и вовсе не зависит от чьих-либо посторонних усилий или от их отсутствия. На это прямо указывает даже грамматическое строение слова «обиделся». Ведь в данном случае «ся» — это ни что иное, как вышедшая ныне из употребления славянская огласовка местоимения — «себя». Таким образом, обиделся означает — обидел себя, то есть дал волю мыслям, разжигающим в душе сладкую смесь из сознания собственной униженности и чувства нравственного превосходства над обидчиком. И хотя люди не любят признаваться в таких вещах даже самим себе, но каждому еще с детства известно, как приятно иногда бывает ощутить себя обиженным. Есть в этом какое-то нездоровое наслаждение, пристрастившись к которому начинаешь искать обиду даже там, где ее и в помине не было.

Ф. М. Достоевский в «Братьях Карамазовых» пишет: «Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, — знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большего удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной…»

В этой всем знакомой болезненной «приятности» обиды можно найти ответ на вопрос: почему в христианстве непрощенная обида определяется как тяжкий грех. Если говорить совсем кратко, словом грех Церковь называет то, что противоречит замыслу Божию о человеке. Иначе говоря, грехом является все, что противно нашему естеству, разрушает нас, вредит нашему душевному или телесному здоровью, но при этом обещает некоторое кратковременное удовольствие и потому представляется желанным и приятным. Самоубийственный принцип влечения человека к греховным «радостям» довольно точно выражен в знаменитой Пушкинской строке:

Еще более категорично определял разрушительную сладость греха преподобный Исаак Сирин, говоривший, что грешник подобен псу, который лижет пилу и пьянеет от вкуса собственной крови.

Нетрудно заметить, как сильно этот трагический образ напоминает упоение собственной обидой, описанное Достоевским. И даже если обида окажется не надуманной, а самой что ни на есть настоящей, это ровным счетом ничего не меняет.

Уголек обиды можно тщательно раздувать в своем сердце размышлениями о несправедливости случившегося, бесконечными мысленными диалогами с обидчиком, сознанием собственной правоты и прочими способами, которых у обиженного человека всегда найдется великое множество. А в результате всех этих «духовных упражнений» обида из маленького уголька постепенно превращается в бушующее пламя, которое может полыхать в душе долгие месяцы, а то и годы. И если из-за чужого обидного слова или поступка человек разжег такой пожар в собственной душе, то вполне закономерно будет сказать о нем, что он — обиделся. То есть — обидел себя сам.

Несколько десятилетий назад в советской культуре возник положительный образ обидчивого героя (правда, обидчивость его для благозвучия была тогда стыдливо переименована в ранимость). Этот типаж кочевал по различным художественным произведениям, тихо обижаясь на несправедливости и притеснения, которые проливным дождем сыпались на него из щедрой авторской руки. Так писатели и кинематографисты выражали свой протест против людской черствости, пытаясь обратить внимание аудитории на страдание и одиночество человека в бездушном обществе людей-винтиков. Цель была, безусловно, благородной, и образ ранимого героя работал здесь как нельзя лучше. Но, к сожалению, у всякой палки — два конца. Обратной стороной этого художественного метода стала романтизация самой обиженности. Ведь если тот, кто обижает, — плохой, значит, тот, кто обижается, — хороший. Следовательно: обижать — плохо, а обижаться — хорошо.

Результат такого переноса нравственной оценки самого героя на его душевное состояние трудно назвать положительным: на тех же прекрасных, пронзительных и добрых рассказах Василия Макаровича Шукшина выросло целое поколение очень ранимых, а на самом деле — просто обидчивых людей. Право на обиду они считали вполне нормальным атрибутом человека с тонкой душевной организацией, поэтому чрезвычайно остро реагировали на малейшее проявление чужого хамства и душевной черствости. Такую нравственную позицию весьма убедительно озвучил в своем лирическом стихотворении Эдуард Асадов:

На первый взгляд здесь все правильно и понятно. И обижать человека нельзя ни в коем случае, и за своими словами при общении нужно следить — все так. Но есть в этом коротком стихотворении еще одна очень важная тема, которая идет как бы вторым планом и потому не так заметна. Обиженный герой (оставшийся, что называется, за кадром) оказывается настолько ранимым, что из-за одного злого слова готов навсегда закрыть свое сердце для человека (причем — для человека близкого, поскольку потерять можно лишь то, что было твоим). От такой категоричности героя, от этой его нетерпимости к чужим слабостям и недостаткам становится тревожно, прежде всего за него самого. Ведь с подобной «тонкостью» натуры в конце концов можно и вовсе остаться в гордом одиночестве, обидевшись на весь мир. А такое состояние куда как страшнее и губительнее, чем самые злые слова и оскорбления. Обиженный человек заживо хоронит себя в скорлупе собственных претензий к окружающим, и освободить его из такого страшного заточения не сможет даже Господь. Потому что разбить эту скорлупу можно лишь изнутри, искренне простив своих обидчиков. И пускай обидчики совершенно не нуждаются в нашем прощении. Зато в нем остро нуждаемся мы сами.

Священномученик Арсений (Жадановский), убитый большевиками в 1937 году, писал: «Добродетель всепрощения еще тем привлекательна, что она тотчас же приносит за себя награду в сердце. На первый взгляд тебе покажется, что прощение унизит, посрамит тебя и возвысит твоего недруга. Но не так в действительности. Ты не примирился и, по-видимому, высоко поставил себя — а смотри, в сердце свое ты положил гнетущий, тяжелый камень, дал пищу для душевного страдания. И наоборот: ты простил и как бы унизил себя, но зато облегчил свое сердце, внес в него отраду и утешение».

Может показаться, будто прощение для христиан — легкое дело, раз уж они настолько хорошо знают, в чем его смысл. Однако это совсем не так. Прощение обид — всегда подвиг, в котором сквозь свою боль и унижение нужно увидеть в обидчике такого же человека, как и ты сам, а сквозь его злобу и жестокость разглядеть те же духовные болезни, которые действуют и в тебе тоже. Сделать это очень непросто, особенно в тех случаях, когда обида уже пустила в душе глубокие корни, и даже осознанное волевое усилие не всегда помогает в борьбе с этой бедой.

Случается, например, что человек простил своего обидчика, но когда тот снова наносит обиду, то в возмущенной душе резко оживает и прежнее зло. Бывает так, что и обида забыта, и обидчик прощен, но если с ним случается беда, мы испытываем какое-то тайное жестокое удовлетворение. А если преодолели и эту ступень, то все же порой не можем сдержать недоумения и разочарования, когда узнаем о благополучии того, кто нас обидел когда-то. Формально прощая причиненную обиду, мы в глубине души все же продолжаем считать его своим должником и подсознательно надеемся на то, что Бог воздаст ему по заслугам. Но совсем не этого упования на грядущее возмездие ожидает от нас Господь.

Митрополит Сурожский Антоний после войны работал врачом и много общался с бывшими жертвами фашистских концлагерей. Это были люди, которых несколько лет подряд каждый день обижали так страшно, что об этом нельзя даже подумать без содрогания. Но что же они вынесли из этого многолетнего опыта обид и унижений, как относились к своим обидчикам? Владыка Антоний приводит в своей книге два уникальных документа — молитву, написанную на клочке оберточной бумаги погибшим узником лагеря смерти Дахау, и рассказ своего старого знакомого, который сам провел за колючей проволокой четыре года. Наверное, можно сколь угодно долго теоретизировать о христианском всепрощении, соглашаться с ним, или его оспаривать… Но перед этим единодушным свидетельством двух людей, перенесших немыслимые страдания, хочется просто склонить голову и благоговейно умолкнуть:

«Мир всем людям злой воли! Да престанет всякая месть, всякий призыв к наказанию и возмездию. Преступления переполнили чашу, человеческий разум не в силах больше вместить их. Неисчислимы сонмы мучеников.

Поэтому не возлагай их страдания на весы Твоей справедливости, Господи, не обращай их против мучителей грозным обвинением, чтобы взыскать с них страшную расплату. Воздай им иначе! Положи на весы, в защиту палачей, доносчиков, предателей и всех людей злой воли — мужество, духовную силу мучимых, их смирение, их высокое благородство, их постоянную внутреннюю борьбу и непобедимую надежду, улыбку, осушавшую слезы, их любовь, их истерзанные, разбитые сердца, оставшиеся непреклонными и верными перед лицом самой смерти, даже в моменты предельной слабости. Положи все это, Господи, перед Твоими очами в прощение грехов, как выкуп, ради торжества праведности, прими во внимание добро, а не зло! И пусть мы останемся в памяти наших врагов не как их жертвы, не как жуткий кошмар, не как неотступно преследующие их призраки, но как помощники в их борьбе за искоренение разгула их преступных страстей…»

Второй пример — человека, которого я очень близко знал. Он был старше меня значительно, участник первой мировой войны, где он потерял руку; он вместе с матерью Марией Скобцовой спасал людей во время немецкой оккупации — Федор Тимофеевич Пьянов. Его взяли немцы в лагерь, он четыре года там был, остался в живых. Когда он вернулся, я его встретил случайно на улице, говорю: — Федор Тимофеевич, что вы принесли обратно из лагеря, с чем вы вернулись? — Я вернулся с ужасом и тревогой на душе. — Вы что, потеряли веру? — Нет, — говорит, — но пока в лагере я был жертвой жестокости, пока я стоял перед опасностью не только смерти, но пыток, я каждую минуту мог говорить: Господи, прости им, они не знают, что творят! И я знал, что Бог должен услышать мою молитву, потому что я имел право просить. Теперь я на свободе; наши мучители, может быть, не поняли и не раскаялись; но когда я говорю теперь: Господи, прости, они не знают, что творят, — вдруг Бог мне ответит: а чем ты докажешь искренность своего прощения? Ты не страдаешь, теперь тебе легко говорить…

Вот это тоже герой прощения.

И я глубоко уверен, что в конечном итоге, когда мы все станем на суд Божий, не будет такой жертвы, которая не станет в защиту своего мучителя, потому что раньше, чем придет время окончательного Страшного суда над человечеством, каждый, умерев, успеет на себя взглянуть как бы в зеркале Божества, увидеть себя по отношению ко Христу, увидеть, чем он был призван быть и не был, и уже не сможет осудить никого» (из книги митрополита Антония Сурожского «Человек перед Богом»).

Почему люди завидуют друг другу? На первый взгляд, этот простой вопрос предполагает такой же простой и очевидный ответ: в нашем мире одни люди напрочь лишены тех житейских благ, которыми другие обладают в полноте и даже в избытке. Таким образом, проблема в том, что несправедливо устроен сам мир, а зависть является всего лишь реакцией обделенной части человечества на эту фундаментальную несправедливость. Потому-то бедные и завидуют богатым, некрасивые — красивым, бездари — талантливым, больные — здоровым…

Казалось бы, ответ на вопрос о природе зависти вполне логичен, однако в реальной жизни такое объяснение почему-то не срабатывает. Ведь завидовать можно не только богатству и красоте, но и вообще чему угодно. Человек среднего достатка завидует преуспевающему бизнесмену, глядя на его шикарный коттедж и дорогие автомобили. Но этот же самый бизнесмен, чье время расписано буквально по минутам, а количество дел и забот значительно превышает его естественные возможности, с завистью смотрит на рядового сотрудника своей компании, который после рабочего дня спокойно идет домой и тут же забывает обо всех служебных делах. Бездетный завидует тем, у кого есть дети, а многодетный нет-нет да и позавидует тому, кто живет исключительно для себя. Старик завидует молодости подростков, играющих в футбол у него под окнами, а мальчишки завидуют взрослым и мечтают побыстрее вырасти. Иногда зависть направлена на предметы и вовсе уж странные. Так, в известной частушке послевоенной поры с горькой иронией высмеивалась абсурдная способность человека завидовать даже чужому горю:

Получается какая-то странная картина: каждый человек чем-либо обделен и в то же время сам является обладателем неких благ, вызывающих зависть у окружающих. Но почему же люди никогда полностью не удовлетворены тем, что имеют? Почему, по меткой народной поговорке, любой кусок в чужих руках всегда кажется толще и вкуснее?

Известный булгаковский персонаж Полиграф Полиграфыч Шариков полагал, что для достижения всеобщего довольства людям нужно «все взять и поделить». К сожалению, этот простой рецепт от говорящей собаки ни разу не оправдал себя в человеческой истории. Дело в том, что поделить можно только материальные блага. А вот как распределить на всех поровну талант и ум, красоту и здоровье? Ведь даже самое справедливое общественное устройство не сможет отменить разделение людей на талантливых и бездарных, умных и бестолковых. И если рассуждать последовательно, то неизбежно придется признать, что причины зависти выходят за рамки социальной проблематики, а обида на неравное распределение благ между людьми по большому счету всегда обращена к Тому, Кого Церковь называет Подателем всех благ. То есть — к Богу. Ведь не случайно самый знаменитый литературный завистник — пушкинский Сальери, жестоко страдающий от несопоставимости своего скромного таланта с музыкальным гением Моцарта, — адресует свои претензии отнюдь не к королевскому двору и не к музыкальным критикам, а прямо к Небесам:

И если корни зависти уходят в область отношений человека и Бога, разумно было бы выяснить, что же говорит об этом свойстве человеческой души христианская религия.

В финале кинокартины Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих» пойманный чекистом Шиловым ротмистр Лемке, так и не сумевший уйти с украденным золотом за границу, отчаянно кричит, глядя в небо: «Господи! Ну почему ж Ты помогаешь этому кретину, а не мне?». Оставив в стороне сюжет фильма и историческую достоверность этой ситуации, нужно признать, что сам вопрос поставлен ротмистром предельно точно и направлен по правильному адресу.

«Господи, почему не мне, а ему?» — любой внимательный человек, хотя бы раз ловивший себя на зависти, знает, что это чувство сводится в конечном счете именно к такому недоумению и к обиде на Бога. И не так уж важно, что именно досталось «не мне, а ему» — ученая степень или новая машина, способность к стихосложению или банковский счет. Ведь каждый из нас понимает, что есть в жизни такие вещи, которых мы не могли бы достичь даже самыми отчаянными усилиями, и далеко не все в нашей судьбе определяется трудолюбием и усердием. Например, мальчик, родившийся в семье преуспевающего бизнесмена или политика, уже по самому факту своего рождения именно в этом семействе имеет ряд колоссальных преимуществ перед сыном фрезеровщика с завода имени Лихачева. А человеку с врожденным абсолютным слухом освоение музыкальной науки дается гораздо легче, чем бедолаге, которому, что называется, в детстве медведь на ухо наступил. Так почему одни уже с колыбели имеют то, чего другие не в состоянии приобрести даже тяжким многолетним трудом?

Если не сводить нашу судьбу к безумной игре слепого случая, то остается лишь одно разумное объяснение подобного неравенства: жизнь каждого человека складывается не только из его собственных усилий, но и из Божьего замысла о нем, из тех качеств, условий и обстоятельств жизни, которыми Господь его наделил. По видимости эти условия могут разительно отличаться друг от друга, но христианство утверждает, что Бог одинаково любит каждого из нас и каждому человеку в любое мгновение его жизни Он дает именно те возможности и условия, которые наиболее полезны для него в духовном смысле. Ведь ни деньги, ни положение в обществе, ни творческие способности — вообще никакие внешние и внутренние качества человеческой жизни не рассматриваются в христианстве как безусловное благо. Главный вопрос Евангелия имеет совершенно иной смысл и направленность: что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? (Лк 18:18). Куда ведут человека талант и богатство, нищета и болезнь — к вечной жизни или к вечной погибели? Вот единственный абсолютный критерий, по которому с позиции Евангелия можно судить о ценности всего, что мы имеем здесь, на земле. Лишь в перспективе вечности все земные условия нашего существования приобретают то или иное значение.

Например, талантливый человек может прийти к вере и славить Господа своим искусством, а может и погубить свою душу, развив в себе чудовищное самомнение и гордость.

Но и человек без ярко выраженных творческих дарований также может достичь полноты бытия и самореализации, а может довести себя до крайних степеней зависти к людям более талантливым и даже, подобно пушкинскому Сальери, пойти на преступление.

Наличие художественных, литературных, музыкальных талантов или их отсутствие являются лишь условиями, в которых каждый человек может реализовать свой самый главный талант — способность наследовать Небо.

С точки зрения вечности судьба любого человека зависит вовсе не от обстоятельств его жизни, а лишь от того, как он реализует себя в этих обстоятельствах, определенных ему Богом. Ведь Господь знает духовное устроение каждого из нас и по Своей любви предоставляет любому человеку условия земной жизни, наиболее благоприятные для приобретения жизни вечной. Поэтому возмущенный вопрос завистливого сердца: «Господи, почему не мне, а ему?» — всегда предполагает сомнение именно в этой Божьей любви, в благости и пользе Его определений.

Святитель Василий Великий прямо называет зависть враждой на то, что дано нам от Бога, противлением Богу. В такой жесткой формулировке нет ничего удивительного, если вспомнить, что, по слову Священного Писания, именно через эту страсть в мир вошла смерть, а самым первым завистником был… дьявол: Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего; но завистью диавола вошла в мир смерть (Прем 2:23–24).

В песне Булата Окуджавы «Молитва Франсуа Вийона» звучит наивное пожелание автора:

Эта просьба к Богу выражает определенную идею, напрямую относящуюся к теме зависти. Действительно, почему бы Богу не дать каждому всего и вволю?

Ведь тут предполагается уже не примитивный уравнительный «социализм» Шарикова, когда для того, чтобы что-то дать одному человеку, это «что-то» сначала нужно непременно отобрать у другого. Здесь рассуждение гораздо изящней и тоньше: мы веруем в то, что Бог всемогущ, а значит, Он не имеет нужды в распределении уже имеющихся благ и вполне может удовлетворить все возможные потребности каждого человека без малейшего ущерба для остальных людей. Следовательно, если Бог это сделает, то зависть тут же прекратит существовать как явление, поскольку в душах облагодетельствованного человечества для нее просто не останется оснований. Так почему же Всемогущий Господь до сих пор не дал каждому то, чего у него нет?

Ответ на «Молитву Франсуа Вийона» нетрудно найти в Послании апостола Иакова: Желаете — и не имеете; убиваете и завидуете — и не можете достигнуть; препираетесь и враждуете — и не имеете, потому что не просите. Просите, и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений (Иак 4:2–3).

Бог действительно всемогущ, действительно любит людей и, конечно же, всегда готов дать каждому из нас любые блага. Но вот готовы ли мы их принять — большой и очень непростой вопрос. В самом деле, что получилось бы, например, если бы Господь по просьбе поэта все-таки дал всем, рвущимся к власти, «навластвоваться всласть»? И какой страшной ценой пришлось бы оплачивать эту их «любовь к сладкому» остальным людям, оказавшимся под властью тех, кто воспринимает власть как источник собственного удовольствия? Да тут впору просить Бога как раз об обратном — молить Его, чтобы властолюбцы, рвущиеся к власти, никогда не получили к ней доступа. То же самое можно сказать и о богатстве, и о славе, и еще о многих и многих благах, которые вместо радости могут принести стремящимся к ним людям величайшие бедствия.

Часто завистью называют болезненное желание человека получить то, что кажется ему привлекательным и чем владеют другие люди. В известном смысле это верно. И все-таки это еще не та зависть, которая, по слову Отцов, уподобляет человека демонам. В нравственном богословии такой однобокий взгляд на чужое преуспеяние принято называть грехом своекорыстного пожелания. Как и в любом грехе, в нем, конечно, нет ничего хорошего, и все же это еще не зависть в полном своем развитии, а лишь ее преддверие. Есть известная притча, содержание которой можно свести к следующему сюжету: человеку было обещано исполнение любого желания, но с условием, что его сосед получит того же, но в два раза больше, чем он сам. Человек долго думал, а потом пожелал… чтобы ему выбили один глаз и оторвали одну руку.

Это и есть главная черта настоящей зависти — желание зла тем, кому завидуешь.

Механизм появления в человеческой душе этого разрушительного чувства довольно прост: глядя на преуспевшего в чем-либо человека, завистник сначала желает себе таких же благ, потом огорчается их отсутствием.

А когда ему становится ясно, что этих благ ему никогда не достигнуть, он начинает мечтать уже о том, чтобы их лишился и сам обладатель. Вот тогда и созревает в человеке этот страшный дракон — злая зависть, о которой говорил святитель Илия Минятий:

«Зависть есть печаль из-за благополучия ближнего, которая… ищет не добра для себя, а зла для ближнего. Завистливый хотел бы видеть славного бесчестным, богатого — убогим, счастливого — несчастным. Вот цель зависти — видеть, как завидуемый из счастья впадает в бедствие».

Такое расположение человеческого сердца становится стартовой площадкой для заказных убийств, в него уходят корнями кражи и угоны автомобилей, умышленные поджоги и порча чужого имущества. А также бесчисленное множество больших и мелких пакостей, которые люди творят только ради того, чтобы другому человеку стало плохо или хотя бы перестало быть хорошо.

Можно возразить: ведь совсем не обязательно зависть выражает себя в реальном действии подобного рода. Человек может просто завидовать по-тихому, в душе, и никому при этом не вредить.

Да, по большей части так оно и бывает. Каждый из нас кому-то завидует, но далеко не каждый при этом делает другим гадости или совершает преступления. Однако и преступники не сразу стали способными на кражи и убийства, они ведь тоже начинали с вполне безобидных, как им тогда казалось, мальчишеских фантазий о том, что «хорошо бы иметь такие кроссовки, такую куртку или такой мобильник, как у вон того пацана». В том и трагизм ситуации, что человек не в состоянии абсолютно точно определить — за каким именно поворотом судьбы зависть из мечтаний превратится для него в лютого зверя, с которым он уже не сможет справиться.

А если и не вырвется этот зверь наружу в виде преступления, то разве легче от этого будет самому завистнику? Ведь, в конце концов, таким страшным чувством он просто преждевременно загонит в себя в могилу, но даже смерть не прекратит его страданий. Потому что после смерти зависть будет терзать его душу с еще большей силой, но уже без малейшей надежды на ее утоление…

Как же бороться с завистью? Ответ не так трудно найти, если помнить, что суть любого греха — в отпадении от Бога. Зависть в основе своей имеет очень верное и адекватное ощущение утраты связи человека с его Создателем. Человек чувствует, что потерял нечто очень важное, без чего его жизнь пуста и несчастна. Только он не знает, что же это было.

И в поисках утраченного, словно в лабиринте, начинает метаться между различными целями, каждая из которых неизбежно оказывается ложной. Потому что никакое земное благо не может заменить собой Подателя всех этих благ.

Избавить себя от такого пагубного заблуждения можно лишь одним способом. Святитель Василий Великий пишет: «Мы можем избежать зависти, если из человеческого не будем почитать великим и чрезвычайным ни того, что люди называют богатством, ни увядающей славы, ни телесного здоровья, но будем стремиться к приобретению благ вечных и истинных».

А единственным вечным и истинным благом для человека является лишь то, что никогда, никто и ни при каких обстоятельствах не сможет у него отнять. Таким благом может стать лишь наше общение с Богом, соединение человеческого духа с Духом Божиим во взаимной любви, которая не прекратится даже после нашей физической смерти.

Если искать именно этого блага, если стремиться к нему, стараясь выстраивать свою жизнь по Евангелию, тогда и завидовать никому уже не придется. Ведь все Евангельские заповеди, в сущности, направляют человека к единственной цели — сделать главным содержанием его жизни любовь к Богу и другим людям.

Завидовать же можно лишь тем, кого не любишь, к кому испытываешь пусть легкую, но все же неприязнь. А там, где есть любовь или хотя бы стремление к ней, зависти уже нет места. Так, мать не может завидовать своему ребенку просто потому, что любит его, радуется его радостям и любой его успех воспринимает как свою собственную победу.

Эммануил Кант говорил, что более всего в мире его изумляет вид звездного неба над нами и нравственный закон внутри нас. Этот закон совести является универсальным для всего человечества и не зависит от культурных, национальных или религиозных различий между людьми. Стремление к добру так же естественно для каждого из нас, как, например, способность мыслить, разговаривать или ходить на задних конечностях.

Поэтому, заповеди «не убий», «не укради», «не желай жены ближнего своего» даже для человека, который еще только знакомится с жизнью Церкви, не становятся открытием чего-то принципиально нового и неожиданного. Но вот евангельская заповедь о неосуждении очень часто вызывает недоумение и целый ряд вопросов.

Ведь если муниципальный чиновник покупает себе иномарку, по стоимости равную его жалованию за двадцать лет беспорочной службы, то осуждение вызывает вовсе не его любовь к качественной и удобной технике.

Женатого мужчину, который завел себе роман на стороне, знакомые осуждают совсем не за то, что он примерный отец, а спившегося саксофониста — отнюдь не за его виртуозное владение музыкальным инструментом. Ни один, даже самый предвзятый, дотошный и въедливый критик не станет порицать кого-либо за добрые и полезные дела. Поводом к осуждению может стать лишь безнравственное поведение, неблаговидный поступок или преступление. Но почему же тогда Церковь так настойчиво призывает христиан никого не осуждать ни делом, ни словом, ни даже мыслью? Ведь очень часто бывает, что человек явно грешит на глазах у всех, и никаких сомнений в его греховности не может возникнуть даже у самого наивного альтруиста и романтика.

В любой традиционной религии осуждение и даже наказание подобных людей является нормой для каждого верующего.

В древнем Израиле, например, благочестивые иудеи должны были до смерти забить камнями грешника, уличенного в супружеской измене. А в тех мусульманских странах, где в основой уголовного права является шариат, взятому с поличным грешнику и в наши дни грозит тяжкое физическое наказание, вплоть до смертной казни. С точки зрения обычной человеческой логики это вполне нормально: преступление требует наказания, а грех — возмездия.

Однако Евангельский принцип отношения к грешникам решительно противоречит подобному рассуждению. Своей земной жизнью Иисус Христос показал людям ту норму человечности, к которой все мы призваны, и поэтому любой поступок Христа, описанный в Евангелии, является эталоном поведения для каждого человека, искренне стремящегося исполнить волю Божию.

Что же говорит Евангелие об отношении Христа к грешникам? Только одно: Он их не осуждал, но относился к ним с любовью и жалостью. Христос не осудил женщину, взятую в прелюбодеянии (Ин 8:11); не осудил жителей Самарянского селения, отказавшихся дать Ему пищу и кров (Лк 9: 51–56); и даже Иуду, пришедшего предать Его на мучительную смерть, Господь не исключил из числа Своих друзей (Мф 26: 50). Более того: первым человеком, которого Христос ввел в Рай, был покаявшийся бандит и убийца, распятый за свои грехи (Лк 23: 32–43).

