Неслышно вошла мать, положила какой‑то громоздкий узел на сундук и ласково попросила:

— Садитесь‑ка с богом за стол, я вас богатой окрошкой угощу…

— Лопай сама. Бо–га–той! Черта с два с вами разбогатеешь. Сыплю, сыплю, и все, как в прорву, летит. Один с сошкой, семеро с ложкой. Вот ты, Васька, потолок макушкой подпираешь, а все на батиной шее висишь. Хватит! Поедешь со мной в Питер. Я тебя в момент к делу приспособлю.

— Константин Павлыч, побойся бога…

— Не перебивай, дура! Я и купца подходящего присмотрел — Федора Герасьича Клочкова. Огромадные магазины имеет. Начнет Васька мальчиком, будет стараться— приказчиком поставят, а там, глядишь, свой магазин заведет. Нам на старости лет верный кусок…

— Ложись отдыхать, Константин Павлыч. Замаялся…

— Не командуй! Много болтать стали, а вот на дело— так вас нет. Вон у Федора Блюхера все в поле от зари до зари. А про нас одна байка: холодные да голодные. А я тоже хочу жить, как Федька. Ну, чего стоишь? Снимай сапоги…

Вася видел, как мать не спеша стащила грязные сапоги и отнесла их к порогу. Вымыв руки, сняла с мужа пиджак, сказала ласково:

— Извольте почивать, Константин Павлыч. Покойного сна…

Несколько минут, не шевелясь, стояла у кровати, прислушиваясь к бессвязному бормотанию. Обрадовалась храпу:

— Угомонился, слава тебе господи! Садись ужинать, сынок.

— Не хочу. Я пойду наверх. Разбуди меня пораньше…

— Холодно там, Васенька.

— Зато спокойней…

Залез на чердак. Постель была сырой и прохладной. Поверх одеяла натянул полушубок, но долго не мог согреться и уснуть. Думал об отцовской угрозе увезти в город. Может, это он с пьяных глаз сказал лишнее? Только говорил про купца и мальчика очень складно.

Вздрогнул, услышав скрип половиц. Привстал:

— Кто там?

— Это я, Васенька, подушку принесла.

— Мне и так хорошо, мама…

— Хорошо, а не спишь…

Мать подложила под голову сына теплую, мягкую подушку, присела на постель, заговорила ласково, нараспев:

— А ты не печалься. Не бойся Питера, сынок. В городе‑то не хуже нашего живут. Все говорят: мир не без добрых людей. Иди смелей к добрым людям. Только вот что я тебе скажу: купца из тебя не получится. Купцы норовят как бы кого обхитрить да обмануть. А у тебя душа честная, прямая. Да и грамоты у тебя маловато. Просчитаешься. Проболтаешься в мальчиках годик–другой и ступай на завод. Учись ремеслу. На всю жизнь пригодится. Только бойся казенки. Пьяный и на ровном пути спотыкается. Твой отец не глупый человек, да вот вино с разумом не ладит. Одна денежка и та свищет…

— Не поеду я в Питер. Убегу…

Мать торопливо положила ладонь на голову сыну, медленно провела по жестким волосам, сказала грустно:

— Что ты, Васенька, опомнись. Трудно будет жить— к моему тяте пойдешь. Он шестой год в Питере живет. Плохому не научит…

— А с кем ты останешься? Кто тебе помогать будет?

— Дочки завсегда помогут. А там и Павлик подрастет. Ты обо мне не тужи, я с хозяйством и одна справлюсь. Я свое пожила, а у тебя все еще впереди. Думай о хорошем. Ну, спи. А я пойду.

Перекрестила сына, подоткнула под бок полушубок, бесшумно ушла. А сын долго еще не мог уснуть, думал о большом городе, в котором ему придется жить. Из родной маленькой Барщинки он несколько раз выезжал с матерью на базар в Рыбинск. Продавали огурцы, лук, капусту, картошку. Каждая поездка была праздником. К вечеру возвращались домой с гостинцами. Больше этого не будет. Все кончено…

И всю ночь его мучали страшные сны. Проснулся от петушиного крика. Прислушался. В избе тихо. Наверное, еще спят. Словно умываясь, старательно потер лицо. Живот напомнил, что вчера поужинать так и не удалось. Мама хвалилась богатой окрошкой. По времени пора бы и позавтракать.

Тихонько спустился вниз. На цыпочках подошел к двери. Услышал хрипловатый, жалостный голос отца:

— Господи, прости раба твоего Константина, сына Павлова. Согрешил не по злому умыслу, а за кумпанию. Жисть такая горькая, что только горьким и заливать, господи…

Вася отошел от двери, подумал:

«Похоже, что только начал каяться. Будет ныть, пока все свои погрешения в божий угол не выложит. И заходить в такое время нельзя — сразу поставит на колени просить милости всевышнего. Вот так всегда и бывает: вечером накричит, поколотит, а утром слезно вымаливает прощение. И такой добренький, ласковый становится, прямо не верится, что это он вчера буянил и заставлял плакать всю семью».

Со двора неслышно с подойником подошла мать, сказала укоризненно:

— И куда ты в такую рань поднялся? Спал бы да спал. Проголодался, наверное. Выпей‑ка молочка парного.

В чуланчике нашла кружку. Молоко пенилось на губах.

Мать посмотрела на белый рот сына, улыбнулась:

— Ступай в избу. Не бойся. Сейчас он не тронет — святой человек.

И сразу же открыла дверь.

Отец трижды перекрестился, встал, прищурясь, внимательно посмотрел на жену, словно припоминал что‑то важное. Озабоченно спросил:

— Анна свет Васильевна, ты вчерась узелок с телеги сняла?

— Да вот он, лежит на сундуке.

— Слава богу! Я струхнул малость, не обронил ли с косых‑то глаз.

Не спеша развязал узел и поставил перед сыном новенькие, начищенные до блеска ботинки. На голову надел черный картуз с лакированным козырьком.

— Вот тебе, Василий, обновочки на дорогу. Примерь‑ка, примерь!

Ботинки пронзительно скрипели. Ногам было неловко, жарко. Отец ходил вокруг, расспрашивал:

— Ну как, не жмут? Не трут? Ох и красивый ты парень, Васька! Да ты вроде бы и не рад? Не дури. Город научит уму–разуму. Вот я в городе пожил и дом поставил. Да не простой, а с мезонином. Щепой крытый, не соломой.

Вася сел на лавку, снял ботинки, сказал тихо:

— Спасибо. Как раз по ноге.

— Так ведь я сам выбирал. Вот что, ты сегодня погуляй, а завтра поедем.

Да, пока не забыл,, Анна Васильевна, найди‑ка Васины метрики.

«Вот лупят! Решили, что началось наступление», — догадался Блюхер. На Семена Петрова наткнулся у прохода. Тряхнул за воротник.

— Поползли, Сеня.

— Мне кишки вырвало, — прохрипел Семен. — Отпиши: сразу помер. А ты беги, Вася. По воронкам…

Голова Семена уткнулась в снег.

Блюхер вскочил: «По воронкам. Два снаряда в одно гнездо не попадают».

Пробежал три шага. Нырнул в черную яму. Удачно. Поднялся снова. Тяжелый удар в спину опрокинул на землю.

…Очнулся на операционном столе. Услышал наполненный состраданием голос:

— Такой молоденький, такой хорошенький и столько крови потерял. В чем только душа держится…

— Ничего, выкарабкается. У него сердце в две лошадиные силы. Займитесь им лично, Машенька. И незамедлительно…

«Доктор. И говорит с трудом, видно, очень устал, — подумал Блюхер. — Не успевает пули и осколки вырезать…»

Страшная боль оборвала мысли. Скорее догадался, чем понял, — несут. Когда клали на койку, потерял сознание.

Пришел в себя на носилках. Словно сквозь сон, услышал:

— Я так и думала —не выживет. Восемь осколков профессор извлек. Всего насмотрелась, но такую вот страсть впервые видела.

Носилки закачались.

«Куда это они меня? — испугался раненый. — Живого могут похоронить. Какая чугунная немощь, ни сказать, ни двинуть рукой. Сейчас бросят на повозку, отвезут на кладбище, зароют в братской могиле. Как же им дать знать, что я еще не умер?»

Блюхер с трудом приоткрыл тяжелые, непослушные веки. Увидел белый халат, бородатое отупевшее от усталости лицо.

Санитары по отлогой лестнице спустились вниз.

«В подвал. В морг несут, — догадался Блюхер, — Должно быть, подбирают партию покойников. Утром хоронить будут. А что они сейчас сделают? Бросят или положат? А чего им мертвеца‑то укладывать? Швырнут! Разобьют голову…»

Санитары поставили носилки. При слабом свете Блюхер увидел склонившееся над ним бородатое лицо. Широко открыл глаза.

— А ведь он вроде бы глядит, — усомнился бородач. — Может, немножко оживел?

— Куда там. Сестра Карташева сказала, пульса потерялась. Не шевелится и не стонет. Значит, полный мертвец. Они ведь тоже глядят, да ничего не видят.

Вали, с богом, на боковую.

И носилки перевернули.

Блюхер стукнулся о цементный пол. Свирепая боль захлестнула сознание…

И очнулся от такой же неумолимой боли в левом бедре и в предплечьях. Те же носилки, неторопливые, мерные шаги, бородач, чем‑то напоминающий деда Василия. Отлогая лестница. Вот сейчас вынесут на улицу, свалят на санитарную двуколку, задернут брезентом и отвезут на кладбище. Братская могила готова. Хоронят каждый день. Вот и последняя ступенька. Сейчас повернут налево, к двери…

Санитары пошли прямо. В палату. Положили на койку. К Блюхеру подошел профессор Пивованский. Долго щупал костлявую бескровную руку. Сказал строго:

— Я так и чувствовал — пульс с трудом, но прощупывается. Поспешили вынести в морг. Поймите, это редкий случай в моей практике. Требуется особое внимание.

Уделить особое внимание одному раненому было невозможно. В госпиталь непрерывно поступали покалеченные солдаты и офицеры. Ночью, измученная стонущими и умирающими, дежурная сестра не обнаружила признаков жизни у Василия Блюхера и отправила его в подвал.

Блюхер очнулся от холода. Сквозь маленькие оконца робко пробивался розоватый рассвет. С потолка срывались и разбивались о пол крупные капли. Скосил глаза направо, увидел острый нос и желтые скулы. Глянул влево — забинтованная рыжей марлей голова и крупные оскаленные зубы. Кругом мертвецы. На братскую могилу хватит. Теперь‑то, наверное, похоронят… А может быть, это только дурной сон. Проснусь на койке… Шаги.

Тащут нового покойника или будут уносить, освобож–дать помещение? Как же привлечь их внимание? И рта не раскрыть.

Подошли санитары. Поставили носилки. Один из них уперся сапогом в бок Блюхера и, вплотную отодвинув к забинтованному, как бы пригасил мысли.

…На утреннем обходе главный хирург профессор Пивованский не нашел Блюхера. Спросил сердито:

— А где же наш редкий случай? Где Блюхер?

— Там внизу. Ночью умер.

— Поторопились. Не могли дождаться меня!..

— Мест не хватает, профессор. Все везут и везут…

— Сейчас же доставьте в палату. Хочу лично убедиться.

Блюхера принесли из покойницкой. И чуткие, умелые руки опытного хирурга уловили чуть тлеющую ниточку жизни.

Пивованский приказал:

— Согревающее. Новокаин. Даже коньяк. И предупредите всех сестер: без меня Блюхера не выносить ни в коем случае. Такое могучее сердце! Понимаете, он не может умереть. Не имеет права, черт возьми!

Несколько дней Блюхер лежал неподвижно, без видимых признаков жизни. Не чувствовал уколов и только во время перевязок, когда отдирали бинты от ран, приходил в себя… И с каждым днем нарастала уверенность — буду жить.

Весна раскрывала почки, распахивала окна, и в палаты, пропахшие йодом, камфарой и прелой кровью, врывался свежий, густо настоенный первыми цветами воздух. Очень хотелось говорить, читать, сообщить родным о воскрешении из мертвых. Три месяца не писал. Наверное, в церкви села Георгиевского на Раменье уже отслужили панихиду по убиенному воину Василию. Пусть радуется родня, и пусть себе молятся за здравие.

Пришло время, и Василий Блюхер попросил Марию Карташеву:

— Сестрица, позовите, пожалуйста, профессора Пивованского.

— А что случилось? Чем вы недовольны?

— Наоборот, очень доволен. Об этом и хочу ему сказать.

— Ну, это, голубчик, не к спеху. На фронте плохо. Наши отступают. Не знаю, как только профессор держится на ногах. Необыкновенной силы воли человек.

— Не человек — бог! Трижды от смерти спас!

— Смотрите, какие бурные восклицания! Опять упадете в обморок.

— И вы мигом отправите в морг.

— О, злюка! Не переутомляйтесь, отдохните, а не то пропустите самое важное — государя императора. Что, не верите? Такими вещами не шутят. Ждем высочайший визит. Все начальство трепещет.

Громко застонал сосед, и Карташева поспешила к нему. Вытерла лоб, попросила:

— Успокойся, голубчик. Успокойся, миленький. На живом все заживет.

— Пить, сестрица. Горит в нутрях все.

— Нельзя тебе пить, Савельев.

— Не томи, один конец.

— Ладно, принесу одну ложечку.

Блюхер лежал на боку и хорошо видел: тощие, желтоватые руки, тонкую, бледную шею, жадно глотающие воздух, искусанные губы. Тяжело. Мучается. Хватит ли силенки?.. А ведь, наверное, есть женка, детишки. Надо Савельева как‑то подбодрить…

В палату вбежала сестра Карташева:

— Солдатики–братики! Его императорское величество… Потерпите немножечко. Не стоните, пожалуйста. Кто спит, мигом проснитесь, голубчики.

Заскрипели койки. «Поднимаются на локтях, поворачиваются к двери, — догадался Блюхер. — А вот я не могу. Все‑таки интересно посмотреть на это самое величество».

Слышны незнакомые поскрипывающие шаги. Голос лечащего врача, быстро называющий звание и фамилию раненых. Какое‑то торопливое, неразборчивое бормотание. И только один, должно быть фельдфебель, не растерялся, молодцевато, зычно гаркнул:

— Покорнейше благодарю, ваше императорское величество!

«А вот благодарить‑то и не за что. От меня‑то не дождется», — зло усмехнулся Блюхер, прислушиваясь к легкому металлическому позваниванию, словно трясли разменную мелочь.

В узком проходе показались «их величество» и свита. Царь шел впереди. Ничего царственного, величественного в его облике Блюхер не обнаружил. Рыжеватый, красноносый, с опухшими тяжелыми веками. И наряд какой‑то странный, нелепый: солдатская гимнастерка, суконные шаровары и хромовые ярко надраенные сапоги. На груди сиротливо болтается Георгиевский крестик. Тоже вояка! За царем шел кто‑то длинный, лысый и на вытянутых руках нес открытую обшитую атласом коробку. Не оборачиваясь, царь опускал руку в коробку, вытаскивал медаль или крест и клал на подушку, рядом с лицом раненого. Движения были усталыми, равнодушными. И только на минуту лицо царя резко изменилось. Лечащий врач громко объявил: «Рядовой Иван Савельев». Раненый изо всех сил оперся ладонями на край койки, сел, хотел что‑то сказать, но густая темная кровь хлынула горлом и окропила протянутую руку царя. Он быстро отдернул ее и брезгливо вытер о белую простыню. Ладони Ивана Савельева соскользнули с кровати, и он тяжело опрокинулся навзничь.

Лечащий врач подозвал сестру Карташеву:

— Немедленно вызовите санитаров и вынесите. Как нехорошо получилось!

Василий Блюхер заметил — лицо царя перекосилось от ужаса. Теперь он не брал, а хватал и торопливо раскладывал на подушки кресты и медали. Словно они были горячими и жгли пальцы. И, закончив обход, царь Николай неловко повернулся и поспешил к выходу.

В дверях он столкнулся с бегущими санитарами и чуть было не угодил на носилки. Оробевшие солдаты прижались к стенке и, пропустив свиту, поплелись к койке Савельева. Укладывая мертвеца на носилки, бородач сурово заметил:

— Тянулся Ванька к Георгиевскому кресту, а получил сосновый. Эх, наша жисть — копейка. Ну, поехали, приятель, на тот свет…

«Жизнь — копейка, — невольно повторил Блюхер. — Такой неказистый, такой плюгавый, а сколько людей зря погубил…»

Более года провел на больничных койках Василий Блюхер. После освидетельствования врачебной комиссией Главного московского военного госпиталя унтер–офицер Василий Константинович Блюхер был уволен «в первобытное состояние с пенсией первого разряда».

После недолгого раздумья решил поехать в родную Барщинку. О работе нечего и думать. Голова кружится, ноги противно дрожат. Какая‑то старческая немощь. И это на двадцать шестом году жизни!

Мать долго гладила поредевшие волосы сына, причитала:

— И что они с тобой сделали, звери подлые! Всю кровушку выпили, кожу да кости оставили. Теперь никуда не отпущу тебя, Василек ты мой синеглазенький.

А отец гордился:

— Ну, чего ты живого отпеваешь, не тужить, а радоваться надобно. Смотри, какой герой! И при крестах и медалях. И чин выслужил — унтер–офицер. Теперь за него любая девка пойдет. Вот тебе и Холодный Блюхер, а в каких горячих батальях прославился! Моя натура. Малость отощал на казенных харчах — не велика беда. Были бы кости, а мясо нагуляет.

— Да я Васеньку выхожу. Эго моя заботушка.

И мать старалась все приготовить повкусней да пожирней для своего любимца. Жизнь была сытой и спокойной. И только тоска мучала. Плакали солдатки, получая похоронные из действующей армии. Уныло голосили под окнами инвалиды, выпрашивая Христа ради милостыню:

Павлов недоуменно посмотрел на Суворова, пожал плечами:

— Мы поступаем в ваше распоряжение. Ведь вы — главноначальствующий…

Блюхер вмешался в разговор:

— Наша ближайшая задача — разгром армии Дутова. Сегодня мы разработаем план боевой операции, а утром ваш отряд выступит на позиции.

— Срок выступления на фронт прошу отодвинуть, — сказал Павлов. — Посудите сами: больше двух недель в пути. Продвигались и помогали устанавливать Советскую власть. Нужно привести отряд в приличный воинский вид.

— И отдохнуть не мешает. Выспаться, — поддержал Яков Суворов. — Осточертела эта колесная жизнь.

— Доводы веские, — повернулся к Блюхеру Садлуцкий. — А как насчет бани?

— Обеспечим! Завтра с утра могут мыться.

— Вот за баню спасибо, — обрадовался Павлов. — Разрешите в эшелон? Да, чуть не забыл. У вас оперативные карты есть?

— К сожалению, оных не имеем, — вздохнул Садлуцкий.

— И я в спешке. не захватил из Питера. Ничего, сориентируемся на местности. Пошли, Суворов.

Садлуцкий проводил командиров до двери. Возвращаясь к столу, проворчал:

— Надо ставить в известность. Идиотское положение. И название это — главноначальствующий — меня прямо коробит. Командующий без войска.

— Войско будет! Заводы Урала нас не подведут. И дело не в названии, а в распорядительности, в стремлении как можно быстрее разгромить врага.

— Снова прописные истины. Вы только что грозились разработать операцию по освобождению Троицка. Как вы ее представляете, товарищ начальник штаба? Карты–десятиверстки и той нет… Никаких сведений о противнике.

Блюхер ответил не сразу. Садлуцкий прав —начальнику штаба положено разрабатывать операции, все знать, все иметь под рукой. А у него ничего нет. Дело сложное, неосвоенное…

— Согласен с вами, — тихо сказал Блюхер, — я плохой начальник штаба и самостоятельно с этой задачей не справлюсь. И поэтому я сказал — мы разработаем. Вы мне поможете. И я прошу вас, понимаете, прошу разработать эту операцию. Пусть будут приблизительные сведения о противнике, какая‑то условная местность и несуществующая карта. Покажите, как это делается, оформляется на бумаге.

— Хорошо. Приходите ко мне вечерком. Подумаем о боевом приказе.

— Я сегодня же вышлю разведчиков.

— Весьма похвально!

…Первыми на фронт выехали бойцы Северного летучего отряда Сергея Дмитриевича Павлова. Их провожали представители горкома и исполкома и многочисленные поклонницы моряков–балтийцев.

Перед отъездом веселый, румяный от мороза Павлов крепко пожал руку Блюхеру, пообещал:

— Ждите, Василий Константинович, добрые вести. Главкома Духонина растрясли, теперь очередь за атаманом Дутовым…

— Чаще присылайте донесения. Поддержим свежими силами.

С тревогой и грустью расставался Блюхер с командиром Северного летучего отряда. За короткое время успел подружиться с этим двадцатилетним беспредельно преданным революции командиром. Это он с моряками–балтийцами по приказу В. И. Ленина прибыл в Могилев и занял бывшую царскую Ставку. Бывший главнокомандующий, враг Советской власти генерал Духонин попал на штыки матросов и в крылатую поговорку: «Пошла, контра, в штаб Духонина». С Дутовым борьба будет более продолжительной и трудной.

В тот же день, 20 декабря, Павлов сообщил в Челябинск о том, что возле узловой станции Полетаево белоказаки завязали перестрелку с эшелоном моряков. Балтийцы выскочили из вагонов, развернулись в цепь и бросились в атаку. Дутовцы не выдержали, отстреливаясь, стали отходить к станции Еманжелинской.

У Еманжелинской белоказаки встретили эшелон ружейно–пулеметным огнем.

И снова балтийцы оставили теплушки и пошли на врага. Бой продолжался несколько часов. Моряки с трех сторон окружили Еманжелинскую.

Казаки взорвали водокачку, разобрали рельсы и отступили к станции Нижне–Увельской.

Восстановив путь, вечером 22 декабря летучий отряд двинулся в сторону Троицка.

У Нижне–Увельской попали под обстрел неприятеля. Павлов разделил отряд на три группы. Одна наступала вдоль полотна железной дороги, две обходили Нижне–Увельскую. Взять в кольцо и уничтожить врага не удалось— резвые кони унесли казаков к Троицку. Балтийцы починили путь и двинулись дальше. В ночь на 25 декабря Северный летучий отряд ворвался в Троицк.

