«Распродажа автомашин!» — мелькали, кричали, кувыркались разноцветные огненные буквы, то появляясь, то исчезая в ослепительной сутолоке реклам. Нейлон, виски, холодильники, зубные щетки слились в сияющий, огненный хоровод и оттеснили бездонную шапку южного, но какого-то тусклого, беззвездного неба. Карабкаясь через головы друг друга, рекламные мужчины и женщины с неоновыми улыбками предлагали друг другу новейшие, моднейшие товары…

Публика на них не смотрела. Взоры всех были прикованы к черному квадрату бассейна для водного поло. Но и там струилось в меткой ряби навязчивое «Распродажа автомашин, распродажа автомашин…»

Раздались первые нерешительные свистки, кто-то горласто крикнул: «Время!» На крупных решетчатых мачтах, увитых рекламой подтяжек фирмы «Братья и сыновья» (амортизируют падение со второго этажа), вспыхнули прожекторы.

Через кристально чистую, не подкрашенную воду стало видно дно, усеянное монетами и камушками. Заглушая шум толпы, из репродукторов вырвался голос очередной звезды эфира. В заученном любовном томлении певица призывала кого-то вернуться, а толпа свистела, требуя начинать матч. Наконец на белом помосте, возвышавшемся над серединой бассейна, появились судья и члены жюри.

— Внимание! — голос диктора прервал на полуслове охрипшую певицу. — Начинаем сенсационный, уникальный, невиданный матч водного поло: команда морских львов против команды дельфинов.

Стотысячный рев заглушил на мгновение голос диктора.

— Главный тренер и научный руководитель команд, — продолжал, захлебываясь, диктор, — известнейший зоолог профессор Ренуар!

Рядом с судьей встал благообразный седоватый джентльмен в вечернем костюме. Он театрально раскланивался и пожимал кому-то руки в воздушном приветствии. Глаза слепили вспышки блицев неугомонных фоторепортеров, но профессор продолжал кланяться, отлично понимая важность рекламы в ответственный день возникновения нового вида спорта.

Ставки на морских львов росли. Еще вчера барышники принимали два к одному за львов, но здесь, на трибунах, разноречивые слухи окончательно подорвали репутацию дельфинов, и ставки изменялись, они достигали уже четырех к одному.

Шум постепенно затихал. Крутые трибуны мерцали огоньками сигарет и напоминали темную громаду ночного города, когда к нему подлетаешь на самолете. Седоватый дымок тянулся по рядам и исчезал в бесчисленных огненных спиралях реклам.

Но вот профессор взмахнул рукой, открылись специально для этого матча сделанные шлюзы, и две команды выплыли на поле, вспенивая воду сильными ударами хвостов и ластов.

Произошла небольшая заминка. Вратарь львов долго не хотел занимать свой скучный пост и пытался выскочить на середину поля. А дельфины почти всей командой сгрудились у ворот и о чем-то оживленно «совещались». Лишь капитан, которого можно было отличить по ярко-белой полосе на голове, отправился на разминку и разведку вражеских ворот. Тренеры повелительными окриками привели команды в порядок, игроки замерли двумя полукругами в центре поля, резкий свисток судьи — и мяч упал в воду.

Пользуясь преимуществом в скорости, к нему буквально подлетел капитан дельфинов и в красивом броске, выскочив из воды на целый корпус, послал мяч на территорию львов. Матч начался!

Первые две минуты дельфины яростно атаковали. Три раза они били по воротам неточно. Наконец мячом завладел капитан львов, огромный увалень с красной ленточкой на шее. Он легко подхватил мяч на нос и, ловко балансируя, бросился под охраной двух нападающих к воротам противника. Вратарь дельфинов предпринял отчаянную попытку спасти ворота, бросившись со всей скоростью, на которую он был способен, в наступление. Но когда, обманутый ловким маневром второго льва, он вынырнул метрах в двух от ворот, капитан львов, почти вплотную подплыв к ним, небрежно забросил мяч в сетку.

— Гол!.. Гол!.. Гол!.. — ревела публика.

Тренер команды львов достал из специальной сумки небольшую рыбку и кинул ее капитану. К величайшему восторгу зрителей, капитан не сразу проглотил лакомый кусочек, а подкинул рыбку, перевернул ее в воздухе, и только тогда она исчезла в его усатой пасти.

На огромном щите с надписью «Морские львы» появилась цифра 1.

Некоторое время тренеры приводили свои команды в порядок — львы били ластами, дельфины кувыркались, выпрашивая подачку. Кто-то из зрителей кинул в бассейн рыбешку, и полтора десятка игроков кинулись за ней, началась свалка.

Щелкнул радиорупор: «Предупреждаю. Зрители, бросающие что-либо в бассейн, будут немедленно удалены со стадиона».

К нарушителю уже протискивались два дюжих полисмена. Публика свистела, шумела, орала. С другой стороны в воду тоже полетела рыбешка. Два здоровых парня хохотали, глядя, как разъяренный сержант позиции рыскает глазами по рядам в поисках нарушителей. Из соседнего ряда донеслось:

— Идиоты, игру задерживают, гнать вас надо!

— Кого? Нас? — огрызнулся старший.

— Вас! — вступился солидный мужчина с сигарой.

— Молчи, лев морской, — сострил второй парень. Дама закричала: «Полиция!», кто-то дернул хулигана за пиджак, и через минуту на трибуне уже раскачивался клубок сцепившихся тел. Над ним реял женский визг, а обозленные полисмены выхватывали из свалки первых попавшихся. Те исчезали за оградой, а придя в себя, начинали вопить и выламывать двери.

Напуганные шумом «игроки» сбились у шлюзовых створок. Тренеры что-то ласково говорили им, похлопывая по лоснящимся спинам. Прерывая дикий рев толпы, грянул густой бас усилителей:

Только через полчаса удалось восстановить порядок, и игра была продолжена. Симпатии всех зрителей теперь завоевал вратарь львов. Он ловко принимал на нос самые, казалось бы, смертельные мячи дельфинов. Каждый взятый мяч приносил ему новую рыбешку. К концу первого тайма вратарь, войдя во вкус, стал выскакивать из ворот и перехватывать мячи у дельфинов и у своих. За это подачек ему не давали, и он сердито хлопал ластами. Одним из подобных моментов воспользовались дельфины: их капитан забросил ответный мяч в ворота противника. Стадион ревел. Страсти разгорелись настолько, что публика совершенно забыла, на каком матче она находится, и подбадривала своих любимцев стандартными криками болельщиков: «Давай, давай!» Каждый удачный бросок отмечали таким ревом, что в нем тонули громкие звуки победной трубы, которую принес один из зрителей.

— Жми, Боби! — надрывались поставившие на дельфинов (Боби — звали капитана).

И Боби жал. Он забросил еще два мяча в ворота львов и один в свои.

К концу игры зрители настолько устали, что уже почти не реагировали на перипетии борьбы…

Победителей — команду дельфинов — оставили в бассейне, а морских львов тренеры и служители с позором загнали в шлюзы. Дельфины под звуки старинного вальса Штрауса гордо играли в замутившейся воде, ловко подхватывая различные лакомства, летевшие с трибун.

Главный тренер говорил своим помощникам:

— Нужно будет перед состязаниями мазать их фосфоресцирующим составом. Так будет красивее.

К нему протискивались репортеры, судьи, снова вспыхивали блицы и стрекотал аппарат телецентра.

Прожекторы постепенно гасли.

Утренние газеты были заполнены описанием этого необычайного матча.

«Величайшая сенсация века!» — кричали огромные заголовки, и со всех страниц смотрел улыбающийся профессор зоологии Ренуар.

«Дрессированные морские львы и дельфины в матче на первенство двух океанов! Выиграли дельфины! Профессор тренирует тюленей!»

…Пожарный репортер Коперхед давно мечтал о какой-либо сенсации, которая помогла бы ему выбраться из этого проклятого отдела хроники. Но даже на такое дело, как дельфины, его не послали. Заголовок в самой влиятельной газете, официозе демократической партии, привлек его внимание: «Дрессированные дельфины смогут нести атомные торпеды!»