Евангелие упоминает лишь одну категорию людей, которая подверглась осуждению Христа. «Змиями» и «порождениями ехидниными» Господь назвал первосвященников, книжников и фарисеев. Это была религиозная элита иудейского народа, то есть, именно те люди, которые как раз и считали себя вправе осуждать грешников.

В чем же причина такого парадоксального отношения к грешникам в христианстве, и почему в Православии любая форма негативной оценки даже очевидно согрешившего человека считается тягчайшим грехом? Для того, чтобы ответить на эти вопросы, необходимо сначала выяснить: а как вообще понимается грех в Православии?

В греческом языке грех называется словом «амартиа», что в буквальном переводе на русский означает «мимо цели», «промах». До грехопадения любое действие человека имело своей целью исполнение благой воли Божией о нем самом и о мире вокруг него. Но когда человек отпал от своего Создателя, эту ясную и высокую цель от него заслонило множество других — мелких и противоречивых. Все его свойства и способности остались прежними, но вот употреблять их человек стал неподобающим образом. Так, стрелок с помутившимся зрением, по-прежнему способен натянуть тугую тетиву своего лука и пустить стрелу. Но куда она попадет — большой вопрос. Скорее всего, такой выстрел вслепую окажется «амартиа», то есть — мимо цели.

Вот как пишет об этом преподобный Симеон Новый Богослов: со времени преступления Адамова растлились все естественные силы человеческого естества, то есть ум, память, воображение, воля, чувство, которые все совмещаются в частях души…

Растлились, но не уничтожились.

Почему человек может умствовать, но не может умствовать правильно; может действовать, но действовать неразумно. По сей причине, все, что он думает и придумывает, что загадывает и предпринимает, к чему сочувствует и от чего отвращается, все это криво, косо, ошибочно.

Иначе говоря, грех в православии понимается как неправильно, не вовремя и невпопад реализованный импульс человеческой природы, который сам по себе вполне здоров, но будучи употребленным не по назначению, стал вредным и опасным для человека.

Грех осуждения не является исключением из этого правила. В его основе лежит все тот же, изумлявший Канта нравственный закон стремления человека к добру. Создав человека безгрешным, Бог вложил в его природу совесть, как способность отличать добро от зла, и ненависть к греху, как защитную реакцию на столкновение со злом. Поэтому, когда первые люди согласились в райском саду на уговоры сатаны и вкусили плодов с запретного древа, они не стали жертвами обмана или собственного неведения. Грехопадение было сознательным актом нарушения ими воли Божией и голоса собственной совести.

Отпав от Бога, человек потерял Рай, но эту естественную способность различать зло и ненавидеть грех, он сохраняет и по сей день.

Правда, с одной печальной оговоркой: после грехопадения человек отчетливо видит зло, но — только в других людях, а ненавидит он теперь — чужие грехи. Такое духовное устроение и порождает отношение к окружающим, которое принято назвать в православной традиции — грехом осуждения.

Неправильно употребленная способность, словно чудовищный бинокль неимоверно увеличивает перед нашим духовным взором все недостатки и злые дела окружающих.

Но когда мы через этот же бинокль пробуем взглянуть уже на самих себя, он начинает столь же неимоверно уменьшать все наши грехи, делая их в наших глазах мелкими и не заслуживающими внимания.

Как ни странно, такое стремление видеть себя только хорошим и добрым тоже имеет основание в чистой богоданной природе человека и является ни чем иным, как — искаженным чувством святости, которая была свойственна нашему естеству до грехопадения.

Парадокс греха осуждения заключается в том, что взявшись судить о недостатках и грехах другого человека мы на самом деле судим себя, хотя, как правило, даже не подозреваем об этом. Осуждая кого-либо, мы устанавливаем некий уровень нравственной оценки человеческого поведения, ниже которого и сами не имеем права опускаться. Скажем, осудив в душе грубияна-начальника орущего на подчиненных по поводу и без повода, мы тем самым, и для себя определяем категорическую недопустимость подобного поведения. Однако, вернувшись с работы домой, можем тут же сорвать накопившиеся за день раздражение и усталость на ни в чем не повинных родственниках. И поэтому осуждение, которое днем было адресовано нами несдержанному начальнику, теперь с полным правом должно быть употреблено по отношению к нам самим. Так проявляет себя удивительный закон духовной жизни, который преподобный Иоанн Лествичник формулировал следующим образом: Если в самом деле истинно, что …каким судом судите, таким будете судимы (Мф 7:2), то конечно, за какие грехи осудим ближнего, телесные или душевные, в те впадем сами; и иначе не бывает.

Причина такой жесткой зависимости проста: в другом человеке мы можем опознать и осудить лишь те греховные наклонности, которые уже есть в нас самих. Мы не видим души человека, не знаем его внутреннего мира, поэтому очень часто приписываем чужим поступкам то значение, которое нам подсказывает наш собственный греховный опыт. Так, например, увидев человека, входящего среди ночи в круглосуточный магазин, бандит может принять его за своего коллегу, который собрался ограбить эту лавочку. Пьяница, глядя на этого же позднего покупателя, решит, что тот прибежал за очередной порцией выпивки.

А любитель амурных приключений подумает, что этот человек собрался к любовнице и хочет купить по дороге торт и цветы. Каждый судит о нем в меру своих представлений, обусловленных их собственным навыком к тому или иному виду греха. А человек-то всего-навсего пришел купить молока для больной дочки…

Так чего же он стоит, такой наш суд? Ведь все, что мы можем знать друг о друге, по большому счету укладывается в эту печальную схему: мы видим лишь внешность чужих дел, но совершенно не представляем себе их смысла и внутренней мотивации. Наблюдая чужие поступки, мы наивно пытаемся по ним дать справедливую оценку человеку и его делам. Но не так судит Бог, который смотрит не на дела, а на сердце человека, знает все обстоятельства его жизни, движения его души, и совсем по-другому оценивает даже то, что, вне всякого сомнения, является грехом в наших глазах.

Очень хороший пример, поясняющий как это может быть, приводит в своих поучениях преподобный Авва Дорофей, христианский подвижник живший в седьмом веке. Он рассказывает, как на невольничьем торге были выставлены на продажу две совсем маленьких девочки, и одну из них купила благочестивая христианка, мечтающая воспитать ее в чистоте и благоухании святых заповедей Христовых.

Другую малышку купила развратная блудница, с тем, чтобы научить ее своему мерзкому ремеслу. И, конечно, же, первая девочка выросла чистой душой и телом, боголюбивой и исполненной всяческих добродетелей. А вторая… Вторую ее злая наставница сделала орудием дьявола, научив самым изысканным и грязным видам разврата.

И вот, Авва Дорофей восклицает: «Обе были малы, обе проданы, не зная сами, куда идут, и одна оказалась в руках Божиих, а другая впала в руки диавола. Можно ли сказать, что Бог равно взыщет как с одной, так и с другой? Как это возможно! Если обе впадут в блуд или в иной грех, можно ли сказать, что обе они подвергнутся одному суду, хотя и обе впали в одно и то же согрешение?

Возможно ли это? Одна знала о Суде, о Царствии Божием, день и ночь поучалась в словах Божиих; другая же, несчастная, никогда не видала и не слышала ничего доброго, но всегда, напротив, все скверное, все диавольское; как же возможно, чтобы обе были судимы одним судом?

Итак, никакой человек не может знать судеб Божиих, но Он один ведает все и может судить согрешения каждого, как Ему Единому известно».

«Ненавидь грех, но люби грешника» — вот принцип православной аскетики, не позволяющий отождествлять человека с его злыми делами. Но даже ненависть к чужому греху может оказаться духовно опасной, а тот, кто внимательно рассматривает поведение других, и сам рискует через осуждение греховных поступков незаметно для себя впасть в осуждение того, кто их совершает. В Древнем Патерике упоминается поучительный случай подобного рода.

Даже очень грязный человек может почувствовать себя чистым и опрятным, если встретит бедолагу, еще более грязного и неряшливого, чем он сам. Беда в том, что наша поврежденная грехом природа все время стремится к самоутверждению за счет признания другого человека более низким, плохим, греховным. И еще одна лазейка для этого больного стремления очень часто видится нам в словах Нового Завета об обличении греха:

«Испытывайте, что благоугодно Богу, и не участвуйте в бесплодных делах тьмы, но и обличайте. Ибо о том, что они делают тайно, стыдно и говорить» (Еф 5:10–12).

Когда душевнобольной человек на выставке облил кислотой и изрезал ножом полотно Рембрандта, никому не пришло в голову усомниться в художественных достоинствах изуродованной картины. Все понимали, что даже в таком, поврежденном виде, она все равно остается выдающимся творением великого художника. Поэтому ее не выбросили на свалку, а бережно отреставрировали, стараясь сохранить уцелевшие фрагменты и восстановить уничтоженные. Такое трепетное отношение к произведению искусства понятно даже неспециалисту и не требует особых комментариев.

Но ведь точно так же и любой человек является выдающимся творением Божиим, хотя и поврежденным грехом и дьяволом, но все же — прекрасным и чистым в своей основе. И даже тот факт, что человек сам калечит себя собственными грехами, не может служить основанием для его осуждения. Можно ли осуждать безногого инвалида за его увечье, даже если совершенно точно знаешь, что ноги он отморозил спьяну? Наверное, можно, но только в том случае, если у самого осуждающего отморожено сердце.

Преподобный Иоанн Лествичник писал: «Если бы ты увидел кого-либо согрешающего даже при самом исходе души из тела, то и тогда не осуждай его; ибо суд Божий неизвестен людям. Некоторые явно впадали в великие согрешения, но большие добродетели совершали втайне; и те, которые любили осмеивать их, обманулись, гоняясь за дымом и не видя солнца».

К сожалению, в мире очень много зла. Поэтому гоняться за дымом чужих грехов можно всю жизнь, но ведь совсем не для этого она была нам дана.

В сказке французского летчика Антуана Экзюпери одинокий король говорит Маленькому Принцу удивительные слова: «…суди сам себя. Это самое трудное. Себя судить куда труднее, чем других. Если ты сумеешь правильно судить себя, значит, ты поистине мудр». Христианство призывает людей именно к такой мудрости — научиться осуждать лишь собственные грехи, оставляя чужие ошибки и несовершенства праведному и милосердному суду Божию.

Письмо в редакцию: Господь говорил, что есть заповедь — возлюби Господа и ближнего как самого себя. А если человек не умеет любить ни ближних, ни себя, ну нет у него такого опыта, если он вырос во враждебной среде, среди ненависти и корысти?… Не было такого опыта в родной семье, где все друг друга ненавидели или использовали, не было его и потом, (так сложилось, долго рассказывать)… Как же этому научиться? И возможно ли научиться любить, если не понимаешь, что это означает? Как заповедь эту исполнить, если этот глагол ни о чём не говорит…

Как это ни печально признавать, но неспособность любить является общим диагнозом для всего человечества. Чтобы убедиться в этом, совсем необязательно заглядывать в душу всем и каждому. Даже самый поверхностный взгляд на историю любого народа, да и на мировую историю в целом, приводит к неутешительному выводу: люди гораздо более склонны обижать и мучить друг друга, чем — любить. Войны, революции, кровавые междоусобицы, убийства, насилие… На этом историческом фоне сам разговор о любви к ближнему может показаться лишь некой возвышенной идеей, так и не осуществленной на практике.

Но не одна только история дает повод к подобному пессимизму.

Литература также представляет нам целый ряд героев, чья неспособность любить является их главной художественной характеристикой.

Тут и молодой повеса Евгений Онегин, с холодной легкостью отвергший искреннее и чистое чувство провинциальной девушки, а после — невесть с чего вдруг застреливший своего лучшего друга. Тут и отважный Григорий Александрович Печорин, с помощью нехитрой, но подлой интриги похитивший несчастную черкесскую княжну, которая надоела ему спустя четыре месяца и вынуждена была своей жизнью заплатить за романтические забавы скучающего искателя приключений.

Но если отсутствие способности к любви у этих двух героев русской литературы еще можно как-то попытаться объяснить схожестью их характеров и общей наклонностью к скуке, то третий персонаж, которого хотелось бы упомянуть в этой связи, напрочь вываливается из подобного объяснения.

Жизнерадостный прохиндей Остап Бендер — кипучий, деятельный и совсем несклонный к самокопанию, как это ни странно, в отношениях с женщинами с точностью повторяет «подвиги» своих литературных предшественников, упомянутых выше. Сначала, подобно Печорину (влюбившему в себя Мери, а затем, бросившему ее), Великий Комбинатор позорно убегает от полюбившей его дочери старого ребусника, а после, (как и прозревший к концу романа Онегин), безуспешно пытается напомнить оставленной им девушке о ее былой любви.

Два самых известных литературных меланхолика и веселый жулик оказались удивительно похожи в своей неспособности любить. В чем же тут дело? Почему столь разные типы людей в важнейшей сфере своего бытия оказываются так одинаково и фатально несостоятельными?

Рассуждать об этом с различных точек зрения можно довольно долго. Однако если обратиться к христианству, ответ на такой вопрос найти совсем несложно.

В Евангелии Христос ясно говорит, что потеря любви является прямым следствием уклонения человека от исполнения заповедей Божиих: …по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь (Мф 24:12). Здесь очень важно уточнить, что само слово «беззаконие» в отношении заповедей имеет не юридический смысл по принципу: ты нарушил закон, Бог тебя за это накажет. Христианство говорит совсем о другом, духовном законе, который правильнее было бы сопоставить с законами физики, химии, биологии и любой другой естественной науки. Ведь если человек нарушая законы собственного естества попытается сесть на раскаленную плиту, лизать железо на морозе или пить серную кислоту, то вряд ли кому-либо придет в голову назвать печальные, но вполне естественные последствия такого беззакония — наказанием Божиим. То же самое происходит, когда человек пренебрегает духовными законами своего бытия. В сущности, все заповеди Евангелия как раз и являются такими законами, в которых даны вовсе не какие-то формальные и внешние по отношению к человеку требования. Нет, в заповедях Господь лишь открывает нам принципы здорового существования нашей духовной природы, некую норму человечности, при соблюдении которой человек не будет вредить собственному естеству. Ну, в самом деле, разве вызовет у кого-то протест утверждение о том, например, что зависть или обида наносят вред, прежде всего — самому человеку? Или, что гневливый человек сам себе укорачивает жизнь? Да любая, даже самая далекая от христианства психологическая школа безоговорочно подтвердит сегодня истинность этих мыслей! Слова «грех» и «беззаконие» в Евангелии означают нарушение принципов нормального человеческого существования, которое неизбежно влечет за собой страдание, разрушение, смерть.

В сущности, все заповеди лишь выявляют различные грани главного призыва Евангелия, который, наверное, известен любому культурному человеку …любите друг друга (Ин 34:13). Ведь на того, кого любишь, не станешь гневаться, ему не будешь завидовать, простишь ему любую обиду и никогда не возьмешься его осуждать. Таким образом, в заповедях изложены не какие-то, пускай возвышенные, но отвлеченные истины, а — принципы деятельного проявления той самой любви, которой нам так не хватает в нашей жизни. Но что же происходит, если человек нарушает эти принципы? Об этом нетрудно догадаться по нехитрой аналогии: а что бывает, когда человек нарушает законы физики и пытается разжечь костер посильнее, усердно поливая его водой? Ответ очевиден: огонь погаснет. Ровно то же самое происходит и с любовью в сердцах тех людей, которые нормой своей жизни сделали нарушение закона любви, то есть — грех.

И если внимательно рассмотреть литературные истории жизни Онегина, Печорина и Остапа Бендера, то причину их неспособности к любви увидеть совсем несложно.

Так, по словам Пушкина, бедный Евгений самые чистые и естественные порывы молодости потратил на блудные похождения и бесконечные любовные интрижки

За восемь лет такой беспорядочной жизни Онегин довел себя до весьма печального состояния, когда женщина перестала быть для него тайной, желанной целью и радостным открытием:

Еще страшнее выглядит внутренняя жизнь Печорина, вернее, то, что он сам сделал с этой своей жизнью. Ведь не так уж и лицемерит Григорий Александрович, когда, рисуясь перед княжной Мэри, проговаривает свое жизненное кредо: «Я был готов любить весь мир, — никто меня не понял: и я выучился ненавидеть». Здесь герой честно признает любовь ко всему миру — нормальным состоянием здорового, неиспорченного человека. Правда, вину за утрату им этого здорового состояния Печорин пытается полностью переложить на окружающих. Но путь этот тупиковый и бесплодный. Ведь если мою душу искалечили другие люди, значит, и приводить ее в порядок должен не я, а они. Собственно, такой вывод и делает Лермонтовский герой: «…если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви». Поставив способность к любви в зависимость от нравственности окружающих, Печорин полностью отсек для себя возможность исцеления, и пришел в поистине ужасное состояние, когда страдания другого человека, да и сама жизнь его, становятся лишь забавой, топливом для эмоций, хоть как-то теребящих ледяное сердце «Героя нашего времени»:

«А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше не способен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное как жажда власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, — не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастье? Насыщенная гордость».

Счастье как — насыщенная гордость! Бедный Печорин… Если бы он только знал, что гордость в принципе ненасыщаема и никогда не удовлетвориться тем состоянием, в котором находится человек, сколь бы высоко он не вознесся. По учению Церкви, нет более страшного нарушения закона любви, чем гордость, медной стеной отделяющая человека от всего мира, от других людей и от Самого Бога. Чтобы убедиться в истинности этого утверждения, достаточно просто перечитать страшные строки из дневника Печорина, приведенные выше.

Ну а неутомимый охотник за денежными знаками, Остап Бендер, лишил себя способности к любви иным методом, правда, не менее разрушительным, чем блуд или гордость. На что же этот симпатичный литературный герой потратил весь пыл своей энергичной натуры, куда употребил таланты, которыми так щедро наделили его авторы? Об этом, лучше всего сказал сам Великий Комбинатор в претенциозной эпитафии самому себе: «Он любил и страдал. Любил деньги и страдал от их недостатка». Вполне откровенный и точный диагноз. Любовь к деньгам в христианской традиции носит название сребролюбия. А о том, какую разруху производит сребролюбие в душе человека прямо сказано в одном из посланий апостола Павла: А желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу; ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые… сами себя подвергли многим скорбям. (1 Тим 6:9-10)

В эту короткую цитату полностью укладывается вся трагикомическая история Остапа Бендера. История человека, который в погоне за деньгами растратил свои многочисленные способности и энергию молодости, не создал семьи, не приобрел друзей… И даже деньги, которые он, в конце концов, сумел получить, не согрели его душу и не принесли счастья. Потому что не может стать счастливым тот, кто не способен любить.

Конечно, все эти герои не более, чем плод писательской фантазии. Но ведь в том и притягательность настоящей литературы, что в рассказе о вымышленных героях она показывает нам такие состояния человеческой души, на которые уже вполне реально отзывается наше сердце, наша совесть, наш жизненный опыт. И если быть с собой до конца честным, то многое из того, что лишило любви Онегина, Печорина и Остапа Бендера мы в той или иной мере найдем и в своей жизни.

«Нет попутного ветра кораблю, который не знает, в какую гавань он хочет приплыть», — писал Монтень. К сожалению, этот тезис как нельзя более уместен в разговоре о любви, когда под этим словом подразумевается все, что угодно: бурная страсть, физическое влечение, мимолетная симпатия или просто какое-то неопределенное томление в душе. Учиться любви, имея о ней столь смутные представления, такой же неблагодарный труд, как — разгадывать кроссворд, в котором отсутствуют не только ответы, но и вопросы.

В целом, слово «любовь» ассоциируется у современного человека с некими бурными переживаниями, радостью или слезами, трепетом и замиранием сердца, одним словом — с сильным эмоциональным волнением.

И действительно, тот, кто хоть однажды был влюблен, знает это состояние, когда в любимом человеке вдруг сосредотачивается весь смысл твоего существования. Но куда же девается это волнение страсти спустя некоторое время, иногда совсем непродолжительное? Почему так часто со скандалом делят имущество муж и жена, которые еще совсем недавно жить не могли друг без друга?

Жизнь очень сложная штука, но все же, наверное, не последнюю роль в таких разочарованиях и семейных драмах играет как раз неправильное понимание людьми важнейшего вопроса: что такое любовь?

Ведь если понимать любовь как — эмоцию, то неизбежно придется признать, что, подобно всем прочим эмоциям, она очень изменчива, неустойчива, и зависима от множества внешних и внутренних факторов нашей жизни. Не выспался — и уже не до высоких чувств. Переел — снова не до них. Пасмурная погода за окном, больной зуб, случайно сказанное слово, косой взгляд, падение уровня сахара в крови — все эти вещи, и великое множество других, здесь не названных, постоянно влияют на наши эмоции. И если ставить свою любовь к ближнему в зависимость от многообразных обстоятельств жизни, то сохранить такую любовь-эмоцию окажется невероятно трудной задачей.

К тому же, подобная любовь обладает одной не очень симпатичной характеристикой: нам свойственно испытывать ее либо к тем, с кем хорошо нам, либо к тем, кому хорошо с нами. Но стоит даже такому, приятному нам человеку выразить хотя бы легкое недовольство в наш адрес, как тут же вместо любви к нему в душе вспыхивают совсем другие чувства. А уж если мы узнаем, будто этот человек сделал нам какую-нибудь откровенную гадость — тут уже только держись! Тогда начинается такая «любовь», которая для несчастной Бесприданницы заканчивается криком «так не доставайся же ты никому» и пулей в сердце, для пылкой Кармен — ножом в груди, а для Дездемоны — смертью от рук ревнивого мужа. В общем, с любимыми, которые вместо удовольствия начали доставлять неудобства, очень часто все происходит по схеме известной фольклорной истории, когда некий хозяин любил свою собаку лишь до тех пор, пока она не съела у него кусок мяса. Можно было бы, конечно, списать все эти печальные события на бурную фантазию драматургов, да вот беда — реальные уголовные хроники всех газет мира во все времена переполнены подобными трагедиями.

Именно такую любовь-чувство Христос решительно отвергает, говоря ученикам: …если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? (Матф 5:46) Правда, ссылка на загадочных «мытарей» может показаться современному невоцерковленному читателю малоубедительной и непонятной. Но этот же принцип отношения к окружающим нетрудно увидеть на примере… животных. В самом деле: если кошку ласкать по шерстке, она жмурится, урчит от удовольствия и, безусловно, нас любит. Но стоит лишь попытаться гладить ту же кошку против шерсти, как от ее благодушия не останется и следа, а вместо кошачьей любви мы получим возмущенное шипение, исцарапанные руки и хороший урок на будущее.

Любовь-эмоция почти не отличается от рефлексов животного. Поэтому, нормой человеческой любви Христос объявляет нечто неизмеримо более высокое и требующее от людей существенного волевого и нравственного усилия: Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. (Матф 5:43–45)

Но любить своего врага, руководствуясь эмоциями, уже не получится, поскольку эмоции эти будут прямо противоположными любви. И здесь кроется одно из главных отличий любви христианской от всех прочих ее пониманий и трактовок: евангельская любовь обязательно предполагает жертвенность. А жертвой в данном случае может стать сознательный отказ как раз от тех самых, естественных человеческих чувств неприязни и отвращения, которые мы обычно испытываем к своим врагам. Занятие это нелегкое и даже болезненное, но ведь и цель его безмерно высока: уподобиться в любви уже не животному, но — Богу.

Ну вот, похоже, и найдены нужные слова: любовь — как жертвенность, способность к самоотдаче. Казалось бы — вот оно, христианское понимание любви! Но и тут нас подстерегают скрытые опасности. Оказывается, жертвенность вполне возможна и при отсутствии любви к ближнему. Не зря ведь апостол Павел предостерегает христиан от подобного перекоса в восприятии Евангелия: …если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы. (1 Коринф 13:3)

Возникает закономерный вопрос: а что же, собственно, может стать для меня причиной самопожертвования, если не моя любовь к ближнему? Ответ на это — тема для отдельного большого разговора, поэтому ограничимся здесь лишь одним его аспектом, который можно было бы условно назвать — синдромом расширенного эгоизма.

Дело в том, что, вкладываясь в объект своей любви, отдавая ему силы, время, жертвуя ради него какими-то удовольствиями, человек потихоньку начинает любить в нем именно этот свой вклад, или точнее — себя самого в любимом. В итоге получается такая вот расширенная любовь к себе, пусть даже в нее будут включены мой муж, или моя жена, мои дети, или моя собака. Но в центре подобного отношения всегда будет этот злосчастный общий знаменатель — «мое». Такая любовь может превратиться в гордость, отделяющую нас и наших любимых от остального мира, и уничижающую все, что находится за этой границей.

Убедительный пример такого расширенного эгоизма, принимаемого за любовь можно увидеть в знаменитой сказке французского военного летчика Экзюпери, когда Маленький Принц объяснял ничейным розам, в чем их отличие его любимого цветка: «Вы ничуть не похожи на мою розу, вы еще ничто… Вы красивые, но пустые, ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она дороже всех вас. Ведь это ее, а не вас я поливал каждый день. Ее, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Ее загораживал ширмой, оберегая от ветра. Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя.»

Логика Маленького Принца здесь предельно ясна: чем больше самого себя вкладываешь в то, что любишь, тем больше оснований считать это — своим. А все остальное можно спокойно считать — «ничем», поскольку оно ведь еще ничье. Неудивительно, что бедные розы смутились, услышав эту декларацию любви-собственности. Конечно, Маленький Принц — удивительно светлый и добрый герой, пожалуй, даже один из самых светлых во всей мировой литературе. Но в данном случае, его понимание любви, к сожалению, не очень сильно отличается от жизненной философии генеральского денщика — персонажа одного из очерков Н. Лескова. Этот денщик делил человечество на две неравные части. К одной он относил себя и своего барина, к другой — всю прочую сволочь.

Подобным образом и «любовь-собственность» заставляет человека автоматически делить весь мир на «мы» и «они». И тогда, чем бы он ни жертвовал во имя подобной любви, эта жертва неизбежно будет принесена им лишь себе самому.

