Среди писателей, работающих в области сатиры и юмора, Александр Раскин занимает особое место: уже много лет он пишет пародии и эпиграммы на своих товарищей по оружию — прозаиков, поэтов, драматургов, очеркистов, фельетонистов. Почти целиком посвятив себя литературной сатире, А. Раскин стал одним из ее самых заметных мастеров. В своих пародиях он порой удивительно точно схватывает индивидуальные особенности стиля, присущие тому или иному прозаику, поэту или драматургу. Остроумные и веселые эпиграммы А. Раскина отличаются, как правило, дружеским характером. Впрочем, они становятся язвительными и злыми, когда сатирик имеет дело с такими литературными явлениями, которые этого заслуживают.
Первое издание «Очерков и почерков» вышло в 1959 году. Готовя книгу к новому изданию, автор требовательно пересмотрел ее содержание. В двух главных разделах книги, где собраны лучшие пародии и эпиграммы А. Раскина, читатель найдет много нового.
1.0 — создание файла, Scan, OCR, ReadCheck — poloz
Вопрос о предисловиях назрел уже давно.
Как-то незаметно выработались закостеневшие, тощие формы стандартных предисловий. Их почти никто не читает, но они все-таки есть.
Ниже мы приводим характерные отрывки из наиболее распространенных образцов этого жанра.
В романе «Пламя любви» автор знакомит нас с работой печей для термической обработки металла, последовательно проводя читателя через все стадии этого увлекательного процесса.
Жизнь производства показана через молодую работницу Глашу, что придает книге неповторимый колорит свежести и непосредственности. Сама Глаша, к сожалению, не запоминается, образ ее расплывчат. В сущности, настоящей героиней романа является первая болванка, рождение которой описано автором с подлинным вдохновением и поэтическим ви́дением. Болванка встает перед читателем как живая, во весь свой рост, со всей своей неповторимой индивидуальностью.
Так же ярко описаны в книге перевыборы завкома, отчетный доклад директора завода, а страницы, посвященные содержательной деятельности кассы взаимопомощи, бесспорно принадлежат к лучшим в книге.
Образ главного инженера Ивана Маркеловича, в которого тайно влюблена Глаша, не совсем удался автору. Можно поверить, что он инженер, но не совсем понятно, почему он главный. Однако все эти мелкие недочеты с лихвой окупаются взволнованным и подлинно реалистическим описанием производственного процесса.
Книга «Пламя любви», помимо своей неоспоримой художественной ценности, несомненно может служить прекрасным методическим пособием для преподавателей индустриальных техникумов, для студентов в период подготовки к экзаменам и особенно для молодых рабочих, готовящихся к сдаче техминимума.
Наш читатель любит посмеяться от всей души. Веселая книжка не задерживается на книжном прилавке. К сожалению, писатели наши редко балуют нас подобными подарками. Тем более нужно приветствовать инициативу издательства, выпускающего в свет сборник юмористических рассказов Сидора Альбатросова. Рассказы эти выгодно отличаются от произведений многих других юмористов. Они современны, злободневны. Все проблемы, поставленные автором, разрешены совершенно правильно. Герои Сидора Альбатросова не вызывают никаких сомнений. И токарь-новатор, и отличник учебы, и мать-героиня показаны автором добротно и достоверно.
Чувство юмора, однако, иногда изменяет талантливому автору. Некоторым недостатком данного сборника является, пожалуй, отсутствие хотя бы одного по-настоящему смешного рассказа. Это — больше чем мало. Но мы уверены, что в дальнейшем Сидор Альбатросов преодолеет этот небольшой дефект и следующая его книга порадует нас еще больше.
Автор этой книги — превосходной души человек. Как сейчас помню случай еще из времен нашей школьной жизни. Садясь на подставленное мною перо, Коля добродушно сказал:
— Ну и острое же у тебя перо…
В этот момент он гениально провидел мое будущее. Действительно, перо у меня острое. Пишу я выразительно, ярко, красочно. Подробнее об этом читатель может узнать из Колиного предисловия к ряду моих книг.
Коля принадлежит к числу тех людей, которые принимают мир как он есть. С такими людьми обычно не уживаются женщины. Я сам женат вот уж третий год и не хочу обижать свою жену, но истинный талант может оценить только мужчина.
Поэтому я, как мужчина мужчине, говорю Коле:
— Молодец!
И еще говорю:
— А помнишь ли ты, Коля?
И он, как всегда, отвечает мне:
— Помню.
Хороший поэт!
Ау, ребятки! Вот еще одна книжечка для маленьких читателей. В ней сжатым языком цифр один дядя рассказывает, как паровозики везут вагончики по рельсикам и в какие часики они прибывают к разным вокзальчикам.
— Ту-ту-у! Ребятки!
Если папа, или мама, или дядя, или тетя, или бабушка, или дедушка, или вы сами не знаете, когда вы уедете и когда куда приедете, откройте эту книжку — и вы сразу все узнаете. Мы печатаем каждую цифру другой краской, чтобы книжка у вас была красивая. А палочки с кружочками на обложке — это семафорчики. Поднимет семафорчик ручку, — значит, дорожка свободна. Опустит семафорчик ручку, — значит, дорожка занята. Каждый из вас, если у него есть ручки, может быть семафорчиком.
Наша книжечка стоит всего 2 рублика и 25 копеечек. Она заменит вам все ваши игрушечки. Лучше покупать сразу две книжечки: если одна запачкается, другая будет совсем чистой, — и из нее можно сделать много хороших голубей и корабликов.
— Уф-уф, ребятки! Динь, динь!
Автор этой книги не принадлежит к той славной плеяде писателей Запада, имена которых известны всему миру. Стиль его неровен, характеры нетипичны, сюжет расплывчат. Короче — книга не блещет особыми художественными достоинствами. Скажем прямо — это не «Мадам Бовари» Флобера, не «Пармский монастырь» Стендаля, не «Боги жаждут» Франса. Автора нельзя назвать гениальным писателем. Это совершенно ясно. Вряд ли можно называть его писателем вообще. Скорей всего он не писатель. Так же как и его книга не роман, не повесть, не развернутый очерк. Правильнее всего было бы назвать ее записками крысы, живущей на дне помойной ямы и вооруженной чрезвычайно сильным увеличительным стеклом. Вся грязь и гниль, характерные для капиталистического строя, воспроизведены здесь с поистине ужасающей точностью. В этом ценность книги. Многие страницы буквально пахнут. Они пахнут грязью, гнилью, цинизмом, безысходностью, они пахнут всем тем, чем пахнет старый мир в наши дни. У автора книги нет идеалов, стремлений, путей. Он их даже не ищет. Зачем они ему? Он пришел, увидел, написал.
Наш читатель легко разберет, что к чему в этой книге, и, с отвращением отбросив ее, вынесет из нее много полезного для себя.
Автор поставил перед собой задачу. Это ему в основном удалось. Есть, конечно, и некоторые недостатки. О них ниже.
Книгу прочтут с интересом. В ней, как в капле воды, отражены. Автор — не Бальзак, это можно сказать с уверенностью. Однако герои книги — наши люди. Чувства их — наши чувства. Их автор — наш автор. Однако у него есть и недостатки. О них выше.