«Бред, — подумал Коперхед. — Но как можно было бы поживиться на таком бреде!»

И он решил действовать.

За умеренное вознаграждение коридорный подключил Коперхеда к телефонной линии номера профессора Ренуара. Три часа ему не везло. Три часа в проводах бились исступленные, льстивые, восторженные, самодовольные голоса поклонников и поклонниц, которые старались пробиться к профессору. Автоматически вежливый секретарь передавал им глубочайшие сожаления профессора, который не может подойти к телефону, так как занят важной научной консультацией с тренерами команд.

«Плакали мои денежки», — уныло подумывал Коперхед и уже хотел снять наушники, чтобы отдохнуть, как вдруг в голосе секретаря появились льстивые нотки:

— Адмирал Майлс? Сейчас узнаю.

Коперхед весь превратился в слух.

— Хелло! — зарокотал уверенный голос. — Мои поздравления, профессор! О’кей, великолепно! Хочу поговорить с вами об одном деле. Касается ваших дельфинов… Да, да, жду вас к себе. И прошу, ни слова кому-либо о нашем разговоре. До встречи. Мой поклон Боби, он был неподражаем, ха-ха-ха…

Репортер быстро сбросил наушники.

— Вот она, сенсация.

Через час он принес в редакцию всего десять строк информации (именно они доставили Коперхеду должность «нашего корреспондента по научным вопросам»), и скоро в газете появилось короткое сообщение:

«Адмирал Майлс говорит „О’кей!“ и приглашает профессора Ренуара на переговоры по вопросу использования его дельфинов в военно-морской разведке. Выдающийся деятель науки и знаменитый флотоводец беседовали два часа и пришли к полному соглашению!»

Консульский «паккард» миновал чугунную арку ворот, описал плавный полукруг и остановился у подъезда аэровокзала. Из машины вышли двое: небольшого роста седовласый старик с морщинистым, чисто выбритым лицом и мужчина лет тридцати с редеющими, гладко причесанными волосами. Они проследовали в зал и молча уселись в кресла возле окна, выходящего на летное поле.

Говорить им было не о чем, да и не хотелось. Консулу Шотту до тошноты надоел его фатоватый самовлюбленный секретарь, а тот в свою очередь глубоко презирал старого дипломата, считал его полным ничтожеством и к тому же неудачником. В последнем секретарь, пожалуй, был прав.

Когда-то давно Шотт считался неплохим чиновником департамента иностранных дел, но первое же щекотливое дипломатическое поручение провалил. Провалил из-за щепетильности, как ядовито заметил его начальник. Через несколько лет, когда правительство во всеуслышание объявило о «новом курсе» во внутренней и внешней политике, Шотту как будто бы снова улыбнулось счастье: он был назначен советником посольства в одну из небольших северных стран, но вскоре после отказа выполнить поручение не совсем дипломатического свойства был отозван. Потянулись долгие годы нудной канцелярской службы в департаменте и снова назначение. Шотт стал консулом в одном приморском городе Советского Союза. Работа здесь была несложная и спокойная. Старый дипломат надеялся пробыть в этой должности несколько лет, округлить небольшой капиталец, который позволил бы ему со временем оставить службу и безбедно провести остаток жизни. Но тут ему опять не повезло…

Дипломат взглянул на часы: и зачем это он приехал так рано, ведь самолет прибудет только через десять минут. Интересно, каков он, этот Карлсон, новый консул, человек, которого правительство сочло более достойным. Шотт знал многих дипломатов, но фамилии своего преемника раньше не слышал. Вероятно, кто-то из новых.

Диктор объявил о прибытии самолета. По длинной бетонированной дорожке аэродрома, свирепо рыча моторами, бежала серебристая птица. Когда она, наконец, остановилась, первым по лестнице, поданной аэродромными служителями, сбежал высокий полный мужчина в свободном костюме небесного цвета. На его добродушном румяном лице сияла жизнерадостная белозубая улыбка.

— Карлсон, — представился он. — Очень рад познакомиться, мистер Шотт. Страшно рад, что попал сюда. Говорят, это чудесный город, не правда ли?

Всю дорогу приезжий говорил без умолку. Он задавал Шотту десятки вопросов и, не дожидаясь ответа, продолжал говорить, говорить без конца. На секретаря Карлсон почти не обращал внимания, словно не замечал льстивых, угодливых взглядов, которые тот поминутно бросал на своего нового шефа.

Но лишь только за дипломатами захлопнулась дверь кабинета, Карлсон мгновенно преобразился. Исчезла сияющая улыбка, а взгляд стал жестким и колючим.

— Вы, вероятно, догадываетесь, Шотт, чем вызвана ваша отставка? — спросил Карлсон, — Да, да, я вижу, вы отлично понимаете, в чем дело. Так вот, я приехал, чтобы наладить ту самую работу, от которой вы столь легкомысленно отказались.

— Но, мистер Карлсон, я дипломат, а не шпион, — вспыхнул Шотт и, спохватившись, не сказал ли он лишнего, торопливо добавил: — Я, конечно, понимаю, что это нужно, может быть необходимо, но я, вероятно, слишком стар для такой работы.

— Вы правы, Шотт, вы и взгляды ваши на обязанности дипломата действительно устарели, — был ответ. — Мы с вами вряд ли поймем друг друга. Давайте лучше говорить по существу. У вас есть кто-нибудь на примете среди местных жителей?

— Нет, — холодно ответил Шотт.

— Жаль, а я на это рассчитывал. Наших людей здесь раз, два и обчелся. А какие у вас данные о судостроительном заводе?

— Никаких, — старик поджал губы. — Я им не интересовался…

— Так что же вы здесь делали? — возмутился Карлсон. — Думаю, что вас не погладят за это по головке. Не интересоваться таким заводом!

…В этот вечер Карлсон долго не мог уснуть. Покусывая кончик сигары, он медленно ходил по комнате и вспоминал последний разговор с адмиралом Майлсом, его фактическим начальником. Голос адмирала до сих пор рокотал в его ушах, но дружеские интонации шефа, казалось, уже не обещали быстрой карьеры и славы с ее постоянным спутником — счетом в банке.

«…Учтите, Карлсон, операцию „Ураган“ вы должны провести во что бы то ни стало. Помните, вы обеспечиваете секретность маневров нашего флота там, на земле красных! Вы и только вы! Мои ученые точно подсчитали, что в других пунктах русские ни о чем не смогут догадаться… Ну, пожертвуйте в крайнем случае одним агентом, не мне вас учить. И беритесь двумя руками за „Дельфинов“…»

Консул усмехнулся. Операция «Дельфины» — очередной конек Майлса — казалась ему делом довольно бесперспективным. «Но, как говорят мои новые „друзья“, русские, — усмехнулся про себя Карлсон, — „хозяин есть барин“».

Он подошел к окну.

Дом консульства стоял на пригорке, и отсюда открывался вид на город, на изогнутую линию бухты. В темноте моря не было видно, оно лишь угадывалось в черном, без единого огонька пространстве. Зато город, раскинувшийся на холмах до горизонта, сверкал золотой россыпью огней. Он лежал перед Карлсоном спокойный, величавый, населенный тысячами и тысячами людей, каждый из которых был его заклятым врагом. Карлсону вдруг стало не по себе.

Один из огоньков, неожиданно встревоживших Карлсона, был светом настольной лампы, горевшей в кабинете здания областного управления Комитета Государственной безопасности.

За столом сидел невысокого роста человек с погонами майора на кителе. В коротко подстриженных волосах его блестели редкие ниточки седины; под густыми бровями прятались внимательные, спокойные глаза. Весь облик майора говорил о том, что он человек строгий и требовательный.

Вызванные им офицеры — пожилой с худощавым, чуть нервным лицом капитан Тимофеев, жизнерадостный двадцатичетырехлетний лейтенант Марченко и невозмутимый, неповоротливый на первый взгляд лейтенант Мамедалиев — сидели молча, тщетно пытаясь угадать, зачем созвал их в этот час майор Страхов. Они знали, что Страхов по праву считается одним из опытнейших офицеров управления, которому поручают наиболее сложные и ответственные дела.

— В соответствии с приказом командования, — начал майор, — все вы с сегодняшнего дня поступаете в мое распоряжение.

