С трепетом душевным приступал я к этой книге. Потому что тема такая. Да и обстоятельства вокруг события и его главного героя сложились своеобразные. А еще потому, что в последнее время в нашей стране и за рубежом появилось немало различного рода публикаций, посвященных этому выдающемуся событию времен Великой Отечественной войны — потоплению крупного и особо ценного для фашистского рейха лайнера «Вильгельм Густлоф».

Даже краткий перечень таких публикаций внушает уважение и к героям события, и к самому событию. Посудите сами: книги «Голыми в смерть» И. Брока (ФРГ), «Ужасная ночь» К. Добсона, Д. Миллера и Р. Пэйна (Англия), «Корабельная катастрофа в ночном море у Штольпе-Банк» М. Пфитцманна (ФРГ), «Капитан дальнего плавания» А. Крона (СССР), множество статей и очерков в периодической печати. Не остались в стороне кино и телевидение. О выдающемся событии шла речь в передаче Центрального телевидения «Жизнь сверх меры», в 14-серийном телесериале «Стратегия победы» творческого объединения «Экран», в художественном фильме «О возвращении забыть» («Молдова-фильм»), в полуторачасовой телепередаче ФРГ, посвященной 40-летию разгрома фашистской Германии…

Конечно, все эти авторы по-разному — с разных сторон, с разных позиций, с разной степенью достоверности — ведут рассказ о героической атаке, названной «атакой века». А коли по-разному рассказывается, надобно расставить точки над «I», надо внести результаты позднейших исследований в то, что о событии, потрясшем рейх, писали несколько ранее советские авторы и немецкие историки Г. Шен, К. Беккер, Ф. Руге и многие другие.

Признаться, в свое время и мне довелось написать книгу «Подвиг „С-13“», выдержавшую уже два издания и (как признано участниками события и историками) оказавшуюся не только первой в СССР книгой об этом знаменательном событии, но и достаточно достоверной. Только кажется мне, что несколько сухо, сдержанно повествовалось о незаурядном событии в тех моих изданиях. А теперь, в пору гласности, захотелось побольше сказать о жизни экипажа, о жизни Александра Ивановича Маринеско, поведать наконец-то о ходе поиска материалов, о встречах и разговорах с многими-многими людьми, так или иначе связанными с подвигом и его героями.

Вот потому и предлагаю вниманию читателей новую книгу о крупнейшей нашей победе на море, книгу, основанную не только на архивных и переводных документах, но и на личных свидетельствах непосредственных участников славного боевого похода лодки, на рассказах офицеров штаба флота и штаба бригады подводных лодок Балтфлота в годы войны, на воспоминаниях друзей и боевых товарищей командира героической подводной лодки Александра Ивановича Маринеско.

Разумеется, в основных своих положениях книга эта неминуемо перекликается с предыдущими моими публикациями, так как суть события и подвига экипажа осталась неизменна, только стала она более насыщенной психологически. Должен признаться, что это в определенной мере связано с разразившимся «взрывом» публикаций негативного свойства в периодической печати в 1988 году. Таковы парадоксы нашей жизни — в ходе перестройки, борьбы за гласность и справедливость появились публикации, шельмующие героев подвига и подвергающие сомнению суть события.

Но начну я не с этого «чернильного залпа», вызвавшего детонацию широкого народного протеста.

…В ноябре 1959 года в клуб Высших ордена Ленина специальных классов офицерского состава ВМФ в Ленинграде для встречи с нами, слушателями, пришли три ветерана Великой Отечественной войны, три балтийца-подводника. Двое — в полной парадной форме, при орденах и медалях, с ярко сияющими Золотыми Звездами Героев Советского Союза. Это были Сергей Прокофьевич Лисин, бывший командир подводной лодки «С-7», которая погибла от торпед финской подлодки, и Михаил Степанович Калинин, командовавший Краснознаменной «Щ-307», оставшейся невредимой до конца войны. Рассказы ветеранов мы встретили дружными аплодисментами, так как были они яркие по форме и очень интересные по содержанию. Для нас, молодых офицеров, начинающих подводников, они были очень важны. Но встреча эта была в общем-то короткой и довольно мимолетной. Наверняка со временем она бесследно исчезла бы в глубинах моей памяти. Однако этого не произошло, так как судьба оказалась более внимательной ко мне, чем я — к встреченным людям. Кстати говоря, я благодарен судьбе за то, что жизнь не раз сводила меня с этими заслуженными людьми.

Но сегодня речь идет не о них, хотя они, безусловно, достойны большого внимания и полного уважения.

Речь идет о третьем госте встречи.

Это был средних лет мужчина невысокого роста, довольно щуплого телосложения. На лацкане его штатского пиджака тускло поблескивал орден Ленина — привинченный, а не на колодочке. То есть заслуженный еще в первый период войны.

Я тогда не понял, не разобрал его фамилию. То ли Маренко, то ли Маринченко, то ли Мариненко… Запомнилось только, что связана фамилия с морем, ведь «марине» — это флот, море, морской…

Мог ли я подумать, что это и есть будущий герой моих книг — легендарный подводник номер один, как его называли боевые друзья? Да, это был Александр Иванович Маринеско, командир прославленной Краснознаменной подводной лодки «С-13». Но тогда мне, бывшему надводнику-тихоокеанцу, совершенно не знакомому с историей подводников Балтики, фамилия эта ничего не говорила. И все-таки случайность этой первой нашей встречи близка закономерности. Я или другой автор должен был встретить прославленного героя Великой Отечественной войны, чтобы рассказать о нем другим!

Зато последующая случайность — трагическая, несуразная — выпадала из этого логического ряда. Когда я вплотную занялся поиском материалов об экипаже «С-13» (а это произошло всего через несколько лет), Александра Ивановича увидеть не смог. Он уже умер. Трудно представить всю глубину боли, разочарования, обиды от такой вести. Быть рядом с героем, с интереснейшей личностью — и не воспользоваться таким редким удачным случаем для обстоятельного разговора! Непростительные небрежность и недальновидность!

До некоторой степени оправданием мне могло быть только одно: тогда я еще не знал сути совершенного Александром Ивановичем и его экипажем подвига. Маринеско ведь не любил распространяться об этом в силу своей природной скромности. Он и на встрече со слушателями курсов отмолчался. Встал, поклонился и молча сел, хотя мы ожидали его рассказа. И только много позднее, в 1962 году, причем довольно случайно, обнаружил я ниточку, ведущую к раскрытию его тайны. Именно тайны. Иначе чем же объяснить то, что почти никто не знал о поистине небывалом, легендарном случае, происшедшем в военную годину?

Получив назначение заместителем командира по политической части одной из подводных лодок Балтийского флота, я стал серьезно изучать историю подводных сил флота, длительное время разыскивал газеты и журналы, книги и брошюры, в которых хоть что-то сообщалось о строительстве подлодок и их участии в боях. В один из дней мне повезло: я нашел брошюру Политуправления КБФ, изданную в 1958 году. Называлась она «Боевые действия подводников Балтики». По сути это была хронология, сжатая летопись времен Великой Отечественной войны. Именно в ней и обнаружил я запись, содержание которой до сих пор дословно сохранилось в моей памяти: «30 января 1945 года в районе Данцигской бухты подводной лодкой „С-13“ под командованием капитана 3-го ранга Маринеско А. И. атакован и торпедирован крупнейший лайнер фашистской Германии „Вильгельм Густлоф“…»

Говоря откровенно, этой части сообщения я не придал особого значения. Мало ли подводниками в годы войны потоплено боевых кораблей и транспортов противника? Война есть война! Правда, бросались в глаза слова информации: «крупнейший лайнер». Но, если признаться честно, я не на эти слова обратил внимание. Меня удивили, больше того — поразили слова заключительной фразы сообщения: «В фашистской Германии объявлен трехдневный национальный траур…»

Что такое национальный траур? Это значит — приспущены государственные флаги, звонят колокола церквей, закрыты все театры, кинотеатры, рестораны и прочие места развлечений, население носит на рукаве траурные повязки… И так три дня и три ночи!

Признаться, к тому времени я уже знал, что национальный трехдневный траур в фашистской Германии впервые был объявлен в феврале 1943 года, когда под Сталинградом была наголову разгромлена хваленая 6-я армия генерал-фельдмаршала Паулюса. Но ведь в ней было 330 тысяч солдат, офицеров и генералов. А этот, очередной, траур объявлен за какой-то «крупнейший лайнер». Что-то мне не поверилось в равноценность траурных почестей по поводу 330 тысяч жизней, с одной стороны, и лайнера, пусть и крупнейшего, — с другой. Стало совершенно очевидно, что сообщено не все. За этим событием — какая-то тайна.

В чем она? Кто о том может рассказать? Вот вопросы, которые у меня возникли и не давали покоя.

Разумеется, знать о сущности происшедшего могли члены экипажа подводной лодки «С-13» и, естественно, ее командир А. И. Маринеско. Могли знать офицеры штаба. И уж непременно — командующий Балтийским флотом. Наконец, должны быть документы — как отечественные, так и зарубежные, среди них обязательно — отчет командира подлодки о том боевом походе.

Надо было раскрыть эту тайну, рассказать о ней широкому кругу читателей, всему нашему народу. Надо было полнее осветить эту славную страницу боевой летописи советского флота.

Вот так и возникла необходимость в большом, длительном поиске.

Практическое выполнение этого замысла сразу же натолкнулось на препятствия. Новый просмотр газет, брошюр, а также документов Музея боевой славы ДКБФ не дал мне никаких подробностей об этом уникальном событии. Ни в газетах и журналах военного времени, ни в изданиях послевоенного периода о нем прямо не сообщалось. Естественно, все это настораживало и удивляло. Не идет ли речь о мифе, о легенде — яркой и красивой, но все-таки сказке?

Но ведь я собственными руками держал официальный бюллетень Политуправления флота! Значит, факт имел место. Он достоверен.

Подтверждение ему нашлось в одном из учебных пособий по тактике ВМФ для курсантов военно-морских училищ, где рассказывалось о характере маневрирования при атаке подводной лодкой «С-13» лайнера «Вильгельм Густлоф». Правда, там не указывалась фамилия командира лодки. Затем я нашел статью «Смелая атака» в номере флотской газеты «Страж Балтики» за август 1963 года. К сожалению, как показали дальнейшие изыскания, в той статье бывшего члена Военного совета Краснознаменного Балтийского флота в годы войны вице-адмирала Николая Константиновича Смирнова было немало ошибочного. Но дело в данном случае было не в подробностях, а в принципиальном подтверждении факта торпедной атаки, повергшей фашистскую Германию в трехдневный траур. Поразительное, невообразимое, удивительнейшее событие! Это потом я нашел еще одно важное письменное свидетельство по этому поводу — интервью, которое дал 6 мая 1965 года корреспонденту «Литературной газеты» в то время Главнокомандующий Военно-Морским Флотом СССР, Адмирал Флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков. Говоря о торпедировании подводной лодкой «С-13» фашистского лайнера «Вильгельм Густлоф», он заметил: «История всех войн на море не знает подвига, равного ему по результатам».

Потом уже, когда я серьезно занялся поисками материалов о потоплении «Вильгельма Густлофа», поисками свидетелей и участников подвига, узнал, что были у меня предшественники, были все-таки вести об этом событии. Еще в мае 1960 года в «Литературной газете» выступал писатель Александр Крон с репортажем о только что состоявшейся встрече балтийцев-подводников в Кронштадте, где было сказано много хороших слов об Александре Ивановиче Маринеско, признанном тогда «подводником номер один».

Узнал я, что в 1961 году появилось еще одно свидетельство о подвиге подводника-аса. Писатель Сергей Смирнов выступил с рассказом о герое по телевидению и радио.

Но вот ведь парадокс нашей жизни! Даже после таких авторитетных выступлений ничего не изменилось: снова завеса умолчания на много лет опустилась над подвигом Маринеско и его экипажа. Почему?

Разумеется, надо было прежде всего разобраться с самой атакой, выяснить подробности ее хода, уточнить характеристику торпедированного судна, определить, что за пассажиры были на нем.

В этом, по всей видимости, могли помочь мне данные Центрального военно-морского архива, Центрального военно-морского музея и Музея ДКБФ, ну и, разумеется, свидетельства очевидцев, участников боевого похода «С-13», прежде всего самого командира подводной лодки А. И. Маринеско.

Надо ли говорить, с какой надеждой думал я о недостающих сведениях, которые, вероятно, хранятся в сокровищницах Музея Краснознаменного Балтийского флота, Центрального военно-морского музея и Центрального военно-морского архива! Немедленно написал туда обстоятельные письма с просьбой помочь.

Дни в ожидании ответа проходили изнурительно медленно. Легко понять мое нетерпение. По наивности мне казалось, что перед моими пылкими письмами должен сразу же вспыхнуть зеленый свет. Дело-то важное, даже архиважное, как представлялось мне. Но… такова уж ошибка каждого начинающего исследователя: ему всегда кажется, что самое главное, самое важное то, что делает он, чем занят и увлечен он. А жизнь есть жизнь. Видимо, у сотрудников музеев хватало дел и без моего письма.

В ожидании ответов обратился к информации из брошюры Политуправления КБФ. Присмотрелся к фамилии главного ее героя, и вдруг меня словно озарило. Вспомнился зимний вечер 1959 года в клубе Высших офицерских классов ВМФ в Ленинграде. Вспомнился тот, третий, невнятно представленный и отмолчавшийся участник встречи. Не Маренко, не Мариненко, как уловил тогда я, а Маринеско — вот это кто был!

Теперь я с особым нетерпением ждал ответов из музеев. Через несколько недель прибыло первое письмо — из Таллинна, из Музея КБФ. «Уважаемый товарищ Геманов! — писал начальник музея подполковник Владимир Иванович Гринкевич. — К сожалению, мы не имеем никаких данных о запрашиваемом Вами событии. Если Вы узнаете подробности, сообщите, пожалуйста, нам…»

Вот те на! В музее флота нет ничего о событии, и не рядовом, происшедшем на этом флоте?!

Наконец прибыл ответ из Центрального военно-морского музея.

Итак, передо мной оказалась долгожданная ниточка. Можно написать по указанным адресам письма, попросить героев рассказать о себе, о знаменитой атаке. Но даже для меня, начинающего историка, не было секретом, что многие, очень многие фронтовики не любят писать. Тем более о себе, о своем вкладе в победу. С одной стороны, излишняя скромность, щепетильность настоящих героев в вопросах заслуг и славы; с другой — нежелание и неумение излагать на бумаге подробности событий и свои действия. Лучшее, что возможно в этом случае, понимал я, — личная встреча, разговор по душам. Надо ехать в Ленинград!

Легко сказать: надо в Ленинград. А как практически реализовать такой план? К этому времени я уже был переведен служить в редакцию флотской газеты «Страж Балтики», в которой прежде не раз выступал со статьями и корреспонденциями, стихами и заметками. Мне казалось, это даже к лучшему: поиск материалов о героизме балтийцев в годы Великой Отечественной войны — прямой долг военных газетчиков, их родное дело. Так казалось мне, начинающему журналисту. Однако недельные, месячные и перспективные планы редакции, требовавшие не столько материалов военных лет, сколько вестей об учебных буднях, постановочных и аналитических статей о нынешней жизни военных моряков, диктовали свое. Ведь корреспондентов в редакции очень мало. Все же я решился обратиться к главному редактору газеты капитану 1-го ранга Филиппу Федоровичу Камойлику. Сам бывший фронтовик, участник Великой Отечественной войны, он сразу же понял меня и одобрил мой план.

— Добро. Только могу дать всего трое суток…

Лучшего я и не смел ожидать.

Ленинград послевоенный! Если в первые годы в нем восстанавливались разрушенные здания, ремонтировались мосты и трамвайные пути, засыпались воронки от фашистских бомб и снарядов, то теперь здесь шло огромное строительство. Росли новые корпуса заводов и фабрик, возникали новые жилые кварталы — десятки больших высотных домов с магазинами, кинотеатрами, больницами. Из прежде перенаселенных старых домов центра все больше жителей перебиралось в новые квартиры севера, северо-востока, юго-запада.

Ленинград в общем-то я немного знал. Первое знакомство состоялось летом 1947 года, когда делал попытку поступить в Военно-морское подготовительное училище, потом учился на политфакультете специальных классов.

«Куда же направиться прежде всего? — размышлял я. — Вероятно, логичнее начинать с Васильевского острова, ведь там находятся двое из известных музею членов экипажа…»

Как я полагал, такое решение было оптимальным еще и потому, что на Васильевском острове размещается и сам Центральный военно-морской музей. Можно сразу же посоветоваться с его сотрудниками, попросить помощи…

Медленно, невообразимо медленно, как мне казалось, двигался автобус. Но вот наконец промелькнули металлические переплеты моста Лейтенанта Шмидта, правый поворот, остановка. Вот они, знаменитые Ростральные колонны, а напротив — здание музея. Это главные мои ориентиры. Отсюда идти только пешком, иначе не найду нужные дома на 8-й линии и Среднем проспекте. Огибаю, оставляя слева, здание музея. Средний проспект. Вот и дом 35 — четырехэтажное серое здание. Довольно мрачный, сырой подъезд. Звоню в квартиру, взволнованный, внутренне напряженный. «Что меня ждет? Кто встретит? Как начать разговор?»

— Вам кого? — спрашивает приоткрывшая дверь женщина.

— Товарища Филова.

— Филов здесь не живет…

— А где?

— Не знаю!

Вот те на! Непредвиденное обстоятельство. Что же теперь делать, где искать его? А может быть, сначала проверить второй адрес, благо он поблизости? Потом уж снова возвратиться к поиску Н. А. Филова…

Признаюсь сразу, в тот раз ничего я о Николае Александровиче не узнал. Лишь позднее, когда установилась связь со многими членами экипажа «С-13» и был уточнен список участников легендарного боевого похода, оказалось, что капитан-лейтенант Филов в годы войны был комиссаром на одной из «щук», что к «С-13» он никакого отношения не имеет. Тем более к тому времени капитана 1-го ранга запаса уже не было в живых…

Итак, на поиск 8-й линии!

Несколько кварталов преодолены в считанные минуты. Вот и дом 27, квартира 5. Легко понять мое состояние после неудачи с адресом Филова.

— Павел Иванович Замотин? — Пожилая женщина сочувственно смотрит на меня. — Нет его. Переехал на новую квартиру.

— А вы не знаете его адреса?

— Откровенно говоря, не интересовалась. Да вы спросите в адресном бюро.

Тоже верно. Как это я не догадался?! Правда, возникло сомнение: пока доберусь до справочного, потеряю немало времени. Может быть, пока заняться оставшимися двумя адресами, а потом уж вернуться к поиску Замотина? Так и решил, и, как оказалось, правильно. Потому что позднее узнал, что Павел Иванович был командиром группы движения подводной лодки «С-13», но задолго до боевого похода, о котором будет рассказ. В конце 1943 года он убыл на другую лодку.

А время летит. Время мчится. Уже вечер на дворе. До искомых квартир, как мне объясняют прохожие, — расстояние немалое. Надо торопиться.

Спешу в Перевозный переулок. Но надо же так не везти! И этот адрес не принес радости встречи.

— Михаил Геннадьевич Золотарев уехал в командировку, — отвечают мне.

— Куда?

— На одну из строек в Сибири. Он ведь гидростроитель…

Мои мысли были настроены только на разговор с Золотаревым, а потому я даже и не подумал, что многое, очень многое могли мне рассказать о Михаиле Геннадьевиче его родные. Подумал я об этом только тогда, когда втиснулся в трамвай, торопясь по четвертому адресу. Несколько отвлекаясь, могу пояснить, что Михаил Геннадьевич был членом экипажа «С-13», но в боевом походе, о котором идет речь, не участвовал. Об этом мне рассказали позже его боевые друзья.

Оставалась одна-единственная, последняя надежда. Внутренне волнуясь, нажимаю кнопку звонка квартиры на улице Радищева.

— Вам Владимира Александровича Курочкина? Так он переехал…

— Куда?!

— На улицу Верности. Это, знаете, за Финляндским вокзалом, в районе новостроек…

Уф! Кажется, повезло…

Когда дверь мне открыл атлетически сложенный мужчина лет сорока, с пышными темными усами и внимательным взглядом живых серых глаз, я сердцем почувствовал: он! И не ошибся. Это был бывший командир отделения торпедистов подводной лодки «С-13».

Беседа с ним, поначалу взволнованно-сбивчивая, продолжалась несколько часов. Уже не раз из кухни заглядывала в комнату его жена, приглашая к столу, а мы все не могли остановиться. Старшина 2-й статьи запаса как бы заново переживал события того легендарного похода, снова видел себя нажимающим стрельбовую рукоятку воздушного баллона, пустившую в победный путь торпеды с надписями, выведенными белой краской: «За Родину!», «За советский народ!», «За Ленинград!» Он заново переживал давние объятия друзей, рукопожатие командира, радость большой победы.

— Что вы, Владимир Александрович, можете рассказать о самой атаке?

— А знаете, почти ничего. Ведь на подводной лодке у каждого человека определен боевой пост, на котором нужно находиться во время тревоги. Никаких передвижений, а тем более выхода наверх во время преследования лайнера и его торпедирования не могло быть. Так что о ходе атаки знал я со слов комиссара, капитан-лейтенанта Бориса Сергеевича Крылова. Он заходил в отсек перед самой атакой. Объяснил, что обнаружили огромный лайнер, что охрана у него большая, а потому командир принял рискованное решение — атаковать со стороны берега. А потом, помню, дизели дали полный ход, началась погоня. Сейчас даже не могу объяснить этого, но захватил настоящий азарт. Кажется, никогда так тщательно не готовил торпедные аппараты к стрельбе. Наконец — залп! Мне довелось дергать стрельбовые рукоятки, а потом лихорадочно соображать, что же случилось с четвертой торпедой, не вышедшей из торпедного аппарата. А фашисты тогда здорово нас бомбили — как-никак огромный лайнер пошел на дно! Однако командир сумел лодку спасти хитроумным маневрированием…

— О чем осталось самое яркое впечатление по ходу атаки?

— Пожалуй, о случае с четвертой торпедой. При атаке в носовом отсеке находятся командир торпедно-артиллерийской боевой части и два торпедиста. Так вот, капитан-лейтенант Константин Емельянович Василенко получил по переговорной трубе приказание: «Носовые… пли!» Я дернул рукоятку раз, другой, третий, четвертый — стрельбу производили вручную. Все шло нормально. Сработал автомат-коробка. Чувствую — толчок, второй, третий… Три торпеды вышли. А где же четвертая? Вышла или нет? Если вышла — как же я толчка не уловил? Если не вышла, то в каком она положении? Не дай бог, если не полностью вышла, зацепилась! Это ведь страшная опасность для лодки, для экипажа…

— Владимир Александрович, — нетерпеливо прервал я его, — об этом мы еще обязательно поговорим. Но сейчас я в цейтноте. А мне хотелось бы узнать адреса еще кого-либо из членов экипажа…

Бесцеремонное вмешательство мое сбило Курочкина и, видимо, обидело. Он помолчал немного, пересиливая себя, затем сказал:

— Знал адрес командира, бати нашего. Жил он на Петроградской стороне, на улице Олега Кошевого, семнадцать, квартира тридцать два. А сейчас наверняка знаю адрес бывшего штурмана — Николая Яковлевича Редкобородова. Совсем недавно встретил его, поговорили…

— А где он живет?

— Улица Карташихина, тридцать один, квартира сто тридцать восемь. Это на Васильевском острове…

И на этот раз мне повезло: я застал Николая Яковлевича дома. Он только что пришел с работы из научно-исследовательского института. Пришла и его супруга — работник одного из райисполкомов города…

Разговор поначалу не клеился. Николай Яковлевич, это явно ощущалось, был настроен предубежденно. Говорил сдержанно. В подробности не вдавался. Словом, откровенного разговора не получалось. «В чем дело, — размышлял я, — что тому причиной?»

Только много позднее стало мне известно, что членов экипажа «С-13» уже в то время основательно тяготила непонятная, необъяснимая, неизвестно как и зачем возникшая странная завеса умолчания. Не только над командиром, имевшим, как потом я узнал, определенные прегрешения перед командованием, но и над подвигом экипажа, над людьми Краснознаменной лодки. Легко понять их состояние, отсюда и поведение Николая Яковлевича.

В ходе дальнейшего разговора Редкобородов постепенно оттаял. И тут выяснилась любопытная подробность: в Ленинграде, Кронштадте, Ломоносове — словом, в городе и его окрестностях живет около двадцати членов экипажа «С-13»! В самом Ленинграде — бывшие командир торпедно-артиллерийской боевой части Константин Емельянович Василенко, командир электромеханической боевой части Яков Спиридонович Коваленко, старшины команд Михаил Герасимович Колодников, Павел Гаврилович Масенков, Василий Иванович Поспелов, командиры отделений — уже знакомый нам Владимир Александрович Курочкин, Петр Тихонович Плотников, Василий Ильич Прудников, матросы Михаил Дмитриевич Иноземцев, Максим Алексеевич Марсуев, Василий Васильевич Бородулин, а в Кронштадте живут и трудятся на Морском заводе бывшие трюмные машинисты Алексей Тихонович Астахов, Федор Иванович Данилов и Василий Спиридонович Пархоменко…

Вот бы собрать их всех вместе, поговорить о знаменитом боевом походе, о нынешней жизни героев. Но когда? Время — словно шагреневая кожа: его все меньше и меньше. Истекают третьи сутки.

Пришлось ограничиться встречей с теми, кто мог собраться в самое короткое время.

— Рассказать об экипаже? — повторяет мой вопрос Николай Яковлевич. — С удовольствием! Если бы вы знали, какой это был коллектив — дружный, спаянный, отлично владеющий своим оружием. Да что там был! Он и сейчас такой же дружный. Встречаемся довольно часто, знаем о жизни и работе друг друга. Если есть необходимость, помогаем. Вообще-то судьба нашей лодки удивительна. Ведь она единственная из «эсок» Балтики осталась в боевом строю. Все остальные погибли — одни на минах, другие от торпед или бомб врага. А вот «тринадцатая» сумела выйти живой из всех испытаний. Из всех!

Спрашиваете — почему? Да потому, что командир у нас был замечательный — грамотный, расчетливый, находчивый. Моряк до мозга костей, как говорят. Ну и строгий. А вместе с тем заботливый. Недаром все матросы и старшины звали его батей. Это, я вам скажу, очень лестная оценка! Так что Александр Иванович был настоящим моряком и командиром, как говорится, от бога!

Правда, в последнее время о нем ходит много всяческих легенд. Вероятно, были у него и какие-то недостатки. Но не нам, подчиненным, судить его. Да и ничего мы не знали о том доподлинно. Хотя и догадывались, что иногда было не все благополучно у него…

— Николай Яковлевич, а не могли бы вы пояснить, в чем суть подвига экипажа?

— Суть… — Редкобородов на секунду задумался. — Суть подвига, как я полагаю, двоякого рода. Есть суть физическая — потопление дьявольски ценного для фашистов лайнера. А еще есть суть психологическая — атака была совершена в немыслимо трудных условиях, при почти стопроцентной вероятности гибели лодки, а значит, и всего экипажа. И еще один, так сказать, нюанс, объясняющий огромную ценность лайнера. Вы знаете, какой был состав пассажиров лайнера?

— Нет.

— Тогда слушайте…

И я услышал потрясающий рассказ, который изложу позднее. Сейчас же позволю себе продолжить повествование о нашей беседе.

— Ну а что вы можете сказать о других членах экипажа?

— Я полагаю, о бывшем инженер-механике лодки Якове Спиридоновиче Коваленко рассказывать не надо: он живет в Ленинграде и сам расскажет о себе. Да и Константин Емельянович Василенко, бывший командир торпедно-артиллерийской боевой части, здесь. А вот о бывших моих подчиненных, о рулевых-сигнальщиках, тем более о тех, которые в Ленинграде не живут, расскажу с удовольствием.

Прежде всего — об Анатолии Виноградове, бессменном нашем комсомольском секретаре. Это был самый молодой член экипажа, отменный специалист, весельчак… А ведь детство у него было суровым: умерли родители, воспитывался у тетки. Рано пошел работать. Словом, радостей видел мало. Видимо, потому так ценил он шутку, песню, дружеский розыгрыш… Это он в памятную для всех нас ночь обнаружил в сплошной мгле, в снежных зарядах далекие огоньки лайнера… А взять командира отделения Александра Волкова. Совершенно незаменимый человек — ночью он видел лучше, чем днем. Участвовал во всех боевых походах лодки. Недаром у него награды, каких удостоены далеко не все, — орден Ленина, орден Красного Знамени… Ну, наверное, нельзя не сказать и о самом старшем по возрасту — об Иване Антипове. Он до прихода на лодку успел повоевать на берегу, в морской пехоте, награжден медалью «За отвагу». Кстати, в нашем экипаже он был не один такой. Еще один рулевой-сигнальщик — Геннадий Зеленцов — участвовал в боях на сухопутье, отличился на подступах к Ленинграду…

— А о себе хоть немного.

— Так что о себе говорить-то? Родился в приморском городе Николаеве. Окончил Высшее военно-морское училище имени Фрунзе как раз накануне войны. В первые ее годы был штурманом на «малютке», а в марте сорок третьего назначен на «тринадцатую». Вот и все, пожалуй… Скупо? — улыбнулся он, заметив мою растерянность. — Надеюсь, обо мне скажут другие…

Вот она, я уже улавливаю, замечаю, — характерная черта членов экипажа «тринадцатой» — скромность, неумение и нежелание говорить о себе!

Потом, когда во время очередных командировок и отпусков мне доводилось встречать других матросов, старшин и офицеров «С-13», этот вывод неуклонно подтверждался. Подводники с «С-13» умели воевать, умели отдавать все силы и знания, всю душу свою вкладывали в дело, которому их учили, не жалели даже жизни своей ради победы над врагом. А вот рассказать о себе громче и ярче — так сказать, «подать себя» как следует — не умели и не хотели.

Может быть, потому так долго не было рассказа о подвиге, до сути которого я добирался сейчас с таким трудом?..

Я был наивен, думая так. Я и не предполагал тогда даже, что эти трудности далеко не самые главные…

Итак, поиск шел своим чередом. В редкие часы отдыха от основной работы я сочинял письма тем членам экипажа подводной лодки, адреса которых успел установить. Находясь в командировках и очередных отпусках, старался встретиться с будущими героями книги и членами семей умерших подводников. По-прежнему рылся в газетах времен войны и нынешних, в журналах и брошюрах, просматривал переводную литературу в поисках каких-либо дополнительных сведений. Ведь как играет порой небольшой, малозаметный, на первый взгляд, штришок, когда ложится он именно на свое место, как расцвечивает, как раскрашивает он все полотно рассказа о людях и событиях!

И штрихи такие находились со временем, но с трудом.

Постепенно вырисовывалась обстановка тех дней, становились более понятными условия базирования «С-13» в Ленинграде, Кронштадте и финском порту Турку. Обрастали подробностями биографии членов экипажа. После многократных проверок и перекрестных перепроверок уточнялись факты из жизни подводников на корабле и в базе…

Короче говоря, материал в основном был уже собран. Мне все яснее становился план дальнейшей работы над книгой. К тому времени я уже твердо решил, что результаты поиска обязательно надо опубликовать. Но предварительно следовало с ними познакомить военных моряков-балтийцев. С этой целью решил поместить несколько глав будущей книги на страницах флотской газеты «Страж Балтики».

Идея эта была благосклонно встречена ответственным редактором Филиппом Федоровичем Камойликом.

Вскоре четыре главы книги предстали перед флотскими читателями.

Реакция была почти однозначная: поток писем матросов, старшин, офицеров, школьников — членов их семей. Начались активные письменные и устные расспросы и запросы. Среди них оказалось письмо, особенно обрадовавшее меня. Адресовано оно было редактору газеты.

Надо ли говорить, что в тот же день пакет с газетами уже полетел в Ленинград. Интерес военно-научного общества ЦВММ радовал не только как факт сам по себе. Он открывал определенные перспективы для сотрудничества с ветеранами Военно-Морского Флота в большой поисковой работе. И вместе с тем он говорил о том, что я на верном пути, что выбранный мною герой, его жизнь и подвиги достойны широкой пропаганды, пользуются вниманием широкой аудитории.

В общем-то будущее показало, что все это верно. Многочисленные письма моряков-балтийцев и членов их семей говорили, что они единодушны в оценке публикаций, в оценке героя и его дел. Читатели ждали книгу.

Но не все было гладко. Некоторое время спустя в редакцию газеты зашел приехавший в Калининград по своим издательским делам командующий Краснознаменным Балтийским флотом в годы войны адмирал в отставке Владимир Филиппович Трибуц. Состоялся большой заинтересованный разговор журналистов с гостем. В ходе его затронута была тема героизма подводников Балтики в Великой Отечественной войне. Коснулись мы и подвига экипажа Краснознаменной подводной лодки «С-13». И тут я услышал неожиданное и категоричное заявление Владимира Филипповича, обращенное ко мне:

— Ни в коем случае не пишите о Маринеско!

— Почему?

— Помнится, в годы войны мне докладывали, что у него были недостатки и упущения. Причем серьезные. Как же мы будем воспитывать людей на его примере?

— А какие недостатки были у Маринеско?

— Пьянство!