Блюхер радовался этой новой крупной победе на обширном белоказачьем фронте. Бойцы сводного Челябинского отряда отправили на запад эшелоны жизни: хлеб, который с таким нетерпением ждали Москва и Питер.

Теперь нужно было закрепить успех — освободить Оренбург, столицу мятежников. По предложению председателя Челябинского ревкома Блюхера все красногвардейские отряды были брошены на оренбургское направление. Для обеспечения безопасности Троицка был оставлен 17–й Сибирский полк.

7 января 1918 года красные бойцы начали наступление. Атакующих поддерживал метким огнем бронепоезд. В упорном трехдневном сражении под станциями Сырт и Каргала красноармейцы и матросы разгромили противника.

Весть о победе долетела до Смольного. Председатель Совета Народных Комиссаров В. И. Ленин в своем обращении к народу 23 января 1918 года сообщал: «…Оренбург занят советскими войсками окончательно. Дутов с горстью приверженцев скрылся. Все правительственные учреждения в Оренбурге заняты советскими войсками. Властью на месте объявлен Оренбургский Совет рабочих, солдатских, крестьянских и казацких депутатов»[9].

Банды Дутова были разбиты, но не уничтожены. Они откатились к Верхнеуральску.

Вскоре Блюхер узнал о их передвижении, получив из Троицка телеграмму. В ней говорилось, что отряды белоказаков окружают город. Полковник Половников предложил председателю Троицкого Совета во избежание кровопролития распустить 17–й Сибирский полк по домам. Ответ на ультиматум Половников ожидал к 20 часам 19 января 1918 года.

Блюхер взглянул на часы — без четверти шесть. Как долго шла телеграмма! Что же делать? Собрать совещание — потеряешь дорогое время. Надо действовать. Вызвал секретаря:

— Товарищ Гозиоский! Разыщите Байбурина и передайте приказ: сводному отряду немедленно выступить в Троицк на помощь гарнизону.

Затем Блюхер написал телеграмму в Троицкий Совдеп, в которой предлагал ультиматум Половникова отклонить, провести мобилизацию и любой ценой отстоять город. Сообщил, что из Челябинска вышел сводный отряд Байбурина. Будут высланы дружины из других городов и заводов.

Перечитал. Последнюю строчку вычеркнул. Еще не известно, готовы ли эти отряды. О новой авантюре дутовцев надо сообщить в революционные комитеты Самары, Уфы, Томска и в центр — в Комиссариат по военным и морским делам. И самому Ленину — сейчас в Петрограде проходит III съезд Советов. Нужно копию направить президиуму съезда. Торопливо составил текст: «В связи с занятием Оренбурга советскими войсками контрреволюционеры отступают к Троицку. Контрреволюционным казачеством организуется восстание под Троицком. Под Троицком сосредоточен многочисленный казачий отряд силою до 4000 при орудиях и пулеметах. Совдепу казаками предъявлен ультиматум о разоружении 17 Сибирского полка. Челябинским военно–революционным комитетом на помощь Троицкому Совдепу спешно посылается отряд… Через два часа истекает срок ответа на ультиматум. Спешим на помощь. Своих сил недостаточно ввиду отсылки отрядов в Оренбург. Необходимо спешно выслать поддержку»[10].

Подписал. Отнес телеграммы. Приказал:

— Передайте немедленно!

Троицк стойко держался. Троицк отражал атаки казачьих сотен. Троицк требовал — помогите!

По призыву Коммунистической партии на борьбу с Дутовым вышли рабочие дружины Южного Урала, возглавляемые профессиональным революционером, боевиком 1905 года Эразмом Самуиловичем Кадомцевым.

Белорецкий отряд большевика Александра Михайловича Чеверева 25 марта 1918 года внезапно и стремительно атаковал Верхнеуральск и вышвырнул дутовцев из города.

Эту добрую весть Василий Блюхер получил в пути. Назначенный командующим Восточными отрядами, он вел боевые эшелоны на Троицк. Это была тяжелая, ожесточенная война на рельсах. Белоказаки взрывали мосты, разворачивали рельсы, валили телеграфные столбы. Расстреливали и вешали железнодорожников.

Командующий Восточными отрядами Блюхер вынужден был прибегнуть к суровым мерам воздействия. По казачьим станицам и заимкам был расклеен приказ № 14 от 30 марта 1918 года: «Объявляю Троицкую железную дорогу на осадном положении. За порчу железнодорожного пути и мостов, порчу телеграфного и телефонного сообщения возлагаю ответственность на близлежащие станицы, поселки и заимки…»[11]

На следующий день в штаб к Блюхеру пришли три казака. Сняли шапки. Опустились на колени. Седобородый казак в заплатанном полушубке робко попросил:

— Не вели казнить, вели миловать.

Блюхер поморщился:

— Вы что, подаяния пришли просить? Встаньте! Садитесь к столу и рассказывайте толком, зачем пришли?

Казаки переглянулись и не сдвинулись с места.

Блюхер прочел сводку, полученную от командира 1–го Пермского сводного полка Костарева, глянул на безмолвных ходоков и скомандовал:

— Встать!

Казаки вскочили. Прижимаясь друг к другу, шеренгой шагнули к столу. Седобородый сказал виновато:

— С Кичигинской мы. Послали станичники. Велели: просите у товарища генерала Блюхера пощады. Не мы столбы пилили. Видит бог, не мы. Не все с Дутовым…

Старик торопливо вытащил из кармана приказ и положил на стол.

Блюхер взял листок тетрадной бумаги, написал:

«Атаману и жителям Кичигинской станицы.

Немедленно!

Вместо подпиленных столбов поставить новые.

Выслать 50 человек для исправления пути». Подписал приказ, притиснул печатью, передал седобородому:

— Вручите атаману. Пусть зачитает на станичном круге. Срок для выполнения приказа… три часа.

— Слушаемся, господин генерал. Все будет сделано в лучшем виде.

— Какой я вам генерал! Поверили дутовпам, будто меня большевики в Германии купили. Русский я, поняли, русский. Из‑под Рыбинска. Был рабочим, солдатом, а сейчас вот поставили командующим Восточными отрядами.

— Все передадим. И мы видим… Совсем не генерал. Мигом, на рысях.

— Не разрушать, а охранять дорогу надо. Ваша. Народная.

Не прошло и минуты — копыта звонко ударили о мерзлую землю.

Блюхер прислушался. Торопятся. Старик, видать, неглупый, веско намекнул: «Не все с Дутовым». Об этом надо серьезно подумать. Посоветоваться с комиссарами групп и дружин. Обратиться к казакам Оренбургского войскового округа с призывом оказать помощь Советской власти в борьбе с Дутовым. Есть казаки бедные и богатые. Вон под Верхнеуральском действуют отряды братьев Кашириных — сплошь казачьи. Пусть будет больше таких отрядов.

И, не откладывая это важное дело, Блюхер решил поговорить о воззвании со своим другом комиссаром Соломоном Яковлевичем Елькиным. У него есть опыт. Старый партийный работник, боевик 191)5 года, по юности избежал виселицы и был осужден на двадцать лет каторги.

Елькин одобрил предложение Блюхера и посоветовал:

— Надо это дело поручить Николаю Гурьевичу Толмачеву. Умница, прекрасный журналист. Поднабросает текст, а потом мы коллективно обсудим, отшлифуем, размножим и пустим по станицам и заимкам.

Прошло несколько дней, и Обращение штаба войск, действующих против Дутова, пошло к оренбургскому казачеству. Это был документ большой агитационной силы, обращенный к казакам–фронтовикам и трудовой бедноте:

«…К вам, братья, наше слово…

Идите к нам с открытою душою и всегда найдете поддержку 160–миллионной остальной такой же бедноты, как и вы… Долой царских опричников и холопов! Долой иуд и каинов, продающих и убивающих за жалкие серебреники свободу трудового народа!

Казаки! Так протяните же руки, ваши братские руки, через головы этих подлецов. Окружим их тесным железным кольцом…

Ловите Дутова, ловите дутовцев, ловите всю эту бежавшую к нему сволочь и приводите их к нам для справедливого народного суда…»[12]

«Окружим их тесным железным кольцом» — эти слова принадлежали Блюхеру. Для достижения цели он не жалел сил.

Смелый удар по врагу нанесли екатеринбургские дружины у Черной речки (в 12 верстах юго–западнее Троицка). Рабочая пехота сражалась мужественно и разгромила хорошо обученные, отчаянно храбрые сотни Дутова.

И сразу же Блюхер двинул отряды на Троицк. Кольцо окружения города распалось. Станицы, прилегающие к полотну дороги, сдали оружие. Красногвардейские части вступили в Троицк.

Допросив пленных и ознакомившись с захваченными документами, Блюхер пришел к выводу, что надо иметь сильную конницу, способную окружить и уничтожить умело маневрирующих, неуловимых дутовцев. Следует увеличить и использовать для этой цели казачий отряд бывшего есаула Николая Дмитриевича Каширина.

Штаб Блюхера разработал операцию по ликвидации противника. Восточные отряды должны были одновременно наступать на Дутова в северном, восточном и южном направлениях. Западную линию фронта прикрывали красногвардейские отряды Э. С. Кадомцева и М. В. Калмыкова.

11 апреля боевые группы перешли в наступление. Через неделю Блюхер замкнул кольцо окружения. Теперь он не сомневался в успехе. Командиры групп ежедневно сообщают о занятых станицах, о трофеях и пленных. Победа близка. И вдруг неожиданная, обрывающая радость сводка — в ночь на 19 апреля Дутов со своей отборной сотней прорвался у станицы Наваринской и помчался в сторону Орска.

Блюхер приказал — догнать и добить.

И по бездорожью, через разлившиеся ручьи и речки Екатеринбургский отряд Бобылева помчался за Дутовым. Вскоре Блюхер получил оперативную сводку за 23 апреля. В ней сообщалось, что отряд настиг Дутова в поселке Бриенском. Сбили засаду, вступили в бой. Стрех сторон окружили поселок, но взять в «мешок» не удалось. Резвые кони вынесли Дутова и его офицеров в просторные Тургайские степи.

«Надо продолжать преследование», — решает Блюхер и выезжает в Бриенский. Оттуда мчится в Ново–Уман–ский. И там узнает горькую правду: не догнали Дутова, следы потеряны в степи.

В конце апреля Блюхер выехал в Троицк. Болела голова, слипались покрасневшие веки, ныли старые раны. Надо выспаться, отдохнуть хотя бы два–три дня.

Не пришлось. Только вернулся в Троицк, вручили телеграмму — немедленно прибыть в Екатеринбург для доклада о ликвидации дутовщины.

Дорога до Екатеринбурга длинная, мучительная. Приехал. Доложил уральским областным организациям о боевых операциях против белоказаков. Одобрили. Похвалили. Заседание кончилось поздно вечером.

Спускаясь с лестницы, Блюхер почувствовал нарастающую боль в бедре. По ноге поползло что‑то густое, липкое. С трудом доковылял до извозчика. Тот посмотрел на бледное, мокрое от пота лицо, посочувствовал:

— Ой, худо выглядываешь, гражданин хороший. Куда везти‑то?

Морщась от боли, Блюхер вполз в бричку, попросил:

— В главную больницу. И если можешь, папаша, кати полегче. Не тряси, пожалуйста…

Прошло три дня; в палату к Василию Блюхеру явился областной военный комиссар Филипп Иванович Голощекин. Присел к койке, тихо спросил:

— Ну как, Василий Константинович, пришел в себя?

— Спасибо врачам, заштопали мои старые болячки. И отоспался, считай, за два месяца.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Голощекин. Достал из кармана какую‑то бумагу, прочел, осведомился: — А тебя здесь не обижают?..

— Почти здоров. Вы что‑то не договариваете. Давайте начистоту…

— К сожалению, хорошей новостью не могу порадовать. Тяжелое положение под Оренбургом. Просят прислать подкрепление. Денек еще полежи, а десятого зайди ко мне. Поправляйся, поправляйся…

Для Блюхера эти слова прозвучали иначе: «Вставай, вставай». Если бы не война, можно лежать месяца два–три. Пока не зарубцуются окаянные раны. Ничего не поделаешь. Надо.

Блюхер поднялся. Опираясь на койку, сделал два шага. Пошатнулся. Ноги какие‑то немощные, словно их подменили.

— Больной! Кто разрешил? Ложитесь в постель.

Блюхер присел.

— Виноват, сестрица. Решил подразмяться немножко. Послезавтра на фронт. Принесите‑ка костыли.

— На костылях… в атаку. Хорош вояка!

Утром Блюхер сказал лечащему врачу, что завтра должен быть в областном комиссариате.

— Мне уже докладывали о ваших упражнениях с костылями. Не собираюсь уговаривать. Вы сами себе укорачиваете жизнь. Свалитесь на фронте. Не выполните задания.

Блюхер помолчал. Врач по–своему прав. Эти окаянные болячки могут подкосить в самую трудную минуту. Но надо ехать…

10 мая, опираясь на костыль, Блюхер пришел к военкому. Голощекин обрадовался:

— Воспрянул духом! Спасибо. Мандат ждет. Бери и действуй.

Блюхер прочитал: «Предъявитель сего товарищ Василий Блюхер Уральским областным военным комиссариатом назначается главнокомандующим всеми отрядами, оперирующими под Оренбургом.

Всем начальникам отрядов на означенном фронте предписывается точное и беспрекословное подчинение всем распоряжениям товарища Блюхера»[13].

Свернул удостоверение, положил в карман. Выразительно произнес:

— Главнокомандующий без войска!

Голощекин нахмурился:

— Отсюда возьмете Первый Уральский полк Красной Армии. Только что сформировали по новому декрету Совнаркома. Рабочие. Добровольцы.

— А командный состав?

— Кадровые офицеры. Мы с ними заключили договора на шесть месяцев. Кроме Первого Уральского примите здесь екатеринбургский эскадрон, а в Челябинске—рабочий отряд Елькина и батарею. Заверните в Самару. Может быть, еще у Куйбышева возьмете отряд или батарею. Присылайте чаще донесения.

И на следующий день эшелоны двинулись в путь.

В Самаре Блюхер встретился с Куйбышевым. Рассказал о своих былых фронтовых делах, о назначении главнокомандующим, о трудной дороге. Попросил подкрепления. Куйбышев выслушал внимательно, что‑то записал в тетрадке, сказал улыбаясь:

— Главком! Скажи, пожалуйста, главком! Вот тебе и писарь сто второго запасного! А помнишь разговор вот у этого стола в ноябре прошлого года? Как ты тогда оробел!

— Я и сейчас немножко робею, товарищ Валериан. Вам могу сказать все, что думаю. Вы для меня ближе отна родного. Кое–чему я за это время научился. И почитал, и посмотрел, и повоевал. И все‑таки это громкое звание, «главком», меня как‑то давит. Ведь у меня за спиной всего–навсего двухклассная сельско–приходская школа. Все самоучкой беру. А здесь еще раны раскрылись. Гак некстати… И знаете, что меня всегда выручает, как бы приподнимает, это наше партийное надо. Сам Ленин говорит нам — надо! Отступать некуда. Или мы их разобьем, или они нас скрутят. Извините, если что не к месту сказал или лишнее…

— Все вроде к месту. Главная мысль выражена с большой ясностью: надо. Это у всех у нас в крови. И мне бывает трудно, кажется, силы на пределе, и вот тут появляется надо. Словно второе дыхание. И помогает преодолеть слабости, свойственные каждому человеку. Ведь мы не железные. Мы самые обыкновенные люди… А теперь от общего разговора перейдем к конкретным делам. У нас нет отряда, но мы его организуем и пошлем вслед за вами. В предельно короткий срок.

— Спасибо, Валериан Владимирович!

— Это тебе спасибо. И за то, что зашел, и за то, что до всего доходишь самоучкой. Пиши, как и прежде. Обо всем пиши. Как говорил — начистоту.

Куйбышев проводил Блюхера до двери, сильно пожал руку:

— Счастливого пути, Василий Константинович!

И снова стучат колеса, мелькают деревни и города. И снова неприятные разговоры с железнодорожным начальством о первой очереди, о срочной отправке. И когда не помогает мандат главкома, выручает маузер. Стоит только намекнуть. Эшелоны торопятся, эшелоны идут полным ходом до Борской. А здесь хмурый, неразговорчивый начальник станции предупреждает:

— Обложили казачишки линию. Не знаю, проскочите или под откос пустят. Глядите сами. Не мне вас учить, товарищ главнокомандующий.

— Да я не гордый. Поучи, пожалуйста.

— Не моего ума дело.

Блюхер не спеша вернулся в штабной вагон. Развернул карту.

До Оренбурга еще далеко. Фронт, оказывается, ближе, чем думали. Нужно собрать командиров, комиссаров, посоветоваться.

Совещание было коротким. Блюхер рассказал о сигнале начальника станции, изложил свое мнение — надо прорываться к Оренбургу. Попросил высказаться.

Присутствующие молча переглянулись. Прошло несколько тягостных минут.

Молчание злило Блюхера. В чем дело? Ошеломлены новостью или не согласны с выводом?

Встал заместитель командира 1–го Уральского стрелкового полка Павлищев:

— Гражданин главнокомандующий, по–видимому, удручен пассивностью собравшихся. Все объясняется просто. Обсуждать‑то, в сущности, и нечего. Нужен боевой приказ, в котором будут определены исполнители и сроки.

— Иван Степанович прав, — сказал начальник штаба Бартовский. — В боевой обстановке дебаты излишни. К тому же мы не располагаем разведывательными данными, на основе которых можно строить оперативные выводы.

— Вывод один — надо пробиваться к Оренбургу, — подытожил неприятный разговор Блюхер. — Через час выступаем на Бузулук.

Все ушли. Блюхер свернул карту. Упрекнул самого себя: «Надо было собрать одних коммунистов. С этими наемными военспецами пока нет общего языка. И будет ли — покажет время. По–своему они правы. Сейчас, наверное, злословят по адресу главнокомандующего, который не командует, а митингует. Ладно, учтем и этот урок».

Через час эшелоны двинулись на Бузулук. На станции Котлубанской по теплушкам ударили из пулеметов. Блюхер выскочил из вагона. Осмотрелся. Откуда и кто стреляет — не видно. А очереди поливают платформу, бойцы мечутся, сбивают друг друга, падают. Начинается паника.

Справа повелительно и громко прозвучала команда:

— Батальон, становись! Смирно!

И все устремились на этот голос.

Блюхер увидел Павлищева. Высокий, стоит не сгибаясь, лицо спокойное, мужественное, и в голосе сила и власть:

— Винтовки на руку! Вперед, за мной!

И, не оглядываясь, побежал к большому кирпичному зданию, в котором засели белогвардейцы. И все устремились за ним. По станции покатилось яростное, затяжное, уверенное «ура».

Блюхер вернулся в вагон. Он еще слышал голос Павлищева. Как это все просто и уверенно сделано. Одной уставной командой напуганная толпа превращена в боеспособную войсковую часть. Бывший подполковник знает свое дело. Для него война — ремесло.

В дверь постучали.

— Войдите, — насторожился Блюхер.

Павлищев подошел, доложил:

— Засада противника уничтожена. Захвачен пулемет и двенадцать винтовок. Путь свободен.

— Спасибо, Иван Степанович!

— В таких случаях говорят: благодарю от лица службы, — улыбнулся Павлищев. — Я выполнил свою элементарную обязанность. Если нет замечаний…

— Только одно — ваш полк пойдет головным.

— Слушаюсь!

Сбивая засады и разъезды, эшелоны пришли в Бузулук. Здесь получили подкрепление — влился красногвардейский отряд офицера большевика Георгия Васильевича Зиновьева.

18 мая Сводный отряд миновал станцию Новосергиевскую и остановился. Белоказаки разрушили железнодорожное полотно, сожгли станционные постройки, подпилили телеграфные столбы.

Восстанавливая путь, вели бой. Несколько часов отбивали атаки у станции Татищевской. Вышли из эшелонов, опрокинули наступающих и отогнали на семь верст. И только вернулись к полотну железной дороги и залезли в вагоны, как снова подняла тревога:

— Казаки у насыпи! В ружье!

Пустили в ход пулеметы и орудия. Всадники ускакали.

Поднимаясь в штабной вагон, Георгий Зиновьев сердито сказал Блюхеру:

— Это не война, а сплошная трепка нервов. Надо вылезать из вагонов, маневрировать, в поле бить противника.

— Я сам об этом давно думаю. Вот прорвемся к Оренбургу и сдадим эшелоны железнодорожникам. Все сядем на коней.

23 мая заняли станцию Сырт и соединились с оренбургскими красными отрядами. И тут выяснилось, что распрощаться с эшелонами очень трудно: нет повозок и полевых кухонь. Блюхер пожалел, что второпях не взял обозное имущество в Екатеринбурге. Да и в Челябинске все это добро лежит на складах. Послал телеграмму Голощекину с просьбой срочно выслать повозки, походные кухни, котлы. Ответили довольно быстро: «Вы находитесь на войне и просите кухню, повозки, котлы и ложки. Вы забываете, что на войне — по–военному».

Блюхер показал телеграмму Зиновьеву, сказал, не скрывая обиды:

— Что значит, «на войне — по–военному»? Брать у населения в долг без отдачи? Озлоблять людей? Я на это не пойду.

— Да ты не горюй. В Оренбурге разживемся обозным имуществом. Давай‑ка подумаем, как быстрее ликвидировать вновь воскресшее войско Дутова.

На рассвете 10 августа задремавшего главкома поднял ординарец Павлищева.

Командир 1–го Уральского полка сообщал о том, что к селу Петровскому подходила разведка врага. Застава обстреляла белых кавалеристов и захватила в плен раненого прапорщика. Тот показал, что их основные силы находятся в пяти–шести верстах от села Петровского и готовятся к наступлению.

Блюхер написал Павлищеву: «Держитесь крепче. Утром я двину отряды на Богоявленск. Со стороны Стерлитамака мне нужен надежный заслон. Ни в коем случае не сдавайте Петровского»[15].

Павлищев развернул два батальона во ржи у села, а третий оставил в резерве.

В полдень цепи противника двинулись на Петровское. Шли быстро, строго держа равнение. Их встретили залповым огнем. Атакующие стали продвигаться короткими перебежками. Две сотни чехов по ржи скрытно подошли к 5–й роте уральцев и кинулись в рукопашную. Бойцы не выдержали, стали отходить.