Я иду прямо, потом сворачиваю в переулок, и вот я в знакомом тупичке, где милое солнышко золотит любимую всеми нами вывеску: «Ясли № 8 при Мосгосяйцекуриценептице». Позади остались просторные наши улицы, нарядные новые дома, вместительные троллейбусы с вежливыми, улыбающимися кондукторами и корректными контролерами. Белый особнячок в зеленом весеннем манто из тополей нежно ласкает мне глаза.
Уже издали я слышу радостный счастливый хор. Это приветствуют меня маленькие мои друзья: сосунки, ползунки, родимчики и прочие симпомпончики. Это они выбрали меня на днях своим почетным слюнявчиком. Агу-агусеньки, крошечки мои… Мяу-мяу! Куку-реку!
Пухленькие ножки, кругленькие личики, чудненькие вы мои младенчики, коллективно-воспитунчики.
— Уа-уа! — дружно кричите вы мне.
Я понимаю вас, младшие наши товарищи. Вы хотите скорее подрасти, учиться на «отлично», нести общественную нагрузку… Я сама была когда-то такой же. Но не такой веселой. Только глядя на вас, я поняла, чего мне не хватало. Яслей, таких вот, как эти. Не потому ли я такой частый гость здесь?
— Гу-гу… — лепечет синеглазый розовощекий крепыш.
Новенький? Будущий агроном? Летчик? Инженер?
Будь кем хочешь, малыш! Не пиши только очерков о детях. Ты обещаешь мне это? Ты слышишь меня? Уснул. Ах ты, чудачок-рыбачок…
Дети любят сладкое. Я — тоже. Мои карманы всегда полны засахаренных фруктов, патоки, постного сахара, розового варенья и сиропа… Щедрой рукой оделяю я своих будущих читателей. Завтра я принесу им книгу своих очерков «Рахит-лукум». Им она понравится. Я почти уверена в этом. Как быстро летит время. Неужели я снова в своем знакомом тупичке? Да, это он. До скорого, тупичок!
Огромное тело завода сотрясается равномерной, непрерывной, титанической судорогой. Как давно я не был здесь. Я истосковался по этим станкам, таким зуборезным и шлифовальным, по суппорту, по бабушке-уборщице, по задним и передним бабкам токарных станков. Струящееся великолепие приводных ремней мощно включает меня в свой поток. Глотнув свежей эмульсии, я бодро иду по цеху. Вокруг меня куют, тачают, плавят, стругают, отшлифовывают свои детали так, как это не снилось даже Флоберу.
Голубоглазая стахановка так и просится в мою новую пьесу «О чем поет гудок». Хочется самому шабрить, формовать, прокатывать, горячо и холодно обрабатывать металл. Хочется вставать по гудку, обедать по звонку, работать по станку и отсыпаться на боку. Сколько людей вокруг меня! О каждом можно написать очерк. Я чувствую, что полюбил этот завод. Он так велик. И так доступен. Каких-нибудь 20 минут езды в метро. Зачем ездить куда-то за тридевять земель в тридесятое царство, когда под боком у тебя пыхтит в три смены мощный производственный гигант, никем еще не отраженный в художественной литературе?
Не правда ли, читатель?
Об очень многом расскажу я в следующем очерке этой моей серии. Не забыть бы только выяснить, что именно производит красавец завод…
Я решу эту сложную задачу завтра же. Спи спокойно, дорогой читатель.
— Евгений Зайцев?
— Он самый.
Перед нами — обыкновенный паренек. Он среднего роста, тщедушен, черты лица маловыразительны, волосы какого-то неопределенного цвета. Он говорит приглушенным, чуть слышным голосом.
Ничего в нем нет от чемпиона, победителя, мастера. Разве только в тусклых глазах блеснет иногда неожиданный свет — и все волшебно изменится. Развернутся плечи, прибавится рост, волевым станет лицо, в голосе зазвучит металл — и тогда перед нами совсем другой человек.
Но это — на соревнованиях. А сейчас, у себя дома, Женя как-то стесняется, видно, что он не скоро привыкнет к вниманию прессы, к фотокорреспондентам, к любителям автографов, ко всему этому сладкому дурману спортивной славы.
В маленькой Жениной комнате много книг. Тут и стихи, и проза, и учебники. Женя рисует, музицирует, посещает кино и театры, читает газеты. Он регулярно слушает радиопередачи, иногда заходит к соседям. У него есть товарищи. Женя — примерный сын, образцовый внук, безукоризненный племянник.
Сила Жени в том, что таких пареньков, как он, у нас тысячи. Да, тысячи таких же скромных и невзрачных. И если он в свои тринадцать лет является признанным чемпионом седьмого класса «В» по шашкам, то нетрудно догадаться, кем он будет к двадцати годам. Конечно, чемпионом мира. Итак, валяй, Евгений! Жми, Женя!
Просим читателя поберечь имеющиеся в его распоряжении вопросы типа: где? как? что? почему? зачем? для чего? для кого? Все эти вопросы еще пригодятся читателю. Герой нашего маленького фельетона товарищ Бубликов — самый обыкновенный гражданин в кепке. У него две ноги, две руки, два глаза и как раз между ними имеется средних размеров нос. Именно этот нос и не понравился, видимо, кондукторше троллейбуса № 10, гражданке Мясорубкиной. Чем иначе объяснить тот факт, что упомянутая выше гражданка Мясорубкика набросилась на упомянутого еще выше гражданина Бубликова, как тигр на цыпленка? Едва Бубликов вошел в порядке очереди в троллейбус и скромно протянул кондукторше честно заработанный гривенник, как произошло нечто совершенно неописуемое, неудобочитаемое, невообразимое и недопустимое. Кондукторша ринулась на Бубликова, как паровоз на собаку, и с криком: «Вагон не резиновый!» — ударила его кулаком в грудь и ногой в живот. Это было бы еще ничего. Но затем она выкинула Бубликова на полном ходу из троллейбуса с криком: «Местов больше нет!» Это бы еще ничего. Но затем она выпрыгнула из троллейбуса сама и всей своей тяжестью обрушилась на незадачливого Бубликова.
Кровожадно восклицая: «Сдачи нет! Сдачи нет! Сдачи нет!», Мясорубкина принялась колотить Бубликова головой о мостовую.
Таковы факты. Еще минуту терпения, читатель. Скоро уже можно будет задавать вопросы.
Факты эти автор фельетона выдумал сам. В природе нет ни Бубликова, ни Мясорубкиной, ни даже троллейбуса № 10. По крайней мере мы на нем ни разу не ездили. Но войдите в троллейбус № 9 или № 11 и попробуйте протянуть кондуктору гривенник. Сдачи вы не получите. Правильно ли это? Нет, неправильно!
Вот теперь читатель имеет полное право задавать нам любые вопросы. Впрочем, нам некогда. Мы уже пишем следующий фельетон.
— Ну, а как у вас со сдачей? — спросили мы секретаря комсомольского комитета второго трамвайного парка товарища Златоустенко. На этот вопрос товарищ Златоустенко ответил довольно странным образом. «Мня-мня…» — сказал товарищ Златоустенко, после чего захрапел с таким присвистом, как будто год не мыл себе шею. Любит поспать секретарь комсомольского комитета второго трамвайного парка. Он спит, и снится ему, что комитет работает отлично под его руководством, что вежливость кондукторов уже вошла в поговорку, что сдачу дают даже в тех случаях, когда она не полагается. Крепко спит товарищ Златоустенко, голубые и розовые сны видит он круглые сутки.
Между тем комитет работает плохо, кондуктора грубят и сдачу норовят дать не деньгами, а криком и руганью.