Христианство предполагает совершенно иной принцип отношения к окружающим, когда основанием для любви к ближнему является вовсе не наша собственная мера жертвенности по отношению к нему, а безмерность жертвы Христа за все человечество. Чтобы эта мысль стала более понятной, можно рассмотреть ее на все том же примере отношения героя сказки Экзюпери к чужим розам. Маленький Принц по-детски наивно определил их как «ничто», поставив ничьим цветам в упрек тот факт, что ради них еще никто ничем не пожертвовал. Но христиане знают, что Христос пострадал за каждого человека. Следовательно — каждый из людей — Его, потому что для Бога нет беспризорных цветов. Христиане призваны в каждом человеке видеть Христа, почитать образ Божий в любом случайном встречном. А уж при таком мировоззрении разделение людей на своих и чужих по какому-либо признаку становится попросту невозможным делом. Вот как пишет об этой «неразборчивости» христианской любви святитель Игнатий Брянчанинов:

«И слепому, и прокаженному, и поврежденному рассудком, и грудному младенцу, и уголовному преступнику, и язычнику окажи почтение, как образу Божию. Что тебе до их немощей и недостатков! Наблюдай за собою, чтобы тебе не иметь недостатка в любви».

На расстроенном рояле самый выдающийся исполнитель всех времен и народов не сможет толком сыграть даже банального «Чижика-пыжика». Все его мастерство, весь обширный репертуар, экспрессия и выразительность игры окажутся бесполезными, если инструмент не будет должным образом настроен.

То же самое вполне справедливо и в отношении человеческой души, также нуждающейся в правильной настройке, без которой все наши мысли, слова и действия могут оказаться фальшивыми, словно музыка из расстроенного рояля. Христианская любовь к ближнему это не чувство, и даже не действие, а скорее — именно такая настройка или устроение человеческой души, когда в ней живет постоянная готовность отнестись к любому человеку, как к Самому Христу. Ведь дистанция между этикой в отношениях с Богом и этикой межчеловеческих отношений в христианстве практически сведена к нулю словами Христа: …так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф 25:40). Каждый человек, сколь бы ни был он плох и неприятен нам, призван к бытию Богом, любим Им, несет в себе Его образ. И для желающих исполнить христианскую заповедь о любви к ближнему, прежде всего, необходимо так настроить свои ум и сердце, чтобы в любом человеке за всеми его индивидуальными несовершенствами видеть этот образ Божий, помнить о том, что он — такое же любимое Богом создание, как и ты сам. Лишь на почве такого устроения души способна прорасти та любовь, о которой говорит Евангелие. Практический же рецепт подобной настройки можно увидеть в творениях святых Отцов, всю свою жизнь употребивших на освоение этой непростой науки — любить ближнего:

«Воздавай почтение ближнему как образу Божию, — почтение в душе твоей, невидимое для других, явное лишь для совести твоей. Деятельность твоя да будет таинственно сообразна твоему душевному настроению. Воздавай почтение ближнему, не различая возраста, пола, сословия, — и постепенно начнет являться в сердце твоем святая любовь. Причина этой святой любви — не плоть и кровь, не влечение чувств, — Бог».

В чем же такое душевное устроение должно быть выражено на практике, объясняет другой святой — Авва Дорофей:

«Не делай зла ближнему, не огорчай его, не клевещи, не злословь, не уничижай, не укоряй, и таким образом начнешь после мало-помалу и добро делать брату своему, утешая его словами, сострадая ему или давая ему то, в чем он нуждается; и так, поднимаясь с одной ступени на другую, достигнешь с помощью Божией и верха лестницы. Ибо, мало-помалу помогая ближнему, ты дойдешь до того, что станешь желать и пользы его, как своей собственной, и его успеха, как своего собственного. Сие и значит возлюбить ближнего своего, как самого себя».

Вот, собственно, и все. Нетрудно увидеть, что никаких сверхъестественных ухищрений и неисполнимых требований здесь нет. И прежде всего нужно учиться так любить самых близких своих людей — мужа, жену, детей, родителей… Не потому, конечно, что они — наши родственники. Просто именно с ними мы общаемся гораздо больше, чем с остальным человечеством, и где же еще осваивать христианскую любовь к ближнему, как не в собственной семье? Глупо учиться любви к врагам, так и не научившись любить свою бабушку.

Конечно, здесь описано лишь самое начало стяжания любви к ближнему. Путь ее совершенствования бесконечен, поскольку человек призван уподобиться в ней Богу. Но без этого драгоценного начала весь остальной путь окажется для нас безнадежно закрыт.

Письмо в редакцию: Здравствуйте. Ко мне часто попадает ваш журнал через знакомых, которые ходят в церковь. В апрельском номере «Фомы» был опрос, где люди говорили о фразе «Всегда радуйтесь!» Было очень интересно читать их мнения, потому что лично для меня многое в этой теме сомнительно и проблемно. И они меня не убедили, потому что сам я в храме, среди верующих вижу совсем другое. Налицо большое несоответствие между священными текстами и реальной жизнью.

Когда я прихожу в храм, то не вижу там тех самых по-христиански радостных людей. Наоборот, все какие-то хмурые, даже мрачные. Подозрительно смотрят на тебя, словно ты делаешь что-то не так — а ты просто стоишь. И, кстати, не представляю, как можно выстоять три с лишним часа богослужения с радостью. Сначала мне в храме нормально, но потом становится душно, тяжело, и уже минут через сорок остается только усталость: когда же это все закончится? Но все равно выстаиваю. Может, стоило бы петь или танцевать, как это, кажется, практикуется в протестантизме? Потому что стоять, переминаясь с ноги на ногу, — это радости не прибавляет. А улыбки на лицах верующих людей я видел, только на Крестном ходе на Пасху. Но это бывает только раз в году! А в остальное время, сколько ни наблюдал, люди озабочены своими проблемами. И возникают вопросы: а туда ли я попал и нужно ли мне вообще такое?

Или взять моих православных знакомых. Одни жалуются, как нелегко дается им пост. Другие называют себя православными, ведут церковную жизнь, но часто осуждают других, ругаются по мелочам. И при этом абсолютно уверены в своей правоте! Третьи переживают, как бы не впасть в грех: в вере сплошные «нельзя», и «наш мир полон искушений». То есть люди испытывают не столько христианскую радость, сколько уныние или озлобленность. Извините, может я не прав, но мне это напоминает мазохизм у одних и желание «оторваться» на других за свои проблемы у вторых. Может быть, они считают, что спасение души происходит от очень сильных страданий? Или уверены, что раз сами верующие, то могут смотреть на других свысока и судить? Но где же здесь радость?

Если попытаться определить одной фразой — что движет каждым человеком во всех его планах, делах, решениях и поступках, то ответ будет предельно простым: стремление к радости. На нее мы всегда надеемся, ее ждем, все мысли наши, все человеческие действия буквально пропитаны этим ожиданием. По самому большому счету, у людей нет других целей в жизни. И когда беда приходит к нам на порог, пережить ее помогает лишь надежда на будущую радость.

Но если все стремятся к радости, откуда же вокруг столько горя и страдания? Почему люди обижают друг друга, зачем жадничают, злятся, унывают?… В поисках радости, человечество тратит колоссальные усилия, но — увы, ее не становится в нашей жизни больше. Проблема в том, что само понятие — радость не имеет в себе ясно выраженного нравственного смысла. Это всего лишь состояние глубокого внутреннего удовлетворения, а вот чем человек может быть удовлетворен — это уже совсем другой вопрос. Можно радоваться рождению ребенка, богатому урожаю, хорошей погоде, теплу дыхания любимого человека на своем плече… В обыденном понимании радость почему-то всегда представляется нам как — нечто доброе, светлое и хорошее.

На самом же деле радость бывает глубоко безнравственной. Человек может искренне радоваться злу, и, что самое печальное — ничуть не тяготиться этим. Причем, речь идет совсем не о криминале, не об откровенно страшных и мерзких вещах. В том и беда, что зло, как источник радости, стало повседневным фоном нашей жизни, который мы уже почти не замечаем.

Когда на ринге боксер-тяжеловес отправляет своего соперника в нокаут, миллионы телезрителей приходят в бурный восторг, и даже не задумываются о том, что радуются чужой черпно-мозговой травме. Работяге, с радостью выгребающему из игрового автомата пятирублевые монеты, не приходит в голову, что его выигрыш полностью оплачен деньгами из кармана таких же бедолаг, как и он сам. Предприниматель, сделавший состояние на торговле сигаретами и водкой, прекрасно знает о том, какой вред наносит его товар здоровью курильщиков и пьяниц. И это знание нисколько не мешает ему радоваться полученной прибыли — вполне законопослушный налогоплательщик рад своему коммерческому успеху. А еще есть старый принцип: — «у соседа корова сдохла — пустячок, а приятно!». Есть, в конце концов, даже слово такое в русском языке — злорадство. И если человек все свои силы употребит на достижение такой вот злой радости, никакого счастья это ему, конечно, не принесет.

Но бывает и так, что люди теряют способность радоваться даже безусловно хорошим и добрым вещам. Ничего плохого вроде бы не происходит — дети здоровы, крыша над головой имеется и даже денег вполне достаточно для безбедной жизни. Все есть для радости, а вот сама радость куда-то ушла и где ее искать — совершенно непонятно. Такую проблему даже на нравственном уровне решить практически невозможно, потому что этот, потерявший свою радость человек живет вполне нравственно. Просто ему нужны новые смыслы своего существования, нужна какая-то иная, неизвестная пока еще радость, которая своим теплом согрела бы его душу и осталась там навсегда. И тогда, в поисках этой новой радости, человек приходит в Церковь.

Церковь действительно предлагает нам радость, которая принципиально отличается от всего, что могло бы радовать человека за ее пределами. Дело в том, что все наши земные радости кратки, неустойчивы и неизбежно обречены когда-нибудь закончиться. Болезни, старость, внешние обстоятельства жизни отнимут все, что утешало когда-то наше сердце. И даже если судьба будет к человеку благосклонна, он не растеряет друзей, сохранит любовь, разовьет в себе многочисленные таланты и станет самым богатым в мире, все равно — на последнем повороте его жизненного пути смерть безжалостно отберет у него все это земное счастье. Одна лишь мысль о такой перспективе способна отравить существование самого заядлого оптимиста. А ведь избежать этого тотального банкротства еще никому не удавалось. И много ли стоит радость, наслаждаясь которой все время приходится чувствовать себя Золушкой на балу и помнить, что таймер включен на обратный отсчет?

Очевидно, что непреходящей ценностью для человека является лишь та радость, которую у него не сможет отнять даже смерть. Именно такое сокровище и предлагает Церковь всем, кто жаждет отыскать его среди житейской кутерьмы. Сокровище это — радость о Христе. О Боге, Который любит нас настолько, что ради нашего спасения воплотился, прошел через немыслимые страдания, умер на кресте и сошел в ад, чтобы вывести оттуда души всех, кто готов был принять это спасение.

Эту радость невозможно обрести вне Церкви, поскольку радоваться о распятом и Воскресшем Христе способны лишь христиане, считающие Его своим Богом.

Но почему же во время Богослужения в православных храмах эту радость так непросто увидеть? Сосредоточенные люди со строгими лицами несколько часов подряд неподвижно стоят перед иконами. Радость тут, как-то не особенно бросается в глаза, и сторонний наблюдатель может подумать что христиане — люди унылые и скучные. А между тем, причины этой сдержанности верующих людей во время Церковной службы очень легко понять, если вспомнить значение самого слова — «служба». Ведь служить, значит — добросовестно выполнять взятые на себя обязательства, быть верным своему долгу. Служить, значит — трудиться. И Церковные службы ничуть не выпадают из этого общего определения. Просто нужно понять: в чем смысл молитвенного труда христиан, что такое — труд, и может ли труд быть источником радости в принципе.

В кинофильме «Формула любви» есть любопытный эпизод: деревенский кузнец Степан, разломав вдребезги карету графа Калиостро, утверждает что к колесам сподручней пробираться через крышу. И цитирует при этом латинскую поговорку: труд — уже сам по себе есть наслаждение.

Мысль формально красивая, однако вряд ли этот афоризм родился в голове римского крестьянина или раба. Скорее уж наслаждение в труде находил какой-нибудь античный предшественник графа Толстого — патриций, выращивавший на досуге капусту для собственного удовольствия.

В церковно-славянском языке слово труд является одним из обозначений болезни, страдания. И это вполне соответствует библейскому пониманию труда. По христианскому вероучению сама необходимость трудиться в поте лица своего, равно — как и связь труда со страданием, оказались для человека прямым следствием его грехопадения. Это, конечно же, не означает, будто человек был создан для блаженного безделья, а потом утратил это «счастье». Просто то творческое участие в преобразовании лица Земли, к которому первые люди были призваны Богом, действительно было радостным и не предполагало каких-либо болезненных проявлений. А вот труд в современном понимании этого слова появился лишь после того как человек отпал от своего Создателя, решив жить по своей воле. И сразу же столкнулся с необходимостью в поте лица возделывать землю, которая стала взращивать ему сорняки вместо злаков и вместо радости, питать его скорбью. Бог изначально предоставил человеку все блага этого мира даром. Но после грехопадения, человек оказался вынужден прилагать огромные усилия для добычи мизерных крупиц этого отвергнутого им Божьего дара. Так появился труд — болезненный результат разрыва связи человека с Богом. И молитвенный труд христиан также является следствием этого разрыва, хотя и прямо направлен на его преодоление. Но что же мешает верующему человеку спокойно обращаться в молитве ко Христу?

Это легко понять, если прийти на службу в ближайший храм и попытаться сосредоточить свое внимание на молитвах, которые читает священник или поет хор. Сразу можно убедиться, что наш ум категорически отказывается работать в этом направлении. В голове тут же начинают роиться мысли, ничего общего с Богослужением не имеющие. Хор поет: «Господи, помилуй», мы усердно крестимся, кладем поклоны, но думаем при этом… о новом фильме, о ремонте квартиры, о том, что детей нужно летом отвезти к морю. Потом ловим себя на этих мыслях и снова пытаемся сосредоточится. И, почти тут же, под пение слов «… Отложим все земные попечения» обнаруживаем, что в голове по прежнему — зимняя резина для машины, чей-то прошедший день рождения, завтрашняя планерка… Короче, там все что угодно, кроме молитвы.

Но почему так получается? Ведь, казалось бы — человек пришел к Богу, сознательно пришел, с желанием. Откуда же эта рассеянность?

Христианская антропология рассматривает в человеческом естестве три его основные части — дух, душу, тело. О том, что такое тело современному человеку объяснять не надо. Это — самая изученная сфера нашей природы. С душой дело обстоит несколько сложнее. Наука, например, довольно долго утверждала, будто души в человеке вообще нет. Между тем, христианское мировоззрение подразумевает, что и сама наука является лишь результатом душевной деятельности человека. Так что же это такое — наша душа?

Вопреки распространенному мнению, христианство не рассматривает душу, как некое самодостаточное начало — вольную птицу, томящуюся в клетке грубой плоти. Просто в христианском понимании человека существует определенная иерархия духа, души и тела между собой. И в этой иерархии душа, действительно стоит выше, чем тело. Но — не более того. Тело не может жить без души, но и душа без тела не может считать свое существование полноценным. Какую же роль выполняет душа в естестве человека?

Феофан Затворник говорил: «…душа вся обращена исключительно на устроение нашего временного быта — земного. И познания ее все строятся только на основании того, что дает опыт, и деятельность ее обращена на удовлетворение потребностей временной жизни, и чувства ее порождаются и держатся только из ее состояний и положений видимых. Что выше сего, то — не ее дело».

Говоря современным компьютерным языком, душа — это некий комплекс програмного обеспечения нормальной жизни тела. И в таком качестве она есть не только у человека, но и у всех представителей животного мира. Приведенную выше мысль святителя Феофана о душе, вполне закономерно можно отнести к собаке, или кошке. И отличает человека от животных вовсе не душа, а третий, самый удивительный компонент человеческой природы — дух.

Дух, по словам святителя Феофана, «…это та сила, которую вдохнул Бог в лицо человека, завершая сотворение его. Все роды существ наземных изводила по повелению Божию земля. Из земли изошла и всякая душа живых тварей. Душа человеческая хотя и сходна с душою животных в низшей своей части, но в высшей она несравненно превосходнее ее. Дух, вдохнутый Богом, сочетавшись с нею, столько возвысил ее над всякою нечеловеческою душою. …Дух, как сила от Бога исшедшая, ведает Бога, ищет Бога и в Нем одном находит покой.»

Именно в человеческом духе живет совесть — как некое высшее знание законов бытия. Дух человека хранит память о Боге, от которого этот дух изошел. А самое главное — дух стремится к Богу, жаждет Бога и ничем иным не утоляем в этой жажде. Благодаря сочетанию с духом, наша душа может радоваться красоте мира, видеть в ближнем не просто гомо сапиенса, а — образ Божий, и даже в маленькой травинке угадывать величие творческой идеи Создателя.

Таким образом, иерархия дух-душа-тело позволяла первым людям выполнять свое высокое предназначение — быть наместниками Бога на земле. Дух способный общаться с Господом, сообщал волю Божию душе, которая через тело помогала человеку наилучшим образом исполнять Божий замысел о нем самом и обо всем материальном мире.

Но когда люди через грех отпали от своего Создателя, это слаженное взаимодействие нарушилось и в отношениях тела, души и духа наступил хаос. Тело подчинило себе душу, заставляя ее стремится к все новым и новым наслаждениям, ничего общего не имеющим с естественными потребностями человека. В душе, лишенной возможности узнать Божию волю, началось беспорядочное блуждание мыслей, желаний и планов. Но самое разрушительное действие грех произвел в человеческом духе. Утратив связь с Богом, дух, тем не менее, сохранил свое стремление к Нему, не находя удовлетворения ни в чем ином. Эту неосознанную, ничем неутолимую жажду Бога дух сообщил душе и телу, тем самым превратив все потребности и желания падшего человека в бездонную прорву, сделав их неудовлетворимыми в принципе.

Отсюда — все наши метания из крайности в крайность, отсюда поговорки типа «там хорошо, где нас нет» и песни «… а мне всегда чего-то не хватает, зимою — лета, осенью — весны». Этот внутренний разлад человеческого естества и есть причина рассеянности наших мыслей на Богослужении. Мы можем быть сколь угодно искренними в своем стремлении молиться внимательно, но рассогласование духа, души и тела, сама наша природа, раздробленная грехом, не дает нам всецело устремиться ко Христу.

И вот верующий человек три часа стоит в храме и пытается собрать свой, рассыпавшийся по житейским закоулкам, ум в слова молитвы…

Право же, не стоит упрекать его в отсутствии бурных проявлений радости. Он не просто переминается с ноги на ногу в ожидании конца службы, он — трудится, он стремится обратить свой дух к Богу и восстановить в себе эту разрушенную иерархию духа, души и тела. Собственно, для того в православном Богослужении и существует столько повторяющихся молитв, чтобы человек, мысли которого непрерывно играют в чехарду, в какой-то момент все же смог, хотя бы на несколько секунд остановить их и помолиться по настоящему.

И если хотя бы три часа жизни были вырваны нами ради Христа из обычной нашей суеты и бессмыслицы, это — уже радостное событие. Просто нужно понимать, что ничего общего с радостью подростка, веселящегося на дискотеке под баночку «джин-тоника», здесь нет и быть не может.

Есть ли в Церкви безрадостные люди? Наверное, есть — а где их нет? Но ведь люди и приходят в Церковь как раз в поисках радости. А она не валяется там под ногами и не продается в иконной лавке. Радость православных — Христос, источник этой радости — единение человеческого духа с Духом Божиим. И если человек хотя бы однажды не ощутил в своем сердце этого прикосновения Божественной любви, если он за всю жизнь ни разу не увидел заботливого участия Бога в своей судьбе, то духовная радость ему, конечно, непонятна.

Только не происходит этой встречи человека с Богом совсем не потому, что Бог отвернулся от него. Бог всегда нас любит и всегда заботится о нас. Даже когда мы грешим, злимся и унываем, Он все равно нас не оставляет. Просто сами мы постоянно смотрим в другую сторону и не замечаем Его любви. Мы все время озабочены какими-то важными и неотложными делами, все время торопимся куда-то, стремимся что-то совершить, чего-то достигнуть.

И нам кажется, что вот-вот, еще чуть-чуть усилий, еще немножко — и мы станем счастливыми! Но дела сделаны, планы выполнены, все свершено и достигнуто… А счастливыми мы так и не стали.

Радость от этих свершений была короткой и скоро прошла. И что же нам остается? Только начать все сначала: строить новые планы, ставить перед собой задачи, устремляться к очередным целям. Так проходит жизнь.

А ведь достаточно лишь поднять глаза к Небу и прошептать: — «Господи, мне без Тебя одиноко и плохо, я хочу быть с Тобой, помоги мне увидеть Твою любовь!» Можно сказать это как-то иначе, слова могут быть совсем другими. Слов вообще может не быть. Но если из сердца человека вырвался такой призыв, Господь непременно на него отзовется. Никто не знает, каким именно будет этот ответ. Но человек обязательно почувствует, что Бог прикоснулся к его душе, что Бог действительно любит его. И тогда удивительная радость от этого прикосновения Божественной любви, совершенно иная, непохожая на все земные радости, уже никогда не оставит такого человека. Это и есть та самая радость к которой призывает христиан Апостол Павел словами «Всегда радуйтесь!».

Только не нужно считать, будто для того, чтобы радость о Христе никогда не покидала нас, достаточно одной лишь формальной принадлежности к Церкви. Православные так же как и все остальные люди на Земле могут уклониться в суету земных забот, увлечься делами, учебой, или личной жизнью настолько сильно, что все эти хлопоты выходят в их жизни на первый план, заслоняя собою Христа. И тогда духовная радость уходит из нашего сердца.

Поэтому, рассуждая о словах «Всегда радуйтесь!» нельзя забывать, что сразу после них в Новом завете следует еще одно наставление: — «Непрестанно молитесь(1Фес. 5:17)». Не растерять эту радость о Христе можно только внимательно наблюдая за своим сердцем, чтобы оно не начало радоваться земным благам более, чем Христу. Лучший способ для этого — молитва. А молитва, это всегда — труд. Христианин всегда радуется, только в том случае, если непрестанно молится, т. е. — помнит о Боге. И это вполне нормально, ведь любая другая радость в нашей жизни тоже — результат приложенных усилий.

Но даже когда наши грехи и озабоченность житейскими проблемами закрывают от нас нашу радость, мы все равно знаем, что она есть, она никуда не делась, и нужно только прорваться к ней сквозь собственную безалаберность и свое расстроенное грехом естество.

Представим себе: одинокий человек сидит в пустой комнате и тоскует оттого, что его никто не любит, что не произошло в его жизни встречи с тем, кто стал бы для него самым близким и дорогим.

А другой человек уехал по делам из родного города, оставив дома любимую жену. И он тоже сидит один в гостиничном номере, ему тоже тоскливо и безрадостно. Но на столике перед ним — фотография супруги. И он знает, что она тоже скучает по нему, любит его и с нетерпением ожидает его возвращения домой.

Это — совсем другая тоска, совсем другое одиночество. Так и верующим людям греет душу даже одна память о радости, которую они может быть, неосторожно потеряли. Потому что они точно знают, где им искать эту дорогую пропажу.

Письмо в редакцию: Если христианские заповеди — это определенная система нравственных требований, то почему нельзя просто жить по этой системе, почему обязательно считается, что нужно верить в Бога, ходить в церковь, молиться, поститься?.. Ведь в сущности, ничего нового в христианской нравственности нет, все это сегодня знает любой нормальный человек. Когда на интернет-форумах я читаю полемику христиан с атеистами, у меня порой возникает ощущение, будто верующие люди «приватизировали» само понятие нравственности и отказывают неверующим в возможности следовать добру и избегать зла. А я знаю многих людей, которые всю свою жизнь прожили очень честно и порядочно, но в Бога при этом не верят. И утверждать, будто атеист не может быть нравственным человеком — несправедливо.

Полемизируя с атеистами, христиане нередко приводят в качестве аргумента известный тезис Достоевского «Если нет Бога, значит все дозволено», имея при этом в виду, что единственный источник и гарант нравственного поведения в человеке — его вера. Но это не совсем правильное понимание и употребление слов классика.

Дело в том, что Федор Михайлович Достоевский писал свои романы в конце XIX века, когда русское общество еще жило в русле религиозной традиции, неотъемлемой частью которой была нравственность. В те времена человек, утративший веру в Бога, действительно оказывался перед серьезным соблазном: отвернувшись от религии, отменить для себя и все нравственные ограничения, которые в этой религии содержались. Описывая судьбу несчастного Ивана Карамазова, Достоевский очень убедительно показал трагедию христианина, потерявшего свою веру.

Но в жизни современного человека соотношение его религиозности и нравственности выглядит совсем по-другому. Нынешний атеист в принципе не может нравственно деградировать из-за утраты веры в Бога, поскольку веры этой никогда не имел. Несколько поколений советских людей были воспитаны в обществе, где традиционным отношением к религии стало воинствующее безбожие. Мысль о том, что «Бога нет», вбивалась в сознание гражданина СССР буквально с детсадовского возраста. В таких условиях религия никак не могла быть основой нравственного поведения человека. И все же люди любили друг друга, создавали семьи, воспитывали детей, объясняя им, что нужно помогать друг другу, что нельзя обижать слабого, ломать деревце и мучить кошку. Неверующие врачи самоотверженно боролись за жизнь пациентов, а неверующие милиционеры и пожарные порой жертвовали собственной жизнью ради спасения ближнего.

В советский период истории нашей страны большинство ее жителей не имело веры, но в нравственном отношении жизнь этих неверующих людей могла быть очень высокой. И с христианской точки зрения, в этом нет ничего удивительного или парадоксального. Преподобный Авва Дорофей писал: «Когда Бог сотворил человека, Он всеял в него нечто Божественное, как бы некоторый помысл, который просвещает ум и показывает ему, что доброе, и что злое, — сие называется совестью, а она есть — нравственный закон».

Да, атеист не верит в Бога, не верит в сотворение человека Богом, и, конечно же, не может верить, что нравственное чувство было вложено в наше естество Творцом. Но само-то нравственное чувство из-за этого неверия никуда у него не девалось, оно существует в нем точно так же независимо от его религиозных воззрений, как, например, способность думать или говорить.