Наблюдавший за боем Иван Павлищев поднял резервный батальон и повел в контратаку. Удар был стремительным и смелым. Отступавшие боевики остановились и вместе с товарищами бросились на врага.

Три версты уральцы преследовали белочехов. Половина вражеского отряда осталась во ржи.

В тот же день Блюхер направил отряды на Богоявленский завод. Пришли в полдень. В большом поселке почти нет мужчин — все держат фронт в окрестных селах.

Разместились в заводской конторе. К Блюхеру пришел невысокий, загорелый, с пробивающимися усиками юноша и отрекомендовался:

— Венедикт Ковшов — начальник штаба Богоявленского отряда.

— Прошу, садитесь. Рассказывайте.

— Воюем третий месяц. Измотались до крайности. Прошу — подмените, если можно.

— И можно и нужно, — охотно согласился Блюхер.

Достал полевую книжку и написал приказание командиру 1–го Уральского Павлищеву о смене отряда Калмыкова. Передав листок адъютанту Михаилу Голубых, спросил Ковшова:

— А как у вас боеприпасы, сохранились?

— Все, что получили по весне из Уфы, храним исправно. Три тысячи винтовок, триста тысяч патронов, восемьсот пятьдесят трехдюймовых снарядов. Все припрятали. А сами перебиваемся трофеями.

— Вот это порадовал. А мы, надо сказать, подрасстреляли боезапас. А как по части медикаментов?

— Чего нет, так нет. Нижние рубахи рвем на бинты.

— А где сам Калмыков?

— На позициях. Послал связного. Скоро примчится Давно вас ждет.

Ковшов ушел. Блюхер покатал карандаш по столу, улыбнулся:

— Хорошо, что пошли сюда. Молодец Калмыков Вот тебе и унтер, а воюет, как генерал.

И когда в штаб вошел запыхавшийся Калмыков и что‑то хотел сказать, Блюхер бросился к нему, обнял, расцеловал:

— Встретились. Наконец‑то снова встретились. Будем воевать вместе!

— Куда путь держишь?

— На Зилим — Иглино.

— Правильно! По пути надо снять осаду с Архан гельского завода. Отряд Дамберга с трудом отбивается.

Просил помощи, а мы сами из последних сил держимся.

— Возьмем с собой и Дамберга. Сколько там у него?

— Объединишь наших два отряда — получишь около трех тысяч дружинников. Полтысячи конных, а остальные— пехотка. Три пушечки имеем, только без прицельных приспособлений.

— А что, если ваши дружинники не захотят уходить из Богоявленской республики? Ведь придется оставить жен и детей…

Калмыков крутанул черные длинные усы, сказал угрюмо:

— Договаривай, Василий Константинович, договаривай до конца. За вами по пятам идет третья Оренбургская казачья дивизия Ханжина. Свою злость здесь выльют. Спалят. Я их знаю. Племянника моего, Петю Калмыкова, пятнадцатилетнего парнишку, захватили под Кассельской. Хотели узнать, где наши. Выкололи глаза, отрезали язык, всего штыками искололи и повесили для устрашения. Лежит в городском саду Петька. Его здесь все знают.

— Понимаю. Все понимаю. Ты не видел, каким мы обозом обросли. Более трехсот раненых везем. А впереди переправы и главные бои. Если мы возьмем беженцев в Богоявленском и Архангельском, превратим армию в цыганский табор. Все погибнем…

— Я соберу народ. А ты и скажи про это самое. Напрямик. В самые глаза…

— Скажу. По–рабочему — начистоту. Только я плохой оратор.

— Не ради краснобайства. Ради самой жизни. Сюда все придут вечером.

В восьмом часу вечера заводской сторож застучал палкой по чугунной доске. Раньше это было сигналом — пора на работу. А сейчас старик играл боевую тревогу. И к большому серому дому с облезлыми колоннами двинулись люди. Шли семьями, опускались на траву, рассказывали о прожитом и пережитом. У крыльца, вставленные в фонари, тускло горели десятилинейные лампы.

Трое рабочих прикатили огромную бочку и поставили вверх днищем у крыльца.

Михаил Калмыков тронул Блюхера за рукав:

— Трибуну подали. Начнем…

И первым поднялся на бочку. Кратко рассказал, откуда взялась партизанская армия, как она шла, куда пойдет завтра, и предоставил слово главнокомандующему Василию Константиновичу Блюхеру.

По толпе пробежало:

— Блюхер. Блюхер.

— По обличью видать — русский. А одежка‑то худая. Вот тебе и главный!

Блюхер осмотрел огромную толпу: жен, припавших к мужьям, угрюмых стариков, сидевших на притоптанной земле, детей, прикорнувших на отцовских плечах, и стало не по себе. Не радость, а горе смотрело в упор. Надо вернуть этим людям мужество, уверенность в победе. Легко говорить о победе, когда наступаешь, занимаешь деревни и города. И как трудно подобрать надежные, верные слова, когда приходится оставлять родных и близких людей на расправу врагу. Блюхер поправил маузер, снял фуражку и начал с того, чем кончил Михаил Калмыков.

— Да, надо сказать, что идем мы не легким путем. По каменистой, острой, как рашпиль, горной дороге, да босые, оборванные, голодные. Ноги в кровь избили. Сзади белоказаки напирали, спереди чехи наскакивали. Не было у нас покоя ни днем ни ночью. Все время под пулями да снарядами. Кругом лес. Чего проще — свернул с тракта и поминай как звали. И что вы думаете? Ни один боевик не ушел, а влились в нашу армию многие. Не было у нас дезертиров и не будет, потому что мы из самого трудового народа.

Слушали внимательно. Слышно было, как всхлипывали женщины, глухо покашливали мужчины, свистел в старой аллее ветер. И, почувствовав молчаливое одобрение, Василий Блюхер заговорил о недавнем прошлом, о стеклоделательном заводе фабриканта Пашкова, о двенадцатичасовом рабочем дне у раскаленных печей, о стеклодувах, умирающих в тридцать лет.

— А будет ли лучше? Говорят, Ленина‑то убили…

Блюхер вздрогнул. Порывисто повернулся на голос.

Кажется, это сказала женщина. Неужели это правда? Ленин жив — живы и мы. Как же нам без Ленина?.. Не может быть такого страшного бедствия. Блюхер резко махнул рукой, как бы отсекая слова:

— Не верьте, товарищи! Это наши враги распространяют слухи, что сдана Москва и убит Ленин. Наш Владимир Ильич жив! Ленин всегда будет жив. Его нельзя убить. Он в нашем сердце, и с ним мы непобедимы. Я верю, Ленин все знает и о нашей армии и о вашем заводе. Думает о нас и не оставит в беде. А мы все думаем о Ленине и обещаем ему, что не сдадим на склад винтовки, пока не очистим нашу землю от иноземных и местных врагов. Мы отступаем, с болью душевной оставляем вас — наших братьев и сестер. Даю вам слово, твердое, рабочее слово, что мы скоро вернемся. Урал будет наш, Урал будет советским навсегда!

Полки 4–й Уральской дивизии отбили многочисленные атаки противника и перешли в наступление. 27 сентября Блюхер доложил, что части дивизии заняли Молебский завод.

Через три дня враг был выбит из Нижнего и Верхнего Иргинских заводов. Продолжая наступление, части дивизии 1 октября взяли большое село Богородское. После ожесточенного боя полки 1–й бригады ворвались в город Красноуфимск.

Это были первые победы, наступившие после полосы поражений на фронте 3–й армии. Командарм Берзин прислал на имя начдива Блюхера телеграмму: «Приветствую в лице Вашем ваши доблестные войска за новую победу, взятие Красноуфимска. Результаты этой победы наш заклятый враг скоро почувствует. Вперед, без страха и сомнения, славные герои революции! От лица службы благодарю. Берзин»[28].

4–я Уральская дивизия отбросила вражеские полки за линию рек Сылвы, Батама, Бисерти, Уфы. Значительно улучшилось положение всей 3–й армии, однако ее дивизии сильно нуждались в пополнении бойцами и боеприпасами и действенной помощи 4–й Уральской оказать не могли.

Блюхер постоянно изучал силы противника. Глубокая тревога охватила начдива, когда он узнал, что белогвардейцы сосредоточили против его измученных полков свежие дивизии. Бойцы 4–й Уральской вырвались вперед и держат огромный фронт. Нет уверенности в том, что фланги надежно прикрыты. Обстановка подсказывает — дальше наступать нельзя, могут отсечь и уничтожить. О своих опасениях начдив докладывает командарму. Тот согласен с выводами Блюхера: в армии только одна боеспособная дивизия — четвертая, она должна сорвать наступление противника на кунгурском направлении.

Остановить врага! Только мужество и стойкость боевиков Урала могут спасти истекающие кровью малочисленные дивизии 3–й армии. И начдив Блюхер вновь напоминает своим бойцам — смело и отважно защищайте каждую позицию. Ни шагу назад!

И уральцы стояли так, как приказал начдив.

У села Осинцево боец Богоявленского полка Игнат Комаров первым ворвался в окоп, штыком заколол наводчика и заряжающего, повернул пулемет и открыл меткий огонь по белогвардейцам.

Красноармеец Архангельского полка Ахмет Купов по–пластунски подполз к вражеской огневой позиции и, подняв гранату–лимонку, крикнул:

— Сдавайся, пока живы!

Пулемет «максим» и пять пленных захватил Ахмет Купов.

Рядовой того же полка коммунист Бабушкин с восемью товарищами был окружен взводом чехословаков.

— Возьмем в штыки, ребята! В штыки! — воскликнул Бабушкин. Сильный, рослый красноармеец штыком и прикладом уложил пять солдат. Подвиг героя рождает героев. В рукопашной схватке бойцы одолели врагов, отбили два станковых пулемета и сразу же пустили их в дело — били в упор по бегущим в атаку и рассеяли вражескую цепь.

Узнав о подвигах бойцов–героев, начдив Блюхер посоветовал военному комиссару А. Л. Борчанинову:

— Организуйте беседы о Комарове, Купове, Бабушкине и других храбрецах. Об их подвигах должна знать вся дивизия.

В полночь 17 октября враг повел наступление насело Богородское. Внезапная атака была отбита. Через час около двух тысяч белогвардейцев снова двинулись на Богородское и окружили село. Бой был затяжным, яростным, беспощадным. О его исходе Блюхер сообщил по дивизии: «…Наши части разбили противника окончательно. На месте осталось не менее 100 убитых, не считая раненых. Для преследования брошена кавалерия. Конница противника, пытавшаяся прикрыть бегущих, опрокинута и частью изрублена. Преследование продолжалось до позднего вечера. Захвачены пленные, оружие и предметы боевого снаряжения»[29].

Каждая победа достается тяжелой ценой. Просматривая ежедневно сводки потерь, начдив Блюхер с глубокой болью прощался с боевыми друзьями–товарищами. Вот уже месяц стоят уральцы на линии огня. Ни умыться, ни согреться, ни починить обмундирование и обувь. Даже у сильных сдают нервы. Командир Богоявленского полка, человек несгибаемой воли, редкого самообладания и храбрости, Михаил Калмыков со слезами на глазах рассказывал, как погибли под Осинцевом командир 1–й роты родной брат Федор и самый юный боец Петр Воронов. И в памяти Блюхера встала незабываемая ночь прощания дружинников с родными в Богоявленском заводе. Как будто вчера это было: привел коммунист Воронов шесть сыновей, молодец к молодцу, и сказал, не скрывая гордости:

— Бери, Федор Васильевич, всех нас добровольцами.

И вот уже нет большевика ротного Федора Калмыкова. И нет младшего брата в большой дружной семье Вороновых. Тают полки. Гибнет несгибаемая гвардия Южного Урала. Слишком неравные силы встречаются на опаленных огнем рубежах. И начдив Блюхер просит командарма Берзина усилить дивизию хотя бы двумя полками.

Ответ командарма предельно краток — резервов нет, все на фронте.

Усиливаются морозы. Нет глицерина и вазелинового масла, и главная огневая сила — пулеметы все чаще и чаще отказываются работать. А противник вводит в бой все новые и новые части. Не менее трех дивизий сдерживают уральцы. 24 октября 1918 года два полка белогвардейцев навалились на сводный батальон, возглавляемый Михаилом Калмыковым. Три дня отбивали атаки. Белое командование подбросило новые силы, обрушив их на левый, плохо прикрытый фланг. Калмыков вынужден был отвести бойцов на новые позиции.

Прочитав донесение Калмыкова, начдив Блюхер вызвал своего заместителя Николая Каширина и военкома Оскара Калнина. Показав на стулья, попросил:

— Присаживайтесь, товарищи. Подумаем, что делать.

— А что случилось?

— Калмыков отступил.

— На войне всякое бывает.

— Калмыков никогда без приказа не отступал. Значит, пришел предел физическим силам. Это нам с вами сигнал — решайте, пока не поздно, как спасти дивизию. Наш левый фланг не прикрыт. Нам надо выравнивать линию фронта — отходить.

Николай Каширин осторожно заметил:

— Не только левый, но и правый фланг явно не надежен. Наши полки обескровлены. И все‑таки, прежде чем принять решение об отступлении, нужно обратиться с просьбой к командарму о выделении хотя бы двух свежих полков в наше распоряжение.

— Мы просили — нам отказали, — угрюмо сказал Блюхер.

— Попросим еще. Может быть, подошли резервы.

В тот же день Блюхер обратился в Реввоенсовет 3–й армии с просьбой прислать не менее двух полков пехоты. Не получив ни одного бойца, Блюхер приказал командирам бригад отвести полки на позиции по реке Сылве. Это было единственно правильное решение. Сократив линию фронта и заняв выгодные оборонительные рубежи, 4–я Уральская в предельно короткий срок привела в боевой порядок свои части.

Объезжая бригады, Блюхер почувствовал, как вновь заныли старые раны. Комбриг Павлищев, здороваясь с начдивом, покачал головой:

— Ой, как вы скверно выглядите, Василий Константинович. В чем только душа держится?

— Надо выполнять свой долг, Иван Степанович. Надо. Докладывайте обстановку.

— Вначале попьем чайку. Подкрепитесь с дороги. Не беспокойтесь. Позиции удобные, держим прочно…

В канун первой годовщины Октября полки 4–й Уральской вновь перешли в наступление. 14 ноября белогвардейцы были выбиты из села Урминское. Двое суток кипел бой на подступах к Молебскому заводу. Укрепленные позиции были прорваны. Разбиты 6–й Чешский, 25–й Екатеринбургский и 27–й Камышловский полки. Красные флаги взвились над Молебским заводом.

Революционный Военный совет армии приветствовал героев: «С радостью мы узнали, что соединенными усилиями 1–го Уральского и Богоявленского полков противник раздавлен и Молебский завод взят. Вы с гордостью можете сказать, что исполнили свой долг перед Революцией. Ваше мужество и стойкость послужат примером для других частей армии.

Именем Революции Военный совет объявляет вам свою сердечную благодарность»[30].

Бессонные ночи, напряженные боевые дни свалили Блюхера. Снова открылись раны. Медицинская комиссия, обследовавшая начдива, отметила: «В области левого тазобедренного сустава спереди… тянется рубец размером 30 см в длину и 20 см в ширину.

Часть повздошной кости раздроблена и части ее удалены при операциях.

Движения в области сустава ограничены во все стороны.

При непродолжительной ходьбе появляется боль в пораженном месте».

Врачи настаивали на госпитализации. Блюхер попросил краткосрочный отпуск. Перед отъездом в родную Барщинку начдив обратился к бойцам и командирам с теплым, сердечным словом: «…Уезжая, я душой остаюсь с вами. Дни боевого счастья будут моими днями, и уверен, что по возвращении встречу у вас тот же бодрый дух, ту же тесную семью, которую не поколеблют никакие испытания суровой борьбы за счастье пролетариата. От всей души желаю вам боевого счастья и славы!»[31]

Мать обрадовалась:

— Вася, сынок, ты ли это? Почитай, с полгода ни слуху ни духу не было. Думали, не отслужить ли панихиду. Слава богу, живой. А ты чего с дубинкой‑то? Раненый или как?

— Это царские раны покоя не дают. Когда много хожу, сильно болят рубцы. Вот отдохну немножко, поправятся.

— Худущий ты. Гляжу и не признаю. Во всем обличье нос да глаза остались прежние. Где ты сейчас, Васенька?

— На Восточном фронте, мама.

— Солдат или фельдфебель какой?

Василий улыбнулся:

— Командир. Начальник дивизии.

— Ну а если по–старому, в каком будешь чине?

— Да что‑то вроде генерала.

Мать замахала руками:

— Ну и насмешил! Посмотри‑ка на самого себя, генерал. Гимнастерка выгорела, сапожонки ободранные, разбитые. Я два раза видела генерала. От него блеск на версту. Ты об этом соседям не брякни, засмеют. Садись‑ка к столу, я тебя тюрей угощу.

— У меня деньги есть. Купи что‑нибудь.

— Сейчас ничего не купишь. Всем власть хороша, только вот есть нечего.

Василий ничего не сказал, сел к знакомому столу.

Мать проворчала:

— В божий угол‑то и не глянешь?

— Бога нет, мама. Но ты особенно не горюй, проживем и без него.

— Вижу, как живете. Сахара нет, мыла нет, керосина нет.

— Все будет, потерпи немножко, все будет…

В избу вошел невысокий коренастый краснощекий Павел. Ахнул, увидев брата, кинулся на шею, поцеловал в щеку:

— Живой, я говорил, что живой! Насовсем отпустили или на побывку?

— В отпуск. За тобой приехал. Поедем белых бить.

— А что! Поедем. Хоть завтра!

— Никуда не пущу. Одного покалечили, теперь и другого. Не пущу, — сердито сказала мать. — Все разлетелись в разные стороны. Одна осталась.

Василий почувствовал себя виноватым. Ничего не писал и ничего не посылал домой. А ведь она ждала весточки, думала, плакала. Нехорошо, очень скверно. Приехал и подарка не привез. Надо Павла наладить в Рыбинск, пусть купит что‑нибудь на базаре.

Павел смотрел широко открытыми влюбленными глазами на старшего брата и не мог дождаться, когда же он пообедает и будет рассказывать о том, что видел и пережил на фронте. Как только мать вышла в сени, шепнул:

— А я с тобой все равно удеру. Что мне здесь зря пропадать. От девок и баб проходу нет. Ни парней, ни мужиков. Все на войне. Подожди, и тебе тоже достанется.

— Да я не из пугливых, — рассмеялся Василий. — Ты лучше расскажи, как живете? Землю‑то поделили?

— А как же, по новому закону. По справедливости. Земли много. Может, по весне приедешь? Станем жить вместе… Женишься…

— Не знаю, что будет по весне, но домой, пожалуй, не вернусь. Куда партия пошлет, туда и поеду…

— А может, в Барщинке‑то лучше? Исхудал ты, страшный весь.

— Болею.

— Ничего, вылечим. Меду достану, свинины. Здорово помогает.

И верно — достал. Принес бутылку самогонки.

— Первач! Хватим на радостях. За встречу!

— Не пью. Доктора запретили.

— Им видней. Да ты ешь, ешь, поправляйся. И ни про что не думай…

«Весь в маму и рассуждает точь–в-точь, как она, — усмехнулся Василий. — Да разве можно не думать о друзьях южноуральцах, ведущих непрерывные бои под Кунгуром! Разве можно спокойно лежать в теплой пахнущей яблоками и квашеной капустой хате, если родную землю со всех сторон атакуют враги! Трудное, смертельно опасное время».

Тягостно вынужденное безделье. Днем можно читать. Спасибо Павлу, в волости достает и приносит газеты и книги. А с наступлением темноты приходят соседки, и начинаются домашние разговоры о лошадях, коровах, поросятах и прочей живности.

Павел уговорил — свел на вечеринку. Посмотрел на перезрелых невест и поющих похабные частушки юнцов, и стало не по себе. Медленно входит новая жизнь в старую Барщинку. Ничего, прибудут фронтовики, все переменится. Злился на зудящие раны, на немощное, старческое тело.

И все‑таки деревенское густое молоко, мед и сало помогли. В первых числах декабря Василий Блюхер выехал на фронт.

Своего помощника Николая Каширина начдив 30–й (дивизия получила новый номер) Блюхер не нашел в штабе.

— Николай Дмитриевич на передовых позициях, — не скрывая тревоги, доложил начальник штаба Цветков. — И комиссары уехали в бригады. Плохие дела у нас. Колчак проводит поголовную мобилизацию и гонит полки на фронт. Появились лыжные батальоны, которым нельзя отказать в нахальстве и смелости. Не успеваем отбивать атаки. Соседняя, двадцать девятая дивизия потеряла более половины своего состава. Отступаем. Наши фланги открыты.

— Покажите последние оперативные сводки, — попросил Блюхер.

Читал, нервно пощипывая карандаш. Дивизия в тяжелейшем состоянии. Много убитых, раненых, обмороженных. Мороз в тридцать градусов, а бойцы в старых разбитых ботинках. Теплых портянок и тех нет. Горячей пищи не имеют и хлеба получают четверть фунта на день. И все‑таки держат фронт. Похоже, что высшее командование Республики недооценивает пермское направление. А именно здесь Колчак наносит главный удар.

Блюхер, конечно, не знал, что еще 13 декабря 1918 года Председатель Совнаркома В. И. Ленин указал Председателю Реввоенсовета Республики: «Пермь в опасном положении. Считаю необходимым послать подкрепление. Питер может дать полки советской бедноты, их там два, или другие, по указанию Реввоенсовета. Предлагаем Вам сделать надлежащие указания возможно скорее. Предлагаем указать Реввоенсовету на огромную важность Кизеловского района Перми, снабжающего углем заводы и всю железную дорогу. Потеря Кизела остановит движение»[32].

Эта телеграмма была подписана также Председателем ВЦИК Я. М. Свердловым.

Главнокомандующий И. И. Вацетис отдал распоряжение направить в 3–ю армию стрелковую бригаду. Кроме того, главком приказал командармам 2–й и 5–й перейти в наступление и отвлечь от Перми часть войск белогвардейцев.

Эти меры оказались недостаточными и запоздалыми. Противник сосредоточил крупные силы в районе Кунгура. У деревни Верхние Исады белогвардейцы окружили и уничтожили 1–й морской Кронштадтский полк.