Страхов сообщил, что на днях радисты перехватили шифрованную радиограмму, и медленно прочитал короткий текст, только сегодня переданный ему:

«Морской орел вылетел. Вариант связи — четвертый. Готовьтесь операции „Ураган 30617“».

— К сожалению, товарищи, текст крайне скупой: маломощный передатчик работал на остро направленной волне, слышимость не должна превышать двухсот километров. По всей вероятности, радиограмма адресована кому-то в нашем городе. Что здесь может интересовать шпиона? Скорее всего Морзавод. Наша задача — добиться полной расшифровки радиограммы и ликвидировать шпионскую группу. Обнаружить врага до того, как он приступит к активным действиям, мы, располагая такими скудными данными, почти не можем. Но первые же его шаги мы должны засечь.

В тот самый момент, когда майор Страхов прощался с офицерами, консул Карлсон, бросив последний взгляд на залитый электрическим светом город, захлопнул окно, опустил тяжелые плюшевые шторы и, не гася лампочки, улегся в постель: темноты Карлсон не любил и всегда спал при свете…

Стоянку на Береговой площади, напротив главного выхода из Морского завода, шоферы такси считали не очень выгодной. Пассажиры, или, как их называли здесь, «клиенты», бывали только по субботам и воскресеньям, когда в город приезжали жители забухтенной стороны и рабочие угольной гавани. В машину тогда садились семьями, с патефоном, с многочисленными, иногда заманчиво позвякивающими свертками, ехали на двадцать пятый километр, а то и дальше. По воскресеньям шоферы план перевыполняли. Но в будни пассажиры встречались редко. Молодой инженер или рабочий, опаздывающий в театр, а может быть, и на свидание, солидные работники заводоуправления, решившие отметить досрочное завершение квартального отчета в бывшем ресторане «Версаль», который потом назвали «Норд», а еще позднее — «Север».

У каждого шофера есть излюбленная стоянка. И никто не удивлялся на автобазе, что Павел Григорьевич Маневич предпочитал ездить на Береговую и часами ждать там клиентов. До тех пор, пока план он выполнял, часовые простои такси 47–12 у ларька «Пиво — воды», против контрольно-пропускной будки Морского завода, никого не интересовали. Да и много ли пассажиров в этом городе?

Маневич сердито сплюнул на пыльный тротуар. Его волновали совсем иные мысли…

Родился Павел Маневич в маленьком городишке недалеко от Гродно. Просторный одноэтажный дом в густом саду рядом с костелом, пыльная площадь перед глухими воротами дома и полуразвалившаяся крепость налево от площади — вот, пожалуй, и все, что помнил он о родном городе. Он был самым маленьким в семье, нежданным, но любимым сыном.

Когда он родился, младшему из пяти его братьев было уже шестнадцать лет. В два месяца Павел стал дядькой и рос вместе с племянником. Случалось, что дяде попадало от племянника, и он жаловался бабушке, как все в доме привыкли называть мать. Отец, унылый чиновник городской управы, в дела семьи не вмешивался.

Помнил еще Маневич свадьбы по осени, вереницы празднично разукрашенных подвод, стекавшихся из окрестных деревень и наводнявших площадь перед костелом, торжественные хоры и пьяное веселье вечером в городской ресторации. Часто все это заканчивалось дракой «посполитых» с «москалями», и тогда бабушка закрывала глухие ворота, а старший брат, отец Павлова племяша, спускал собаку и становился у калитки с двустволкой — Маневичи были белорусами.

А потом началась мировая война. Городок оказался в прифронтовой полосе, и горячим пороховым ветром разметало семью Маневичей по всему свету. Что было дальше, он помнил плохо. Мать умерла от тифа, беженцы прихватили мальчишку с собой, вывезли в Россию, а в голодное время бросили на каком-то полустанке. Шел тысяча девятьсот семнадцатый год. Тут-то, казалось, и выйти ему на путь многих тысяч сирот, спасенных Советской властью, — детский дом, школа, рабфак… Но судьба, его проклятая судьба, сложилась иначе. Мальчишку взял в подпаски богатый кулак-хуторянин, и жил у него Павел в подклети в глухом Мещерском хуторке двенадцать лет. Стороной пронеслась буря войны, борьба за хлеб, начало коллективизации. Где-то, в десяти верстах, на селе батрацкая молодежь организовывала первую комсомольскую ячейку. А на хуторе поговаривали об отродье дьявола — рабочем-двадцатипятитысячнике из города, который мутит народ, подбивает устроить коммуну, где и жены и скотина — все будет общее. Хозяин иногда исчезал на несколько дней. За бесконечными делами Павел ничего этого не видел и мечтал только об одном — скопить денег и стать самостоятельным мужиком. В тысяча девятьсот двадцать девятом году его хозяина раскулачили, а Павел, впервые за двенадцать лет провалявшись без дела пять дней, надумал ехать в родной город.

Доехать ему удалось только до Москвы. Дежурный по вокзалу, веселый молодой железнодорожник, с азартом объяснил деревенскому парню современный международный момент и даже подвел к большой карте Советского Союза, показав на грязноватой стене за обрезом место, где должны были бы находиться Гродно и родной городок Павла. Из всего объяснения деревенский паренек понял только то, что город его стал чужим, заграничным и придется ему жить в Москве. Симпатичный дежурный по вокзалу помог Павлу устроиться на работу и получить койку в общежитии. И пошла было его жизнь по обыкновенному, хорошему пути, но снова помешал случай.

Был тогда Маневич путевым рабочим. Однажды он задержался на дебаркадере — подавали почтовый. В обычной предпосадочной суете на рельсы, почти под самые колеса заднего вагона, упал мальчонка лет четырех. Толпа ахнула. Павел прыгнул, схватил ребенка и побежал по путям перед составом в конец тупика. Потом его поздравляли, благодарили, а две женщины со слезами целовали… На следующий день в газете «Путеец» появилась заметка «Самоотверженный поступок». С этого все и началось. Правда, тогда Павел еще не связывал это событие с тем, что с ним произошло в дальнейшем. Через месяц в столовой к нему подсел прилично одетый гражданин.

— Извините, вас зовут Павлом? — спросил он доверительно.

— Да.

— Фамилия ваша Маневич?

— Да.

— И отчество ваше Григорьевич?

— Да, а что?

— Одну минуточку. Братья у вас были?

— А какое вам дело до всего этого? — запоздало возмутился Павел. — Кто вы?

— Видите ли, я вам скажу это, если вы назовете мне имя вашего брата, горячий молодой человек, — ласково ответил незнакомец.

— Старшего звали Казимир, второго — Стась… — заинтересованно стал перечислять Павел.

— Благодарю. Ваш брат нашел вас по этой газетной фотографии. Должен отметить, что вы очень на него похожи…

— Вы знаете брата? Где он?

— Не торопитесь, молодой человек. Пойдемте со мной, мне здесь не очень нравится.

Они вышли на Каланчевскую площадь (так тогда называлась нынешняя Комсомольская площадь). По булыжной мостовой звонко цокали рысаки многочисленных извозчиков, проносились, надрывно трезвоня, трамваи, сновали носильщики, папиросники, мороженщики, продавцы цветов, махорки.

Незнакомец, поколебавшись секунду, решительно отвернулся от длинного ряда лихачей и подошел к одинокому таксомотору, старенькому «Рено», втиснувшемуся между грузовиком «Амо» и ломовой подводой.

Шофер, истомленный долгим ожиданием, предупредительно открыл дверцу.

— «Метрополь», — отрывисто бросил незнакомец, пропуская вперед Павла.

Маневич не замечал ни удивленного взгляда шофера, ни брезгливой гримасы незнакомца. Сверкание стекол, лака и никеля, ласковое прикосновение обшитых кожей сидений, предстоящая первая в жизни поездка на машине словно заворожили его. Может быть, именно в этот момент у деревенского паренька зародилось еще неосознанное желание стать шофером, повелителем такого же автомобиля.

Дальнейшее Маневич не любил вспоминать. Насмешливые поклоны официантов ресторана, пьяная болтовня и, наконец, деньги, переданные якобы от брата Казимира. Двести пятьдесят рублей! Такую сумму Павел не видел даже в самых смелых мечтах о самостоятельном хозяйстве.