Человек может не верить в метеопрогноз. Но, услышав по радио штормовое предупреждение, он, скорее всего, отменит запланированную морскую прогулку, невзирая на все свое скептическое отношение к предсказаниям погоды. Так и совесть, подобно приемнику, настроенному на нужную волну, предупреждает человека о безнравственности тех или иных его поступков, даже если тот не знает и не желает знать, откуда приходит к нему этот сигнал. Чувство любви и сострадания, отвращение ко лжи, воровству и насилию, простое желание добра другим людям — все это присутствует в каждом из нас, независимо от наших религиозных убеждений, и христианство никогда не утверждало обратного. В Новом Завете апостол Павел прямо говорит, что нравственный закон является свойством природы человека: …слава и честь и мир всякому, делающему доброе… ибо когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую (Рим 2:10–15).

Христиане называют совесть гласом Божиим в душе человека, который сам, быть может, и не верит в Бога, но при этом, по словам апостола, творит добро, потому что слышит Его повеления в собственной совести. «Безбожный» и «бессовестный» — вовсе не синонимы, а нравственность совсем не обязательно является следствием религиозности.

И слова «…если Бога нет, значит, все дозволено», неосторожно сказанные христианином в адрес своих неверующих родителей или просто людей, еще не пришедших к вере, сегодня вполне могут оказаться не благочестивым аргументом в споре, а самым обыкновенным хамством.

Но в таком случае, чем же отличается христианская жизнь по Евангелию от нравственности неверующего человека?

Существует известный софизм: что отражает зеркало, когда в него никто не смотрит? Ответ на загадку парадоксален и прост — оставленное без присмотра зеркало вообще ничего не отражает, поскольку сам процесс отражения предполагает наличие:

1. объекта,

2. отражающей поверхности,

3. субъекта, воспринимающего это отражение.

Большинство нравственных систем, в конечном счете, сводятся к так называемому золотому правилу этики: не делай другим того, чего не желаешь себе. И если человек не убивает, не ворует, не изменяет жене и не пропивает зарплату, то его образ жизни с достаточным основанием можно считать нравственным, поскольку нравственность определяется исключительно через действия. Ведь нельзя же упрекнуть кого-либо в безнравственности за нехорошие мысли, желания или чувства, которые он никак не выражает. Но, оказывается, именно этот, невидимый для посторонних глаз пласт человеческого бытия христиане как раз и призваны возделывать в себе прежде всего — потому что любой безнравственный поступок сначала созревает в человеческой душе. Евангелие прямо свидетельствует об этом словами Христа: Ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, — все это зло извнутрь исходит и оскверняет человека (Мк 7:21–23).

Удару предшествует замах, злому делу — соответствующее устроение сердца. И если не остановить в себе зло на этом, внутреннем этапе, оно может вырваться наружу уже в виде безнравственного поступка или преступления. А может и не вырваться, но самому человеку от этого не станет намного легче, ибо не всякое зло направлено вовне, на других людей. Ну, к примеру, какая беда окружающим от чьей-то зависти? Они могут и не знать о ней вовсе, а вот сам этот несчастный просто зеленеет от одних только мыслей о чужом преуспеянии и медленно убивает себя собственной страстью. То же самое можно сказать о гордости или об унынии. Унывающего или гордого человека нельзя назвать безнравственным, поскольку он не приносит вреда никому, кроме себя самого. Но, с христианской точки зрения, уныние и гордость — самые тяжелые грехи, потому что именно они отнимают у человека саму возможность обратиться к Богу за исцелением.

Нетрудно заметить, что ни о какой нравственности речь в этих случаях не идет. Все это относится уже совсем к другой области нашего бытия — к сфере действия человеческого духа, к духовности. Отличие одного от другого хорошо поясняют слова Христа, обращенные к ученикам: Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем (Мф 5:27–28).

Очевидно, что прелюбодеяние (супружеская измена) — поступок, которому можно дать соответствующую оценку в категориях нравственности. Но человек может вести и вполне благопристойный образ жизни, а вот в мыслях своих предаваться самым разнообразным видам разврата. И в этом случае никаких обвинений в безнравственности предъявить ему уже невозможно, ведь он не делает ничего плохого, а чужая душа, как известно, — потемки. Тем не менее, с точки зрения христианской духовности, такой человек находится в гибельном состоянии. И даже самое безупречное в нравственном отношении поведение не принесет ему никакой пользы, если он не наведет порядок в своей душе и не прекратит свои похабные медитации.

Злые мысли калечат человеческое сердце так же, как и злые поступки. А то, что остается невидимым для людей, невозможно скрыть от Бога. Поэтому христианство призывает людей не просто к изменению поведения, но прежде всего — к перемене ума и сердца, к изменению направления мыслей, чувств и желаний. В христианской аскетике такая перемена называется покаянием, а путь к нему лежит только через исполнение заповедей.

В фильме «Берегись автомобиля!» недотепистый советский Робин Гуд Юрий Деточкин воровал автомобили у жуликов и отдавал деньги сиротам, в детские дома. Эта замысловатая жизненная позиция благородного воришки поставила в тупик даже следователя уголовного розыска, выступившего на суде с какой-то путаной речью: «Граждане судьи! Деточкин, конечно, виноват. Но он …не виноват. Это честный человек. Отпустите его, пожалуйста».

Режиссер Эльдар Рязанов очень удачно показал в фильме, как нравственная оценка поступка может напрочь не совпадать с юридической. Ведь с точки зрения закона Деточкин, безусловно — преступник. А вот назвать его безнравственным человеком все-таки вряд ли возможно.

Нравственность не всегда совпадает с правом. Но точно так же она может не совпадать и с христианскими принципами. Конечно, нет ничего удивительного в том, что атеист живет нравственно. Гораздо интереснее другое: а может ли христианин нарушать принятые в обществе нравственные нормы, не вступая при этом в противоречие со своей верой? Оказывается — может, как это ни парадоксально.

Вот готовый сюжет для современного телесериала: в семье молодой девушки вдруг выясняется, что она беременна от какого-то негодяя, который ее соблазнил. Возмущенные родственники идут к этому безобразнику и разбираются с ним по полной программе, подробно объясняя ему на кулаках всю низость его поведения. После чего незадачливый будущий папаша быстренько признает свое отцовство и даже начинает регулярно выплачивать несчастной девушке деньги на пропитание и содержание ребенка.

А вот еще одна история: представьте себе человека, который все заработанные им деньги тратит исключительно на проституток. Ежедневно приходит он к вечеру в публичный дом и покупает себе девицу на ночь. Его имя становится посмешищем, его ругают и даже бьют за такое болезненное пристрастие к женскому полу, но несчастный ничего не может с собой поделать и продолжает каждую ночь проводить в борделе.

Ну что можно сказать о таких людях, кроме того, что нравственности в их поведении еще меньше, чем уважения к уголовному кодексу в «подвигах» Юрия Деточкина? А если принять во внимание еще и тот факт, что оба они являются… христианскими монахами, давшими обет безбрачия, то картина становится вовсе уж неприглядной. И все же не будем спешить с оценками. Образ жизни героев этих сюжетов, безусловно, достоин порицания, но — только с точки зрения нравственности.

А вот в христианской традиции они почитаются как — великие подвижники, чистейшие люди и носители подлинной христианской духовности.

Дело в том, что первая история взята из жизнеописания преподобного Макария Египетского, вторая — из жития преподобного Виталия. А причина такого разительного несходства в нравственной и духовной оценках их поведения объясняется довольно просто: о нравственности людей судят по их поступкам, а о духовности — по побудительным мотивам, которые двигали ими при совершении этих поступков. Современники преподобных осуждали их за безнравственное поведение, и с ними трудно спорить: ну действительно — что может быть безнравственнее ежедневных посещений борделя? Но Церковь сохранила в сокровищнице своего Предания духовную подоплеку этого поведения, которую сами святые Отцы тщательно скрывали от людских взоров, и которая обнаружилась только благодаря особому Божиему Промыслу.

Макарий Египетский жил в пустыне, по ночам молился, а днем плел корзины из тростника, которые покупали у него жители близлежащей деревни. Никакого отношения к забеременевшей селянке, он, конечно же, не имел. Но когда девица оклеветала его перед односельчанами и они жестоко избили его, он не стал спорить и доказывать свою невиновность.

«Я сказал себе тогда: — Макарий, вот Бог послал тебе жену и ребенка. Теперь ты должен работать вдвое больше, чтобы содержать их», писал он об этом после.

Опозоренный монах спокойно продолжал жить в пустыне, молился, плел вдвое больше корзин и посылал деньги несчастной врушке, сделавшей его всеобщим посмешищем. Но когда ей пришло время рожать, она никак не могла разродиться и мучилась до тех пор, пока не назвала настоящего отца ребенка. Потрясенные селяне собрались идти и всей деревней просить у отшельника прощения. Узнав об этом Макарий Египетский навсегда ушел из тех мест.

Авва Виталий, достигнув старости (ему было 60 лет), взял на себя необычный подвиг: он записал к себе в помянник всех блудниц Александрии и начал усердно молиться о них. Каждый день преподобный трудился с утра до вечера и зарабатывал 12 медных монет. Вечером он покупал себе один боб, который съедал не ранее заката солнца. Остальные деньги Авва Виталий отдавал одной из блудниц, к которой приходил на ночь и говорил: «Умоляю тебя, за эти деньги соблюди себя в чистоте сегодня, не греши ни с кем». Затем преподобный запирался с блудницей в ее комнате, и пока блудница спала, старец всю ночь молился, а утром тихо уходил от нее. Так он делал каждый день, посещая по очереди всех блудниц, причем брал с них обещание, что они сохранят в тайне цель его посещений. Жители Александрии, не зная правды, возмущались поведением инока, всячески оскорбляли его, а он покорно терпел все насмешки и только просил своих обидчиков не осуждать других.

Святые молитвы преподобного Виталия спасли многих падших женщин. Одни из них ушли в монастыри, другие вышли замуж, третьи начали честно трудиться. Но рассказать о причине своего исправления и тем снять обвинения с преподобного Виталия они боялись — их связывало обещание, данное святому. Когда одна из женщин нарушила его и стала оправдывать монаха, она впала в беснование. После этого жители Александрии еще более утвердились в своем мнении о безнравственности и греховности преподобного.

В этих двух историях вполне отображен очень важный принцип христианского подвижничества: оказывается, святые тщательно скрывали от людей свою чистоту и праведность, зато нисколько не боялись оказаться в глазах окружающих блудниками и грешниками, то есть — абсолютно безнравственными людьми. Да что говорить о египетских монахах, если даже Самого Христа иудейские ревнители праведности обвиняли в безнравственном поведении с достаточным, на их взгляд, основанием: Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам. (От Матфея 11;19)

Именно здесь и обнаруживает себя принципиальная разница между благочестием атеистов и христиан. Неверующий человек, конечно же, может жить весьма нравственно. Но только христиане способны благодушно относиться к незаслуженным оскорблениям и откровенной клевете на себя. Чем же обусловлено это спокойное восприятие святыми таких гнусных поклепов и обвинений в безнравственности, которые могли бы довести неверующих людей до инфарктов и самоубийств?

Квалифицированный стекольщик может качественно резать стекло бриллиантом, поскольку ограненный алмаз вполне пригоден и для этой цели. Правда, использовать драгоценный камень как простой стеклорез, по меньшей мере, — безрассудно.

Но еще безрассуднее считать христианство всего лишь сводом нравственных норм и правил. Нет, конечно, можно рассуждать и так. Этический кодекс, построенный на основании евангельских заповедей, работает не хуже любой другой нравственной системы. Но ведь и бриллиант режет стекло не хуже стеклореза…

Нравственная жизнь неверующего человека не лучше и не хуже христианской жизни по Евангелию. Просто у них совершенно разные цели и задачи, отличающиеся друг от друга до такой степени, что любое их сопоставление попросту теряет смысл.

Дело в том, что нравственность упорядочивает отношения между людьми, а христианство — приводит человека к Богу. И если заповеди Евангелия могут регулировать общественные отношения (о чем свидетельствует вся история христианской цивилизации), то никакая, даже самая высокая нравственность не сможет привести ко Христу человека, который полностью удовлетворен своей праведностью. И в самом деле — зачем врач здоровому? Зачем Спаситель тому, кто не погибает?

У христиан жизнь по заповедям имеет принципиально иной смысл. По слову преподобного Симеона Нового Богослова, тщательное исполнение заповедей Христовых научает человека его немощи. А святитель Игнатий Брянчанинов описывает в своих трудах оценку христианскими подвижниками своих подвигов и добродетелей следующим образом: «Подвижник, только что начнет исполнять их, как и увидит, что исполняет их весьма недостаточно, нечисто… Усиленная деятельность по Евангелию яснее и яснее открывает ему недостаточность его добрых дел, множество его уклонений и побуждений, несчастное состояние его падшего естества… Исполнение им заповедей он признает искажением и осквернением их». «Поэтому святые омывали свои добродетели, как бы грехи, потоками слез».

Жизнь по Евангелию при правильном духовном устроении открывает человеку его несовершенство, его духовные болезни и греховность, которые может исцелить лишь один Господь. Но обратиться к Нему за помощью можно лишь из состояния познания своей немощи, опираясь на реальный опыт собственной неспособности к исполнению заповедей Евангелия должным образом. Именно этого опыта никогда не сможет дать неверующему человеку даже самая высокая нравственность и абсолютно безупречное поведение.

Таким образом, правда и добродетели атеистов и христиан, несмотря на внешнее сходство, в духовном смысле очень часто оказываются не взаимодополняющими друг друга, а взаимоисключающими: первые превозносят человека в своих глазах, делают его самодостаточным, ослепляют его и тем самым — «отнимают» у него Христа; вторые же, напротив, открывают человеку его падшую природу и несовершенство, смиряют его и приводят ко Христу.

Одна и та же дорога, в зависимости от выбранного направ ления, может вести в противоположные стороны. Самая страшная беда неверующего человека — в том, что он не осознает всей ущербности и недостаточности своего существования без Бога. И чем более нравственной будет жизнь такого человека, тем сильнее он может утверждаться во мнении, что Христос ему не нужен. О том, что происходит у него в душе, он, как правило, даже не задумывается, а если и задумывается, то без Евангелия просто не может дать своему духовному состоянию правильную оценку. А ведь именно духовное устроение остается для человека самой главной и неотъемлемой ценностью даже тогда, когда его нравственность и все прочие достоинства уже не будут иметь для него решительно никакого значения.

Предположим, у человека случился инсульт. Он полностью парализован, не может двигаться, и даже способность говорить его оставила. Одно лишь сознание работает у него так же ясно, как и до болезни, теперь он может только думать. Можно ли охарактеризовать его жизнь в нравственных категориях? Ну, конечно же, нет. В таком трагическом положении человек лишен возможности совершать как нравственные, так и безнравственные поступки.

А вот духовная его жизнь продолжается. И в этой области своего бытия он по-прежнему остается деятельным и свободным в выборе. Он может, например, возненавидеть весь мир, проклиная всех людей на Земле просто за то, что они могут ходить, смеяться и разговаривать друг с другом.

Но так же он может испытывать любовь и благодарность к родным, которые за ним ухаживают, признательность к врачам, облегчающим его страдания… А еще он может молиться за них, просить для них у Господа всего самого лучшего. Может всю свою жизнь разобрать в памяти по дням и увидеть в ней то, что долгие годы оставалось незамеченным за житейской суетой и повседневными заботами — увидеть Божию любовь к нему и свое безразличие к этой любви. И если это случится, тогда он от всего сердца может сказать Богу: прости меня.

Полный паралич, конечно, — экстремальная ситуация. Но все мы, и верующие, и атеисты, в своей внутренней, духовной жизни ежедневно ведем себя точно так же — любим или ненавидим, благословляем или проклинаем, молимся или услаждаем себя непристойными помыслами… И все мы, кто — раньше, кто — позже, но неизбежно окажемся в ситуации гораздо более трагичной и страшной, чем самый безнадежный паралич: мы все когда-нибудь умрем. Вот тогда любые нравственные категории станут для нас такой же бесполезной вещью, как богатство или слава, а главным и единственным нашим достоянием окажется то устроение духа, которое мы приобрели за время своего земного странствия.

Христиане ни в коем случае не считают себя нравственнее неверующих, они просто осознанно готовят свою душу к Вечности, не дожидаясь паралича или смерти. Оценку собственной нравственности они оставляют на суд людской, а сердце свое готовят к суду Божиему ибо человек смотрит на лице, а Господь смотрит на сердце (1 Цар 16:7).

Письмо в редакцию: Здравствуйте. Хочу задать вопрос, который возник у меня после прочтения нескольких книг о Православии. Везде написано, что христианство — религия спасения, что главная задача христианина — спасаться. Насколько я понимаю, спастись — значит прожить жизнь так, чтобы Бог взял тебя в Рай. А для этого нужно делать добро и избегать зла. Это очень красиво и убедительно. Но я не понимаю, почему для этого обязательно нужно становиться — христианином? Ведь вокруг множество хороших, добрых людей, не исповедующих христианство, которые, тем не менее, стремятся строить свою жизнь по такому же принципу: творить добро и не делать никому зла.

Выходит, что добро, сотворенное неверующими людьми, неугодно Богу христиан? Но в таком случае добро неверующих людей в нравственном смысле — выше, потому что оно — бескорыстно. Ведь христианин творит добро в надежде на воздаяние от Бога, а неверующий не ждет награды и творит добро ради самого добра.

Так можно ли быть хорошим человеком и не спастись лишь потому, что ты — не член Церкви?

Хорошие люди спасаются. Плохие, соответственно — погибают. Такое понимание спасения — не редкость в современном мире. Все тут, вроде бы, ясно, логично и не нуждается в пояснениях. Но давайте попытаемся разобраться: а кто же такой этот самый — хороший человек? По каким признакам можно определить, что именно вот этот человек — хороший, и достоин спасения, а к примеру вон тот — так себе человечишко и спасения не заслуживает?

Здесь мы сразу столкнемся с рядом проблем. Предположим, водопроводчик дядя Вася регулярно пропивает зарплату, бьет свою жену и пренебрегает трудовой дисциплиной. А его сосед, профессор математики — человек непьющий, добросовестный труженик и прекрасный семьянин. Кто из них хороший, а кто плохой? На первый взгляд, ответ очевиден: конечно, профессор — молодец и умница, а водопроводчик — редкостная дрянь. Но вот студенты, которых профессор «заваливает» на каждой сессии по малейшему поводу, вряд ли согласятся с подобной оценкой нелюбимого преподавателя. А собутыльники водопроводчика, напротив, убеждены, что дядя Вася — прекрасный человек, а его жена — кобра, мешающая культурному отдыху настоящих мужчин.

Причина такой путаницы — в отсутствии объективных критериев понятия «хороший человек». Представления о добре и зле в массовом сознании сегодня, к сожалению, весьма бессистемны, слабо осмыслены и не имеют под собою никакого основания, кроме личных предпочтений, расхожих стереотипов и мнений, сложившихся в силу влияния социальной среды, полученного воспитания и образования. И то, что один человек посчитает для себя вполне приличным, другой, возможно, оценит как недолжный, бесчестный поступок. Поэтому категории «хорошо-плохо» в светской этике сегодня все больше напоминают формулировку Лесковского персонажа: «Что русскому хорошо, то немцу — смерть». Можно, конечно, попытаться вывести четкие нравственные критерии из мнения статистического большинства. Но двадцатый век убедительно доказал, что в разделении людей на плохих и хороших ошибаться могут даже целые народы. А ошибки такого масштаба всегда чреваты колючей проволокой нового ГУЛАГа, или печами очередного Освенцима. Однако если мы обратимся к христианской этике, то увидим еще более загадочную картину. Дело в том, что в христианстве вообще нет понятия «хороший человек». Ни в одной из двадцати семи книг Нового Завета это словосочетание не встречается ни разу, поскольку, в христианстве человек не отождествляется со своими качествами и поступками. Иначе говоря, поступающий плохо не назван в Евангелии — плохим. Равно как и совершающий хорошие дела не определяется как — хороший. Более того, у христиан есть строгий запрет на определения подобного рода. Господь говорит: «Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете». (Лк 6:37) Поэтому очевидно, что христианские критерии спасения следует искать там, где деление на «плохих» и «хороших» теряет всякий смысл. То есть — в Евангелии.

В «Записных книжках» И. Ильфа и Е. Петрова есть замечательный по своей нелепости лозунг, подсмотренный ими на спасательной станции одного из одесских пляжей: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Абсурдность подобного метода очевидна. Ведь утопающий — это тот, кто погибает, и помочь себе уже никак не может. А если у купающегося человека на воде возникли какие-то проблемы, но он в состоянии справиться с ними без посторонней помощи, то вряд ли можно с достаточным основанием назвать его — утопающим.

Рассмотрев христианское учение о спасении человека, мы обнаружим тот же принцип: спасти можно только погибающего. На протяжении всего Евангельского повествования Христос постоянно общается с людьми, которых вряд ли можно назвать — хорошими. Мытари, блудницы, законченные грешники приходили к Нему в надежде на прощение своих грехов. И никто из них не был Им осужден или отвергнут. Более того: первым человеком, вошедшим в Царствие Небесное, стал… уголовный преступник, разбойник, распятый рядом с Христом на Голгофе. Вот как говорит об этом Евангелие: «Вели с Ним на смерть и двух злодеев. И когда пришли на место, называемое Лобное, там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону. …Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если Ты Христос, спаси Себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк 23:32–43)

Но кого же тогда осуждает Христос? Как ни странно — тех, кого их соплеменники считали безусловно хорошими людьми, и даже — праведниками: фарисеев, книжников и старейшин Иудейских. «…Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие» (Мф 21:31). Ну, кто такие блудницы, сегодняшнему читателю объяснять не надо. А вот мытарями в Евангелии названы сборщики налогов в римскую казну, набранные из местного населения. Пользуясь своим привилегированным положением, они бессовестно обирали своих земляков и единоверцев, взимая с них много больше положенного.

В общем мытари представляли собой нечто среднее между проворовавшимися налоговыми инспекторами и полицаями времен Великой Отечественной. И такой вот народ был оценен Христом выше, нежели знатоки и ревнители иудейского Закона!

А причина этой оценки очень проста. Все грешники, приходившие к Христу, были совершенно уверены, что не имеют никаких заслуг перед Богом. Это были изгои, отверженные своим народом, которые знали, что ничего, кроме осуждения, ни у людей, ни у Бога не заслужили. Они надеялись лишь на помилование, и они его получили, когда пришли к Христу с покаянием. Это, конечно, не значит, будто Христос спасает только преступников и негодяев. Просто опустившийся до дна лучше понимает, что — тонет. А еще от дна иногда бывает удобнее оттолкнуться.

В одной из книг Библии Бог назван удивительными словами — «Спаситель безнадежных». В этой фразе очень точно выражена сама сущность христианства. Кого спасает Христос? Тех, кто, оказавшись в безвыходной ситуации, просит Его о помощи, ни на что более не надеясь. Эти погибающие люди и называют себя — христианами. А делить гибнущих на «плохих» и «хороших» не принято даже у спасателей с одесского пляжа. И если хороший человек, не будучи христианином, надеется спастись, этому может быть лишь два объяснения. Либо такой человек не понимает — кто такие христиане, либо — не считает свое положение окончательно безнадежным. Он может уповать на собственные силы или на помощь кого-то еще, кроме Христа. И это — его законное право. Бог не отнимает у человека свободы выбора жизненного пути. Но всем хорошим (да и плохим тоже) людям нужно ясно понимать масштаб беды, от которой Христос спасает тех, кто согласился назвать Его своим Господом. Потому что Христос спасает людей от смерти.

Ни один человек не знает своего будущего. Мир вокруг нас постоянно и стремительно меняется. Вместе с ним меняемся и мы сами. Каждое прожитое мгновение приносит в нашу жизнь новые обстоятельства, заставляющие нас корректировать свои планы даже на самое ближайшее время. Мы можем только предполагать с разной степенью уверенности, что с нами произойдет, а чего мы попытаемся избежать. И лишь в одном факте нашей будущей биографии каждый из нас может быть абсолютно уверен: мы все умрем.

Каждый — в свой срок, одни — от старости, другие от болезней или несчастных случаев. Но умрем обязательно. Человек боится смерти и не любит о ней думать, но это не меняет дела. По сути, мы начинаем умирать уже в момент своего рождения. И каждая секунда жизни приближает нас к ее концу.

Вот тут и возникает вопрос вопросов. Если смерть — полное прекращение бытия человеческой личности, то совершенно непонятно: а зачем все это было нужно? Ну жил человек какое-то время, ну радовался, страдал… Пытался познать мир, себя в этом мире, искал смысл своего существования. А смысл оказался лишь в том, что и сам он, и его дети и дети их детей, все без исключения приговорены к смерти. И остается только потратить оставшееся время жизни на получение максимального количества удовольствий. Которые, правда, тоже довольно быстро приедаются, но это все-таки лучше, чем ничего…

Христианство предлагает совершенно иной взгляд на жизнь и смерть. Человек рождается, чтобы жить вечно. Смерть для христиан не конец, а просто переход к другой форме существования. И качество этого существования напрямую зависит от того, как человек прожил свою земную жизнь. Иными словами, мы можем использовать свою земную жизнь как ступеньку к Жизни Вечной. А вот каким образом это происходит, мы можем понять лишь выяснив, что такое смерть и откуда она появилась.

Христианское вероучение утверждает, что Бог не сотворил смерти. С религиозной точки зрения смерть — результат неверно употребленной свободы, которую Бог предоставил первым людям. Человек был создан с очень высоким предназначением — быть наместником Бога на земле. По замыслу Божиему он должен был царствовать над всем материальным миром, исполняя волю Божию об этом мире. Но человек мог также отказаться от такой миссии и начать жить по своей воле. К сожалению, люди избрали второй вариант отношений с Богом, отпали от Него и решили существовать независимо от своего Творца. Но ведь сам человек не имеет в себе источника жизни, поскольку эту жизнь дал ему Бог. Что же происходит с живым существом, оторвавшимся от источника своего бытия? На эту тему в современной православной публицистике есть расхожий аллегорический сюжет.

Предположим, водолаз работает глубоко под водой, на морском дне. Воздух, необходимый для дыхания, поступает к нему с поверхности моря по шлангу. И вдруг водолаз решает, что этот шланг сковывает его свободу передвижения. Чтобы спокойно ходить по дну в любом направлении на большие расстояния, водолаз перерезает шланг… Дальнейшая его судьба — очевидна.