Пора, пора проснуться, Златоустенко! Не в первый раз говорим мы ему это. «Алло, Златоустенко!» — сказали мы довольно громко. Но Златоустенко даже бровью не повел. «Эй, Златоустенко!» — закричали мы ему в самое ухо. Никакого результата. «Есть два билета на футбол…» — шепнули мы Златоустенко. Но и этот проверенный способ не помог. Тогда мы взглянули на стол и всё поняли. На столе лежала газета с нашим фельетоном о Златоустенко. Мы пробежали начало фельетона и свалились рядом. Дружный храп огласил комитет.
Написать короткий рассказ очень просто. Чем приятен короткий рассказ? Он может быть без характеров, без мысли, вообще без всякого содержания. Важно только, чтобы он был коротким. Бежит мимо собака — пишите о собаке. Вспомнилось детство — пишите о детстве. Дерево зашелестело — и оно пригодится. Башмак прохудился — и его туда же! Дождь пошел, солнце выглянуло — все пойдет в дело.
Автора коротких рассказов от всякого пустяка прошибает дежурная слеза умиления. И он пишет, пишет, пишет…
Как мы уже сказали, написать короткий рассказ очень просто. И многие не могут от этого удержаться. Грешным делом и мы тоже оскоромились. Получилось не хуже, чем у других. Судите сами.
Я часто бывал в этом доме. Потом стал заходить туда реже. Теперь я совсем не хожу туда. Но дом стоит, как прежде. Горят огни в окнах, хлопают двери, работает водопровод. Дому все равно. Мне становится как-то грустно, когда я думаю об этом… Ведь я часто бывал в этом доме…
Наш сосед — простой рабочий парень. Утром он уходит на завод. Приходит поздно. И сразу садится за учебник английского языка. Потом поест — и за турецкий. Французский и немецкий он уже освоил.
— Куда тебе сразу столько? — спрашивают соседки.
— Пригодится… — с мягкой улыбкой говорит он.
Простой рабочий парень. Наш сосед.
Нина укусила Петю и расцарапала ему руку. Петя плачет. Все кругом стыдят Нину. Она слушает молча. Потом вдруг взрывается:
— А если мы играли в диких зверей?
Ну что ей скажешь?
Пожилой человек плачет на улице. Крупные слезы бегут по его немолодым щекам. Прохожие оглядываются. Что случилось? Болезнь? Горе? Воспоминания?
Некоторые подходят к нему и спрашивают:
— В чем дело? Нельзя ли помочь?
Подхожу и я. Задаю тот же вопрос. И он молча всем отвечает одним выразительным жестом: указательный палец направлен в сторону новой скамейки на бульваре.
Это — слезы восхищения.
Вышло так, что Виктор не попал в институт. Без этого не было бы повести.
Все попали, а он не попал. Это было обидно. Лешка — студент, а он — нет. Гошка ходит на занятия, а ему некуда пойти. Антошка сдает зачет, а он вроде бы сдал кому-то свои дела. Ладно, черт с ними со всеми, он не будет сдавать зачеты, но он не хочет сдаваться. Он еще покажет им всем!
Но что он покажет, Виктор и сам еще не знал.
С утра он лежал в постели. Долго лежал. Потом сидел на стуле и смотрел на часы. Долго смотрел. Потом нехотя съедал все, что было в доме, и уходил шататься по городу. Ветер кидался навстречу Виктору, думая, что того приняли в институт. Обнаружив свою ошибку, ветер сшибал с головы Виктора кепку, оскорбительно шипел что-то невнятное и со всех ног дул дальше. Виктор подбирал кепку и шел к Нине. Но Нину тоже приняли в институт. Там было полно однокурсников. Совершенно ясно было, что кто-то на ней женится. Разбив стекло, два зеркала и всю посуду, Виктор незаметно уходил домой. Мать ни о чем не спрашивала его. Она молча ставила на стол ужин и уходила плакать к себе. Виктор съедал ужин и заваливался спать.
Утром он просыпался.
Однажды вечером в комнате возник загадочный старик. Он вошел не постучавшись.
— Здравствуйте, молодой человек! — сказал загадочный старик. — Кем бы вы хотели быть?
— А вы кто такой? — спросил Виктор.
— Люди называют меня по-разному, — сказал загадочный старик, — одни зовут меня Люцифером, другие Вельзевулом. Но ваше поколение не верит в дьявола, хотя часто поминает его. Можете называть меня просто Бальзакыч. Итак, кем ты хочешь быть? Я могу сделать тебя шахматистом мирового класса. Ты обыграешь Ботвинника и объедешь весь мир. Хочешь?
— Вы отстали от жизни, Бальзакыч, — сказал Виктор. — Таль уже обыграл Ботвинника и при этом имеет высшее образование.
— Ладно, тогда я сделаю тебя футболистом. Мальчишки будут бегать за тобой, не говоря уже о девчонках. Ты будешь забивать голы без промаха. Тебя будут узнавать на улицах.
— Футболисты тоже учатся, — сказал Виктор, — они поступают в инфизкульт.
— А хочешь быть киноактером? Смотреть на своих друзей со всех афиш?
«Нина…» — подумал про себя Виктор, но мужественно сказал:
— Лучше помоги мне поступить в институт кинематографии, загадочный старик.
— Послушай, Виктор, — сказал Бальзакыч, — если тебя так заело с образовательным цензом, поступай в Литературный институт. Напишешь пару рассказиков, тебя примут, выступишь на семинаре, сочинишь повестушку, возьмешь творческий отпуск, глядишь — и напечатают. Самое милое дело. Будь я помоложе, сам бы пошел. А не понравится — бросишь все и уедешь в тайгу.
— Знаем, читали… — угрюмо буркнул Виктор и резким движением покинул кровать… — Вот что, Бальзакыч, — решительно сказал он, блестя глазами и поигрывая мускулами, — во-первых, ты мне снишься, а во-вторых, пойду-ка я на завод. И довольно тебе тут мистику разводить. Не на того напал!
Бальзакыч развел руками и медленно растаял в воздухе.
Уже второй день Виктор работал на заводе. Еще вчера он чувствовал себя каким-то глупым щенком, то и дело натыкался на станки, запорол несколько мелких деталей и подавился борщом в столовой. А сегодня было совсем не то. А сегодня он точил, шлифовал, резал, чинил и паял, как молодой бог. И комсорг цеха, розовая и голубоглазая Зина, улыбнулась так, что образ Нины сразу потускнел. Но Виктор сдержал себя и не ответил Зине улыбкой. Вечером он должен был обыграть самого директора в шашки. Вернее, в поддавки. В этой игре он не знал себе равных. Недаром он чувствовал себя сейчас героем. Он и был герой. Герой многих и многих повестей.
Человек, сошедший на станции Завидово вслед за инженером Королевым, на первый взгляд ничем не отличался от обыкновенного советского гражданина. Только очень опытный глаз мог бы рассмотреть в нем хорошо скрытые черты морфиниста, кокаиниста, потомственного алкоголика, незаурядного шулера, развратника и бандита. На нем была зеленая шляпа. Короче говоря, это был шпион международного класса. Почувствовав затылком его пристальный взгляд, инженер Королев как бы нечаянно уронил портфель с чертежами своего изобретения. Шпион кинулся к нему. Не поворачивая головы, Королев резко выбросил правую ногу вбок и метко угодил ею в левый бок шпиона. Королев рассчитывал, что от боли мерзавец потеряет самообладание и начнет ругаться на иностранном языке. Но человек в зеленой шляпе перехитрил его. Человек выбранился по-русски с удивительной чистотой и силой. Королев растерялся. Дело поправил белобрысый пионер Вадик, проходивший рядом.