— Черкни, Павлуша, расписочку. Для аккуратности, — попросил новый знакомый, внимательно наблюдавший за дрожащими пальцами Маневича, который пытался рассовать новенькие червонцы в разные карманы.

— Я, я недавно…

— Понятно, — слишком поспешно, как понял много времени спустя Маневич, сказал его неожиданный знакомый. — Годы войны, трагическое одиночество, трудовая молодость. Все ясно, мой молодой друг. Сейчас напишу.

Он достал вечное перо, блокнот, вырвал страничку и что-то быстро набросал.

— Видишь, — показал карандашом на строчки: — «Получено двести пятьдесят рублей через Ивана Петровича…» Распишись вот здесь…

Началась безбедная жизнь. Раз в месяц Маневич получал двести — двести пятьдесят рублей. Он устроился в вечернюю школу, а вскоре и на курсы шоферов. Занимался, как вол. Потом Иван Петрович исчез, но деньги были — Павел откладывал и теперь мог прожить хоть год. За месяц перед окончанием школы шоферов Иван Петрович появился опять и без предисловий приступил к делу.

— Деньги ты получал от одной заграничной разведки как шпион, понял? Расписки твои, с маленьким примечанием, в котором говорится, за что ты их получал, в надежном месте. Пока работаешь с нами, никто об этом не узнает — нам же выгодно. Попробуешь скрыться — искать не станем, ГПУ найдет.

Павел понял не сразу, а когда понял, бросился на «посланца брата»… Пришел в себя он на кровати. «Иван Петрович» заботливо смачивал ему лоб водой из графина.

— Нервный юноша! Разве можно так неосторожно брать за горло старого волка разведки? С твоей стороны это по крайней мере глупо. Все уважающие себя разведчики изучают бокс и джиу-джитсу специально для того, чтобы учить таких сопляков, как ты. Будешь работать со мной, получать деньги и заниматься спортом и многими другими вещами — ведь не хочешь же ты ехать на Колыму и работать год за каждые полученные тобой полсотни! Слишком низкая цена твоему труду, так ведь учит ваша политическая экономия?.. Лежать! — и ребро ладони крепко стукнуло Павла по напряженному горлу.

Дыхание перехватило, Павел, мучительно пытаясь проглотить жесткий комок, приподнялся, сделал несколько судорожных глотательных движений и рухнул на кровать без сознания.

Очнувшись, Маневич умолял, грозил, просил, а искуситель спокойно расписывал ему прелести жизни профессионального разведчика и накрывал между делом на стол. Появились бутылки отборного коньяку, лимонад, закуски. Шевельнулась увертливая мыслишка: перепью старика, задушу и убегу… После второй бутылки Маневич дал расписку в получении пятисот рублей…

Гнусные воспоминания. Как часто, оставшись наедине с самим собой, возвращался он мысленно к тем дням. Безволие и неопытность исковеркали его дальнейшую жизнь! Вот и сейчас — работать бы спокойно, возить по городу клиентов, почитывать на стоянках романы, а в свободные дни ловить рыбу. Нет! Ищи шефу объект для «работы» и обязательно с Морского завода.

Маневич уже второй год развозил заводских работников и по отрывкам разговоров рабочих, инженеров и, главное, служащих заводского управления составлял картотеку. Из многих людей, вошедших в его карманное досье, только один, да и то с натяжкой, подходил под требования, предъявляемые шефом.

«Где их, таких желторотых, каким был я, найдешь? Сейчас все политически грамотные — их на мякине не проведешь. Эх, если бы вернуть те далекие дни! Теперь бы Павло Маневич поступил иначе. Он не струсил бы, а честно пошел куда надо и все рассказал бы. А теперь уже поздно, слишком долго молчал. А у шефа наверняка ничего не выйдет», — со злобным удовлетворением подумал шофер и, взглянув на часы, поехал в город порожняком. (План он выполнял за счет денег шефа, а километраж на счетчике нагонял обычно за городом, выезжая по фиктивному вызову на аэродром.)

Знакомая до мельчайших подробностей накатанная асфальтовая дорога стремительно убегала под колеса «Победы». Гребень маленького подъема на мгновение вспыхнул блестящей лужей. Маневич всегда ждал этой вспышки — после нее начинался настоящий город. Густые парки, обрамлявшие проспект с одной стороны, сбегали террасами к бухте. Уютные открытые танцверанды, кинотеатры, кафе мелькали за оградой. Другая сторона проспекта — официальная, строгая, немного надменная в своей красоте — была застроена большими домами. Обком, штаб флота, банк, почтамт, универмаг, театр, цирк, крупнейший кинотеатр смотрели открытыми окнами на залив. Преобладали белые и кремовые цвета. Только универмаг гордо подчеркивал свое сходство с Мосторгом темно-серым тоном фасада. Правую сторону улицы резали узенькие переулки, упрямо взбиравшиеся в гору. В них теснились, как бы заглядывая друг другу через головы, самые разнообразные дома, утопавшие в зелени густых садов. И только один из них презрительно отвернулся от моря и показывал всему порту сокровенные тайны внутреннего двора. Повешенное сушиться свежевыстиранное белье соперничало прихотливостью цветовых сочетаний с флагами на сигнальной мачте штаба флота. Маневич привык к этому городу, любил эту улицу. В разговорах с шефом ему часто приходилось сдерживаться: шеф называл город не иначе, как «проклятая дыра».

Из центрального гастронома вышел солидный человек с грудой покупок, посмотрел на часы, заметил зеленый огонек такси и поднял руку. Маневич резко затормозил и свернул к тротуару. Человек сел на заднее сиденье, тщательно захлопнул дверцу.

— Приморская, двадцать.

Машина тронулась.

— Докладывайте.

— Объект не приходил на завод.

— В чем дело?

— Не знаю. Пассажиров не было, простоял.

— Плохо. Что еще узнали о нем?

— Ничего к карточке добавить не могу.

Пассажир помолчал, затем тоном приказа добавил:

— Соберешь дополнительные данные! Высадишь меня здесь на углу.

Машина затормозила.

Заместитель заведующего городской сейсмической станцией Николай Федорович Рочев сидел за столом и устало переворачивал листы своей диссертации.

Несколько лет назад, когда Рочев приехал на работу в этот город, он вряд ли думал, что займется серьезными исследованиями. Но прошло немного времени, и молодой сейсмолог взялся за разработку интересной темы, на которую, говоря откровенно, «целился» и сам профессор Вяльцев, заведующий этой сейсмической станцией. Теперь отрывочные на первых порах мысли приведены в строгую систему, подкреплены множеством формул, расчетов, диаграмм. Аккуратно пронумерованные листы рукописи Рочев отнес на днях машинистке, и вот… перед ним двести пятьдесят страниц, испещренных сиреневыми строчками текста и колонками формул, — плод долгого кропотливого труда.

Рочев взглянул на часы — четверть одиннадцатого. Он встал из-за стола, с удовольствием потянулся и принялся ходить по комнате, разминая затекшие ноги.

— Шли бы домой, Николай Федорович, отдохнули, — обратилась к нему молоденькая лаборантка станции, — ведь двенадцать часов сидите на одном месте. На что это похоже!

— Скоро пойду, Верочка. Еще пятнадцать страниц просмотрю и пойду. А последние пятьдесят домой возьму. Хочу завтра же сдать свой «скорбный труд» Игорю Сергеевичу, — ответил Рочев.

Верочке было скучно. Сегодня она дежурила по станции и, как назло, забыла дома заранее приготовленную интересную книгу. Это значит, что ей придется всю ночь просидеть без дела. И поспать нельзя: ведь каждую минуту приборы могут зарегистрировать какое-нибудь далекое землетрясение, и тогда Верочке придется вызывать по телефону на станцию заведующего или заместителя… А что, если попробовать задержать Николая Федоровича каким-либо разговором? Но каким? Пожалуй, только научным, на другую тему он и говорить-то не станет!

— Николай Федорович, давно хотела вас спросить, — решилась Верочка, — какую практическую пользу приносит сейсмология?