Блюхер выехал на самый трудный и опасный участок— к Нижним Исадам. Измученные непрерывными кровопролитными боями, части отступали. Начдив ввел в сражение последний резервный-—Белорецкий полк. Командир полка А. В. Пирожников с марша повел бойцов в атаку. В рукопашной, жаркой схватке белорецкие рабочие разбили наступающих и отбросили на 20 верст.

Эта маленькая победа обрадовала Блюхера. Приведя части в порядок, он вывел их на выгодные для обороны Кунгура рубежи. Семь дней и ночей бойцы доблестной 30–й дивизии защищали Кунгур. Силы были неравными. Генерал Гайда все время бросал в атаки крупные свежие части. Днем 21 декабря белогвардейцы заняли Кунгур.

Начдив приказал отходить медленно, задерживаясь на каждом рубеже и селении, ни в коем случае не отрываться от флангов соседей.

Установить связь с соседями было очень трудно. Измученная, обескровленная 29–я дивизия и только что сформированная 4–я Уральская дивизия не могли остановить превосходящие силы противника. В ночь на 25 декабря колчаковцы ворвались в Пермь.

Тяжелая весть ошеломила Блюхера. Фронт 3–й армии разорван на части. Сейчас надеяться на пополнение полков дивизии нельзя. Да и полков, по существу, нет — есть сводные батальоны. Их надо как‑то подкрепить, иначе они превратятся в роты. Единственный выход — расформировать 5–ю, 6–ю и Архангельскую бригады и влить их бойцов и командиров в другие части. За счет сокращения штабных и тыловых подразделений значительно увеличится количество активных штыков. Начдив провел перестройку в боевой обстановке. Бригад стало меньше, а дивизия боеспособнее.

Молодой полководец Василий Блюхер на собственном опыте убедился: главное зло на войне — это отсутствие должного взаимодействия между соединениями. Сколько раз соседи оставляли неприкрытыми фланги и ставили в смертельно опасное положение бригады 30–й дивизии. Так было, когда 2–я бригада 29–й дивизии, не выдержав ударов белогвардейцев, оставила село Усть–Сына и не предупредила об отступлении комбрига Ивана Павлищева. Опытный командир вовремя разгадал намерение противника прорваться в тыл его полкам и доложил об этом начдиву. Блюхер приказал Павлищеву отойти к западному берегу Камы.

Крайне сложная, тяжелая обстановка создалась на осинском направлении. На позиции 1–го Красноуфимского полка навалилась 7–я дивизия противника. Блюхер понял замысел генерала Гайды: любой ценой разгромить красноуфимцев, ворваться в город Осу и, форсировав Каму, выйти в тылы красных. Трудно, очень трудно задержать превосходящие силы противника (и особенно лыжников), если в резерве нет ни одного штыка. И самое скверное — нет должного контакта с частями 2–й армии (В. И. Шорина), которые до сих пор не заняли участок, указанный разграничительной линией.

После долгого, мучительного раздумья поздно вечером 8 января 1919 года начдив Блюхер приказал комбригу 1 И. К. Грязнову: «…Упорно оборонять занимаемый участок и подступы к Осе. В случае же невозможности больше держаться на указанной линии, медленно отходить, задерживаясь на каждом рубеже, на фронт: Ерзовка (Поташки)—Петухово — Беляево включительно, который и оборонять, обеспечивая правый фланг дивизии от могущего быть обхода противника, в случае разрыва с частями 2–й армии. Вести самую широкую разведку и наблюдение за движением противника в западном направлении от г. Осы.

Считаю нерадением перед Республикой, что до сих пор командармом 2 не занят участок, указанный последней разграничительной линией между 2–й и 3–й армиями, и не оказана помощь, за счет имеющихся армейских резервов, частям 1–й бригады, в частности 1–му Красноуфимскому полку, изнемогавшему в боях с 7–й дивизией противника в районе г. Осы, и всю ответственность за могущий произойти прорыв возлагаю на командарма 2»[33].

В этом же приказе начдив Блюхер определил пункты, опираясь на которые части должны были создать прочную оборону на западном берегу Камы.

Используя выгодные естественные рубежи, начдив Блюхер остановил продвижение противника на всем вверенном ему участке. Наконец‑то представилась возможность вымыть бойцов, прожарить их обмундирование, починить обувь. Короткая передышка преобразила изнемогающие от усталости и холода полки.

В середине января Блюхер выехал в Огерский завод к комбригу Грязнову и вместе с ним разработал операцию по разгрому гарнизона противника у села Дворецкое. Этот населенный пункт защищала слывшая непобедимой и пользующаяся особым вниманием адмирала Колчака усиленная штурмовая бригада.

18 января Блюхер пожелал Грязнову:

— Стукни, Ваня, за всех нас. Не считайся с громкими титулами, бей по флангам крепче.

И на следующий день комбриг Грязнов неожиданно перешел в контрнаступление и, разгромив «непобедимых штурмовиков», занял село Дворецкое. Как нужна была эта небольшая победа! Она пролетела по фронту армии, вдохновляя бойцов на стойкость, на подвиги. Воспрянула духом пополненная 29–я стрелковая дивизия и тоже пошла вперед. С обнаглевшего противника сбили спесь, выгнали из Нытвенского завода и станции Менделееве. Рано сбросил со счетов адмирал Колчак 3–ю советскую армию. Она жила, залечивала раны и отважно сражалась за каждую пядь родной земли.

Белое командование рассчитывало ураганным огнем на левом фланге сбить обороняющихся, прорваться к переправам и ликвидировать плацдарм.

Одновременно в районе Белоцерковки корпус генерала Слащева обрушился на правый фланг 15–й стрелковой дивизии.

Красные бойцы мужественно защищали свои рубежи. Умело используя броневики, Барбович залил огнем позиции 52–й и Латышской дивизий. Неся крупные потери, малочисленные полки стали отходить на Каховку.

Белая конница преследовала отступающих. Над полем сражения торжествующе гремело:

— Даешь переправу!

А в это время начдив Василий Блюхер спокойно и уверенно готовил бригады к отражению конной лавины врангелевцев. 51–я стрелковая пропустила через свои позиции отступающих товарищей и, надежно прикрыв их, спасла от гибели.

Комбриг Круглов донес Блюхеру, что многочисленные конные части у Епифановой балки непрерывно атакуют 457–й Московский полк.

Начдив приказал:

— Стоять насмерть! Отступать некуда!

И по окопам москвичей прошла команда:

— Стоять насмерть! Отступать некуда!

Плотная, зноем опаленная земля хранила своих сыновей. Защитники Епифановой балки остановили атакующие эскадроны. Два дня полк отражал метким огнем конницу и броневики. А на третий день, 15 августа, бросился на врага. Белогвардейцы дрогнули. Москвичи пробились к Могиле Рясной. Лобовые атаки белой конницы бойцы отразили точным залповым огнем. Отборные эскадроны прорвались на стыке двух полков и окружили москвичей. Красноармейцы заняли круговую оборону и, стреляя в упор, отогнали белогвардейцев. И тогда на истекающие кровью батальоны ринулись бронемашины, отмеченные Георгиевскими крестами. Полк таял, но не отступал. Погибли все командиры. Кончились патроны. Бились врукопашную. С гранатами бросались на бронемашины и умирали, пробитые пулеметными очередями.

На выручку горстке храбрецов подоспели два батальона соседнего, 458–го полка и потеснили атакующих. 457–й полк до конца выполнил свой воинский долг, оттянув крупные силы противника и нанеся ему большой урон.

Так же отважно и стойко отражали непрерывные яростные атаки и другие полки 51–й стрелковой дивизии. С наблюдательного пункта начдив Блюхер видел, как мчались к окопам эскадроны Барбовича и, встреченные плотным и точным огнем артиллерии, пулеметов и винтовок, редели, поворачивали назад и исчезали в облаках пыли и дыма. На черной, избитой копытами земле застывали кони и всадники. Врангелевцы не могли преодолеть гряду трупов, протянувшуюся вдоль позиций красных.

Вражеские корпуса перешли к обороне.

Блюхер приказал вывести в резерв и укомплектовать Московский полк. Поблагодарив героев обороны, начдив представил полк к боевой награде. Родина отметила 457–й стрелковый полк Почетным революционным Красным знаменем.

Каховский плацдарм выдержал испытание огнем и железом. О подвигах его защитников узнала вся страна. В Кремле Председатель Совета Труда и Обороны Владимир Ильич Ленин нашел на карте крошечную точку— Каховку и поставил красный флажок.

Отбив наступление противника, 51–я дивизия привела в боевой порядок полки и рубежи обороны.

20 августа в 4 часа утра дежурный по штабу разбудил только что уснувшего Блюхера:

— Товарищ начдив! Срочный оперативный приказ по войскам Правобережной группы.

Блюхер пропустил первых три пункта, нашел знакомую дивизию, прочитал: «Начдиву 51 с приданной ему кавгруппой Саблина и бронеотрядами, совершив до рассвета необходимую перегруппировку, в 12 часов 20.УШ перейти в решительное наступление в общем направле–нии на восток и северо–восток для разгрома группирующейся в районе Дмитриевка — Константиновна, кавалерии противника, захватив левым боковым авангардом Кайры Западные. В резерве иметь не меньше бригады»[42].

Для разработки операции Блюхер выбрал друзей уральцев: Виктора Русяева, Михаила Голубых, Якова Суворова, а также начальника оперативного отдела Николая Датюка и начальника политотдела Федора Строганова. Работали напряженно. Когда уже был составлен оперативный приказ и отданы необходимые распоряжения, в штаб приехал командующий Правобережной группой Эйдеман.

Блюхер кратко доложил обстановку, ознакомил начгруппы с решением боевой задачи. Эйдеман выслушал внимательно и, одобрив действия начдива, заметил:

— Командарм Уборевич предельно сократил сроки подготовки. На войне успех обеспечивают смелые решения и внезапность нападения. Настоящий полководец безбоязненно идет на сосредоточение сил в ударных группировках. Выход вашей дивизии к Мелитополю подобен клинку, вбитому в сердце врангелевской армии.

— Я твердо верю в боеспособность дивизии, — сказал Блюхер. — Единственно, что меня тревожит, — это фланги. Будут ли они надежно прикрыты моими соседями во время наступления на Мелитополь?

— Кроме дивизий нашей группы в операции участвует Вторая Конная армия Городовикова. По замыслу командарма Уборевича конармия должна встретиться с вами в районе Серогоз. Трудно предугадать ход сражения. Нужно действовать, сообразуясь с обстановкой. Желаю вам победы!

Эйдеман глянул на часы и, быстро попрощавшись, Еышел.

Блюхер отпустил своих помощников, только Строганова задержал вопросом:

— Как первый номер «Красного стрелка», вышел в свет?

— Печатается. Коммунисты проведут читки газеты и побеседуют с бойцами.

— Очень хорошо. Кроме того, нужно ознакомить личный состав с сегодняшним приказом о переходе в наступление.

51–я стрелковая дивизия, после короткой артиллерийской подготовки, 20 августа прорвала оборону противника и в первый день сражения заняла Дмитриевку, Антоновку и Черненьку.

Врангелевцы упорно отстаивали каждое село и наносили сильные контрудары. Под Новой Репьевкой белая кавалерия окружила и в кровопролитном бою вырубила более 500 бойцов 458–го стрелкового полка. На выручку товарищам поспешили батальоны соседних полков и отбросили кавалерию неприятеля.

Начдив Блюхер ввел в бой резервную, 152–ю бригаду. Красноармейцы шли в атаку с возгласом:

— Даешь Мелитополь!

Пехоте помогали летчики центральной авиационной группы Ивана Ульяновича Павлова. Героизм был массовым. Начдив Блюхер с колокольни новорепьевской церкви видел, как лихо мчались эскадроны туземной бригады на 453–й стрелковый полк. На ветру развевались черные мохнатые бурки, белым пламенем горели обнаженные клинки, земля глухо гудела под копытами.

Стоявший рядом с начдивом Виктор Русяев не выдержал:

— Ой, сомнут! Шибко летят, дьяволы!

— Вот выдумщик, — нахмурился Блюхер. — Посмотришь, как полетят на землю. Кизеловские шахтеры выстоят.

Быстро и громко заговорили пулеметы. Гулко раскатились винтовочные залпы. Ударили орудия, и разрывы картечи накрыли всадников. Звонко ржали, валились на землю, давили седоков раненые кони. А залпы гремели и гремели, и в упор били пулеметы, и вставали чернобагровые столбы взметенной взрывами земли. И зеленое поле стало черным от мохнатых бурок и лошадиных туш.

Атака захлебнулась. Блюхер подозвал связного, приказал:

— Мигом в четыреста пятьдесят третий! Передай командиру полка Королеву: от имени Революции начдив благодарит героев кизеловцев за храбрость и стойкость. Ни шагу назад!

Слова любимого начдива передавались из уст в уста.

Коммунист Анатолий Николаевич Королев[43] выполнил приказ Блюхера. Полк целый день отражал вражеские атаки. Погибли все командиры рот. Вышли из строя два комбата. А третий, Александр Данщин, объединил оставшихся бойцов и возглавил сводный батальон.

Туземная бригада, которую Врангель с гордостью называл непобедимой, откатилась за Новую Торгаевку.

Продолжая наступление, бригады 51–й дивизии заняли 27 августа важные населенные пункты: Нижние и Верхние Серогозы и Ивановку. Конная группа Саблина выбила белогвардейцев из Покровки.

В Нижней Торгаевке Блюхер допросил пленных офицеров, внимательно изучил захваченные документы, а также разведывательные сводки частей. Задумался. Получается довольно сложная и опасная обстановка. Генерал Врангель сосредоточил лучшие силы против 51–й дивизии. С токмакского направления прибыла знаменитая Корниловская дивизия. В район Демьяновки переброшена 6–я пехотная дивизия. Есть пленные из каких‑то отдельных отрядов Павловского и Кравчука. И главная ударная сила — бронированный конный корпус Барбовича тоже выдвинут к Демьяновке. Врангель встревожен. Еще бы! От Серогоз до Мелитополя остается около 30 верст. Успешно продвигаются к Перекопу Латышская и 15–я стрелковые дивизии. 2–я Конная армия О. И. Городовикова пробивается от Малой Березовки на Менчекур, а оттуда двинется на Демьяновку и Серогозы. И здесь сомкнется кольцо окружения. Врангелевская армия будет расколота на части. Сделать это очень трудно, но крайне необходимо.

Блюхер на минуту представил, как Врангель читает боевые донесения, анализирует разведывательные данные и думает о том, как разбить соединения красных, и в первую очередь вырвавшуюся вперед ненавистную коммунистическую 51–ю дивизию.

Блюхер принял все меры для отражения превосходящих сил противника. Срочно послал донесение начальнику Правобережной группы Эйдеману о резком изменении соотношения сил в районе Демьяновка — Серогозы и просил передать в его распоряжение находящуюся в резерве 52–ю стрелковую дивизию М. Я. Германовича.

Эйдеман подчинил 52–ю дивизию Блюхеру и поставил перед ним задачу: совершив необходимую перегруппировку, остановить противника в районе Демьяновка — Серогозы и всеми частями группы перейти в решительное наступление в восточном направлении.

Осуществить перегруппировку не удалось. Белая гвардия перешла в контрнаступление.

Три пехотных полка и два эскадрона кавалерии, открыв огонь из 15 орудий, двинулись на высоту 30.5. Ее защищали бойцы 451–го стрелкового полка. Вот уже десятый день они стояли на линии огня. Усталые, темные от пота и пыли, красноармейцы отбили атаку.

Белогвардейцы сползли в балку.

Не прошло и получаса, как орудия врангелевцев снова ударили по высоте 30.5. Снаряды дробили сухую землю. И еще не осела взметенная взрывами пыль, как белогвардейцы уже шли вперед. Казавшаяся мертвой, высота ожила. Атакующих рассеяли пулеметным и винтовочным огнем.

Вместе с изнемогающими от жары и жажды бойцами был комиссар полка Николай Дмитриевич Иконников. Он проходил по ротам, подбадривал защитников рубежа:

— Две атаки отбили и еще двадцать отобьем. Не привыкать!

И третья атака захлебнулась… И четвертую отразили. А потом и счет потеряли.

К исходу дня белая кавалерия ударила с тыла и ворвалась на высоту 30.5. Погибли пулеметчики. Врагов били прикладами, кололи штыками.

Яков Кривощеков, кизеловский шахтер, отвагой и сметкой заслуживший право командовать полком, послал на высоту 30.5 резервный 2–й батальон. Его повел коммунист Григорий Андреевич Воронин. Цепь красноармейцев ворвалась на вспаханные снарядами позиции и выбила врангелевцев с высоты 30.5.

Пример героев вдохновляет. Так же мужественно и стойко отражали вражеский натиск и другие полки 151–й бригады, которой командовал Федор Иванович Ольшевский.

Получив донесение от комбрига Ольшевского, Блюхер сказал Русяеву:

— Молодец Кривощеков. Нашей, рабочей породы.

Запиши‑ка: представить Кривощекова, его помощника Витте, комиссара Иконникова, комбата Воронина и председателя полкового бюро Третьякова к награждению орденом Красного Знамени. Заслужили!

В штаб вбежал связной:

— От комбрига Круглова. Пакет.

Вести были тяжелые. Комбриг 153 сообщал, что после отхода кавалерийской группы Саблина противник силой в 1500 сабель ударил во фланг и тыл 458–го стрелкового полка и занял село Покровское. Затем, подтянув пехоту, атаковал Н. Александровку, в которую только что прибыла 156–я бригада 52–й дивизии. Противник пустил в ход броневики, рассек и разогнал бригаду.

Блюхер приказал комбригу Круглову отвести полки на позиции у Нижних Серогоз и во что бы то ни стало удержать этот важнейший оборонительный рубеж.

Через два часа комбриг Круглов донес, что, несмотря на героическое сопротивление, малочисленные полки не могли отстоять Нижние Серогозы.

Блюхер выехал в штаб 153–й бригады. В ночной беспощадной рукопашной схватке бойцы 457–го и 458–го стрелковых полков выбили врангелевцев из Нижних Серогоз.

Обходя село, Блюхер увидел лежащих у изб красноармейцев. Их свалил сон. И стало жутко. А что, если налетят белые? Тихо сказал комбригу Круглову:

— Спят как убитые. Вы понимаете, на что идете?

— Превосходно понимаю. Люди выбились из сил. Я с трудом стою на ногах. Как сяду — глаза сами закрываются…

Подошел Русяев. Протянул листок:

— От Эйдемана. Копия приказа Уборевича.

Блюхер быстро прочитал: «Командарму 2–й Конной.

С утра 31.VIИ повести решительное наступление на деревни Покровка и Н. Александровка, имея целью разгромить в этом районе противника и, преследуя его в южном направлении, соединиться с частями группы товарища Эйдемана»[44].

Блюхер спрятал листок, сказал:

— Если командарм Конной выполнит этот приказ, мы победим. Все решится на рассвете.

Утром белые снова пошли на Нижние Серогозы.

Блюхер ввел в бой последний резерв — сводный батальон коммунистов. Его повел начальник политотдела Ф. В. Строганов. Батальон принял на себя удар двух полков. Отбил четыре атаки.

В это время Блюхер получил достоверные сведения о том, что 2–я Конная армия не выполнила своего задания и отступает на Рубановку[45].

С болью в сердце начдив Блюхер отдал приказ об оставлении позиций, отвоеванных кровью лучших бойцов. Упорно сдерживая натиск превосходящих сил врага, 51–я дивизия отошла на каховский плацдарм.

Серогозская операция, несмотря на ее неудачное завершение, сыграла большую роль в разгроме сильной, прекрасно вооруженной армии Врангеля. Наступление на Серогозы частей Правобережной группы спасло Донбасс. Врангель снял с этого направления свои лучшие силы для ликвидации атакующих частей каховского плацдарма.

Начдив Блюхер составил обстоятельный доклад командующему войсками Правобережной группы и Реввоенсовету 13–й армии об ошибках и просчетах, допущенных в Серогозской операции.

В сентябре 1920 года 51–я дивизия получила долгожданную передышку. Новые бойцы влились в поредевшие полки. Началась боевая и политическая учеба. Начдив приказал командирам научить красноармейцев отражать атаки конницы, бронемашин и танков.

Большое внимание Блюхер уделял партийно–политической работе. Была проведена первая дивизионная партийная конференция. Она открылась 15 сентября в селе Любимовке. В. К. Блюхер выступил с докладом о боевых задачах коммунистов. Начдив поставил в пример всему личному составу героические дела армейских большевиков Николая Иконникова, Николая Третьякова, Степана Королева, Андрея Сычева, Петра Золотова, Эриха Нейланда, Александра Данщина, Бориса Круглова, Владимира Хлебникова, Георгия Слизкова, Казимира Куровского, Роберта Сакса.

Конференция призвала членов партии еще активнее вести массово–воспитательную работу в своих подразделениях, помогать командирам обучать бойцов, укреплять дисциплину и порядок.

Коммунисты служили примером. Коммунисты пользовались уважением. И в партию шли лучшие бойцы и командиры. К 1 октября 1920 года в рядах армейских большевиков 51–й стрелковой дивизии насчитывалось 2212 членов и 825 кандидатов.

Дивизия залечила раны, восстановила былую боеспособность. 20 сентября в состав 51–й стрелковой вошла сформированная в Казани Ударная огневая бригада. Блюхер радовался такому мощному пополнению: два пехотных полка и один кавалерийский. Бригада прекрасно вооружена, кроме артиллерии и пулеметов имеет минометы и бомбометы. На проведенном смотре огневики показали хорошую строевую подготовку.

Начдив Блюхер использовал передышку для укрепления оборонительных рубежей. На каховский плацдарм прибыл помощник начальника инженеров Южного фронта Дмитрий Михайлович Карбышев. Не спеша обошел все три линии обороны. Недостатки отметил в полевой книжке. Сопровождавший Карбышева дивизионный инженер Федор Константинович Зуев вечером доложил Блюхеру:

— Этот помощник начальника инженеров по всем признакам большой придира. Все что‑то записывал и записывал. Раскатает он меня по всем швам.

— Вот выдумщик! — сдвинул густые брови Блюхер. — Пригласите проверяющего ко мне.