— Не видите, что ли, ведь это шпион! — сказал Вадик.
И тут все заметили, что человек в зеленой шляпе вздрогнул. Королев метким выстрелом выбил из его рук револьвер, из его ног бомбу, из его зубов ампулу с ядом. Все было кончено в одну минуту. Шульц поставил крест на своей карьере. Королев расписался с сестрой Вадика на следующий день. Зеленая шляпа лежит на перроне до сих пор. До нее противно дотронуться людям.
В старое-то время камней будто побольше было. Который камень теперь малахит прозывается, тогда, гуторят, его многохитом кликали. Золотишко тоже намывали, изумрудишкой баловались. Все больше простые люди этим делом занимались, кои победнее протчих были. Приказчик их кнутом допекал, стражник ружейным боем донимал, а барину и горя мало. Ему только деньги подавай да работу почуднее, чтобы Парижу нос утереть. Нос, это верно, — утирали. Не только, значит, Парижу, но и протчим всяким городам. А только что толку? Ну зашибет деньгу который, а крепостное-то право — вот оно.
Вот на ефтом самом месте, где сейчас, может, Театр юного зрителя силу свою оказывает, там-то, стары люди сказывают, самое питье было. Пропьются когда догола — и опять фарт искать. Не все, конешно, на одну стать. Были и тогда людишки посознательнее. Ну только барину они как соринка в глазу. Не любил их барин-то. А простой народ всякое им уважение делал. Ну и Хозяйка Медной горы тоже им помощь оказывала. Потому Хозяйка та, по-теперешнему сказать, большую подпольную работу на себя брала. Но тоже не всякому глазу заметно. Играют себе ящерки, всего и делов-то. Врать не буду, самой-то Хозяйки будто люди и не видывали. А слушок шел. Сперва вроде байки сказывали. А там и печатать зачали. Глядишь — книжица по рукам пошла. Ну, тут я и сам тому делу веру дал. Потому — мной писано. С тем и возьмите.
Репка! Из каких глубин памяти возникло это серебряное слово? Солнце, земля, роса, скажите мне, отчего она растет, почему так трудно, так невыносимо тяжко ее выдернуть?
Репка! Это слово звучало в каждой росинке, оно откликалось, переливалось, звенело: репка… дедка… бабка…
Внучка! — говорили деревья.
Жучка! — подхватывал ветер и нес эти слова куда-то далеко, а в мышкиных зубах — крепких и белых — отражался, звенел, искрился солнечный лучик…
Репка! Есть что-то вечное и мудрое в словах, которые каждый ребенок помнит с того незабываемого мгновенья, когда он открыл свои глаза — чистые и мутные, как горный поток весной, и услышал тихое и грустное, колдовское и проникновенное: «Дедка за репку, бабка за дедку, внучка за бабку, Жучка за внучку!»
— Репка! — густым басом прохрипел дворник и облил шлангом грядку, где она росла, желтая, как луна, крутая, как внучкин лобик, сладкая, как воспоминание о бабкином детстве, когда бабка босыми ногами выбегала на утренней заре к морю и взахлеб пила воду, холодную, как ручка троллейбуса в январский мороз, прозрачную, как молодое стекло на стеклодувном заводе, соленую, как селедка, Каспийская по фамилии.
— Сдали ли вы репку в утильсырье?! — спросила тоненькая пионервожатая, открывая калитку, и скрип калитки напомнил дедке его далекую юность, когда он темной ночью выходил в чем бог послал, а деревья стояли вокруг такие деревянные и шелестели листьями, такими зелеными, как я не знаю что.
Вот и теперь деревья делали свое деревянное дело, бабка жучила внучку, а внучка — Жучку. А мышки не было. Не было мышки. Не было — и все тут.
Так о чем бишь я? Ах да, о репке. Я тут ничего не выдумала, а если что и выдумала, то репка моя, а грех пополам.
Катя опять была со мной, и я знал, что теперь все будет хорошо. Я смотрел на нее и не мог насмотреться.
— Катя… — тихо говорил я иногда и трогал ее рукой.
Большая, красивая, кто бы поверил, что это она десять лет назад плюнула мне в ухо и обругала меня ишаком. Я знал, что она любит меня, и сам любил ее. Это знали все. Ей было все равно, что я закрыл Северный полюс, ей было не важно, что я открыл, кто написал «Евгения Онегина». Катя, милая моя Катька, как я знал ее!
Друзья сидели вокруг, тут были все — и Валька Шпунтиков со своим хохолком и желтым галстуком, и Петя, и Петр, и Петруша. Галя и Оля сидели рядом и пересмеивались, глядя на меня и Катю. Я погрозил им пальцем. Много тут было и таких, кого я не знал совсем и знать не хотел, но это были в общем неплохие люди, и я терпел их. Не помню, что мы пили и что мы ели, помню только, что все ушли, и вот мы с Катей были одни и смотрели друг на друга, и северное сияние сверкало только для нас.
— Катя, — сказал я тихо, — неужели это действительно ты?
— Да, это действительно я… — молча сказала она. Катя улыбнулась мне, и я обнял и поцеловал ее.
Утром я сказала:
— Я давно знаю тебя. Я видела, как из мальчика ты превратился в мужчину, а из мужчины в писателя. Я знаю, что у тебя какое-то несчастье. Не спорь, не спорь, я знаю. Неужели опять?
Ну, что мне было делать? Конечно, я сказал ей все… И что я написал пьесу, и что ее поставят и будут писать о ней.
Катя плакала тихо, но долго, я утешал ее как мог, но что я мог сказать ей, когда пьеса была уже написана и я уже писал другую пьесу и обдумывал третью? Ведь Ромашов-то писал. Неужели я должен был уступать ему? Я был не в силах сделать это.
Кешка взял городошную биту в правую руку, поплевал на нее и одним ударом выбил из круга всю фигуру. В левую руку он взял гранату и забросил ее так далеко, что и по сей день ее не могут найти. На трибунах зашумели. Тогда Кешка, поплевав на ноги, ударил правой ногой по мячу и попал в левый верхний угол, под самую штангу. Такую «штуку» не взял бы даже лучший вратарь мира, прославленный Замора. Шум на трибунах усилился.
— Давай, Кешка! — кричали оттуда. — Довольно тебе Кассиля хлебать! Покажи класс!
Кешка нахмурился и одной левой ногой выточил восемнадцать сложнейших деталей, после чего пошевелил ушами, сделал тройное сальто и одним духом прочел наизусть всего Маяковского. На трибунах дым стоял коромыслом. Но вдруг Кешка заплакал и, поплевав на руки, встал на колени.
— Ребята! — сказал он плачущим голосом. — Вы не думайте. Это не я. Разве я могу такое? Немыслимое же дело. Это автор все больше. А мое дело маленькое…
Трибуна притихла. Тогда я вышел на поле сам, спасать положение.
— Довольно, Кешка! — сказал я. — Что ты в самом деле! Тут же все свои. Вон Лешка сидит, вон Рая. Чего ж ты, чудак, сдаешь? Это не важнец. Не мирово, так сказать. Ну ладно, ты успокойся, войди в форму, а я пока расскажу одну сказку на большой. Это было в стране Унеситымоегории…
Сказав все это, я с опаской посмотрел на трибуны. Трибуны пустовали.