Что ж, аргумент был очень серьезный. Он логично объяснял позицию адмирала. И все-таки что-то не нравилось мне в этой жесткой позиции, было в ней что-то недосказанное и, как мне казалось, недоказанное. Захотелось убедиться в правильности довода, потому что из личного опыта знал, как порой внешне правильные формулировки, выдержанные в нужном тоне, сказанные вроде бы к месту и в соответствующей обстановке, не играют положительной роли, так как не соответствуют правде жизни, противоречат истине.

Какова же была на самом деле правда жизни? Нет ли здесь каких-то наслоений?

Выяснить, уточнить, поставить все на свои места в запутанном, обросшем домыслами и догадками деле — такая задача встала передо мной со всей пугающей очевидностью. Почему? Да потому, что к этому времени мне довелось ощутить, почувствовать, что все, связанное с Александром Ивановичем Маринеско, осложнилось громоздкой, сложной и непробиваемой позицией, занятой по отношению к герою рядом лиц, имевших довольно высокое положение. Кем, чем и как была навязана эта позиция? Когда и в силу чего возникла? Какую истинную цель преследует? Ответа на эти вопросы я не находил, сколько ни бился. Никто не мог точно объяснить причин умолчания подвига, многозначительно пожимали плечами да показывали пальцами вверх — там, мол, ищите!

Разумеется, такое положение дел вызывало у автора определенную долю пессимизма. Тем более что могучая сила авторитетов давила на психику людей, которым предстояло работать с ожидающей выхода в свет рукописью, заставляла их оглядываться, до некоторой степени подстраховываться: «Мало ли что, а вдруг?..» Пессимизм усугубился, когда я обратился к командующему Балтийским флотом адмиралу Александру Евстафьевичу Орлу, в годы войны бывшему командиром дивизиона, в который входила «С-13». Хорошо знакомый мне лично, много раз беседовавший со мной о подводниках адмирал на этот раз отмолчался. Спустя некоторое время к нему, ставшему уже начальником Военно-морской академии, я послал письмо с просьбой поделиться личными впечатлениями об Александре Ивановиче как о командире и человеке. В ответ — ни слова, даже формального, сухого, — ничего!

В общем-то умолчание — тоже определенная позиция, и довольно красноречивая.

И тогда во мне заговорило упрямое желание добиться своего: лично разобраться, установить, убедиться, чтобы воздать должное герою. А то, что Александр Иванович настоящий, не надуманный, не назначенный приказом герой, у меня к тому времени не было сомнения. Потому что десятки встреч с членами экипажа «С-13» — матросами, старшинами и офицерами, разговоры с работниками штаба бригады и командирами подводных лодок, такими, в частности, как Герои Советского Союза М. С. Калинин и С. П. Лисин, орденоносцы А. М. Матиясевич, Е. Г. Юнаков, В. Ю. Браман и другие, показали лицо настоящего Маринеско — прямого, честного, открытого, не терпящего в отношениях фальши, лжи и двуличия, человека дружелюбного и компанейского. К нему никак не подходило короткое, как удар хлыста, словцо «пьянство».

Да, он не чурался «наркомовских» ста граммов. Да, на берегу, особенно после трудных, но удачных боевых походов, получив так называемые «призовые» деньги за потопленные вражеские корабли, он обрастал шлейфом «друзей» на час и тогда не ограничивался «наркомовскими». Но не вина его в том, а беда. Других он мерил по себе, а сам был без «двойного дна», весь нараспашку. Потому и обманывали, и подводили его. Это очень помешало герою в службе. Испортило ему жизнь. Приклеило расхожий ярлык на оставшиеся дни. И еще горько аукнулось после трагической смерти героя…

Не перестаешь удивляться тому, как все-таки живы порой, как упрямы бывают сложившиеся представления некоторых людей! Хорошо еще, если мнения эти остаются только их достоянием, не оказывают негативного влияния ни на кого и ни на что. К сожалению, в жизни получается иначе.

Конечно, если у человека сложилось мнение на основе непосредственного опыта, личных наблюдений, его следует уважать, считаться с ним. А если представления и мнения эти производные, со слов других людей? Пусть даже людей, чья принципиальность, честность, порядочность не вызывали до того сомнений. Уже это ущербно, так как мнение-то не личное, а приносное. И более того — ущербно и даже преступно, потому что зачастую такие вот «сообщения», принятые на веру, неподтвержденные, к тому же вызванные неизвестно какими причинами, играют зловещую роль. Приобретая характер некоего документа, они утверждаются на определенное время, держатся цепко, становясь на удивление живучими. В свою очередь, это держит доверившихся людей в плену ложных представлений, мешает им усомниться в правильности услышанного, в его соответствии истине.

Нет, далеко недаром до сих пор еще подобные мнения и представления господствуют в умах людей, не дающих себе труда вернуться к исходному рубежу своего познания, заново, а вернее, наконец-то проанализировать то, о чем им было сказано ранее. Сказано, вполне возможно, сгоряча, под настроение, а то и просто по злому умыслу. Ошибка или добровольное заблуждение, закрепившиеся в умах и сердцах людей, долго мешают восторжествовать правде, справедливости, воздать должное достойным.

И еще одно соображение. Случается, что в основе искаженного представления о человеке и его истинной ценности лежит действительный факт, какой-либо случай из его жизни, волею злого или ленивого ума возведенный в высокую степень. Факт этот, по сути своей ни в коей мере не сравнимый по значимости со всем, что сделано этим человеком во имя и на благо коллектива, общества, Родины, обрастает небылицами и домыслами, превращается в ползучую легенду, всю жизнь преследующую его. Уже это само по себе кощунственно и преступно, потому что в результате калечится судьба человека. Но даже преступление по отношению к личности теряет в весе, если мы учтем тот моральный и материальный урон, который несет общество из-за искажения истины: страдают интересы дела, которому этот человек служил, отдавая все силы, знания, умения, вкладывал душу.

Надо ли удивляться, что в силу таких вот обстоятельств широкие слои населения подчас совсем не знают о сути тех славных дел и событий или же получают о них искаженное представление.

Именно так случилось с Александром Ивановичем Маринеско. Достаточно перелистать страницы газет «Красная звезда» и «Страж Балтики» за 1988–1989 годы, в которых появились статьи, порочащие подвиг экипажа «С-13», написанные тенденциозно и некомпетентно.

Однако, хотят того или не хотят невольные или заведомые виновники, историческая справедливость должна восторжествовать. История — дама капризная, но справедливая. Вот какие мысли одолевали меня, когда размышлял я о сути и подоплеке мнений Владимира Филипповича Трибуца и Александра Евстафьевича Орла, резко контрастировавших с удивительно единодушным мнением, так сказать, рядовых подводников, откликнувшихся на первые очерки о моем герое.

Да, начинать работу над рукописью приходилось в условиях, далеко не способствовавших успеху. И все-таки в душе моей с каждым днем крепла вера в правильность принятого решения. Главное — я был убежден в своем герое: в его беззаветной преданности Родине, искреннем стремлении внести посильный вклад в разгром врага, в его профессиональном мастерстве и командирской грамотности, в его человечности и доброте к людям, в цельности его натуры, в его правдивости и стремлении к справедливости.

Разумеется, я не видел его этаким ангелом во плоти, идеалом. Как говорится, и на солнце есть пятна. Но все негативное, все мелкое, наносное у героя моего терялось на фоне главного, основного — глубокого патриотизма мужественного человека, поднявшегося до высот самопожертвования во имя своего народа. Человек с ущербинкой, тем более с глубоким пороком на такое не способен.

А если это, главное, не вызывает сомнения, то разве могут «мелкие брызги» проступков героя и чьи-то амбиции помешать созданию образа человека, которого по масштабу подвига впору называть не только национальным, народным героем, но и вполне официально — Героем Советского Союза?! По его заслугам, по праву высшей справедливости!

Как написала мне (уже после выхода в свет первых моих материалов о герое) сотрудник Кронштадтского филиала Центрального военно-морского музея Лидия Ивановна Токарева: «Да, покойный Александр Иванович Маринеско ангелом не был, как и те, другие, отразившие натиск фашистской Германии и побившие ее. Но мы славим подвиг во имя победы, и народная мораль (самая высшая инстанция) начисто отметает всякие слухи, измышления и доводы… Наказание за проступки Маринеско получил. Точка! Сорок лет прошло с тех пор. Человек в могиле. Свои пороки он унес с собой, и больше они никому не мешают. Остались подвиги его. И народ славит эти подвиги, ибо они и есть то истинное, что нужно ценить и уважать. Слава А. И. Маринеско еще только разгорается. И если до сих пор отважным подводником интересовались только свои, то теперь многие иностранцы, бывая в музее, обязательно задают вопрос о нем… Пройдет еще немного времени — и слава о подвигах отважного моряка обойдет Европу и Азию, зашагает по всему земному шару. Я верю!..»

В общем-то написанное Лидией Ивановной подтверждается — могу заверить в том на основе личного общения с тысячами людей, а еще — на основе огромного числа свидетельств письменных, а также телефонных звонков, в том числе и из-за рубежа…

А теперь, когда в результате большой поисковой работы, многих бесед и длительной переписки с членами экипажа «С-13», поисков в архивах и переводной литературе стала известна подоплека случившегося в том январско-февральском походе, понятна стала причина истерик в правительственном бункере рейха. Совершенно логичным показалось мне разобраться теперь в личном вкладе каждого члена экипажа в общий подвиг. Разобраться в характере их боевой работы, последовательно и планомерно изложить этапы жизни коллектива подводников, закономерно приведшие их к высотам боевого мастерства, к апофеозу мужества и самоотверженности. А параллельно искать нужные сведения в переводной и оригинальной зарубежной литературе.

Кстати говоря, именно в зарубежной литературе найдено было первое свидетельство (в книге «Гибель „Вильгельма Густлофа“» Г. Шена, ФРГ) о том, что же из себя представлял лайнер, из-за которого поднялся в фашистской Германии такой переполох.

Считаю, что, прежде чем приступить к рассказу о подробностях героической «атаки века», следует рассказать о том, что представлял собою лайнер, о котором идет речь.

Просматривая многочисленные иностранные источники, в которых так или иначе освещалась знаменитая атака подводной лодки «С-13» и вообще боевые действия советских подводников, в книге немецкого адмирала Фридриха Руге «Война на море. 1939–1945 гг.», выпущенной Воениздатом в 1957 году, наткнулся я на такие слова: «В последний год войны самые большие задачи выпали на долю военно-морского флота в Балтийском море. Морские операции определялись здесь обстановкой на суше. В отдаленных от берега районах русские продвигались всегда быстрее, чем по побережью, отрезая отдельные участки фронта, которые флоту приходилось затем снабжать, а также и эвакуировать».

Упоминание об эвакуации навело меня на мысль о том, что надо сухие строки исторической справки наполнить не только конкретным фактическим содержанием, но и сопутствующими ему красками. Ведь мне в принципе было известно о настоящем бегстве, в которое превратилась эвакуация гитлеровцев из Данцига.

Дело в том, что в самом начале 1945 года на Восточном фронте у гитлеровцев сложилась почти катастрофическая обстановка. Верховное Главнокомандование Советских Вооруженных Сил получило 6 января паническую телеграмму премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля. В двухтомнике «Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентом США и премьер-министром Великобритании» приведен такой текст: «Лично и строго секретно. От Черчилля маршалу Сталину. На Западе идут очень тяжелые бои, и в любое время от Верховного командования могут потребоваться большие решения. Вы сами знаете по Вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы…

… Я буду благодарен, если Вы сообщите мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января и в любые другие моменты, о которых Вы, возможно, пожелаете упомянуть. Я никому не буду передавать этой весьма секретной информации, за исключением фельдмаршала Брука и генерала Эйзенхауэра, причем лишь при условии сохранения ее в строжайшей тайне. Я считаю дело срочным».

Уже назавтра Черчиллю поступило ответное послание. «Мы готовимся к наступлению, — телеграфировал маршал Сталин, — но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему Центральному фронту не позже второй половины января».

После обмена посланиями не прошло и недели, как 13 января 1945 года Советская Армия поспешила на помощь англо-американскому десанту в Арденнах, попавшему в декабре сорок четвертого года в «клещи» немецких танковых дивизий генерал-фельдмаршала Рундштедта. Началось новое генеральное наступление советских армий на всем фронте от Черного до Балтийского моря, в результате которого в районе Кенигсберга — Данцига была прижата к морю огромная группировка фашистских войск. Попытки ее вырваться не увенчались успехом, а положение окруженных ухудшалось с каждым днем. И тогда — было это 20 января 1945 года — в ставке Гитлера состоялось специальное совещание.

Единственное решение, утвержденное фюрером, гласило: в кратчайший срок собрать в Данциге максимальное количество транспортных судов, погрузить на них наиболее ценные кадры и в охранении боевых кораблей вывезти в западные порты Германии — Киль и Фленсбург…

Словом, эвакуация. А как она происходила, какая атмосфера царила при этом, я мог представить, лишь дополнив сухую справку определенной дозой фантазии. Правда, как оказалось позднее, особо фантазировать не было необходимости: немецкие историки Гейнц Шен в книге «Гибель „Вильгельма Густлофа“» (1959), Каюс Беккер в книге «Военные действия на Балтийском море» (1960), Мартин Пфитцманн в журнале «Марине» (1975. № 3—10), писали в общем-то то же самое, почти один к одному.

… Данцигский порт опоясан двойной цепью солдат. Серо-зеленые фигурки видны не только возле входных ворот. Их живая цепочка протянулась и вдоль высокой каменной стенки, преграждающей путь к причалам. Солдаты стоят не шевелясь, не стряхивая черные снежинки, обильно и плавно сыплющиеся на плечи, рукава, воротники шинелей, лица. Черные снежинки — это пепел от канцелярских архивов. Уже двое суток в глубине порта за пакгаузами жгут огромные горы бухгалтерских книг и разноцветных папок.

Для солдат это верный признак того, что дела плохи. Настолько плохи, что впору думать, как спасаться…

Спасение! Мысль о нем не покидает ни одного из стоящих в оцеплении солдат. Но где оно, спасение? В чем оно? Кто и как его принесет? Не обречены ли безмолвные стражи порта? Спросить они не имеют права. Это категорически запрещено. Да и не у кого. Даже офицеры в растерянности. Остается только надеяться на чудо и исполнять свой долг. Исполнять безропотно, без вопросов и размышлений. Потому что солдаты хорошо знают, как поступают с теми, кто имел неосторожность пожаловаться, что надоело воевать, что не видит выхода, что сопротивление только увеличивает количество жертв. От Данцига до Готтенхафена тянется аллея вековых деревьев, на которых висят трупы солдат одной из армейских частей, обвиненных в трусости и предательстве рейха.

Нахмурены солдатские лица. Сумрачны взгляды. Боязно солдатам. Однако «порядок и послушание — прежде всего»! И потому подрагивающие пальцы солдат лежат на спусковых крючках автоматов. Солдатам доверен ответственный пост. Их долг — выполнить приказ, зачитанный хмурым высоким штурмбанфюрером, выполнить во что бы то ни стало.

— Я лично вздерну того из вас, кто плохо выполнит свой долг и пропустит на территорию порта хоть одного постороннего! — подчеркнул штурмбанфюрер в заключение. — Вам доверено выполнить задачу особой важности. Горе тому, кто не оправдает доверия фюрера!

… Крепнет январский ветер. Зло сечет глаза перемешанная с пеплом мелкая снежная пыль. Зябко. Переминаясь с ноги на ногу, солдаты внимательно следят за подступами к порту, за дорогой, по которой сплошным потоком мчатся легковые машины. И все — в порт. Солдаты понимают: легковые машины — значит, едут партийные бонзы, фюреры разных рангов, генералы и офицеры. «Что это значит? Почему? Зачем? Неужели эвакуация?» При этой мысли солдаты ежатся от страха. «Если важных господ тысячи, то куда деваться нам, рядовым?»…

Исподтишка оглядываясь, сквозь ажурную вязь стальных ворот видят солдаты еще одну живую цепь — цепь черных шинелей, протянувшуюся вдоль забора с внутренней стороны. А дальше — огромный теплоход, покрытый черно-желто-зелеными пятнами камуфляжа.

Около него, занявшего чуть не половину причальной стенки, тоже черная цепь шинелей — эсэсовцы. На кормовой части, на крыле мостика и носовой части борта теплохода яркая надпись готическими буквами, видимая даже от портовых ворот, — «Вильгельм Густлоф».

Как-то их, солдат охранной роты Данцигского порта, водили на этот теплоход на экскурсию. Показывали просторные двух- и четырехместные каюты, отделанные благородным деревом, с яркими настенными светильниками, даже с кондиционерами; заводили в огромный театральный зал с бесчисленными рядами мягких кресел, в гимнастический зал с поблескивающими лаком и никелировкой спортивными снарядами, в танцевальный зал с паркетной палубой. Показали даже, правда не пуская внутрь, апартаменты самого фюрера — прихожую, кабинет, спальню, ванную, залитые ярким электрическим светом, устланные иранскими пушистыми коврами и ковровыми дорожками. Подводили к плавательному бассейну, где вода подогревается до требуемой температуры. Дали заглянуть в сверкающие хрустальной посудой залы ресторанов…

Долго ходили по палубам и помещениям лайнера солдаты, буквально ошарашенные увиденным богатством и красотой. И снова убеждались, что роскошь эта не для них, а для избранных, для элиты страны!

Помнится, во время экскурсии по лайнеру офицер со значком члена НСДАП в петлице рассказывал, почему лайнер носит это имя. Вильгельм Густлоф был активным партайгеноссе, одним из ближайших сподвижников фюрера. Он организовал и возглавил членов партии национал-социалистов в Швейцарии, в ее немецкой части. Видимо, это не понравилось врагам фюрера, да и правительство Швейцарии побоялось потерять часть страны, населенную немцами. И вот в один из февральских дней 1936 года в кабинет Вильгельма Густлофа под видом курьера из Германии проник какой-то югославский юноша. Он всадил в лоб Густлофа пять пуль из пистолета…

На похоронах своего боевого товарища присутствовал сам Адольф Гитлер.

— Смерть твоя не была напрасной, — заявил тогда фюрер. — Память о тебе мы сохраним!

И вот, когда фюрер заказал для цвета нации, для своих партайгеноссе туристский лайнер, он нарек его именем своего сподвижника — Вильгельма Густлофа.

Теперь на судно, названное «плавучим раем», грузятся тысячи испуганных, потерявших голову господ. А это значит только одно — бегство. Правда, бегство хорошо подготовленное. В предыдущие дни на лайнер загрузили сотни машин продуктов, вин, деликатесов. А на палубе установили шесть счетверенных 88-миллиметровых артустановок. Все-таки опасно в море — русские катерники, летчики и подводники внушают страх. А бежать все равно надо!

Вон к подтянутому, лощеному офицеру, стоящему на палубе лайнера возле главного трапа, пробивается толстяк — наверняка чиновник какого-нибудь гебитс-комиссариата из Остланда, Польши или Прибалтики. Как он раскланивается, что-то объясняя или что-то выпрашивая у того офицера! Да-а, когда дело касается жизни или смерти, куда исчезает надменность и респектабельность больших господ: они, как все смертные, улещивают и унижаются, стараются разжалобить…

А вот — птицы особого полета: офицеры в черных мундирах и фуражках с черепами на высоких тульях. Видимо, из концентрационных лагерей — Штутхофа, Майданека или Аушвица. Нетерпеливо поигрывают стеками, переглядываются, будто отыскивая кого, нервничают. Нервничают господа…

То и дело взвизгивают тормоза останавливающихся возле трапов легковых машин. Из одних нарочито неторопливо выходят затянутые в черные кожаные пальто местные фюреры и гауляйтеры из Восточной Пруссии и Померании, генералы в серо-голубых шинелях с красными атласными отворотами и меховыми воротниками. За каждым из них денщики, адъютанты и порученцы несут чемоданы, ящики, тюки. Наверняка в них «боевые трофеи» — картины и золотые часы, кольца и драгоценные камни, не имеющие цены музейные кружева и меха, тончайшего фарфора сервизы…

А вот другие — как видно, рангом помельче — явно не скрывают растерянности: суетятся, лебезят перед служащими лайнера. Что и говорить: жизнь дороже всего. Спастись, спастись любой ценой — вот что главное! Где уж тут разбираться в тонкостях этикета и нравственности, где уж помнить о пределах допустимого?

К концу первого дня погрузки все фешенебельные каюты были заняты высокопоставленными чиновниками, партийными функционерами, представителями генералитета, офицерами гестапо и СС. А пассажиры все прибывали и прибывали. Теперь приходилось в двухместные и четырехместные каюты подселять еще и еще. В них набивалось по восемь — десять человек. Однако мест явно не хватало.

Все чаще и чаще прибывающие высокие чины обращались к пассажирскому помощнику капитана Гейнцу Шену с просьбой устроить куда угодно, хоть в помещения пятой или шестой палубы, даже неподалеку от работающих машин. Мест не хватало, а обстановка все больше осложнялась. Вполне вероятна была перспектива остаться на причале. Ведь перегружены уже и «Ганза», и «Геттинген», и другие суда конвоя…

То и дело рассматривая разграфленные карточки размещения пассажиров, Шен рекомендовал опоздавшим занимать места в гимнастическом зале, кинотеатре, танцевальном зале, а то и в зимнем саду. И те соглашались!

На третий день погрузки, когда лайнер принял уже около трех тысяч пассажиров — почти вдвое больше, чем полагалось по техническим условиям, — начались столкновения претендующих на одно и то же место. И смешно, и грустно было помощнику капитана смотреть, когда солидные, респектабельные господа доказывали один другому свое преимущественное право удрать.

— Меня направил сюда сам герр Форстер! — кричал, потрясая раскрытой книжечкой в красном переплете, толстяк в дождевике. — Понимаете, сам герр Форстер!

Ссылка на самого гауляйтера Данцига явно была рассчитана на то, чтобы сломить сопротивление противника. Однако даже такие доводы не убеждали.

— Но ведь я прибыл раньше. И я получил именно это место! — брезгливо морщась, отталкивал толстяка сухопарый оберст, придерживающий левой рукой то и дело падающий монокль. — Вы не имеете права претендовать на место, отданное мне!

С каждым часом таких сцен, в которых участвовали люди с гестаповскими значками, витыми погонами, в кожаных регланах партийных руководителей, становилось больше. Крепкие словечки, угрозы возникали все чаще и чаще. Тщательно скрываемые прежде животный страх за жизнь, презрение к окружающим и стремление любым способом обрести «место под солнцем» потеряли маскировку. Появилась реальная угроза жизни этих людей! В страхе за себя, в безумном желании быстрее удрать из Данцига, в тщетной надежде на успех бросались они то к обшитым кожей дверям кабинета герра Форстера — гауляйтера Данцига и обер-бургомистра Готтенхафена, то к Гейнцу Шену — пассажирскому помощнику капитана лайнера, маленькому человеку с большими возможностями.

Словом, шло величайшее представление, в котором лицедействовали обыкновенные фашисты со всеми их страстями и страстишками, жизнью поставленные перед жесточайшим испытанием.

Подходил к концу третий день погрузки. Пассажиры, получившие места в каютах на всех палубах, вплоть до самой нижней — девятой, в тепле и при освещении, начали уже проявлять недовольство тем, что время идет, а лайнер стоит возле причала. Глухое это ворчание пока не выплескивалось наружу. Ворчание и даже выкрики доносились пока от тех, кому пришлось располагаться в осушенном плавательном бассейне, прикрытом сверху только брезентом, в коридорах и на верхней палубе. Погода в эти дни на Балтике стояла на редкость холодная, с пронзительным ледяным ветром…

И все равно погрузка не останавливалась ни на минуту. Так требовал строжайший приказ. Даже один просроченный час мог привести к срыву всей операции по спасению ценнейших гитлеровских кадров.

Как писал в своей книге «Корабельная катастрофа в ночном море у Штольпе-Банк» Мартин Пфитцманн (историк из ФРГ), в приказе Гитлера об эвакуации наиболее ценных кадров на лайнере «Вильгельм Густлоф» говорилось так: «… в рамках заранее спланированной передислокации расположенная в Готтенхафене 2-я учебная дивизия подводных лодок расформировывается. Экипажи подводных лодок, прошедшие полный курс подготовки, должны быть переправлены в одну из западных военно-морских баз на Балтийском море, где их ожидают новые подводные лодки». А несколькими абзацами ниже — уточнение: «… разрешается принять на „Вильгельм Густлоф“ гражданских лиц, которые не могут носить оружия и участвовать в боевых действиях».

Но вот ведь что интересно. Сам автор тут же рассказывает, что стоявшие возле трапов эсэсовцы и автоматчики заметили: среди прибывающих на судно лиц в гражданской одежде — буквально единицы женщин, детей и стариков, а абсолютное большинство мужчин совсем не дряхлого возраста, те, кто способен воевать, держать в руках оружие.

А вот толпы беженцев из числа простых людей так и не смогли пробиться на готовящийся к отходу «Вильгельм Густлоф». «До последнего мгновения они будут осаждать его трапы, охраняемые автоматчиками, — делился воспоминаниями автор. — Но на „Густлоф“ проследуют лишь те, кто имеет специальное разрешение. „Густлоф“ примет чиновников из учреждений рейха, массу военных и членов их семей, многочисленных лиц, сопровождающих различные грузы, большинство которых особой важности. Более двух с половиной тысяч подводников, проживающих на „Вильгельме Густлофе“ постоянно, в эти дни останутся почти незаметными, так как согласно секретному приказу погрузка на „Вильгельм Густлоф“ должна была выглядеть как погрузка госпитального судна»…

Да, «Вильгельм Густлоф» во второй раз должен был хотя бы фиктивно выполнить такую роль. Еще в начале второй мировой войны, в 1939 году, «Густлоф», переоборудованный в госпитальное судно, вывозил раненых немецких солдат из Польши. Потом, в 1942-м, стал плавучей казармой подводников. И вот теперь на дымовой трубе его срочно намалевали огромный красный крест. Днем, следуя строгому приказу свыше, к борту его подъезжали целые колонны автофургонов с красными крестами на крышах. Из них медленно выносили носилки с якобы ранеными — запеленутыми в бинты «куклами» — и загружали на борт судна. Все это делалось в расчете на часто появлявшиеся над портом советские разведывательные самолеты.

А ночью «куклы» убирали с лайнера, их место занимали воинские части с оружием и полной боевой выкладкой. Немецкие генералы и адмиралы старательно выполняли приказ Гитлера о переброске войск из Восточной Пруссии и Померании на запад для подготовки там обороны против наступающих русских.

С каждым днем погрузки нарастало напряжение.

Казалось, весь город поднят на ноги и брошен к воротам порта, к причалу, занятому «Вильгельмом Густлофом». Сквозь белесый туман заметно было, как быстро катится по небу солнце. Клонился к вечеру очередной короткий зимний день. А причал все не пустел. По-прежнему сигналили протискивающиеся в ворота легковые машины — черные и бежевые, темно-синие и зеленые, даже красные и голубые спортивные. Изредка подкатывали огромные тупорылые «Бюссинги» — грузовики, с которых расторопные солдаты вермахта тут же сгружали ящики, рулоны и тюки, немедленно переносили их в грузовые лифты, отправляя в глубокие трюмы лайнера.

Лишь под утро четвертого дня иссяк поток автомашин. А с рассветом портовые ворота широко распахнулись, чтобы пропустить огромную пешую колонну.

Ритмично грохотали подкованные ботинки по камням набережной. Ветер распахивал полы черных шинелей. Сверкали серебряные шевроны на рукавах и витые шнуры, свисающие с плеч. Сытые, краснощекие крепыши четко держали равнение в рядах — шли любимцы гросс-адмирала Карла Дёница, главнокомандующего военно-морским флотом рейха, — подводники!

Легенды ходили о подводниках — неисправимых задирах и гуляках. Да что там легенды! Сухие рапорты комендатуры достаточно красочно описывали довольно частые «встречи» подводников с солдатами вермахта, обычно заканчивающиеся грандиозными побоищами. Чаще всего такие потасовки завязывались в ночных клубах из-за девочек. И всегда полиция с патрульными были на стороне подводников. Все им разрешалось! Фюрер благоволил к ним. Недаром снова укоренилась введенная еще в годы первой мировой войны традиция: при входе подводников в театры и кино, в рестораны и бары все присутствующие встают.

Гейнц Шен со школьной скамьи помнил: в первую мировую войну корсары глубин, развязав тотальную подводную войну, нанесли флотам противников непоправимые потери. Они уничтожали боевые корабли и транспорты, госпитальные суда и пассажирские лайнеры, даже рыбацкие сейнеры… Только оставив великие державы без флота, могла выйти Германия на первые роли в мире. Эта же идея носилась в воздухе и сейчас!

Разгоряченные длительным маршем по улицам города подводники идут ритмичным размашистым шагом. Четко, слитно грохочут каблуки. Нескончаемой кажется колонна, заполнившая чуть не всю территорию порта. Это личный состав школы подводного плавания. Более двух тысяч человек! Раньше они размещались на «Вильгельме Густлофе», где часть помещений была переоборудована под кубрики и мастерские, лаборатории и учебные классы. Сейчас подводников немного потеснили пассажиры, заняв некоторые их помещения. Ну да потерпят: идти до Киля или Фленсбурга недолго!

Подводники, вливающиеся в трюмы и кубрики лайнера, вместе с сотней командиров подводных лодок, настоящих асов подводной войны, — боевой резерв флота, гордость и надежда Гитлера и Дёница на успешное завершение великого сражения за господство на море и в мире. Это именно их, прежде всего их, учитывая безвыходное положение Данцига, приказал фюрер спасти во что бы то ни стало. А пока погрузка не завершилась, командование решило провести подводников по улицам города для моральной поддержки, для придания боевого духа гарнизону, тем, кто обречен был сдерживать натиск русских, пока лайнер с небывало важным грузом уйдет из Данцига…

Четвертые сутки идет погрузка. С каждым часом все ниже оседает теплоход. Забиты все каюты, курительные комнаты, салоны, вспомогательные помещения. Сотни беглецов заняли осушенный плавательный бассейн, гимнастический и танцевальный залы, зимний сад, театры, бары и рестораны. Заняты людьми с чемоданами и тюками все коридоры и проходы. Промышленники и юнкеры, коммерсанты и чиновники уже не считались с неудобствами — лишь бы удрать.

Волнуются капитан, механик и пассажирский помощник капитана. Лайнер переполнен. Уже более шести тысяч человек разместились там, где, по всем расчетам, вместе с командой и обслугой полагалось быть только около трех тысяч! Грубейшее нарушение правил и инструкций! И кем? Немцами — педантично исполнительной нацией!

Да какой там разговор о правилах, если забиты даже коридоры и проходы? Где уж там соблюдение пожаробезопасности! Люди размещены на верхней палубе, в перегруз наполнены каюты палуб, что расположены выше ватерлинии, — какая уж там остойчивость и непотопляемость! А что делать?!

Однако и на пятый, последний день погрузки к капитану продолжали поступать пакеты с сургучными печатями, в которых содержалось одно и то же:

— Принять тысячу триста подводников гарнизона Окстерхефт!

— Устроить пятьсот членов семей партийных функционеров Восточной Пруссии!

— Разместить еще сто пассажиров из вспомогательного состава порта!

Раздавались телефонные звонки. То и дело в капитанскую каюту стучались высокопоставленные одиночки — чиновники и военные. А возле трапов лайнера все скапливалась и покачивалась толпа безместных. Их не могли отогнать от борта лайнера — не помогали ни уговоры, ни угрозы. Капитан только молча покачивал головой. Перечить? Кому? Да и кто прислушается к его доводам в такой обстановке?

Капитан знал, что подобное творится и на других судах конвоя. На теплоход «Ганза» погрузили уже 5 тысяч солдат и офицеров, около 4 тысяч скопилось на турбоходе «Геттинген», тысячи — на других больших и малых транспортах…

Спасти их, вывезти из пекла, из-под бомб и снарядов русских, — вот она, миссия, выпавшая на долю моряков. А время неумолимо мчится. Между тем разрешения на выход в море нет. В чем дело, из-за чего задержка? Не станет ли она роковой?

Тем временем в салоне «Вильгельма Густлофа» шел жаркий спор. Командир конвоя, он же военный капитан «Вильгельма Густлофа», корветтен-капитан Вильгельм Цан, до того показавший себя умелым командиром подводной лодки, а потом ставший начальником второго отдела учебной дивизии подводного плавания, доказывал, что необходимо немедленно выходить в море.

— Наши боевые корабли, которые в эти часы находятся на линии опасной зоны, там, где могут быть советские подлодки, обеспечат нашу безопасность!

— Но мы не можем позволить себе такое безрассудство, — возражал опытнейший мореход капитан «Густлофа» Фридрих Петерсен. — Необходимо, чтобы корабли охранения были рядом с «Густлофом». Пока их нет, выход в море невозможен!

— Мы согласны с доводами капитана Петерсена! — дружно поддерживали его два помощника, тоже опытные капитаны Веллер и Кёлер, присланные командующим морскими силами на Балтийском море. — Без хорошего охранения идти нельзя!

— И все-таки, господа, — настаивал Цан, — нам нужно немедленно выходить, иначе советские самолеты разбомбят нас у причала или же в порту заблокируют советские корабли. Что же касается непосредственного охранения — с нами пойдут миноносец «Леве» и тральщик-торпедолов «TF-19», оборудованные гидроакустикой… Остальные, как я уже говорил, будут в дальнем дозоре…

— Хорошо, — после длительного раздумья бросил капитан Петерсен. — Вы переубедили нас. Однако одно условие должно быть соблюдено. Здесь, в базе, грузится тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» с миноносцами охранения. Они будут готовы через несколько часов. Так пусть эти корабли присоединятся к нашему конвою в самой опасной точке маршрута — в районе банки Штольпе-Банк. А сейчас мы подождем только прибытия обер-бургомистра Гдыни…

— Согласен. А теперь, господа, по местам. Надо детально проверить нашу готовность к переходу штормовым морем. Желаю успеха! Хайль Гитлер!