Отделившись от Бога, человек начал умирать. Эта смертность перешла по наследству ко всем его потомкам, вызвав патологические изменения в духовной и физической природе человека. Можно сказать, что он был поражен смертельным заболеванием, которое передается по наследству и не поддается излечению никакими человеческими усилиями.

Отпадение произошло из-за уклонения человеческой воли ко злу. Следовательно, для того чтобы спастись, человек должен привести свою волю в соответствие с Волей Божией, выраженной в Его заповедях. Вот, казалось бы, и найден ответ на наш вопрос: можно быть просто хорошим человеком, то есть — исполнять заповеди и, тем самым — спастись, не будучи христианином. Но здесь мы сталкиваемся еще с одним парадоксом христианства. Дело в том, что важнейшим моментом в вере христиан является их убежденость в полной своей неспособности к исполнению какой-либо Божией заповеди.

В христианском понимании добро — это следование замыслу Бога о мире и человеке, а зло — уклонение от Божией воли. Отпадение от Бога искалечило нравственную природу человека. Все его душевные качества, изначально предназначенные для добрых дел, пришли в расстройство. В результате добро падшего человека оказалось перемешанным со злом. И теперь, даже точно зная, что такое добро и в чем Воля Божия, человек не в состоянии ее выполнить при самом горячем своем желании. В этом легко убедиться каждому. Стоит, например, попытаться хотя бы на один день прекратить делить людей на плохих и хороших (т. е. исполнить заповедь о неосуждении ближнего), и сразу станет ясно — мы на это не способны. Наша больная природа противится нашим благим намерениям. Вот как об этом писал Апостол Павел: «Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю» (Рим 7:18–19). Так, попавший в аварию водитель не может ехать дальше вовсе не потому, что забыл правила, а потому, что у него сломаны руки и ноги.

И если бы Христос дал людям заповеди просто как формальное знание о добре, это было бы невероятно жестоко. Для падшего, нравственно больного и неспособного к этому добру человека, заповеди оказались бы неодолимой преградой, отделяющей его от Бога. Но Господь не только дал людям заповеди, но еще и пообещал Свою помощь любому, кто решится жить по ним: «…И вот, Я с вами во все дни до скончания века» (Мф 28:20). Эту Божию помощь в совершении добра христиане называют — благодатью. И ни одно из совершенных ими добрых дел они не приписывают себе. Источник любого добра для христиан — их Бог, который сказал: «Пребудьте во Мне, и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе; так и вы, если не будете во Мне. Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не можете делать ничего» (Ин 15:4–5). От человека требуется лишь проявить волевую решимость к исполнению Заповеди. А вот силы на это исполнение дает уже Бог. Такое сотворчество человека и Бога в деле спасения на языке богословия называется — синергией. Поэтому мысль о том, будто христиане делают добро в надежде на награду, может возникнуть лишь у того, кто не знает слов Христа: «…когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы, ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать» (Лк 17:10).

Церковь — это больница. Врач в этой больнице — Христос. А христиане — всего лишь больные, старающиеся точно исполнять предписания Врача. Впрочем, выздоровление, в известном смысле, действительно можно рассматривать, как награду за решимость отправиться на лечение. Но окончательное исцеление, или — спасение в христианском понимании предполагает единение человеческого духа с Духом Божиим. И если человек делает добро, не имея в виду этой цели, то, наверное, есть смысл вспомнить о том, что слово «корысть» употребляется в русском языке и в значении — «польза». Поэтому бескорыстное творение добра может оказаться для человека — бесполезным в том случае, если не приводит к Источнику всякого добра, а лишь утверждает его в собственной праведности и самодостаточности.

Тертуллиан писал, что душа человеческая по самой природе своей христианка. Ведь Бог создал людей по подобию Своему. Поэтому стремление делать добро является естественным свойством и потребностью любого человека, независимо от его религиозных убеждений. Это — тот самый нравственный закон в человеке, который так удивлял Иммануила Канта. И людей, стремящихся следовать этому естественному закону праведности, на свете очень много. Несмотря на поврежденность в себе образа Божия, человек бережно хранит искорки природного добра, интуитивно понимая, что это самое ценное его достояние.

Так изможденный долгими странствиями в пустыне путник дорожит флягой с последним запасом воды. Вода эта мутная и плохо пахнет, но для него она ценнее всех сокровищ мира. Вдруг, за очередным барханом перед ним открывается огромное озеро, наполненное удивительно чистой и свежей водой. И что же делать этому путнику? Он может кинуться к озеру из последних сил, бросая все, что мешает бежать, чтобы быстрее окунуться в спасительные прохладные волны. Но может решить для себя, что вода у него еще осталась. И будет идти вдоль берега, пока не кончится его скудный запас. А потом умрет от жажды, так и не прикоснувшись к прозрачной воде, которая плескалась у самых его ног.

Христос сказал: «Кто жаждет, иди ко мне и пей» (Ин 7:37). Сказано это о жажде добра, о стремлении к истине, как — к высшему благу. И тем, кто творит добро ради самого добра, Господь обязательно открывает Себя. А вот примет ли человек Христа как своего Спасителя или посчитает для себя достаточным просто следовать Его заповедям, как еще одному из множества этических учений — дело личного выбора каждого. Но когда человек считает Христа — Богом, и все же надеется спастись собственными добродетелями, тогда он и вправду рискует остаться вне спасения, даже если является членом Церкви. Потому что самая страшная болезнь человеческого духа — уверенность в собственном здоровье.

В наше время на свете осталось не так уж много людей, которые бы совсем ничего не знали о Рождестве Христовом. Почти два тысячелетия христианский мир отмечает это событие как великий праздник. Даже на бытовом уровне это словосочетание прочно вошло в наш обиход. Рождественская елка, рождественские каникулы, рождественский гусь, наконец, рождественские распродажи в магазинах. Люди поздравляют друг друга с Рождеством, дарят друг другу подарки, желают всего самого-самого лучшего… Но мало кто задает себе при этом вопрос: а что же такое, собственно, я сегодня праздную?

Ответ, казалось бы, очевиден. Любой школьник знает, что Рождество — это день рождения Иисуса Христа. Но по существу это мало что объясняет. Да, родился Иисус, великий Учитель человечества, ну и что? Разве мало у человечества великих учителей? Были в истории и великие проповедники, и мыслители, и создатели новых религий. Почему же тогда весь мир не отмечает их дни рождения? Ведь это тоже были достойные люди. В чем-то Иисус Христос им даже уступает: Он не создал никакой философской или этической концепции, не написал ни одной книги, и уж тем более не завоевывал с мечом в руке новые страны. Вместо армии у Него была горстка малограмотных рыбаков, а то, чему Он учил, большей частью было известно иудеям еще со времен Моисея и пророков.

Правда, христиане считают, что Иисус это — Бог, который воплотился и стал человеком. Но древний мир переполнен разными богами, в том числе и такими, которые воплощались, совершали на земле великие дела, творили чудеса. При этом воплощения языческих богов были намного более эффектными: Юпитер, например, становился драконом, Зевс проливался на землю золотым дождем… Почему же люди во всем мире поздравляют друг друга с тем, что две тысячи лет назад в одной бедной семье родился маленький Мальчик? Он был обычным ребенком, любил Свою маму, которая кормила Его грудью, играла с Ним, учила ходить, разговаривать… А когда Мальчик подрос, Он стал помогать отцу в плотницком ремесле. В общем — обычная история, ничего особенного. Так что же было в Его рождении такого, что люди по всей земле до сих пор не могут забыть о Нем?

Есть один существенный факт, который принципиально отличает христианство от остальных мировых рели гий. Ни в иудаизме, ни в буддизме, ни в исламе нет учения о божественном происхождении основателей этих религиозных систем. Моисей получил откровение непосредственно от Бога, Будда обрел просветление самостоятельно в результате многолетних аскетических опытов, Магомет проповедовал волю Аллаха, возвещенную ему через ангела Джабраила. Ознакомившись с их биографией, можно сделать закономерный вывод: да, это были великие пророки, учителя и вожди, но это были всего лишь люди. Да и сами Моисей, Будда и Магомет никогда не называли себя богами. И только Иисус Христос совершенно определенно утверждает, что Он — воплотившийся Бог, пришедший на Землю для спасения людей. В это, конечно, можно и не верить. Евангельские события можно считать вымыслом, а христиан — просто недалекими людьми, воздающими божеские почести бродячему иудейскому философу. Но даже для убежденных противников христианства абсолютно бесспорным является тот факт, что Христос — единственный из основателей мировых религий, почитаемый своими последователями именно как Бог, ставший Человеком. Правда, в любом советском пособии по научному атеизму было написано, что как раз здесь-то христианство вовсе не оригинально: в истории языческих религий полно подобных легенд о боговоплощении. Но так ли это?

Да, античные боги тоже рождаются. Адонис, например, по одним сказаниям — является сыном девы Мирры, по другим — сыном сирийского царя от кровосмешения. Гера, супруга Зевса, именуется то девой, то вдовой. Апполон рождается то ли от девы, то ли от Зевса и Леты… Античные сказания характеризует поразительная небрежность в повествовании о таком важнейшем религиозном факте, как явление бога человеку Казалось бы, что может быть важнее для людей? И вдруг именно здесь — такая путаница…

Однако эта неразбериха легко объясняется одним обстоятельством. При всем разнообразии имен и сюжетов, в мифах есть одна общая характеристика: языческие боги воплощаются не на самом деле, а как бы понарошку. Они лишь принимают облик некоего материального существа, но сами не становятся плотью. Поэтому, в конце концов, совершенно неважно — кто из них от кого и сколько раз «родился» подобным, иллюзорным образом.

Мысль о невозможности реального воплощения богов была широко распространена в древнегреческой философии. Эпикур, например, прямо говорил: «Боги никогда не пойдут на то, чтобы сделаться людьми действительными». Откуда же такая категоричность? Дело в том, что античная мысль рассматривала тело как темницу души. Платон писал: «Многие считают, что тело подобно могильной плите, скрывающей погребенную под ней в этой жизни душу… Душа терпит наказание… находясь в теле, как в застенке. …Вечная участь человека — возвращение человеческой души в сферу чистых идей». Но если материальное существование даже для человека рассматривалось в языческом мире как наказание, что уж тут говорить о реальном воплощении бога… Ведь став, как говорил Эпикур, «людьми действительными», боги неизбежно обрекали бы себя на все неудобства, лишения и страдания, которые сопутствуют человеческому существованию.

А Евангелие учит, что Бог стал человеком на самом деле, при этом, не теряя ничего в своем Божестве. И всю свою земную жизнь Христос в равной степени оставался как Богом, так и человеком. Он нуждался в пище, уставал, испытывал боль и страдания, плакал… И в то же время повелевал стихиям, одним Своим словом укрощал бурю, исцелял безнадежно больных и даже воскрешал мертвых. В Евангелии более всего поражает это сочетание несовместимых, казалось бы, качеств: ведь человек не может творить такие чудеса, а Божество не может страдать и нуждаться в чем-либо. Но все эти противоречия легко объясняются тем фактом, что в Рождестве Христовом Бог соединился с человеческим естеством реально и безусловно. Он на самом деле стал Человеком, у которого, к тому же было большое количество родственников и предков. Поэтому Новый Завет начинается с длинного и подробного родословия Иисуса Христа. В сравнении с этим документом путаная история происхождения языческих богов похожа на автобиографию беспризорника-сироты.

Есть в мифологии «умирающие и воскресающие боги». Они рождаются, живут на Земле среди людей, потом умирают, как правило, насильственной смертью, потом воскресают. Кажется, вот она — прямая аналогия Евангельским событиям! Но различие есть, и различие — кардинальное. Дело в том, что смерть языческих богов бессмысленна, случайна, и уж никак не добровольна. Обычно, они даже не подозревают о своей грядущей гибели, как, например, египетский бог Осирис, которого хитростью заманивает в ловушку и убивает его злой брат Сет.

В Евангелии мы видим совершенно иную ситуацию. Христос всегда знал, что родился для принятия страшной смерти на кресте. Он осознанно идет на страдания и смерть, вынеся всю муку понимания того, на что Себя обрекает. Этой мукой были исполнены слова Христа, когда Он молился в Гефсиманском саду и просил любимых учеников побыть с Ним рядом: «И, взяв с Собою Петра и обоих сыновей Зеведеевых, начал скорбеть и тосковать. Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною. И, отойдя немного, пал на лицо Свое, молился и говорил: Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты» (Мф.26:37–39).

После этой молитвы становится понятен смысл слов Эпикура о богах, которые никогда не пойдут на то, чтобы сделаться «людьми действительными». Просто ни один язычник не может увидеть в своих божествах такого мужества и силы духа.

Языческие боги всегда проводили четкую границу между собой и смертными. Даже полубоги, рожденные от союзов богов с людьми, становились для олимпийцев врагами и конкурентами. В христианстве, напротив, Бог настолько приблизился к людям, что стал одним из них.

И тут встает самый важный вопрос: а зачем все это было нужно? Максим Исповедник пишет об этом так: «Бог слово, сын Бога Отца для того и стал человеком и сыном человеческим, чтобы соделать человеков богами и сынами Божиими». Или в другом месте: «чтобы человека соделать богом, через соединение с Собой». Ни больше, ни меньше! И мы видим в истории христианства множество людей, которые смогли воспринять этот бесценный дар Бога человечеству. Церковь именует их — святыми.

Но и это еще не все. Не только человечество получило во Христе исцеление, соединившись в Нем с Богом. Весь материальный мир, весь огромный космос, каждый атом вещества обретает после Рождества Христова новый смысл, новую перспективу своего существования. Вот как говорит об этом митрополит Антоний Сурожский:

«Бог облекается в человеческую плоть, в которой содержится все существующее, все, что есть в этом тварном мире. Он воспринимает все вещество этого мира, и это вещество не только Его собственного исторического тела, но всего мира, таинственно, невообразимо, личным образом соединяется с Самим Богом. И когда после Воскресения Христос возносится на небо, Он таинственно уносит все вещество нашего мира в самые глубины Божественной реальности. Бог присутствует в мире, становится частью не только его истории, но его существа, и мир присутствует в Боге».

В ясную безлунную ночь небо над нами загорается россыпью звезд. Глядя на это сияющее великолепие, трудно даже вообразить — что же на самом деле представляет собой наша Вселенная. Огромные скопления раскаленной материи, расстояния в миллионы световых лет, бесчисленное множество планет, звезд, галактик… Все это настолько несоизмеримо с человеком, что сознание просто отказывается воспринимать подобные масштабы. Даже наша Земля на таком фоне — всего лишь маленькая пылинка в небольшой звездной системе на самом краю Млечного Пути. И все же христианство вопреки всем этим бесспорным астрономическим фактам считает нашу планету — центром мироздания. Потому что две тысячи лет назад в истории Вселенной начался отсчет новой эры. И начался он именно на Земле, с рождения маленького Мальчика, в Котором Бог соединил Себя со всем материальным миром. Именно это, воистину, космического масштаба событие и отмечают все христиане нашей планеты, встречая светлый праздник Рождества Христова.

Сегодня человек очень много слышит о грехе, но почти ничего о нем не знает. Современная массовая культура так часто использует это слово не по назначению, что оно постепенно лишается своего истинного содержания. В супермаркете симпатичная девушка в форменном наряде предлагает продегустировать вино «Исповедь грешницы». Мужественный профиль Брюса Уиллиса на огромных рекламных щитах рекламирует блокбастер «Город грехов». А в эфире FM-радиостанции уже лет десять гоняют шлягеры с названиями «Грешной души печаль», «Грешный ангел» и т. п. В результате массовым сознанием грех воспринимается как нечто чрезвычайно привлекательное, что очень хочется совершить. Правда, всем также известно, что по каким-то непонятным причинам грех очень не нравится Богу, сурово наказывающему тех, кто все-таки отваживается на него. Но сегодня это мало кого останавливает.

В общем, отношение к греху в современном мире напоминает психологию школьного хулигана: нарушая все, что только можно нарушить, получаешь запретное удовольствие и одновременно — зарабатываешь репутацию смелого и независимого человека.

При этом для всех совершенно очевидно церковное происхождение слова «грех». Но далеко не все способны приложить усилия к тому, чтобы выяснить — как же понимает его сама Церковь? А ведь в христианском вероучении борьба с грехом, победа над грехом и, наконец, свобода от греха являются понятиями фундаментальными. Неправильно понимая слово «грех», невозможно правильно понять христианство вообще.

Наверное, проще всего рассмотреть учение Церкви о грехе на фоне нескольких устоявшихся в общественном сознании заблуждений.

Один из самых распространенных мифов относится к грехопадению первых людей. От невоцерковленных людей довольно часто можно услышать следующее мнение об этом событии: Адам и Ева, наевшись яблок (почему-то запрещенных к употреблению) спрятались в кустах и впервые предались там плотской любви. За что и были с позором изгнаны из Рая. Таким образом, все, что связано с интимной жизнью человека, якобы — греховно.

Это мнение дает наглядный пример того, что может произойти с религиозным сознанием народа в отдельно взятой стране, где семьдесят лет люди могли знакомиться со Священным Писанием исключительно по лекциям Союза воинствующих безбожников (впоследствии стыдливо переименованного в общество «Знание»). Человеку, который хотя бы однажды держал в руках Библию, подобный бред никогда не пришел бы в голову. Потому что на первых же ее страницах ясно написано: Адам познал свою жену уже после изгнания из Рая, а следовательно — после грехопадения, которое, таким образом, ну никак не могло заключаться в плотском соитии первых людей. Более того, Апостол Павел прямо пишет, что «брак — честен, и ложе — нескверно есть…» (Евр 13:4). А Церковь уже в середине третьего века выразила свое отношение к половой жизни в браке, определив в первом правиле Гангрского Собора: «Аще кто порицает брак, и женою верною и благочестивою, с мужем своим совокупляющеюся, гнушается, или порицает оную, яко не могущую внити в царствие: да будет под клятвою (т. е. — отлучен)».

Но тогда что же такое грехопадение — с христианской точки зрения? Церковь утверждает, что нарушение первыми людьми заповеди Божией — не просто их личный поступок, имевший для них печальные последствия. В христианском вероучении грехопадение рассматривается как — глобальная катастрофа, которая поразила не только Адама и Еву, но и все их потомство и даже весь сотворенный мир на много тысячелетий вперед. Почему же так получилось?

Согласно церковному преданию, Бог сотворил человека, вложив в его естество начатки всего, что было сотворено Им ранее. Человек называется в христианской традиции — венцом творения, потому что весь сотворенный мир был представлен в его естестве, и благодаря этому он обладал такой полнотой ведения об этом мире, которую современным ученым невозможно даже вообразить. При этом, Бог, создавая человека по Образу и Подобию Своему, вложил в него духовное начало. Человек оказался единственным духовно-телесным существом во Вселенной, и в этой двойственности своей природы он до сих пор уникален и неповторим. По Божественному Замыслу он должен был объединять в себе материальную вселенную с духовным миром. Предстоя Богу от лица всего материального мира, человек в то же время господствовал над этим миром, как полновластный представитель его Творца. Таким образом, Адам был царем природы по самому своему естеству. Все творение было призвано через него иметь радость бытия в любви и единении со своим Создателем.

Но именно это единство взаимной любви и было разрушено в грехопадении. Нарушив по подсказке сатаны заповедь о невкушении плодов с древа познания добра и зла, человек, по сути — совершил предательство по отношению к Богу. Он переступил некую грань в отношении к своему Создателю, и для любви за этой гранью места уже не оставалось. Человек как бы сказал Богу: «Ты говоришь, «не вкушай этих плодов, потому что умрешь»? Я Тебе не верю. Сатана говорит, что, вкусив их, я стану во всем равен Тебе. А значит, смогу жить без Тебя. Прощай». Это душевное устроение и стало тем страшным результатом нарушения заповеди, о котором Бог предупреждал человека. Стремление к бытию без Бога глубоко вошло в человеческую природу и повредило ее до основания.

По Божьему замыслу, человек был вписан в общую картину мироздания как — наместник Бога на Земле. Отпав от Творца, он, конечно же, не стал равным своему Создателю. А вот царственное предназначение свое утратил. И когда вместо воли Божией человек начал исполнять свою волю, сотворенный мир просто перестал его воспринимать. Земля перестала давать ему свои плоды, звери начали на него охотится, он стал зависеть от погодных условий, боятся холода, жары, дождя и снега… Из царя природы, человек превратился всего лишь в ее часть, подчиненную общим законам материального мира. Но самым страшным результатом грехопадения оказалось даже не это. Послушав однажды совет диавола, человек, в сущности — исполнил его желание. Иначе говоря, пожелав обрести независимость от Бога, он тут же принялся исполнять волю сатаны. Искусно управляя желаниями человека, дьявол получил власть не только над ним, но и над материальным миром. Поэтому Христос в Евангелии и называет сатану «князем мира сего». Его власть, конечно же, не является абсолютной, она ограничена Божиим Промышлением о мире. Но суть от этого не меняется — свое царское предназначение на Земле человек добровольно уступил дьяволу. Это и было тем трагическим для всей Вселенной результатом грехопадения, о котором Библия рассказывает такими простыми словами.

Но возникает вопрос: а почему все многочисленные поколения потомков Адама и Евы должны нести ответственность за грехопадение прародителей? Ведь их дети, внуки, правнуки, и уж тем более такие отдаленные потомки как мы не можем быть виновными в том, что первые люди нарушили заповедь. Почему же мы рождаемся и живем в мире, который по-прежнему находится во власти греха и наполнен жестокостью, ненавистью, страданием? Получается, Бог наказывает детей за грехи родителей? Но в таком случае, это, наверное, очень жестокий и несправедливый Бог.

Примерно так выглядит еще одно распространенное заблуждение, связанное с темой греха. Оно вызвано специфическим пониманием проблемы, которое на языке богословия называется «юридической теорией спасения». Суть его заключается в том, что грех рассматривается как преступление, Бог — как судья, причем очень требовательный и строгий, а человек — как преступник, который обязательно должен понести тяжелое наказание. Это понимание греха характерно для католического и протестантского богословия. Не вдаваясь в его подробности, нужно просто отметить важный момент: в таком богословии предполагается, будто в Адаме лично согрешили все последующие поколения людей, не исключая и нас с вами. Вина за грех Адама ложится на всех его потомков. Следовательно, дети оказываются прямыми ответчиками за преступления прародителей. И не стоит искать здесь не только любви, но и элементарной справедливости.

Православное же богословие использует совершенно иные категории. Для него грех — это смертельное заболевание, человек — тяжело больной пациент, а Бог — любящий врач. И это не просто красивый образ, использованный каким-то автором с художественной целью. Шестой Вселенский Собор прямо определяет грех — как болезнь души. А в литургической практике Православной Церкви такое понимание греха выражено в многочисленных молитвословиях (самые известные из них — в чине Исповеди. Человеку, исповедающему свои грехи, говорится: «Внемли убо, понеже бо пришел еси во врачебницу да не неисцелен отыдеши»).

При таком понимании греха легко понять, почему потомки страдают из-за грехопадения прародителей. Сегодня всем известно, что множество серьезных заболеваний имеют наследственную природу. Никого не удивляет, что дети алкоголиков, например, могут иметь врожденную предрасположенность к алкоголизму, не говоря уже о целом букете сопутствующих заболеваний. И если грех — это болезнь, значит, он вполне может передаваться по наследству.

Всякая болезнь причиняет страдание, или, говоря по-славянски — страсть. Последствия греха в православной аскетике также называются страстями, поскольку они причиняют человеку страдание, мучают его. Преподобный Макарий Египетский уподобляет распространение последствий грехопадения на потомков Адама — действию дрожжей на тесто. «Как преступивший заповедь, Адам принял в себя закваску страстей, так и родившиеся от него, и весь род Адамов, по преемству стали причастниками оной закваски; а при постепенном преуспеянии и возрастании до того уже умножились в людях греховные страсти, что простерлись они до прелюбодеяний, непотребств, идолослужений, убийств и других непотребных дел, пока все человечество не вскисло пороками».

В русской литературе есть произведение, очень точно описывающее разрушительное действие греха. Это стихотворение Зинаиды Гиппиус, которое так и называется «Грех»:

Преподобный Исаак Сирин говорил, что грешник подобен псу, который лижет пилу и пьянеет от вкуса собственной крови. Таким образом, вопрос о жестоком наказании за грех попросту отпадает как очевидная бессмыслица. Больного и страдающего человека не нужно наказывать, поскольку он сам себя уже наказал. Его нужно лечить. Поэтому Бог в православном понимании не судья, и уж никак не палач, приводящий приговор в исполнение. Христос — это Врач, пришедший исцелить сотворенное Им человечество, жестоко страдающее от смертоносной болезни. В утреннем правиле есть чудная молитва к Божией Матери, где так и говорится: «…Врача рождшая, уврачуй души моея многолетныя страсти».

У святых отцов есть разделение греха на три категории: первородный, родовой и личный. Первородный и родовой грех — это греховное поражение человеческой природы, та самая, наследственная болезнь, о которой было сказано выше. И только личные грехи человека подразумевают персональную его вину и ответственность за содеянное. Об этом стоит поговорить подробнее.

Если мы попытаемся определить сущность греха, то с удивлением обнаружим, что этой сущности просто нет. Святитель Василий Великий писал: Зло есть лишение добра. Сотворен глаз; а слепота произошла от потери глаз. Поэтому, если бы глаз по природе своей не подлежал порче, не имела бы места слепота. Так и зло не само по себе осуществляется, но следует за повреждениями души.

Само зло в православном вероучении несубстанционально, и является ни чем иным, как — искажением добра, паразитированием на том, что Бог сотворил изначально добрым и чистым. Так, образование ржавчины возможно лишь при наличии железа, а болезнь возможна только при наличии здоровья.

Грех паразитирует на здоровых импульсах человеческой природы. Все наши влечения (включая сексуальные и прочие физиологические потребности), с точки зрения православной аскетики, нужны, добры и заложены в нас Господом. А грех рождается как неверно, не вовремя и невпопад реализованное движение нашего естества, доброе в своей основе. Простой пример: человек хочет есть. Простая и вполне естественная потребность, не правда ли? Но вот удовлетворить ее можно очень разными способами: можно просто пожарить себе яичницу, а можно отобрать завтрак у первоклассника. Можно взять деньги и пойти в хороший ресторан, а можно пообедать в этом ресторане и сбежать, не заплатив по счету. Можно утолить свой голод, а можно объесться и умереть от заворота кишок. Совершенно очевидно, что грех рождается не в богоданной природе человека, а в тумане его личного выбора, как — неверно выбранное направление действия его воли.