Вы доезжаете в метро до вокзала, потом на электричке до станции Болшево. Там вы садитесь на встречную электричку и возвращаетесь в Москву. Таким образом вы как раз попадаете к началу занятий в 113-й школе. Маленький белый домик ничем не отличается от больших серых зданий, обступивших его со всех сторон. В раздевалке шумно. Тетя Паша ласково встречает малышей. Одного она матерински пошлепает, другого отечески приголубит, третьему сунет кусочек сахару, кому удалит больной зуб, кому поможет решить трудную задачу.
Через ее ласковые руки прошло несколько поколений, ее мужественные ноги вот уже тридцать лет ходят по вестибюлю школы. Много надо иметь терпенья, выдержки, мужества, упорства, настойчивости, уверенности в себе, постоянства и разных других положительных качеств, чтобы изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год делать свое скромное, незаметное, неблагодарное, но такое нужное людям дело…
Когда Анфиса Панкратьевна входит в класс, следы умиления невольно блестят на глазах ее учеников. Ай-я-яй, какая она хорошая! Тихо в классе…
Только тот, кто сам преподавал, может по достоинству оценить эту тишину.
— Я люблю своих учеников, — говорит Анфиса Панкратьевна, — и они за это любят меня. А я их за это люблю еще больше. А уж они меня за это просто обожают. А уж я их… — Звонок прерывает наш разговор.
Анфиса Панкратьевна начинает урок.
— Верочка, — говорит она, — иди к доске. Вот тебе задача, решай ее правильно! Дай я тебя поцелую! Лучшая лыжница нашей школы! — тихо говорит она мне.
Вера решает задачу с такой быстротой, что просто дух захватывает. Глаза ее горят блеском счастья. Перед нами самостоятельный человек, готовый решить любую задачу, которую поставит перед ним жизнь. Маруся, Галя и Федя ничем не хуже Веры. И хочется петь, хочется кричать от радости при взгляде на Верочку, на Анфису Панкратьевну, на всех этих ребят, таких хороших и разных. Но я не пою и не кричу. Я пишу.
— Собака есть первейший друг человека.
— Но классовой борьбы не понимает.
— Девушки! В ножи!
Самолет наяривал по воздуху. Выше нас — небо, синее-пресинее, ниже, почему-то, земля. Чернозем ярится… рожь колосится… жеребец купается…
Вон кто-то спички рассыпал… бесхозяйственность!
Хочется, как в детстве, побегать босиком по облакам. Уж больно они ядреные да рассыпчатые. Крупичатые, если не больше.
— Эй, летчик! Споем, что ли? Или напишем чего ни на есть?
Но он, поерзав, буркнул вовсе несуразное:
— Сейчас — вниз полетишь! Страшно небось, а?
— Видишь ли… чирий одолел… типун на языке у меня…
Но он перебил меня:
— Прыгать будешь? Али на попятную?
— Я? На попятную? Ах ты…
Я прыгнул. Меня закружило, завертело, раскидало во все стороны сразу. Ох ты, ах ты, ветер ты, ветер… «Оторвался от коллектива, — подумал я, — нехорошо…»
Лечу…
— Их-х, елки зеленые! Хлюпнусь тут, не соберешь потом ни черепков, ни черепушек.
Землица была уже близко…
«Батюшки! Парашют забыл!» — подумал я еще и с ходу врезался в болото…
Плюх! Вот когда мы красивы…
— К нам, что ли? — спросил меня кудлатый дед, поигрывая противотанковым ружьем. — Из каких будешь-то? Слышь? Тебе гуторю!
— Из писателев мы, — робко забормотал я. — Ты, дедусь, не тормошись больно-то. С малолетства приучены.
— Цыц! — сказал дед сердито. — Вроде «юнкерс» наяривает. Нишкни, мол! Я их, чертей, влёт бью!
«Юнкерс» гудя выплыл на нас, и дед, не глядя, снял его выстрелом через левое плечо. Что-то блеснуло, треснуло, вдарило — и вот «юнкерса» уже не было, а были только мы с дедом.
— Семнадцатый! — сказал дед и сделал на мне зарубку. — Во как! А ты говоришь — из писателев! А ну, стрельни!
— Куда уж мне, — сказал я. — Карандашика не найдется у вас, часом?
— Не балуюсь! — строго сказал дед. — Некурящий я. А вот что ты мне растолкуй, коли вправду по письменной части. Собачка тут к нам прибилась намедни. Сдается мне, чужой песик-то. Не по-нашему балакает, чуешь? Лай не тот! Пришибу его, сукиного сына!
— Что ты, дед, — сказал я. — Ведь он неграмотный.
— Учиться надо! — рявкнул дед сердито. — Превозмогать! Не засти! Пришибу ту животину, как пить дать! Сокрушу бруском, каким ни на есть. Девушки! В ножи!
«Было б мне взять парашют! — горько подумал я. — С парашютом оно способнее…»
Светало. Писало. Печатало. Читало. Удивляло.
Ловля лещей — одно из самых
трудных и захватывающих занятий.
В три часа ночи смутный запах осени поднял меня с кровати.
Не одеваясь, я долго бродил по своей московской квартире. «Что такое искусство?» — думал я.
И отвечал себе: «Не знаю…»
Я думал о Гарте, о карте, о своей школьной парте, о марте месяце, и о Марте-девушке, которая любит этот осенний запах. По привычке я начал думать о Левитане, но вспомнил, что уже написал о нем книгу. Тогда я стал думать о втором издании этой книги. Спать я уже не мог. Я скучал по барсуку. Мне захотелось сырых мухоморов, ухи из ершей, непотрошеного зайца, лая, мяуканья, всей неповторимой гаммы осеннего лета под Москвой.
И тут я вспомнил об Андерсене. Ганс-Христиан любил путешествовать. Он был одинок.
Раннее утро застало меня в Москве-реке. Верхом на резиновой лодке, надутой моими восторженными вздохами, я медленно, но верно продвигался по свежей воде. Так прошел день.
К вечеру я встретил такого карася, что весь поседел от счастья. Карась сиял, как солнце. Он был с меня ростом. Я встал на колени и заплакал. Я вспомнил об Эдгаре По. Он прожил трудную жизнь, но, к счастью для него, не писал пьес.
Очень осторожно, не спуская глаз с карася, я на ощупь насадил червя и забросил удочку. Карась клюнул сразу. Я увидел, что глаза его полезли на лоб, чешуя встала дыбом, еще мгновение — и он уснул. Я привязал его к лодке и пышно въехал в село Константиновы Кочки. Бабы дружно попадали в обморок, старик Ларионыч закрыл правый глаз и подмигнул левым. Ощущение, охватившее меня, правильнее всего было бы назвать блаженством. Только осенью бывают такие минуты. Вдруг раздался радостный визг. Это нагнал меня наконец наш щенок, всю дорогу плывший по моим следам из Москвы. Щенок был не простой, а ученый.
— Грин! — сказал я ему тихо.
Щенок встал на задние лапки и радостно завилял хвостом.
— Залесский! — крикнул я страшным голосом.
Щенок поднял хвост и с воем бросился в кусты. Село ахнуло.
«Вот и рассказ готов», — подумал я.