… Волнуется людское море у борта «Вильгельма Густлофа». Никого не оставляют лучшие надежды. Каждый, стоящий пока еще на причале, все-таки в глубине души верит, что и ему найдется местечко где-нибудь в чреве громадного парохода.

Но вот громкий нетерпеливый звук клаксона разорвал многоголосый гул, плывущий над скопившейся у борта толпой. Сквозь раздавшуюся в разные стороны людскую массу протискивался длинный, поблескивавший черным лаком лимузин. Наконец-то пожаловал сам обер-бургомистр, в страхе и подчинении державший весь город. Отдав последние распоряжения по минированию, подрыву и поджогу заводских, административных и жилых зданий, он еще раз напомнил командованию частей вермахта о приказе фюрера стоять до последнего. Стоять, пока не уйдет из порта последнее судно.

А к городу — и это своими ушами слышит каждый солдат передовых линий обороны, даже солдаты, стоящие вдоль портовой стенки, — все ближе и ближе подкатывает гул советских «катюш». То и дело эскадрильи штурмовиков, прорывающиеся сквозь зенитные разрывы, обрушивают бомбы на железнодорожный вокзал, склады и портовые причалы. Вот-вот русские танки появятся из снежной мглы перед окопами и траншеями, ворвутся в город, загрохочут траками по мостовым, приближаясь к порту.

… Над огромной территорией Данцигского порта летают обрывки бумаг, пепел, обгорелые клочки сжигаемых архивов. Ветер черным покрывалом растягивает дым над бухтой. Разводят пары боевые корабли и транспортные суда, готовясь покинуть ставший неуютным порт, Приближается час отхода конвоя…

Теперь, когда мы выяснили, что представлял собою лайнер «Вильгельм Густлоф», настала пора познакомиться с «С-13» и ее экипажем. Для начала — некоторые данные о самой подводной лодке. Нам в этом поможет Герой Советского Союза Г. И. Щедрин несколькими строчками из книги «17 000 опасных миль». Вот они:

Что же касается экипажа лодки, с ним мы познакомимся по ходу рассказа. А он начнется со слов одного из матросов «тринадцатой».

«11.01.45 г. 10.00. Снявшись со швартовых, отошли от финского парохода „Полярная звезда“ в очередной боевой поход. Провожали нас комдив А. Е. Орел, его заместитель Ф. Заикин, В. Белянко, Г. Кульчицкий, В. Корж и другие офицеры штаба. Комдив пожелал счастливого плавания и благополучного возвращения. В 23.55 вышли из шхер, погрузились на глубину 15 метров» — такую запись оставил в своем дневнике радист «тринадцатой» Михаил Коробейник, ныне проживающий в городе Буденновске Ставропольского края.

Так получилось, что «тринадцатая» вышла в боевой поход вне плана, едва закончив ремонт после предыдущего похода. Произошло это буквально накануне дня рождения командира и не было случайным. Заставили обстоятельства.

Дело в том, что командир подлодки Александр Иванович Маринеско, по служебным делам сойдя с плавбазы вместе с одним из своих товарищей — капитаном 3-го ранга В. Лобановым, после полуночи 1 января задержался в городе у хозяйки гостиницы-ресторана. Не на час-два, а на двое суток!

Возможно, ничего этого не произошло бы, если бы не совершенно неожиданные обстоятельства…

Проходя по заснеженным улицам города, Александр Иванович со спутником заметили ярко освещенное двухэтажное здание, в окнах которого мелькали нарядно одетые люди, доносились звуки музыки. Финны праздновали Новый год.

— А что, — бросил товарищу Маринеско, — зайдем посмотрим, как чертова буржуазия веселится?

— Идем! — тут же откликнулся тот.

Появление на пороге ресторана двух советских морских офицеров произвело на финнов эффект разорвавшейся бомбы. Разумеется, они прекрасно знали о категорическом запрете военнослужащим посещать увеселительные заведения городов, в которых по условиям перемирия с Финляндией, вышедшей к этому времени из войны, находились теперь советские подводные лодки. Конечно, о таком приказе председателя Контрольной комиссии А. А. Жданова знал и Александр Иванович Маринеско. Но так уж случилось, что давно не виденные, с довоенных лет, праздники в таком вот мирном, спокойном городе, вдали от боев, от грохота бомб и снарядов, всколыхнули в душе офицеров желание оторваться, отвлечься от корабельной повседневности, хоть немного развеяться, ощутить себя таким же отдыхающим от трудностей жизни человеком, как и те, что сидели в этом уютном красивом зальчике.

К разгоряченным ходьбой и морозом офицерам тут же подскочил расторопный официант с крахмальной салфеткой на сгибе локтя, учтиво провел их к накрытому хрустящей скатертью столу. Не медля ни секунды, наполнил стоявшие рядом с запотевшим графинчиком рюмки. Словом, в считанные мгновения им как бы было сказано «а». Теперь офицерам предстояло сказать «б».

— За Победу! — поднял рюмку Александр Иванович.

— За Победу! — подхватил тост Лобанов.

Коротко звякнул хрусталь, мягко скрипнули стулья под опустившимися на них офицерами. И вдруг до острого слуха Александра Ивановича донесся отчетливо и ясно шепот по-русски: «Попался бы на линии Маннергейма!»

«Ах ты, недобиток фашистский!» — словно пружиной подбросило Маринеско.

Он вскочил, обвел глазами зал. А кому, как говорится, физиономию бить? Вон они, полтора десятка мордастых, примерно тридцатилетних, — словом, тех, кто только что против нас воевали. Кто из них «вякнул»?

Но, вскочив, Александр Иванович как бы сказал уже «в». Наступила очередь произнести «г». А вот что надо сделать в такой ситуации? Решать нелегко, но решать-то надо!

И тогда Маринеско решительно направился к оркестру.

— Играйте «Интернационал»!

— Что вы, господин офицер, мы не умеем! — осклабился старший.

И тут Александр Иванович не выдержал.

— А-а, фашистам «Хорст Вессель» играли, а нам «Интернационал» не желаете?! Перестреляю! — разъярился Маринеско, хватаясь за кобуру пистолета…

Услышав шум и крики, в зал поспешила хозяйка ресторана. Шведка по происхождению, она немного понимала и даже говорила по-русски. Хозяйка сразу же поняла обстановку. Молодая и обаятельная, она решительно подошла к Александру Ивановичу, мягко положила ему руки на плечи.

— Идемте, идемте…

Все так же мягко и непринужденно улыбаясь, она повела вспылившего гостя к себе, наверх…

Так и остался Александр Иванович в той гостинице-ресторане. Причем не на час-другой, а на целых двое суток!..

Такова еще одна версия этого эпизода из личной жизни славного командира, обычно привлекающего к себе внимание многих из пишущей братии. А поделился ею со мной бывший рулевой-сигнальщик подводной лодки Геннадий Зеленцов, в свое время выполнявший как бы обязанности адъютанта командира и в силу такого положения довольно много знавший о командире — о его личной жизни, его высказывания и даже сокровенные мысли.

Итак, новогодний сход на берег закончился тем, что Александр Иванович «задержался в гостях».

Случай, вне всякого сомнения, из ряда вон выходящий. Тем более «в свете» нашей нравственности, нашего понимания морали и, разумеется, вопроса бдительности. Действительно, как же так? Командир подводной лодки в городе вчерашнего противника задерживается у совершенно незнакомых людей… Поневоле задумываешься, что же делать в связи с этим.

Потому-то, чтобы не предпринимать крутых организационных мер, а если попросту — чтобы не отдавать под суд военного трибунала хорошего, но оступившегося командира, командование дивизиона, предварительно созвонившись и проконсультировавшись с вышестоящими начальниками, распорядилось отправить проштрафившегося Маринеско в новый боевой поход.

— Кровью смыть свой позор! — напутствовал Александра Ивановича командир бригады лодок.

И вот поздно вечером 13 января, после напряженного трехдневного перехода, «тринадцатая» в точно назначенное командованием и тщательно рассчитанное штурманом время пересекла кромку заданного района в южной части Балтийского моря, над самым горлом Данцигского залива.

В общем-то площадь, отведенная для крейсирования лодки командованием, была огромной.

От острова Борнхольм до маяка Брюстерорт более 150 миль — такова была ширина района. А длина… Только до горла Данцигского залива более сорока миль! Попробуй-ка осмотри его и достаточно быстро, и, главное, внимательно.

Однако командир прекрасно понимал, что метаться по морю ему ни к чему.

— Я так думаю, — поделился он своими мыслями со старшим помощником Львом Петровичем Ефременковым, — теперь основные пути у фашистов должны пролегать в двух направлениях. Первое — связывающее Германию с Либавой и Мемелем. Конвои будут проходить по западной кромке района, а возможно, даже между Борнхольмом и Швецией. Второе же, генеральное направление — на Кенигсберг и Данциг. Думаю, конвои будут пересекать весь район с запада на восток и обратно, причем ближе к побережью. Так для них безопаснее. Значит, мы должны маневрировать так, чтобы чаще оказываться где-то ближе к банке Штольпе-Банк. Оттуда легче контролировать оба пути фашистов…

— Что ж, — согласился с доводами командира старпом, — логика в этом есть. Значит, первое всплытие в заданном районе надо сделать именно там.

— Тем более что после длительного перехода под водой надо подзарядить батареи и провентилировать отсеки, причем не отрываясь от главной задачи — наблюдения за морем…

— Согласен! — поддержал Лев Петрович. — Я поступил бы так же.

— Ну что же, Николай Яковлевич, — заглянув в штурманскую выгородку, подвел итог разговора Маринеско. — Проложите курс так, чтобы часам к двадцати не только выйти поближе к маяку Риксгефт, чтобы уточнить место, но и быть недалеко от Штольпе-Банк…

И вот — подводная лодка в заданной точке.

— Боцман, всплывай! — спокойно, чуть ли не равнодушно приказал командир. — Только аккуратней, смотри. Здесь у них всегда дозоры торчали. Так что не выскочи!

Защелкали манипуляторы. Палуба легонько начала вздыбливаться под ногами. Побежала стрелка глубомера. Двадцать пять… Двадцать… Пятнадцать… Десять метров.

— Поднять перископ!

Командир лег предплечьями на рифленые рукоятки, прильнул к окуляру.

Густая непроницаемая тьма окружала лодку со всех сторон. Ни огонька! Ни искорки, ни проблеска — насколько видит глаз, усиленный шестикратной оптикой.

Командир еще раз, теперь уже медленнее, провел перископом по горизонту с борта на борт. Ничего!

— Всплывать!

И тут же командир, за ним рулевой-сигнальщик бросились к вертикальному трапу, ведущему из центрального поста в боевую рубку.

Лодка легко проскочила последние метры глубины и закачалась на довольно свежей волне…

Вид, открывшийся с мостика, поражал воображение. Огромные, мрачные волны, накатывающиеся на корпус лодки, казались отлитыми из чугуна. Лоснящиеся чернотой, они нависали над лодкой и падали, как бы намереваясь прихлопнуть ее. Но не успевали — лодка выскальзывала из-под них и оказывалась то у самой подошвы, то на гребне волны. Только снопы брызг хлестали в лица подводников. Жгуче-холодные, они скатывались за шиворот, забивали глаза, лезли в уши…

Море и в самом деле было пустынным. В общем-то это было хорошо: ничто не мешало заняться делом, самым важным для подводников сейчас.

— Внизу! Передать инженер-механику: начать зарядку!

Загрохотали дизели. Потянуло дымом с запахом сгоревшей солярки. Теперь оставалось только молиться военному богу, чтобы никто и ничто не помешало мотористам и электрикам. Чтобы не пришлось прерывать зарядку, не губить этим батареи, и так уже достаточно поизносившиеся.

— Горизонт чист! — в который уже раз доложил командиру вахтенный офицер, не отнимая от глаз тяжелый ночной бинокль.

Молча и сосредоточенно вглядывались в ночную тьму оба наблюдателя — кормовой и носовой. Полчаса, час, второй пролетели. Нет, этот вечер явно был удачным. Никто и ничто не мешало зарядиться после длительного перехода…

Монотонный рокот дизелей навевал дремоту. И вдруг уже на исходе суток краешек командирского сознания высветил: «Сегодня же тринадцатое! Сегодня мне стукнуло тридцать два года! Порядочно!..

Пацаны таких стариками уже зовут. А что сделано за эти годы? Если так вот, по совести, самому с собой разобраться? Да ничего особенного. Три боевых похода на „малютке“. Уже второй поход на „тринадцатой“. А вот на счету всего два потопленных транспорта. Конечно, если не считать высадку разведывательно-диверсионной группы да „шорох“, наведенный возле Эзеля. Как тогда бежали крейсер и эсминцы немецкие от лодки! Хоть ни одного из них не удалось потопить, зато наши войска от ихних артобстрелов освободились!

А что в личном плане? — продолжал размышлять командир. — Тоже, по сути дела, ничего хорошего. Отец, раненный осколком бомбы, умер перед самым выходом в море. Тяжело и обидно. Еще и семья развалилась. Спасибо „благожелателям“! Нине Ильиничне про меня наплели бог весть что, да и я хорош — поверил сказкам про ее поведение в эвакуации. Так что поделом!..

Впрочем, хватит об этом! — прервал командир сам себя. — Не об этом сейчас мысли должны быть. О войне, о боевом задании! С семьей разберемся потом, после Победы…»

Командир снова внимательным взглядом прошелся по горизонту. Ничего! Так уж получалось, что на этот раз (впервые!), в самом начале боевого крейсирования в районе Данцигской бухты, удача отвернулась от Маринеско. Противник прятался, хитрил, явно избегая встречи с ним.

Вот так безрезультатно завершился первый день. После этого безрезультатно прошла целая неделя. А море словно вымерло. Ни боевых кораблей, ни транспортных судов. Абсолютно ничего! Может быть, потому, что и советским подводникам, и фашистам мешала непогода? Все эти дни не утихал шторм. По морю бежали и бежали огромные гривастые волны. С большим трудом боцману удавалось днем удерживать лодку в равновесии хотя бы минуту-две, пока командир в очередной раз приникал к перископу. А ночью шла неимоверно опасная на болтанке подзарядка батарей. И так сутки за сутками. Монотонно и нудно. Словом, обстановка в море была не из легких. Вот как описывал ее все тот же радист лодки М. Коробейник:

Лишь 21 января вдохнуло в души подводников надежду. Ранним утром гидроакустик Иван Шнапцев доложил командиру, что слышит отдаленные взрывы глубинных бомб. «Что это может значить?» — задумался Александр Иванович. Он хорошо знал, что в этом районе нет ни одной советской подлодки. По крайней мере, его так ориентировали в штабе перед выходом «тринадцатой» в море. Значит, взрывы глубинок не признак того, что фашисты «гоняют» кого-то из его боевых друзей, преследуют обнаруженную советскую лодку. Видимо, немцы ведут профилактическое бомбометание в этом районе. А раз так, то надо ожидать, что вскоре через район бомбометания пойдут вражеские корабли, конвой.

— Готовьтесь, друзья! Будет горячее дело! — обрадовался Маринеско. — Чует мое сердце, что вот-вот подойдет конвой.

— Ну а на вас сейчас главная надежда, — подойдя к гидроакустической рубке, предупредил командир. — Что там слышно?

Иван Шнапцев поглубже нахлобучил наушники, прижал их руками, вслушиваясь. Через минуту-другую обрадованно повернулся лицом к Маринеско.

— Товарищ командир, слышу работу сторожевиков!

— А транспорты, транспорты там не проглядывают?

— Нет, товарищ командир!

— Ладно. Боцман, всплывай под перископ! Посмотрим своими глазами…

Едва подлодка взрезала перископом волну, командир приник к окуляру. И тут же увидел, как два сторожевика, шедшие чуть не на самом горизонте, начали поворот на лодку. За кормой их взбурлили пенные буруны. Значит, дан полный ход. Ничего другого это не могло означать, кроме того, что лодка обнаружена. Вероятнее всего, наблюдатели заметили пенную полоску за перископом.

— Боцман, ныряй! Глубина — двадцать… — ровным, спокойным голосом скомандовал Александр Иванович.

Еще не успела «тринадцатая» закончить этот маневр, как в отсеках услышали шум винтов, вслед за ним — шлепки сбрасываемых глубинок. Грохнули первый, второй… пятый взрывы. Лодку качнуло, хлестнули по ушам моряков огромной силы гидравлические удары. Но умелые руки боцмана уже увели лодку от них.

Через полчаса «тринадцатая» снова осторожно всплыла под перископ. Сторожевиков уже не было. Но и конвоя, сколько ни напрягал зрение вахтенный офицер, сколько ни вслушивался гидроакустик, не обнаружили. И вообще не появился он в тот день.

Примерно такая картина повторилась и 22 января. И 23-го с утра грохотали взрывы глубинных бомб. Опять фашисты занимались профилактикой. И опять подводники не обнаружили вражеские корабли…

Можно предположить, что конвои все-таки были. Возможно, они проскользнули возле самой береговой черты, обманув подводников этими отвлекающими бомбометаниями. Ведь, как стало известно позднее из вражеских документов, именно в те дни, выполняя решение самого Гитлера, принятое им на совещании в ставке 20 января, в Данциге собирались в конвой транспортные суда и боевые корабли — предстояла эвакуация войск и наиболее ценных гитлеровских сотрудников — партийных, административных, хозяйственных…

Как бы то ни было, вражеские суда проскользнули. Собственно говоря, что удивляться тому, если погода будто взбесилась?!

«26–27.01.45 г. Сильно качает, порой кладет лодку под 45 градусов на борт. Шторм свыше восьми баллов. Мороз. Антенна, леерные стойки, палуба покрываются сплошным льдом. Шахта подачи воздуха к дизелям при погружении пропускает воду до тех пор, пока лед на ее крышке не оттает. Из оперативной сводки узнали о выходе наших войск на побережье Данцигской бухты», — пишет радист в своем дневнике.

Почти на целую неделю наступила тишина в море. Зато в экипаже «тринадцатой» обстановка становилась все напряженнее. Больше полмесяца лодка в море, а они, по сути дела, еще не видели врага, ни разу не выходили в атаку! Надо было что-то предпринимать. Срочно. Во что бы то ни стало. Люди заждались дела!

29 января после полуночи вахтенный офицер Лев Петрович Ефременков заметил вдали затемненные огни какого-то судна. Разобраться сразу, что это такое, было невозможно. И видимость плохая, и мешала размашистая качка: лодку периодически подбрасывало на скользких хребтах волн, затем швыряло в провалы между ними. Однако наметанный глаз опытного подводника сумел заметить, что судно не одно. В отдалении, трудно уловимые взглядом, суетились какие-то стремительные тени.

Ясно было, что судно идет в сопровождении кораблей охранения. Идет курсом на запад. Александр Иванович, выслушав доклад вахтенного офицера, тут же принял решение: атаковать! Истомилось командирское сердце без атак. Не мог он позволить себе вернуться из боевого похода без атак и побед. А то, что обнаруженное судно идет в охранении, это же естественно. Война есть война. В ней должен быть риск, в ней обязаны присутствовать опасности и всяческие сложности. И уж от мастерства командира, от его грамотности, ну и, разумеется, смелости, зависит, сумеет ли он подобраться незаметнее к цели, атаковать ее, добиться победы, оставшись сам живым. Сейчас выпал шанс проверить это на практике.

— Боцман, всплывай!

Но едва «тринадцатая» показалась из воды, на судне замелькали вспышки — открыли огонь замаскированные автоматическая пушка и крупнокалиберные пулеметы. «Ловушка?» — возникла мысль. Однако размышлять не приходилось. Надо было уходить на глубину.

Тем временем наверху закружилась «карусель». Подоспевшие противолодочные корабли фашистов начали забрасывать район погружения лодки глубинками. То и дело в корпус хитро маневрирующей лодки били то гидравлические удары взрывов, то гидролокационные посылки. Но безуспешно. «Тринадцатая» вывернулась, ушла…

— Что ж, — сделал вывод Маринеско, — хорош не тот командир, у которого ничего неожиданного не случается, а тот, кто из любого положения найдет выход! Будем умнее!

Пока все сошлось против подводников — ярость стихии, активность дозорных кораблей… Но почему фашисты все эти дни явно вели поиск подводных лодок? Почему постоянно бомбили район? Эти мысли занимали командира «тринадцатой» с каждым днем все больше. Было очевидно, что фашисты готовились к чему-то. Командир окончательно убедился, что бомбежки профилактические. Значит, надо ждать! Между тем светлый день был короток. Быстро темнело. Январские сумерки сгущались стремительно. Вот ведь, кажется, всего-то полчаса назад, в очередной раз приказав боцману всплывать под перископ, Александр Иванович Маринеско, командир подлодки, видел размытую линию горизонта. Видел блеклые краски неба, просвечивающие через тонкую серую пелену, что висит над волнами. А теперь видимость резко уменьшилась. Низкая облачность совсем скрыла еще не зашедшее солнце, приглушила предзакатные краски. Чувствовалось, вот-вот власть в природе перехватит ночь. А ночью обнаружить врага куда труднее. Что же делать?

Вот уже более двух недель «С-13» находилась в отведенном ей районе моря. И все эти дни протекали в привычном, надоевшем уже монотонном однообразии. Моряки в который уж раз проверяли и чистили механизмы, делали приборку в отсеках, повторяли боевые инструкции. А горячей работы, той, ради которой подлодка находится в море, все еще не было.

Днем «С-13» шла на глубине, изредка подвсплывая под перископ. Ночью она стремительно выскакивала на поверхность, чтобы даже в шторм успеть подзарядить аккумуляторные батареи, провентилировать отсеки и принять радиограммы штаба флота.

Несколько дней назад была принята шифровка, обрадовавшая уставшую команду: «Командирам подводных лодок в море. В связи с начавшимся наступлением наших войск ожидается бегство фашистов из Кенигсберга и Данцига. Атаковать прежде всего крупные боевые корабли и транспорты противника…»

После этого ритм подводной жизни заметно изменился. Штурман Николай Яковлевич Редкобородов теперь безвылазно «колдовал» в своей выгородке, шелестя картой. Вглядываясь в бегущие стрелки приборов, он то и дело торопливо щелкал секундомером и движком счетной линейки. Штурман тщательно рассчитывал курсы, позволяющие в короткий срок полностью осмотреть весь район. Нелегкое дело такие расчеты. Ведь штурману нужно было обязательно учесть попадающиеся на пути мели, банки, затонувшие суда. Нужно было помнить о возникающих ошибках от неточного удержания рулевыми заданного курса, от потерь скорости при подвсплытиях. Да мало ли помех случается в неспокойном море?! Правда, Николай Яковлевич не новичок в своем деле. Это лучший штурман бригады. Это он вызвался в тяжелейшем 1943 году провести подводную лодку Юрия Руссина — «М-90» — по Финскому заливу, ведя разведку среди минных заграждений и противолодочных сетей для ожидающих боевых походов «щук» и «эсок». И, отлично зная залив, сумел вернуться в базу. А полгода назад за превосходную подготовленность, показанную на экзаменах, досрочно получил воинское звание «капитан-лейтенант».

И все равно штурману было нелегко. В не менее трудном положении был инженер-механик лодки Яков Спиридонович Коваленко. Для него этот поход был первым самостоятельным в качестве командира боевой части. Предыдущий командир БЧ Георгий Дубровский ушел на учебу в академию. Теперь для Коваленко главной задачей было во что бы то ни стало обеспечить «тринадцатую» энергией, ведь энергия — это ход, управляемость и непотопляемость лодки. В принципе, как это делается, Яков Спиридонович научился еще на «С-33» Черноморского флота, куда после ранения в бригаде морской пехоты и завершения учебы попал он в 1943 году. Да и поход вместе с Дубровским дал ему немало опыта. И Коваленко понял главное: раз уж обычное место лодки под водой, где она двигается с помощью электромоторов, надо строго контролировать несение вахты электриками. Но и трюмных не забыть — не допустили бы оплошности, особенно на стадии погружения и всплытия. Счет идет крупный — на жизнь или смерть корабля, на жизнь или смерть экипажа!

Помня об этом, по нескольку раз в день обходил отсеки работник политотдела бригады лодок Борис Сергеевич Крылов, исполнявший в походе обязанности замполита. Главное, полагал он, именно сейчас не допустить благодушия, самоуспокоенности, снижения бдительности! Здесь, по сути дела в логове врага, это может кончиться плохо. И замполит, заводя разговоры то в носовом, то в дизельном отсеках, то в центральном посту, напоминал:

— Район очень опасный. В Данциге, по данным разведки, судостроительные заводы спускают на воду по две подводные лодки в месяц. Причем лодки нового, очень перспективного типа! Там же находится школа подводного плавания, поставляющая специалистов — экипажи для них. Кроме того, там огромное число надводных кораблей, обеспечивающих испытания новых лодок и охраняющих район боевой учебы. Конечно же, фашисты охраняют подходы к порту как зеницу ока. Значит, в любую минуту дозорные корабли могут обнаружить «С-13»!..

Между тем командира волновало еще одно: глубина, а об этом напоминают пометки на карте, напичкана минами — донными и якорными. Как же маневрировать, если придется уклоняться от вражеских сторожевиков? Надо ходить, как говорят, по ниточке — между дном и поверхностью моря, а еще и между минрепами! А как уклоняться от глубинок?..

В который уже раз, приникнув к окуляру перископа, Александр Иванович осматривал горизонт. Лежа на рукоятках так, что те оказались под локтями, а натруженные, словно налитые свинцом, кисти рук свободно свисали, он медленно разворачивал перископ. Однако все было по-прежнему: пенные барашки, бегущие прямо по курсу, далекая размазанная линия горизонта. И ни суденышка!

«В чем же дело? Где они спрятались?»

Знал командир по прошлому боевому походу: в этом районе их немало. Только обнаружить да суметь атаковать!

«А может быть, фашисты готовят большой конвой? Может, они собрали корабли в порту? — возникла у командира мысль. — Тогда лучше всего сместиться чуть ниже, поближе к Данцигу. К рассвету 31 января войдем в бухту. А уж там наделаем шороху…»

— Риск — благородное дело, — согласились замполит и штурман, когда командир поделился с ними своим планом. — Пожалуй, не ошибемся…

— Ну что ж, Николай Яковлевич, рассчитайте курс. А вы, Яков Спиридонович, — повернулся командир к инженер-механику, — пока есть время, начинайте подзарядку батарей! Всплываем!

Зашипел врывающийся в цистерны воздух. Подводная лодка, словно ее подтолкнула какая-то невидимая сила, выскользнула из вязкой пучины и закачалась на ледяной январской волне. Как огромная хлопушка хлопнул правый дизель, за ним левый. Яростно зарокотали двигатели. В отсеках запахло парами солярки. Неистово воя, в перегородки ворвались струи свежего воздуха. Мелко задрожал стальной корпус. Лодка, раскачиваясь на волне, начала набирать ход. И тут же зачавкали, засопели компрессоры, набивая баллоны воздухом.

Но едва началась подзарядка, на мостик выскочил старшина команды радистов Михаил Колодников.

— Товарищ командир, радиограмма!

Оставив за себя на мостике старпома, Маринеско торопливо скользнул по поручням вертикального трапа в центральный пост. Мягко стукнула переборочная дверь. Тотчас, как тень, в каюте командира возникла фигура шифровальщика Федора Егорова.

— Ну-ка, разберемся, что нам сообщают!

Старшина, сосредоточенно водя кончиком карандаша по столбцам цифр радиограммы, зашелестел листками шифровального блокнота. «Командирам подводных лодок в море.

Быстрое продвижение частей Красной Армии, имеющее одним из операционных направлений Данциг, заставит противника в ближайшие дни начать эвакуацию района Кенигсберга. В связи с этим надо ждать резкого усиления движения транспортов противника в районе Данцигской бухты…»

— Акустика ко мне!

Высокий и худощавый «слухач» — старшина 2-й статьи Иван Шнапцев появился тотчас. Его каютка-выгородка была почти рядом с командирской, и старшина прибыл, не ожидая, пока посыльный передаст уже услышанное им сквозь переборку приказание.

— Теперь основная надежда на вас, — встретил его командир. — Задача: искать крупные боевые корабли и транспорты. Сами понимаете, с сигнальщиков особого спроса нет — видимость отвратительная… Знаю, что и для вас сложились условия не сахар. Но иного нам не дано. Так что надеюсь на вас!

Командир еще несколько мгновений помедлил, потом резко встал, вышел в центральный.

— Яков Спиридонович, заканчивайте зарядку! А вы, Николай Яковлевич, рассчитайте курс на маяк Риксгефт. Надо подойти поближе, посмотреть, что там творится.

Штурман тут же склонился над картой:

— Предлагаю курс 120 градусов. Идти сорок минут.

— Вахтенный, лево на борт!

Теперь, когда было принято решение, приближающее подводную лодку и к реальной опасности, и наверняка к боевой удаче, командир почувствовал облегчение. Приказание, полученное в радиограмме, полностью совпало с его намерением. И то, что командир без подсказки, без указаний от штаба пришел к тому же единственно верному решению, какое приняли хорошо информированные и ориентирующиеся в реальной обстановке штабисты, обрадовало Маринеско. Не подвело его командирское чутье!

— Что ж, пора к делу! Готовы ли торпедисты?

Командир любил пройтись по всей лодке, чтобы своими глазами увидеть, как выполняются его команды, как работают люди на своих боевых постах. Сейчас он направился в первый, торпедный, отсек, потому что командир был уверен: скоро торпедистам предстоит стать «номером один».

В полусумраке отсека, при включенном лишь дежурном свете, командир БЧ-II–III что-то разъяснял подчиненным, сидя на разножке, установленной между торпедными аппаратами. Увидев показавшегося в люке командира, Константин Емельянович Василенко вскочил с места, готовясь отрапортовать, как положено.

— Ну что, орлы, — жестом остановив его доклад, обратился Маринеско к торпедистам, — скоро и до вас очередь дойдет. Чует мое сердце — вот-вот будет горячее дело…

— За нами не станет! — отозвался за всех командир отделения торпедистов Владимир Курочкин. — Вы только дайте команду «Пли!», а уж мы…

— А как настроение?

— Веселее стало. Понимаем, что будем не пассажирами. На вас надеемся, товарищ командир!

«На вас надеемся»… Маринеско шел по отсекам, перебрасываясь с матросами и старшинами малозначащими фразами, а сказанные Курочкиным слова все не выходили из головы.

Действительно, как-то так получается, что об этой стороне вопроса командиру подумать некогда. Привычнее командиру надеяться на подчиненных, на их техническую грамотность, умелые навыки, трудолюбие и добросовестность. Об этом напоминают морякам политработники, партийные и комсомольские вожаки, офицеры и старшины, привычно мобилизуя людей на выполнение очередных задач. Обоснованная надежда командира на подчиненных — в принципе залог побед при встрече с врагом. Но ведь те же матросы и старшины тоже имеют право надеяться на командира, на его тактическую и морскую грамотность, на умение организовать действия личного состава, чтобы добиться победы малой кровью, найти верное решение в самой сложной обстановке. Словом, они хотят и имеют право надеяться на командирскую мудрость. Ведь как там ни говори, именно от командира зависит замысел боя и тактика его осуществления. Значит, успех выполнения любой сложной задачи зависит от того, насколько командир уверен в экипаже, а личный состав — в своем командире!

С этими мыслями Александр Иванович поднялся на мостик. И тут же пожалел, что не надел шапку.

… Надрывно воет январский ветер. Гуляет шестибалльная крутая волна. Тяжелые валы, с всхлипом переваливаясь через узкий корпус лодки и вспыхивая облаками мельчайших брызг, лавиной катятся к далекому берегу. Рассвирепела зимняя Балтика. То налетит снежный заряд, завьется, закружит — зги не видать. То прорвется вдруг снежная пелена, и выглянет сквозь низкие тучи луна. Мертвенным светом обольет она бушующие громады волн. А те все бегут и бегут, раскачивая мгновенно обледеневший корпус лодки.

Семнадцать градусов мороза! Жгучие брызги слепят глаза, окатывают с головы до ног, проникают за шиворот. На мостике «тринадцатой» четверо: командир, вахтенный офицер Лев Петрович Ефременков и два наблюдателя. В носовом секторе — рулевой-сигнальщик Анатолий Виноградов, в кормовом — командир отделения комендоров Андрей Пихур. Опытные и «глазастые», как говорили в экипаже. На них надеется каждый. Они ребята и умелые, и ответственные. Все-таки Виноградов, хоть и из самых молодых в экипаже, — комсомольский вожак. Живой, энергичный, настоящий заводила. Еще в первом боевом походе принят он в партию по боевой характеристике и с тех пор ни разу не подвел друзей. А вот его напарник по вахте Андрей Пихур — один из самых старших по возрасту среди матросов и старшин. Спокойный, аккуратный, неторопливый. Он здорово показал себя в самом первом боевом походе лодки — в Ботнике. Это с помощью его 100-миллиметрового орудия потоплены были три транспорта. Недаром старшина получил тогда орден Ленина!

Командир, тепло думая о своих подчиненных, все явственнее чувствовал, что дольше на мостике не удержится. Морозный ветер нестерпимо жег лицо, зло щипал уши. Видавшая виды фуражка не спасала. Наконец не выдержал.