Вообще, греческое слово амартиа, обозначающее грех, буквально переводится как «промах». Промахивается же человек оттого, что стреляет не в ту цель. Совершая грех, он нацеливается на что-то, попадет, но потом оказывается, что цель эта была ложной, иллюзорной и, кроме вреда этот «выстрел» ничего ему не принес. Бог ставил перед ним совсем другую цель, но человек своим духовным зрением, помраченным страстями, ее даже не заметил. Эти промахи ранят прежде всего самого человека, калечат его, и в конце концов — убивают.

Во второй половине двадцатого века, когда наука начала активно изучать деятельность мозга высших животных, физиологами был поставлен любопытный эксперимент. В мозгу крысы были найдены нервные центры, формирующие импульсы удовольствия. В эти центры были вживлены электроды, а крысу научили нажимать мордочкой на педаль, подающую на них слабый ток. Ученые собирались исследовать поведение крысы после того, как она научится получать удовольствие в обход законов своей, крысиной природы. Но их ожидало разочарование. Крыса жала на педаль до тех пор, пока не сдохла от жажды и голода. Стремление к непрерывному наслаждению победило в ней все естественные потребности и даже — страх смерти. Наверное, так умирают люди, имевшие несчастье пристраститься к тяжелым наркотикам…

Замечательный английский писатель-христианин Клайв Льюис в «Хрониках Нарнии» писал: «Каждый человек получает в жизни то, чего хочет. Но не каждый после этому рад». Бог создал человека свободным в выборе между добром и злом, и никогда не отнимал у него этой свободы. Всю человеческую жизнь Бог терпеливо ждет, когда человеку надоест калечить себя грехами. И если тот поймет, что смертельно болен и обратится к Богу за помощью, Господь исцелит раны, которые человек сам наносил себе всю жизнь. А если посчитает себя здоровым, то просто убьет себя собственными грехами, потому что даже всемогущий Бог не может спасти нас вопреки нашей воле.

И на рекламных щитах рядом со словом «грех» вместо героического профиля Брюса Уиллиса правильнее было бы изобразить совсем другую картинку. Символ греха — это мертвая крыса, уткнувшаяся мордочкой в заветную педаль.

«Я с вечностью пребуду наравне. Входящие, оставьте упованье…» В «Божественной комедии» Данте эти слова написаны над входом в ад. А само описание ада, которое великий итальянский автор дал в своей поэме, на несколько веков стало хрестоматийным для всей европейской культуры. По Данте — это обширное пространство, специально оборудованное для мучения попавших туда грешников. И чем тяжелее грехи умершего человека, тем более ужасным страданиям подвергается его душа в аду после смерти.

Вообще, идея посмертного воздаяния за совершенное зло существует практически у всех народов. Среди великого множества религиозных верований едва ли возможно найти такое, которое отрицало бы мысль о наказании грешников в загробном мире. И христианская религия не является исключением из общего правила, она тоже утверждает, что совершающие грех люди будут мучиться в аду.

Но здесь-то и возникает проблема. Дело в том, что христианство — единственная религия в мировой истории, утверждающая, что Бог есть Любовь. Более того — Любовь жертвенная. Бог христиан стал Человеком, жил среди людей, терпел всевозможные лишения, добровольно принял мучительную смерть на кресте… Бог, пришедший пострадать за грехи людей, Бог, знающий, что такое страдание — ничего подобного нет ни в одной религии мира.

И вдруг этот добрый Бог обещает непокаявшимся грешникам такие загробные муки, о которых в еврейском религиозном сознании до Христа не было даже представления. В ветхозаветном понимании, души умерших людей попадали в шеол — место бессознательного пребывания, страну беспробудного сна, где тихо и мирно ожидали всеобщего воскресения.

Но Христос говорит нечто совершенно иное: души праведников идут в Царство Божие, души грешников — в геенну огненную, где червь их не умирает и огонь не угасает (Мк 9:44).

Образ ада как — огненного наказания за грехи, места вечного мучения или геенны, впервые появляется именно в христианском вероучении.

Как же все это понимать? Получается, что кроткий Христос, плакавший от сострадания чужому горю, и даже на кресте молившийся о прощении Своих мучителей; Христос, не осудивший ни одного грешника (с огромным множеством которых Он общался в земной Своей жизни), вдруг резко меняет отношение к ним после их смерти? Неужели Господь любит людей, лишь пока они живы, но когда они умрут, Он из любящего и заботливого Бога превращается для них в безжалостного судью, более того — в палача и карателя? Конечно, можно сказать, что речь тут идет о грешниках, которые сами заслужили свое наказание.

Но ведь Христос учил своих учеников не воздавать злом за зло. Выходит, что сказано это было лишь для людей, а Сам Бог за содеянное зло воздает грешникам таким жутким страданием, что страшно об этом даже думать? За несколько десятилетий грешной жизни — вечное мучение…

Почему же тогда христиане утверждают, что Бог есть Любовь?

Чтобы разобраться во всем этом, необходимо сначала найти ответ на очень важный вопрос: что такое геенна и почему она — огненная? Откуда вообще взялось это слово, что оно означает, и почему именно его Христос употребил для определения участи нераскаянных грешников?

Читая Евангелие, легко убедиться в том, что Христос не употреблял в своей проповеди богословские и философские термины. Рассказывая о Царстве Небесном рыбакам и виноградарям, Он использовал образы, понятные и близкие простым людям… Язык Евангелия — это иносказание, притча, за которой стоит некая духовная реальность. И относиться к Евангельским метафорам как к прямому описанию этой реальности было бы, по меньшей мере, наивно.

Читая притчу, в которой Господь уподобляет Царство Божие …зерну горчичному, которое, взяв, человек посадил в саду своем; и выросло, и стало большим деревом, и птицы небесные укрывались в ветвях его (От Луки 13), вряд ли кто-нибудь всерьез озадачится вопросом: сколько на этом дереве было веток, и какой породы птиц имел в виду Христос?

Но вот в рассуждениях о геенне современный читатель Евангелия почему-то склонен понимать слова Христа буквально. А между тем, в Евангельские времена любой иудей знал, что такое геенна, где она находится, и почему ее огонь не угасает.

Ге-Еннон по-еврейски значит — долина Енномова. Она начиналась прямо за городской стеной Иерусалима. Это было мрачное место, связанное для евреев с самыми ужасными и омерзительными воспоминаниями. Дело в том, что после заключения Завета с Богом израильский народ многократно нарушал этот Завет, уклоняясь в язычество. Долина Енномова была в древности местом поклонения иудеев языческим божествам — Молоху и Астарте, культы которых сопровождались противоестественными развратными оргиями с храмовой проституцией, жрецами-кастратами и человеческими жертвоприношениями. Там были сооружены тофеты (с финикийского буквально: места сожжения людей) и совершались самые отвратительные и жестокие ритуалы, которые только существовали в древнем язычестве. На раскаленные руки идола Молоха бросали младенцев, и они скатывались в огненное нутро истукана. А в капищах Астарты девы приносили ей в жертву свою невинность. Из долины Енномовой этот ужас расползался по всей Иудее. Даже в Иерусалимском храме царь евреев Манассия установил идола Астарты. Такое беззаконие не могло продолжаться бесконечно. Именно там, в Ге Енноне пророк Иеремия, собрав вокруг себя иудейских старейшин, предрек народу Израиля падение Иудейского царства за его отступление от Бога Истинного.

Это пророчество сбылось в. VI веке до Рождества Христова, когда вавилонский царь Навуходоносор завоевал Иудею, разрушил Иерусалим, разграбил и сжег Храм. Тогда же была навсегда утрачена величайшая святыня еврейского народа — ковчег Завета, а тысячи еврейских семей как рабы были угнаны в Вавилон. Так духовный разврат, средоточием которого была долина Енномова, кончился для иудеев эпохой Вавилонского пленения.

Когда евреи вернулись из плена на родную землю, Ге-Енна стала для них местом, вызывающим ужас и отвращение. Сюда начали свозить мусор и нечистоты со всего Иерусалима, а для обеззараживания отходов здесь постоянно поддерживался огонь. Ге-Еннон превратился в городскую свалку, на которую выбрасывали также и трупы казненных преступников, потому что иного употребления этой оскверненной языческими культами земли, иудеи себе не представляли.

Долина Енномова навсегда осталась для евреев символом язычества, разврата и гибели. Смрад и никогда не потухающий на свалке огонь столетиями царили там, откуда некогда разливалась духовная зараза, погубившая Израиль во времена Навуходоносора.

Вонючая городская свалка Ге-енна являлась для иудеев частью их быта, такой же простой и понятной, как сжигание плевел после обмолачивания зерна. Эти образы огненного уничтожения отходов, стали яркими метафорами Евангельской проповеди. Христос употреблял их, чтобы слушающие Его люди как можно глубже прониклись мыслью о гибельности греха. Слова же о неугасающем огне и неумирающем черве — буквальная цитата последнего стиха книги пророка Исайи, также прекрасно знакомой иудеям. И там эти слова тоже относятся вовсе не к душам, а к телам погибших врагов Божиих: и увидят трупы людей, отступивших от Меня: ибо червь их не умрет, и огонь их не угаснет (Исаия 66:24).

За всеми этими страшными символами, безусловно, стоит не менее страшная духовная реальность. Нам, к счастью, невозможно постичь ее до конца, поскольку полностью эта реальность открывается лишь нераскаянным грешникам после смерти. Но хотя бы отчасти понять причины адских страданий можно, ознакомившись с учением о страстях, которое было составлено святыми Отцами Православной Церкви.

Что же такое страсти? Представьте, что вам подарили щенка собаки бойцовской или служебной породы, скажем — ротвейлера. Прекрасный подарок! Если собаку воспитывать как положено, дрессировать, научить подчиняться командам, то она станет для вас верным другом и надежным защитником.

Но если такому щенку не дать надлежащего воспитания, то через несколько месяцев вы обнаружите в своем доме мощное клыкастое чудовище, которое уже само начнет диктовать вам условия совместного проживания. Такая собака превращается в злобного, неуправляемого зверя, способного покусать, искалечить и даже убить своего нерадивого хозяина.

Подобным образом действует страсть — некое свойство человеческой души, которое изначально было полезным и нужным. Но, неправильно употребляемое человеком, это свойство в конце концов изменилось, сделавшись для него опасным и злым врагом.

Церковь учит, что человек — единственное творение, которое Бог создал по Образу и Подобию Своему, вложив в него разум и творческое начало. Получив от Бога власть над материальным миром, он призван был хранить и возделывать Райский сад, а впоследствии, размножаясь и наполняя лицо Земли, мог превратить в Рай всю Вселенную. Для этой высокой цели Бог наделил человеческую природу колоссальным творческим потенциалом, огромным количеством различных сил, свойств и способностей, употребив которые на исполнение воли Божией, человек стал бы настоящим царем сотворенного мира. Но Бог создал его не подобием автомата, жестко запрограммированного на выполнение этого плана. Такое сотворчество могло быть реализовано лишь в свободном союзе взаимной любви и доверия двух личностей — Бога и человека. А любовь может быть лишь там, где есть свобода. Иначе говоря, человек был свободен в выборе — следовать воле любящего его Бога, или нарушить ее. И человек не устоял в этой свободе…

После грехопадения он не утратил качеств и свойств, полученных от Бога. Просто эти качества вдруг превратились для него в комплект мин замедленного действия. Лишь выполняя Божий замысел о себе, человек мог использовать свои способности во благо. В любом другом случае они становятся источником беды и разрушения как для него самого, так и для окружающего мира. Простая аналогия: топор придуман и сделан для плотницких работ. Но используя его не по назначению, можно вырубить плодоносящий сад, отрубить себе ногу или убить старушку-процентщицу.

Так и грех извратил все свойства человеческой души. Вместо осознания себя — образом Божиим, человек приобрел самолюбование, гордыню и тщеславие; любовь превратилась у него в похотливость, а способность восхищаться красотой и величием творения — в зависть и ненависть. Все способности, которыми Господь так щедро одарил человека, тот стал использовать вопреки их предназначению. Так в мир вошло зло, так появились страдания и болезни. Ведь болезнь — это нарушение нормального функционирования какого-либо органа. А в результате грехопадения не отдельный орган, а все человеческое естество оказалось расстроенным и начало жестоко страдать от этого расстройства.

Совершая любой грех, человек заставляет свою природу работать не так, как она было задумана Богом. Если же этот грех становится источником удовольствия и он совершает его снова и снова, в нем происходит перерождение естественных свойств, употребленных для греховных радостей. Эти свойства выходят из-под контроля человеческой воли, становятся неуправляемыми и требуют от несчастного человека все новых и новых порций греха. И даже если потом он захочет остановиться, сделать это будет очень непросто. Страсть, как взбесившийся ротвейлер, будет тащить его от греха к греху, а при попытке остановиться покажет клыки и станет безжалостно терзать свою жертву. Это действие страстей легко можно проследить в трагической судьбе наркоманов и алкоголиков. Но наивно было бы думать, будто ненависть, блуд, зависть, гнев, уныние и т. п. — менее разрушительны для человека, чем непреодолимая тяга к водке или героину. Все страсти действуют одинаково страшно, так как имеют общий источник — искалеченную грехом человеческую природу.

Страдания, которые неудовлетворенная страсть причиняет человеку, напоминают действие огня на человеческое тело. Не случайно святые Отцы, говоря о страстях, постоянно употребляли образы пламени, жжения, горящих углей. Да и в светской культуре для страстей не нашлось лучшего определения. Тут и «воспылать страстью», и «сжигаемый страстями», и знаменитое лермонтовское: «…одна, но пламенная страсть», и популярный ныне рекламный слоган: «Зажги огонь страсти…». Зажечь-то его легко, а вот потушить потом невероятно трудно. Но люди почему-то очень легкомысленно относятся к этому огню, хотя все мы на собственном опыте знакомы с его действием. В одних он — тлеет, в других — горит, а кого-то уже сжег дотла на наших глазах. Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть хронику криминальных происшествий в любой газете.

…Мужчина. Непьющий. С высшим образованием. Во время семейного скандала в приступе гнева ударил жену — и случайно убил. Потом задушил малолетнюю дочь, чтобы она его не выдала. Потом понял, что натворил, и повесился.

…Молодая женщина. Учительница. Из ревности облила соперницу серной кислотой.

…Другая женщина. Решив покончить с собой из-за неразделенной любви, выпила флакон уксусной эссенции. Ей спасли жизнь, но на всю жизнь она осталась инвалидом.

…Отец двоих детей. Директор учреждения. Очень добросовестный работник. За несколько месяцев просадил на игровых автоматах огромную сумму казенных денег. На суде сказал: «Когда я играл, я не владел собой…».

Одержимые страстью люди не владеют собой, вот в чем весь ужас этих ситуаций. Огонь страстей нестерпимо жжет их, требуя совершать грех снова и снова. И в конце концов загоняет их в тюрьму, на больничную койку, в могилу… К сожалению, подобными историями наша жизнь буквально переполнена. И если бы смерть прекращала эти страдания, она была бы для человека величайшим благом. Но Церковь прямо говорит об обратном. Вот слова преподобного Аввы Дорофея о страстях, действующих в душе человека после смерти тела: «…Душа, находясь в теле сем, хотя и ведет борьбу от страстей, но имеет и некоторое утешение оттого, что человек ест, пьет, спит, беседует, ходит с любезными друзьями своими. Когда же выйдет из тела, она остается одна со страстьми своими и потому всегда мучится ими; занятая ими, она опаляется их мятежом и терзается ими, так что она даже не может вспомнить Бога; ибо самое памятование о Боге утешает душу, как и в псалме сказано: «Помянух Бога и возвеселихся», но и сего не позволяют ей страсти».

«Хотите ли, я объясню вам примером, что говорю вам? Пусть кто-нибудь из вас придет, и я затворю его в темную келлию, и пускай он, хотя только три дня, не ест, не пьет, не спит, ни с кем не беседует, не поет псалмов, не молится и отнюдь не вспоминает о Боге, — и тогда он узнает, что будут в нем делать страсти. Однако он еще здесь находится; во сколько же более по выходе души из тела, когда она предастся страстям и останется одна с ними, потерпит тогда она, несчастная?»

Страсти сравнивают с огнем, но это не совсем правильное сравнение, потому что страсти действуют гораздо страшнее. Огонь может мучить человека лишь непродолжительное время, потом срабатывает защитная реакция организма и человек теряет сознание. Потом умирает от шока. А вот когда страсть терзает человека всю жизнь, и после смерти лишь многократно усиливает свое действие… Для описания таких мук в человеческом языке просто нет слов. Тем и страшен грех, что рождает в душе человека страсти, которые после смерти станут для него неугасимым адским пламенем. Если продолжить аналогию с огнем, то страсть — некий пласт тлеющих углей, который, словно растопкой и спичками бывает сначала зажжен нашими личными произвольными грехами. А уже потом от этого тлеющего жара страстей наши естественные движения души и тела помимо нашей воли вспыхивают огнем новых и новых грехов, с которыми мы уже не в состоянии справиться без помощи Божией.

Так в поэме Данте сам ад заявляет, будто его сотворил Господь. Но эта автохарактеристика — наглая ложь. По православному вероучению, Бог не создавал ада, как не создавал греха, страстей, болезней, смерти и мучения. Зло, в православном понимании, вообще не имеет сущности и является лишь способом бытия свободных личностей, неким образом действия, паразитирующем на творении Божием. Вот как пишет об этом один из самых авторитетных святых Отцов преподобный Исаак Сирин: — «Грех, геенна и смерть вовсе не существуют у Бога, ибо они являются действиями, а не сущностями». Поэтому горделивые слова над входом в ад, описанный Данте, могли быть нацарапаны только самим дьяволом, для которого клевета на Бога — привычное занятие. Бог есть — совершенная Любовь, и приписывать Ему создание пыточного комплекса для наказания грешников — не что иное, как богохульство. Церковь объясняет причину адских страданий совсем по-другому.

О посмертной участи человека можно рассуждать и строить предположения бесконечно. Николай Бердяев прямо писал что это «… предельная тайна, не поддающаяся рационализации». Но здесь есть очень важный момент, который не только возможно, но, наверное, просто необходимо понять любому человеку.

Бог есть — Любовь и Он не мстит грешникам. Это попросту невозможно, так как, по слову Исаака Сирина, где любовь, там нет возмездия; а где возмездие, там нет любви. И страдания грешников вовсе не казнь, не воздаяние за злые дела. Бог любит грешников всегда — и на земле, когда они калечат себя грехами; и в геенне, когда их искалеченные души мучаются, не имея возможности удовлетворить свои страсти. Но даже любящий и всемогущий Бог не может спасти человека, который не желает этого спасения. Протоиерей Сергий Булгаков писал: адские муки происходят от нехотения истины, ставшего уже законом жизни. Человек свободен в выборе — быть с Богом, или — быть без Бога. Господь не отнимает у него этой свободы ни в земной жизни, ни после смерти.

И всем нам очень важно вовремя понять, что смысл нашего существования не в сумме заработанных денег, не в важности сделанных изобретений, не в красоте написанных картин и даже не в количестве прочитанных акафистов или положенных поклонов. Смысл в том, что всякий наш поступок, слово и даже всякая мысль оставляют следы в нашей душе, изменяя ее каждое мгновение нашей недолгой, в общем-то, жизни. И что бы люди ни делали, любое занятие ежесекундно сводится для них к простому выбору: либо человек борется со своими страстями и становится способным воспринимать любовь Божию как высшее благо; либо эти страсти развивает, взращивает, делает их главным содержанием своей души.

И пускай мы немощны, пускай не находим в себе сил на великие нравственные подвиги. Но мы должны хотя бы обозначить наше желание бороться со страстями, хотя бы в мелочах попытаться перестать идти на поводу у своих больных наклонностей. Мы не можем тысячу ночей молиться на камне, как это делал преподобный Серафим Саровский. Но вот сдержаться и не наорать на жену, даже когда она по нашему мнению этого заслуживает, мы вполне в состоянии. И уступить место старушке в метро не составит особого труда, если осознать, что ты в этот момент воюешь со своей ленью и жалеешь чужую старость. Такие вещи кажутся нам мелочами, но из множества подобных мелочей и состоит вся наша биография. И если мы твердо решим бороться с какой-нибудь своей «мелкой» страстишкой — произойдет маленькое чудо. Мы увидим тогда, как Господь, видя наше доброе намерение, поможет нам в этой борьбе. Мы почувствуем, как могущественна эта помощь, как деликатно и трогательно любит нас Христос. Воюя с греховными «мелочами» мы можем научиться видеть любовь Божию к людям еще здесь, в земной нашей жизни. Тогда и после смерти огонь Божественной любви окажется для нас источником вечной радости, а не мучительным пламенем геенны.

Письмо в редакцию: Я верю в Бога, но не могу принять ту христианскую аксиому, что Бог есть Любовь. Ведь если Бог всеведущ, то, принимая решение о сотворении мира, Он изначально предвидел, сколько горя и страданий ожидает человечество в его истории, сколько будет пролито крови и слез. Но, самое главное, Он предвидел, что миллионы людей не спасутся, погубят свои души и по смерти пойдут в муку вечную. Зная все это наперед, не жестокостью ли с Его стороны было создавать этот мир? И, в частности, как Бог всеблагой может давать жизнь человеку, о будущей духовной гибели которого Он знает заранее? Пожалуйста, ответьте, для меня это очень важно.

История человечества — история человеческих страданий. Мы стараемся об этом не думать, но если попытаться рассмотреть любую эпоху в жизни любого народа, то картина откроется просто удручающая. Бесконечные войны, притеснения слабых, насилие, торжествующая несправедливость, жестокие преступления и не менее жестокие наказания за них, изощренные казни, пытки… Везде и всегда, практически одно и то же — кровь, слезы, страдание. А в те короткие промежутки, когда люди не убивали и не мучили друг друга, на них обрушивались наводнения, пожары, землетрясения, их терзали болезни и моры; засухи и саранча уничтожали урожай на их полях, обрекая людей на голод и нищету. И если предположить, что этот безумный мир и этого несчастного человека сотворил Бог, неизбежно возникает вопрос: какими же моральными качествами должно обладать такое божество? Выводы напрашиваются сами: либо это божество невероятно жестокое и безжалостное, либо ему глубоко безразлично все, что происходит в сотворенном им мире.

Такими видел своих богов языческий мир. И неважно, о какой именно культуре или историческом периоде идет речь. Отношение языческих богов к людям всегда и везде мыслилось вполне определенным: или — беспощадная справедливость, от которой не уйти никому из рожденных, или — безразличие на грани невменяемости.

И финикийский Ваал, в раскаленную статую которого ежедневно бросали десятки новорожденных младенцев; и греческие небожители, резвящиеся на Олимпе в свое удовольствие; и индуистский Брахман, который сотворил мир и благополучно уснул, оставив его без присмотра, — все они вполне соответствовали печальной картине человеческих страданий в мире, над которым стоят такие боги. Правда, человеку вряд ли становилось легче от этого соответствия. Но, по крайней мере, все было понятно: мир жесток, потому что жесток бог, который им управляет.

И вдруг появляется это странное христианство, которое возвещает, что Богу небезразлична судьба людей. Более того: христиане утверждают, что Бог любит нас, Бог есть — Любовь, и именно любовь, а не справедливость является мерилом отношения Бога к человечеству. Заявление совершенно небывалое и в корне противоречащее жизненному опыту любого человека. Нет, конечно же, мысль о любви Божией к людям сама по себе очень красива и утешительна. Но ведь, сколько ни говори «халва», во рту от этого слаще не станет. Предположим, что Бог действительно есть — любовь. И сразу же вместо безысходной, но вполне ясной и логичной картины мира в язычестве мы получаем очевидную бессмыслицу. Как Бог-Любовь допустил весь этот кошмар человеческой истории, с ее войнами, насилием, реками пролитой крови? Куда Он глядел, когда любимые Им люди так жестоко страдали и мучились? И самое главное: зачем любящий Бог сотворил человека, зная, какая печальная судьба его ожидает?

Эти вопросы вполне актуальны и сегодня, поскольку с евангельских времен боли и горя в мире, к сожалению, вряд ли стало меньше. Но для того, чтобы ответить на них, необходимо сначала разобраться: а что же такое, собственно — страдание, и станет ли человечество счастливее, если утратит способность его испытывать?

Наверное, каждой хозяйке знаком запах газа от ненароком залитой кухонной плиты. Пахнет он настолько неприятно, что даже самому неосведомленному в вопросах техники безопасности человеку становится ясно — помещение необходимо срочно проветрить. Но не все знают, что природный газ сам по себе не имеет никакого запаха. И та вонь, которую мы время от времени чувствуем у себя на кухне — результат творческих усилий специалистов-химиков, разработавших вещество с мерзким запахом — одорант. Его добавляют в сетевой газ как раз для того, чтобы любой человек по запаху сразу смог обнаружить утечку. Одорант плохо пахнет, но без него ничем не пахнущий газ мог бы натворить много бед.

Так и страдание было бы неверно рассматривать как — зло. Страдание это реакция нашего естества на зло, некий сигнал опасности, кричащий: «Человек, осторожно! Ты оказался в сфере действия разрушительного процесса, берегись!». И не так уж важно от чего именно мы страдаем: можно наступить на гвоздь, мучиться угрызениями совести, болеть с похмелья… Внешние причины страдания могут быть самыми различными, но суть их всегда одна и та же — к человеку прикоснулось зло, которое стремится его уничтожить. Это зло незаметно, оно действует исподтишка. И, если бы страдание не предупреждало нас о его приближении, мы бы давно уже погибли от заражения крови, алкогольного отравления или от последствий тех греховных поступков, на которые наша совесть перестала бы реагировать душевной болью.

Чтобы лучше понять соотношение зла и страдания, можно вспомнить аварию на Чернобыльской АЭС. Ликвидируя ее последствия, люди столкнулись со смертельной опасностью, которую человеческая природа не может опознать, потому что проникающая радиация убивает без боли. У нас в теле просто нет органов или рецепторов, которые реагировали бы на повышенный радиационный фон.