По походке, обмундированию, умению докладывать Блюхер определил — перед ним бывший офицер. Предложив Карбышеву стул, начдив спросил:

— Вы обследовали плацдарм. Как вы оцениваете инженерные работы?

— Противопехотные препятствия почти удовлетворительны, а противотанковые— отсутствуют. Крайне необходимо впереди внешней и основной линий отрыть в шахматном порядке противотанковые рвы. Промежутки между ними и Мелитопольский тракт срочно заминировать.

Блюхер покатал по столу карандаш, спросил:

— Кто вас сюда направил?

— Командующий Южным фронтом Михаил Васильевич Фрунзе по моей просьбе. Я хочу помочь вам подготовиться к отражению танковых атак противника.

— За помощь спасибо.

Завтра выедем вместе на позиции. Покажете, что нужно сделать в первую очередь.

Карбышев улыбнулся:

— Вот это деловой подход. К какому часу я должен прибыть?

— Я заеду за вами в шесть часов утра.

Смеялись от души, подталкивали в бок друг друга. А Плакунов старался, изображая Врангеля, воинственно размахивал руками. А когда прочитал последнюю строку, зрители потребовали:

— Костя, еще раз! Давай, Константин Петрович!

— Третий раз читаю.

— Еще раз! Здорово получается.

«А ведь, верно, здорово получается, — выходя за дверь, одобрил Блюхер. —Надо Строганову напомнить: пусть везде прочтут этот манифест. Молодец Демьян, хорошо помогает.»[53]

Первыми вступили в бой полки комбрига Круглова. В ночь на 8 ноября они пересекли обмелевшее озеро Сиваш и на рассвете прорвались сквозь проволочные заграждения, выбили врангелевцев из окопов и двинулись на Караджанай.

Получив донесение от Круглова, начдив Блюхер сказал Датюку:

— Наши зацепились за твердую землю на Литовском полуострове. Теперь и в лоб будет легче штурмовать. Поехали в Перво–Константиновку.

На участке Ударной огневой и 152–й бригад всю ночь бойцы первой штурмовой волны прогрызали проволочные заграждения перед Турецким валом. К утру удалось пробить несколько проходов в трехрядном заборе. В 6 часов подрывники приступили к уничтожению второй линии.

Врангелевцы залили передний край светом прожекторов и открыли прицельный огонь из винтовок, пулеметов, бомбометов и орудий. Оставив более половины своего состава у проволоки, первая штурмовая волна откатилась на исходные позиции.

Комбриги посылали к Блюхеру связных, просили ускорить артиллерийскую подготовку.

Блюхер дважды звонил к начальнику артгруппы Будиловичу и слышал в ответ:

— Густой туман. Ни черта не видим. По своим можем ударить.

А командарм Корк торопил:

— Пора начинать штурм.

— Пора, но без артиллерии не одолеем. Подождем, пока рассеется туман.

Только в 10 часов артиллерия начала стрельбу по Турецкому валу.

Блюхер видел, как над передним краем противника поднялись высокие черные столбы — словно роща выросла. Взрывы швыряли вверх колья, обрывки проволоки, камни и доски. Сплошное черное облако заволокло Турецкий вал.

— Вот теперь можно и атаковать, — сказал Блюхер начальнику штаба. —Николай Селиверстович, поторопите Боряева и Ринка.

Штурмовые волны хлынули к Турецкому валу. Наступали по всему участку фронта.

В бинокль Блюхер видел, как стремительно продвигались вперед стрелковые цепи.

До Турецкого вала оставалось не больше трехсот шагов, когда со всех огневых позиций белогвардейцы открыли огонь. Земля клокотала и глухо стонала под ногами атакующих. Штурмовая волна разбилась о стену плотного, смертного огня. Бойцы залегли.

К Блюхеру подошел Датюк, доложил:

— У Круглова обстановка осложнилась. Противник ввел в бой свежие части и при поддержке шести бронемашин потеснил головной, четыреста пятьдесят восьмой полк. Круглов организует контратаку и просит поддержать.

— Поддержать! Легко сказать. У меня всего в резерве три полка. А надо еще брать вал, будь он трижды проклят.

— Круглову очень трудно. Он зря помощи не попросит.

— Это верно. Придется послать к Круглову четыреста пятьдесят первый полк. И пусть выступают немедленно. Ветер изменился, дует с востока. Из нашего союзника превратился в злейшего врага. Нагонит в Сиваш воды, отрежет наших.

Датюк ушел.

Блюхер связался с Будиловичем, спросил:

— Как у вас с боеприпасами? Поддержать наступающих можете?

— Больше половины сожгли. А впереди еще Юшуньские укрепленные позиции.

— И все‑таки поддержать надо. Стреляйте поточнее. Глушите пулеметные гнезда и орудия.

— Слушаюсь! — донеслось из трубки.

В 13 часов 35 минут полки Ударной огневой и 152–й бригад снова двинулись в атаку. Шли по трупам товарищей. Пробились к третьей, неразрушенной линии заграждений и, понеся большие потери, отошли…

Блюхер попытался связаться с комбригами, но связь была перебита. Да и что могут сказать безотказные, бесстрашные Ринк и Боряев в свое оправдание? Надо дождаться темноты. Атаковать будет легче. К этому времени, может быть, изменится обстановка на той стороне Сиваша — у Караджаная.

Блюхер спросил у Датюка:

— Новую сводку от Круглова получили?

— Связи пет.

— Вызовите Гулина.

Начальник связи Сергей Фаддеевич Гулин пришел через полчаса. Блюхер спросил, не скрывая злости:

— Почему нет связи с Литовским полуостровом?

— На Сиваше поднялась вода. Да и какая там к дьяволу вода — форменный рассол. Провода старые, разъедает изоляцию. Нужна шестовая связь, а кольев нет. Я вам про это докладывал.

— Докладывать‑то вы все хорошо умеете. Надо было шесты поискать по селам. Купить, черт возьми.

Гулин подумал, тихо сказал:

— Связисты говорят: «Сами встанем, если надо». Пусть держат провод.

Блюхер зябко вздрогнул, густые брови сурово сомкнулись:

— Это сверх сил, Гулин. Окоченеют. Может, есть другой какой выход?

— Искал. Прикидывал. Только так, товарищ начдив. Надежнее ничего не придумаешь.

— Да, придется. Ставьте живую связь. Потом их всех в санчасть. Поняли?

— Обогрею. Знаю как.

И Гулин убежал.

И вот они протянулись цепочкой от одного до другого берега, связисты 51–й Московской. Протянулись на девять верст.

Свирепый ветер дул с востока, хлестал по немеющим, багровым от стужи лицам. Кровоточили растрескавшиеся губы. Ветер гнал и гнал в гнилое море студеную темную воду. С каждым часом она поднималась все выше и выше и злобно хлестала по обледеневшим шинелям бойцов. Они не могли сдвинуться с места, постучать ногами. Ноги упирались в вязкое дно Сиваша. Сквозь их руки шли приказания, боевые донесения. В их руках была жизнь многих тысяч людей.

По этой живой линии комбриг Круглов доложил Блюхеру, что с помощью 451–го полка все атаки противника отбиты. Бой идет на подступах к Караджанаю. Захвачено 400 пленных. Половина из них поставлена в наш строй. Задание будет выполнено.

Блюхера обрадовала эта весть. Комбриг Круглов слово сдержит. Только надо ему побольше патронов подбросить, пока еще проходим Сиваш.

В 7 часов вечера Блюхер снова двинул на штурм 152–ю и Ударную огневую бригады. Впереди пехотинцев шли броневики. Подрывники и гранатометчики пробили проходы в третьем заборе. По ним хлестнули фланговым и кинжальным огнем пулеметов. Герои погибли у проволоки.

И третья атака не удалась. Вереницы раненых потянулись от пылающего Перекопа.

Блюхер вызвал Флигельмана. Тот сел у стола, крепко стиснул ладонями синеватые острые скулы.

— Что будем делать, комиссар?

— Придется вводить в бой резервную бригаду.

— Не бригаду, а два полка. Давай подумаем…

Вбежал телеграфист, шумно дыша, прокричал:

— Товарищ начдив, к аппарату! Командующий фронтом требует.

— Речь пойдет о Перекопе, — поднялся Блюхер. — Вызовите Датюка. Немедленно!

Прошел несколько шагов и остановился, потрясенный резкой болью в бедре. Выругался. Надо как‑то продержаться. Еще хотя бы сутки продержаться. Морщась, зашагал в аппаратную.

Фрунзе потребовал:

— Сиваш заливает водой. Наши части на Литовском полуострове могут быть отрезаны и уничтожены. Захватите Турецкий вал во что бы то ни стало. В случае промедления в выполнении приказа тотчас же последуют суровые меры наказания.

Блюхер ответил:

— Приступаю к исполнению приказа. Выполним любой ценой.

И впервые с беспощадной остротой Блюхер почувствовал, как тяжела ответственность начальника крупного войскового соединения за судьбы тысяч людей, ему подчиненных. Легче самому сто раз умереть, чем посылать на гибель боевых друзей и товарищей, с которыми прошел тысячи верст по дорогам войны. Что же делать? Как взять окаянный Турецкий вал? Ввести последние два резервных полка? А кто отразит контратаки, кто пойдет дальше — на Армянск? Надо поднять на ноги всех коммунистов тыла и создать новую штурмовую волну. Выдвинуть орудия в цепи пехоты и прямой наводкой бить по пулеметным и артиллерийским позициям. Огнем прорубать проходы.

Пошатываясь, Блюхер подошел к столу, за которым сидели Флигельман, Датюк и начальник оперативной части Голубых. Опустился на стул, потер ноющие виски, сказал:

— Командующий потребовал захватить вал во что бы то ни стало. И я ответил: приказ будет выполнен любой ценой. Прошу вникнуть в эти слова — любой ценой.

— А почему не вводят в бой Первую и Вторую Конные армии? Да и четвертая стоит на месте. Одна наша, шестая, воюет, — угрюмо спросил Датюк.

— Это не наш резерв, а командующего фронтом. Мы должны спасти тысячи бойцов на Литовском полуострове. ДаЕайте собирать последние силы. Товарищ Флигельман, напишите начподиву Строганову, пусть немедленно мобилизует всех коммунистов тыловых подразделений в штурмовую волну.

Блюхер осмотрел стол, обернулся к Датюку:

— Николай Селиверстович, прошу боевые сводки о потерях.

— Не все прислали. Не могут подсчитать.

— Живых надо считать. Остальные ранены и убиты.

Блюхер быстро просмотрел сведения, полученные от комбригов и специальных подразделений. Начальнику оперативной части Голубых приказал:

— Разыщи Вербицкого и передай, пусть ведет курсантскую школу на вал. Хотел сохранить ее в полном комплекте, не пришлось…

Блюхер повернулся к Датюку:

— Немедленно звоните Боряеву и Ринку. Пусть собирают всех, вплоть до писарей и поваров, и через два часа ведут в атаку. Сами ведут! Для них дорога только на Армянск…

— Слушаюсь!

— И еще — Худякову прикажите двинуть броневики к Турецкому валу. Сообщите комбригу Хлебникову, пусть пошлет четыреста пятьдесят третий полк на штурм позиций, а сам с четыреста пятьдесят первым полком выдвигается в город Перекоп.

Штаб работал с полным напряжением.

Позвонил Будилович и сообщил, что в тяжелом дивизионе кончились снаряды.

— Где тонко, там и рвется! — сердито сказал Блюхер. — Выдвигайте легкую артиллерию вплотную к валу. Помогайте пехоте. Бейте прямой наводкой. Лично проследите за исполнением.

Начдив приказал начальнику инженерной службы Зуеву:

— Собери всех саперов и веди на Турецкий вал. Пусть рвут проволоку взрывчаткой, как Николай Жилицкий. Вот это герой! Прорубил ворота в двадцать саженей.

— Сделаю все возможное, товарищ начдив.

— Сделайте невозможное, Федор Константинович.

Совершить невозможное! Об этом думали командиры и бойцы 453, 455 и 456–го полков в эту рассеченную прожекторами и грохочущую взрывами ночь. 9 ноября в 2 часа пошли они в свой последний, решительный бой.

Турецкий вал озаряли оранжевые вспышки. Высокое смрадное облако висело над землей.

456–й полк вели командир Рязанов и комиссар Ленин. По проходам, проделанным подрывниками и артиллеристами, прорвались в ров. Ломая ногти, полезли на высоту, равную пятиэтажному дому. Срывались, падали на колючую проволоку и снова карабкались на вал. Первым ворвался на опаленный гребень высоты и гранатой уничтожил наводчика пулемета коммунист комбат Казимир Куровский. Рядом с ним били прикладами и кололи штыками 20 бойцов героической роты Иванова.

На соседнем участке сквозь стену проволочных заграждений продирались бойцы 455–го полка. Их вел ивановский рабочий, старый большевик, комиссар Безбородов. Бойцы слышали его сильный голос:

— Товарищи, вперед! Даешь Крым!

Пулемет ударил в упор. Пули перерезали Безбородова. Упал комиссар. И тут вперед вырвался комбат Георгий Слизков. И вот уже гремит его бас:

— Даешь Крым! Смерть Врангелю!

Пуля пробила ногу. Комбат рухнул на землю и снова встал:

— Смерть Врангелю! Вперед!

Только вперед! Задыхаясь от усталости, 35 бойцов Слизкова вскарабкались на Турецкий вал. В ход пошли штыки и гранаты. Врангелевцы не успели уйти с высоты.

Командир 453–го полка Гавриил Иванович Аксенов с бойцами не мог взобраться по отвесной, скользкой стене Турецкого вала. И тогда Аксенов повел красноармейцев вправо — по дну рва к заливу. Колючую проволоку сбивали прикладами. Блеснула озаренная вспышками полоса воды. Вот он, Перекопский залив. Берег прикрыт проволочным забором.

— В обход! За мной! — передал Аксенов и первым вошел в ледяную воду.

Забор вдвинут в залив. Удастся ли обойти? Вода по колено. Вода по пояс. Ноги вязнут. Шли, подняв винтовки над головой. Преграда кончилась. Все — к берегу. Больше шума! Аксенов кричит во всю глотку:

— Ура! Бей гадов!

«Ура» подхватывают дружно, яростно.

На пути офицерский блиндаж. В него летят гранаты. И дальше, на помощь товарищам. На Турецкий вал.

Кололи штыками, били прикладами смертннков–врангелевцев эстонец Марк Вассер, латыш Ян Адамсон, белорус Василий Раковский, русский Григорий Захаров. Рядом шли. Побратимы!..

Блюхер не мог усидеть в штабе. Выходил на улицу, прислушивался к жаркому дыханию боя. Когда разрывы гранат и пулеметные очереди стихли, морщась поковылял к телефонам. Неужели опять отошли? А может, все погибли у рва…

С порога крикнул Датюку:

— Звони Боряеву. Чего притихли?

Датюк улыбнулся:

— Боряев передал: Турецкий вал взят, собираюсь на Армянский Базар.

— Вот выдумщик! Неужели так и сказал?

— Совершенно точно.

Блюхер глубоко и шумно вздохнул:

— Гора с плеч! Вернее, Турецкий вал! Ведь это неслыханная и невиданная победа! Вот когда вырвутся на простор наши волны — третья и четвертая. Пускаем в дело конную группу Житова. Всю артиллерию и броневики— за Турецкий вал. На Армянск! На Юшуньские позиции. Наконец‑то установлена сухопутная, твердая связь с дивизиями Литовского полуострова.

Привалился к столу, порывисто потер немеющие ноги:

— Если бывают на свете чудеса, так это мы сегодня сотворили чудо. Об этом дне будут помнить и говорить. Да, на радостях‑то и забыл о главном — надо доложить. Вы, Николай Селиверстович, докладывайте командарму Корку, а я — Михаилу Васильевичу.

Блюхер передал Фрунзе, что 9 ноября в 3 часа 30 минут ночи части 51–й дивизии штурмом овладели Турецким валом и продолжают наступление на Армянск.

Получив это донесение, Фрунзе сказал члену Реввоенсовета Бела Куну:

— Самое главное сделано. Неприступный Перекоп пал. Легче дышать стало. Теперь можно не опасаться за судьбу дивизий, отрезанных Сивашем. Обстановка коренным образом изменилась в нашу пользу. Работы на дамбе можно прекратить.

И, приказав дежурному передать директиву командарму 6 Корку об энергичном продолжении дальнейшего наступления, командующий Южным фронтом Фрунзе позволил себе отдохнуть три часа.

15–я и 52–я стрелковые дивизии отражали непрерывные упорные атаки противника.

Начдив Блюхер узнал об этом от комбрига 153 Круглова. Кроме того, комбриг сообщил, что его полки пробились к Юшуньским укреплениям, между озерами Красное и Старое. Врангелевцы оказывают отчаянное сопротивление и ведут ураганный огонь из тяжелых орудий.

Блюхер понимал, что теперь судьба сражения решается на Юшуньских позициях, имеющих три ряда обороны, усиленных проволочными препятствиями. Надо взять этот узел сопротивления, лишить Врангеля последней надежды на спасение. И Блюхер ввел в штурмовую четвертую волну свои последние силы: 452–й стрелковый полк, кавалерийскую группу Житова (заменившего погибшего Юшкевича), бронеотряд Худякова и сводный отряд коммунистов.

Эти части сыграли решающую роль в борьбе с врангелевцами на последних оборонительных рубежах.

Комбриг Боряев донес, что взят город Армянский Базар, в котором захвачено более 100 пленных и большая военная добыча.

Блюхер с полевым штабом выехал в Армянский Базар. Датюк высмотрел красивый кирпичный дом. Только разместились, раздался грохот, и одна стена рухнула. Задыхаясь от пыли, Блюхер выскочил на улицу. Снаряды падали на маленький городок. Подбежал Датюк:

— Рановато приехали. Накроют…

— Прибыли вовремя. Устанавливай связь. Разыщи Зуева. Пусть соберет саперов и ведет прогрызать проволоку у Юшуня.

Саперы выполнили свой долг. Снова отличился взвод подрывников Николая Жилицкого. Динамитом пробили пехоте ворота. Под пулеметным огнем спокойно и сноровисто резали колючку Иван Дейкало и Александр Флейг.

Блюхер приказал Зуеву:

— Оформите наградные документы на Жилицкого, Дейкало, Флейга. Заслужили!

Весь день малочисленные, но не потерявшие боеспособности части четвертой волны прорывали укрепленные Юшуньские позиции.

10 ноября к 9 часам утра была взята первая линия укрепленного рубежа.

Командарм Корк приказал Блюхеру сдать боевые участки выступающей из резерва латышской дивизии.

Начдив связался с комбригом Владимиром Хлебниковым. Тот не сразу понял, что ему предлагают. Крайне огорчился:

— Товарищ начдив, не могу остановить людей. Королев и Чечуменко ведут полки в наступление. А латышей еще пока не видно. Да, честно говоря, и не хочется — вторую линию пробиваем. Вплотную подошли к самой победе. Разрешите повоевать…

— Что с вами поделаешь, воюйте, только умело. Берегите людей.

И командир конной группы Борис Сергеевич Житов тоже выпросил почетное право отомстить за товарищей, взять Юшунь…

Врангель бросил в сражение все свои силы. Обрушил на атакующих огонь 20 кораблей. Пустил бронепоезда, танки, броневики. И не мог остановить штурмовые волны начдива Блюхера.

Одна за другой пали оборонительные линии белогвардейцев на главном, юшуньском направлении.

Первым на станцию Юшунь ворвался 51–й конный полк во главе с Житовым. Белогвардейцев охватила паника. Большинство из них подняли руки. Взяли 300 пленных, танк, 5 орудий, несколько десятков тысяч снарядов и до 20 миллионов патронов.

Житов развернул свою конную лаву на станцию Воинка и рассеял собравшуюся у эшелонов пехоту, кавалерию и артиллерийские части противника. В плен сдалось более тысячи врангелевцев.

Начдив Блюхер получил сведения о весьма тяжелой обстановке на боевых участках 15–й и 52–й стрелковых дивизий. Решил — надо срочно выручать соседей, и направил 152–ю Боряева и Ударную огневую бригаду Ринка в тыл белым, в дефиле озер Красное и Круглое.

Подоспели в разгар схватки. Совместными усилиями отбили контратаки и разгромили бронированный кавалерийский корпус генерала Барбовича.

Теперь уже можно было не сомневаться в полной победе. И захотелось как можно скорее рассказать о ней командарму, командующему фронтом, Председателю Совета Труда и Обороны В. И. Ленину. И начдив Блюхер нетерпеливо продиктовал радисту:

— «Срочно. Всем, всем, всем! Доблестные части 51–й Московской дивизии 11 ноября в 9 часов прорвали последние Юшуньские позиции белых и твердой ногой вступили в чистое поле Крыма. Противник в панике бежит. Захвачено много пленных, артиллерии, морских дальнобойных орудий, пулеметы и прочие трофеи, кои выясняются. Преследование продолжается»[54].

В тот же день командование 51–й дивизии рапортовало своим шефам — Московскому Совету: «…Задача, поставленная дивизии, — пробить дорогу в Крым — выполнена. 11 ноября в 12 часов занята станция Юшунь, впереди Крым, укреплений больше нет, лучшие силы Врангеля разгромлены окончательно…

Полуодетые, голодные, уставшие, участвовавшие беспрерывно во всех боях герои красноармейцы и командиры разгромили не только превосходящую живую силу, но разбили ее за десятками рядов проволочных заграждений и бесчисленным рядом окопов…

Пролетариат Москвы через своего представителя в Каховке вручил нам знамя, на котором было начертано «Уничтожь Врангеля», так мы честно выполняем данную Вами нам задачу: это знамя первое развевается над полями Крыма…»[55]

Трудно было в эти дни усидеть в штабе. Тянуло к бойцам. Хотелось поговорить с ними, поблагодарить от всего сердца. И Блюхер поехал в бригаду Круглова. Еще издали увидел высокие алые костры. Пахло печеной картошкой и жареной бараниной. По–деревенски неторопливо пела гармошка. Оставив лошадей у плетня, Блюхер тихонько подошел к костру. Посредине на чурбане сидел знакомый еще по Тобольскому сражению красноармеец Иннокентий Старчуков и не спеша рассказывал:

— У них броневики и эти самые е–еропланы, а у нас штыки и «Смерть Врангелю». Колючку проклятущую рвали вот этими самыми, — и протянул к пламени темные, густо покрытые коричневатыми корочками царапин крупные ладони. — И ветер, гад, хлещет и хлещет, все нутро пробивает. И губы пересохли. Не поены, не кормлены. А как дадут команду, идем и идем, и глотка сама открывается: «Ура» и «Даешь». И дошли ведь, дошли. Сам себе не верю, что живой. Верите, сам себя ощупываю: все ли на месте.