— Старпом, постой за меня минутку. Перехвачу горяченького, да и шапку надену…

Звонко прогромыхали под командирскими каблуками ступеньки трапа. Глухо звякнула переборочная дверь.

Очередная темная пелена снега закрыла горизонт. Больно секущая, обжигающая круговерть пронеслась по мостику. А через несколько секунд снова далеко-далеко прорезалась черта горизонта. И тотчас вахтенный сигнальщик Анатолий Виноградов протянул руку вперед:

— Справа двадцать, вижу вспышки!

— Штурмана на мостик! — еще не до конца осмыслив услышанное, бросил Ефременков в центральный пост. Он понимал одно: огоньки — вероятно, вспышки маяка Риксгефт, к которому уже подошли достаточно близко, чтобы можно было уточнить место подводной лодки. Тем более что перед входом в бухту это просто необходимо.

Старпом уже передвинулся на правое, командирское, крыло мостика, чтобы освободить на площадке место для штурмана, как вдруг в его сознании мелькнуло: «Но ведь по военному времени маяк должен быть погашен. Если же он заработал, то это означает одно: в гавань входит или выходит судно!»

И тут, перекрывая глухой рокот дизелей, прозвучал новый доклад Виноградова: «Огни! Прямо по носу!»

Действительно, далеко-далеко со стороны бухты, прорвавшись сквозь снежную мглу, замигало несколько тусклых точек.

— Дайте пеленг на огни! — обернувшись к сигнальщику, крикнул старпом. Не дожидаясь доклада, бросился к переговорной трубе. «Быстрее сообщить командиру. В любую секунду налетит снежный заряд, огни скроются. А вдруг это и есть те самые корабли, о которых сообщалось в радиограмме?» — Командиру, просьба — наверх! — торопливо бросил он, наклонившись над люком, фразу, оговоренную для особо важных случаев Корабельным уставом. «А теперь не терять ни мгновения!» — приказал он себе.

— Боевая тревога! Торпедная атака! Стоп — подзарядка! — одна за другой полетели по отсекам подводной лодки взволнованные команды.

Раздались тревожные сигналы ревунов. «С-13» выходила в «атаку века».

Сколько сейчас, в наши дни, сказано и написано об этом событии, «потрясшем фашистов, начиная с самого Гитлера», как говорил Адмирал Флота Советского Союза И. С. Исаков! А уж он-то знал, что говорил. Ведь был в годы войны начальником Главного Морского штаба, заместителем народного комиссара ВМФ СССР. Уверен, что о том событии, вернее, о его значении в те дни не мог знать никто из экипажа подводной лодки «С-13». Даже сам командир ее, Александр Иванович Маринеско, вряд ли предполагал, что небывало трудная и опасная эта атака станет со временем называться «атакой века», будет вызывать во всем мире бесчисленные споры, вопросы, недоумение и восхищение.

Но так было.

А как проходила сама атака, мне рассказали и написали в письмах непосредственные ее участники — Яков Коваленко и Николай Редкобородов, Лев Ефременков и Иван Шнапцев, Анатолий Виноградов и Геннадий Зеленцов, Владимир Курочкин и Иван Антипов…

Но прежде всего — короткая запись из исторического журнала подводной лодки «С-13».

А теперь — как развивались события дальше.

Едва до каюты донеслись первые слова доклада вахтенного офицера, Маринеско выскочил на мостик. Вслед за ним — штурман.

Снова в воздухе вращались мириады сухих снежинок. Все так же плотной стеной закрывали они горизонт. В леерах и антенне пронзительно свистел взбесившийся ветер. Он немилосердно сжимал тело морозными клещами. Колючие брызги хлестали по глазам…

— Докладывай, старпом, что здесь случилось?

Слушая торопливый, но четкий и лаконичный доклад, Маринеско мысленно тут же представлял предварительный план своих действий. Ясно, что за огнями, обнаруженными сигнальщиком, — по крайней мере одно судно. Только что это — крупный боевой корабль, транспорт или не стоящая внимания и расхода торпед мелочь? Значит, надо уточнить. Сблизиться и решить, что делать. Но если действовать по правилам, в подводном положении, вдвое потеряешь скорость. А если идет не транспорт-тихоход, а стремительный боевой корабль или лайнер-быстроход? К тому же из-под воды в перископ на такой волне ничего не увидишь, да и боцман не удержит лодку — вон как бросает. Баллов шесть-семь! Остается одно: догонять и атаковать только в надводном положении, причем под дизелями…

— Штурман, дайте пеленг на головной огонь!

— Пеленг — 150! — несколько секунд спустя доложил Редкобородов.

— Курс — 240, ход 12 узлов! — распорядился командир.

Решение это, разумеется, было строго предварительным. Надо было несколько отойти от плохо видимой цели, чтобы обезопасить свое маневрирование, а главное — определить элементы движения цели: курс и скорость. Одновременно с тем такое маневрирование давало возможность подготовиться к торпедной атаке, если цель стоит того.

— Штурман, становитесь на ночной прицел! — приказал Маринеско. — Стреляем из надводного, носовыми!

Разрезая мрачную мешанину волн, «тринадцатая» резко покатилась вправо — на курс сближения с обнаруженными огоньками.

— Значит, так, — вполголоса, словно делясь мыслями с подчиненными, продолжал рассуждать командир, — сближаемся, устанавливаем, что это такое. На случай непредвиденного срочного погружения — ведь черт знает, что там на самом деле! — надо перейти в позиционное положение уже сейчас. И незаметнее станем, и легче уходить на глубину…

— Заполнить балласт, кроме средней!

Командир распоряжался быстро и четко, как на очередной тренировке. А тем временем в отсеках подводной лодки уже шло приготовление к торпедной атаке. Каждому подводнику было очевидно, что в такой вот обстановке встреча с целью произойдет внезапно. Где уж там успеть выполнить весь нужный объем работ по подготовке залпа?

Откуда моряки знали об атаке? Матросы и старшины, уже успевшие хорошо понять командира, теперь не только по словам, а даже по интонации его голоса различали, какая команда поступает в отсеки. Они даже научились зримо представлять, что за какими командами скрыто, что ожидает экипаж в ближайшее время.

Вот и сейчас, едва прозвучала первая команда, торопливая и звонкая: «Боевая тревога!», матросы, старшины и офицеры шестым чувством поняли: обнаружена долгожданная цель! Значит, атака! Потому что знали: их командиру даже такая злая непогода не помеха. Он сумеет атаковать!

Конечно, сколько раз бывало, что боевая тревога звучала, а атаки не было. Но на то были весомые причины: то ли цель слишком мала, то ли ошибался вахтенный офицер — цели для атаки не было, обманулся усталый глаз. Но уж если командир после этой команды не дал отменительной — атака непременно будет!

Вахтенные в отсеках, приникнув ухом к раструбам переговорок, с напряжением прислушивались к словам, раздающимся в соседних отсеках и даже в центральном. И разом облегченно вздохнули, услышав: «Заполнить балласт!» Предположения сбывались: атаке быть! По переговорке слышно было, как защелкали манипуляторы. Потом зашипел выдавливаемый из цистерн воздух. Раздалось глухое утробное ворчанье — это тонны забортной воды рванулись в пустые балластные цистерны.

Лодка, вздрогнув, грузно осела в волнах. Теперь она стала еще незаметнее. Со стороны и не поймешь — то ли катерок какой, то ли крохотный буксирчик.

Зато боцману Николаю Степановичу Торопову стало намного тяжелее. Горизонтальные рули, будто стальные крылышки выдвинутые в носовой части лодки, вырывали из рук металлические баранки штурвалов. Когда накатывался очередной пенный вал, не хватало сил удержать их. Деревенели руки от напряжения, усталость с неумолимой силой стягивала плечи.

Однако боцман не мог, не имел права ни расслабиться, ни передохнуть! Стоит зазеваться на секунду — и бешеная сила, сложенная из сопротивления воды, умноженного на скорость лодки, так навалится на стальные плоскости рулей, что лодка неудержимо ринется вниз. А ведь на мостике люди. Верхний рубочный люк открыт. Хлынет в него ледяная волна — и…

— Мостик, по пеленгу 160 слышу шумы крупного двухвинтового корабля на большом ходу, — донеслось вдруг из гидроакустической рубки.

И тут же торопливое добавление:

— Предполагаю, крейсер!..

Каким чудом в какофонии забортных звуков, заполнивших наушники, сумел «слухач» лодки Иван Шнапцев различить эти басовитые звуки? Ведь в наушниках — грохот дизелей, гул бьющих в борт волн, шелест лодочных винтов… Поблагодарить бы сейчас акустика за его мастерство, да некогда. Командир автоматически поднес к глазам светящийся циферблат часов. «Двадцать один двадцать!..»

— Акустик, пеленг!

— Пеленг 180. Медленно меняется на нос!

— Право на борт! Штурман, установить данные на ночном прицеле!

План атаки на еще не видимую цель рождался на ходу. Все мысли, вся воля командира сосредоточились сейчас на цифрах, доложенных акустиком. Маринеско по ним как бы зримо представлял себе взаимное расположение подлодки и цели. Напряжением мысли перемещал он фигурки кораблей в сложившейся уже схеме атаки. Как опытный шахматист, забегающий мыслью на несколько ходов вперед, Маринеско мысленно анализировал вероятные варианты ее, обосновывал, отвергал, уточнял. В конце концов остановился на наиболее, как показалось ему, удачном, приказав лечь на курс, перпендикулярный акустическому пеленгу. Судя по карте района, иначе противник не мог проложить свой курс. Значит, лодка должна вскоре выйти на расстояние прямой видимости цели. Если, конечно, ее скорость соизмерима с лодочной…

«Тринадцатая», подминая под себя огромные темные волны, увенчанные пенными гребнями, увеличивала скорость. Надо было до конца использовать ненадежный щит непогоды и темноты.

Чувство азарта захватило уже весь экипаж. Из отсека в отсек летела крылатая молва: «Обнаружили! Выходим в атаку!»

Как это часто бывает на Балтике зимой, порывом ветра очистило вдруг горизонт, и Маринеско увидел далеко по курсу силуэт небольшого судна, а за ним какую-то прямоугольную громадину.

— Что это? — невольно вырвалось у командира. — Тянут плавдок, что ли?

«Что же, плавучий док — это плавучий судоремонтный завод, — размышлял командир, — для фашистов — огромная ценность, а для нас — отличная цель».

Действительно, на заключительном этапе боевых действий, когда у фашистов все больше и больше кораблей погибало или выходило из строя, росла боевая ценность кораблей и судов, оставшихся в строю. Понятно, что немцы были особо заинтересованы в том, чтобы поскорее вводить в боевой строй поврежденные корабли. Для этого служили не только береговые заводы и верфи, но и плавучие доки. Так что если встретившийся «тринадцатой» плавдок идет даже пустым, его уничтожение — серьезный удар по фашистам и их целям. Это несомненно.

А еще — и командир учитывал это — теперь, когда из-за больших потерь у гитлеровцев очень не хватает и транспортных средств, так нужных для эвакуации войск, техники и населения с территорий, которые вот-вот будут захвачены советскими войсками, плавдок наверняка не пойдет пустым. Если в нем нет ремонтирующихся кораблей, то уж нет сомнения, что там будут собраны люди, техника, награбленные богатства.

На первый взгляд, приблизительно, как оценил тогда Александр Иванович, водоизмещение плавучего дока было порядка двадцати тысяч тонн. Можно было только догадываться, сколько же ценного груза на доке собрано. Ведь если перевести на более понятный язык, 20 тысяч тонн — это пятьсот вагонов или почти семь тысяч грузовиков. Трудно вообразить такое количество! Нелегко зримо представить себе это скопление техники!

— Ну что ж, — принял решение командир. — Плавдок так плавдок. Топить будем обязательно!

Вообще-то в глубине души Маринеско все-таки немного сомневался в правильности классификации цели, так как не успел ее рассмотреть внимательнее — очередная стена снега укрыла судно. «А уточнить бы надо!» — подумал командир.

— Вызвать наверх Волкова! — распорядился он.

Старшина 1-й статьи Александр Волков был не только опытнейшим рулевым-сигнальщиком, командиром отделения. Наряду со многими отличными качествами он обладал еще и редким достоинством — поистине «кошачьим» зрением. Он ночью видел так же, как и днем. Вот на эту способность моряка и рассчитывал Александр Иванович, вызывая старшину наверх.

Ждать пришлось недолго. Прогрохотали металлические ступени трапа, и разгоряченный торопливым бегом моряк выскочил на мостик.

— Присмотрись, старшина, что там такое маячит! — показал Маринеско на силуэт, смутно проступающий сквозь начавшую редеть снежную завесу.

— Впереди миноносец. За ним — лайнер! — приглядевшись, уточнил Александр Волков.

И на самом деле, когда снежный заряд исчез в очередной раз, Маринеско убедился: перед ним был огромный лайнер, редкие огоньки нарушенной светомаскировки которого особенно подчеркивали его колоссальные размеры.

— Да, тысяч на двадцать, не меньше! — не удержался от восторга командир.

«Ну уж наверняка бегут на нем те, под кем земля горит. Топить надо их, не дать им уйти!»

Было очевидно, что обстоятельства оставили командиру именно тот вариант атаки, о котором он думал: надводный. Разумеется, это очень опасно. Такой огромный лайнер наверняка охраняют большие корабельные силы. Значит, со стороны моря не подойти — сотни наблюдателей следят, чтобы не пропустить к лайнеру ни самолеты, ни торпедные катера, ни подводную лодку. Ведь по военной науке, по ее незыблемым тактическим канонам именно этого можно ожидать в сложившейся ситуации. Значит, надо перехитрить фашистов. Но как? Мысль работала обостренно, четко, быстро.

«А что, если атаковать со стороны берега? Не ждут же они нападения оттуда. Наверняка не ждут! — возникла первая мысль. — Тем более что у фашистов именно на берег основная надежда: там авиация поддержки, там береговые батареи, словом — помощь…

Заманчиво, хотя и опасно!.. — вторая мысль. И тут же ее обоснование: лайнер прижимается к береговой черте, между ним и берегом будет тесновато, а глубина малая.

Если обнаружат — ни отвернуть, ни погрузиться. Наверняка гибель… — третья мысль. — Но и упускать лайнер нельзя. Очень уж заманчивая цель!»

Итак, прочь сомнения! Теперь, когда решение принято, только стремительность и четкость маневра, только стойкость и готовность экипажа на самопожертвование принесут успех. Ни секунды промедления.

— Штурман, следите за пеленгом!

— Пеленг быстро меняется на нос!

«Значит, лайнер уходит. Значит, упущен момент — то ли запоздал с поворотом, то ли неверен был акустический пеленг», — закусил губу командир.

Над миноносцем, идущим впереди лайнера, вспыхнула и покатилась красная звездочка ракеты. Что это за сигнал? Неужели обнаружили лодку и миноносец выходит в атаку? Думай, командир: скрываться или продолжать погоню, рискуя жизнью экипажа и судьбой подводной лодки!

Но не успел еще Маринеско принять решение, как силуэт миноносца начал быстро менять очертания. «Поворот!!! Куда? На нас или от нас? Надо решаться! Догонять или отказаться от атаки? А, черт, так недолго попасть под таран!» — остро кольнула запоздалая мысль.

— Срочное погружение! Боцман, ныряй на 20 метров! — распорядился Маринеско.

Как видно все еще не замеченная фашистами, «тринадцатая» заскользила под тяжело накатывающиеся громады волн. Последние резкие размахи с борта на борт, и вот уже только спокойное, размеренное покачивание напоминает о бушующем наверху шторме.

Но командиру сейчас было не до этого. Он напряжено вслушивался в забортные шумы. Даже через сталь прочного корпуса было отчетливо слышно, как приближается что-то похожее на паровозное погромыхивание — гул корабельных винтов. Вот оно совсем рядом, кажется — над самой головой. Звук давит на плечи. Так и хочется пригнуться. Хочется заставить лодку уйти дальше на глубину. Но это невозможно. На карте, откорректированной штурманом перед выходом лодки в море, помечено: «Район опасный — мины!»

Здесь вполне возможны донные мины. Погибнуть, уходя от гибели? Этого командир не допустит! Самая разумная глубина, которой надо придерживаться во что бы то ни стало, — двадцать метров. Она хороша по многим причинам. Прежде всего, на такой глубине не попадешь под таран, во-вторых, далеко до опасного в минном отношении морского дна. Наконец, в-третьих, эта глубина не совпадает с установкой глубинного пояса фашистских глубинных бомб — на случай бомбометания.

Все учел командир, все предусмотрел в эти минуты! «А проскочит лайнер — снова всплыть. Всплыть и догонять его, не упустить!» — билась в висках одна и та же мысль командира.

Грохот винтов прокатился мимо подводной лодки и начал удаляться. Всё! Главная опасность пока миновала. Пусть неожиданным своим поворотом лайнер сорвал начатую атаку. Пусть теперь надо было начинать все сначала. Главное, полностью вызрел план атаки. Иного решения командир не видел, да и не хотел видеть. Он лично убедился, какая огромная цель обнаружена. Он убежден был в ее немалой ценности для фашистов. Уже потому упускать ее не мог и не имел права. Он должен, должен уничтожить врага, чего бы это ни стоило!

— Продуть балласт! — принял решение командир. — Оба полный вперед. Курс 260 градусов!

Решение оставалось неизменным — только атака. Несмотря ни на что!

Лодка, набирая ход, снова приподнялась над волнами. И хотя от этого ее стало больше качать, боцману стало легче удерживать рули.

— В центральном, какая скорость?

— Шестнадцать узлов! — откликнулся снизу инженер-механик Яков Коваленко.

Еще в прошлом боевом походе, что состоялся в октябре — ноябре сорок четвертого, он, молодой лейтенант, был командиром группы движения. Теперь же это был достаточно грамотный механик, умелый командир БЧ. А что в том удивительного? В годы войны люди мужали, набирались опыта быстрее, чем в мирные дни. Бои под Старой Руссой и Ленинградом в морской пехоте, боевые походы на черноморских «Д-4» и «С-33» основательно помогли ему в том. Яков Спиридонович теперь сам быстро разбирался в обстановке и принимал грамотные решения.

— Увеличьте скорость!

— Есть!

Скороговоркой затараторили дизели. Огромный пенный вал стремительно покатился за кормой.

— Штурман, как пеленг?

— Медленно меняется на нос.

«Черт, маловато скорости. И увеличивать опасно — дизели поизносились… Была не была — без риска не будет победы!»

— Механик, добавьте оборотов!

— Товарищ командир, ход больше восемнадцати. Уже подрывает клапаны. Придется форсировать дизели…

— Ради такой цели можно. Объясните людям обстановку!

Командир ясно сознавал, что идет на смертельный риск. Прежде всего, он знал, как сейчас нелегко мотористам. Если здесь, на мостике, семнадцать градусов мороза, бьют в глаза злые, колючие брызги, плечи сковывает ледовый панцирь и это очень тяжело, тяжело ему самому, тяжело вахтенному офицеру и верхним наблюдателям, то что творится внизу?..

А внизу, в дизельном отсеке, был настоящий ад. Захлебываясь, грохотали работающие на форсаже дизели. Не успевали сгореть ни солярка, ни масло. Едкий дым, заполнив пол-отсека, мешал дышать. Люди задыхались от недостатка кислорода. Температура в отсеке приближалась уже к отметке «60». 60 градусов жары! Полуголые тела мотористов лоснились от пота. Порой, не выдерживая теплового удара и удушливого дыма, то один, то другой моторист падал, его тут же заменяли подвахтенные. Надо было выдержать это адское испытание, выдержать во что бы то ни стало, чтобы сохранить заданный командиром ход, — в дыму, смраде, адской жаре!

Была опасность, что дизели не выдержат этого бешеного ритма, разлетятся вдребезги. И тогда лодка останется без хода — беспомощная во власти стихии, на глазах врага — беззащитная мишень… Командиры отделений мотористов старшины Петр Плотников и Василий Прудников, подоспевшие на помощь лейтенант Кравцов с мичманом Масенковым, изловчась, подсовывали под клапаны пучки проволоки, даже отвертки — лишь бы смягчить удары, сберечь двигатели.

Дико выли воздуходувки. Ураганный ветер гулял по отсеку. Дизели жадно глотали воздух. И все-таки несло резким запахом горелого масла. Плыл сизый дым солярки, тонкими струйками уходя в заборные решетки…

Да, командир шел на явный риск. Вероятность счастливого исхода не составляла и сотой доли процента. Если лодку обнаружат, да еще она останется без хода, — это смерть.

Конечно, своей личной жизнью Александр Иванович мог распоряжаться как хотел. Мог распорядиться и жизнями подчиненных — Родина от своего имени давала ему такие права, поручая командовать боевым кораблем. Он представитель, полномочный и полновластный представитель Советского правительства здесь! Но это же огромная моральная, нравственная ответственность. Командир не хотел и не мог хотя бы не посоветоваться с экипажем, чтобы откровенно сказать людям о том, какой опасности подвергаются моряки, выходя в эту атаку.

— Борис Сергеевич, — позвал Маринеско исполняющего обязанности заместителя по политчасти Крылова, — пройди по отсекам, объясни людям все…

Между тем экипаж «тринадцатой» уже знал, что лодка выходит в атаку на огромный лайнер. Знали моряки и о сложности обстановки, и о рискованности маневра. Знали, что не исключена гибель. И сейчас, когда обо всем этом им сказал еще и прошедший по отсекам Борис Сергеевич Крылов, из всех отсеков поступил на мостик один доклад:

— Передайте командиру: готовы к любым испытаниям! Готовы на риск!

Готовы на риск! Это говорили люди, не по слухам, не по книгам и кинофильмам знавшие, что такое риск и чем он порой завершается. Это говорили люди, разбросанные по отсекам и боевым постам по одному, в лучшем случае по два-три человека. По сути дела, один на один со своими мыслями и надеждами. Это говорили люди, отлично знавшие, что вот-вот закончится война, вот-вот Победа. Если они вернутся живыми Из этого боевого похода, им уже не угрожает гибель до победного дня. Они останутся живы! А если пойдут в рискованную атаку, да если лодка будет обнаружена, — чем это закончится? Может быть, грохнет рядом с лодкой серия глубинных бомб или врежутся с грохотом и пламенем в борт и рубку лодки вражеские снаряды — и все…

И все-таки они сказали свое «согласны на риск»! Это единодушие теплом обдало командира, радостью охватило сердце. Значит, верят, значит, надеются на счастливую командирскую звезду! Как же не оправдать эту беззаветную веру?

… Чуть впереди и правее по курсу лодки во мраке ночи сквозь брызги и снежный вихрь то и дело проблескивал огонек. Лайнер по-прежнему шел, не меняя курса и скорости, не производя даже противолодочного зигзага. Видимо, фашисты и не предполагали, что рядом с ними идет их смерть. Именно смерть, потому что Маринеско твердо решил довести атаку до конца, во что бы то ни стало торпедировать лайнер.

И, думая об этом, он прекрасно понимал, что теперь судьба лодки, судьба экипажа, судьба атаки не только в его руках, не только в его мастерстве и настойчивости. Сейчас многое, если не все, зависит от подчиненных Якова Коваленко, от того, сохранит ли лодка ход, даст ли она нужную скорость.

— Механик, как дизели? — не выдержав, запросил командир.

— Держатся. Но опасаюсь, очень уж перегружены!

На помощь мотористам поспешили другие моряки экипажа. Каждый чувствовал, насколько ответственный настал момент. Вот и инженер-механик, беспокоясь за судьбу двигателей, покинул центральный пост, прибежал в дизельный отсек: может быть, потребуется его квалифицированный совет и молодому командиру группы движения Кравцову, и старшинам, и матросам. Да просто присутствие офицера ободрит и поддержит моряков: воодушевит их то, что он готов вместе с ними разделить и трудности и ответственность.

Теперь «тринадцатая», идущая более чем девятнадцатиузловой скоростью, стала похожа на торпедный катер. Из воды виднелась лишь рубка, вся в пенном шлейфе.

Поначалу, нагоняя лайнер, подлодка шла тем же курсом, что и он. Потом, круто повернув, пересекла его двоящуюся пенную дорожку, вышла на левый борт лайнера. Полчаса, час, второй продолжалась небывалая по драматизму погоня. Приближался главный момент.

— Старпом, рассчитайте число торпед в залпе!

Но едва прозвучала эта команда, с левого крыла мостика лайнера пулеметной очередью «зашелся» сигнальный прожектор. Его луч танцевал по рубке лодки, выписывая точки и тире.

— Что он пишет?

— А черт его знает! — отозвался сигнальщик Иван Антипов, обычно сдержанный и невозмутимый моряк. До прихода на «тринадцатую» он воевал на суше — под Либавой и Ригой. Хлебнул горького до слез — и штыковых атак, и отступления. Всякого навидался, закалился, возмужал в испытаниях. Научился схватывать главное на лету.

— Отстучите ему что-нибудь! Видимо, позывные запрашивает.

С такой же пулеметной скоростью старший матрос Антипов отстучал ратьером короткое и соленое словцо. И странное дело, запросы с лайнера прекратились! То ли ответ оказался близким к запрашиваемому, то ли приняли гитлеровцы лодку за шедший, как потом выяснилось, в конвое тральщик-торпедолов.

Психологически объяснить происшедшее можно. Разумеется, гитлеровцы понимали, что открыто отвечать на запрос позывных мог только свой. Противник, будучи обнаруженным и запрошенным, наверняка юркнул бы в сторону, во тьму, чтобы скрыться с глаз долой. По крайней мере, так было бы логично объяснить происходящее. Ну, а коли запрошенный ответил, да и идет открыто, значит — свой!

Но для моряков «С-13» главным сейчас было то, что фашисты поверили их уверенному, даже отчаянному, обману. Поверили и перестали проявлять любопытство. «Свой так свой! Больше некому, как „TF-19“. Он, видимо, решил, укрывшись от волн за высоким бортом „Густлофа“, дойти до Киля». Так, вероятно, думали там, на лайнере.

И сразу схлынуло напряжение у стоявших на мостике «тринадцатой». Удалось! Обманули!

Наконец подлодка миновала форштевень лайнера. Громадина судна, по-прежнему темная и беззвучная, стала потихоньку отставать. Приближался решительный момент.

— Стоп дизели! Принять главный балласт, кроме средней! Право на борт. Моторы — малый ход! — Выпалив единым духом эти команды, Маринеско впился глазами в резко очерченный силуэт, надвигающийся из мрака ночи.

— На румб — 10 градусов!

— Есть на румб 10 градусов! — залихватски выпалил рулевой Геннадий Зеленцов, тоже захваченный азартом погони.

Словно стальным лемехом «тринадцатая» взрезала ударившую в борт волну и покатилась навстречу лайнеру, ложась на боевой курс.

Невысокий и плотный старпом, ухватившись за ветроотбойник, приник к ночному прицелу.

— Как только визирная линейка придет на цель, подавайте команду! — не отрываясь от бинокля, бросил командир. — Внизу! Как носовые аппараты?

— Носовые на «товсь»! — откликнулся снизу мичман Василий Поспелов. Как всегда сдержанный и доброжелательный, бессменный парторг экипажа подхватил этот доклад из первого отсека. Нетерпение захватило его и весь экипаж.

Силуэт лайнера неудержимо рос, превращаясь в закрывающую полгоризонта громадину, однако все еще не приходил на нужный угол.

— Право пять градусов!

Лодка покатилась вправо, и тотчас темный силуэт стал быстро наползать на визирную линейку.

— Есть! — обрадованно воскликнул старпом.

— Аппараты, пли!

Маринеско машинально взглянул на часы. 23.08!

Лодку качнуло раз, второй, третий… «Тринадцатая» на секунду замерла, будто ткнулась в мягкую стену. Три стремительные полоски рванулись от форштевня «тринадцатой» к высокому борту лайнера, еще продолжавшего свой путь…

И все эти секунды с напряжением следили за белесыми дорожками торпед командир, старпом, приникший к ночному прицелу на левой откидной площадке перископной тумбы, штурман, застывший рядом с командиром, и сигнальщики на правой площадке перископной тумбы — А. Виноградов и А. Волков. Они ждали победного грохота торпед, ждали и надеялись…

Эта глава родилась после того, как довелось прочитать отрывки из книги «Гибель „Вильгельма Густлофа“» бывшего пассажирского помощника капитана лайнера Гейнца Шена. Строки ужаса и отчаяния, как мне показалось, точно и без прикрас показали то, как встретили беглецы настигнувшее их возмездие. Потребовалось только наполнить те несколько строк книги всеми оттенками чувств, которые, несомненно, были проявлены героями концлагерей и допросов, высококвалифицированными советниками грабежей и насилий, ветеранами уничтожения мирного беззащитного населения.

… Когда громадина лайнера, освободившаяся от цепной хватки швартовых концов, отвалила наконец от причала, стрелки часов показали ровно полдень 30 января. Хотя погрузка пассажиров-беглецов завершена была еще ранним утром, на палубах лайнера продолжалась суета. Дюжие молодцы из палубной команды, не особенно церемонясь, сталкивали узлы и чемоданы, горой наваленные в коридорах, заполнившие переходы и выгородки.

— Убирайте, убирайте!

Немногословные и суровые, они поначалу пытались объяснять недоумевающим пассажирам, что вещи преграждают доступ к средствам пожаротушения и осушения, к спасательным шлюпкам и плотикам, что в случае катастрофы они помешают спасать лайнер и их же, пассажиров. Потом стали молча отпихивать узлы и чемоданы вместе с хозяевами, прикрикивая порой:

— Убирайте из-под ног, иначе выбросим за борт!

Медленно ворочался людской водоворот.

Давно уже, еще до выхода лайнера из порта, боновые ворота порта миновали трудяги-тральщики, за ними — стремительные миноносцы и сторожевики. Пока неповоротливые, медлительные суда конвоя тянулись к выходу, тральщики еще и еще раз проверили фарватер — не появились ли там мины. Тем временем миноносец и сторожевые корабли эскорта, вышедшие уже в бухту, построились большим полукругом, прикрывая транспортные суда.

Вслед за «Вильгельмом Густлофом» отвалил от причальной стенки двадцатитысячетонный теплоход «Ганза», потом — турбоход «Геттинген» водоизмещением почти 6200 тонн, другие, более мелкие суда. Колонна транспортов и кораблей охранения растянулась на несколько миль…

Первые часы плавания прошли благополучно. Палубная команда навела наконец-то относительный порядок. Шум и суета в помещениях и на всех палубах постепенно умолкали. Мерная дрожь от ритмично работающих двигателей, легкое покачивание судна, яркое освещение в каютах, даже переполненных людьми, располагали к умиротворению, покою, блаженству. Кое-кто из пассажиров уже представлял себя фланирующим по улицам Гамбурга и Киля. Многие господа офицеры и чиновники вскоре потянулись кто к шнапсу, кто к картам. Только глубоко внизу, в трюмах и кубриках нижних палуб, продолжалась еще борьба за сидячие и лежачие места. Лишь вмешательство крепких малых из полевой жандармерии умерило пыл соискателей удобств.

А над морем свирепствовала снежная круговерть. Пронзительный ветер с воем проносился по верхней палубе, хлопал брезентовыми чехлами спасательных шлюпок, свистел в вантах и реях. То и дело приподнимая парусиновый уголок, врывался в осушенный плавательный бассейн, где, сбившись в кучу, дрожали от холода сотни неудачников.

«Сумеречная тьма опускается на Балтийское море, на „Густлоф“, на миноносец „Леве“ и на все другие немецкие корабли, которые находились в этот час поблизости, хотя их и не было видно… — писал впоследствии военный историк Пфитцманн в журнале „Марине“, — шторм ревет в снастях и зенитных установках верхней палубы. Сигнальщики, дежурящие на открытом мостике, ежеминутно протирают свои бинокли от снега, но из-за плотного снежного урагана они определенно ничего не могут видеть…»

Между тем в салонах и роскошных каютах верхних палуб сановники, все эти «крайс»-, «виртшафтс»-, «гебитс»- и прочие фюреры и ляйтеры, утомленные суетой, приняв плотный ужин, уже располагались поспать.

Напряженно работали машины. Торопясь поскорее уйти от неприветливого уже берега, капитан, поначалу опасавшийся за несколько погнутый взрывом гребной вал, дал полный ход. Изредка, наткнувшись на крупную встречную волну, лайнер неторопливо кланялся, неспешно выпрямлялся и продолжал свой путь. Но когда конвой приблизился к полуострову Хел, к открытому морю, изменился характер качки. Мощные волны стали все чаще бить в борт. Махина лайнера некоторое время сопротивлялась их натиску, а потом начала медленно и плавно валиться то на правый, то на левый борт.

Спустя четыре часа с флагманского корабля охранения поступило приказание: «Застопорить машины. Отдать якорь». Как оказалось, на теплоходе «Ганза» сломался двигатель. Нужно было распределить находившихся на его борту пассажиров по другим судам. «Вильгельму Густлофу» предстояло принять дополнительно 2 тысячи человек. Узнав об этом, капитан лайнера схватился за голову: «Густлоф» перегружен в три раза сверх нормы. Счастье, что он еще не опрокинулся на свежей балтийской волне. Если принять еще две тысячи, что будет? А принимать придется только на верхнюю палубу, больше некуда — все забито. Это наверняка настолько нарушит остойчивость лайнера, что на очередной волне он сделает оверкиль — перевернется.