А вот теперь представьте: клочок городского тротуара перед многоэтажным домом. На асфальте — веселая рожица, нарисованная мелом, окурок, крышка канализационного люка… В общем — ничего особенного. Но здесь притаилась смерть. На этом участке тротуара — «грязное» пятно с радиоактивным фоном — 1800 микрорентген в час. При допустимом уровне — 18 и смертельном — 180. Человек, бросившийся на этот тротуар с двенадцатого этажа, имеет больше шансов остаться в живых, чем тот, кто просто постоит на нем несколько минут. И увидеть эту опасность можно было лишь с помощью специальных приборов — счетчиков Гейгера, которые регистрировали уровень излучения, и при превышении допустимой нормы предупреждали людей о невидимой смерти, спрятавшейся где-то неподалеку.

Подобно счетчику Гейгера, наша способность к страданию помогает нам почувствовать приближение зла, которое невозможно обнаружить иным способом. Страдание не зло, это — протест против зла, это вспышка боли в месте прикосновения зла к добру.

Но сколько тогда в мире зла, если он буквально переполнен страданием! Что же такое это самое зло, заставляющее людей страдать, откуда оно взялось, и почему Бог не уничтожит его сразу и навсегда, если Он — добр и всемогущ?

«Если Бог всемогущ, может ли Он создать такой тяжелый камень, что и сам его не подымет?» — до революции этой каверзной загадкой ставили в тупик новичков шкодливые семинаристы. Если не может сотворить, значит — не всемогущ; если сотворит, но не подымет, все равно — не всемогущ. При всем своем кажущемся легкомыслии эта головоломка содержит в себе очень серьезную философскую проблему: может ли в принципе творение быть неподвластным Творцу? Возможно ли, чтобы всемогущий Бог создал нечто, над чем не будет обладать абсолютной властью? Способен ли Он ограничить собственное всемогущество?

Вопросы очень серьезные, но в православном вероучении на них имеется совершенно ясный ответ. Святитель Филарет Московский про загадку о камне сказал: «Бог не только может создать такой камень, но — уже создал его. Камень этот — человек». Церковь учит, что Бог сотворил человека для его участия в блаженстве бытия. Весь мир был устроен так, что существование людей в этом мире наполняло их жизнь радостью и весельем, а главной радостью бытия для человека была любовь к нему Бога. Но ответить на любовь может лишь тот, кто свободен в своем выборе.

И Бог дал человеку эту удивительную возможность — любить или не любить своего Создателя. Так, в огромном сотворенном Им мире, который полностью подчинялся своему Творцу, вдруг появилась территория, над которой Он не имел власти. Это было сердце человека, которое только он сам мог наполнить любовью к Богу. Но так же свободно мог и отказаться от этой любви.

Вот на этой-то, неподвластной Богу территории и рождается зло как результат свободы, неверно употребленной человеком. Зло не имеет сущности, потому что оно не сотворено Богом. Тьма — это всего лишь отсутствие света, а холод — отсутствие тепла. Так и зло — не отдельная категория бытия, противостоящая добру, а просто — отсутствие добра там, куда человек не позволил войти Богу. Поэтому силой уничтожить зло невозможно, как невозможно стереть с земли тень. Зло — это мрак, который живет в сердцах людей, не желающих впустить в себя свет Божией любви. Но если бы Бог насильно изгнал этот мрак из человеческой души, то люди перестали бы быть людьми и превратились бы в зомби, в автоматы, жестко запрограммированные на добро и послушание Богу. И ни о какой любви тогда уже не могло бы быть речи, потому что роботы не могут любить. Святитель Григорий Богослов говорит: «Спасение для желающих, а не для насилуемых». А вот слова Симеона Нового Богослова по тому же поводу: «Никто никогда не стал добрым по принуждению».

В этом смысле проблему человеческой свободы очень хорошо освещает всем известная сказка о деревянном человеке Буратино. Он не послушал папу Карло, проигнорировал наставления мудрого сверчка, прокутил в театре куртку и азбуку, купленные ему отцом на последние деньги, связался с уголовниками. В результате — получил кучу неприятностей, много страдал, и не погиб в болоте лишь потому, что был абсолютно деревянным. Почему страдал Буратино? Потому что «ушел в тень», пренебрежительно отвергнув любовь всех, кому он был дорог. Но был ли папа Карло виноват в его страданиях? Давайте разберемся.

Предположим, что папа Карло, выстругав из полена Буратино, решил лишить своего любимца самой возможности развлекаться предосудительным образом. И гвоздями приколотил Буратино к полу. Он очень любил его, купил ему самую лучшую азбуку и самую красивую бумажную курточку, кормил его самыми вкусными луковицами и… Нет, пожалуй, хватит. Что-то очень уж мрачная сказочка получается. Такое благополучие пострашнее любого Карабаса-Барабаса. Да и папа Карло здесь выглядит как-то сомнительно.

Лучше уж оставить традиционную версию сказки, которая совершенно очевидно напоминает евангельскую притчу о блудном сыне. Обе эти истории помогают понять важнейший смысл страданий человека, соприкоснувшегося со злом: страдая, люди приходят в себя.

«Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою…» (Лк. 15, 17–18)

Андрей Макаревич в одной из своих песен нашел очень точное с православной точки зрения определение человеческой истории — «Эпоха большой нелюбви». Люди, в сердцах которых не было любви к своему Создателю, оказались неспособны любить и друг друга. Более того, они не смогли с любовью относиться и к прекрасному миру, который Бог дал им в удел. Всё зло мира, все страдания человечества на протяжении всей его истории — это лишь отражение нашей нелюбви к Богу, друг к другу, и к миру вокруг нас. Обижать, обворовывать, мучить и убивать можно только тех, кого не любишь. В этом корень всех людских страданий и бед. Даже природные катаклизмы зачастую являются следствием нравственной деградации человека. Мы не можем с точностью отследить эту зависимость во всех случаях, но иногда она вполне очевидна. Когда летом вся Москва бывает затянута едким дымом от горящих торфяников, нужно знать, что у этого стихийного бедствия есть конкретные авторы. В годы первых пятилеток советской власти правительством было принято решение осушить Каширские торфяные болота, чтобы создать огромный ресурс топлива для Каширской электростанции, работавшей тогда на торфе. Делалось это под девизом: «Мы не должны ждать милостей от природы, взять их у нее — вот наша задача!» Болота осушили, электростанция давно уже работает на угле и мазуте. А вот торф осушенных болот каждый год горит из-за небрежности туристов и местных жителей, посаженных на эту пороховую бочку борцами с природой, не желавшими ждать от нее милости. В результате — страдают все москвичи. Но не Бог виноват в этом, а человеческая нелюбовь к Богу и Его творению.

Но, может быть, Господь слишком уж развязал человеку руки? Может быть, некоторых «буратино», таких, как Гитлер или Чикатило, все же стоило бы прибить к полу и лишить возможности реализовывать свою свободу полюбившимися им способами? Увы, тогда пришлось бы каждого из нас заковывать в наручники еще в младенческом возрасте. Потому что нет и не было на земле человека, который хоть однажды не причинил бы боли другим людям. Но кто, кроме Бога, может определить меру зла, скажем так — «допустимую» для того, или иного человека? Мы возмущаемся жестокостью злодеев, представших перед судом. А сколько злодеев еще не пойманы, сколько вокруг нас людей, с виду вполне нормальных, но в душе которых тлеет тьма злых замыслов… Наконец, сколько в нас самих всякой мерзости, сколько мелких или больших гадостей мы совершили, или, что гораздо страшнее — можем совершить из-за того, что не любим Бога и ближнего…

Но Господь не спешит останавливать человека на его путанных житейских дорогах. Он ждет нашего покаяния, ждет, когда каждый из нас просто не сможет без отвращения смотреть на следы зла в своей душе. У Шекспира Гамлет «…повернул глаза зрачками в душу, а там, повсюду — пятна черноты». Увидав эту греховную черноту в своем сердце, человек, опять же, свободен в выборе своего отношения к увиденному. Он может ужаснуться и сказать: «Господи, неужели это — я? Какой кошмар! Но я не желаю быть таким, я хочу измениться. Боже, приди и помоги мне!»

Бог терпеливо ожидает этого приглашения от каждого из нас. Удивительное дело: всемогущий Бог смиренно просит разрешения войти в наше запятнанное грязью сердце, чтобы не нарушить нашей свободы: «Вот, стою у двери и стучу; если кто, услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3, 20). И если эта встреча человека с Богом состоялась, начинается их совместная работа по восстановлению всех разрушений, которые зло произвело в человеческом естестве. Это — путь покаяния.

Но свобода выбора предполагает также и другой путь. Черные пятна видны только на светлом фоне. Если же вся душа станет черной, пятна перестанут бросаться в глаза. Поэтому, увидав в себе зло, человек может полностью подчинится ему, утешая себя мыслью о том, будто это и не зло вовсе. И тогда окажется, что обиженные были сами виноваты, пострадавшие — заслужили свои страдания, а целые народы будут записаны в «недочеловеки», с которыми можно делать все, что только придет в больную голову. До такого почерневшего сердца уже не достучаться… Но что же после смерти происходит с душой, изуродованной злом до такой степени?

Церковь говорит, что не покаявшийся грешник спасения не наследует и идет в муку вечную. Тут очень важно понимать, что спасение — не подарок Деда Мороза, не путевка в привилегированный дом отдыха и не выигрыш в лотерею. Это — единение духа человеческого с Духом Божиим, взаимопроникновение Творца и сотворенного им человека, вселение Бога в наши сердца как следствие взаимной любви. Но сможет ли после смерти полюбить Бога тот, кто всю жизнь Его ненавидел? Страдание — результат соприкосновения зла с добром. Но если сама душа стала злой, любое прикосновение добра будет для нее мучительным. В этом чудовищном перевертыше естества грешника — причина его страданий. После его смерти Бог, конечно же, не лишает его Своей любви. Но вся беда в том, что почерневшая, пропитанная злом душа воспринимает любовь Божию как мучение. Преподобный Исаак Сирин говорит об этом так: «Говорю же, что мучимые в геенне поражаются бичом любви! И как горько и жестоко это мучение любви! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, терпят мучение большее всякого приводящего в страх мучения; печаль, поражающая сердце за грех против любви, страшнее всякого возможного наказания».

Чем можно помочь тому, для кого источником страдания является любовь Божия? Вот действительно неразрешимая загадка. Но противопоставлять любовь Бога и вечные мучения грешников, по меньшей мере, некорректно. Грешник может мучиться вечно, потому что Бог вечно будет любить его. И никакого противоречия здесь нет. Есть другой вопрос, более интересный и важный.

Церковь учит, что Бог каждому человеку в его жизни попускает ровно столько страданий, сколько тот способен вынести. Иными словами, страдания используются Богом как горькое, но необходимое и строго дозированное лекарство. Но что же происходит со страдающими от любви Божией после смерти? Преподобный Исаак Сирин говорит: «Бог — не мститель за зло, но исправитель зла. Первое свойственно злым людям, второе свойственно отцу». И если грешники в аду будут мучиться бесконечно, то в чем же заключается исправление зла, которым они поражены?

Стоп! А откуда, собственно, может быть известно, что зло мучимых в аду грешников никогда не будет исправлено? Апостол Павел пишет, что Христос «Спаситель всех человеков, а наипаче — верных» (1Тим. 4, 10). Бог всем желает спастись, и кто же возьмет на себя ответственность заявить, что Бог никогда не осуществит это Свое желание — спасти всех?

Иногда можно услышать — так учит Церковь. Что ж, давайте посмотрим, что Церковь говорит по этому поводу.

Со всей определенностью можно заявить, что в Церкви нет догмата, который говорил бы о бесконечности адских мучений. Ни на одном Вселенском Соборе такой вопрос даже не обсуждался. Потому что спасение грешников — дело Бога, и никто не может диктовать Ему условия этого спасения или предсказывать результаты Его действий. Наш Символ Веры говорит о бесконечности грядущего Царства Христова: «…Его же Царствию не будет конца». Но о бесконечности адских мук там нет ни слова. Догмата такого нет, есть один из анафематизмов, принятых на Константинопольском соборе 543 года (и впоследствии подтвержденных Пятым Вселенским собором), который гласит: «…Если кто говорит, что наказание демонов и нечестивых — временное и будет иметь после некоторого срока свой конец, т. е. что будет восстановление (апокатастасис) демонов и нечестивых людей, — анафема».

Вот из этой формулы, на первый взгляд, действительно можно сделать вывод, будто Церковь утверждает бесконечность страдания грешников. Но этот вывод будет неверным.

Потому что истины веры Церковь формулирует не в анафематизмах, а в догматах, в Символе Веры. Анафематизм же лишь свидетельствует, что некая идея или учение не соответствует учению Церкви. И простое рассуждение «от противного» здесь неуместно. Представьте, что вы едете, скажем, в город Киев и на одном из перекрестков вдруг обнаруживаете, табличку с указанием направления и надписью «Там Киева нет». Означает ли это, что Киев находится в направлении, строго противоположном указанному? Очевидно, нет. Так же и анафематизм свидетельствует лишь об искажении истины, но найти саму истину, исходя из анафематизма, невозможно.

Смысл упомянутого соборного решения нельзя понять правильно, вырвав его из контекста, в котором он был употреблен.

Дело в том, что на Пятом Вселенском соборе Церковь осудила ересь оригенистов. Это учение представляло собой жуткую смесь античных философских концепций с откровенной нелепостью. Чтобы понять всю дикость этой ереси, имеет смысл ознакомиться с некоторыми анафематизмами в адрес оригенистов.

Христос говорит о нераскаянных грешниках: «И пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (Мф. 25, 46). Здесь очень важно понимать, что вечность — не синоним бесконечности. Между этими двумя понятиями существует принципиальное отличие. Бесконечность мучений подразумевает неограниченный во времени процесс. Вечность, же — отсутствие самого времени вообще. Вечные мучения — это мучения, происходящие в вечности, а не во времени, но это совсем не означает невозможности их окончания. Категории «прошлое-настоящее-будущее» или «начало-окончание» к вечности вообще применить нельзя, поскольку все это — характеристики временных процессов. Григорий Богослов говорил об этом так: «Вечность есть протяжение, непрестанно протекающее не во времени. А время — мера солнечного движения». Нам, живущим во времени, трудно представить, что это такое, у нас отсутствует опыт такого вневременного бытия, нет даже понятий и слов для описания вечности. Но мы имеем грозное предупреждение Христа о том, что в вечности любовь Божия окажется мучением для тех, кто сознательно отвергал эту любовь в своей временной жизни.

Бог вечно любит человека, а человек свободен вечно отвергать эту любовь, воспринимать ее как мучение, в котором окажется повинен только он сам. Логически тут все сходится. Но Бог есть Любовь. А любовь — выше логики. И это не аксиома, а результат личного опыта живого общения с Богом многих и многих поколений христиан. Некоторые из них, подобно преп. Исааку Сирину, были переполнены этой Божией любовью настолько, что верили — такая любовь преодолеет все преграды, ведь для Бога нет ничего невозможного, и Он способен спасти, в конце концов, всех.

Это не догматическое учение Церкви, (которая на соборах оставила данный вопрос открытым, хотя и никогда не подвергала сомнению слова Христа о «муке вечной»); но это выражение надежды христиан на то, что, вопреки всякой справедливости, логике и законам природы каждый человек, получит возможность спасения по милости Всеблагого Бога.

Однако каждый человек свободен отвергнуть это спасение. А адские муки, даже если они будут иметь конец, не перестанут от этого быть муками. Когда болят зубы, человек теряет чувство времени, ему кажется, что эта боль была с ним вечно и никогда не кончится. Что же говорить тогда о геенне, про которую преподобный Исаак Сирин сказал: «Остережемся в душах наших и поймем, что хотя геенна и подлежит ограничению, весьма страшен вкус пребывания в ней, и за пределами нашего познания — степень страдания в ней».

Бог уготовал нам вечную радость, а не вечные мучения. Но великий дар свободы требует от человека предельно ответственного обращения с ним. Потому что только над нашим сердцем не властен всемогущий Господь. И если мы не наполним его любовью к Богу, там обязательно появится зло, рождающее страдание.

Письмо в редакцию: Изгнание из Рая, полное истребление допотопного человечества, гнев, ярость и даже месть Бога, обрушившиеся на грешников… Как сочетаются все эти трагические свидетельства Библии с утверждением: «Бог есть Любовь»?

Даже хорошо знакомые слова могут быть восприняты нами превратно, если употреблены они были для описания реальности, с которой мы плохо знакомы, или же незнакомы вообще.

Так, в мультфильме «Бобик в гостях у Барбоса» две симпатичные собаки безуспешно пытаются выяснить смысл и назначение настенных часов, исходя из слов, которыми люди определяют их функцию.

— А что это у вас за штука на стенке висит? Всё тик-так да тик-так, а внизу болтается.

— Это часы, — ответил Барбос. — Разве ты часов никогда не видел?

— Нет. А для чего они?

Барбос и сам не знал толком, для чего часы, но всё-таки принялся объяснять:

— Ну, это, брат, такая штука, понимаешь… Часы! Они ходят.

— Как — ходят? — удивился Бобик. — У них ведь лап нету!

— Ну, понимаешь, это только так говорится, что ходят, а на самом деле они просто стучат, а потом начинают бить.

— Ого! Так они ещё и дерутся?

Этот забавный собачий диалог, несмотря на внешнюю легкомысленность, указывает на серьезный культурологический феномен: единство текста определяется исключительно единством традиции его толкования.

Иначе говоря, смысл любого текста не существует автономно, вне связи с восприятием читающего или слушающего, но — всякий раз вновь и вновь возникает на стыке авторского посыла, и того, как этот посыл был воспринят. Каждый читатель будет понимать одни и те же слова по-своему, неизбежно налагая на них отпечаток своего житейского, культурного и духовного опыта.

Поэтому, еще в древности св. Иларий Пиктавийский говорил в послании к императору Константину: Писание не в словах, а в их понимании.

Рассуждая из собственного опыта о ветхозаветных «гневе» и «ярости» Бога, мы рискуем уклониться от смысла, вложенного в эти слова теми, кто их написал. Ведь писали их пророки, то есть — люди, с которыми Бог общался непосредственно. У них было не просто теоретическое знание о Боге, но — знание Самого Бога, основанное на их личной встрече с Ним. А у большинства современных читателей Библии реальный опыт богопознания к сожалению, очень сходен с представлениями Бобика и Барбоса о настенных часах в дедушкиной квартире.

«Часы бьют, значит — дерутся». «Бог ненавидит грешников и мстит им, значит — Он жесток и мстителен». Логика в обоих случаях одна и та же, поскольку и тут и там в основе рассуждения лежит общая ошибка — нельзя судить по словесным характеристикам о том, чего не знаешь опытно. Поэтому, объективно ценными можно считать лишь те толкования Библии, которые были сделаны людьми с духовным опытом, аналогичным опыту пророков. То есть — святыми.

Но если обратиться к той трактовке, которую ветхозаветным словам о «гневе» и «ярости» Божиих давали святые Отцы христианской Церкви, то сразу же обнаруживается ее разительное отличие от вульгарных представлений Маркиона о «злом боге Ветхого Завета». Оказывается, Отцы были убеждены, что все слова о «гневе», «ярости», «ненависти» и прочих антропоморфных[1] свойствах Бога имеют в Библии исключительно педагогическое значение и носят лишь назидательно-пастырский характер, поскольку христианское учение о Боге-Любви очень тяжело воспринимается «ветхим» человеческим сознанием. Но когда речь заходит о самом существе понимания Бога в христианстве, мы находим в творениях Отцов совсем иную картину. Утверждается с полной определенностью: Бог есть Любовь и только Любовь, Он абсолютно бесстрастен и не подвержен никаким чувствам: гневу, страданию, наказанию, мести и т. д. Эта мысль проходит через все Предание нашей Церкви, вот лишь несколько авторитетных святоотеческих высказываний по этому поводу:

Святитель Иоанн Златоуст: «Когда ты слышишь слова «ярость» и «гнев» в отношении к Богу, то не разумей под ними ничего человеческого: это слова снисхождения. Божество чуждо всего подобного, говорится же так для того, чтобы приблизить предмет к разумению людей более грубых».

Святитель Григорий Нисский: «Ибо что неблагочестиво почитать естество Божие подверженным какой-либо страсти удовольствия, или милости, или гнева, этого никто не будет отрицать, даже из мало внимательных в познании истины Сущего. Но хотя и говорится, что Бог веселится о рабах Своих и гневается яростью на падший народ, …но в каждом, думаю, из таковых изречений общепризнанное слово громогласно учит нас, что посредством наших свойств провидение Божие приспособляется к нашей немощи, чтобы наклонные ко греху по страху наказания удерживали себя от зла, увлеченные прежде грехом не отчаивались в возвращении через покаяние, взирая на Его милость».

Преподобный Антоний Великий: «Бог благ и бесстрастен и неизменен. Если кто, признавая благосклонным и истинным то, что Бог не изменяется, недоумевает, однако, как Он, будучи таков, о добрых радуется, злых отвращается, на грешников гневается, а когда они каются, является милостив к ним, то на сие надо сказать, что Бог не радуется и не гневается, ибо радость и гнев суть страсти. Нелепо думать, чтобы Божеству было хорошо или худо из-за дел человеческих. Бог благ и только благое творит. Вредить же никому не вредит, пребывая всегда одинаковым.

А мы, когда бываем добры, то вступаем в общение с Богом по сходству с Ним, а когда становимся злыми, то отделяемся от Бога по несходству с Ним. Живя добродетельно, мы бываем Божиими, а делаясь злыми, становимся отверженными от Него. А сие значит не то, что Он гнев имел на нас, но то, что грехи наши не попускают Богу воссиять в нас, с демонами же мучителями соединяют.

Если потом молитвами и благотворениями снискиваем мы разрешение во грехах, то это не то значит, что Бога мы ублажили или переменили, но что посредством таких действий и обращения нашего к Богу уврачевав сущее в нас зло, опять соделываемся мы способными вкушать Божию благость. Так что сказать: «Бог отвращается от злых» есть то же, что сказать: «Солнце скрывается от лишенных зрения».

Оказывается, Бог не мстит человеку за его беззакония и не награждает за добродетели. Как благоденствие, так и скорби являются лишь естественными следствиями законной или беззаконной жизни не только отдельного человека, но и — целых народов. Под законом здесь, конечно, подразумеваются не какие-то внешние предписания Бога по отношению к человеку, но — сама наша богоподобная природа. Так, поступая вопреки замыслу Божию о нас, мы пожинаем горькие плоды этого насилия над собственным естеством.

Стремление же соответствовать Божьей воле, данной всем нам в заповедях Христовых, как раз и открывает перед человеком эту удивительную истину христианства: Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем. (1 Иоан 4: 16), но открывает ее только в той мере, какую каждый человек стяжал своей жизнью по Евангелию.

И если взглянуть на Библейские упоминания о «гневе» и «ярости» Бога с этой точки зрения, то даже за такими грозными образами можно увидеть проявления всеобъемлющей любви Бога к Своему творению.

А поскольку именно изгнание из Рая, и всемирный потоп, нередко вызывают особое недоумение при прочтении Библии, попробуем на примере этих событий Священной истории убедиться, что вовсе не жестокость Бога была причиной упомянутых трагедий, а — устремленность человека к греху и беззаконию.

За то, что Адам и его жена попробовали плоды с древа познания добра и зла, они были изгнаны из рая, а на входе в райский сад встал херувим с огненным мечем, не позволяющий падшим людям вернуться назад. Но что послужило причиной изгнания? Ведь наивно было бы предполагать, будто Бог оскорбился проступком первых людей и таким образом излил на них Свое негодование. Можно, конечно, усмотреть в этом жестком решении педагогический смысл, но тогда становится непонятно — а зачем вообще Господь насадил в райском саду это самое дерево, плоды которого запрещены к употреблению? Ведь если бы не было запретного древа — не было бы и грехопадения со всеми его трагическими последствиями для человека и всего сотворенного мира. Бог любил бы человека, а человек любил Бога, не имея даже потенциальной возможности отпасть от Него, и всем было бы очень хорошо.

Но в том и проблема, что любовь возможна лишь как результат свободного волеизъявления, когда есть возможность выбора: любить, или не любить. Звучит парадоксально, но если вдуматься, то любовь существует только там, где есть свобода, а следовательно — возможна и нелюбовь как вариант, как выбор. Если лишить человека такой потенциальной возможности, то место любви тут же займет голая необходимость, а человек из образа Божия превращается в некий автомат, жестко запрограммированный на добро и рабское подчинение Подателю всех предоставляемых ему благ.

Заповедь о невкушении плодов с древа познания добра и зла была установлена Богом, чтобы человек мог либо свободно реализовать свою любовь к Нему, либо — так же свободно отказаться от этой любви. И не столь уж важно — что это было за дерево, какой оно породы и что за плоды на нем росли. С уверенностью можно предположить, что сами по себе эти плоды не были вредными и смертоносными, ведь древо росло в райском саду. Опасность для человека заключалась вовсе не в древе и не в его плодах, а в неверии Богу, в самой возможности принятия людьми мысли о том, что Бог может их обманывать. Вера в истину слов Господа была для первых людей единственным способом ответить своей любовью на любовь Создателя. Человек мог поверить Богу и не трогать этих плодов. Но мог не поверить и ослушаться. Что, к сожалению, и сделал…

Нарушив по подсказке сатаны заповедь о невкушении плодов с древа познания добра и зла, человек, по сути дела — совершил предательство по отношению к Богу, переступил некую грань в отношении к своему Создателю, и для любви за этой гранью места уже не оставалось. Человек как бы сказал Богу: «Ты говоришь, «не вкушай этих плодов, потому что умрешь»? Я Тебе не верю. Сатана говорит, что, вкусив их, я стану во всем равен Тебе. А значит, смогу жить без Тебя».

Это душевное устроение и оказалось смертоносным результатом нарушения заповеди. Стремление к бытию без Бога глубоко вошло в человеческую природу и жесточайшим образом изуродовало ее. Смерть, о которой предупреждал людей Бог, стала не наказанием, а закономерным следствием отпадения человека, от Источника его бытия. Так, отломанная от дерева ветка, хотя и зеленеет еще некоторое время, но неизбежно обречена засохнуть, потеряв связь с корнями, дававшими ей жизненную силу.

Изгонять из рая такого несчастного, умирающего, отвергшего любовь Божию, человека не было особой нужды — ему и самому стало там неуютно.