Бойцы захохотали.

— Ничего на проволоке не оставил?

— А то, смотри, женка не примет.

— Все на месте, братцы, в полном аккурате, — ликовал Старчуков. — Скоро поедем до своих. Радость‑то какая, братцы. Живы!

— А может, еще и придержат. Снова какая‑нибудь пакость вылезет? —усомнился красноармеец в дубленом коричневатом полушубке. — Про то начальство знает.

Блюхер решил, что пришла пора обнаружить себя в роли начальства. Подошел вплотную, сказал громко:

— Мир завоевали, товарищи! Поедете домой!

— Начдив, — подскочил Старчуков. — Василий Константинович.

Бойцы встали.

— Сидите, сидите, товарищи! Грейтесь. Теперь можно запалить костры до самого неба. Ведь не страшно?

— Когда каждый день страшно, так оно и забывается, товарищ начдив, — сказал боец в полушубке. — Не страшного‑то у нас не было, считай, с августа месяца. Н во сне‑то покоя не было, «ура» кричали.

— Все самое страшное позади, —-улыбнулся начдив. — Боряев, Круглов и Житов подходят к Севастополю. Наш Крым, советский.

Иннокентий Старчуков пошевелил головешки, спросил:

— А вы ужинали, Василий Константинович, или так, налегке бегаете? Мы здесь суп сварили — объеденье. Присаживайтесь на чурбан, угостим.

— Раз объедеиье — надо попробовать. — И Блюхер прошел в круг. — А вы все поели?

Старчуков махнул рукой:

— Мы теперь шибко богатые за счет барона Врангеля. На весь полк хватит. Тем более что он теперь оченно редкий…

Возвратившись в штаб, Блюхер сказал Строганову:

— А знаете, чего нам не хватает? — И сразу же ответил: — — Хорошей, подытоживающей доблесть и славу песни. Пусть люди поют. Давно не пели. Теперь можно и концерты организовать. Надо порадовать живых. И мертвых нельзя забывать. Отметить всех героев. Семьям погибших послать письма. И не казенные, а от души, чтобы отцы и матери знали, как воевали и приняли смерть их сыновья.

Начдив круто повернулся к начальнику штаба:

— Николай Селиверстович, надо подвести итоги, как и подобает приличному штабу. Собрать обстоятельные донесения от комбригов, командиров полков, начальников служб. Составить достойную подвига дивизии историческую справку. Показать всех героев!

…19 ноября командующий Южным фронтом М. В. Фрунзе и член Революционного военного совета Бела Кун направили командарму 6 Корку телеграмму:

«Пехота 6–й армии в боях под Перекопским перешейком покрыла себя неувядающей славой, особенно должен отметить боевые заслуги 51–й Московской дивизии и 15–й Инзенской. В обстановке чрезвычайных лишений, невзирая на огромные потери, части дивизий доблестно выполнили свой долг перед родной страной и ворвались в Крым…

Реввоенсовет постановил:

1. Наградить начдива 51 тов. Блюхера повторным орденом Красного Знамени.

2. Наградить этим же орденом начдива 15 тов. Раудмеца.

3. Знамена этих дивизий удостаиваются знака ордена Красного Знамени.

Слава героям Красной Армии»[56].

Великий подвиг героев Южного фронта был отмечен специальным постановлением Совета Труда и Обороны от 24 декабря 1920 года:

«1. От имени Совета Труда и Обороны передать всем бойцам Южного фронта товарищеский привет и благодарность за проявленную ими беззаветную храбрость, исключительную энергию и политическую сознательность в борьбе за осуществление идеалов рабоче–крестьянской революции.

2. Выдать всем военнослужащим, состоявшим налицо 20 ноября с. г. по спискам всех частей, штабов, управлений и учреждений Южного фронта, — месячный оклад жалования.

Председатель Совета Труда и Обороны

В. Ульянов (Ленин)»[57]

Правительство Дальневосточной республики назначило Василия Константиновича Блюхера военным министром и главнокомандующим Народнореволюционной армией (НРА). Нужно было защищать огромную территорию, раскинувшуюся от Байкала до берегов Тихого океана, от японцев и их верных прислужников— белогвардейцев, захвативших Владивосток и организовавших «Приамурское временное правительство».

Исполняющий обязанности главкома НРА Альберт Янович Лапин сказал откровенно и прямо:

— В роль главкома я так и не успел войти. Да и дела, знаете ли, не принимал. Здесь главнокомандующие меняются и исчезают внезапно. Скажу о главном, а остальное вы сами постепенно узнаете. Самое сложное, что вам придется преодолеть, — это плохое финансирование и снабжение Народно–революционной армии. Положение воинских частей крайне тяжелое.

— А вы не преувеличиваете?

— В этом убедитесь лично. И довольно быстро.

Проверив состояние частей НРА, их снабжение и вооружение, Блюхер пришел к выводу, что армия совершенно небоеспособна и, по существу, ее нужно создавать заново. Штабы ютятся в нежилых помещениях. Подумать только: штаб морских сил обосновался в сарае — ни столов, ни стульев. В отдаленных гарнизонах трудармейцы гонят смолу, обжигают известь, рубят дрова — зарабатывают себе на пропитание. Почти всех лошадей съели. Личный состав на 80 процентов подлежит демобилизации, как престарелый. Оружие старенькое, всех образцов и калибров. Кроме русской трехлинейки имеются японские, итальянские, американские винтовки. Артиллерия французского и японского образцов. Средств связи нет. Из семнадцати самолетов в воздух можно поднять только шесть.

Собрав обширный материал, Блюхер написал 24 июня 1921 года доклад в ЦК РКП (б), в котором с исчерпывающей полнотой и правдивостью обрисовал тяжелое состояние Народно–революционной армии Дальневосточной республики. Начинался доклад словами: «Прибыв в Читу и ознакомившись с состоянием армии, нашел, что армия переживает катастрофическое положение» — и заканчивался просьбой принять необходимые срочные меры для «улучшения снабжения всем необходимым, чтобы армия не развалилась и могла бы оказаться боеспособной, тем более что тучи реакции на Дальнем Востоке сгущаются и возможно, что армии придется грудью встретить врага для защиты интересов трудящихся не только ДВР, но и Советской России. Принимая во внимание столь угрожающее положение, верю, что Советская Россия придет на помощь в деле улучшения состояния армии во всех отношениях и даст то, в чем она терпит недостаток, и этим самым предотвратит надвигающуюся катастрофу»[58].

Советская Россия оказала огромную помощь Дальневосточной республике.

В. И. Ленин в ноябре 1921 года подписал постановление Совнаркома о выделении в распоряжение главнокомандующего Народно–революционной армией В. К. Блюхера полутора миллионов рублей золотом[59].

Главком Блюхер приступил к созданию регулярной, боеспособной армии. Одновременно нужно было вести бои с войсками барона Унгерна, которые, наступая из Монголии, шли на Верхне–Удинск. Начдив 35–й стрелковой Константин Августович Нейман объединил части в экспедиционный корпус и, умело маневрируя, отбросил Унгерна к Монголии. Активную помощь Нейману оказал Сухэ–Батор, возглавлявший красномонгольские части. В середине августа 1921 года белогвардейские отряды были разгромлены и их предводитель захвачен в плен. По приговору Чрезвычайного трибунала Унгерн фон Штернберг был расстрелян в Новосибирске.

Главком Блюхер выезжал в дальние гарнизоны и помогал командирам устранять недостатки.

Прибыв в Забайкальскую дивизию, Блюхер приказал начдиву Е. Я. Коротаеву:

— Постройте для смотра дивизию.

Коротаев пожал плечами:

— Не могу, гражданин главнокомандующий. Бойцы в бой пойдут, а на парад не встанут.

Блюхер нахмурился:

— Что это за воинская часть, которую нельзя вывести на парад? Парад — проверка дисциплинированности и строевой выучки.

— У нас это невозможно. Много партизан. Парад для них — посрамление. Я их характер знаю.

— Но вы еще не знаете мой характер. Покажите строевую записку.

Коротаев опять пожал плечами:

— Не имею понятия.

— Скверно! В строевой записке должно быть сказано: сколько в дивизии людей, лошадей, повозок. Кроме того, указывается: сколько бойцов в строю, в госпитале, в отлучке.

— Я это знаю и без записки. Всего четыре тысячи восемьсот человек, ну а в строю… в строю тысячи полторы. Некоторые на хозяйственных делах, некоторые на побывке… и в бегах.

— Постройте дивизию. Даю вам на это полчаса.

Блюхер достал свои золотые наградные часы, засек время.

Полки «строили» три часа, хотя они и располагались в одном гарнизоне. Собрали всего лишь 920 человек.

Главком Блюхер медленно обошел строй. Он видел семнадцатилетних юнцов и седобородых стариков. Одеты в гимнастерки, жакетки, пиджаки, тулупы, шинели. У большинства нет ремней и подсумков. Винтовки без штыков: русские, японские, итальянские.

И Блюхер невольно вспомнил всегда готовую к бою родную 51–ю Московско–Перекопскую стрелковую дивизию. Никакого сравнения!..

После смотра Блюхер побеседовал с бойцами. Все жаловались, что четвертый месяц не получают табаку, спичек, мыла. Приварка нет — хлеб да кипяток.

— Спички и мыло получим в ближайшее время, — заверил Блюхер. — А вот жалобы насчет приварка целиком на вашей совести. Вы живете в богатейшем крае: и рыба есть, и мясо, грибы и щавель. Среди вас есть охотники и рыболовы, а живете впроголодь. Пойдите к начальству и скажите — организовали команду рыбаков и охотников. Хотим обеспечить кухню продуктами. Начальник только похвалит. Правильно я говорю, товарищ Коротаев?

— Совершенно верно! Будут зеленые щи, и уха будет.

В штабе главком предложил начдиву:

— Всех нахлебников–нестроевиков увольняйте в запас. Дезертиров приводите к порядку. Злостных судите! Безделье разъедает воинскую часть. Организуйте занятия по огневой, политической и строевой подготовке. Надо взять на учет неграмотных и научить их читать и писать. За это вас всю жизнь благодарить будут.

…Части постепенно преображались. Были демобилизованы народоармейцы старших возрастов и призвана молодежь. Главком ликвидировал громоздкие и неработоспособные тыловые учреждения. Разрозненные полки были укрупнены и объединены в бригады. Все части сведены в два округа — Забайкальский и Приамурский.

Блюхер снял с работы начальников, явно не справ лившихся с занимаемыми должностями. Враги возненавидели нового главкома. В этом он вскоре убедился сам.

Перед обедом Блюхер сидел в домашнем кабинете и читал «Дальневосточную правду». Просмотрев ее, наклонился, чтобы положить на стоявшую у стола тумбочку. В сквере раздался выстрел. Пуля пробила стекло и просвистела над головой Блюхера.

В кабинет вбежал порученец Алексей Нелидов.

Блюхер кивнул на окно:

— Кто‑то стрелял из сквера. Возьми машину. Разберись, в чем дело.

Василий Константинович прошел в столовую, спросил жену и ее сестру:

— Никого не зацепила?

— Пуля разбила на столе мою чашку, — сказала Галина Павловна. — Какой ужас…

— Могла пробить и голову. Вот это ужас, — покачиваясь на носках, заметил Блюхер. — Ладно, кому следует, разберутся. А сейчас давайте пообедаем.

Алексею Нелидову при помощи часовых удалось задержать стрелявшего. Он назвал себя Николаем Третьим и отказался дать показания. Его передали в следственные органы. Позже удалось выяснить, что бывший офицер «Николай Третий» имел задание от террористической организации убить главнокомандующего и военного министра ДВР Блюхера.

В августе 1921 года в городе Дайрене[60] открылась русско–японская конференция. Мирную делегацию Дальневосточной республики возглавлял заместитель Председателя Совета Министров профессиональный революционер большевик–ленинец Федор Николаевич Петров.

Руководитель японской делегации, начальник департамента министерства иностранных дел, опытный и хитрый дипломат Мацушима, принял все меры к тому, чтобы затянуть переговоры. Японская сторона всячески игнорировала обсуждение главного вопроса — об эвакуации японских войск с территории ДВР. Мацушима ссылался на свою неосведомленность в военных делах. Ф. Н. Петров предложил созвать совещание военных специалистов. В город Дайрен срочно выехал главком Блюхер с группой советников.

Японские генералы вели себя куда нахальнее и заносчивее дипломатов. Они безапелляционно отклоняли предложения военных работников НРА и диктовали явно неприемлемые требования. А тем временем белогвардейские войска генерала Молчанова перешли в наступление на станцию Уссури и, сбив немногочисленные части народоармейцев, заняли ее. Об этом Блюхер узнал 5 декабря из шифрованной телеграммы замглавкома Трифонова. В ней также сообщалось, что «1 декабря противник повел наступление на всем фронте, принудив отойти наши части на линию Муравьево — Амурский — Рождественка. 2 декабря в 17 часов противник, обойдя оба фланга, потеснил наши слабые части, которые отошли за речку Иман…

По сообщениям Луцкова, участие в боях японцев не подтверждается»[61].

Блюхер был страшно удручен легкостью, с которой продвигаются к Хабаровску белогвардейские части. Как будто на их пути нет никаких войск. Решил, что оставаться в Дайрене дальше нельзя. Показал телеграмму Петрову. Выждав, когда он прочтет, попросил:

— Разрешите выехать на фронт. Там я принесу больше пользы. Чем скорее мы разобьем белогвардейцев, тем быстрее японцы примут наши предложения о выводе своих войск.

— Совершенно согласен. Выезжайте немедленно. Постоянно держите нас в курсе всех боевых дел. Надеюсь, что вы скоро порадуете нас добрыми вестями.

18 декабря В. К. Блюхер прибыл в Читу. Положение на фронте было тяжелым. Белогвардейцы действовали с отчаянной смелостью, умело маневрировали и 21 декабря ворвались в Хабаровск.

Для руководства операциями был сформирован Восточный фронт НРА во главе с С. М. Серышевым и членами Военного совета П. П. Постышевым и Б. Н. Мельниковым.

Командующий фронтом Серышев, отдав приказ об оставлении Хабаровска, выехал со штабом на станцию Бира.

Потерявшие боеспособность малочисленные полки, 4, 5 и 6–й, оказались без управления и в течение недели откатились к станции Ин. Сюда же отошел особый Амурский полк и отряд моряков Амурской флотилии, взорвавший свои суда в Осиповском затоне. Комиссар Амурского полка Бороздин по собственному решению привел в порядок разрозненные части и объединил их в отдельный сводный полк.

Блюхер, как и все другие члены ВЦИК, с нетерпением ждал выступления главы Советского правительства В. И. Ленина. Многие сомневались, сможет ли прибыть Владимир Ильич на сессию, ведь только 2 октября, после тяжелой, продолжительной болезни он приехал из Горок в Москву. Врачи ограничили его рабочий день и установили дополнительный выходной в середине недели. И все делегаты очень обрадовались, когда узнали, что В. И. Ленин выступит на заключительном заседании сессии 31 октября.

И этот день стал самым дорогим, самым памятным в жизни Василия Блюхера. В Ленине он видел все лучшее, что есть в партии и народе. И сколько раз в тяжелые минуты Блюхер обращался к товарищам по оружию со словами: «Ленин уверен в нас. Ленин ждет от нас победы! Порадуем Владимира Ильича». И голодные, изнемогающие от усталости люди преображались, становились сильными и смелыми и одолевали врагов.

И вот Ленин появился на трибуне. И все встали, и рукоплескания потрясли зал. Аплодировали долго, радостно. Владимир Ильич недовольно пожал плечами. Зал гремел. Ленин вытащил из жилетки часы и выразительно потряс их на ладони. Михаил Иванович Калинин старательно позвонил в колокольчик. Делегаты сели. В зал пришла необычной строгости тишина. Блюхер пожалел, что сидит в середине, а не в первом ряду. Подавшись вперед, слушал, боясь пропустить хотя бы одно слово. И невольно думал о том, что кое‑что из сказанного Владимиром Ильичем имеет к нему самое непосредственное отношение.

Ленин говорил: «Прежде всего необходимо, конечно, направить наше приветствие Красной Армии, которая на днях показала еще раз свою доблесть, взяв Владивосток и очистив всю территорию последней из связанных с Советской Россией республик. Я уверен, что выражу общее мнение, если скажу, что мы все здесь приветствуем этот новый подвиг Красной Армии и приветствуем также то, что к окончанию войны сделан шаг, кажется, достаточно решительный: сброшены в море последние силы белогвардейцев. Я думаю, наша Красная Армия надолго нас избавила от всякого возможного повторения натиска белогвардейцев на Россию…»[70]

И в памяти Блюхера всплыли недавние волочаевские дни, промелькнула радостная мысль — созданные им дивизии завершили освобождение Дальнего Востока.

«Мы должны иметь мужество сказать, — продолжал Ленин, — что мы создаем свой аппарат стихийно. Лучшие рабочие шли и брались за самые трудные обязанности и в области военной и в области гражданской, брались сплошь и рядом неправильно, но умели поправляться и работать»[71].

И не без гордости Блюхер подумал о том, что это и о нем сказано. Малограмотный в прошлом солдат по приказу Революции взял на себя труднейшие военные обязанности — стал начальником дивизии, главкомом.

Были ошибки и промахи, но, как говорит Владимир Ильич, умел поправляться и работать.

И еще врезались в память знаменательные слова Ленина: «…мы и добьемся того, чтобы нагнать другие государства с такой быстротой, о которой они и не мечтали»[72].

И на следующий день в газете «Правда» Блюхер нашел и подчеркнул красным карандашом эти зовущие на большую, упорную, напряженную созидательную работу строки. И эту газету Блюхер берег до последних дней своей жизни.

Возвратившись в Петроград, Блюхер выступил с докладами об итогах сессии на собраниях бойцов и командиров 10–й и 11–й стрелковых дивизий.

Комкор уделял большое внимание совершенствованию военных знаний командного состава, от комдивов до взводных включительно. В дивизиях были созданы показные роты, проводившие двухсторонние тактические занятия с учетом опыта гражданской войны.

Комкор Блюхер выступал с лекциями, обобщающими опыт боевых операций.

Постоянно проверяя дивизии, Блюхер особое внимание уделял огневой подготовке и всячески поощрял отличных стрелков. Команда 31–го полка 11–й дивизии в составе Кучеренко, Протопопова, Волошина и Корнеева заняла первое место на всеармейских состязаниях 1923 года.

На сборах в Москве отличилась рота разведчиков Георгия Александровича Вещезерского[73] из 11–й стрелковой дивизии, занявшая первенство по огневой и тактической подготовке в Красной Армии.

Возросшее боевое мастерство продемонстрировали дивизии 1–го стрелкового корпуса на окружных маневрах. На этих учениях 11–я стрелковая дивизия, которой командовал герой гражданской войны Богдан Константинович Колчигин, показала высокое тактическое мастерство и заслуженно получила отличную оценку.

В конце 1923 года Блюхер обратился с просьбой предоставить ему возможность закончить Высшие военные академические курсы. Его ходатайство было удовлетворено, но учиться не пришлось. Блюхера привлекли к работе в высшей военно–морской инспекции, а затем направили на труднейший боевой участок: главным военным советником Национально–революционного правительства Китая.

Блюхер имел весьма поверхностные сведения о Китае. Знал, что на юге страны в провинции Гуандун находится Национально–революционное правительство. Глава правительства и вождь партии гоминдана[74] доктор Сун Ят–сен направил в Советский Союз делегацию, которая ознакомилась с организацией Красной Армии и пригласила группу опытных специалистов для работы в качестве военных советников.

В порту Гуанчжоу, на советском учебном корабле «Боровский», Блюхер встретился с Сун Ят–сеном и представился ему как генерал Галин. (Не мудрствуя, Василий Константинович взял для фамилии усеченное имя своей жены Галины.)

Беседа была продолжительной и весьма полезной для генерала Галина. Сун Ят–сен остался доволен главным военным советником. Разговор подытожил словами:

— Оставайтесь с нами и помогайте своим опытом нашему делу. Я верю вам и уверен в вас[75].

Национально–революционная армия Китая (НРА) только что создавалась. Это была сложная и трудная задача. В решении ее добровольно приняли участие выдающиеся герои гражданской войны: П. А. Павлов, В. К. Путна, А. Я. Лапин, Н. В. Куйбышев, М. В. Сангурский, В. М. Примаков, М. Г. Ефремов и военные специалисты: А. И. Черепанов, Г. И. Гилев, В. Е. Горев, Н. И. Кончиц, И. Я. Зенек, С. Н. Наумов, В. Н. Пантюхов, А. Б. Портненко, Е. В. Тесленко, М. Ф. Куманин, А. Н. Черников, В. А. Степанов, Т. А. Бесчастнов.

Прибыв в Гуанчжоу, Галин собрал сведения о школе Вампу и вызвал к себе военных советников. Все они подготовили обстоятельные доклады и собрались было рапортовать, но главный военный советник сказал:

— Садитесь, товарищи, побеседуем.

Галин поделился своими первыми впечатлениями и неожиданно спросил:

— Скажите, сколько стоит содержание одного курсанта?

Советники переглянулись. Александр Иванович Черепанов ответил за всех:

— Честно говоря, не знаем. В эти вопросы мы не вникали.

— Напрасно. Доктор Сун Ят–сен, беседуя со мной, дважды подчеркнул, что Национально–революционное правительство чрезвычайно бедно, а «союзные» генералы постоянно требуют денег. Сейчас встает вопрос о значительном расширении школы Вампу. И это закономерно — нам нужны преданные новому Китаю командиры. Необходимо точно определить дополнительные средства, а мы, оказывается, не имеем простейших данных для расчетов. Нельзя верить на слово китайским генералам. Они могут и обмануть и предать. Вот почему мы с вами должны во всех деталях знать экономику школы Вампу. Да и не только школы — полка, дивизии, корпуса, за которые отвечаем. Помните, товарищи, каждая боевая операция — это прежде всего математика, тщательный всесторонний расчет и анализ. Свою непоколебимую правоту надо доказывать расчетами, схемами, неопровержимыми фактами, иначе наши советы не будут полноценными.