Короткое совещание капитана Петерсена с коллегами — капитанами Веллером и Кёлером, военным капитаном Цаном, механиком и пассажирским помощником подтвердило худшие опасения. Ждать погрузки дополнительных тысяч пассажиров — значит заведомо идти на самоубийство. И тогда капитан решил: не ждать, а использовать большую скорость хода лайнера, отказавшись от мнимых преимуществ перехода под большой охраной в конвое. Идти полным ходом, не теряя времени на противолодочный зигзаг, пока прикрывают лайнер снежные заряды и ночная тьма. Тем более что в такую отвратительную погоду вряд ли противник выйдет в море. В том, что авиация и торпедные катера угрожать его судну не могут, капитан был совершенно уверен, и недаром. Погода была против них. А вот подводные лодки… Если рассуждать логично, если исходить из твердо установившихся правил ведения войны на море, то и подлодка вряд ли может не только торпедировать, а и просто выйти в атаку. Условия совершенно неподходящие!

Наконец и с точки зрения тактической можно быть гарантированным от неприятностей. Штурман проложил курс лайнера так, чтобы пройти поближе к берегу по малым глубинам, не позволяющим подводным лодкам скрыто приблизиться к лайнеру. Тем более что по всему побережью расположено немало аэродромов, а это значит — в случае необходимости возможна авиационная поддержка.

Самые неудобные, самые уязвимые и опасные места, по мнению капитана, — район полуострова Хел, который лайнер уже миновал, и район банки Штольпе-Банк, к которому он подходит. Участок этот мелководный, сковывающий маневр большого конвоя, но, по сути дела, почти не мешающий маневрированию одного судна. Конечно, поостеречься в этом месте нужно обязательно…

И не знали ни капитан Петерсен, ни корветтен-капитан Цан, что именно в это время радисты одного из кораблей дозора передают очень важную радиограмму: «В районе обнаружена советская подводная лодка!» Но эту радиограмму не принесли на мостик «Густлофа» — ее просто не сумели принять из-за атмосферных помех.

Зато поток радиограмм с других миноносцев, сторожевиков, тральщиков шел беспрерывно. Вскоре была получена радиограмма от тяжелого крейсера «Адмирал Хиппер». Его командир капитан цур зее (капитан 1-го ранга) Хенигст сообщал, что идет тем же курсом, что и «Густлоф».

— Вышел наконец-то, спешит — ведь рядом уже тот самый опасный район — Штольпе-Банк! — радовался Петерсен. — Все идет по плану! Теперь-то можно быть уверенными в успехе…

Поделился своим мнением с помощниками. Обрадованно проинформировал их о полученной радиограмме.

— Так что, господа, остается еще раз сказать то, что подчеркивал на предотходном совещании: «Будем надеяться на непогоду, большую скорость лайнера и… удачу!»

Быстро наступили зимние сумерки. Тьма окутала море непроницаемой пеленой. Помогали этому снежные заряды, налетавшие с удивительной ритмичностью каждую минуту-полторы. Погасив все огни на верхней палубе и задраив иллюминаторы, чтобы нигде не промелькнула ни одна искорка света, лайнер продолжал, монотонно раскачиваясь, подминать под себя разбушевавшиеся волны.

Время тянулось невыносимо медленно, как всегда бывает, если торопишься. А пассажиры «Вильгельма Густлофа» очень торопились. На них угнетающе действовала неопределенность. То и дело наиболее нетерпеливые приставали к флотским офицерам за разъяснениями.

— Куда мы идем? — атаковали они вопросами и пассажирского помощника капитана Гейнца Шена.

— Идем в Киль.

— А когда придем?

— Полагаю, что завтра в полдень будем на месте…

Однако вопросов становилось все больше, и Шен решил уклониться от надоедливых пассажиров. В каюте было тихо и покойно. Только в коридоре слышались доносившиеся из динамика корабельного радио знакомые звуки — то визгливый, то хрипящий голос.

«Это же транслируют речь фюрера! Сегодня годовщина его прихода к власти!..»

«… Двенадцать лет назад провидение вложило в мои руки судьбу немецкого народа! — гремело в динамике. — Сейчас на Востоке гибнут сотни тысяч немцев, но ужасная судьба будет повернута…» — убеждал фюрер слушателей. Убеждал и призывал к сопротивлению всех — от мала до велика.

Гейнц Шен, разумеется, не сомневался в необходимости такого сопротивления. Однако то, что происходило и участником чего он сейчас был, не вязалось со словами фюрера. Какое уж там сопротивление? Бегство, неприкрытое бегство под покровом ночи — вот как можно назвать эвакуацию из Данцига и Готтенхафена! И от понимания этого в душе Шена стало настолько неуютно, что он невольно, не включая освещения, потянулся к заветной бутылке коньяка. Достал рюмку, наполнил ее…

А тем временем на мостике лайнера капитан снова и снова, не надеясь на бдительность сигнальщиков и вахтенного офицера, осматривал горизонт. Впереди — чернильная мгла и пустота. А вот далеко-далеко сзади, за кормой, угадывались порой еле заметно помигивающие крохотные огоньки кораблей охранения. Отстав при перегрузке пассажиров «Ганзы» на другие суда, они так и не могли никак догнать лайнер. Однако капитан, сожалея уже об этом, даже подумать не смел, чтобы сбавить ход, подождать весь конвой. «Нет-нет, это может плохо кончиться! — убеждал он себя. — Только вперед и только полным ходом!..»

Подняв тяжелый цейсовский бинокль к глазам, капитан медленно скользил взглядом по далекому невидимому горизонту. Как-то неспокойно было на душе. Томило предчувствие, что ли. И от этого возникало у капитана недоверие к добросовестности и исполнительности подчиненных. «Может быть, установить дополнительную вахту?» — подумал он. И в это время огромный яркий огненный столб поднялся у левого борта лайнера. Громыхнул такой силы взрыв, что заложило уши. Высоко в небо поднялась стена воды и тут же с плеском обрушилась на палубу, надстройку, капитанский мостик… Лайнер вздрогнул. Но тут же громыхнул еще один такой же силы взрыв, за ним — третий. «Вильгельм Густлоф», будто наткнувшись на подводную скалу, затрещал, затем, резко сбавив ход, накренился на левый борт.

Услышав первый взрыв, Гейнц Шен, так и не успевший опрокинуть очередную рюмку коньяка, сорвал с вешалки китель и опрометью бросился на палубу. Два новых толчка, сотрясших лайнер, ударили Шена о переборку и сбросили вниз, в офицерский коридор, в кромешную тьму. Придя в себя, он включил карманный фонарик и снова ринулся к трапу, ведущему на шлюпочную палубу. А там творилось что-то невообразимое. Охваченные страхом люди боролись за каждую ступеньку трапа, ведущую к шлюпкам, а значит, к спасению. Еще несколько часов назад солидные, респектабельные, вежливо раскланивавшиеся друг с другом пассажиры били друг друга по головам и плечам, с животным воем и хрипом ползли по распластанным внизу живым и мертвым телам. Тех, которые успевали вырваться вперед, обезумевшие от страха пассажиры стаскивали снова вниз.

Душераздирающие крики раздавались то там, то тут.

— Разорвано дно в носовой части!

— Взрыв в плавательном бассейне!

— Спасайтесь, тонем!

Отовсюду доносились вой, брань, звуки ударов.

«И это — люди?! — ожесточенно работая кулаками, думал Гейнц Шен. — Разве это люди? Обыкновенные животные в диком страхе…»

Думая так об окружающих, Шен сам недалеко ушел от тех, о ком отзывался сейчас с таким презрением. Он кулаком и рукояткой пистолета прокладывал путь к спасательной шлюпке № 6, на которой был расписан на случай катастрофы. Когда же пробился к шлюпке, увидел, что там ворочался клубок борющихся тел. И тогда Шен, не раздумывая, скользнул по накренившейся палубе к борту, взмахнул руками и бросился в кипящие волны… Там уже мелькали сотни голов. Сотни рук хватались за обломки шлюпок и рангоута, за перевернувшиеся плотики и бесхозные спасательные пояса. Хватались и держались из последних сил, пока еще могли слушаться скрюченные от холода пальцы.

Откуда-то издалека ударил голубоватый луч прожектора. Шен знал: это спешили на помощь корабли охранения. Значит, есть шанс остаться в живых…

Только не знал Гейнц Шен, что поздновато подоспели спасители. И потому в ближайших номерах шведских и финских газет появится печальное известие:

Так свершилось справедливое возмездие.

Однако я был бы не прав, если бы, говоря о событии 30 января, умолчал об одной интересной встрече с польскими военными журналистами, которая внесла совершенно неожиданное направление в поиск, касающийся «Вильгельма Густлофа».

В один из летних дней 1974 года к нам в редакцию газеты «Страж Балтики», где я в то время проходил службу, приехал начальник одного из отделов редакции еженедельника «Бандера» — органа Военно-морского флота ПНР. С командор-поручником Влодзимежем Радзишевским мы знакомы были довольно давно. Еще с 1970-го, когда довелось мне побывать в служебной командировке в Варшаве, Гданьске и Гдыне. Именно в Гданьске в редакции еженедельника и познакомились мы с ним. В ходе беседы я упомянул о выходящей в свет моей книге «Подвиг „С-13“». Это заинтересовало журналистов.

И вот, встретившись теперь уже в Калининграде, Влодзимеж сразу вернулся к тому разговору.

— Помнишь, мы говорили о «Густлофе»?

— Конечно.

— Так вот, я привез наш журнал, в котором идет рассказ о «Густлофе» и ты даже не угадаешь, о чем еще!

Естественно, я не мог догадаться, что за сюрприз подготовил мне коллега, а потому сразу же развернул восьмой номер «Бандеры», выпущенный в 1973 году. Крупными буквами выделялся заголовок статьи: «„Густлоф“ — наш Несси». «После нескольких летних репетиций аквалангисты гданьского подводно-поискового клуба „Рекин“ („Акула“. — В. Г.) спустились в глубину слупской впадины на борт потопленного в прошлую войну гитлеровского транспорта „Вильгельм Густлоф“, — сообщал автор. — Огромное, свыше 200-метровой длины, судно, вышедшее в последний свой рейс из гдыньского порта, оказалось добычей советской подводной лодки. „Густлоф“ ушел на дно вместе с многими тысячами убегавших гитлеровцев и увозимым имуществом… Для аквалангистов главное было осмотреть это имущество, потому что можно было предположить, что „Вильгельм Густлоф“ увозил сокровища Янтарной комнаты, так называемое „восьмое чудо света“».

Вот как! Значит, возникло такое предположение! И если здраво поразмыслить, то ничего необычного, экстраординарного в том нет. Вполне логично прийти к такому предположению.

Далее кратко излагалась историческая справка о том, как гитлеровцы захватили Янтарную комнату в Царском Селе, что под Ленинградом, осенью 1941 года. Как была она упакована в несколько ящиков и доставлена в Кенигсберг, где упрятана в резиденции гауляйтера Эриха Коха, наместника на захваченных территориях Советского Союза. Впоследствии Янтарная комната, так и не распакованная, находилась во дворце. На ящиках с нею некоторое время даже спали немецкие солдаты, прежде чем бежать из города. Постепенно слухи о Янтарной комнате затихли. А потом… Потом сокровище, предварительно оцененное более чем в 50, а по другим данным — и в 100 миллионов долларов, исчезло. И до последних дней о местонахождении его ничего не известно. Поиски его в Советском Союзе и других странах до сих пор ничего не дали. Со временем Янтарная комната превратилась в одну из величайших загадок нашего времени, как и пресловутая Несси из озера Холи-Лох. Огромна литература на тему Янтарной комнаты. Имеются десятки публикаций на многих языках мира.

Теперь появились предположения, что сокровище давно покинуло не только Кенигсберг, но и Европейский континент, что находится оно, видно, в одной из латиноамериканских стран — то ли в аргентинских, то ли в парагвайских джунглях, в резиденции какого-либо бежавшего гитлеровца…

Вместе с тем достаточно твердо держится и версия, что Янтарная комната была погружена на «Вильгельма Густлофа» и, значит, теперь покоится на дне Балтийского моря.

Проверкой этой версии занялись аквалангисты подводно-поискового клуба «Рекин» гданьского политехнического института. В общем-то, как отметил начальник его, магистр Ежи Янчукович, подготовка к такому сложному специальному погружению для проверки трюмов «Вильгельма Густлофа» была не очень тщательной, как бы по принципу: будь как будет. Разумеется, высоких результатов от такого погружения ожидать не приходилось, хотя энтузиастам немало помог Гдыньский союз кораблестроителей, выделивший для этой цели два судна — «Констелляцию» и «Контролер-1».

Причин неуспеха много. Прежде всего, были очень сложные условия для работы: шестидесятиметровая глубина, скверная видимость, илистый грунт, ледяная вода…

Во-вторых, спустившись на грунт, аквалангисты установили, что разорванный советскими торпедами на части корпус «Густлофа» на добрый десяток метров вошел в грунт. Представлявшая наибольший интерес средняя его часть буквально смята в гармошку. Громадина в пятнадцатиэтажный дом — это ржавое, искореженное железо. Трапы стоят торчком, на кран-балках висят готовые оборваться шлюпки, будто ствол гигантской пушки торчит огромная дымовая труба. Из-за большого крена все на судне как бы лежит на боку. Трудно ориентироваться. Двери кают заклинены…

Наконец, судно такое огромное, что нужны месяцы для его тщательного осмотра, особенно трюмов. К тому же добраться до запрятанного в трюмах можно было лишь с помощью подрывников и специалистов подводного резания металла.

Но не это оказалось самым печальным из того, что встретило польских аквалангистов при их спуске на «Вильгельма Густлофа». Оказалось, что гдыньские водолазы здесь были уже не первыми. До них кто-то побывал и даже серьезно поработал на судне. Дело в том, что лайнер лежит на дне в экстерриториальных водах и к нему может подойти судно любой страны, любого ведомства, любой организации. Такое положение было использовано заинтересованной стороной.

Как уверяют в беседах польские рыбаки, проходившие вблизи от места потопления «Густлофа», они неоднократно видели в том районе какие-то суда, моторные яхты и даже подводные лодки военно-морских сил ФРГ. Особенно активной была их деятельность там в 1958–1968 годах.

«Что же искали на затонувшем судне? — спрашивал сам себя автор статьи. — Имущество? И да и нет».

Вот как о том говорят очевидцы. Бронислав Садовы, водолаз Польского кораблестроительного объединения, который спускался на потопленный транспорт в 1956 году, подтвердил, что до них действительно на «Густлофе» кто-то побывал. Об этом свидетельствовали дыра в борту и опорожненная бронированная судовая касса. Были в ней драгоценности?

Может быть. Но, вероятно, было там еще что-то ценнее золота, а именно — важные документы. И не только документы судовые. Ведь нужно помнить, что «Густлоф» эвакуировал из Гдыни и Гданьска множество гитлеровских специалистов. Вместе с ними могли перемещаться и наиважнейшие тайные бумаги. Это очевидно. Недаром именно бронированная судовая касса оказалась первым объектом интереса тех, кто ее вскрыл. Известно, что не все пассажиры «Густлофа» погибли. А среди них были, видимо, те, кто наверняка знал, что находится в кассе.

Что же еще можно было ожидать при поисках на борту «Густлофа»? Нечто сенсационное!

Гдыньский таксист Казимеж Богушевич, который в годы оккупации работал мотористом портового буксира «Пингвин», рассказал, что незадолго до выхода из порта «Густлофа» на набережную к причалу подошла колонна автомобилей. С них при помощи мощных кранов сгрузили несколько огромных, окованных железом деревянных ящиков. Так могли упаковывать только большие ценности. Были они около двух метров в длину и ширину и высотой около полутора метров. С помощью портальных кранов эти ящики были затем загружены на палубу транспорта «Густлоф». Причем остропливали груз не только матросы с «Пингвина», в том числе и К. Богушевич, но и с других стоявших рядом судов. Знаменательно то, что охраняли погружаемые ящики гестаповцы довольно высокого ранга с группой людей в гражданской одежде. «Значит, груз этот представлял для гитлеровцев особую важность», — уверял К. Богушевич читателей.

И еще один человек подтвердил рассказ таксиста — строитель из Слупска Август Бендик, который тоже помогал устанавливать эти огромные ящики на самом «Густлофе». Причем работал он, как подчеркнул особо, под руководством хорошо знакомого ему боцмана лайнера — Эриха Биттнера. При этом боцман, мол, строго доверительно сообщил ему, что ящики содержат необычайные ценности.

Несколько лет спустя тот же Август Бендик, уже пенсионер, сообщил корреспонденту газеты «Курир»: «В конце января сорок пятого года я, работник порта, был назначен на погрузочные работы на „Вильгельма Густлофа“. Мы погрузили на него станки, двигатели для самолетов, очень много контейнеров с личными вещами. Под вечер 29 января в порт прибыла колонна грузовиков, машин восемь-двенадцать. Из них под охраной служащих войск СС выгрузили ящики… Вскоре, перед убытием корабля из порта, старший боцман „Вильгельма Густлофа“ Эрих Биттнер, с которым я был дружен, так как лежал вместе с ним в одном военном госпитале и наши койки стояли рядом, сказал мне тайком: „В ящиках на „Густлофа“ погружены огромные сокровища из каких-то русских дворцов“. Что же это за необычайные ценности? Не Янтарная ли комната?»

Таковы факты, переданные мне Влодзимежем Радзишевским. Насколько они соответствуют действительности? Возможна ли такая версия? Думается, вполне возможна, если учесть, что практически, судя по очень многим публикациям, Янтарная комната исчезла из поля зрения посторонних где-то в конце 1944-го — начале 1945 года, задолго до штурма Кенигсберга. Могли ее доставить по железной дороге или автомашинами в Пиллау, а затем каким-нибудь судном в Гданьск или Гдыню? Могли. Могли фашисты доставить сокровище другим путем — по Берлинскому шоссе автотранспортом или железной дорогой через Хайлигенбайль? Разумеется, могли.

Надо заметить, что со временем появились подобные же свидетельства и других лиц. Скажем, некий А. Хильке сообщал: «Несмотря на мой пожилой возраст, я, житель Данцига, был мобилизован в середине сорок четвертого года в армию. Как водитель по профессии, возил различные грузы на машинах „Шкода“ и „Бюссинг“, а в конце сорок четвертого и начале сорок пятого работал на буксире „Пингвин“ в порту на погрузках. За три дня до выхода „Вильгельма Густлофа“ в море на набережной, где было ошвартовано судно, появилась группа гражданских лиц во главе со старшим офицером гестапо, одетым в военную форму. Затем при помощи солдат войск СС вся территория причала была очищена от посторонних. Людей, уже находившихся на судне, загнали во внутренние помещения, все иллюминаторы, выходящие на пирс, задраили. После этого на пирс приехали грузовики. С них при помощи портального крана были подняты на борт, а затем перегружены в один из трюмов довольно большие обитые железом и, видимо, очень прочные ящики…

Я обратил внимание, что они были весьма легкими по весу. Мне показалось, что „Густлоф“ специально дожидался этого груза. Сразу после погрузки на его борт поднялись подводники, и „Густлоф“ отдал швартовы…»

Что ж, почти дословная повторяемость — показатель точности. Событие наверняка было. Только вопрос: что же было на самом деле в ящиках? Действительно ли Янтарная комната, или другие сокровища, награбленные в России и Польше?

Все эти показания связаны воедино тем, что события происходили на «Густлофе», на море.

Так что версия может оставаться версией. Будущее же, предстоящие новые поиски дадут нам ответ, насколько правы были авторы, выдвинувшие такое предположение. В любом случае, говоря о «Густлофе», о великой ценности для рейха его пассажиров, мы можем с определенной долей допуска считать, что его ценность может быть дополнена ценностями «восьмого чуда света» — Янтарной комнатой.

Когда эти строчки уже были написаны, в руки мне попало еще несколько материалов, говорящих о том же. Прежде всего, обнаружилась газета «Вечерняя Москва» за 15 августа 1969 года, где в заметке «Поиски Янтарной комнаты», ссылающейся на Интерпресс Варшавы, бросились в глаза два абзаца:

«… Существует еще версия, по которой ценная коллекция была погружена оккупантами в 1945 году на пароход „Густлоф“, который по пути в рейх был торпедирован советским кораблем. „Густлоф“ затонул и по сей день лежит на дне Балтики, примерно в 20 милях от польского побережья.

В свое время польские водолазы добрались до „Густлофа“, однако тогда у них не было технических возможностей обследовать содержимое корабля. В этом году (значит, задолго до аквалангистов „Рекина“! — В. Г.) аквалангисты — члены приморского клуба „Посейдон“ — решили провести подготовительный эксперимент. Они построили подводный домик диаметром в полтора метра, который назвали „Анна-Мария“. Шарообразная кабина будет спущена на канате с борта судна на глубину 118 метров в 15 морских милях к северо-востоку от Хельского полуострова. В течение 11 часов, включая время погружения и поднятия на поверхность, в кабине будут находиться аквалангисты.

Они проведут киносъемку, возьмут образцы минералов со дна моря и, кроме того, будут наблюдать за своим самочувствием в столь необычных условиях. Если эксперимент удастся, в будущем можно будет тщательно изучить содержимое „Густлофа“».

Говоря откровенно, заметка вызывает много вопросов. Прежде всего: состоялся ли эксперимент, а если состоялся — каковы были выводы? Во-вторых, почему спуск предполагался на глубину 118 метров, если, судя по карте, в районе «навигационной помехи № 73», как обозначен затонувший «Вильгельм Густлоф» в лоциях Гданьского морского управления, глубина 46–50 метров? В-третьих, зачем нужны были польским аквалангистам дополнительные тренировки, если подводная экспедиция, возглавляемая Ежи Янчуковичем, отлично натренировалась на озере Вдыдзе, где погружения производили с применением подводных рефлекторов, кинокамер, другой спецаппаратуры и декомпрессионной камеры, консультируясь со специалистами из Военно-медицинской академии Польского ВМФ?

Не сняла вопросов и еще одна попавшая мне в руки публикация — польского журналиста Юзефа Снечинского «По следам „Янтарной“», помещенная в журнале «Вокруг света» (1976. № 5).

В ней сообщалось, что аквалангисты «Акулы» — студенческого клуба Гданьского политехнического института, спустившись на «Густлоф», не обнаружили в его трюмах сокровищ. Натерпевшись всяческих страхов — в двухсотметровом остове судна оказалось множество скелетов в остатках немецкой военной формы, — они нашли в центральном трюме боеприпасы, проржавевшее оружие и запасные части к двигателям. Однако в самые нижние трюмы пробраться не смогли — это оказалось и сложным и опасным.

Словом, спуски на «Густлоф» в 1956-м, 1958-м и в последующие годы не подтвердили версию о том, что Янтарная комната находится на лайнере, но в то же время и не перечеркнули ее окончательно. Есть еще много сомнений и уточнений по поводу предположения о вывезенном на «Густлофе» сокровище. Будущее покажет, насколько оно оправдано.

А теперь, когда я изложил, сославшись на источники, это довольно неожиданное предположение, могу со спокойной совестью продолжать рассказ о боевом походе «тринадцатой», о новой победе экипажа.

Справедливости ради я должен сообщить читателям, что так называемая «морская» версия о местонахождении Янтарной комнаты не ограничивается только «Вильгельмом Густлофом». В поле зрения исследователей попали и другие немецкие суда, выходившие в первые месяцы 1945 года из Пиллау и Данцига.

Вот, например, транспорт «Варнемюнде», водоизмещением 8 тысяч тонн, вышедший из Пиллау 20 января. Вез он не только «двигатели для подводных лодок-малюток», как указано в судовых документах, но и «неизвестный груз в тяжелых ящиках, стандартных, одного размера». Этот транспорт был потоплен 21 января в сорока милях к северу от косы Фриш-Нерунг…

Представляет определенный интерес и транспорт «Х-29», водоизмещением 11 тысяч тонн, вышедший из Пиллау 12 февраля. Он был потоплен советскими самолетами на следующий день. В сообщении об этом событии на море немцы отмечали: «… военным патрулем пиллауского оборонительного района подобран человек, назвавшийся мотористом транспорта „Х-29“, потопленного русскими самолетами — топмачтовиками. Он заявил, что в трюмах транспорта находилось имущество газеты „Кенигсбергише альгемайне цайтунг“, книжного издательства „Грефе“… а также несколько десятков длинных плоских ящиков, которые были помещены в отдельный отсек…»

А почему не присмотреться к еще одному факту — крупный лайнер «Роберт Лей», водоизмещением 37 тысяч тонн, вышедший из Пиллау с каким-то очень ценным грузом, благополучно прибывший в порт Бремерхафен и там накрытый бомбами английской авиации? Что он вез — до сих пор загадка. Может быть, Янтарную комнату?

Хотя для меня, к примеру, как для автора исследования о «Густлофе», предпочтительнее версия о «Вильгельме Густлофе». Правда, она борется с общечеловеческой жалостью по поводу утраты такого сокровища. Уж лучше бы Янтарная комната не погибла!

В любом случае — прав я или не прав — я не мог не рассказать о встрече с польскими журналистами, о разговоре с ними, о статье в «Бандере» и многочисленных «морских» версиях.

«… Беру в руки исторический журнал нашей подводной лодки, — написал мне в одном из очередных писем бывший инженер-механик лодки Яков Спиридонович Коваленко, — читаю лаконичные записи (подробно записывать нам тогда было некогда) и вспоминаю все, что происходило с нами от записи 30 января до второй подобной записи, сделанной через десяток дней… Напряженное это было время. Нужно было прежде всего осмотреться и разобраться с неисправностями…»

— Да, так оно и происходило, — единодушно подтвердили члены экипажа Поспелов и Масенков, Павлятенко и Абалихин, Пихур и Булаевский. — Как только окончательно оторвались от преследования, сразу же всплыли в надводное положение, чтобы подзарядить аккумуляторную батарею и пополнить запасы воздуха высокого давления…

Занимались этим мичман Василий Иванович Поспелов, старшины и матросы Василий Пархоменко, Федор Данилов, другие моряки…

А тем временем в носовом отсеке возле торпедных аппаратов накоротке собрались торпедисты мичман Василий Федорович Осипов и Владимир Курочкин, герои дня — сигнальщик Анатолий Виноградов и гидроакустик Иван Шнапцев, моряки других боевых частей. Разговор зашел о том, как из четырехторпедного залп оказался трехторпедным.

— Дернул я рукоятку, — вспоминал командир отделения торпедистов Владимир Курочкин, чернобородый и черноусый богатырь, несколько лет носивший звание чемпиона Кронштадта по борьбе, — чувствую, вроде бы автомат-коробка сработала. Но ведь торпеда-то из аппарата не вышла! Уж это я как-нибудь понимаю… В чем же дело? В голове тысячи мыслей, а главная одна-единственная: что с кораблем будет, если торпеда торчит из аппарата?! Ведь в этом случае курок откинулся, машины торпеды заработали, вертушка инерционного ударника от встречного потока воды вращается. Еще немного — и ударники освободятся от стопоров. А там достаточно резкого толчка, близкого взрыва глубинки — и боек ударника наколет капсюль. Охнуть не успеешь — рванет торпеда, сдетонируют запасные… Словом, гибель неминуемая. Даже руки вспотели от волнения! Хорошо, что на самом деле автомат-коробка подвела, не сработала. Торпеда из аппарата так и не вышла, воздух к ней не был подан, но напереживался я, да и Василий Федорович с БЧ, основательно! Сдвинься торпеда сантиметров на двадцать — сработал бы курковой зацеп, и все — хана!

— У каждого свои переживания! — подхватил гидроакустик Шнапцев. — Я ведь тоже было труса спраздновал, когда услышал в наушниках, сколько сторожевиков со всех сторон на нас накинулось. Локационные импульсы не только по корпусу лодки, а и по ушам мне молотят. Гул в ушах, а попробуй ошибиться, не обнаружь хотя бы одного из них — я ведь пятнадцать насчитал: и миноносцы, и сторожевики, и тральщики, и транспорты, а еще крейсер! Командир примет неверное решение — лодку прямо в лапы фашистам направит. Вот когда почувствовал я, какая огромная ответственность на мне лежит. Жизнь лодки, жизнь всего экипажа! Так что ошибаться ни в коем случае нельзя! И как же рад я, что сумел точно определить, где они, эти сторожевики да миноносцы!..

Однако переживания переживаниями, а боевой поход продолжался. Надо было восстановить боеготовность лодки. Для этого «тринадцатая» прошла чуточку к северу от Штольпе-Банк и легла на грунт на глубине 80 метров.

Все торпедисты собрались в своем отсеке, чтобы перезарядить аппараты. Сложное и ответственное это дело. С помощью талей надо снять со стеллажей восьмиметровые двухтонные стальные сигары более чем в полметра диаметром, наполненные тротилом, потом вручную загрузить их в торпедные аппараты. В тесноте отсека не развернешься. Здесь даже физической силы такого здоровяка, как Владимир Курочкин, было недостаточно. А большему числу людей негде поместиться. Значит, в такой работе нужны навыки, отличные знания, а еще смекалка и ловкость.

Чтобы установить ручные тали, с помощью которых поднимают торпеды со стеллажей до уровня аппаратов, надо было предварительно убрать из отсека постели, отсоединить и вынести через узкий круглый люк в соседний аккумуляторный отсек все шестнадцать коек. Потом по монорельсу затолкать торпеды в аппараты, по бронзовым направляющим загнав их до упора в переднюю крышку. А потом, после завершения загрузки всех четырех торпед, отсек привести в исходное состояние, сделав тщательную приборку. Все это обычно требует целого дня непрерывной работы.

«Зарядили мы первый аппарат, подходим ко второму, — сообщает в письме торпедист Илья Павлятенко. — Вдруг слышим — хлопнула переборочная дверь между третьим и вторым отсеками, и тут же голос командира:

— Ты куда?

— Да вот, товарищ командир, к торпедистам с горяченьким!

— А-а, это хорошо. Ну и нам с комиссаром налей по стаканчику горяченького…

Через мгновение открывается переборочная дверь в отсек и появляется наш кок Дима Кондратов.

— Разрешите, товарищ капитан-лейтенант, кофейку нашим торпедистам?

— О-о, Кондратов! Пожалуйста.

Все мы переглянулись и с довольными улыбками протянули кружки к чайнику. Как приятна забота товарища! Ведь не только мы, а каждый в экипаже здорово устал, недаром была команда: „Свободным от вахты и работ отдыхать!“ А вот он проявил такую душевность и внимание.

Зарядили мы аппараты, привели их в исходное положение. Командир БЧ пошел докладывать о проделанной работе. Слышим через переборку:

— Ясно. Значит, все хорошо?

— Так точно.

— Комиссар! Ты по отсекам ходил?

— Ходил.

— Люди отдыхают?

— Нет.

— А как ты думаешь, если я дам команде по 75 грамм и хорошую закуску?

— Будет правильно.

— Степаненко! — Это командир нашему доктору и главному провизионщику кричит. — Выдать команде по 75 грамм, ветчины с горячей картошкой, какао и по плитке шоколада! А потом лично проследи, чтобы кому положено отдыхали!»

Приятно читать такие строки — в них, как в зеркале, видны забота и внимание командира к команде и членов экипажа друг к другу. Кстати, именно этими качествами экипаж «С-13» здорово выделялся среди других.

Немало хлопот было с гирокомпасом. От страшной силы гидравлических ударов при бомбежке вышла из строя гиросфера. А резервный компас — магнитный — всегда в лодочных условиях был неточен, поэтому брать его в расчет нельзя. Под водой же без компаса — ходьба вслепую. Положение было безвыходное, и штурманский электрик Юрий Иванов немедленно начал предварительный осмотр гирокомпаса. Вывод был неутешительный: надо менять гиросферу. А это нелегкая работа даже в заводских условиях. Она требует специалистов высочайшей квалификации по штурманским приборам. А где их взять в открытом море? Поэтому Иванов принялся за работу сам. Шесть часов без передышки возился он с тончайшими нитями сотен проводов и проводочков, отыскивая неисправность. Его старания оправдались. Некоторое время спустя ровное гудение умформера наполнило центральный отсек. А еще через несколько часов гирокомпас вошел в меридиан. Лодка могла продолжать поиск!

Низкие лохматые тучи ползли над волнами, порою разражаясь коротким злым снегопадом. Грозно шумело неуспокаивающееся море. Уже наступил февраль — один из самых штормовых месяцев на Балтике. Еще короче стали мглистые ночи, и потому почти до самого рассвета торопливо грохотали лодочные дизели, пополняя запасы воздуха высокого давления и использованной за день электроэнергии.

Подходил к концу месяц пребывания «С-13» в зимнем море. Пожелтели матросские лица, ввалились щеки, неуверенной стала походка, особенно у молодых под водников. Сказывалась большая физическая и нервная усталость. Радость и прилив душевных сил, вызванные удачной атакой крупного фашистского лайнера, уже сгладились в повседневных заботах и тревогах.

Бессонные ночи и напряженные дни изматывали моряков. Порой и командиру казалось: стоит приткнуться где-нибудь в уголке — не разбудят даже пушечным залпом. Хотелось спать, спать, спать. Однако подводники крепились, по-прежнему внимательно несли вахты, мгновенно бросались на боевые посты по тревоге. Чтобы поднять настроение экипажа, при всплытиях для подзарядки аккумуляторных батарей включали радиоприемник и слушали сводки Совинформбюро. Они были радостными — наступление наших войск продолжалось Несколько раз радисты Сергей Булаевский и Михаил Коробейник выходили на волну Берлина, но там звучала только траурная мелодия — похоронный марш Зигфрида, печальные песни «Гибель богов» и «Был у меня товарищ». Германия продолжала траур по «Вильгельму Густлофу» с его пассажирами. И это радовало моряков. Задали они фашистам забот!