Рочев удивленно поднял брови:

— Неужели вы до сих пор этого не знаете? Ведь вы почти месяц работаете у нас! Стыдно, Верочка, стыдно!

— Расскажите, — попросила девушка без особой, впрочем, надежды: Рочев был известен на станции как нелюдим. — «Да и смотрит бирюком», — вздохнула про себя Верочка. Но, вопреки ожиданиям, молодой ученый заговорил, да как! — девушка, сама того не ожидая, увлеклась и слушала его, боясь пропустить хоть слово.

— Представьте себе, — говорил Рочев, — что где-то далеко, может быть, в тысячах километров от нас, произошла катастрофа. Дрогнула земля, зашатались и начали рассыпаться, словно карточные домики, жилища. Мощные подземные удары следуют один за другим, и обезумевшие люди видят, как на их глазах гибнет то, что они создавали годами и десятилетиями. Теперь представьте себе другое: ученые смогли предсказать, что в такое-то время будет землетрясение. Гибель скольких людей предотвратил бы такой прогноз, сколько материальных ценностей можно было бы спасти? Составление прогнозов землетрясений — вот основная задача и цель сейсмологии. Над этим и работают сейчас ученые. Правда, прогнозы землетрясений — пока дело будущего, мы еще не научились составлять их, но зато районы возможных землетрясений определены достаточно точно. — Рочев машинально взглянул на часы и продолжал: — А знаете ли вы, отчего происходит землетрясение, какие силы заставляют колебаться огромные толщи земли?

Верочка, конечно, знала, но почему-то отрицательно покачала головой.

— Сейсмологи различают два вида землетрясений, в зависимости от глубины залегания их очагов. Наименее изучены те, очаги которых лежат ниже земной коры и достигают глубины до семисот пятидесяти километров. Значительно больше знают ученые о землетрясениях, очаги которых расположены в земной коре, достигающей в толщину сорок пять километров. Причина их — продолжающийся процесс горообразования… Вы думаете, что горы и долины на нашей планете находятся в покое? Нет! Горы непрерывно растут, многие части суши поднимаются, а другие, наоборот, опускаются. Там, где поднимающиеся и опускающиеся районы находятся близко друг от друга, нередко происходят скрытые глубоко под землей смещения огромных масс породы. Место, где это произошло, называется очагом землетрясения. От него-то, как от камня, брошенного в пруд, и расходятся во все стороны упругие волны — колебания почвы. Со скоростью шести километров в секунду мчатся они через земную толщу и, достигая поверхности, колеблют горы и моря, города и села. Сильнее всего толчки чувствуются в той точке поверхности, которая расположена над самым очагом землетрясения. Это место называется эпицентром. К сейсмически опасным районам относятся в первую очередь побережья Средиземного моря и Тихого океана, Японские острова, Гималайские горы, которые, кстати сказать, «подрастают» ежегодно на четыре сантиметра. На северо-западе Европы также идет процесс опускания и поднятия земной коры, но здесь он медленнее, спокойнее. Голландское побережье, например, постепенно опускается, уступая место морю, а Скандинавский щит поднимается. Интересно, что и Ленинград вместе с ним поднялся со времен Петра Первого на целый метр…

Тишину станции внезапно нарушил резкий сигнал зуммера, и на контрольном щите, напротив стола дежурного, среди десятков кнопок, рукояток и циферблатов, на незаметной с первого взгляда матовой стеклянной пластинке вспыхнули огненные слова: «Внимание, землетрясение!»

Автоматическая сигнальная аппаратура, смонтированная на станции, включается лишь в том случае, если приборы зарегистрировали сравнительно сильное сотрясение земной коры, сведения о котором должны быть обработаны немедленно и переданы другим станциям. Обработку сейсмограммы — большого листа фотобумаги, на котором световой луч сейсмографа чертит волнистую линию, — профессор Вяльцев проводил обычно сам или доверял своему заместителю.

Рочев снял пиджак и, накинув на плечи халат, в котором всегда проявлял сейсмограммы, отправился в аппаратную.

Тревожный сигнал взволновал Верочку. Ей еще не приходилось видеть огненные слова, вспыхивающие на контрольном щите. Рассказ Рочева ожил в ее воображении. Подумать только, что сейчас, в эту самую минуту, где-то, может быть, гибнут люди, рушатся дома, по горным склонам с грохотом летят обломки скал… Верочка зябко повела плечами, стараясь прогнать страшные видения, прошлась по комнате и на всякий случай включила электрический чайник: после работы Рочев любил иногда выпить стакан крепкого, как деготь, и очень сладкого чаю.

Вернувшись в кабинет с еще влажной сейсмограммой, Рочев присел к столу и долго, внимательно вглядывался в ее тонкие изломанные линии. Лицо его приняло сосредоточенное и вместе с тем недоумевающее выражение. Он сдвинул очки на лоб, что делал в особо затруднительных положениях, и медленно потянулся к телефонной трубке.

Вяльцев подошел не сразу. В трубке долго басили гудки и только минуты через три прозвучало недовольное: «У телефона». Рочев попросил профессора срочно приехать:

— Сейсмографы зарегистрировали непонятные колебания почвы. Во всяком случае, профессор, это не обычное землетрясение и не обычные микросейсмы…

Когда Рочев опустил на рычаг трубку, Верочка спросила:

— А что такое микросейсмы?

Молодой ученый внимательно рассматривал поразившую его сейсмограмму и ответил с явной неохотой:

— Это волны в земной коре, вызванные ветрами, прибоем. Их радиус невелик. Циклоны над океаном возбуждают особого рода микросейсмы, которые распространяются на несколько тысяч километров. Понятно? — и уже тише, словно про себя, добавил: — Но это не то и не другое. Хоть и напоминает сильнейший сконцентрированный быстротечный циклон…

На Игоря Сергеевича Вяльцева странная сейсмограмма произвела не меньшее впечатление, чем на Рочева. Они вместе долго разглядывали яростно расчерченную световым лучом фотобумагу. Затем Вяльцев попросил Верочку связаться по телефону с несколькими сейсмостанциями и взять у них сведения о таинственных колебаниях. Оказалось, что хотя эти колебания и были зафиксированы на других сейсмостанциях, но сейсмограммы не имели ярко выраженного характера.

Дело в том, что записывающие колебания почвы аппараты-сейсмографы не только фиксируют силу подземных толчков, но и определяют расстояние от их очагов. Если же знать расстояние до очага от нескольких станций, то, отложив их с помощью специального инструмента на большом — больше метра в поперечнике — глобусе, можно приблизительно найти эпицентр.

Через час эпицентр был найден. Вычислив его координаты, Рочев подошел к огромной карте полушарий и указал профессору на крохотную зеленую точку, со всех сторон окруженную сине-голубыми просторами океана.

— Остров? — Вяльцев придвинулся к карте и, прищурившись, прочел несколько слов, аккуратной дугой охвативших зеленую точку. Они свидетельствовали, что клочок суши, в районе которого возникли колебания, находится под опекой крупнейшей капиталистической державы.

— Мм-да-а, — протянул профессор, — интересное явление. — Однако не будем ломать голову. Я считаю, что сейсмограмму нужно завтра же утром отправить в Москву. Позаботьтесь об этом, Николай Федорович.

— А может быть, попытаться разобраться самим, Игорь Сергеевич? Разрешите мне заняться этим, — возразил Рочев.

— Не стоит, не стоит, дорогой мой. Кроме того, у вас и так немало работы. — Вяльцев кивнул на пухлую папку с диссертацией. — А сейсмограмму отправьте завтра же.

— Хорошо, Игорь Сергеевич. Будет исполнено.

— Ну, пора двигаться домой, — профессор встал. — Скоро два часа. Подвезти вас, Николай Федорович? Я на машине.

— Нет, спасибо, немного задержусь.