Галин покатал по столу карандаш, спросил:

— Прав ли я? Может быть, вы не согласны?

— Согласны, товарищ Блюхер…

— Привыкайте — Галин.

— Конечно согласны, цзян–цзюнь[76] Галин, — совсем по–китайски сказал Н. А. Шевалдин. — Только все это нам в новинку.

— Будем привыкать. Встретитесь с трудными, неясными вопросами — обращайтесь ко мне. В любое время дня и ночи. Желаю вам успехов, товарищи гувэни[77].

Трудностей было много. Порой они казались непреодолимыми. Генералы (их было трудно запомнить и еще труднее понять) постоянно ссорились друг с другом, легко клялись в верности доктору Суп Ят–сену и еще легче изменяли ему. Не было высшей военной власти, способной объединить отдельные, пестрые по составу и убеждениям воинские соединения. И Галин поставил перед собой задачу: провести расширенную военную конференцию командного состава и сформировать Военный совет Народно–революционной армии. Сроки созыва конференции неоднократно намечались и откладывались. Сун Ят–сена не было в Гуанчжоу—13 декабря он выехал в Пекин для переговоров о создании центрального правительства Китая. Вопрос удалось решить при помощи видного деятеля гоминдана, вдохновителя левого крыла партии Ляо Чжун–кая. Военная конференция состоялась 22 декабря 1924 года. Главнокомандующим Восточным фронтом избрали командующего Юньнаньской армией генерала Ян Си–мина. Постановили: все воинские части безусловно подчиняются приказам Ян Си–мина.

Через день Галин участвовал на совещании, решившем еще один важный организационный вопрос — был сформирован Военный совет. Генерал Галин вошел в него в качестве военного советника.

В конце декабря Военный совет получил сведения о намерении контрреволюционного генерала Чэнь Цзюнмина «очистить Гуанчжоу от большевистской заразы». Члены Военного совета встревожились и поставили перед генералом Галиным вопрос:

— Как отвести угрозу, нависшую над Гуанчжоу?

Галин ответил кратко:

— Надо организовать контрнаступление лучших соединений Народно–революционной армии. Я рекомендую второму и третьему корпусам юньнаньцев под командованием Фань Ши–шеня составить Северную группу и двигаться по долине реки Дунцзян на Боло — Хэюань — Ухуа — Синин. Центральная группа, в нее войдут гуансийские войска под командованием генерала Лю Чжэнь–хуана, должна овладеть крепостью Вэйчжоу.

— Наиболее сильной должна быть Южная группа, — спокойно продолжал изложение плана Г алии. — Я советовал бы включить в ее состав вторую пехотную дивизию, седьмую отдельную бригаду, отдельный полк Гуанчжоуской армии и два пехотных полка Вампу...

— А кто будет защищать Гуанчжоу? — не выдержал Ян Си–мин.

— Во время похода Гуанчжоу прикроет с севера Хунаньская армия генерала Тань Ян–кая, а с юго–запада— Первый Гуанчжоуский корпус генерала Ляо Хэн–кая.

Чан Кай–ши вскочил, подошел к схеме, усмехнулся:

— Ха, цзян–цзюнь Галин нарисовал Вэйчжоу чуть заметной точкой. Меньше блохи! А ведь это величайшая крепость. За две тысячи лет ее еще ни разу не брали штурмом. — Поднял палец и торжественно повторил: — За две тысячи лет никто не брал Вэйчжоу. Видно, цзян–цзюнь Галин не знает китайскую историю.

Поднялся Ян Си–мин, тоже посмотрел на Вэйчжоу, сокрушенно покачал головой:

— В памяти нашего поколения Вэйчжоу безуспешно штурмовали тридцать восемь раз. Безуспешно! У нас нет артиллерии, способной разрушить неприступные стены Вэйчжоу. Будь я на месте генерала Лю Чжэнь–хуаня, обязательно отказался бы от этой безумной затеи — штурмовать Вэйчжоу.

Генералы зашумели. Галин послушал их, подошел к схеме и красным карандашом обвел Вэйчжоу. Затем громко сказал:

— Мы не будем штурмовать крепость Вэйчжоу. Мы ее обойдем и блокируем одним полком.

Этот вывод был таким неожиданным, что потрясенные генералы несколько минут молчали. Потом заговорили все сразу. Громче всех кричал Чан Кай–ши.

Встал Ляо Чжун–кай, сказал сердито:

— Нам полезно оглянуться и на русскую историю. Генерал Галин брал Перекоп. Уезжая, доктор Сун Ят–сен говорил мне: «В делах военных всецело полагайтесь на опыт нашего друга генерала Галина». План Восточного похода считаю правильным и предлагаю принять. Пока мы спорим, Чэнь Цзюн–мин ворвется в Гуанчжоу.

План Галина приняли.

В тот же день Галин собрал военных советников и изложил план Восточного похода.

— Обстановка весьма благоприятна. На севере идет война между сторонниками английского империализма и прояпонски настроенными генералами. Наши войска поведут наступление в районе, охваченном революционным движением крестьян. Руководят ими коммунисты во главе с товарищем Пэн Баем[78]. Красные пики — наши верные союзники. Я надеюсь на вас, товарищи!

Поход начался 2 февраля и закончился 21 марта 1925 года блестящими победами Народно–революционной армии, освободившей крупный район на побережье Южно–Китайского моря. По далеко не полному подсчету, было захвачено винтовок разных систем 12–13 тысяч, пулеметов—ПО, орудий — 36, патронов разных калибров— 8 миллионов, снарядов— 1500, радиостанций полевых — 3[79].

Генерал Галин, непосредственно участвовавший в осуществлении всех крупных сражений, был доволен итогами Восточного похода. Удалось разбить численно превосходящего противника. Значительно окрепло положение революционного правительства Сун Ят–сена. Жаль, что вождь гоминдана не дожил до этой первой большой победы — умер 12 марта 1925 года в Пекине.

Учитывая боевой опыт первого Восточного похода, генерал Галин разработал план освобождения провинции Гуандун. 1 октября 1925 года войска Народно–революционной армии перешли в наступление. Ожесточенный, затяжной бой разгорелся у знаменитой крепости Вэйчжоу. Командующий Чан Кай–ши струсил. Его начальник штаба заявил военным советникам:

— Никогда еще в истории мясо не пробивало камень.

— Крепость будет взята, — сказал военный советник Александр Иванович Черепанов.

И впервые за многовековую историю крепость Вэйчжоу пала. Ее взяли роты коммунистов 13 октября 1925 года.

К концу года на всей территории провинции Гуандун была установлена власть Национального правительства Китая.

В мае 1926 года пленум Центрального исполнительного комитета гоминдана принял решение о проведении Северного похода, целью которого являлась ликвидация основных сил реакционных милитаристов, объединение всей страны. Главнокомандующим НРА был назначен член ЦК гоминдана, бывший начальник школы комсостава на острове Вампу генерал Чан Кай–ши. Главный военный советник генерал Галин принял на себя всю ответственность за разработку стратегического плана Северной экспедиции и его осуществление. К началу похода Национально–революционная армия была сведена в семь корпусов, насчитывавших в своих рядах около ЮО тысяч человек.

Используя все средства разведки, генерал Галин собрал подробные сведения о противнике. Предстояло решить чрезвычайно трудные боевые задачи: разбить две армии, возглавляемые опытными, имеющими академическое образование генералами У Пей–фу и Сунь Чуань–фаном. Они имели более 270 тысяч хорошо вооруженных и обученных солдат.

Генерал Галин предложил единственно правильное решение — воспользоваться разрозненностью и отсутствием единого командования в лагере противника и разбить противостоящие армии в два этапа. Вначале разгромить главу Чжилийской военной группировки ставленника английского империализма У Пей–Фу и освободить провинции Хунань и Хубей. Завершив эту операцию, перебросить основные силы на восток, нанести поражение самой сильной контрреволюционной армии Сунь Чуань–фана и присоединить к Национально–революционному фронту провинции Цзянси, Фудзянь, Аньхой, Цзянсу, Чжецзян.

Генерал Галин понимал, что только после успешного завершения военных действий на этих двух этапах можно перейти к третьему. Он будет трудным и продолжительным. Пополнив и перегруппировав корпуса, двинуть их на север, вдоль железных дорог Пекин — Ханькоу и Тяньцзинь — Пукоу, и объединиться с Северной армией гоминдана под командованием маршала Фэн Юй–сяна. Вместе будет легче разбить войска других реакционных генералов, взять Пекин и выполнить все заветы Сун Ят–сена по национальному объединению многомиллионного Китая.

Наступила пора напряженнейшей работы. Ни сна ни отдыха. А здесь еще прилипла себоррейная экзема, голова и лицо покрылись зудящими розовато–желтыми пятнами. Врачи вместе с лекарствами предписывают покой, домашний режим. Покой! Придумают тоже. Надо срочно провести расчеты по боевому обеспечению Северной экспедиции, разработать ближайшие задачи и наметить сроки сосредоточения соединений. Галин привлекает к делу вернейших помощников — военных советников. Они могут работать 24 часа в сутки.

И вот план разработан и представлен на утверждение главного штаба НРА. Главком не все понимает, приходится терпеливо растолковывать некоторые вопросы тактики и стратегии. Гора с плеч — план подписан. »

Теперь нужно думать, как провести намеченные операции. Самое страшное — отсутствие уверенности в высшем командном составе. Выпускники школы Вампу могут занимать должности в пределах полка, а комкорами и комдивами числятся старые генералы из помещиков и буржуазии. Все они боятся революционных преобразований в освобожденных районах, ненавидят коммунистов, левых гоминдановцев и сторонников злодейски убитого 20 августа прошлого года Ляо Чжун–кая. Его подстерегли у здания ЦИК гоминдана заговорщики из правого крыла партии. Сорок наемных убийц охотились в этот день за Ляо Чжун–каем. Ими руководил начальник управления общественной безопасности национального правительства правый гоминдановец У Те–чэн. Крупную группу генералов–заговорщиков, поднявших мятеж, удалось ликвидировать в июне 1925 года. Их возглавлял генерал Ян Си–мин, тот самый, что сомневался в успехе первого Восточного похода и считал неприступной крепость Вэйчжоу. Тогда Ян Си–мина поддерживал Чан Кай–ши, самовлюбленный, злопамятный и трусливый генерал, воспитанник японской военной академии. Такого главнокомандующего надо тащить к победе. И, конечно, контролировать каждый шаг, добиваться неукоснительного выполнения каждого пункта плана Северного похода. И все это нужно делать тонко, умело, иначе разделишь печальную участь Ляо Чжун–кая.

В пробковом шлеме, покрытый липкой пахучей мазью, генерал Галин идет вместе с наступающей Национально–революционной армией. Он первым узнает об исходе боя, взвешивает силы, ведет точнейший расчет.

Впереди шла гвардия НРА — отдельный полк Е Тина. В нем 200 отборных бойцов — коммунисты и революционная молодежь. В неравных схватках полк получил почетное имя — Железный.

Отдельный полк выбил врага из Чжучжоу и Лилина, открыл путь к победам всей армии.

Теряя одну позицию за другой, генерал У Пей–фу решил задержать атакующих на выгодных оборонительных рубежах у станции Денсичао и сосредоточил главные силы.

Генерал Галин допросил пленных и выяснил, что у Денсичао противник имеет не менее двенадцати полков пехоты полного состава. Народно–революционная армия могла ввести в бой на этом направлении только шесть полков. Галин решил атаковать Денсичао и доложил свой план главнокомандующему. Чан Кай–ши выслушал молча и категорически заявил:

— Силы неравные. Нам не взять Денсичао.

— Возьмем! — сказал Галин.

— Вы будете отвечать за поражение.

— Ответственности никогда не боялся и не боюсь, — скупо улыбнулся Блюхер. — Наши полки верны знамени Сун Ят–сена. Они должны победить.

Яростный бой продолжался 23 часа и завершился рукопашной схваткой. Оборонительные рубежи у Денсичао были прорваны. Свыше 5 тысяч солдат сдались в плен.

Генерал У Пей–фу торопливо отвел уцелевшие части на новый, сильно укрепленный оборонительный рубеж между озерами Лянцзи и Хуантин.

Военный советник Галин внимательно изучил местность. Перебежчики и местные жители охотно рассказывали цзян–цзюну, что там, в междуозерье, вся земля ископана и обгорожена проволокой. Окопы рыли китайцы, а учили их японские инструкторы.

Галин задумался. Нужно прорвать три линии траншей, обнесенные проволочными заборами. Атакующие пойдут по ровной открытой местности в знойный изнурительный день. Воюют только днем. А почему бы не перейти в наступление ночью? Внезапно. Без единого выстрела.

Доложил главкому, и тот согласился.

В ночь на 30 августа 1926 года кантонцы атаковали позиции противника. Внезапность помогла прорвать все три линии вражеской обороны. Отбили четыре контратаки. На рассвете части Народно–революционной армии вступили в города Ханьян и Ханкоу.

У Пей–фу не сдавался. У него был еще один сильнейший узел обороны — первоклассная крепость Учан.

Кантонцы осадили крепость. Гарнизон защищался с упорством смертников. Несколько атак было отбито с крупными потерями. Неудачи сломили главкома. В штабном вагоне Чан Кай–ши расплакался. По–мальчишески растирал маленькими кулачками слезы. Узкие плечи подпрыгивали.

— Все кончено… Все пропало… Надо уходить в Кантон[80].

Генерал Галин, с трудом сдерживая раздражение, думал о том, как унять, привести в себя всхлипывающего главнокомандующего. Ведь он может повернуть назад войска и оставить с таким трудом отвоеванные районы.

Галин вызвал военных советников Никитина, Теруни, Сергеева. Вместе обсудили вопросы взаимодействия артиллерии и авиации.

Сергеев пообещал:

— Мы с Кравцовым сами пойдем на бомбежку. На «бреющем» не промахнемся.

Для штурма крепостных стен были заготовлены легкие бамбуковые лестницы.

10 октября 1926 года неприступный Учан был взят.

Теперь представилась возможность сосредоточить силы против генерала Сунь Чуань–фана.

— Через неделю я буду в Наньчане.

Армия Сунь Чуань–фана была хорошо вооружена и отличалась упорством и самоотверженностью. Два наступления частей НРА были отбиты с крупными потерями. Особое внимание было уделено вопросам взаимодействия соединений. Галин подчеркивал, что нужно избегать направления больших сил в лоб укрепленных позиций противника, а искать решение в обходе их и в фланговых ударах. В конце октября Народно–революционная армия приступила к выполнению плана Галина.

15 ноября Галин донес: «…Армии Суня и собственно цзянсийским войскам окончательное поражение нанесено 5 ноября. Отброшенные на озеро с железной дороги, окруженные с юга и севера, остатки войск разоружены 9–го. По данным на 9–е, взято около 40 000 винтовок, несколько десятков орудий и много пулеметов… Район Цзюцзяна и Наньчана запружен пленными, число коих превышает 40 000»[81].

Войска НРА вступили в провинцию Аньхуэй и в конце ноября освободили ее главный город Аньцин.

Остатки разбитых армий милитаристов отошли к Шанхаю и Нанкину.

21 марта 1927 года восстал рабочий Шанхай. На следующий день в город вошли войска Национально-революционной армии.

24 марта был освобожден Нанкин.

Это была последняя победа Национального правительства Китая, основанного на союзе коммунистов и левых гоминдановцев.

Невиданный размах революционного движения в полуколониальном Китае испугал империалистов. Они с моря обстреляли Нанкин и ввели более 20 тысяч солдат в Шанхай. Они приняли все меры к тому, чтобы изнутри взорвать Национальный фронт. И это им удалось сделать без особого труда. Они купили за 60 миллионов юаней бывшего маклера Чан Кай–ши. 12 апреля главком НРА совершил контрреволюционный переворот и залил Шанхай кровью революционных рабочих.

Генерал Галин и другие советские военные советники оказались вынужденными оставить Китай, за национальную свободу и независимость которого они сражались три с половиной года.

С глубокой болью в сердце покидал Учан генерал Галин. Трудно было смириться с мыслью, что все завоевания народа преданы и проданы. Изменниками раздергана по частям сильная, закаленная в жестоких сражениях 150–тысячная Народно–революционная армия. Только одна 24–я отдельная, народом прозванная Железной, дивизия коммуниста Е Тина осталась верна китайской революции.

Напряженная, опасная работа в Китае тяжело отразилась на здоровье Галина–Блюхера. Мучила распространившаяся по всему телу себоррейная экзема. Резко повысилось кровяное давление. Врачи установили остро выраженную неврастению.

Пройдя курс лечения, Блюхер был назначен помощником командующего войсками Украинского военного округа. На этой должности Блюхер продержался недолго: год и два месяца. В начале августа 1929 года его срочно вызвали в Реввоенсовет Республики. Нарком сообщил:

— Вы назначены на пост командующего вновь организуемой Особой Дальневосточной армии. Вы хорошо знаете край и приграничных соседей. Наведите должный порядок на границе.

И сразу в памяти всплыли тревожные события последних дней: захват Китайско–Восточной железной дороги (КВЖД), аресты советских граждан, бандитские вылазки беломаньчжур в районе Никольск–Уссурийского. Обо всем этом писалось в газетах. Как и все, читал и возмущался. А теперь надо создавать армию, способную нанести ответный удар провокаторам войны. Приказ Реввоенсовета краток и категоричен: «Товарищу Блюхеру немедленно вступить в исполнение своих обязанностей». Вот как неожиданно оборвалась мирная жизнь.

Оставив семью в Москве, Блюхер выехал в Хабаровск. В предельно короткий срок при нем была создана армия, приведены части в боевой порядок и подтянуты к границе. А на границе пахло порохом. Недобитые в гражданскую войну белогвардейцы обстреливали советских пограничников и рыбаков, нападали на заставы и склады. 10 сентября из устья реки Сунгари китайцы выпустили плавучие мины. Их вовремя обнаружили и выловили моряки Амурской военной флотилии.

Многочисленные попытки Советского правительства урегулировать конфликт на КВЖД дипломатическими переговорами были отклонены Чан Кай–ши и Чжан Сюэ–ляном.

И Страна Советов приказала командарму Блюхеру дать отпор.

Отпор! Это слово облетело приграничные части и вошло в песню:

И ребята просили рассказать про штурмовые ночи Спасска, волочаевские дни. И командарм рассказывал. И пели про Каховку. И снова рассказывал.

Высадились на глухом, таежном берегу. Комары летали тучами. Лезли в глаза, уши, рот. Как укусят — волдырь. Поставили палатки. Днем — терпимо, вечером — холодно. Вырыли первые землянки. Кто‑то поставил щит: «Копай город».

Копай город! Сражайся с вековой тайгой. 12 июня командарм Блюхер вместе с лучшими рабочими А. Смо–родовым и И. Дурневым положили первые кирпичи в городе, названном Комсомольск–иа–Амуре.

— Гфрод‑то город, а жить некому, — покачал головой Смородов. — Плохо у нас с жителями на Дальнем Востоке. Уж больно он дальний.

— Да, людей у нас мало. Это самый большой недостаток нашего края. Надо обратиться с призывом ко всем комсомольцам, ко всей молодежи Советского Союза: приезжайте строить Комсомольск, ставить фабрики и заводы. Дальнему Востоку нужны рабочие руки.

И призыв был брошен. Добровольцы поехали покорять тайгу.

Блюхер радовался эшелонам, везущим бетонщиков и каменщиков, судостроителей и металлургов, чернорабочих и ученых.

На берегу Уссури заложили город Лесозавод. В нем вырос крупнейший в крае лесокомбинат. Диверсанты сожгли его. Строители поставили новый лесокомбинат.

На большой карте Дальнего Востока командарм ставил алые флажки: отмечал новые поселки, станции, города. Только на одной золотой Колыме выросли: Магадан, Ягодный.

Фронт строительных работ расширялся. К командарму приходили с просьбами:

— Засыпаемся, Василий Константинович. В сроки не уложимся, если не поможете. Придумайте что‑нибудь. Помогите.

А что придумаешь? Снять полк с занятий и послать на прорыв? А осенью приедут из Москвы строгие поверяющие и поставят воинам–труженикам неудовлетворительные оценки. Это не помощь, а обман государства.

Надо вербовать строителей из числа демобилизующихся красноармейцев. И командарм часто напоминает об этом политработникам. И сам, выезжая в части, беседует по душам с бойцами, уходящими в запас. Слушают внимательно и вроде согласны, а когда спросишь: «Кто останется здесь, на Дальнем Востоке?» — молчат, переглядываются. Иногда признаются честно:

— Останешься, а как жить? Дело молодое, а невесты нет. А на родине ждут. Письма пишут.

И они правы. Невест нет, а значит, и жен не будет. И семьи не будет.

Да, Дальнему Востоку нужны женщины. Их надо приглашать сюда, звать. И командарм Блюхер посоветовал жене командира полка Валентине Хетагуровой:

— Сделайте доброе дело, обратитесь с призывом к девушкам густо населенных центральных районов: пусть приезжают на Дальний Восток. Не спешите. Подумайте над каждым словом.

Через несколько дней Валентина Хетагурова показала свое письмо командарму. Василий Константинович прочел, одобрил:

— Все правильно. И от сердца. Пошлем в печать.

Письмо Валентины Хетагуровой стало известно всей стране:

Девушки откликнулись на письмо Валентины Хетагуровой и поехали на Дальний Восток…

Выступая 8 февраля 1934 года на XVII съезде партии, командарм Блюхер, используя неопровержимые факты, показал, как японские империалисты, захватившие Маньчжурию, готовятся к нападению на Советский Союз.

— Все, что мы делаем на Дальнем Востоке, — говорил Блюхер, — подчинено только обороне наших дальневосточных границ, в то время как мероприятия японского командования преследуют цели нападения. Мы делаем все для обороны, они — все для нападения. В этом коренное различие.

И когда я сегодня вам докладываю от имени армии, что мы Советского Дальнего Востока не отдадим, то в этом моя уверенность покоится не только на мощи Красной Армии, не только на ее техническом оснащении, не только на личном составе, преданном делу Революции и нашей партии, но и на огромном изменении хозяйственного лица самого края.