Оставаясь в прежнем районе, «тринадцатая» продолжала поиск. Под утро 6 февраля, чуточку спустившись южнее, почти на меридиан маяка Хел, лодка в крейсерском положении легла на курс 290 градусов. Ночь была туманной и штилевой. Вахтенным офицером стоял Лев Петрович Ефременков. Изредка оглядывая горизонт, больше для проформы — что увидишь в тумане! — и полагаясь в основном на уши гидроакустика, он перебрасывался скупыми фразами со штурманом, оставшимся на мостике после смены с вахты. Напрягая слух и зрение, вахтенные сигнальщики то и дело поворачивали головы то вправо, то влево. Туман был так плотен, что, казалось, глушил даже рокот дизелей, работавших на подводный выхлоп.

И вдруг Редкобородов дернул вахтенного за рукав:

— Лева, смотри!

Правее два-три градуса по курсу, кабельтовых в четырех-пяти, вырастало какое-то темное пятно.

— Лево на борт! — молниеносно среагировал старпом. — Право на борт! — бросил он следом. — Срочное погружение!

«Тринадцатая», сделав мгновенный поворот коордонат, буквально в десяти-пятнадцати метрах разошлась с узким и длинным телом стоявшей в дозоре фашистской подлодки. Оказалось, та лежала в дрейфе, потому и не было слышно работы ее двигателей.

Уже разминувшись, подводники услышали, как заклацал затвор автоматической пушки немцев, потом длинная светящаяся трасса хлестнула за кормой «С-13». Но… туман уже скрыл лодки друг от друга. Оказывается, обеспокоенные дерзкой атакой на лайнер гитлеровцы усилили корабельные дозоры, даже послали в море авиацию и подводные лодки, чтобы держать под наблюдением этот важный район.

Когда «тринадцатая» оказалась на глубине, инженер-механик поинтересовался у командира, а почему бы, мол, не атаковать эту лодку.

— Во-первых, — спокойно ответил Александр Иванович, — обстановка для нас невыгодная. Во-вторых, торпеды надо беречь для более крупной цели. Наконец, противник тоже наверняка уклонился — не будет же он ждать нашей атаки. А искать в тумане…

Командир будто предвидел, что предстоит встреча с крупной целью. Три следующих дня осунувшийся, побледневший Александр Иванович все чаще приникал к перископу. Пока стальная труба, поднимаясь к поверхности моря, скользила вверх, по командирскому лицу пробегали зеленоватые, оранжевые, наконец, яркие солнечные блики, проникающие через окуляр. Зимняя Балтика распогодилась, однако оставалась пустынной.

В общем-то это было экипажу на руку, потому что в последние дни появилась в работе газотурбинных наддувочных агрегатов какая-то неисправность. Пришлось мотористам основательно потрудиться: они поочередно один за другим разбирали агрегаты, докапываясь до причины. И только днем 6 февраля, когда лодка еще находилась в подводном положении, мотористы, сняв защитный кожух компенсатора, обнаружили, что он сильно прогорел. Компенсатор — штука сложная, самим изготовить нельзя. Как же быть?

Тогда по предложению моториста Василия Прудникова приготовили асбестовую смесь, обмазали ею компенсатор, поверх наложили асбестовое полотно и стянули все вязальной проволокой.

Трое суток подряд работали мичман Павел Гаврилович Масенков, старшина 1-й статьи Петр Плотников, старшие матросы Василий Прудников, Николай Кот, Алексей Юров, Петр Зубков и Владимир Ревякин, врачуя дизели под водой, а в надводном положении несли вахту. И ни единого звука об усталости!

Выполнили работу они очень вовремя. Именно в этот день, 9 февраля, из штаба была получена радиограмма о том, что наши летчики заметили вышедший из Либавы вспомогательный крейсер в охранении шести эсминцев. Даны были предположительный курс и скорость отряда. Но уже прошло время, за которое отряд мог в любой точке моря отвернуть в сторону, изменить ход. Где его искать?

Однако Александр Иванович уже загорелся целью: найти отряд во что бы то ни стало! Поначалу рискованно часто стал поднимать перископ, а потом, что-то рассчитав, спокойно замер на излюбленном месте — на разножке возле перископа, рядом с вахтенным офицером. Потом незаметно забылся коротким тревожным сном. В тусклом свете отсечного освещения особенно заметны стали сединки, усеявшие виски тридцатидвухлетнего командира, бешено пульсирующая тоненькая жилка на шее и трепещущие порой мускулы лица. Замерли люди в отсеке. Бесшумнее, мягче, осторожнее стали выполнять свои дела, чтобы не потревожить командира. А он спустя некоторое время, будто его кто подтолкнул, открыл глаза, поднес к глазам руку со светящимся циферблатом. 21.00!

— Пора, инженер-механик!

Лодка медленно заскользила вверх.

Море было укрыто сплошной стеной тумана. Стена эта колыхалась буквально в десятке метров от лодки.

Напрасно напрягали зрение вахтенный офицер Николай Яковлевич Редкобородов, наблюдатель-сигнальщик Геннадий Зеленцов да фельдшер лейтенант медслужбы Григорий Андреевич Степаненко, выделенный в помощь им командиром. На глаза в таких условиях надеяться не приходилось. Теперь главным действующим лицом становился гидроакустик.

Иван Шнапцев, надев на голову черные колпаки телефонов, замер над шумопеленгатором. Едва, давая ход лодке, загрохотали дизели, он насторожился, затем обрадованно крикнул в переговорку:

— Пеленг — 50! Шум винтов крупного корабля!

Плотнее прижав наушники руками, акустик внимательно вслушивался в ритмичный говор винтов.

— Товарищ командир, похоже на тот, что потопили!

Слышимость была чрезвычайно слабой — значит, цель очень далека. Однако командир тут же поднялся наверх, чтобы, не прерывая идущую подзарядку аккумуляторных батарей, самому лично удостовериться, что обнаружена та самая цель, о которой предупреждал штаб флота.

Непроницаемая мгла окутывала горизонт — зги не видать. И все это время Иван Шнапцев, гидроакустик, через каждые две-три минуты докладывал о судне. Шло оно с постоянной скоростью и, как предполагал старшина, постоянным курсом. В этом убеждало моряка то, что пеленг изменялся довольно равномерно. Только вот незадача — сколько ни вглядывались вахтенный офицер и сигнальщики-наблюдатели, увидеть судно им не удавалось. То ли на нем светомаскировка была безупречной и силуэт судна терялся во мраке, то ли дистанция все еще не позволяла увидеть его напрямую. Следуя докладам гидроакустика, командир приказал лечь на курс сближения, потом еще и еще раз подвернул. Но что за наваждение: цель пряталась от глаз, хотя, судя по четкости пеленгации, была уже где-то близко.

Пролетело полчаса, час, вот уже полночь миновала. Начались новые сутки — 10 февраля. А цель, как и прежде, была только слышна.

— Огоньки, левый борт — 20! — вскрикнул вдруг сигнальщик Зеленцов. Этому докладу можно было верить, не проверяя.

Геннадий Зеленцов прошел такую школу жизни, что каждое слово тщательно взвешивал. И отвечал за каждое из них. Школа эта — сиротство с трехлетнего возраста. Хотя после смерти матери, а потом и отца, он жил у родной тетки, дом ее родным для малыша не стал. И как следствие — беспризорность, меняющиеся, как в калейдоскопе, детские дома, бегство из них. Потом, уже подростком, работал кочегаром на волжском пароходе «Айтодор». Экстерном сдал экзамены за семилетку. А вот завершить учебу в техникуме не удалось, так как был призван на военную службу. И сразу же — Великая Отечественная война.

Из учебного отряда подводного плавания Зеленцов попадает в бригаду морской пехоты. В ней после боев в Лужском укрепрайоне из шестисот моряков осталось только сорок, в том числе и раненый Геннадий. А потом пошло-поехало: госпиталь, фронт, окружение, по выходе из него — штрафбат. Затем — блокадный Ленинград, спасение сокровищ Эрмитажа. И вот он уже разведчик на Волховском фронте. Только пройдя весь этот «адов круг», попал моряк на подводную лодку «С-13». И вот напряженнейший боевой поход, где в полную меру потребовались его знания и мастерство, наблюдательность и глазомер.

— Цель, пеленг 280 градусов! — подтвердил гидроакустик.

Вглядевшись в указанное сигнальщиком направление, командир и сам заметил два постоянных белых огонька — тусклых, едва приметных. Было похоже на то, что лодка обнаружила тот самый отряд кораблей, о котором говорила радиограмма штаба флота.

— Оба — малый! — приказал Маринеско. Он учитывал, что ночная тьма резко скрадывает расстояние и можно проскочить цель, так и не успев подготовить данных для залпа.

Однако после поворота резко усилилась продольная качка, и лодка еще больше потеряла скорость. Пришлось увеличить ход до среднего… Началась настоящая погоня. Однако — вот незадача — полчаса уже гналась «тринадцатая» за огоньком, а он был по-прежнему далек, то появляясь, то скрываясь у темного горизонта. Лишь спустя минут десять, когда внезапно очистился горизонт, командир кабельтовых в двадцати на фоне темно-серых облаков увидел темные силуэты боевых кораблей. Наконец-то!

— Боевая тревога! Торпедная атака! Носовые и кормовые торпедные аппараты к выстрелу приготовить!

«Но мы в светлой части горизонта. Нас могут обнаружить!» — мелькнула у командира мысль, и как продолжение ее автоматически сорвалось с губ:

— Оба полный вперед! Право на борт!

Штурман, как и положено по боевой тревоге, метнулся с мостика в центральный пост, к штурманскому столу. Фельдшер вслед за ним — во второй отсек. А старпом тут же оказался на мостике, рядом с командиром. Александр Иванович, определяя по ночному прицелу данные для выхода на боевой курс, встал на площадку между тумбами перископов.

Расстояние до цели было малое. Это вызвало у Александра Ивановича серьезное сомнение: как бы фашисты не обнаружили лодку. Поэтому он немедленно перевел ее в позиционное положение, притопив корпус так, что из волн виднелась только рубка да самый краешек палубы. Сложившаяся обстановка требовала от Александра Ивановича не только смелости и решительности, но и быстроты, точности решений, полного хладнокровия. Отряд представлял серьезную силу: главную цель охраняли шесть новейших эсминцев типа «Карл Гальстер» — круговое охранение!

— Видно, что-то ценное. Охрана очень уж солидная, а, Лев Петрович? — обратился командир к старпому. — И все-таки что это такое: боевой корабль или транспорт?

— Издалека напоминает крейсер, — подсказал вызванный наверх штурман. — Видите, две чуть наклоненные трубы, характерные надстройки, похоже — легкий крейсер типа «Эмден»! Как и ориентировали нас…

— Да не все ли равно, кого топить! — откликнулся старпом. — В конце концов, любой мертвый фашист лучше живого!

«Тринадцатая» продолжала медленно сближаться с конвоем. Затем пересекла его курс за кормой, вышла мористее по правому борту. Как и в случае с «Вильгельмом Густлофом», опять приходилось атаковать в надводном положении: скорость конвоя была порядка пятнадцати узлов, а лодка под водой такой скорости дать не могла.

«Значит, только в надводном и на самом полном ходу, иначе не успеем!» — твердо решил командир.

Скрываясь на фоне темных низких облаков, лодка обошла эсминец конвоя с правого борта. Конвой, используя покров ночи, твердо удерживал курс 250 градусов. Было очевидно, что он стремился как можно быстрее пройти опасный район моря.

Догоняя его, невидимая на темном фоне «С-13» вспарывала мрачные волны буквально в десяти — двенадцати кабельтовых от кораблей охранения. Она упорно продолжала идти параллельным курсом. Еще немного — и можно было ложиться на боевой курс. Но вдруг ближний эсминец круто повернул на подводную лодку.

«Неужели обнаружены? Неужели идет на таран? — как в калейдоскопе замелькали мысли командира. — Надо уклониться во что бы то ни стало!»

— Право на борт! На румб — 340 градусов. Старпом, пересчитай на стрельбу кормой! — бросил Маринеско.

Это была удивительная по прозорливости команда. Александр Иванович не отказывался от атаки, а лишь менял тактику!

Известие, что стрелять будут кормовыми торпедными аппаратами, вмиг долетело до седьмого, кормового, отсека.

— Ну вот, и на нашей улице праздник, ребята, — обрадованно пробасил Василий Федорович Осипов, старшина команды торпедистов и командир отсека. — Пора за работу!

Трюмный Георгий Быстров, рулевой Геннадий Зеленцов, комендор Алексей Юров, а прежде всего торпедист Илья Павлятенко вместе с мичманом принялись готовить отсек и торпедные аппараты к залпу.

Описывая дугу циркуляции, подводная лодка скользнула в полумглу уже несколько поредевшего тумана.

— Оба кормовые торпедные аппараты, товсь! — распорядился Ефременков. — Угол растворения — два градуса! Интервал — 14 секунд!

Командир решил атаковать цель на отходе, атаковать кормовыми аппаратами. Конечно, так как их всего два, вероятность попадания уменьшалась. Но командир был уверен не только в правильности своего маневрирования, но и в точности расчетов старпома и в опытности торпедистов кормового отсека.

Тем временем, и это было счастье, с мощным гулом мимо проскочил эсминец. Не заметив низко сидящую в волнах лодку, он на полном ходу помчался в хвост конвоя. И как вовремя это произошло! Спустя несколько секунд, наклонившись над визирной линейкой и увидев в прорезь прицела медленно наползающий силуэт корабля, командир коротко выдохнул:

— Аппараты, пли!

Привычно глянул на часы: 02.50…

Легкий, чуть заметный толчок известил: торпеда вышла! Через четырнадцать секунд — второй.

— Вперед полный!

Торопливо отстукивая свое, летели секунды. Вот промчалось тридцать, пятьдесят. Взрывов все еще нет. Пролетела минута, полторы…

— Ну, старпом, промазали мы! — в сердцах бросил Маринеско. И тут, расколов огненной полосой тьму ночи, громыхнул взрыв. Огромный столб пламени взметнулся в районе мостика корабля. Секунды спустя точно такой же огненный столб взвихрился возле второй дымовой трубы. Высоко в небо взлетели раскаленные обломки и рваные куски металла. И вслед за этим над кораблем взвился огромный шар черного дыма, затем сплошная стена пламени охватила все судно.

Одну минуту, две, три бушевало огненное облако, жадно пожирающее деревянные детали корпуса и надстроек, стремительно слизывающее краску с бортов судна, а корабли охранения, будто их охватило оцепенение, продолжали идти прежним курсом. Потом наконец разом развернулись в разные стороны и только после этого бросились к горящему судну. Но тут неожиданно раздался троекратный оглушительный грохот. Во все стороны от торпедированного судна, словно от гигантского костра, брызнули искры.

— О-о, — удивились подводники, — две торпеды, а взрывов пять?!

Три гидравлических удара обрушились на лодку — видимо, на корабле взорвались котлы или же сдетонировал боезапас. Мгновенно зарево, охватившее судно, исчезло. Зато разом вспыхнуло несколько прожекторных лучей.

Со всех сторон, включив прожекторы, к тонущему судну бросились корабли дозора и дальнего охранения. Над морем повисли гирлянды осветительных ракет. Сухо залаяли автоматические пушки. Однако трассы их шли в разные стороны. Вероятно, на кораблях не знали и не понимали, откуда пришла смерть.

Совершив хитроумный послезалповый маневр, «тринадцатая» на полном ходу оторвалась от дозорных кораблей и незадачливого охранения, так и не обнаруживших ее. А потом, уйдя в темную часть горизонта, спустя почти четыре часа «тринадцатая» ушла на глубину и легла на грунт.

В историческом журнале лодки появилась новая запись: «10 февраля на фарватере в районе Устки в 2 часа 50 минут потоплен военный транспорт водоизмещением 15 тысяч тонн».

Да, это оказался не вспомогательный крейсер типа «Эмден», как поначалу сообщала радиограмма штаба флота, а военный транспорт «Генерал фон Штойбен». Тот самый «Генерал фон Штойбен», который был построен в 1922 году как туристское судно и считался по тем временам одним из самых больших и современных пароходов. Водоизмещение судна было 14 660 тонн, длина — 168 метров, ширина — 20, скорость хода — 16 узлов, экипаж — 356 человек. Комфортабельные каюты парохода рассчитаны были на 1100 пассажиров. Правда, история поведала о том, что при репатриации немецких поселенцев из Латвии в 1937 году, например, во время одного из рейсов он взял на борт 2042 пассажира из Риги.

Оказалось, что и это не рекорд. 1945 год заставил принять на борт уже 3600 человек — личный состав танковой дивизии, перебрасываемой для усиления обороны Берлина. Только теперь путешествие их закончилось смертной морской купелью. Охранявшие его миноносцы и подоспевшие корабли дозора сумели спасти только около 300 человек…

Надо отдать должное штурману: когда он подтвердил, что обнаружен крейсер типа «Эмден», он не так уж грубо ошибся, сбитый с толку штабной радиограммой. Силуэт «Штойбена» на самом деле поразительно напоминал силуэт крейсера. Тем более что на Балтике такой корабль был всего-навсего один. Не ошибиться было трудно.

Как бы то ни было, потопление «Генерала фон Штойбена» оказалось еще одним ощутительнейшим ударом подводной лодки «С-13», которую вел в атаку мужественный и тактически высокограмотный командир.

В начале семидесятых годов один из очередных своих отпусков провел я в Одессе, где в то время жили мать Александра Ивановича Маринеско — Татьяна Михайловна и его сестра Валентина Ивановна. Разумеется, я не мог не встретиться с ними.

В чистенькой и уютной однокомнатной квартирке на улице генерала Петрова, что в новом районе города, за чашкой чая разговорились мы с Татьяной Михайловной — сухонькой и невысокой темноволосой старушкой, с отпечатком былой красоты. Разговорились о давних, еще дореволюционных годах, о семье, об Александре Ивановиче.

— Родилась и росла я в небольшом городке Лохвице на Полтавщине, — вспоминала Татьяна Михайловна. — Семья была большая — три брата и две сестры. А время трудное — голодно, работы не найти. Была бы земля, так хлебопашеством занялись бы. Да где ее, землю-то, взять! Хорошо, что под Одессой жил у нас дядя. Вот и задумали всей семьей туда перебраться. Как-никак море, порт, большой город, глядишь — и работа какая перепадет… Так и оказались мы в поселке на окраине Одессы. Я уже подросла, заневестилась, когда на сахарный завод поселка поступил, как говорили, беглый матрос из румын. Красивый, статный, с пышными черными усами. Но мне, вчерашней крестьянке, особенно нравилась его хозяйственность — за что ни возьмется, все в его руках горело. Работал он мотористом, а на дому слесарничал. Когда же у кого болела скотина, то и ветеринарил. И все-то у него хорошо получалось. А еще нравилось, что книжек у него всяких было много. Порой читал и мне что-то. Приглянулась я ему, видно. Да и мне он был люб. Поженились вскоре. А за год до империалистической войны сын, Шура, появился. Такая уж радость была — сын жданный! К тому времени переехали мы с мужем в Одессу, и поступил Иван Алексеевич кочегаром в гостиницу «Бристоль»…

В том долгом неторопливом разговоре выяснилось, что Иона Маринеску (ставший впоследствии Иваном Алексеевичем Маринеско) родился в портовом румынском городе Галаце в бедной семье. Подошло время, поступил он на военную службу. Был кочегаром на миноносце королевского флота. Хоть и невелико Черное море — какие уж там дальние походы! — а морякам приходилось нелегко, особенно кочегарам. Потом исходили, бросая огромные лопаты угля в прожорливые топки. Но хуже всего было переносить не физические трудности, а унижения и издевательства боярских сынков — офицеров.

Довелось такое испытать и Ионе Маринеску. Только одного не учел офицер, поднявший руку в белоснежной перчатке на кочегара: хоть и бедняк тот, из простой семьи, да с детства привык к свободе, привык уважать себя. Есть такое врожденное чувство человеческого достоинства. Словом, в ответ на пощечину схватил Маринеску ломик и обрушил его на голову обидчика. Повисли на плечах матроса унтер-офицеры, скрутили его и бросили в карцер. Предстоял суд военного трибунала. Известное дело, чем бы он кончился! Только помогли бунтовщику друзья-товарищи из революционного кружка: организовали побег. Ночью вплавь через Дунай в Бессарабию, а затем в Россию бежал матрос…

— В Одессе жили мы на Софиевской улице, — продолжила рассказ сестра Александра Ивановича Валентина Ивановна. — Небольшая улочка эта была горбатой и пыльной. К морю от нее вел крутой спуск — лестница, мощенная плитняком. На самом верху ее любил сидеть Саша, глядеть на море, порт. Вообще-то он больше и пропадал на море: рыбачил, купался. Кстати, Саша прекрасно плавал и нырял. Помню, в Аркадии на причале часто нырял за монетками, брошенными в воду отдыхающими нэпманами, находил и поднимал их с большой глубины. А что за заплывы были! Всей мальчишечьей гурьбой — кто саженками, кто по-собачьи. Вырывались за ограничительные буйки на пляже. С удивительным постоянством первым в заплывах становился Саша. Да и вообще он был заводилой во всех мальчишеских шалостях, походах вдоль моря, рыбалках. Был он непоседливым, упрямым, увлеченным. И все это уживалось в нем с необычайной мягкостью и неприятием несправедливости. Он не молчал, если обижали малышей или слабых, — тут же вступался, хотя и был комплекцией послабее обидчиков.

А еще Саша не любил и не умел врать. Всегда честно признавался в совершенном и получал причитающееся наказание безропотно — за дело! Поразительно, что все эти черты характера он сохранил до последних дней…

Потом, после этих бесед, прошел я по тем местам, где бегал босоногий Саша Маринеско, побывал и на крутой лестнице Софиевской улицы (ныне улица Короленко), был в морском порту, в Аркадии и Лонжероне. Шел и представлял то нелегкое время — начало двадцатых годов — время гражданской войны и послевоенной разрухи. Александр Маринеско был современником знаменитой революционерки-подпольщицы Жанны Лябурб, талантливой и таинственной актрисы Веры Холодной, печально известного бандита Миши Япончика, — странный конгломерат совершенно разных личностей! Может быть, даже где-то пересекались их пути. Что касается Япончика — почти наверняка: тот жил всего через несколько домов от дома Маринеско. А вот с другими… Очень может быть! Такой уж был период в истории страны. В любом случае, как это мне представляется, Саша Маринеско непременно был очевидцем вступления в Одессу красных кавалерийских полков легендарного Пархоменко, видел уход из Одессы восставшей французской эскадры. Вероятно, был в многотысячной толпе одесситов, встречавших поднятый с морского дна эсминец «Занте». Да, да, тот самый, который вскоре станет «Незаможником» и вместе с эсминцем «Петровский» образует ядро Красного Черноморского флота… Время было очень и очень трудное, во многом непонятное. Разумеется, оно не могло не наложить своего отпечатка на характер мальчика.

По рассказам матери Татьяны Михайловны и сестры Валентины Ивановны, рос Саша энергичным и прямым до резкости, не признавал власти без авторитета. Авторитетом же считал того, кто завоевал его делом, а не словами.

Мальчишкой Саша любил слушать рассказы друга своего отца — бывшего матроса-черноморца Ивана Колодкина — о восстании на броненосце «Потемкин» и крейсере «Очаков», о тяжелых испытаниях, выпавших на долю участников революционных выступлений. Теперь уже, как говорится, задним числом, представил я, что, видимо, у отца и его друга с малых лет учился Саша самостоятельности, воспитывал силу воли.

Впрочем, учила этому его и сама жизнь. Сколько раз доводилось ему встречаться со злыми и равнодушными людьми, сколько шишек набил он, пока начал разбираться в сложном и противоречивом взрослом мире! Мог не устоять перед соблазнительной вседозволенностью преступного мира, с поразительной жадностью захватывавшего мальчишек с окраин портового города. Но эта опасность счастливо миновала Маринеско. Зато море осталось его увлечением на всю жизнь. Двенадцатилетнего мальчика привлекало то, что в споре со стихией можно было противопоставить ей силу воли и выдержку, морскую грамотность, то есть те качества, которые у него воспитывались незаметно чуть ли не со дня рождения и исподволь направлялись отцом. От природы смелый и находчивый, он к тому же неплохо разбирался в парусах, характере черноморских ветров. Вскоре после получения членского билета яхт-клуба он гонял яхту не хуже «фирменного» яхтенного капитана. Он самостоятельно поступил в школу юнг, размещавшуюся на старом пароходе «Лахта». Здесь Александр Маринеско полностью доказал, что не зря носит морскую фамилию. Он выходил в море даже при свежем ветре, участвовал во многих соревнованиях по парусному спорту и в гребных гонках. Не случайно способного моряка, отлично разбирающегося в хитростях погоды и сложностях моря, заметило руководство. По путевке комитета водников его направили в Одесский мореходный техникум.

Учился Маринеско отлично. Он быстро схватывал то, что передавали будущим мореходам бывалые моряки, старые капитаны, среди которых был недавний капитан учебного парусника «Товарищ» Иван Эрнестович Фрейман. Этот опытнейший, признанный мореход принимал у Александра Маринеско выпускные экзамены.

После второго года учебы, как вспоминают его рассказы родные и друзья, в рейсе на пароходе «Ильич», ходившем по Ближневосточной линии, обнаружились неисправности, и вместе со всеми матросу второго класса Александру Маринеско довелось ремонтировать судно на ходу. Вот когда помогли богатые навыки, полученные им в школе юнг! Командование объявило Александру Маринеско благодарность, первую в его жизни.

Но особенно часто вспоминал он учебное плавание на паруснике «Товарищ» после первого года учебы в техникуме.

… Рейс продолжался уже много дней. И все дни дул ровный легкий ветер. Постепенно нежно-голубая гладь моря превратилась в темно-синюю, чуть колыхающуюся равнину. На ее фоне белоснежным лебедем, распустившим паруса-крылья, молчаливо рассекал волны четырехмачтовый «Товарищ». Нещадно палило южное солнце. Наступил наконец короткий перерыв после палубных тренировок. Курсанты, проходившие практику, раздевшись до трусов, лежали на источающей дурманящий запах дерева шлюпочной палубе. Кто подремывал, кто лениво следил за соревнованием бегущих облаков. И вдруг один из юношей вскочил и крикнул им:

— Смотрите, Сашка-то!

На марсовой площадке, на двадцатиметровой высоте, Маринеско делал стойку на руках… Курсанты онемели от удивления и восторга. Но тут прозвучал усиленный мегафоном хриплый голос капитана:

— Немедленно вниз! Мальчишка!!! Ко мне, в каюту!

Через пару минут виновник смущенно топтался возле двери капитанской каюты.

— Ну и что прикажешь мне делать с тобой? — встретил его капитан. — Что я скажу твоему отцу, доверившему тебя мне? Что выгнал, мол, с судна? Что впору тебе не в море ходить, а с пацанами в ушки играться? Скажи на милость, что тебя погнало на марс?!

— Сдержаться не мог… — выдавил из себя Александр.

— Значит, нет у тебя внутри тормозов, коли бахвалишься перед другими, геройство свое выпячиваешь. А если бы упал, разбился?..

Долгим и трудным был тот разговор.

— На выходки всякие тратишься. А пора бы научиться сдерживать себя. Попомни мое слово: много ты будешь терпеть из-за своего характера, если не возьмешь себя в руки!..

Вспомнит, ох как не раз вспомнит потом Александр Иванович этот разговор. И как будет корить себя, что так и не выкорчевал до конца того давнего мальчишества! Правда, будет это позднее лет на пятнадцать. Тогда же, выслушав старого капитана и стыдясь за свой проступок, Александр вымолвил лишь одно:

— Больше такого не повторится. Честное слово!

Да, такое тогда не повторилось. Маринеско с отличием закончил техникум по специальности штурмана и получил назначение на флот — вторым помощником капитана на пароход «Красный Октябрь». Потом станет он помощником капитана танкера «Аванесов». Но это потом. А на «Красном Октябре» в первом же рейсе попадет в серьезный шторм. Как говорится, страшный, но не смертельный все-таки. Однако в памяти Александра Ивановича отложился он наособицу. Потому что в ту страшную штормовую ночь, когда кряхтел и стонал старый пароход, впервые ему, вахтенному начальнику, довелось увидеть над бушующим морем багровые россыпи сигнальных ракет — кто-то терпел бедствие. Нет на море другого такого закона, который исполнялся бы без раздумий, без проволочек каждым мореходом, как этот, — спасение попавших в беду. И хотя старый пароход сам мог вскорости подавать сигнал бедствия, помощник капитана тотчас изменил курс.

Оказалось, что на небольшом военном судне — торпедном катере, застигнутом штормом далеко от берега, вышли из строя двигатели. Волны сорвали радиоантенну, повредили обшивку корпуса, вода наполовину затопила трюмы. Помощь подоспела в самый последний миг. Однако не увидел Александр Иванович паники, суматохи на катере. С достоинством, твердо и уверенно держались моряки тонущего судна, не ждали сложа руки помощи: откачивали воду, заделывали пробоины, поддерживали обессилевших…

Это была первая встреча Маринеско с военными моряками. Смелые и решительные действия его в том эпизоде высоко оценены были командующим Черноморским флотом. Он объявил Александру Ивановичу благодарность. А начальник пароходства вручил ему премию — месячный оклад.

Так уж получилось, но только вскоре молодой помощник капитана отличился снова. Сам он так записывал в тетрадке-биографии:

«Пароход наш был старая посудина, водоизмещением около тысячи тонн, плавающая по Крымско-Кавказской линии, и в летнее время использовался для перевозки зерна. Капитан был моряк опытный, но пьяница великий. И хотя он окончил мореходное училище с отличием и сразу же был назначен капитаном танкера, теперь ему доверяли только небольшие суда. Недели две капитан внимательно ко мне присматривался, а затем полностью доверился и во время вахты почти не заглядывал на мостик.

Через два месяца я был уже вторым помощником и на этой должности хлебнул порядочно горя. Шли форсированные перевозки зерна из Николаева, Херсона и Скадовска в порты Закавказья. Чтобы перевыполнить план, судно излишне перегружалось. До поры до времени все обходилось благополучно. Но однажды, часах в двадцати хода от Батуми, разыгрался шторм баллов восемь. „Коробочка“ наша была так перегружена, что шла почти в подводном положении. Повреждений было много. Волны снесли шлюпку и парадный трап. Так мы дочапали до Батуми, и, только когда вскрыли трюмы, узнали, что нас спасло подмоченное разбухшее зерно. Оно плотно забило пробоину и перекрыло поступление воды…»

Стоит добавить к этому, что за перевыполнение плана перевозок в летнюю кампанию А. И. Маринеско был поощрен месячным окладом и костюмом.

О чем говорят приведенные случаи из жизни командира? О том, что Александр Иванович в короткое время стал моряком с большой буквы — рисковым, отважным, решительным. Не говоря уж о профессионализме. Да, море явно было его стихией, его судьбой. Не знал только Маринеско тогда одного: учитывая проявленные им качества, пароходство в октябре 1933 года, выполняя специальное решение Центрального Комитета партии, направит его в числе других моряков торгового флота на военный флот и станет он подводником.

Пройдет немало дней, пока мне доведется в ходе поиска поближе познакомиться с начальным периодом военной службы Александра Ивановича, его учебой на штурманских курсах при Краснознаменном учебном отряде подводного плавания, что в Ленинграде, с тем, когда А. И. Маринеско исполнял обязанности штурмана на подводной лодке «Щ-306», и с тем, как он стал командиром подводной лодки (поначалу — «малютки», носившей номерной знак «М-96»).

Как говорится, вышел я на этот период воинской службы своего героя неожиданно для себя. Как известно, я продолжал переписку с найденными уже членами экипажа «С-13», встречался с ними, через них узнавал адреса других. В общем шла цепная реакция обычного поиска. Начали постепенно складываться и некоторые привычки, как, скажем, регулярные встречи членов экипажа. Постепенно обнаруживались новые и новые адреса. В один из майских дней 1967 года я встретился возле Медного всадника с живущими в Ленинграде и Кронштадте членами экипажа. И уже в самом начале общего разговора внимание мое привлек Николай Яковлевич Редкобородов.

— А знаете, я ведь имею адрес бывшего старпома лодки Льва Петровича Ефременкова, — заявил ветеран. — Он живет в Риге…

Вскоре, будучи в очередной служебной командировке в Риге, я нашел этот одноэтажный неказистый дом № 15 по улице Кемзию, что в двух десятках километров от Риги, в поселке Болдерая.

Должен сказать, поначалу разговор у нас, как говорится, не клеился. Что-то сдерживало Льва Петровича, когда я попросил его рассказать о знаменитой атаке. Причину я понял лишь спустя некоторое время, когда прочитал во флотской газете «Страж Балтики» статью некоего Ф. Медведева, уверявшего, вопреки свидетельствам членов экипажа, будто лодку выводил в ту атаку не А. И. Маринеско, а Лев Петрович. Якобы это записано было со слов самого Ефременкова.

Вскоре в той же газете опубликована была статья бывшего начальника Политуправления флота Н. К. Смирнова, который, уличив автора статьи в недобросовестности, еще раз прямо и недвусмысленно подтвердил геройский подвиг Маринеско и несколько раскрыл его подробности. Так вот именно публикация, появившаяся по вине автора корреспонденции, невнимательно слушавшего Л. П. Ефременкова, именно она и пересуды вокруг нее сковывали тогда моего собеседника.