— Как хотите. — Вяльцев понимающе подмигнул Верочке, а Рочеву с улыбкой погрозил пальцем. — Знаю я вас, молодежь…

Профессор уехал. Верочка, красная, как пион, сидела, уткнувшись в какую-то ненужную бумагу. Рочев, сердито хлопнув дверью, скрылся в соседней комнате, которую все почему-то называли «чуланчиком». В этой небольшой, сплошь заставленной массивными низкими шкафами комнате хранились пронумерованные папки с сейсмограммами и прочим бумажным хозяйством станции. Свободными оставались только двери в комнату дежурного и в коридор. Последней, впрочем, почти никогда не пользовались, и она была заперта. Посреди «чуланчика» в полу прорезан неширокий люк, прикрытый дубовым творилом с блестящим медным кольцом вместо ручки. Там, внизу, — святая святых станции: глубокий бетонированный подвал, в котором установлены умные приборы — сейсмографы.

Позже Верочка никак не могла вспомнить, сколько времени пробыл Рочев в «чуланчике». Минут десять, двадцать…

Верочке пришлось снова включать плитку и ставить на нее уже остывший чайник…

Наконец Николай Федорович вышел из «чуланчика» и в ожидании, когда Верочка заварит чай, стал что-то быстро писать на листе бумаги. Потом он запер стол, с жадностью выпил несколько стаканов крепчайшего чаю и, пожелав девушке спокойного дежурства, потянулся за непромокаемым плащом: погода была неустойчива, а молодой сейсмолог предусмотрителен. Когда Рочев уходил, Верочка заметила под его плащом продолговатый сверток. «Будет еще дома свою диссертацию дочитывать», — подумала она.

В коридоре, склонившись над столом, сладко посапывал ночной вахтер дядя Ваня. Рочев тронул его за плечо. Старик тотчас встрепенулся, потер ладонями лицо и, отодвинув засов, сказал:

— Спокойной ночи, Николай Федорович.

На улице бушевала непогода…

Ветер крепчал. На Приморской его порывы были особенно сильными. Улица начиналась прямо у ворот порта, а ветер дул с моря. Он нес с собой чуть солоноватый сырой запах и мельчайшую водяную пыль. Под редкими качающимися на ветру фонарями она вспыхивала молочно-белыми искрами, и казалось, что вдоль улицы от фонаря к фонарю шагают колеблющиеся светящиеся конусы.

Насыщенный влагой ветер упруг и плотен. Спускавшийся к морю человек налегал на него грудью и с трудом продвигался вперед, обеими руками придерживая разлетавшиеся полы непромокаемого плаща. Поднятый воротник скрывал нижнюю часть его лица, из-под козырька глубоко надвинутой на лоб кепки поблескивали стекла очков. Человек, казалось, не замечал непогоды. Он медленно и упорно шел навстречу ветру.

Если бы этот запоздалый прохожий оглянулся, то заметил бы, что на улице он не один. Позади него, стараясь держаться подальше от фонарей, стремительно двигалась темная фигура. Вой ветра заглушал шаги преследователя…

Человек в очках поравнялся с раскидистым, чуть уклонившимся к забору тополем. Темная фигура быстро метнулась вперед. Стремительный прыжок… удар… слабый крик — и преследователь склонился над распростертым телом. Под его ногой хрустнули залитые кровью очки…

Доклад дежурного управления милиции был сух и лаконичен. «Сегодня в пять тридцать утра на Приморской улице старший сержант милиции Парамонов обнаружил человека с тяжелым ранением в голову. Раненый без сознания. При нем найдены документы на имя Николая Федоровича Рочева, заместителя заведующего сейсмостанцией. Мотивы покушения не выяснены. Ценные вещи не взяты».

Майор Страхов поблагодарил дежурного и не торопясь положил трубку на рычаг.

За последние полтора — два месяца в городе случилось несколько происшествий, и все они сказывались чисто уголовными. Но майор недаром просил управление милиции ставить его в известность обо всех, даже самых незначительных на первый взгляд происшествиях. Ведь одно из них могло навести на след этой таинственной операции «Ураган 30617», о которой сообщалось шифрованной радиограммой. Над разгадкой непонятной пятизначной цифры ломали голову и майор Страхов, и его помощник капитан Тимофеев, и лейтенант Марченко, и другие члены группы, но… безрезультатно.

— Попробуем заняться покушением на Рочева, — решил майор и попросил вошедшего на звонок рассыльного немедленно вызвать лейтенанта Марченко.

Лейтенант вошел в кабинет Страхова, как всегда чуть рисуясь безукоризненной выправкой. Майору нравился этот инициативный, исполнительный офицер. Наедине он часто называл своего подчиненного просто по имени и не сердился, слыша в ответ вместо привычного «товарищ майор» не предусмотренное уставом «Алексей Иванович».

— Займешься покушением на сейсмолога Рочева, Петр. Осмотри место покушения. Оно не затоптано, там милиционер стоит. На сейсмостанцию пока не ходи. Свои выводы и мнение врачей о состоянии пострадавшего доложишь мне. Ясно?

— Ясно, Алексей Иванович.

— Запиши исходные данные. Покушение состоялось на Приморской, напротив дома номер сорок восемь в ночь с тридцатого июня на первое июля. Потерпевший обнаружен в пять тридцать утра. Все.

Пока Марченко писал, Страхов с легкой завистью рассматривал румяные, покрытые пушком щеки лейтенанта.

— Что с тобой?

А с Марченко действительно творилось что-то неладное. Минуту назад спокойный и невозмутимый, он закусил колпачок авторучки и широко раскрытыми глазами смотрел в записную книжку. Затем шагнул к столу и охрипшим от волнения голосом сказал:

— Нашел, это он, Алексей Иванович. Честное слово, он самый.

— Да кто «он»?

— Номер! Вы посмотрите, что у меня получилось.

На листке сверкала невысохшими чернилами короткая строчка: «Приморская, 48, с 30.6 на 1.7».

— Алексей Иванович, ведь это 30617… «Ураган 30617».

— Мм-да-а. Пожалуй, ты прав. Однако это нужно еще проверить. Может быть, чисто случайное совпадение. Во всяком случае задание остается в силе. О выполнении доложить в двенадцать ноль-ноль.

— Слушаюсь.

Оставшись один, Страхов вынул из ящика стола телефонную книгу и, полистав ее, набрал нужный номер.

— Игорь Сергеевич? Здравствуйте, говорит майор Страхов. Очень рад, что застал вас дома. Мне нужно срочно поговорить с вами по серьезному делу. Что? Свободные полчаса? Великолепно. Заедете? Жду.

С профессором Вяльцевым майор был знаком не один год. Как и многие офицеры, он знал профессора по интереснейшим лекциям, которые тот регулярно читал в Доме офицеров. О таких, казалось бы, специальных науках, как астрономия, сейсмология, геология, Вяльцев говорил так, что увлекал даже совершенно непосвященного человека. После лекций Страхов не раз задавал ученому целый ворох вопросов, внимательно выслушивал его обстоятельные ответы и с каждой встречей проникался все большим, уважением к профессору. Вяльцев тоже отличал любознательного, а иногда и дотошного офицера. Он чувствовал, что этот уже немолодой майор с редкими блестками на висках не просто любопытствует, а действительно интересуется его любимыми науками. Правда, последние несколько месяцев они не виделись, но когда в квартире профессора раздался ранний телефонный звонок, он сразу же узнал своего собеседника. И сейчас, поднимаясь по лестнице в кабинет Страхова, Вяльцев тщетно пытался угадать, зачем он мог понадобиться майору и какое «серьезное дело» тот имел в виду.

— …Ну вот, вы знаете об этом столько же, сколько я, — закончил Страхов свой короткий рассказ. Не упомянул он лишь о предположении лейтенанта Марченко. — Теперь, Игорь Сергеевич, попрошу вас вспомнить и рассказать мне все, что вам известно о вашем заместителе.

Потрясенный сообщением майора, Вяльцев, сгорбившись, неподвижно сидел в кресле. Страхову показалось, что профессор сразу как-то постарел и осунулся.

— Не знаю, что и сказать, не знаю, — ответил он. — Все это так ужасно… Молодой, талантливый и вдруг — без сознания, чуть ли не при смерти! Кому бы это понадобилось?.. Вы говорите, что это не ограбление, но… что же тогда?

— Вот это мы и должны выяснить, дорогой Игорь Сергеевич. И вы можете нам помочь.

— С радостью, но чем?