В первую пятилетку мы вложили в Дальневосточный край больше средств, чем вложило за все время своего существования царское правительство; вторая пятилетка для Дальневосточного края является громадной программой социалистической индустриализации этой окраины.

Командарм заверил делегатов съезда:

— Весь личный состав Дальневосточной армии понимает ту огромную долю ответственности, которая падает на него в сложившейся на Дальнем Востоке обстановке.

Понимая это, мы начали текущий учебный год с твердым решением добросовестно и честно в кратчайшие сроки овладеть военным делом, овладеть огромной техникой, которую дали нам партия и страна.

Партийные и комсомольские кадры нашей Дальневосточной армии упорно борются сами и ведут за собой массы бойцов за лучшие показатели в боевой подготовке.

Вся армия поставила перед собой задачу быть всегда готовой, быть начеку[88].

«Всегда быть начеку! Держать армию в постоянной боевой готовности!» — об этом строго напоминал командирам, политработникам и бойцам Блюхер и осуществлению этой задачи отдавал все силы и знания. Всего себя.

Каждый учебный год начинался лозунгом: «Сделать ОКДВА передовым округом в РККА!»

Это была трудная задача. Армия должна была не только изучать военное дело, но и строить казармы, гаражи, ангары, доты и дзоты. Приходилось часто посылать команды на сельскохозяйственные работы. Василий Константинович никак не мог примириться с глубоким отставанием колхозов и совхозов Дальнего Востока. «Земли много, земля плодородная, а сами себя снабдить хлебом и кормами не можем. Все тащим из центральных районов России, забиваем железную дорогу невыгодными, излишними перевозками». И командарм внимательно следил за развитием колхозного производства, радовался успехам, помогал советом. Успехи артели «Труд красноармейца», созданной бывшими бойцами–дальневосточниками, командарм пропагандировал специальным письмом–обращением ко всем колхозникам Восточной Сибири: «Ваши победы на фронте сева будут новой глыбой цемента, закрепляющей величайшие победы первой пятилетки, фундамента бесклассового социалистического общества и его обороны.

Реввоенсовет решил вручить ваше знамя лучшей части армии и дать знамя ОКДВА, знамя учебно–боевых побед особому лучшему передовому колхозу края, по–большевистски выполнившему и перевыполнившему планы весеннего сева»[89].

Командарм Блюхер, несмотря на свою чрезвычайную занятость, участвовал в первом краевом слете колхозников–ударников в июле 1934 года. Обращаясь к делегатам, командарм сказал о главном, что его давно уже волновало:

— Мы должны превратить наш Дальневосточный край в производящий. В край, который имеет собственное сено, овощи, картофель, зерно и мясо. Земля богатейшая. Земля наша может родить все необходимые сельскохозяйственные продукты. А пока мы везем их из других областей за тысячи километров. Правильно ли я говорю, товарищи?

— Верно, товарищ командарм.

— Земли хватает. Знай трудись, — ответили делегаты.

— Так давайте, товарищи, больше соберем хлеба, овощей, картофеля, сена, чтобы в будущем году не завозить в край ни одной тонны и освободить нашу Уссурийскую дорогу для перевозки оборудования, материалов для наших новостроек и заводов и промтоваров для рабочих и колхозников. Беретесь за это, товарищи?

И командарм услышал в ответ:

— Беремся! — И аплодисменты, дружные и громкие.

В полный голос, твердо и решительно командарм заявил:

— Если враг нападет на нашу страну, Красная Армия готова к бою. Но будьте и вы готовы к защите своего социалистического Отечества так же, как Красная Армия. Это значит — ни одного потерянного зерна на уборке, здоровые, крепкие кони, больше хлеба, овощей, картофеля, сена[90].

Побеседовав с колхозниками, Василий Константинович идет к красноармейцам. Он любит их и всех считает земляками.

— Ну как живете, земляки? Как вас кормят, поят, одевают? Всем ли довольны? Какие у вас претензии ко мне?

— Живем хорошо! Всем довольны. Сыты, одеты.

— Значит, ко мне претензий нет. Хорошо. А теперь я посмотрю, как вы учитесь, готовы ли защищать родную землю. И тогда скажу, есть ли у меня к вам претензии.

И командарм не спеша обходит учебные классы, спортивный городок, плотно утоптанный тяжелыми солдатскими сапогами плац, где проводятся строевые занятия. И обязательно побывает на стрельбище. Сам проверит расстояние до мишеней и заставит заменить их, если не соответствуют размерам или покрашены не в зеленый, а в какой‑то другой, явно не защитный цвет. И обязательно поблагодарит, наградит лучших стрелков. И, конечно, не забудет зайти в столовую. Отведает щей и каши и оставит отзыв в книге пробы пищи.

Вечером командарм собирает младших командиров и беседует с ними о том, как быстрее и лучше изжить недостатки.

У командарма хорошая память на передовых людей. Лучших ударников боевой подготовки он вызывает в Хабаровск на армейское совещание. Они рассказывают, как добились успехов. Их слушают члены Военного совета, начальники служб, работники политуправления. И непременно корреспонденты армейской газеты «Тревога». Опыт лучших должен быть достоянием всего личного состава Особой Краснознаменной.

Командарм награждает участников месячным окладом содержания. Фамилии занесенных в Колонну почета сообщаются Народному комиссару обороны.

И это становится доброй традицией.

В армии проводятся соревнования — на лучший полк, дивизию, корпус, группу войск. Итоги социалистического соревнования подводятся на тактических занятиях и инспекторской проверке.

22 сентября 1935 года в Красной Армии было введено высшее воинское звание — Маршал Советского Союза, и одним из первых в стране 20 ноября 1935 года это звание получил В. К. Блюхер. Вместе с ним удостоились этого звания К. Е. Ворошилов, С. М. Буденный, М. Н. Тухачевский, А. Н. Егоров.

Командарм Блюхер планирует маневры в разное время года, в условиях, максимально приближенных к боевой обстановке.

Крупными общевойсковыми маневрами в марте 1936 года командарм руководил лично. Они проводились в Приморье, в трудно проходимой горно–лесистой местности.

Накануне учений Блюхер выехал в штаб командующего Приморской группой войск И. Ф. Федько. Поздоровался, неожиданно спросил:

— А что ж без орденов?

Иван Федорович посмотрел на грудь командарма: шесть орденов лежат плотно, как впаяны, —смутился:

— Да ведь не на парад собираюсь, на учения.

— А это больше, торжественнее, чем парад. Будешь все время с бойцами. Пусть видят, какой у них командующий. А теперь давай побеседуем о главном. Обмороженные будут?

— Морозы сильные. Бездорожье. Глубокий снег. На сотни верст нет жилья, — загибая пальцы, перечислил Федько и решительно подытожил: — Обмороженных не будет, товарищ командарм.

— Гарантируешь?

— Всех обеспечили теплым бельем, валенками, полушубками. Дадим горячую пищу. И духовную пищу дадим— весь политаппарат на ногах.

— Это хорошо! А чрезвычайные происшествия будут?

Федько подумал, сказал не очень уверенно:

— Установка командарма — действовать, как в бою.

— Только так.

— Несчастные случаи могут быть, но мы постараемся их не иметь.

— Чрезвычайных происшествий в армии много. Они портят все наши показатели. А теперь займемся планами учений.

…Бойцы и командиры выдержали труднейший экзамен. Все части действовали слаженно и умело. Тактические задачи выполнили успешно.

Командарм Блюхер поблагодарил командующего Приморской группой войск Ивана Федоровича Федько за успехи в боевой и политической подготовке частей и подразделений.

В приказе командарма, подытоживающем маневры, отмечалось: «Зимние тактические учения войск Приморской группы, проведенные в горно–лесистой местности, войдут в историю боевой учебы ОКДВА как одно из крупных и поучительных достижений. Ни бездорожье, ни крутые сопки, ни лесная чаща, ни глубокий снег не смогли сдержать боевого порыва войск. Последний день учений был особенно трудным. Дикая метель, холодный резкий ветер, обильный снегопад намного увеличили и без того большие трудности. Но и в этих условиях, при ночевках вне населенных пунктов, в лесу и сопках все бойцы и командиры показали высокую способность вести бой в столь сложной обстановке, проявили исключительную выдержку, твердость характера, силу воли, героизм и отвагу»[91].

Командарм Блюхер объявил всем бойцам, командирам и политработникам, участвовавшим в маневрах, благодарность и приказал внимательно и всесторонне изучить опыт Приморской группы в других соединениях ОКДВА.

В дни, когда проходили тактические учения, японский вооруженный отряд перешел границу в Приморье и открыл стрельбу по советским пограничникам. После недолгой, но жаркой схватки налетчики бежали за границу, оставив двух убитых. Через несколько часов японцы снова ринулись в наступление и, прикрываясь сильным пулеметным огнем, заняли высоту Безымянную.

Подоспевшими подкреплениями захватчики были сброшены с высоты.

Служба на границе стала тревожной и опасной.

В конце ноября 1936 года батальон японо–маньчжурских войск вторгся на советскую землю у озера Ханко. И снова бандиты были разгромлены. Пал смертью храбрых пулеметчик Семен Лагода. На боевом посту его заменил браг Иван. Из Ульяновской области приехали в ОКДВА братья Михеевы. Сложился танковый экипаж, в который вошли Владимир, Иван, Федор и Павел Михеевы. По приглашению командарма Блюхера на Дальний Восток переселился глава дружной, замечательной, беспредельно преданной Родине семьи Дмитрий Федорович Михеев.

С глубоким волнением читал маршал Блюхер письмо отца девяти сыновей — патриотов:

Красным карандашом маршал подчеркнул слова: «приехал со всем семейством». Это очень хорошо, когда прибывают всем семейством. Значит не на сезон, а на всю жизнь. Об этом надо и говорить и писать в газетах. Пусть едут новоселы семьями на Дальний Восток. Конечно, дело это не простое. Разные люди, разные характеры. Могут быть и разлады. И невольно Василий Константинович вспомнил свою жену Галину Павловну. После длительной, крайне тяжелой китайской разлуки и ссор, связанных с переездом на Дальний Восток, его первая семья распалась. У Галины Павловны осталась дочь Зоя, а к нему перешел сын Всеволод. Однако и Зоя постоянно приезжала на каникулы к отцу, и он любил ее и заботился о ней так же, как и о других детях. И всегда требовал, чтобы она писала ему о том, как занимается в школе, выполняет поручения в пионерском отряде, помогает дома матери. В Хабаровске Василий Константинович женился на Глафире Лукиничне Безверховой. Родилась дочка Вайра. Василий Константинович радовался, что в семье все учатся: жена в медицинском институте, сын Всеволод и приемная дочь Катя в школе и сам он повышает теоретические знания, читает военную литературу, обстоятельно изучает историю войн на Дальнем Востоке, боевой опыт японской армии…

Во второй половине июля 1938 года произошел конфликт на границе у высот Заозерной и Безымянной у озера Хасан. Японская армия, захватившая Маньчжурию, готовилась к нападению на Советский Союз. С высот у Хасана просматривалось побережье от Посьета до Владивостока. С Заозерной и Безымянной можно было обстреливать обширную равнину, прилегающую к побережью.

Рано утром 29 июля два японских отряда внезапно напали на отделение советских пограничников и захватили высоту Безымянную. Подоспела рота старшего лейтенанта Дорофея Тимофеевича Левченко. После ожесточенной схватки захватчики были выбиты с советской земли.

Через день японцы, открыв артиллерийский огонь, после ожесточенного боя крупными силами захватили Заозерную и Безымянную.

31 июля маршал Блюхер приказал: «Немедленно всю 40–ю стрелковую дивизию сосредоточить в районе Сандоканцза, Заречье, с основной задачей — восстановить положение в районе высоты Заозерной, в пределах нашей границы и оперативного обеспечения коммуникаций и сообщения между Новокиевском и Сандоканцза со стороны Малой Савеловки»[92].

Этим же приказом к озеру Хасан были двинуты части 32–й стрелковой дивизии и 2–й мехбригады.

Начальника штаба фронта Г. М. Штерна и бригадного комиссара Ф. А. Семеновского с группой командиров маршал Блюхер немедленно направил на самолете в район конфликта.

Обстановку чрезвычайно осложнили непрерывные ливневые дожди. Вода залила дороги. Продукты и боеприпасы приходилось подвозить на лодках.

Разбросанные по дальним гарнизонам, части сосредоточивались с большим опозданием. Охваченный глубокой тревогой, 2 августа В. К. Блюхер вылетел в район боевых действий.

Изучив обстановку, маршал понял, что для освобождения занятой противником территории необходимо сосредоточить крупные войсковые силы. Атаковать придется в лоб. Высоты и озера исключают возможность маневрирования. 3 августа Блюхер принял решение создать ударный стрелковый корпус, в который кроме 32–й и 40–й стрелковых дивизий ввести 2–ю мехбригаду, 59–й погранотряд и подразделение специальных войск и авиации.

Нужно было сосредоточить руководство боевыми операциями в одних руках, и маршал приказал: «Командование ударным корпусом возлагаю на начальника штаба Краснознаменного Дальневосточного фронта комкора Штерна и комиссара штаба фронта бригадного комиссара Семеновского»[93].

Для быстрейшей переброски войск и боеприпасов в район боев маршал Блюхер привлек корабли Тихоокеанского военного и торгового флота. В район наводнения вышли лодки местных рыбаков.

Накануне наступления маршал связался с командиром авиационной группы комбригом П. В. Рычаговым и предупредил:

— От действий авиации всецело зависит успех пехоты. Надо смести с земли вражеские укрепления.

5 августа Блюхер проверил готовность частей и соединений к штурму высот и приказал Штерну 6 августа перейти в наступление.

Накануне боя во всех подразделениях были проведены партийные собрания и митинги. Красноармейцы подавали заявления, в которых была единая мысль: «Прошу принять в Коммунистическую партию. Хочу сражаться за Родину коммунистом».

На рассвете 6 августа атакующие вышли на исходные позиции. Первый удар должна была нанести авиация, но погода выдалась плохая, густой туман долго висел над озерами. И вот наконец в 16 часов Блюхер получил долгожданную весть от комбрига Рычагова — приступаем к выполнению задания.

Маршал с волнением следил, как волнами шли на высоты и сбрасывали бомбы самолеты. В воздухе 216 тяжелых боевых машин. Огромное нетающее облако дыма и пыли навалилось на Заозерную и Безымянную.

Более часа по траншеям врага била артиллерия.

«Теперь решающее слово за пехотой, — напряженно наблюдая за полем боя, думал маршал. — Проход на высоту узкий. Сумеют ли танки Панфилова пробить дорогу к победе?»

В 17 часов командир 2–й механизированной бригады А. П. Панфилов преодолел полосу вражеского огня и зацепился за высоту Заозерную. За танками шли красноармейцы 118–го стрелкового полка. Впереди атакующих, взметнув над головой полковое Знамя, бежал секретарь партбюро Иван Николаевич Машляк. Раненный в голову и плечо, герой не покинул поле боя. Бойцы ворвались на высоту Заозерную.

— Над Заозерной — Красный флаг Советского Союза, — доложил Штерн маршалу Блюхеру.

— Закрепляйтесь на высоте. Подбрасывайте резервы. Заозерную удержать любой ценой.

Японское командование бросило в контратаку свежие силы. Комиссар 40–й дивизии Иванченко и начальник политотдела Полушкин, собрав резервы, повели бойцов в атаку. Штыками и гранатами красноармейцы снова сбросили врагов с высоты.

Четыре дня, не умолкая, длился бой у озера Хасан и закончился разгромом отборных японских частей.

10 августа посол Японии в Москве Сигемицу явился в Наркоминдел СССР и от имени своего правительства предложил начать мирные переговоры.

11 августа в полдень боевые действия у озера Хасан были прекращены.

Советская Родина отметила массовый героизм своих сыновей. На Знамени 40–й стрелковой дивизии появился орден Ленина. 32–я стрелковая и Посьетский погранотряд были награждены орденом Красного Знамени. За храбрость и воинское мастерство 26 бойцов и командиров удостоились звания Героя Советского Союза. Орденами и медалями было награждено 6523 участника битвы.

Вскоре Блюхера вызвали в Москву.

В ночь перед отъездом Блюхер не мог уснуть. Думал, зачем вызывают. Ведь недавно был в Москве. Отчитаться за Хасанскую операцию? Посылались подробнейшие донесения. Мехлис был, все видел, все слышал.

На рассвете тихонько вышел из дому. Может, в парке, на свежем воздухе, пройдет головная боль. Хорошо, что все еще спят. Никто не мешает думать о недавнем прошлом и о завтрашнем дне. И о том, что нужно взять в Москву. И о неотложных, важных делах. Сколько их было и сколько их будет… Вот недавно в кабинет заходил замечательный геолог–разведчик Василий Захарович Скороход и доказывал, что на территории Хабаровского края есть месторождения нефти. Подумать только, своя нефть! Неужели нефть так близко — у реки Тыллар? Скороход вытащил бутылочку, наполненную темной загустевающей жидкостью, сказал торжествующе:

— Вот она, нефть Тыллара. Есть нефть на Алдае. И на Лене. Дальний Восток — кладовая бесценных даров природы. Только надо их отыскать и взять… Нужна хорошо оснащенная экспедиция.

Ну как не помочь такому человеку! Выделил военных топографов, обмундирование, снаряжение, оружие, продовольствие. Только ищите! Потом подключил авиацию для переброски разведывательных партий в район Маи. Ищут. И найдут.

Тяжело. Очень тяжело на сердце. Кругом аресты. Многие боевые друзья уже в тюрьмах. Их теперь называют не иначе как «враги народа». Блюхер чувствовал себя виноватым и никак не мог приостановить репрессии. И ноет спина. Это дают о себе знать вестники тяжелых потрясений — старые раны. Сейчас бы оформить отпуск, взять семью, ребятишек и закатиться в Барщинку. Только там никого не осталось. Мама умерла здесь, в Хабаровске. На кладбище в селе Георгиевском покоится отец. Осиротел Василий Константинович. Маму очень жалко. Сколько раз приезжал к ней чуть живой. И она спасала, ставила на ноги.

С трудом встал, побрел домой. Встретила взволнованная, плачущая жена:

— Ну куда ты пропал: я всего надумалась.

— А ты о плохом не думай. Все будет хорошо, Рафушка. Я сразу тебе сообщу. Пришлю телеграмму. Помогай Всеволоду учиться. Пошли деньги Зое, пусть купит зимнее пальто. Береги Василина. Красавец мужчина растет. Весь в тебя.

— Всего полгода. Еще не поймешь, на кого похож. Глаза‑то твои: синие–синие. Значит, едешь сегодня?

— Да, ты не провожай. И без того грустно.

— Только ты сразу телеграфируй. Я буду очень ждать.

— Ладно, ладно. Не расстраивайся зря.

В дороге Блюхер почти не спал. Сидел у окна и смотрел, смотрел на знакомые поселки, станции, города. Прощался с родным Дальним Востоком. На остановках почти не выходил из вагона. И все‑таки не вытерпел, вылез за Байкалом подышать хвоей и сразу же попал в окружение. Толпа! Никого не знаешь, а всем знаком.

— Василий Константинович! Как там на границе?

— Куда едете, товарищ маршал? Надолго ли?

А один бородач с орденом Красного Знамени на пиджаке подошел вплотную и сокрушенно покачал головой:

— Худо выглядишь, Василий Константинович. Как будто выжали тебя. Какой‑то серый весь. Береги себя, обязательно береги…

В Москве Блюхер выступил с обстоятельным и содержательным докладом на Главном военном совете об итогах боевых действий войск Дальневосточного фронта на Хасане. Критика была односторонней, грубой.

Нарком обороны Ворошилов сообщил Блюхеру, что он отозван в распоряжение Реввоенсовета и, пока не подобрали достойной маршальского звания должности, можно отдохнуть и подлечиться в Сочи.

Василий Константинович послал жене телеграмму: «Хабаровск больше не вернусь. Срочно собирайтесь всей семьей в Москву. Готовность к выезду телеграфьте. Со здоровьем очень плохо. Привет Павлу. Вась».

После долгого раздумья решил вызвать и брата Павла, который служил в одной из летных частей Дальневосточного фронта. Василий Константинович любил своего единственного брата. Перед смертью мать просила:

— Васенька, ты человек крупный. Присмотри за Павликом и в обиду его не давай.

А Павел к этому времени уже окончил авиационное училище и стал одним из лучших командиров воздушных сил Краснознаменной Дальневосточной.

Старший брат постоянно помогал младшему и сейчас очень хотелось побыть и отдохнуть вместе. Василий Константинович тревожился за свою новую семью. С ней прожил уже шесть лет. И сейчас ждал жену, Всеволода, Вайру, Василина и дочь умершей сестры Александры — Нину.

Наконец приехала жена, и можно было уехать в Сочи.

Перед отъездом Василий Константинович достал две пачки денег, сбереженных за несколько лет, посоветовал:

— Рафушка, сходи положи на сберегательную книжку. На свое имя.

— А зачем?

— На всякий случай. Только ты, пожалуйста, не хмурься, не расстраивайся. Последний мой доклад резко критиковали. Сталин прежде за меня заступался, а на этот раз промолчал. Запомни одно и скажи детям, если понадобится: я был всегда честным человеком. Всегда и везде был большевиком ленинской школы. Понимаешь, ленинской! И что бы со мной ни случилось, меня оправдает история.

Вместе с Василием Константиновичем в Сочи выехал брат Павел с семьей.

Отдыхали месяц. А 22 октября Василия Константиновича арестовали. Утром он пришел на кухню к жене. Она только что покормила Василина. Малыш был доволен, смеялся, показывая четыре крупных зуба. Василий Константинович подошел к сыну, двумя пальцами пощекотал ему упругий живот, сказал улыбаясь:

— Сыт и доволен. Да он в штаны влез. Первые штаны. Синеглазый мой, красивый мужчина.

— Ты плохо выглядишь, Вася, — сказала Глафира Лукинична. — Приляг, отдохни немножко.

— Вот полюбуюсь на вас и полежу.

И только прилег, пришли четверо в черных гражданских костюмах и арестовали.

Арестовали и жену. И брата Павла с семьей.