Однако Лев Петрович совершенно неожиданно рассказал мне другое. О том, что он, оказывается, узнал Александра Ивановича намного раньше, чем встретился с ним на «С-13». Еще в 1941 году он служил на «малютке», которой тогда командовал Маринеско!

Это был новый поворот в поиске. И я с благодарностью выслушал ветерана.

— Так уж случилось, — начал он свой рассказ, — что я, завершив обучение в Тихоокеанском высшем военно-морском училище в марте 1941 года, прибыл стажироваться на Балтийский флот. А так как готовили нас тогда как вахтенных командиров (специализации ведь в училищах еще не было), меня сразу же направили на трехмесячные курсы при Краснознаменном учебном отряде подводного плавания в Ленинград. Там, кстати говоря, я встретился со своим однокашником по училищу имени Фрунзе, куда мы одновременно поступали и даже сидели за одним учебным столом, — с Николаем Яковлевичем Редкобородовым. Как говорится, мир тесен — земля круглая. Это я к тому, что меня с ним также судьба сведет на «С-13».

Но сейчас мой рассказ не о нем, а об Александре Ивановиче Маринеско. Так вот, сразу после завершения теоретического курса, а было это в июне, нас, тогда еще мичманов, направили из КУОППа на стажировку на подводные лодки Балтфлота. Меня распределили в экипаж подводной лодки «М-96», которая базировалась на полуострове Ханко. Там я впервые встретился и познакомился с командиром лодки Александром Ивановичем Маринеско. Был он тогда капитан-лейтенантом. На мой взгляд, уже опытным, бывалым подводником. Он понравился мне решительностью и в то же время демократичностью. Вероятно, и я чем-то понравился ему, так как вскоре после окончания стажировки, а к этому времени уже началась война, меня по его личной просьбе направили на «М-96» в качестве штурмана. Прежний штурман лейтенант Филаретов к тому времени ушел с повышением на одну из «щук»…

Рассказ Льва Петровича мне показался важным. Важным потому, что давал возможность проследить, как постепенно раскрывался командирский талант Маринеско, как исподволь готовился главный подвиг моего героя. Надо было искать подробности жизни Александра Ивановича в период, предшествовавший его назначению командиром «С-13».

Признаться, найдены эти подробности были совсем не там, где я ожидал. Теперь уж не помню, то ли флагмех Михаил Филиппович Вайнштейн, то ли Николай Яковлевич Редкобородов назвали мне еще один адрес.

Так я оказался в Ленинграде, в гостях у второй жены Александра Ивановича Маринеско — Валентины Ивановны Громовой. Перебирая чудом сохранившиеся у нее бумаги покойного командира, я обнаружил собственноручно им написанный документ — автобиографию. Вот как выглядели сухие лаконичные строки об основных этапах его жизни:

В черновике биографии нет ни слова о детстве, о яхт-клубе, о плавании на «Товарище». Ну, если детские годы были уже достаточно далеки, то женился-то Александр Иванович почти за год до написания этой биографии. И ведь должно было помниться это событие особо: к этому времени у него появилась дочь Лора — как раз по окончании техникума. Чем же вызвана такая странная забывчивость? На мой взгляд, тем, что у молодого человека мысли были заняты совершенно неожиданным поворотом в его судьбе. Всю жизнь, в общем-то, готовить себя к карьере торгового моряка, много для того сделать и оказаться моряком военным — поверьте, в этом есть что-то не только необычное, но и нелогичное. Было отчего задуматься двадцатилетнему человеку!

Действительно неожиданно, как-то сразу происходит ломка привычного уклада жизни. Все внове, все не так, как было до того. Что обещает, что готовит будущее? Непросто было Александру Ивановичу разобраться в происшедшем. Однако согласился он перейти в военный флот без раздумий. Надо — значит, надо! Так уж приучила нас жизнь, так воспитывал комсомол. Не лично для себя, а ради Родины, ради интересов страны!

Словом, Александр Иванович в двадцать лет стал моряком военным. На штурманских курсах Военно-Морского Флота учился он довольно легко, что неудивительно. В торговом флоте он считался классным штурманом.

В ноябре тридцать четвертого года А. И. Маринеско получил назначение штурманом на подводную лодку «Щ-306» («Пикша»), входившую в первую бригаду подлодок Краснознаменного Балтийского флота. Он попал в Кронштадт.

… Часто-часто забилось сердце молодого штурмана-подводника, когда в Кронштадте, у пирса Купеческой гавани, увидел он первый свой боевой корабль.

Серо-голубое тело «щуки», тесно прижавшееся к бетону причала, было почти неприметным. Над причалом виднелись только рубка, два орудийных ствола да развевающийся на корме Военно-морской флаг. Но не это, не размеры и форма корабля беспокоили штурмана. Думал он о будущих подчиненных, о том, как они его встретят, поймет ли он их, а они — его. Думал молодой штурман о том, скоро ли по-настоящему вольется он в команду, изучит как следует лодку. Внимательно ознакомился со штурманской выгородкой, где отныне был его боевой пост, с гирокомпасом, эхолотом, лагом, радиопеленгатором, радиоприемником и радиопередатчиком — всем порученным ему хозяйством. И увидел, какое оно большое, сложное, разнообразное… Главное же — он был не просто штурманом, а и воспитателем подчиненных, многие из которых оказались его одногодками, а были и постарше его. Но вчерашнего одесского разбитного мальчишку это не смутило.

С первых дней с головой окунулся он в изучение радиодела — нового для него. Затем познакомился с подчиненными. Многому удивлялся лейтенант. Прежде всего тому, какая все-таки своеобразная категория людей — подводники. Особенности службы в одном корпусе, где жизнь или смерть всех зависит от каждого отдельного специалиста, от уровня его подготовленности, степени выдержки и навыков, от психологических качеств, — все это сплачивает экипаж воедино. Таков закон подводной службы. И, поняв это, Александр Иванович неожиданно для себя как бы раскрепостился: стал работать и легко и споро. Делал свое дело он с удовольствием. Вскоре почувствовал, что и моряки понимают его. Больше того: они полюбили своего трудолюбивого и простого в обращении командира. Способного молодого офицера заметило и командование. Начальники поняли, что перспективен, способен на большее молодой командир БЧ. Так, неожиданно для себя, получил Маринеско назначение помощником командира на подводную лодку «Л-1», самый первый наш подводный минный заградитель — корабль огромный и современный. И это — двадцатипятилетний офицер! Только помощником командира «Ленинца» пробыл он всего полгода. В ноябре 1937 года Александра Ивановича послали на курсы переподготовки при Краснознаменном учебном отряде подводного плавания. И не знал тогда Маринеско, что одновременно на судостроительном заводе в Горьком заложили подводную лодку, которой он будет командовать.

Так уж получилось, что, когда подводная лодка «М-96» вступила в строй, вопрос с ее командиром еще не был решен. Кому дать новейшую «малютку»? На примете был только Маринеско. Но он приписан к «Л-1»! И командующий флотом решился: «Ленинец» может немного потерпеть, а вот «малютку» надо срочно вводить в боевой строй! Так решилась судьба Александра Ивановича Маринеско. Его назначили командиром «М-96».

Внешне казалось, пошел он на понижение: все-таки «малютка» рангом и классом ниже, чем «Ленинец». Другой бы, возможно, и воспротивился этому, не дал бы согласия на новое назначение, а Александр Иванович воспринял его как высокую оценку своих способностей.

Маринеско никогда не сожалел об этом. «Малютка» давала возможность сразу же идти в море, чтобы отрабатывать курсовые задачи, а значит, плавать. Для него, моряка по призванию, не было ничего лучше. К тому же «М-96» имела определенные преимущества перед «Ленинцем». Ее отличали высокие маневренные качества, способность проникать даже в мелководные районы Балтийского моря, в различные узкости, туда, где из-за габаритов нельзя применить другие подводные корабли.

Маринеско с одержимостью принялся за формирование своего экипажа. Его заветной мечтой было создать дружный, знающий и умелый коллектив. Потому что (это командир уже для себя понял) успех под силу лишь экипажам, с полуслова понимающим своего командира. Его хорошими помощниками стали инженер-механик лодки старший инженер-лейтенант А. В. Новаков, старшины групп мичманы И. Т. Петровский и М. А. Старостин, боцман мичман П. И. Терновский. Да и остальные члены экипажа были старательны и добросовестны. Они быстро прониклись общими с командиром заботами.

Бывший трюмный подводной лодки «М-96» старший краснофлотец Василий Спиридонович Пархоменко, который потом служил вместе с Александром Ивановичем и на «тринадцатой», так рассказывал о «малютке»:

— Когда в июне 1939 года начали формировать экипаж «девяносто шестой», мы, молодые моряки, сразу же заинтересовались историей подлодки. Каждому из нас хотелось узнать, где, когда и кто ее строил, а главное, какие у нее возможности.

Оказалось, что построили ее сормовичи, причем довольно быстро. В ноябре тридцать седьмого лодку заложили, а уже в июле следующего года спустили на воду. После швартовных испытаний лодку погрузили в плавучий док и по Мариинской системе перегнали в Кронштадт. Тут уж мы постарались, проводя заводские испытания. Все проверили как следует. А чуть позднее, завершив сдаточные испытания, которые проводили в Финском заливе, ввели «девяносто шестую» в строй флота. Скажу прямо, лодка всем нам очень нравилась. Небольшая, до предела наполненная техникой, грозная по боевым возможностям. Экипаж наш был маленький — всего девятнадцать человек — и очень дружный. И еще одно — с первого взгляда понравился нам наш командир. Не скажу, чтобы богатырь он был. Да такие на «малютку» и негожи — масштабы не те! Но по делам, по характеру, по отношению к людям это был золотой человек.

В то время третья бригада подплава, в которую вошла «М-96», базировалась на Палдиски. И вот в декабре тридцать девятого через льды, местами сковавшие Финский залив, «девяносто шестая» вместе со своими «сестричками» — 94-й, 95-й и 97-й, составлявшими 26-й дивизион, — с помощью ледокола «Октябрь» пробилась из Ленинграда в новую базу…

Немыслимое дело для мирных дней! Как могло командование бросить лодки через льды?! Но дело-то было в том, что к этому времени уже начались боевые действия против шюцкоровской Финляндии. Надо было укрепить ближние подступы к Ленинграду — усилить наши позиции на Балтике. И командование не считалось ни с чем, ни с трудностями перехода, ни с возможностью повреждения лодок. Надо было спешить!

Нелегким оказался тот переход: из-за штормовой волны надстройки и антенны покрылись льдом. Переднюю антенну, флагшток и дверцы в кормовой части «М-96» оборвало, стойки на верхней палубе погнуло… Однако «девяносто шестая» и весь дивизион своевременно пришли в эстонскую базу Палдиски.

Обстоятельства диктовали, чтобы лодка ремонтировалась своими силами, а вместе с тем экипаж тренировался и сдавал курсовые задачи боевой подготовки, доводил до полного запасы топлива, продовольствия, получал торпеды и снаряды…

Только тяжелые льды, покрывшие Финский залив, не позволили «малютке» уже в январе выйти на боевую позицию…

Однако командирский почерк А. И. Маринеско был уже замечен и оценен первым его наставником — командиром дивизиона Евгением Гавриловичем Юнаковым. Аттестуя Александра Ивановича за 1939 год, он писал:

Да, Маринеско легко справлялся с самыми трудными заданиями. Тем более что с наступлением тепла «М-96» вышла для несения дозорной службы на меридиане Таллинна. К этому времени местом базирования «малютки» стал Ханко, отошедший по аренде к Советскому Союзу.

Все лето и осень подлодка занималась боевой подготовкой. Командир, вахтенные офицеры, специалисты вели отработку маневров погружения и всплытия. Потом настала пора торпедных стрельб, совместного маневрирования в составе дивизиона, буксировки «поврежденной» лодки в надводном и подводном положении. Задачи постоянно усложнялись. Однако моряки справлялись с ними. «М-96» на «отлично» выполнила текущие и призовые торпедные стрельбы, заняв в итоге первое место в бригаде. Успехи экипажа были настолько высокими, что командующий флотом издал приказ о выделении морякам премии в 3900 рублей (сумма по тем временам огромная!), а народный комиссар ВМФ наградил командира подлодки именными золотыми часами.

Одним из фантастических достижений экипажа и командира было срочное погружение лодки всего за 19,5 секунды, тогда как по нормам полагалось 35! Иные командиры даже не верили этому. А факт был. Как же помог опыт Маринеско другим командирам в годы войны! Сколько лодок, сколько экипажей спаслись от гибели благодаря этому!

За счет чего же были сокращены бесценные секунды? Прежде всего Маринеско стал плавать с открытым лючком носовой системы плавучести. Обычно эта плавучесть предохраняла лодку от зарывания носом в волну на ходу. Перед погружением люк открывали вручную, чтобы носовая система плавучести быстро заполнялась водой. Этим ускорялось погружение. Однако открытая носовая система на ходу — это опасно. Заполнившись шальной волной, она могла потянуть лодку на погружение независимо от желания командира. Поэтому Маринеско сначала ругали, предупреждали. Но жизнь заставила начальников изменить взгляд на существовавшие правила; они только усилили контроль за повышением внимания командира на мостике при открытой емкости. Надо ли говорить, как уверились после этого подчиненные, что их командир — личность творческая, ищущая, рисковая. А с таким радостнее и надежнее служится. Хотя и намного труднее, чем у других…

Приведу текст годовой аттестации А. И. Маринеско, подписанной комдивом Е. Г. Юнаковым почти накануне войны:

В январе сорок первого после гарантийного ремонта лодка вынуждена была срочно возвратиться из Кронштадта в Ханко. В ту зиму свирепствовали морозы. Толщина льда доходила до метра, а торосы местами достигали двух метров. До острова Гогланд «девяносто шестая» шла на буксире вслед за ледоколом «Тазуя», а затем — самостоятельно, вместе с «М-97».

Рискованный переход оказался не совсем благополучным: льдами свернуло набок и загнуло форштевень лодки, вмяло листы обшивки на носовой надстройке, загнуло обвод якорного клюза, помяло кормовую оконечность, сорвало гакобортный огонь и оттяжку антенны; лопнул ряд швов электросварки, начали пропускать воду кингстоны двух цистерн главного балласта…

На обжигающем ветру («прилипали» руки к металлу) ремонтировали лодку. Знали подводники: никто за них не починит «малютку», и справились.

А ранним утром 14 июня лодка в очередной раз вышла в устье Финского залива для несения дозора. Вместе с экипажем вышел в море мичман-стажер училища имени М. В. Фрунзе Лев Ефременков, дублировавший штурмана Филаретова. Он определял место лодки, вел прокладку, нес вахту.

Вступили в права белые летние ночи: еще не погасли последние солнечные лучи, а уже брезжил ранний рассвет. Поеживаясь от бодрящей свежести, Александр Иванович то и дело наклонял голову за ограждение мостика. Всматривался в даль. Уже не первый день «малютка» бороздила залив. Люди устали. Что-то беспокоило командира. Хотя заканчивалась только неделя дозорной службы — не так уж и много, — и сам командир чувствовал усталость. Дозор был нелегким. Каким-то суетливым. То погружаясь на перископную глубину, то всплывая, подлодка раз за разом пересекала устье залива. И каждый раз, когда она приближалась к фарватеру, по которому ходили иностранные суда в Ленинград и из Ленинграда, замечал Александр Иванович странное явление: борта некоторых судов обшиты досками. Для чего? И еще одно. Едва на судах обнаруживали «малютку», как там начиналась суматоха: люди становились на шлюпочные тали, иногда шлюпки поспешно вываливали за борт и команда садилась в них. «Судовые учения? — думал командир. — Но почему именно в этом районе? Почему у всех одно и то же?» А с вечера 20 июня, когда «М-96» находилась в районе маяка Бенгтшер, до четырех часов утра 21 июня Маринеско обратил внимание на особо оживленное движение в заливе: прошло тридцать два транспортных судна! Причем абсолютное большинство под германским флагом. «Так вот что беспокоило меня! — догадался Маринеско. — Закономерность всех этих „случайностей“! Это неспроста!..» Он составил короткое сообщение, затем вызвал на мостик радиста Бережного.

— Зашифруйте и передайте в штаб флота!

Не знал командир, не знал никто из балтийцев, что всего лишь сутки отделяли в этот миг нашу страну от жесточайшей войны…

Первые дни войны объяснили и предназначение тех самых досок, которыми обшивали борта немецких транспортов. Как выяснилось позднее, они нужны были как защита бортов при постановке мин, в обилии заполнявших их трюмы.

Едва лодка возвратилась в базу, истошный вой сирен и беспорядочная стрельба известили о начале Великой Отечественной… Мичмана-стажера Ефременкова тут же, как и стажеров с других лодок, по приказанию командира базы генерал-лейтенанта С. И. Кабанова отправили в штаб базы. Нужно было помочь в организации эвакуации семей офицеров. Лев Петрович Ефременков тогда не знал, что некоторое время спустя он вернется на «девяносто шестую» уже штурманом…

Тем временем лодку перебазировали в Палдиски, потом в Таллинн, наконец — в Триигу, в распоряжение командира островной базы. Период этот был несколько сумбурный и смутный: поступало множество указаний и распоряжений, которые тут же отменялись. Корабли переходили из базы в базу.

Наконец поступило приказание: «М-96» прибыть в Ленинград и готовиться к перевозке по железной дороге на Каспийское море!

Начался демонтаж корабля — нудная и тяжелая работа, потому что техника сложная, а выполнять ее приходилось в основном руками экипажа. Кольцо блокады вокруг Ленинграда тем временем замкнулось, и приказ был отменен. Теперь с помощью рабочих завода экипажу надо было снова скорее вводить лодку в строй. С сентября по ноябрь дни и ночи трудились моряки. Командиры почти не отлучались. Но едва ввели лодку в строй, приказали установить на ней специальное приспособление — стабилизатор глубины без хода. Техника новая и нужная. Сделали и это. Затем начался зимний ремонт техники…

Александр Иванович Маринеско уже несколько раз обращался к своему комдиву Евгению Гавриловичу Юнакову, потом к комбригу Андрею Митрофановичу Стеценко, наконец — к командующему флотом:

— Когда же в море? Когда в боевой поход? У всех на счету если не потопленный транспорт, то боевой поход. Чем хуже я?

— Скоро! — отвечали ему.

Лодка стояла у борта плавбазы «Аэгна» на Малой Невке возле моста Строителей. Район довольно опасный: почти ежедневно фашисты осыпали снарядами стоянки боевых кораблей. Но беда до сих пор миновала «малютку». Правда, в один из налетов ранены были сразу двое: механик Новаков и старшина моторной группы мичман Петровский. Только в госпиталь они не легли, остались на базе.

Тринадцатого февраля сорок второго года, когда команда, завершив наконец-то ремонт, сошла с лодки на плавбазу на обеденный перерыв, разразился жесточайший артналет. Один из фашистских снарядов ударил почти в середину лодки ниже ватерлинии. В пробоину размером полтора на полтора метра хлынула вода. Она заполнила четвертый и пятый отсеки. От взрыва деформировались и лопнули несколько шпангоутов, были повреждены приводы кормовых горизонтальных рулей, оборваны несколько электрокабелей. Вышли из строя все измерительные приборы…

Вся предыдущая работа насмарку! Как не прийти в отчаяние?

Но сокрушайся не сокрушайся — надо снова ремонтировать корабль. Хорошо еще, что моряки, стоявшие в тот день на вахте, предотвратили худшие последствия. Как было установлено потом, дежурный по лодке старшина 2-й статьи П. Фролаков и задержавшийся в отсеке старшина электриков мичман Старостин своими силами сумели загерметизировать лодку. А уж потом подоспевшие моряки во главе с боцманом завели пластырь. Вскоре трюмные пустили помпу на осушение отсеков…

За мужество, самоотверженность и отличную работу при вводе лодки в строй командующий КБФ наградил командира электромеханической боевой части А. В. Новакова орденом Красной Звезды, старшину электриков Н. И. Сергеева — медалью «За отвагу». Грамоты наркома ВМФ была удостоена большая группа подводников, в том числе А. И. Маринеско, мичманы И. Т. Петровский и В. Г. Глазунов, старшина 2-й статьи П. С. Фролаков…

Только теперь стало известно, что командование не зря обещало Маринеско скорый выход в море. «М-96» должна была отправиться в боевой поход в составе первого эшелона лодок в июне сорок второго. И вот этот артналет… Из-за него первый боевой поход «М-96» состоялся лишь в августе в составе второго эшелона лодок прорыва.

… Поздно вечером 10 августа из Кронштадта вышла группа кораблей. Впереди — три тральщика, затем подводный минный заградитель «Л-3» под командованием П. Д. Грищенко, за ним — «девяносто шестая», а замыкающими два катера — морских охотника.

Накануне на «малютку» прибыл новый штурман — старший лейтенант А. А. Кондрашов. Еще ранней весной он, помощник командира одной из ремонтирующихся подлодок, обратился к комбригу с письменной просьбой. «Мне совестно, — писал он, — что мой отец воюет на фронте, а я нахожусь в осажденном городе и не участвую в боевых походах». Командующий разрешил ему пойти на «М-96». Надо сказать, молодой и энергичный штурман понравился экипажу. Чувствовалось, что штурман он отменный. Словом, зарекомендовал себя хорошо. И ведь надо такому случиться: когда А. И. Маринеско ушел командовать «тринадцатой», Кондрашова назначили командиром «М-96», а в следующем боевом походе он погиб вместе с экипажем… Как все-таки сложно бывают взаимосвязаны судьбы людей и кораблей! Вероятно, А. А. Кондрашов и не предполагал, выходя в море на «М-96», какую роль она сыграет в его судьбе!

Весь следующий день лодка лежала на грунте в бухте острова Лавенсаари. Командир справедливо опасался, что она может быть обнаружена вражеской авиацией. К тому же перед выходом нужно было получить последние данные об обстановке в районе перехода.

Только 12 августа «девяносто шестая» вышла в море. Но при форсировании гогландской противолодочной позиции она была обнаружена дозорными кораблями фашистов. Правда, командир не сплоховал. Выполнил один резкий маневр, другой, направив лодку к минному полю. Фашистские корабли, сбитые с толку, отстали…

Двое суток вел Александр Иванович разведпоиск в районе Хельсинки — Таллинн. Искусно пряча перископ среди разгулявшихся в заливе пенных барашков, «М-96» делала галс за галсом. В рубке шла напряженная работа — командир, не отрываясь от окуляра перископа, называл увиденные на берегу и в заливе объекты. Штурман скрупулезно заносил все это на карту. А два дня спустя в районе маяка Порккала-Каллбода Маринеско в перископ обнаружил большой конвой…

Вот как вспоминал об этом сам Александр Иванович: «Прошло десять суток. Топливо на исходе. Противник не обнаружен. 14 августа утром начали обратный переход с прорывом противолодочного барража. Когда прошли барраж у берега Порккала-Удд, акустик доложил, что слышит частые взрывы. Что бы это было? Поднимаю перископ, осматриваюсь. Вижу транспорт водоизмещением около 7 тысяч тонн и две шхуны, идущие в охранении трех катеров. Это они в порядке профилактики бросают глубинки. Лег на боевой курс, определив предварительно элементы движения транспорта. Дал залп из правого торпедного аппарата. После взрыва увидел в перископ поднятую корму с вращающимся гребным винтом: транспорт тонул. Катера сначала сбились в кучу, а потом ринулись бомбить район. Опустив перископ, оторвался…»

Командир скупо, схематично поясняет происшедшее. Он не пишет здесь, но в вахтенном журнале есть запись, что катера сбросили 12 глубинных бомб, от близких взрывов которых на лодке вышла из строя часть измерительных приборов, погас свет, в районе четвертой цистерны главного балласта лопнул шов прочного корпуса, вышел из строя гирокомпас. Началась борьба за живучесть лодки. Инженер-механик, он же секретарь парторганизации, А. В. Новаков организовал ремонт… А хитрец командир тем временем уводил лодку все дальше, неожиданно для фашистов направляя ее к Палдиски, а не к Кронштадту. Он ведь понимал, что гитлеровцы и не подумают искать «малютку» в противоположной стороне!

Четверо суток, пока шел ремонт, «М-96» маневрировала в районе вражеской базы. Командир, не теряя времени даром, дополнительно собрал ценные сведения о характере движения фашистских судов, о системе корабельных дозоров, о фарватере. Наконец развернул лодку на курс в Кронштадт.

Тяжелый это был поход. «Малютка» ровно половину пути прошла в подводном положении, форсировала при этом более 20 линий минных заграждений, трижды касалась минрепов, не раз была на грани гибели. Однако экипаж выдержал все испытания.

Правда, на подходе к Лавенсаари, увидев идущие навстречу два наших катера МО и предположив, что они встречают его «малютку», Маринеско всплыл. А катера, открыв по лодке артиллерийский огонь, устремились на нее в атаку.

Пришлось срочно погружаться. Когда «М-96» была на глубине 17 метров, прогрохотали взрывы глубинок. «Нет, так можно погибнуть от своих! — решил командир. — Надо всплывать!»

Переложив рули, Александр Иванович так сманеврировал, что подлодка, всплыв, оказалась как раз между катерами. Расчет был прост: не будут же сами по себе стрелять! Так и оказалось. Ударила пулеметная очередь и смолкла. А командир, выскочив на мостик, пуганул незадачливых «охотников» чисто по-российски: что же, мол, вы, такие-сякие, своих бьете?! В конце концов разобрались. Оказалось, что виной всему облезшая краска на рубке. Из-под нее местами выглядывала зимняя белая маскировочная окраска, причем такой причудливой формы, что катерникам она показалась похожей на свастику. Вот и приняли «малютку» за фашистскую субмарину…

Конечно, силуэт нашей «малютки» можно было отличить от гитлеровской подлодки! Но как было не ошибиться морякам, если они были в неведении о всплытии здесь нашей подлодки. Ведь определенную долю путаницы внес командир Лавенсаарской базы. Еще 12 августа, при выходе «М-96» в море, в целях обеспечения большей скрытности Маринеско обговорил с ним, что не будет выходить на радиосвязь, а вернется в базу 22–24 августа. Возвратился-то в срок, 24-го, а вот о договоренности командир базы запамятовал и, естественно, не предупредил дозорные катера… Могло быть хуже, если бы командир звена катеров старший лейтенант А. 3. Парокин не узнал Александра Ивановича…

Подводники возвратились, одержав победу. Они нанесли врагу большой урон, и подвиг их был оценен по достоинству. 13 ноября 1942 года председатель исполкома Ленсовета П. С. Попков в присутствии командующего КБФ В. Ф. Трибуца, членов Военного совета флота Н. К. Смирнова и М. Г. Яковенко от имени Президиума Верховного Совета СССР за боевой успех, достигнутый в боевом походе, вручил Александру Ивановичу орден Ленина. Орденами Красного Знамени награждены были помощник командира Л. П. Ефременков, инженер-механик А. В. Новаков, старшина торпедной группы В. Г. Глазунов и командир отделения электриков В. А. Кудрявцев. Орден Красной Звезды украсил грудь матросов и старшин Н. И. Асоскова, И. Т. Петровского, Н. И. Сергеева, Н. К. Козлова, П. С. Фролакова, И. Е. Нечаева, В. А. Бухарова, А. Д. Суменкова. Остальным морякам были вручены медали.

8 ноября, в праздничный для Родины день, «малютка» вышла в очередной поход, на специальное задание. Нужно было в глубоком тылу немцев — на участке побережья Нарвского залива — высадить, а затем забрать разведывательно-диверсионную группу.

Так получилось, что на переходе к острову Лавенсаари серьезно заболел инженер-механик лодки А. В. Новаков. Что оставалось делать? И Александр Иванович, оставив Новакова в островном госпитале, идет в море без инженера-механика, под личную ответственность! Это диктовалось высокой гуманностью командира, его верностью долгу и уверенностью в своих специалистах.

В начале месяца погода была уже холодной. Около берега образовался ледовый припай. Моряки спустили с лодки две резиновые шлюпки, в которых поместилось семь разведчиков во главе с младшим лейтенантом Дроздовым и проводником-эстонцем. Задание ими было выполнено отлично. Разведчики разгромили комендатуру поселка, взяли важные документы, пленили штабного офицера. Но при возвращении разгулявшаяся волна перевернула шлюпку. Связанный пленный офицер и солдаты-разведчики утонули. Спаслись лишь младший лейтенант Дроздов и матрос, охранявший мешок со штабными документами. Происшествие это смазало весомость сделанного. А случилось такое потому, что пошедший на «малютке» офицер штаба настоятельно рекомендовал командиру свою схему маневрирования у берега в ожидании разведчиков. Командир вынужден был во избежание скандала принять ее. И вот… Кто знает, не с таких ли вот фактов у Маринеско все больше укреплялось стремление все делать только по-своему, выверенному лично. Он, человек в общем-то штатский, полагал, что для пользы дела надо оспаривать решения, не вполне согласующиеся с обстоятельствами.

С этого и начались определенные трения у Александра Ивановича с некоторыми властолюбивыми начальниками. Правда, сам Маринеско о подобных столкновениях быстро забывал и по простоте душевной полагал, что так же поступают и его «оппоненты». Как же он ошибался, не искушенный в законах кабинетной тактики! Однако при всех шероховатостях командирского характера, при всех происходивших с Маринеско и его лодкой несуразицах очевидные заслуги молодого командира лодки не могли быть не замеченными. В ноябре 1942 года Александру Ивановичу присвоили звание капитана 3-го ранга и послали на учебу в Военно-морскую академию, к тому времени переведенную в Самарканд. Попутно разрешили заехать к семье, эвакуированной в Горьковскую область. По тем временам это было неслыханное счастье!

… Ранним морозным утром 27 декабря 1942 года с ленинградского аэродрома взмыл в воздух тяжелый бомбардировщик «ТБ-3». Не набирая высоты, самолет, натруженно гудя старенькими моторами, лег курсом на северо-восток. Над ним почти на бреющем полете с ревом пронеслось звено истребителей. Через несколько минут оно лихо развернулось на контркурс. Им, скоростным машинам, трудно было сопровождать такой тихоходный «тарантас». А сопровождать приходилось очень ценный груз: самолет вез несколько десятков ящиков оружия, выпущенного ленинградскими заводами для других фронтов, и тридцать отпускников — моряков-подводников, только что вернувшихся из боевых походов.

Об этом эпизоде интересно рассказал в своей книге «Запас прочности» дивизионный инженер-механик В. Е. Корж:

В этом эпизоде весь Маринеско — упрямый, твердо верящий в удачу. Таким он был всегда.

Подтверждение этому находил я в материалах Центрального военно-морского архива в Гатчине, любезно предоставленных мне его начальником капитаном 1-го ранга А. Толстовым и его помощниками, и в рассказах и письмах членов экипажа «тринадцатой» о первом боевом походе с новым командиром. Кстати, они особенно подчеркивали его заботу о подчиненных.

Как известно, в первый боевой поход с А. И. Маринеско «тринадцатая» сумела выйти только в октябре сорок четвертого года, хотя готова была еще в июле сорок третьего. Почти полтора года прошло без боевых походов, без атак на вражеские корабли! Это выводило моряков из себя. Они, конечно, не бездействовали: ремонтировали механизмы и аппаратуру корабля, изучали новую технику, установленную на лодке в последнее время, без устали тренировались, приобретая нужные в боевом походе навыки обслуживания материальной части и оружия. Словом, делали свое воинское дело старательно, изо всех сил, работали, как говорится, денно и нощно. Каждый в душе был уверен: завершим ремонт — и в море, чтобы громить фашистов. Вроде все шло как надо, но выходы в море откладывались. Такая уж сложилась к тому времени обстановка: нельзя было посылать корабли на верную гибель! Финский залив был настоящим «супом с клецками», где роль клецек выполняли мины.

А жизнь шла своим чередом. Весной сорок четвертого года возникла возможность вызвать в деблокированный Ленинград семьи членов экипажа. Вот что написал мне бывший рулевой-сигнальщик Геннадий Васильевич Зеленцов, проживающий ныне в Нижнем Новгороде: «Александра Ивановича я знал не только как командира, но и как человека по ряду встреч в неслужебной обстановке. Знал и жену его Нину Ильиничну, и дочку его Лорочку. Это я был послан в 1944 году в Горьковскую область, чтобы привезти семью А. И. Маринеско в Кронштадт…»

— Да, было такое, — подтвердили другие члены экипажа. — Как известно, Зеленцов был горьковчанином, а потому на него и пал выбор командира для выполнения такого рода поручения…

Поселили семью командира вместе с семьями других офицеров в огромном каменном здании, известном в Кронштадте под названием «дом Вирена» — по фамилии адмирала Вирена, командира Кронштадтской базы в царские времена.

Вскоре Нина Ильинична с Лорой оказались в гостях у экипажа «тринадцатой». Можно себе представить, как много значило возвращение семьи не только для самого командира, но и для каждого матроса, старшины, офицера, уже длительное время оторванных от семей. Командир, понимая это, старался, чтобы Нина Ильинична с Лорой почаще встречались с экипажем.