Но это еще ничего не значило. Рассказ надо было написать, потом печатать. Потом писать, как я его писал…
Ветер с Черного моря ударил мне в лицо. Я съел карася и поехал обратно. Я так и не решил: рассказ все это или нет. Может быть, я напишу об этом когда-нибудь. А может быть, кто знает, и не напишу. Тогда я напишу о том, как я не написал его.
Вот ведь какие бывают дни — и зима еще не кончилась, холодно, и весна не началась. Но вышел я на улицу и слышу, — что такое? Да, точно, что-то хруптит. И не очень далеко. Собаки мои Чижик и Муза вышли со мной и тоже слушают. «Кто бы это так хруптел?» — подумал я. Гляжу на собак и вижу — они тоже об этом думают. Особенно Чижик. Муза, та поглупее, та сразу к тумбочке. И вот стою я — пожилой человек — и две моих собаки, и все трое смотрим мы друг на друга и слушаем это непонятное хруптение. И не можем его понять. Много я повидал и послыхал на своем веку, а такое хруптение вроде не попадалось. Если бы кто чуфыкнул или же затюльтюлькал, я бы сразу сказал — это тетерев! Или — это еще там какая птаха. И собаки мои сказали бы то же. Но здесь, признаюсь, я растерялся. Чижик смотрит на меня, я на Музу, а Муза от меня отворачивается. Мол, решай сам, тебе лучше знать. А я не могу решать. Постояли мы так, послушали и пошли домой. Стыдно мне было перед собаками, и они тоже долго потом краснели и смущались при встречах со мной. Так и не понял я, что это было за хруптение. Уже много времени спустя рассказал я этот случай старому охотнику Ивану Григорьевичу.
— Так это ж лошадь овес ела! — сказал он мне. — А вы не узнали. Это бывает.
И точно, бывалый я человек и сам видел, как Волга впадает в Каспийское море, а вот что лошадь овес ела, не понял.
О, глаза были гораздо богаче жалкой
человеческой речи, — каждой мысли они
придавали неисчислимые оттенки и прос-
тое «да» говорили в любой окраске, от не-
бесно-синей до болотной, от смоляной до
карей, от пепельной до чернильно-вороной,
и каждое это цветное «да» светилось на
свой лад в глазах мужчин и на свой — в гла-
зах женщин…
Петухов смотрел на нее в упор пестрыми, разноцветными глазами, слегка раздувая резные свои, столичные ноздри.
Как заяц, лакомящийся хрусткой осенней морковкой, шевелил мохнатыми, как и весь он, ушами, пронизанный сквозной искрящейся радостью Онисим.
Все они — и одетый с провинциальной изысканностью губернского премьера Бенефисов и непринужденно донашивающий чье-то петушиного цвета исподнее Талдыкин, и напористый, юный, с едва пробивающимися усиками Гавриил — в эту минуту были похожи тем почти неуловимым, единственным в своем роде, чисто мужским сходством, которое никогда не встречается у женщин.
Чахлый уездный скверик осенял друзей нехитрым своим убранством. Кружевные тени листвы мягко скользили по лицам, ловили друг друга на желтых дорожках и зеленых газонах и были похожи на что-то такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать, но с детских дней знакомое и памятное и, кажется, даже читанное. Теплый парной денек из тех, что вряд ли когда бывают в январе, а уж если выдадутся, так непременно в июле, был в разгаре.
— Который час? — небрежно спросил порозовевшими глазами Петухов.
И юношески срывающимся глазком тундрово-бессрочной окраски ответил ему взглядом же, как припечатал, Гавриил:
— Без трех два!
Как радостно было всем пятерым ласкать ее глазами — стройную, как молодая березка, чистую, как слеза тронутого читателя, такую славную и опрятную в этой обычной своей красной шапочке и в то же время такую соблазнительно-пьянящую бутылку «Нежинской рябиновки».
— За что пьем? — уверенным актерским баритоном, небрежно и как бы невзначай, спросил Бенефисов, но карие глаза его, минуту назад совсем голубые, как это легкое, какое-то невсамделишное небо, и вот уже черно-самодержавные, как голенища исправника, — эти глаза стали вдруг серо-буро-малиновыми. Лысина жандарма выплыла из-за узорчатого, как пряник, киоска с пивом, и прокурорская плешь, плавно качаясь в остановившемся воздухе эпохи, двинулась ей навстречу.
Петухов резко, давно обдуманным движением, всадил штопор в пробку.
— Я не хочу пить за! — озорно шепнул он. — Я буду пить против. Всю жизнь пили мы неправильно.
— Ах-х… — выдохнул Талдыкин и смущенно погладил закуску, как гладят ребенка, единственного и любимого.
«Лида!» — подумал скорбно Гавриил.
Но было уже поздно. Лида шла замуж за купца и срочно экранизировалась. И это было ни на что не похоже.
И, глядя на солнце, которое с таинст-
венной дрожью поднималось из-за реки,
она попросила у этого приходящего дня
любви, мудрости и понимания жизни и
разных вещей, которых, вероятно, много
на свете.
Динка проснулась рано, хотя было уже поздно и мама уже ушла, а папа еще не пришел. День был серый, и городок ее, родной и любимый, не был красив и весел. Но она любила его и таким, с его маленькой речушкой и узкими улочками! Ведь здесь она родилась и выросла, тут узнала таблицу умножения и много других интересных вещей. Здесь она видела снег зимой и траву летом, и здесь горела ее светлая юность несильным, но чистым и ярким светом, и свет этот пылал в Динкиных глазах, особенно ярких сегодня, в день ее шестнадцатисполовинойлетия.
Пока она спала, весь класс уже перебывал у своей любимицы. Подруги убрали комнату, помыли пол, побелили потолок, приготовили за Динку все уроки и даже позавтракали за нее. Динка засмеялась весело и решила, что она обязательно хорошо проживет свою жизнь.
«Это ничего, что я некрасивая, — подумала она о себе. — Зато я милая и непосредственная и обязательно понравлюсь массовому читателю. Я прочту все-все книги, и у меня будет много друзей, и я поеду куда-нибудь и буду оттуда писать письма и скромно делать свое небольшое, но нужное людям дело. И, может быть, я даже выйду замуж…»
— И у нас будут дети, — подхватил неслышно вошедший в комнату Вася. Он так давно знал Динку и так много думал о ней, что научился безошибочно читать все ее самые тайные мысли, и это уже никого не удивляло.
— Разве ты меня любишь, Вася? — тихо спросила Динка. — А я думала, что мы просто очень-очень большие друзья и что это очень хорошо.
Вася ничего не ответил, он только взял Динку за руку и так посмотрел на нее, что она сразу поняла, почему красивая Валя нравится ему меньше, чем она, совсем простая и даже с веснушками Динка. И ей стало жаль уходящего детства, но она не заплакала, и Вася засмеялся вместе с ней. Девочки из ее школы стояли под окнами и слушали, как смеется их Динка, и кривая успеваемости резко шла вверх. Но вдруг милое лицо Динки перекосилось, она бросила тарелку на пол, порвала любимую книжку и вся в слезах кинулась на Васю.
— Уходи, — закричала она. — Ты ничего не понимаешь! Вы все ничего не понимаете. Он, она, они тоже не понимают. Оставьте меня! Я буду переживать! Я вспомнила, что у нашего любимого завуча один зуб со свистом. Я не могу больше так жить! Опустите мне веки! Оставьте меня! Прочь! Уйди! р-р-р…
Вася поспешно вышел. Еще более поспешно вышла книжка для детей старшего возраста.