— Пока только одним: расскажите все, что вам известно о Николае Федоровиче Рочеве.

Профессор говорил медленно, стараясь припомнить мельчайшие детали, и перед майором постепенно вырисовывалась фигура Рочева. Чуть-чуть нелюдим: мало друзей, трудно сходится с людьми; чуть-чуть скрытен: ни с кем, даже со своим научным руководителем, не делился многими мыслями и положениями диссертации. Последовали еще несколько «чуть-чуть», и профессор перешел к событиям минувшей ночи. Страхов насторожился.

— Что же это было за явление, Игорь Сергеевич? — спросил он Вяльцева.

— Пока трудно сказать. Ведь вы знаете, мы, ученые, предпочитаем не делать скоропалительных предположений. Получим ответ из Москвы, обязательно сообщу вам результаты. Кстати, — спохватился Вяльцев, — ведь сейсмограмма еще не отправлена… Я поручил это Николаю Федоровичу, а он… — и профессор глубоко вздохнул.

— Вы разрешите мне взглянуть на эту сейсмограмму?

— Пожалуйста, хоть сейчас.

— Великолепно, так и сделаем…

Это утро на городской сейсмической станции было таким же обычным, как и все другие. Не спеша, по-стариковски, собирался домой вахтер дядя Ваня. Верочка приводила в порядок папки с бумагами, внимательно «слушали» землю чуткие молчаливые приборы.

Когда профессор с майором вошли, в комнату дежурного, Верочка доложила Вяльцеву, что остаток ночи и утро прошли спокойно, ничего особенного не случилось.

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил он, — дайте нам, пожалуйста, первую папку, ту, что лежит в шкафу, в подвале. В ней, — обратился профессор к Страхову, — у нас хранятся наиболее интересные с научной точки зрения сейсмограммы. Вероятно, и вчерашнюю Николай Федорович положил туда… Странно, очень странно, — протянул Вяльцев, перебирая содержимое кожаной папки. — Сейсмограммы нет, зато почему-то вложены листы диссертации Николая Федоровича. Рассеянность непростительна для молодого человека. Посмотрим в его столе, сейсмограмма, без сомнений, в одном из ящиков.

Открыть стол Рочева было делом одной минуты. Однако поиски ни к чему не привели…

Через полчаса профессор пригласил гостя в свой кабинет, усадил в кресло и плотно прикрыл дверь.

— Сейсмограммы нет, Алексей Иванович. Кто мог ее взять?

— Отвечу вопросом на вопрос, Игорь Сергеевич. Скажите мне, как советский человек, как коммунист: сейсмограмма была интересна только с научной точки зрения? Не была ли она каким-то образом связана с внешнеполитическими вопросами, не раскрывала ли она какой-либо тайны?

— Может быть, очень может быть. То есть категорически я этого утверждать не могу, но это весьма вероятно.

— Теперь я могу прямо ответить на ваш вопрос: сейсмограмма похищена, похищена ловким и опасным врагом. Больше того, к этому похищению готовились давно. Поверьте, у меня есть основания так говорить.

— Не может быть, Алексей Иванович, ведь на станции никого из посторонних не было. А мои сотрудники… Впрочем, покушение на Рочева… Не понимаю, ничего не понимаю…

— Во всяком случае, профессор, Рочев каким-то образом замешан в этом деле. Что касается покушения, то так нередко поступают и сообщники — лишним свидетелем меньше. Но не будем забегать вперед. Следствие начнем сегодня же…

Прошло немногим больше суток с того момента, как Страхову позвонили из управления милиции, но ему казалось, что «Дело „Ураган“», как условно назвал майор таинственную историю похищенной сейсмограммы, тянется уже давно. Так было, вероятно, потому, что истекшие сутки оказались очень напряженными. За это время майор Страхов и его помощники досконально изучили личные дела всех подчиненных профессора Вяльцева, со многими из них побеседовали, побывали в маленькой комнатке Рочева на Приморской и в домике сейсмостанции.

Думать было над чем. Опытный следователь и криминалист, Страхов понимал, что многие улики, и улики веские, говорят против Рочева, но вместе с тем в его действиях не было той рассчитанной логической последовательности, которой отличается, как правило, каждый шаг умного, осторожного, замаскированного врага. А в том, что похитители сейсмограммы люди опытные, майор не сомневался.

Предположим, размышлял Страхов, Рочев похитил сейсмограмму. Но зачем ему понадобилось оставлять в папке часть своей рукописи?.. Вместе с тем очевидно, что именно Рочев вынес сейсмограмму из домика станции в эту бурную ночь. О том, что под плащом у него был продолговатый сверток, в один голос говорят и вахтер и лаборантка, которые дежурили в ту ночь, затем этот сверток исчез. Причем исчез только сверток. Бумажник, часы остались нетронутыми. Вывод может быть только один: в свертке находилась сейсмограмма, Рочев похититель, следовательно, Рочев враг, или, точнее, один из врагов, которым передано шифрованное приказание об операции.

Майор пытался предположить и обратное: что Рочев не брал сейсмограмму, что ее похитил кто-то другой. Но кто? Каким образом? Тут рассуждения Страхова теряли ясность, становились расплывчатыми и неопределенными. Словом, никакой мало-мальски вероятной версии, оправдывавшей молодого сейсмолога, не напрашивалось. Оставалось одно: ждать, когда Рочев придет в себя, сможет отвечать на вопросы, и допросить его как обвиняемого в тяжком преступлении перед Советским государством.

— Правильно, товарищ майор, — согласился капитан Тимофеев, когда Страхов высказал ему свое мнение. — И нечего искать другой версии. Ясно, что Рочев предатель и шпион. Удивительно только, — продолжал Тимофеев, — как он на это пошел? Молодой и, говорят, талантливый!

— Да, это непонятно, — задумчиво проговорил Страхов. — Вот когда он немного поправится…

Задребезжал звонок городского телефона.

— Слушаю, — поднял трубку майор. — Еще раз здравствуйте, Игорь Сергеевич. К вам? Сейчас? А что такое? Интересные новости? Хорошо, обязательно… Вы не заняты, товарищ капитан? — Страхов встал из-за стола. — Профессор Вяльцев просит немедленно приехать к нему на станцию.

Улыбающийся Игорь Сергеевич Вяльцев встретил офицеров на пороге своего кабинета. Майора удивили необыкновенная подвижность, разговорчивость профессора и его веселые, даже чуть-чуть озорные глаза. «Видимо, хорошие новости», — решил про себя Страхов.

— Чем порадуете нас, Игорь Сергеевич? — спросил он.

— Порадую, именно порадую. Только сначала, не обессудьте, прочту вам небольшую лекцию по сейсмологии, собственно, речь пойдет даже не о сейсмологии, а о приборах, которыми оснащена станция. Вы, товарищ майор, бывали на моих лекциях и, вероятно, имеете некоторое представление о сейсмографах, а товарищ Тимофеев без этого не поймет сути моего маленького открытия.

Офицеры удивленно переглянулись.

Профессор продолжал:

— Итак, что такое сейсмограф? Прибор, который реагирует на колебания почвы и фиксирует их при помощи тех или иных записывающих приспособлений. Простейший сейсмограф представляет собой неподвижную П-образную стойку, на перекладине которой подвешен обыкновенный маятник. Представьте себе, что земля дрогнула. Вместе с ней, естественно, сдвинулась с места и стойка. Маятник же, стремясь сохранить положение покоя, отклонится в сторону, противоположную движению стойки. Если же на конце маятника укрепить перо или грифель, а под ним вращающийся барабан с бумажной лентой, то в момент толчка перо прочертит на ленте кривую вместо обычной прямой и таким образом запишет колебание почвы. То, что я вам рассказал, разумеется, простейшая схема сейсмографа, но принцип маятника положен в основу всех самых современных приборов. Новейшие сейсмографы записывают колебания почвы узким световым лучом на листе фотобумаги. Они очень чувствительны. Если почва сдвинулась всего лишь на один микрон, «световой зайчик» прибора отклонится на целых десять сантиметров. Пойдем дальше, — продолжал Вяльцев, вынимая из ящика стола лист фотобумаги, исчерченный коричневатыми чуть волнистыми линиями. — Это обычная, как мы называем, «спокойная» сейсмограмма. Абсолютно прямых линий, как видите, здесь нет. Дело в том, что приборы фиксируют так называемые постоянные микроколебания почвы. Они вызваны морским прибоем, колеблющим сушу, каплями дождя, ударяющимися о землю, порывами ветра и другими явлениями. Кроме того, приборы фиксируют различные помехи. Если, например, в этом кабинете уронить на пол пудовую гирю, сейсмограф будет реагировать на это, как на далекое землетрясение, сработает даже сигнальная аппаратура. Но помехи бывают и более слабые. Так, приборы отличают даже шаги человека, спускающегося в бетонированный подвал, где стоят сейсмографы.