«Однажды часть команды, — писал Г. Зеленцов, — вместе с Александром Ивановичем и Ниной Ильиничной выехала из Кронштадта в Ленинград. Дожидаясь поезда в Лисьем Носу, командир попросил жену спеть для нас песни, которые пели за кольцом блокады. И Нина Ильинична приятным нежным голосом спела несколько песен. Это растрогало нас до глубины души…

Несколько раз бывал я вместе с командиром на рыбалке, бывал в гостях у него дома. Подружились мы с дочкой командира Лорой — прелестной десятилетней девочкой в красном платьице и красных туфельках… Здесь я видел командира совсем другим — домашним, что ли. И вот что интересно, он и здесь относился ко мне ровно, дружелюбно и с уважением, ничем не выделяя среди других моряков…»

Да, таков он был, командир «тринадцатой», — ровный и справедливый. Он считал, что такой стиль взаимоотношений самый правильный, позволяющий надеяться не на слепое повиновение, а на осознанное исполнение обязанностей.

В сентябре 1944 года Финляндия вынуждена была выйти из войны. По мирному договору ее правительство предоставило подводным лодкам КБФ ряд своих портов. Базирование в Хельсинки, Турку и на полуострове Ханко было для советских подводников счастливым выходом из сложившейся тяжелой минной обстановки. Из Кронштадта наши подводные лодки перешли в новые базы за финскими тральщиками по известным им фарватерам. А так как выходы из Хельсинки, Турку и Ханко не были закрыты минными и сетевыми заграждениями, подводники теперь не подвергались опасности погибнуть на заграждениях Нарген-Порккала-Уддского и Готландского рубежей ПЛО.

Обстановку того периода хорошо отразил в своем личном дневнике радист «тринадцатой» матрос Михаил Иванович Коробейник.

Новой базой дивизиона, в который входила «тринадцатая», стала столица Финляндии. В день перехода моросил нудный мелкий дождь, плотной пеленой укрывший город от матросских глаз. Едва лодка стала на якорь, командиру был доставлен и вручен плотный синий конверт, в котором лежал небольшой листок с текстом: «Занять позицию в 60 милях к норду от маяка Хел (Данцигский залив). Топить транспорты и боевые корабли противника…»

Командир не скрывал своей радости: наконец-то получено боевое задание на долгожданный боевой поход!

… Октябрьское солнце серебрило легкую рябь штилевого моря. Осенние, однако все еще яркие лучи заливали мостик «тринадцатой». Вахтенные матросы, старшины и офицеры не сводили глаз с постепенно исчезающей на горизонте полоски земли. Там, далеко-далеко за кормой, скрылись родной Кронштадт, гостеприимный, так по сути дела и не увиденный Хельсинки, ставшая родным домом плавбаза «Смольный», извилистые финские шхеры… Радовались моряки долгожданному походу. Но больше всех, пожалуй, радовался командир, чувствовавший себя именинником. Как-никак первый боевой поход в качестве командира совершенно новой современной подводной лодки!

Однако, радуясь, Александр Иванович не забывал внимательно присматриваться к подчиненным. Конечно, на занятиях и тренировках, при приеме зачетов у экипажа видел он, как кто действует. Видел, но знал, что все это еще не истина в последней инстанции. Только в море, в дальнем и длительном походе, а тем более — боевом, по-настоящему можно узнать людей, понять, кто чего стоит, на кого опираться. А одновременно приглядывался и прислушивался он к работе двигателей и различной аппаратуры лодки, убеждался в точности данных, полученных ранее при определении поворотливости лодки и ее скорости. Наверняка знать боевые элементы своего корабля, его тактико-технические возможности — необходимейшее, первостепеннейшее дело. Ведь на их основе принимать командиру решения.

Первый выход в море — настоящая академия для пытливого, наблюдательного, умеющего анализировать командира. И он не пропускал без внимания любую, казалось бы, мелочь: замечал, как реагирует лодка на каждое движение руля, насколько квалифицированны действия ближайших помощников, как проявляется характер моряков в походной обстановке.

В первую очередь Маринеско присматривался к действиям вахтенных офицеров, на его глазах сменявшихся каждые четыре часа.

Ну, старпома капитан-лейтенанта Льва Петровича Ефременкова он знал еще с «малютки», ценил за собранность и осмотрительность, отличную морскую и тактическую подготовленность, отменное хладнокровие в самой сложной обстановке. Кстати, именно его уравновешенность удачно сочеталась с горячностью командира, как бы дополняя его, создавая в целом замечательный комплекс качеств.

Николай Яковлевич Редкобородов — отличный штурман. Сколько уж раз наблюдал Александр Иванович за его работой и каждый раз радовался — настолько четко, ювелирно точно, с виду неторопливо, а на деле споро работает он. Точность обсерваций его безупречна. А ведь Александра Ивановича, бывалого штурмана, хорошей работой по путеисчислению и прокладке удивить трудно. Так же уверенно и хладнокровно несет Николай Яковлевич и вахту. Немногословен. Не любит пустых разговоров. Формулировки его докладов всегда четки и ясны. Логика доводов безукоризненна. Внешне вроде бы суховатый, Редкобородов вне службы — живо интересующийся всем окружающим человек.

Не вызывал у командира особых нареканий и Константин Емельянович Василенко, возглавлявший торпедистов и комендоров. Правда, он при несении ходовой вахты излишне волновался. И его можно было понять — на него ложилась не только навигационная безопасность корабля, но и обеспечение его обороны на переходе, что зависело лично от него и его подчиненных. В натренированности своих специалистов он не сомневался. Но ведь не всегда разумно принимать бой; бывает, правильнее — уклониться, уйти на глубину. Вот и боролись подчас в нем два противоположных, исключающих друг друга решения. Поэтому командир чаще других проверял Константина Емельяновича на вахте.

Не забывал Маринеско и о молодом командире группы движения лейтенанте Якове Спиридоновиче Коваленко. Зная, что после этого похода инженер-механик Дубровский уйдет на учебу в Военно-морскую академию, Александр Иванович ни на час не упускал лейтенанта из виду. Надо было исподволь готовить его к должности инженер-механика, который является правой рукой командира в управлении кораблем. Маринеско то вызывал молодого офицера на мостик, то сам спускался вниз, чтобы своими глазами увидеть, как тот дифферентует подводную лодку, обеспечивает изменение ее хода, как руководит подчиненными. Будто не замечая пытливого командирского взгляда, Яков Спиридонович спокойно и уверенно выполнял свои обязанности и различные вводные, показывая глубокие знания и поразительную практическую сметку.

С каждым днем приближался заданный район. С каждым днем слаженнее действовал экипаж, восстанавливались частично утраченные навыки, приобреталась сноровка. Чувствовался боевой настрой.

… Стояла ясная лунная ночь. Ровный матовый свет заливал море, и оно мерцало мириадами светлячков. Изредка набегавшее облако, заслонив собою сияющий диск луны, бросало на серебрящуюся гладь моря мрачную тень. И тогда суровела на глазах Балтика, словно напоминая о возможных опасностях.

Наступили вторые сутки, как «тринадцатая» заняла отведенную ей позицию. Вахтенные по ночам видели, как далеко на юге, где в 40–50 милях находился Данциг, стояло светящееся марево. Видно, там еще не очень задумывались о войне и ее ужасах. Город не затемнялся…

Около полуночи началась подзарядка аккумуляторных батарей. В отсеках закипела работа. Электрики и мотористы лодки торопились до рассвета завершить ее. Мотористы то и дело докладывали в центральный пост о поддерживаемом числе оборотов двигателей, электрики — о силе тока зарядки. Инженер-механик Дубровский по таблицам и приборам контролировал ход зарядки. Вот-вот наступит рассвет, и лодка должна уйти на глубину — это твердо помнил каждый. Стоявший вахтенным офицером штурман Редкобородов заранее тщательно определил место лодки по звездам.

И вдруг на самом горизонте Николай Яковлевич заметил медленно ползущий слабый огонек, второй…

— Огни!

Этот доклад встрепенул всех на мостике.

— Силуэт! Справа — 30, дистанция — 20! — дружно крикнули сигнальщики Александр Волков и Анатолий Виноградов.

Маринеско вскинул бинокль, но и невооруженным глазом было видно — транспорт идет без охранения, перегружен так, что торчат только надстройки. Довольно крупный — водоизмещением пять-шесть тысяч тонн.

— Боевая тревога! Торпедная атака!

Дистанция сократилась уже настолько, что уходить на глубину было некогда. «Будем торпедировать из позиционного положения!» — решил командир.

Транспорт, видимо один из тех, которые возили в Данциг шведский металл или награбленное в России имущество, торопился к рассвету проскочить опасный район. Шел он полным ходом, и времени на тщательные расчеты командиру лодки не оставалось. Все решали буквально секунды.

— Аппараты номер два и три — товсь!.. Пли!..

Команды прозвучали почти одновременно, и тут же торпеды, выскользнув из аппаратов, устремились к судну.

Но как ни спешил вражеский капитан, он отлично видел море. То ли заметив момент залпа, то ли увидев белые пенные дорожки приближающихся торпед, он тут же застопорил ход. Обе торпеды стремительно перечеркнули курс транспорта перед самым форштевнем.

— Ну уж нет, не уйдешь! — сквозь стиснутые зубы прошептал Маринеско. — Первый и четвертый аппараты — товсь!.. Пли!

Очередные торпеды, распоров морскую гладь, ринулись к транспорту. А тот круто лег влево, тут же — вправо, приводя подводную лодку на невыгодные для нее острые курсовые углы. А в самый последний миг снова дал полный ход, и торпеды промчались за кормой…

(Командир тогда еще не знал, что не только мастерство капитана спасало транспорт от торпед. Ему помогала конструктивная недоработка торпедных труб «эски», увеличивавшая разброс торпед. Но это выяснилось потом, после похода, когда специалисты штаба не только предъявили командиру претензию за бесцельно потерянные торпеды, но и, серьезно проанализировав случившееся, проверили материальную часть и выявили, что, в спешке принимая лодку в боевой строй, не обратили внимания на ряд заводских ремонтных недоделок…)

Досадуя, что уже четыре торпеды израсходованы зря и что транспорт может уйти, Александр Иванович распорядился:

— Артрасчетам наверх!

Залились звонки артиллерийской тревоги. И сразу, будто по волшебству, пайолы центрального поста покрылись рядами уложенных на маты снарядов. А подносчики все подавали и подавали их из трюма.

Тем временем собранные во втором и четвертом отсеках еще в ходе торпедной атаки орудийные расчеты, возглавляемые командиром носовой «сотки» старшиной 2-й статьи Андреем Пихуром и командиром «сорокапятки» старшим матросом Алексеем Юровым, стремглав выскочили на верхнюю палубу. Вслед за ними, грохоча каблуками по скобтрапу, появился из рубки управляющий огнем командир БЧ-II–III Василенко.

— По транспорту… фугасными — огонь!

Едва раздались первые выстрелы лодочной «сотки», с транспорта брызнули светящиеся струи снарядов. Огонь открыла замаскированная на мостике четырехствольная автоматическая артустановка. «Зигфрид» (так назывался этот транспорт), как и положено воинственному герою немецких легенд, был хорошо вооружен, он явно не собирался складывать оружие без боя.

«Плохо пришлось комендорам, — вспоминает хозяин артпогреба старший матрос Илья Павлятенко. — Захлестывают волны, того и гляди посмывает.

И тогда крикнул командир:

— Боцман, какого черта! Держи лодку на горизонтальных рулях. Людей посмывает!

— Товарищ командир, не могу, не слушается лодка. Прибавьте скорости.

— Электромоторам прибавить по 20 оборотов!

Запели по-другому моторы, корма на скорости присела, а нос приподнялся. Волна не так стала захлестывать палубу. И артиллеристы наши почувствовали себя увереннее.

Третий, четвертый снаряд вонзились в борт транспорта. Очередной разворотил ходовой мостик судна.

Слышу, мне командуют:

— Подать ящики снарядов к „сорокапятке“!

А вслед за этим голос командира, обращенный к Юрову:

— Ну-ка, Юрочка, поддай-ка огонька по его пушчонке!»

И вот уже на палубе транспорта блеснули несколько огненных кустов — ударила кормовая «сорокапятка». И захлебнулась, смолкла артустановка фашистов. Для убедительности комендоры пустили еще несколько снарядов в борт, а потом по ватерлинии транспорта. Теряя управление, окутанный дымом и пламенем «Зигфрид» начал медленно крениться, погружаясь в пучину. Казалось бы, все кончено. Но, зная уже характер таких вот капитанов-асов, Маринеско повел «тринадцатую» вокруг транспорта, расстреливая его в упор. И правильно сделал, потому что неожиданно капитан бросил судно на лодку, пытаясь таранить ее.

Очередной снаряд «сотки», всаженный в надвигающуюся правую скулу транспорта, завершил бой. Над «Зигфридом» поднялся огромный столб пламени, грохнул раскатистый взрыв. Транспорт клюнул носом и заскользил под воду…

Радость охватила комендоров. Радость перекинулась в отсеки. Победа! Первая победа с новым командиром!

Да и Александр Иванович едва удержался от соблазна запрыгать, как мальчишка. Но… На горизонте показались вражеские дозорные корабли. Надо было уводить лодку от смертельной опасности.

«Морякам не было теперь страшно. Они увидели командира в бою и, заметив, что он при этом зол как черт и в то же время ласков с ними, прониклись к нему еще большим доверием и любовью», — писал потом старший матрос Павлятенко.

Оставив за кормой более 6 тысяч миль, «тринадцатая» благополучно возвратилась в базу. И пусть потопила она лишь один вражеский транспорт водоизмещением ориентировочно в 5 тысяч тонн — это был большой и заслуженный успех экипажа, оцененный правительством по заслугам. Александр Иванович с группой офицеров и мичманов был удостоен ордена Красного Знамени. Остальные члены экипажа получили ордена Красной Звезды, Отечественной войны или медали.

Таковы были награды за первый боевой поход. А вот за самый значительный, за «атаку века», экипаж подводной лодки был представлен к гвардейскому званию, а командир — к званию Героя Советского Союза.

— Радости не было предела, — рассказывал бывший гидроакустик Иван Шнапцев. — Особенно ликовали мы по поводу Александра Ивановича, нашего бати, как мы его любовно звали между собой. Знали мы, что у него довольно часто случались размолвки с начальством, а ведь он для нас был душа-человек. Таких, как он — строгих, но и внимательных, справедливых, честных перед собой и другими, — поискать. Но особо любили мы его за командирское мастерство, не один раз спасавшее нам жизнь. Ведь в том знаменитом январско-февральском походе он нас трижды спас от гибели…

Эти слова гидроакустика подтвердили потом все моряки экипажа. Действительно, разве не находчивость командира, не его умение проникнуть в психологию фашистских наблюдателей с «Вильгельма Густлофа» сохранили жизнь «С-13», когда зашла она буквально в ловушку между берегом и лайнером? А разве не его хитрость и военно-морская грамотность вывели «тринадцатую» из-под глубинок после торпедирования «Густлофа»? И разве не выдержка, не командирское мастерство позволили «С-13» вывернуться из-под торпед той самой фашистской подлодки, что подкараулила героев у самой базы?

И еще одно подтверждение непревзойденного командирского таланта: ведь из всех подводных лодок этого типа на Балтике (а было их в боевом строю в годы войны тринадцать!) осталась «в живых» только «тринадцатая». Почему такое произошло? Случайность? Везение? Нет! Тут уж никаким везением не объяснить. Тем более что лодка не отстаивалась в базах, так сказать, не отсиживалась за спинами других. Она совершила четыре боевых похода, в том числе три — ведомая Александром Ивановичем, который командовал этой лодкой всего два года.

Стоит заметить, что выдающиеся способности и командирское мастерство Александра Ивановича были оценены и добросовестно изложены в тексте представления Маринеско к званию Героя Советского Союза. Приведем его почти дословно:

Подлинник этого документа находится в Центральном военно-морском архиве (ф. 88, оп. 2, д. 416, л. 160).

Однако ход этому документу дан не был. Что тому было причиной? Если предположить, что тот самый новогодний случай в Турку, то этого не может быть: ведь случай имел место 1 января 1945 года, а представление подписано 20 февраля того же года. Значит, помешало что-то или кто-то уже после 20 февраля. Кто? Что? Ответить затруднительно, потому что в тот промежуток времени у Александра Ивановича и его экипажа не происходило ничего такого, что могло бы отрицательно повлиять на их судьбу. Безрезультатный последний боевой поход? Но он был в период с 20 апреля по 22 мая, то есть по сути — после Победы и намного позднее подписания представления.

Нам кажется, разгадка случившегося в том, что Александр Иванович Маринеско оказался не тем человеком. Он не был ручным. Он не был предсказуемым. Он не был безупречным с начальственных позиций. Он лучше находил общий язык с товарищами и подчиненными, а вот вышестоящим мог прямо высказать свое нелестное суждение. Его ершистость, его независимость, его прямо-таки отчаянная борьба в защиту человеческого достоинства кое-кого выводили из себя.

Неординарность характера и непостижимая дерзость ума порой уводили Александра Ивановича (по мнению некоторых руководителей) от прямолинейного следования указаниям на берегу, а в море — к нелогичным, на первый взгляд, тактическим решениям, ставящим иных начальников в тупик. Действительно, как это — в надводном положении, под дизелями долго гнаться за крупным, да еще и неплохо вооруженным судном? Как это — залезать буквально в пасть врагу — между берегом и лайнером? Как это — возвращаться к месту скопления вражеских судов в районе потопления лайнера, чтобы спастись от бомбежки? Как это — входить в довольно плотные льды, подвергая повреждению непрочный легкий корпус? Какими документами предусмотрено все это? Какими инструкциями, уложениями, требованиями оговорено? Почему чаще всего не согласовано ни с кем из начальства? Почему, с чего бы такая самостоятельность и неподотчетность?..

Все это выбивало из колеи людей робких, строго следующих пунктам инструкций, хотя бы они и не соответствовали условиям, обстановке. А Маринеско не боялся этого. Он еще не успел проникнуться «священным» трепетом перед вышестоящими. Ведь он не был военным до мозга костей. Он был просто моряком, причем моряком настоящим, как говорят, от бога. Недаром бывшие товарищи Александра Ивановича — командиры подводных лодок, признанные авторитеты, прошедшие отличную морскую школу Сергей Лисин, Михаил Калинин и другие — признавали: «… он, Маринеско, был моложе нас годами, но мы учились многому у него, ведь это был изумительный штурман и мастер торпедных атак!»

Александр Иванович, с детства впитавший вольный дух одесситов, перенявший от отца чувство человеческого достоинства, поступал всегда самостоятельно, делал так, как лучше для дела. Он не считался с личными потерями — потерями возможных благ, блаженного спокойствия, каких-то выгод. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не мирился с несправедливостью и обманом, не прощал нечестности и отступления от благородных правил. Удивительно ли, что недооценка совершенного его экипажем подвига в январско-февральском походе, снижение на две-три ступени награждений его подчиненным вызвали у командира резкую реакцию и он сделал все, чтобы уйти с флота.

Был не прав? Без сомнения! И он сожалел о случившемся, переживал за поспешность своего решения. Но дело было уже сделано.

Несколько лет после ухода в запас Маринеско плавал вторым помощником и старпомом на судах торгового флота. Его «Ялта», а затем. «Севан» ходили между Ленинградом, Гдыней, Лондоном, Стокгольмом. Бывалый моряк, став старпомом, быстро придал «Севану» отличный внешний вид, привел его в нормальное техническое состояние. Судно регулярно выполняло планы, рейсы были безаварийными. Словом, пароход был в надежных руках. Но неожиданно обострилась болезнь правого глаза, да и общее состояние здоровья ухудшилось. Однажды в ночную вахту он потерял сознание. Надо было срочно начинать лечение. Пришлось Александру Ивановичу уйти на берег. Однако сидеть без дела он не мог. И тогда Смольнинский райком партии Ленинграда предложил ему место заместителя директора по административно-хозяйственной части в Институте переливания крови.

Наладить организацию даже этого, в общем-то незнакомого ему, дела было для Маринеско не так уж трудно. Прежде всего потому, что новые подчиненные сразу оценили его энтузиазм, неформальную заботу о людях, человечность и коммуникабельность. Они увидели в нем человека! Результат сказался в довольно короткий срок. Резко улучшилась хозяйственная деятельность института. Но директору и его сообщнику (претенденту на занимаемую Александром Ивановичем должность) не нужен был такой честный и принципиальный человек. Во что бы то ни стало они решили от него избавиться.

Повод подал сам Александр Иванович, предложив директору раздать часть сэкономленных торфоугольных брикетов нуждающимся в топливе только что пережившим блокаду сотрудникам. В результате умело подстроенной провокации Маринеско попал на скамью подсудимых, обвиненный в «разбазаривании социалистической собственности»…

Пятнадцать писем Маринеско из мест заключения, находящихся у меня, — это удивительный рассказ о трудовом напряжении, о психологическом, нравственном испытании, выпавшем на его долю.

Поседел бывалый командир, но не сдался, не уступил обстоятельствам. Верил в справедливость и работал как одержимый. После досрочного освобождения (через полтора года вместо определенных ему судом трех) Александр Иванович устроился работать на ленинградский завод «Мезон», где около восьми лет трудился диспетчером, потом мастером ОТК, начальником отдела снабжения. Трудился по привычке добросовестно, с полной отдачей. И в то же время жил очень скромно. Работавшие рядом с ним люди даже не знали, что он герой нашумевшей во всем мире «атаки века». И только выступление по радио писателя Сергея Сергеевича Смирнова в 1961 году, последовавшее за публикацией в «Литературной газете» статьи писателя Александра Александровича Крона о первой встрече ветеранов-подводников в Кронштадте (в 1959 году) открыло глаза его сослуживцам по работе. К сожалению, Александр Иванович был уже тяжело болен. Полтора года промучился он в Военно-морском госпитале, перенес две операции — по поводу рака горла и рака желудка — и в ноябре 1963 года скончался, так и не познав сладости славы…

Но слухи о подвиге подводника разлетелись по всей стране. Перемежаемые отдельными разрозненными публикациями в газетах и журналах, они подняли настоящую волну легенд о герое и его подвиге, тем более что периодически появлялись в прессе свидетельства видных флотоводцев и военачальников об этом выдающемся событии.

«В истории всех войн на море не было равного по результатам подвига» — так отозвался об атаке «тринадцатой» в интервью, данном 6 мая 1965 года корреспонденту «Литературной газеты», дважды Герой Советского Союза, бывший в то время Главнокомандующим ВМФ СССР, Адмирал Флота Советского Союза С. Г. Горшков.

«Героическим подвигом, потрясшим фашистов, начиная с самого Гитлера, является беспримерный успех атаки „С-13“… Подвиг этот („атака века“) сыграл роль в ускорении морального и физического разгрома гитлеровской Германии» — такова оценка, высказанная бывшим заместителем наркома ВМФ — начальником Главного морского штаба Героем Советского Союза Адмиралом Флота Советского Союза И. С. Исаковым.

«… Сегодня еще яснее, чем когда-либо, видно значение подвига экипажа и его отважного командира. Дело не только в потопленном тоннаже, хотя и его нельзя сбрасывать со счетов. Дело в том, что в критический для фашистского государства момент германскому флоту был нанесен мощный удар, один из тех, от которых он уже не смог оправиться. Вместе с „Густлофом“ и „Штойбеном“ отправились на дно не только отборные гитлеровские войска, но и десятки экипажей для новейших субмарин, рассчитанных на продолжение морской блокады союзников. Недаром блестяще проведенную капитаном 3-го ранга А. И. Маринеско атаку на грандиозный лайнер „Вильгельм Густлоф“ во многих печатных откликах называют „атакой века“» — таково мнение Героя Советского Союза вице-адмирала Г. И. Щедрина, в послевоенное время командовавшего Краснознаменной бригадой подводных лодок КБФ.

И наконец, мнение бывшего народного комиссара ВМФ СССР Героя Советского Союза Адмирала Флота Советского Союза Н. Г. Кузнецова:

«… История знает немало случаев, когда геройские подвиги, совершенные на поле боя, долгое время остаются в тени и только потомки оценивают их по заслугам. Бывает и так, что в годы войны крупным по масштабам событиям не придается должного значения, донесения о них подвергаются сомнениям и приводят людей в удивление и восхищение значительно позже. Такая судьба постигла аса-подводника А. И. Маринеско.

Александра Ивановича Маринеско уже нет в живых, но подвиг его навеки останется в памяти советских моряков!..»

Давайте добавим, что подвиг этот навеки останется в памяти всего советского народа.

И все-таки снова и снова мы задаем один и тот же вопрос: почему своевременно он не был оценен достойно?

В своей статье «Атакует „С-13“», опубликованной в журнале «Нева» (1968. № 7), бывший народный комиссар ВМФ Н. Г. Кузнецов частично отвечает на него:

«… Изумительный подвиг А. Маринеско в то время не был оценен по заслугам. Успехи Советской Армии в 1945 году следовали один за другим. Победные залпы в Москве гремели все чаще и чаще… Этот грохот заглушил взрывы торпед, пустивших на дно фашистский лайнер.

Могло советское командование сразу точно знать, что „Вильгельм Густлоф“ был потоплен именно подлодкой „С-13“? Нет. В районе Гдыни действовала тогда и авиация. К тому же донесения командиров о потопленных кораблях всегда тщательно проверялись. А это требовало времени. Тем более что немцы подробности гибели „Густлофа“ держали в секрете.

О потоплении крупного немецкого корабля в Данцигской бухте и о том, что Гитлер по этому поводу объявил трехдневный траур, я лично узнал только месяц спустя после Крымской конференции. На фоне каждодневных побед этому событию, видимо, не было придано особого значения. Но и тогда, когда стало известно, что „Густлоф“ потоплен „С-13“, командование не решилось представить А. Маринеско к званию Героя Советского Союза.

В сложной и беспокойной натуре командира „С-13“ высокий героизм, отчаянная храбрость уживались с множеством недостатков и слабостей… К многочисленным серьезным проступкам А. Маринеско на службе и в быту я, как адмирал, отношусь совершенно определенно — отрицательно. Но, зная его смелость, решительность и умение добиваться крупных боевых успехов, я готов многое простить ему и воздать должное за его заслуги перед Родиной…

После окончания войны прошла почти четверть века, настала пора по достоинству оценить подвиг А. И. Маринеско. Мы должны, пусть с опозданием, прямо заявить, что в борьбе за Родину он проявил себя настоящим героем».

Очевидно, наркому ВМФ в то время, по горячим следам событий, были лучше видны и суть и значение подвига. Не в пример последующим и нынешним «оценителям», зашоренным предыдущим, явно несправедливым решением и амбициозным нежеланием признать это.

А упрямо-упорное нежелание такое возникло и окрепло, как мне видится, еще до 1960 года, до того момента, когда министр обороны СССР Р. Я. Малиновский своим приказом № 600 отменил все наказания, вынесенные герою, восстановил его в прежнем звании и повысил пенсию. Только не все пересматривали свои позиции. По поручению Главкома ВМФ начальник управления кадров ВМФ контр-адмирал М. Антонов писал в январе 1961 года: «Ввиду того, что за подвиги, проявленные в период войны, Маринеско А. И. награжден орденом Ленина и двумя орденами Красного Знамени, Главнокомандующий ВМФ считает нецелесообразным возбуждать ходатайство перед министром обороны СССР о присвоении ему звания Героя Советского Союза».

Вот так-то! Был награжден. Пусть и за другие подвиги, но в сумме-то много. Не дай бог по наградам превзойдет иного штабиста! А что подвиг совершен небывалый, что резонанс от него на весь мир — не в счет. Вот так вольно обращаемся мы с нашей боевой славой, с нашими героями!

И выскажем еще одну мысль: героическая жизнь моряков Краснознаменного экипажа, их подвиги в годы войны — настоящий пример служения Родине, постоянно вдохновляющий и воодушевляющий не только молодых подводников, а всю молодежь страны.

Вот уже около двадцати лет прошло с момента выхода в свет небольшой моей книжки «Подвиг „С-13“» и последовавшего затем выступления по Центральному телевидению, а до сих пор ко мне не иссякает поток писем.

Люди со всех концов Советского Союза интересуются далеко не рядовым событием Великой Отечественной войны, его подробностями, его участниками.

Очевидно, интерес этот не случаен. Более сорока пяти лет прошло со дня Великой Победы. Более сорока пяти лет живет советский народ мирной жизнью. Все это — благодаря тем, кто не жалел своей крови и самой жизни на фронтах неслыханно жестокой войны. В том числе — благодаря Александру Ивановичу Маринеско и его подчиненным.

Командующий Краснознаменным Балтийским флотом в годы Великой Отечественной войны В. Ф. Трибуц.

Командир бригады подводных лодок КБФ капитан 1-го ранга С. Б. Верховский.

Командир дивизиона подводных лодок, в который входила «С-13», капитан 1-го ранга А. Е. Орел.

Подводная лодка «С-13» в боевом походе.

Командир «тринадцатой» капитан 3-го ранга А. И. Маринеско.

Замполит «С-13» в январско-февральском (1945 г.) походе капитан 3-го ранга Б. С. Крылов.

Старпом Л. П. Ефременков.

Штурман Н. Я. Редкобородов.

Командир БЧ II–III К. Е. Василенко.

Инженер-механик Я. С. Коваленко.

Военфельдшер Г. А. Степаненко.

Старшина команды трюмных, секретарь парторганизации В. И. Поспелов.

Старшина команды мотористов П. Г. Масенков.

Старшина команды радиотелеграфистов М. Г. Колодников.

Старшина команды торпедистов В. Ф. Осипов.

Старшина команды электриков П. Н. Набалов.

Командир отделения комендоров А. Г. Пихур.

Командир отделения рулевых-сигнальщиков А. Н. Волков.

Командир отделения гидроакустиков И. М. Шнапцев.

Командир отделения торпедистов В. А. Курочкин.

Командир отделения мотористов П. Т. Плотников.

Командир отделения мотористов В. И. Прудников.

Рулевой-сигнальщик, секретарь комсомольской организации А. Я. Виноградов.

Комендор А. Е. Юров.

Торпедист И. М. Павлятенко.

Торпедист В. А. Абалихин.

Шифровальщик Ф. В. Егоров.

Рулевой-сигнальщик И. М. Антипов.

Рулевой-сигнальщик Г. В. Зеленцов.

Гидроакустик И. Р. Шевцов.

Радист С. Н. Булаевский.

Радист М. И. Коробейник.

Моторист П. Г. Зубков.

Моторист А. Т. Астахов.

Моторист Ф. И. Данилов.

Моторист Н. А. Кот.

Электрик В. В. Бородулин.

Электрик И. В. Мартыненко.

Электрик Д. И. Вихров.

Трюмный В. С. Пархоменко.

Трюмный Г. Е. Быстров.

Кок К. А. Кондратов.

Вестовой В. П. Романенко.

Фоторепродукция сообщения шведской газеты «Афтонбладет» от 2 февраля 1945 года о потоплении германского лайнера «Вильгельм Густлоф».

Погрузка в Данциге. Январь 1945 года.

Лайнер «Вильгельм Густлоф» перед войной.

Момент торпедирования (заснято с корабля охранения).

Эти лодки ждали свои экипажи, которые погибли на лайнере «Вильгельм Густлоф».

Военный транспорт «Генерал фон Штойбен».

Фоторепродукция картины В. Горшкова «Потопление „Штойбена“».

Участники Парада Победы 24 июня 1945 года. Среди них двое с подводной лодки «С-13» (третий ряд, третий слева С. Н. Булаевский, второй ряд, второй справа — В. И. Прудников).

Иона Алексеевич Маринеску — отец Александра Ивановича Маринеско.

А. И. Маринеско с женой Ниной Ильиничной и дочерью Лорой. 1937 год.

На отдыхе после похода. 1944 год. Слева направо: первый ряд А. Н. Волков, Я. С. Коваленко, В. А. Абалихин; второй ряд И. М. Павлятенко, А. Я. Виноградов, П. Т. Плотников.

Группа подводников. Ленинград. 1945 год.

Расчет 100-миллиметрового орудия. Слева направо: П. Г. Зубков, Н. К. Гончаров, Г. Е. Быстров Н. Д. Некрытый, А. Г. Пихур, В. Н. Сорокин, И. Р. Шевцов.

Члены экипажа «С-13».

А. И. Маринеско среди военных моряков. 1947 год.

В. Ф. Трибуц и А. И. Маринеску. 1958 год.

А. И. Маринеско выступает на встрече в Кронштадте 29 мая 1959 года.

Подводники преподносят традиционного поросенка капитану 3-го ранга А. И. Маринеско. 29 мая 1959 года.

Комбриг С. В. Верховский и командир лодки А. И. Маринеско.

И. Маринеско в Музее Краснознаменного учебного отряда подводного плавания.

А. И. Маринеско в последние годы жизни.

Ветераны «С-13» в музее средней школы № 189 Ленинграда в двадцатую годовщину смерти командира.

Члены экипажа «С-13». Слева направо: 1-й ряд — М. И. Коробейник, В. А. Курочкин, П. Г. Масенков, 2-й ряд — В. И. Поспелов, Н. Я. Редкобородов, Я. С. Коваленко, И. М. Шнапцев, М. Г. Золотарев. 6 мая 1988 года.

Члены экипажа «С-13» на научно-практической конференции в Доме ученых имени М. Горького АН СССР. 13 марта 1990 года.

В годовщину смерти А. И. Маринеско. Третья справа — его младшая дочь Татьяна.

Инженер-механик «С-13» Я. С. Коваленко и бывший пассажирский помощник капитана «Вильгельма Густлофа» Гейнц Шен. 1990 год.

Памятник экипажу подводной лодки «С-13» в городе Лиепая (первоначальный вид).