…Любимую, за руку взяв осторожно,
На облачко я посадил…
…………………………………………
Я мужем ей не был, я другом ей не был,
Я только ходил по следам.
Сегодня я отдал ей целое небо,
А завтра всю землю отдам.
Отыщи меня в этой февральской степи,
В дебрях взрытой, земли, между свай
эстакады.
Если трудно со мной — ничего, потерпи.
Я сама-то себе временами не рада.
……………………………………………
Нет, не дома, не возле ручного огня,
Только здесь я хочу говорить о любви.
Дошел черед, я попросил
Всего четыре метра.
Рубашку сшил и проносил,
Представь себе, все лето!
Я в ней ходил по борозде,
На лодке плыл по Каме.
И всюду спрашивали: где
Вы ситец покупали?
Нет у меня ни братьев, ни сестры.
И не было.
Пусть есть жена и дети,
Друзья… но с незапамятной поры
Мне грустно иногда на белом свете.
___
Глаза ее были безбрежны,
Мечты ее были безгрешны,
Слова ее были небрежны…
Вряд ли вы меня поймете
В ваши восемнадцать лет.
Я собьюсь на повороте
И один уйду в буфет.
Понимаешь,
Просто не могу
Я тебя представить в сапогах.
Ты говорила шепотом:
А что потом, а что потом?
Постель была расстелена,
И ты была растеряна.
Туманная
Будто бы стонет долина.
Звенит мандолина
Из дальней тайги.
Но ты, Антонина,
Стоишь, Антонина,
Глядишь, Антонина,
Не видя ни зги.
___
…Я опять вспоминаю, Чимита,
Тебя вспоминаю, Чимита,
Твои вспоминаю, Чимита,
Ночные, Чимита, глаза.
Нет, та, которую я знал, не существует.
Она живет в высотном доме с добрым мужем…
___
Слышишь? Гуси летят…
___
Весь день поют, поют, поют щеглы…
Ты, и еще твои глаза,
и я — мы будем все втроем…
___
Легкое,
белое,
беглое что-то
Наискосок
Слетало к земле…
___
Когда я жил, то думал:
«Звезды!..» —
Так ошибаешься и ты.
Пахнет парным молоком, былью и сказкой давней.
Близостью летней грозы и переменой судьбы.
Пахнет солью и грозой, йодом и судьбой.
Пахло летним сном и сыростью ночной.
Пахнет сумрак прелой голубикой.
Как много раз любовь меня спасала,
Чтоб я в себе души не затоптал,
От слабодушья, от свиного сала,
Которым я порою зарастал.
…………………………………
И захотелось тут же разбежаться
И сразу прыгнуть выше головы.
Сад мой, лес мой! В нем шумит рябина.
В нем сосняк, как зарево, рудой,
И у сáмого-самóго тына
Поднялся осинник молодой.
………………………………………
………………………………………
Нас поляны понимали.
Названья ласковые, птичьи
На ум не шли нам. Вдалеке
Мы тосковали по-мужичьи,
На грубом нашем языке.
Стал я сильным, как терн, и железным,
Словно окиси привкус во рту.
___
И таяла в области рта
Ослабшая смутная жалость.
___
Обращаюсь к друзьям
(Не сочтите, что это в бреду):
Постелите мне степь,
Занавесьте мне окна туманом,
В изголовье поставьте
Ночную звезду.
Сперва Смирнов, потом Смирнова,
Потом еще один Смирнов.
___
Бабушка моя живет на свете
Без больших запросов и затей.
Все сведены дорожной далью:
И тот, и та, и я, и вы,
И даже — к счету — поп с медалью
Восьмисотлетия Москвы…
Давай-ка, Танечка, на бревнах посидим,
Поговорим о жизни, помечтаем.
___
Помечтаем вместе, дорогая Настя,
Посидим тихонько рядом у окна.
Лучший подарок молодому переводчику — это, конечно, стихи без рифмы. На радостях иной переводчик считает, что и прочие художественные средства тоже необязательны. Если добавить к этому слабое знание языка и элемент случайности в выборе профессии, то результаты вполне естественны. Они примерно таковы.
Рассказывают, будто один редактор, начитавшись подобных «переводов» с разных языков, начал производить слова «зарубежные стихи» от глагола «зарубить». Нас это не удивляет.
Миронов — женат.
Иванов, Петров, Сидоров — друзья-приятели.
Вера — жена Миронова.
Муся — жена Иванова.
Марфа — баба. С лопатой.
Лавр Барбарисович Кипарисов — очередной профессор.
Управдом — человек будущего.
Квартира Миронова. Друзья пьют. В стороне дремлет Кипарисов.
Иванов
Миронов. Ну, ну!..
Наливают, пьют, наливают, пьют, наливают, пьют.
Петров, Сидоров
Наливают, наливают, наливают, пьют, пьют, пьют.
Вера
Сидоров. Баба!
Миронов. Моя баба!
Сидоров
Кипарисов
Сидоров
Миронов
Сидоров. На Мадагаскаре.
Миронов. Ну и черт с ней!
Пьют, наливают, пьют.
Кипарисов
Миронов. Пора!
Вера
Миронов. Ну!
Вера. Ах…
Управдом
Там же, то же и те же, кроме Миронова.
Иванов, Петров, Сидоров. С отбытием вас!
Вера
Муся
Сидоров. Эх! И зачем только людям бабы нужны?
Вера. Сейчас же уходи! И все вы уходите! Вы мешаете мне ждать!
Вот я жду полчаса, потом буду ждать час, два, три.
Я знаю, чувствую, понимаю, верю, ощущаю, сознаю, что он вернется. Я буду ждать!
Марфа
Управдом
Там же, еще через полчаса.
Вера
Сидоров. Жди, жди… А
Вера
За сценой Марфа одобрительно стучит лопатой. Входит Миронов. Он молча вынимает бутылку из книжного шкафа, папиросы из мусорного ящика, достает телефон из-за вешалки, дверную ручку из-под матраца. Долго ставит все на место.
Миронов. Ну, кажется, все!
Вера
Иванов, Петров, Сидоров. С прибытием вас!
Миронов. Я опоздал на поезд, друзья! Выпьем за дверную ручку. Она чертовски кстати дьявольски плохо отламывалась! Я часто ухожу, но прихожу еще чаще. А главное, я иду. Я иду, вот что важно! Ура!
Кипарисов
Управдом
Владимир Яковлевич Пенкин — пожилой папа.
Ева Адамовна Пенкина — пожилая мама.
Ваня Пенкин — их дочь.
Колумбия Христофоровна — акушерка.
Ирочка — ее дочь. Фифа.
Простоволосов — муж Ирочки.
Рубаха — парень.
Почтальон.
Прохожий чудак.
Кошка Пенкиных.
Комната Пенкиных. Пенкина вяжет за столом. Пенкин не вяжет (лыка) у окна.
Пенкин. Мне что обидно? Мне всё обидно.
Пенкина. Тебе всегда всё обидно.
Пенкин. Нет, ты мне скажи, почему наш Ваня вдруг юбку надел? На что это похоже?
Пенкина. Уж ты ни одной юбки не пропустишь! Смолоду таков!
Пенкин. Вот и говори с ней!
Кошка. Ку-ку-реку!
Пенкин
Пенкина. Известно что — кошка.
Пенкин. Чего ж она петухом поет?
Пенкина. Переквалифицируется, значит. Жалко тебе, что ли?