В сущности, рай — это место особого, максимального присутствия Бога в сотворенном мире. Но что же было делать в таком благодатном месте тому, кто стал тяготиться такой близостью Бога и пытался спрятаться от Него между райскими деревьями? Бог выслал первых людей из Едемского сада, потому что оставаться там далее стало мучительно для них самих. Это тягота присутствием Божиим, желание укрыться от Него, будет преследовать падшего человека до самого окончания земной истории: …цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле… (Откр. 6; 15–16) Но не гнев и не месть Бога являются причиной этого бегства падших людей от своего Создателя, а чувство собственной нераскаянной вины перед Любовью Божией, всегда готовой простить того, кто нуждается в этом прощении.

И слова Библии о «вооруженной охране» у входа в рай, тоже можно понимать по-разному. Вот очень интересное и неожиданное толкование святителя Игнатия (Брянчанинова), в котором он объясняет — кто же преградил падшему человеку путь в рай и каким оружием этот страшный страж отсекает людей от возвращения к Богу:

«Как стоял в раю, так и ныне стоит против человека убийца его, падший херувим со своим вращающимся пламенным оружием, непримиримо борется с человеком, старается вовлечь его в нарушение заповеди Божией и в более тяжкую погибель, нежели какою погибли наши прародители. К несчастью, успех более и более ободряет врага. Вращающееся оружие в руках воздушного князя, по объяснению величайших святых отцов, есть власть демонов вращать умом и сердцем человека, колебля и разжигая их различными страстями».

И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и восскорбел в сердце Своем. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их. (Быт 6:5–7)

Этот Библейский текст, в самом деле, звучит очень страшно и вызывает множество нареканий, как у самых разнообразных критиков христианства, так и у некоторых верующих. Но, помня мысль Антония Великого о том, что …нелепо думать, чтобы Божеству было хорошо или худо из-за дел человеческих, было бы столь же нелепо считать, будто Господь и в самом деле может «восскорбеть» или «раскаяться». Все это, безусловно, лишь образы, призванные показать всю глубину нравственного развращения допотопного человечества, по словам прп. Ефрема Сирина …дошедшего до такой степени невоздержания, что ни в чем не раскаивающегося Бога как бы доводит до раскаяния.

Бог ни в чем не раскаялся, и не перестал любить людей даже после того, как вся жизнь их стала сплошным злом. И, конечно же, Бог участвовал в судьбе погрязшего в грехах человечества. Вот только характер этого участия был совсем иным, нежели может показаться на первый взгляд.

В Библии сказано, что Господь повелел единственному праведнику допотопного мира строить огромный корабль. Это была очень тяжелая, трудоемкая работа, на которую у Ноя ушло сто лет. Но посмотрите, какими удивительными словами комментирует это строительство прп. Ефрем Сирин: Такой тяжкий труд возложил Бог на праведника, не желая навести потопа на грешников. По мнению авторитетнейшего толкователя Библии, Бог не желал потопа! Так почему же потоп все-таки обрушился на землю? Для того чтобы понять это, необходимо еще раз вспомнить, что, творя зло, человек нарушает вовсе не какие-то формальные и внешние по отношению к нему повеления Бога, а идет наперекор собственной богоданной природе, мучает и разрушает ее своими грехами. Но ведь природа человека не является чем-то изолированным от остального творения, а напротив — теснейшим образом связанна с ним. Более того, Церковное Предание прямо называет человека — венцом творения, неким средоточием всего сотворенного бытия. Поэтому, все, что происходит в духовной жизни человека, неизбежно оказывает сильнейшее влияние на окружающий его мир. Так, Писание прямо свидетельствует, что грехом Адама была проклята земля, потерявшая после грехопадения способность обильно плодоносить, и что именно из-за людских грехов вся тварь совокупно стенает и мучится доныне (Рим 8:22). Наглядный пример этой связи духовного состояния человечества со всей природой — экологический кризис, в который люди ввергли свою планету всего за одно только столетие научно-технического прогресса. Марина Цветаева еще в первой половине прошлого века писала:

В ответ на горький вопрос Цветаевой, сегодня можно с еще большей горечью констатировать: ничего хорошего. Уничтожение лесов, истребление целых видов животных, загрязнение рек, атмосферы, ближнего космоса… Нравственное состояние человечества эпохи НТР оказалось вопиюще несоответствующим тому уровню власти над миром, который люди получили с помощью науки и техники. Конечно, и озоновые дыры, и дефицит пресной воды, и глобальное потепление — все это с религиозной точки зрения можно считать наказанием Божиим за людское сребролюбие, сластолюбие и славолюбие (которые, собственно, и являются причиной сегодняшнего безудержного развития материального производства и потребления). Но вот вопрос: если алкоголик сгорел заживо на собственном матрасе, который он спьяну поджег непотушенной сигаретой, то можно ли считать такую смерть — наказанием от Бога? Наверное, все же разумнее предположить, что Бог просто предоставил ему возможность следовать собственной греховной воле, в которой он так упорствовал всю жизнь, и которая его, в конце концов, убила.

Очевидно, нечто подобное происходило и с допотопным человечеством, мысли которого были — зло во всякое время (Быт 6:5). Библия не говорит — в чем конкретно выражалось это зло, но понятно, что столь беспрецедентное стремление людей к греху неминуемо должно было вызвать такой же беспрецедентный катаклизм в природе. Всеведущий Бог знал о надвигающейся катастрофе и еще за сто лет до ее начала повелел Ною строить ковчег спасения, тем самым — предупреждая о грядущей беде все человечество. Ведь Ной строил свой ковчег не таясь, на виду у всех, и само это строительство по сути уже было — проповедью покаяния. Любой человек мог бы при желании построить себе такой же корабль, и спасся бы на нем так же, как и Ной. А если бы все люди осознали серьезность грозящей им опасности и начали строить себе ковчеги, это уже означало бы, что они поверили Богу и покаялись. И тогда, вполне возможно, что никакого потопа не было бы вообще. Ведь уцелела же Ниневия, жители которой также получили предупреждение от пророка Ионы о том, что мера их грехов превысила критический порог и через сорок дней Ниневия погибнет. Жители обреченного города перестали грешить, и город уцелел. Но не Бога они ублажили, не «гнев» Его отвели от себя, а — покаявшись, устранили саму причину надвигавшейся катастрофы.

К сожалению, допотопное человечество оказалось менее разумным, и не вняло Божиему предостережению, хотя им было отпущено для этого гораздо больше времени, чем ниневитянам. Ефрем Сирин пишет: Бог давал людям на покаяние сто лет, пока строился ковчег, но они не покаялись; Он собрал зверей, дотоле ими невиданных, однако же люди не хотели покаяться; водворил мир между животными вредоносными и безвредными, и тогда они не устрашились. Даже после того, как Ной и все животные вошли в ковчег, Бог медлил еще семь дней, дверь ковчега оставляя отверстою. Удивительно …то, что современники Ноевы, видя все, что совершалось вне ковчега и в ковчеге, не убедились оставить нечестивые дела свои.

Трудно себе представить, что все это Бог совершал для того, чтобы уничтожить грешных людей. Описанные прп. Ефремом Сирином события напоминают, скорее, спасательную операцию, во время которой подавляющее большинство терпящих бедствие почему-то вдруг отказались от спасения.

Опять, как и в Райском саду, человек не захотел поверить Богу. А ведь любой поверивший мог бы спастись, подобно Ною, и именно к этому призывал Бог всех людей древнего мира накануне катастрофы. Но увы, никто, кроме Ноя и его семьи не внял призыву Господа. И то, что произошло с допотопным человечеством вполне справедливо можно определить как — массовое самоубийство посредством неверия Слову Божиему.

Наверное, главный урок этой трагедии в том, что любое стихийное бедствие не случайность и не карательная акция со стороны Бога, а прямое следствие человеческих грехов. И когда нежелание людей следовать добру становится для них основным жизненным принципом, Господь не казнит их, а просто перестает защищать от последствий их же собственной греховной жизни. Не «гнев» Божий был причиной человеческих страданий и гибели во все времена, а злоба и безжалостность людей друг к другу и к самим себе.

Бог есть Любовь. К сожалению, это христианское понимание Бога с трудом находит себе путь к сознанию и сердцу человека в его нынешнем, падшем состоянии. Обыденный житейский опыт склоняет нас скорее к тому, чтобы видеть в Боге грозного вершителя судеб, воздающего каждому по делам его. Тем более что образ Бога-судии, гневающегося на грешников и милующего праведников встречается и в Евангелии, и в посланиях апостольских, и в святоотеческом наследии. И если такое представление о Боге удерживает человека от греха и беззакония, этому можно только радоваться. Но, признавая пользу и назидательность таких суровых образов, все же нельзя забывать, что по мысли свт. Григория Нисского …в каждом из таковых изречений общепризнанное слово громогласно учит нас, что посредством наших свойств провидение Божие приспособляется к нашей немощи, чтобы наклонные ко греху по страху наказания удерживали себя от зла, что это всего лишь — слова снисхождения Божия к нашей слабости и неспособности прямо и радостно воспринять удивительную истину христианской веры — Бог есть Любовь.

Письмо в редакцию: Здравствуйте! В недавно прочитанной мной книге Владимира Легойды «Мешают ли джинсы спасению» задан люопытный формат диалога православного и сомневающихся. Интересные вопросы, оригинальные ответы — всё это читается легко и наводит на размышления. Однако же, общее впечатление — как от прямой линии с президентом: кажется, будто бы назло самые важные, острые и сложные вопросы как раз и не были заданы. Чтобы восполнить этот недостаток, я посылаю статью, специально написанную для журнала и полную провокационных вопросов, как раз в духе Фомы (который неверующий, а не апостол, конечно). Надеюсь, она послужит стимулом для интересной дискуссии — во всяком случае, мне и многим моим друзьям-единомышленникам было бы очень интересно прочесть ответ на страницах вашего журнала.

Верить в бога достаточно просто, это может каждый ребёнок. Сложнее объяснить эту веру. Иногда говорят, что это как с влюблённостью — не требует объяснений, но это натянутое сравнение: попробуйте влюбиться, ни разу не увидевшись, не поговорив и даже не вступив в переписку со своей музой! А если речь идёт не просто о вере, но о религии — вопросов становится ещё больше. Ограничимся лишь главными.

На этот счёт существуют, как известно, разные мнения. Кто-то, и даже многие, верит, что господь существует, некоторые же предполагают прямо противоположное. При этом мало кто берётся утверждать, что несуществование бога — научный факт. Даже среди атеистов эта точка зрения считается маргинальной. В конце концов — есть же множество верующих учёных? Впрочем, вряд ли их больше, чем распутствующих монахов или, к примеру, проворовавшихся чиновников, поэтому будем искать другие аргументы.

Прежде всего надо выяснить, когда мы говорим, что «нечто не существует». Примеров масса — драконы, призраки, домовые и прочие мифические персонажи. Если ребёнок спросит вас, существует ли Дед Мороз, а вы захотите наконец раскрыть ему правду — то разве вы ответите «я не верю в Деда Мороза»? Скорее всего, вы скажете просто «не существует», причём нисколько не сомневаясь в своих словах. Если можно считать научным фактом существование ёлок, то, будучи последовательным, следует признать научным фактом несуществование Деда Мороза в том виде, в каком его представляют дети. Конечно, как персонажи фольклора и литературы существуют и Дед Мороз, и Гамлет, принц датский, но мы называем их «вымышленными героями» — вряд ли какой-то верующий согласится назвать так бога. Наука, при всём её внутреннем разнообразии, всегда следует принципу достаточного основания, и до тех пор, пока интерпретация некоторой суммы наблюдаемых явлений не требует дополнительных допущений, эти допущения не принимаются. Предваряя возможные возражения, заранее скажем, что осмысленность призыва «не умножай сущности сверх необходимости» не зависит от религиозности его автора, Уильяма Оккама, равно как и качество сапог не зависит от наличия или отсутствия оных у сапожника.

А в чём, собственно, существенное различие между верой в бога и верой в Деда Мороза? Сам по себе тот факт, что в бога верят дольше и большее число людей — это не аргумент, тем более что известны куда более древние верования… Скажем, африканское племя Сан из области Нгамиленд может похвастаться тем, что их культ питона существует уже 70 тысяч лет, но вряд ли какой-то учёный сочтёт это достаточным основанием для того, чтобы обратиться в эту веру.

История знает множество попыток доказательств существования бога, но все они предпринимались на уровне интуитивного мышления (которое иногда, видимо, ввиду его ненаучности, относят к философскому). Скажем, одно из наиболее распространённых обоснований существования бога — попытка объяснить, кто создал этот мир. Однако ничто не противоречит тому, что мир существовал всегда. Зато как раз объяснение появления вселенной как творения господа наталкивается на вопрос о том, как появился сам бог, и единственный возможный ответ на этот вопрос дал индус из примера Бертрана Рассела, который в таких случаях отвечал «давайте поговорим о чём-нибудь другом».

Доказательство существования бога через поиск «дыр» в научном мировоззрении тем более нелепо — все знают, что наука не всесильна и даже не может пока подступиться к таким значимым вопросам как, например, проблема материи и сознания, но разве из этого следует существование бога (или Деда Мороза и Священного Питона)?

Не надо думать, что наука признаёт существующими только наблюдаемые явления, это неправда. К примеру, практически все наши знания о микромире и очень многое из исследований макрокосмоса исходит из анализа косвенных признаков существования того или иного явления. Причём непосредственная наблюдаемость для науки вообще не является существенной, так как несложная комбинация некоторых химических веществ делает непосредственно наблюдаемым для человека самые разные существа, в том числе и упомянутого господа бога. Статус существующего заработать в науке непросто — для этого разработан сложнейший механизм верификации и фальсификации гипотез, отшлифованный опытом тысячелетий. Никакого другого механизма различия существующих явлений от воображаемых человечество не знает.

Таким образом, рассматривая гипотезу о существования бога циничным взглядом последовательного и честного перед собой учёного, придётся признать, что между гипотезами о существовании Священного Питона, Деда Мороза и Бога нет ни малейшего различия в доказательной базе, и пока этой базы нет, несуществование всех этих персонажей в реальной действительности считается фактом. Бывает такое, что научные факты опровергаются, но пока этого не произошло, вымысел остаётся вымыслом. И всё же религия обладает существеннейшим отличием от обычных культов и мифов, формируя в человеке определённую систему моральных норм и ценностей. И с этим связан второй вопрос.

Вопрос этот странный, ведь в разных религиях ценностные системы отличаются друг от друга. Кто-то говорит, что в общем и целом моральные основания у всех мировых религий общие, кто-то утверждает, что различия существенны, но и в этом вопросе есть третья, довольно маргинальная позиция, с которой не согласятся даже многие атеисты: религия аморальна как таковая.

Все современные мировые религии предлагают своим адептам путь к спасению и на этом основывают свою концепцию справедливого мироустройства. Это и привлекательно в религии — в веру часто обращаются люди в критической ситуации, когда они понимают свою невластность над некоторыми ужасными событиями. Скажем, раковый больной может удариться в религию, чтобы если не спастись в этом мире физически, то хотя бы жить надеждой на спасение в мире ином. А если после погружения в религию опухоль проходит, то это, конечно, тут же объясняется силой веры.

Но как же быть тогда с аргументом Ивана Карамазова, удивлённого цинизмом этой божественной гармонии, пренебрегающей слезой невинно замученного ребёнка? Как и в случае с Оккамом, не пользовавшимся своей бритвой, недостаточно было бы ответить, что сам Достоевский был глубоко верующим. Фёдор Михайлович, пока не требовал его Аполлон к священной жертве, был вообще человеком довольно слабым, поверхностным и падким до разных предрассудков, в том числе и национальных, и нет ничего удивительного в том, что его герои намного умнее, сложнее и интересней их автора.

История, увы, дала гораздо более яркие иллюстрации, чем литературный пример о ребёнке, затравленном собаками. Маленькие дети, заморенные голодом в фашистском лагере или, что далеко ходить за примером, жертвы бесланского теракта. Это какой такой высшей справедливостью можно оправдать то, что несколько сотен маленьких детей умерли в своей школе, лишённые еды и вынужденные пить собственную мочу? Это что же это за бог такой, который безразлично смотрит на какую-нибудь испуганно молящуюся девочку, что оказалась в плену у террористов, морящих ее жаждой и садистски насилующих? Многие верующие говорят в ответ, что, дескать, бог дал людям свободу, и те уже справляются с ней как могут, а могут только так жестоко. Но какая же свобода у этой конкретной девочки? Чем же этот бог отличается от Адольфа Гитлера, который под предлогом заботы о человечестве в целом уничтожил сотни тысяч людей по отдельности?

Тут какое-то логическое несоответствие. Если бог только создал правила игры и больше не участвует в процессе принятия решений, тогда зачем же верующие молят его о чём-то, надеются на его милость? А если он в силах принимать решения, то мера его полномочий пропорциональна и мере ответственности. Не злоупотребляет ли он этими своими полномочиями? Почему же это бог решил, что имеет право позволить заморить невинного ребёнка до смерти? Даже дельфины спасают тонущих людей, а уж всевышнему сам бог велел. Кто-то может сказать, что у бога свои резоны, и он не поддаётся человеческой логике, и надо с этим смириться, но эта демагогия ничем не отличается от совершенно аналогичных рассуждений нацистских солдат, исполняющих приказы о пытках и убийствах, с тем лишь отличием, что у веровавших в фюрера выбор был нелёгкий, иногда между жизнью и смертью.

Выходит, что вера в Деда Мороза куда менее цинична — она не создаёт ложного ожидания справедливости и спасения, в ней нет никакого лицемерия. Зачем тогда вообще нужна эта вера в бога? Многие считают, что религия — очень полезная штука для общества, так как является его этическим стержнем, позволяющим человечеству сохранять основные морально-нравственные ориентиры… Этому посвящён третий и последний вопрос.

Религия для культуры — это в первую очередь именно этическая система. Общество в целом безразлично к таким интимным вещам, как вера каждого отдельного человека во что бы то ни было, но если эта вера как-то связана с общественной этикой, она неизбежно становится частью социальной структуры. На историю всегда оказывает влияние либо та вера, на которой основываются этические нормы, либо вера, которая их подрывает, все остальные верования для общества безразличны. По сути дела, для социальной системы безразлична даже природа веры — религия, политическая идеология, традиции — неважно, что служит обоснованием тех или иных норм, важен их смысл. Любое общество всегда находится в атмосфере идей (пусть иногда и разреженной) но в форму нормативных ценностей идеи могут быть облечены только тогда, когда социальная среда в этом нуждается.

Как правило, общество нуждается в стабильности, и этические нормы лишь укрепляют её. В социологическом смысле нет большой разницы между вором в законе в 90-х годах в России или архиепископом позднего средневековья — и тот и другой являются частью некой структуры, дополняющей официальные государственные институты и в значительной степени гарантирующей общественный порядок. Какое-то сообщество живёт «по понятиям», какое-то — согласно религиозным предписаниям, но в обоих случаях существует некоторая нормативная система, позволяющая разрешать конфликтные и просто спорные ситуации.

В переломные моменты, когда социально-политическая структура общества претерпевает изменения, на этой волне часто возникает новая идеология, которая не только не служит оплотом стабильности, но и наоборот, призвана её уничтожить. Христиане в катакомбный период провозглашали почти те же лозунги, что и намного позже социалисты и коммунисты до прихода к власти — те же свобода, равенство и братство. Когда же идеология переходит из разряда протестных в разряд нормообразующих, она тут же склонна превращаться в аналог предшествующей ей консервативной системы.

Таким образом, относительно религиозной этики существует, как и в отношении коммунизма, две основных позиции — апологетическая, опирающаяся на изначально провозглашаемые ценности, и критическая, опирающаяся на реальную практику имплементации этих норм. И снова (бог любит троицу) имеет смысл обратить внимание на точку зрения, которая отстоит от обеих этих позиций: религиозная мораль — как в её идейном, так и в её практическом воплощении — развитому обществу не нужна.

Несложно заметить, что во всех частях планеты независимо друг от друга этическая эволюция происходит в одном и том же направлении. Можно спорить с марксистской теорией формаций и выделять большее количество этапов, либо несколько иначе определять разные стадии структурных изменений, но, наверное, все согласятся с тем, что этика в значительнейшей степени зависит от общественной структуры, которая, в свою очередь, меняется вместе с развитием технологий и экономики. Эти взаимосвязи очень и очень сложны, и развитие происходит нелинейно, но какие-то мегатренды, опять же, очевидны. Скажем, отрицание индивидуализма, нетерпимость к инакомыслию, приемлемость пыток и показательных казней, непререкаемый авторитет религиозных норм — то, что иногда относят к мусульманской культуре или даже шире к восточной — не более чем просто стадия развития культуры, которой переболела и Западная Европа. Может быть, радикальному исламисту достаточно этих строк, чтобы начать против автора священный джихад, но факт остаётся фактом — такие универсальные (признаваемые во всех культурах) критерии, как детская смертность, грамотность, уровень медицинского обслуживания, уровень преступности и прочие показатели значительно различаются в странах, основанных на вышеперечисленных культурных ценностях, и государствах, поощряющих индивидуализм, демократические свободы и толерантность, что и даёт основание говорить не просто о различии культур, но и о различных стадиях развития.

Даже те арабские страны, которые «сидят на нефти», не могут сочетать патриархальный строй с процветанием и не попадают в первые десятки индекса развития человеческого потенциала. А кто занимает в этом индексе первые места? Наиболее развитые страны уж точно никак нельзя отнести к наиболее религиозным. Согласно исследованию, опубликованному Washington Profile в 2006 году, самыми атеистичными странами мира, по опросам, оказались Швеция, Вьетнам, Дания, Норвегия, Япония, Чехия, Финляндия, Франция, Южная Корея и Эстония. Вьетнам попал в этот ряд лишь только потому, что религия в этой стране вытеснена тоталитарной идеологией, а все остальные из этих государств относятся к числу наиболее развитых, причём пять из оставшихся девяти входят в первую десятку стран по индексу развития человеческого потенциала ООН. И наоборот, страны, где религиозная этика строго регламентирует все стороны человеческой жизни, почему-то относятся к числу бедных, а если не повезло с залежами нефти — то и к беднейшим. Наводит на размышления, не так ли?

Иногда можно услышать аргумент, согласно которому в процветающих западных странах, где религия не определяет этические ориентиры, благополучие иллюзорно и поверхностно. Сторонники такой версии пытаются её подтверждать высоким уровнем самоубийств в этих странах… Эта логика выглядит достаточно странной. Во-первых, как известно, человек не склонен к самоубийствам в условиях борьбы за выживание — но можно ли называть общество, где человек всю жизнь борется за еду и безопасное существование, более благополучным? Во-вторых, в религиозных странах самоубийства считаются большим грехом, и страх общественного порицания удерживает многих от подобных поступков. С благополучием общества это никак не связано. В-третьих, в индустриальных условиях, свойственных развитым странам, покончить с жизнью куда проще — многие самоубийцы в минутном помутнении рассудка бросаются под поезд или из окна, в то время как в провинции жизнью кончают те, кто сознательно на это решился, и таких конечно меньше. Да и сама статистика не обнаруживает здесь прямых взаимосвязей. Скажем, среди лидеров по числу самоубийств в Европе нет стран, приведённых выше как пример наиболее атеистичных. В первую пятёрку наиболее суицидальных стран Европы входят Литва, Россия, Казахстан, Белоруссия и Латвия. Швеция, возглавляющая список наиболее атеистичных стран мира, в «суицидальном списке» Европы только на 27-м месте.

Сама по себе идея религиозной этики весьма сомнительна. Верить в то, что нельзя, к примеру, бить женщин и детей, это всё равно что верить в таблицу умножения или во вращение земли вокруг солнца. Если для человека простые истины — предмет веры, а не знания, он становится слепым рабом своих верований, во имя которых женщины и их дети иногда оказываются жертвами охоты на ведьм.

Предположим, что святая инквизиция и прочие примеры «защиты религиозной морали» — это перегибы. Но есть ли вообще смысл в определении этических ценностей через религию? Действительно ли религия укрепляет общество, а не мешает ему развиваться?

Для примера, в определённых молодёжных субкультурах практикуется свободная любовь по взаимному согласию, соответственно заповедь «не возжелай жены ближнего своего» там нарушается. Или вот маньяк с ножом схватил на улице девочку, а подоспевший папаша достал пистолет и нарушил заповедь «не убий». Исходить из презумпции о том, что их поведение греховно просто потому, что так сказал господь — это значит добровольно отказываться от собственного сознания, становиться рабом чьих-то суждений. Верующий, конечно, скажет — «не судите и не судимы будете», но как же не судить, если надо понять для себя — можно так вести себя или нет? И когда верующему человеку преподносят некие заповеди в готовом списке, как инструкцию по пользованию телевизором, это лишает человека главного — самостоятельного формирования ценностных представлений через осмысление и чувственное переживание окружающего мира.

Нет, человек способен и сам осознать моральные принципы, причём именно осознать, а не только почувствовать. Универсальный алгоритм предлагает Иммануил Кант в своём категорическом императиве: «Поступай согласно такой максиме, которая могла бы стать всеобщим законом». Человек сам определяет, что он хотел бы видеть всеобщим законом (распространяющимся и на него самого), а примирять субъективные воззрения на всеобщие законы и вырабатывать социальные нормы призвана уже законодательная система. При таком подходе человек сохраняет свободу, стимул для познания мира и одновременно лишается возможности распространять свою свободу за счёт ущемления прав других граждан. Зачем же вам, верующие, тут ещё и «спущенные свыше» религиозные принципы морали?

Из сказанного выше ясно, что некоторые общества (или даже культуры, на определённой стадии развития) нуждаются в церкви и религиозной этике, но нуждаются только потому, что страдают от недостатка социального капитала. Современные развитые плюралистические общества попросту могут себе позволить больше измерений свободы и тогда, делая тот или иной нравственно значимый выбор, человек, вместе со своей свободой, берёт за него и ответственность. Наличие некоей всеобщей нормативной этической системы позволяло когда-то уйти от персональной ответственности, удачно сославшись на слова Иисуса или (в зависимости от эпохи) Карла Маркса. Современный человек сослаться может и на того, и на другого, но моральная ответственность останется на нём самом. Человек, конечно, подвержен слабостям, нет-нет да и позволит себе какую-нибудь гадость, а общество — либеральное и толерантное — иногда этого даже не заметит. Оставит безнаказанным. И тут, наверное, хотелось бы, чтобы господь его осудил, сейчас или хотя бы на Страшном суде. Но хотелось бы понять, кто потом будет судить самого бога?