Колумбия Христофоровна
Пенкина. Сами вы кошачье отродье! Сами кукурекаете!
Колумбия. Ах, вы так! Простоволосов!
Простоволосов
Колумбия
Простоволосов. Кто-с?
Пенкин
Простоволосов. Плюньте, Колумбия Христофоровна!
Колумбия. Тьфу на вас!
Пенкина. Ах!
Простоволосов. Я подотру-с!
Ирочка
Простоволосов. Не трус, а подотру-с!
Ирочка. Значит, еще хуже? Боже мой, как низко я пала! Ах, когда мой девятый муж увидел моего двенадцатого мужа, он тогда еще сказал, что дальше будет еще хуже.
Пенкин. Ваши мужья нам без надобности. У нас свое горе.
Ирочка. Подумаешь! Простоволосов! Домой!
Уходят.
Кошка. Гав! Гав!
Колумбия
Пенкина. Где же наш Ваня?
Пенкин. Где-то наш Иван-дурак?
Ваня
Пенкина. Почему пришла? Ты пришел!
Ваня. Нет, я пришла! Папа, мама! Простите меня, мои милые старички. Двадцать лет я вас обманывала. Я не мальчик, а девочка. Я — не он, я — она!
Пенкин. Что я слышу? Он не он! Он — она! Она не он! Она — оно! Я не я и Ваня не моя!
Пенкин. Ваня, Ваня! Что ты с нами сделала!
Ваня. Папа, мама! Я не хотела вас обидеть. Я думала, смешно будет. А вышло не смешно.
Почтальон
Пенкин
Почтальон. Вам же хуже! Вам телеграмма. А с вас сто пятьдесят два грамма!
Рубаха
Ваня. Я им все сказала. Папа-мама, вот мой муж!
Пенкин. Черт с вами! Прощаю! Только чтобы тройня мне была!
Все целуются.
Чудак-прохожий
Все хором. Трид-ца-тый! Ми-но-вал!
Чудак-прохожий. Вот то-то и оно!
Мстислав Удалой — машинист на пенсии.
Майнриддер — капитан подлодки.
Жюльвернский — старпом.
Торпедюк Игнат Назарыч — круглый сирота.
Торпедюк Донат Назарыч — его брат.
Мотоциклидзе — кавказец.
Бонжур Мишель — француз.
Гаудеамус Игитур — турок.
Колобок — мальчик.
Заваруха — подводник.
Стыдоба — куплетист.
Затяжной — парашютист.
Марина — их сестра. Милосердия.
Отсек затонувшей подводной лодки. Тусклый свет электрической лампочки. По ходу действия он все слабеет и вскоре гаснет. Смутно выделяются в кромешной тьме силуэты изнемогающих героев, чуть слышен их хриплый шепот.
Майнриддер. Докладываю обстановку: настроение бодрое. Лодка лежит на дне моря. Все механизмы отказали. В левом отсеке начинается пожар. Правый отсек затоплен. Сверху нас бомбят. Снизу происходит землетрясение… Воды нет, еды нет. Кислород на исходе. А впереди еще три действия…
Заваруха. Амба!
Подлодка. Еще темнее и безвыходнее. Почти беззвучно бредит старый машинист.
Мстислав Удалой. Опять же, значит, собрал он нас, Прут то есть, в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году. Тоже пьеса была, как сейчас помню. Было нас тринадцать, ни один не ушел. Меня на руках унесли. Ну, он мне так сказал, Прут то есть: ты, говорит, старик, все равно не жилец на этом свете, потому как я тебя в следующей пьесе выведу. Уж больно ты колоритен. Вот за колорит теперь и погибаю. Не поминайте, значит, лихом.
Торпедюк Игнат. Да будет тебе земля Прутом! Хороший был машинист…
Торпедюк Донат.
Полный мрак и абсолютная безвыходность.
Мотоциклидзе
Марина
Мотоциклидзе
Марина
Мотоциклидзе
Марина. Милый…
Сверхмрак. Безвыходность доходит до предела и переходит его.
Майнриддер, Жюльвернский, Затяжной, Стыдоба, Бонжур, Гаудеамус Игитур
Колобок
Ввиду отсутствия живых героев пьеса на этом кончается.
Это было вечером, и этот вечер был похож на другие вечера, на два, на три, на пять вечеров. Шел снег. Он, как всегда, напоминал прохожим о первой любви и незаконченном среднем образовании.
Сутки первые. Освещается просцениум. На ящике с «эскимо» обнявшись сидят Любков и Зина. Оркестр тихо играет что-то такое.
Зина
Любков. А я и не думаю.
Зина. Просто каждой женщине в такую погоду хочется, чтобы на сердце тепло было. Ну, вот и… А вообще-то я — член профсоюза. И у меня нагрузка — касса взаимопомощи.
Любков. Оно и видно.
Зина. Злой ты, Сева.
Любков. Ну что ты, Зиночка…
Зина
Сутки вторые. Почти тот же вечер. Продолжает идти снег. Прохожие вспоминают, что когда-то они были дошкольниками. Любков идет через сцену, осматривается.
Любков. Сорок лет, всего каких-то сорок лет. Вот в этом доме был наш детский сад. Мне было пять, ей — тоже пять. Как ее звали? Муся? Дуся? Боже мой, как я любил ее! Как она любила меня! Наши стульчики всегда стояли рядом. И эта песенка…
Через сцену медленно идет Туся. Она недоверчиво вглядывается в Любкова.
Любков
Туся. Сева! Севочка!
Любков
Сутки третьи. Комната Туси. Опять поздний вечер. За окном все еще идет снег. На окне сидят Любков и Туся.
Туся. А помнишь, ты хотел стать академиком…
Любков
Туся. И летчиком…
Любков. Летал.
Туся. И шахматистом…
Любков. Играл…
Туся. И драматургом…
Любков
Туся. Сева, ты плачешь? Сева, что случилось?
Любков. Ничего не случилось…
В комнату вваливается совершенно пьяный Игорь с девушкой.
Игорь. Ба-ба-бабушка, я пьян! А это Ма-маруся!
Девушка. Ваш Игорь какой-то псих! Меня зовут Валя!
Игорь. Это т-тебе к-кажется…
Девушка. Абсолютный псих! Завтра зачет, а он ни бум-бум!
Любков. Это я беру на себя!
Сутки четвертые. Еще более поздний вечер. Но снег все так же идет. Та же комната, но все по-другому. Протрезвевший Игорь усиленно занимается. Валя в стороне изучает английский язык. Туся работает над собой.
Любков
Игорь. А знаете, вы — занятный дядька! С одной стороны — вроде положительный, а с другой — вроде отрицательный…
Туся
Валя. Ит из Псих-о-Пат! Энд Психо Паташон!
Все не смеются.
Любков. Ну вот что, я пошел!
Туся. Сева, ты куда?
Любков
Туся поспешно одевается.
Куда ты?
Туся. Я с тобой на крышу!
Объятие. В суматохе Игорь целует Валю.
Валя. Ахалпел? Адзынь!
Сутки пятые. Вечер, снег, крыша. Любков и Туся с лопатами.
Туся. Я всегда знала, что ты будешь выше нас всех.
Любков. Какое у тебя ухо красивое…
Дружно сбрасывают снег с крыши на прохожих. Прохожие строятся парами и организуют коллективные просмотры. Некоторые идут в кино.
Автор восторженной статьи о творчестве Я. Смелякова.