Страхов встал и быстро подошел к столу Вяльцева.

— Вы начинаете понимать, в чем дело, Алексей Иванович? Как вам нравится моя находка?

— Продолжайте, пожалуйста, профессор, — проговорил майор.

— С удовольствием продолжу. Перед вами сейсмограмма, на которой записаны колебания почвы, имевшие место с часа ночи до двенадцати дня первого июля нынешнего года, сейсмограмма, которую заправил Рочев в аппарат сейчас же после снятия той, похищенной. Вы видите, через равные промежутки волнистая линия на миллиметр прерывается. Таким образом, прибор отмечает время. Каждый отрезок — от пропуска до пропуска — равен пяти минутам. Теперь давайте считать. Этот отрезок, — Вяльцев указал концом карандаша в правый угол ленты, — соответствует времени два часа десять — два часа пятнадцать минут. Видите, кривая отклонилась на несколько миллиметров больше обычного. Мы, специалисты, знаем, что это — шаги человека рядом с приборами. По времени отклонение совпадает с показаниями Верочки. В этот момент в подвале был Рочев. Следите дальше. Что это, по-вашему?.. Да, да! Точно такое же отклонение. Итак, — профессор перевел дух, — итак я категорически утверждаю, что в три часа десять минут, то есть через полчаса после того, как Николай Федорович ушел со станции, в подвал спускался человек.

— Игорь Сергеевич, это великолепно, вы просто молодец! — майор крепко сжал руку Вяльцева. — А ваше мнение, товарищ капитан?

Тимофеев почесал затылок.

— Очень интересно. Совершенно необычный случай. Сейсмология помогает следствию… Но точно ли то, что вы говорите, профессор?

Вяльцев гневно взглянул на капитана.

— Зря слов на ветер я не бросаю, товарищ Тимофеев. — Если вы мне не верите, прошу назначить комиссию из специалистов.

— Извините, — смутился Тимофеев, — я напрасно усомнился. Но ведь это совершенно меняет дело. Как вы считаете, товарищ майор?

— Да, — согласился Страхов и, обернувшись к Вяльцеву, добавил: — Вы разрешите нам еще раз осмотреть помещение для приборов?

— Милости прошу. Вся станция к вашим услугам…

— Благодарю. Кстати, профессор, ночью на станции остаются только дежурный сотрудник и вахтер?

— Как правило, да.

— Дежурный сидит, вероятно, за своим столом напротив щита с сигнальными аппаратами?

— Совершенно верно. Во всяком случае он должен там сидеть.

— В подвал ему незачем спускаться?

— Абсолютно незачем. Все управление приборами сосредоточено на щите.

— Очень хорошо. И последнее: в эту маленькую комнатку с люком, в ваш «чуланчик», можно пройти из коридора?

— Пройти-то можно, но дверь там постоянно заперта.

— А у кого ключи от нее?

— В столе дежурного вахтера, возле входной двери.

— Спасибо, Игорь Сергеевич. Пойдемте, капитан.

Офицеры вошли в «чуланчик». Майор плотно прикрыл дверь и внимательно огляделся. Комнатка была сплошь заставлена невысокими застекленными шкафами. Лучи солнца, пробившиеся через тусклые, запыленные стекла давно не мытого окна, золотыми квадратами лежали на натертых плитках паркета. Майор подошел к двери, ведущей в коридор, и слегка потрогал за ручку: дверь не подавалась. Провел ладонью по дверце шкафа — на ней осталась широкая светлая полоса. Пальцы посерели от пыли.

— Обратите внимание, Тимофеев. Странные хозяева у этой комнаты. Пол натерт, как в банкетном зале, а шкафы не протирали, наверное, с месяц.

Страхов спустился в подвал. Пробыл он там не менее получаса. Наконец в люке показалась его голова.

— Дайте кусочек бумаги, — попросил майор.

Тимофеев вырвал листок из записной книжки.

Страхов свернул из него аккуратный пакетик и положил туда маленький темно-серый комок.

— Больше здесь делать нечего, — сказал он, опуская люк. — Я возвращаюсь к себе. — А вам задание — выяснить, какую обувь носят все без исключения работники станции (профессора я, разумеется, в виду не имею), кто убирает эту комнату и не была ли за последние дни нарушена очередность дежурств научных работников станции и вахтеров. Ясно? Как только что-нибудь узнаете, доложите мне.

Прощаясь с Вяльцевым, майор просил его никому не говорить о показаниях сейсмографа и о том, что следствие направлено по новому руслу.

— Думаю, не позже чем завтра утром я смогу назвать вам имя похитителя таинственной сейсмограммы, — сказал он.

— Но кого же вы подозреваете, Алексей Иванович? — воскликнул профессор.

Страхов рассмеялся.

— Помнится, когда вы говорили о непонятных колебаниях земли, вы заявили, что учёные предпочитают не делать скоропалительных заключений. Так же поступаем и мы, Игорь Сергеевич. До завтра…

Профессор Вяльцев был явно недоволен. Поднимаясь по лестнице в кабинет Страхова, он был уверен, что узнает имя похитителя сейсмограммы и все разъяснится. Однако случилось иначе.

— Должен вас огорчить, Игорь Сергеевич, — встретил профессора майор, — сегодня я вам не смогу еще сказать ничего определенного. Не буду скрывать, что преступника мы нашли. Но принято решение временно оставить его на свободе, установить за ним наблюдение и выяснить, с кем он связан. Короче говоря, один враг должен навести нас на след остальных. Ваш заместитель, разумеется, ни в чем не виноват. Кстати, вы знаете, вчера вечером к нему вернулось сознание…

— Что же вы молчали до сих пор? — просиял Вяльцев, — Я сейчас же поеду к нему.

— Пожалуйста, я с удовольствием выпишу вам пропуск…

— Простите, майор, какой пропуск? Разве в больницу нельзя пройти без пропуска?

— Рочев переведен в военный госпиталь, Игорь Сергеевич.

— Почему? — удивился профессор.

— Постараюсь вам объяснить. Дело в том, что о невиновности Рочева пока известно только, нам с вами и офицерам моей группы. Остальные уверены в обратном. Необходимо укрепить их в этом мнении. Таким образом, враг будет рассчитывать, что мы пошли по ложному следу. Надеемся на вашу помощь, профессор.

— Что же я должен делать?

— Вести себя так, будто вы уверены, что Рочев виновен в пропаже сейсмограммы. Это первое. И второе: скажите при случае двум — трем вашим сотрудникам, что Николай Федорович до сих пор без сознания и на выздоровление врачи не надеются. Я понимаю, что это нелегко, Игорь Сергеевич, но это нужно. Обещаю, что такое положение продлится недолго.

— Хорошо, Алексей Иванович, я сделаю так, как вы говорите, но не просчитаетесь ли вы, оставив на свободе опасного преступника?

— Не беспокойтесь, — улыбнулся майор Страхов, — нам будет известен каждый его шаг. Профессор ушел…

В этот вечер Страхов говорил по телефону с большим приморским городом. Придерживая Трубку плечом, майор торопливо записывал слова своего далекого собеседника, изредка переспрашивал его и продолжал писать. — Следовательно, Солдатов в вашем городе прописан не был? Хорошо. И на нефтебазе не работал? Никогда не было Солдатовых на нефтебазе? Очень хорошо. Спасибо. Позже Страхов говорил еще с двумя городами. Все новые и новые листки исписанной бумаги ложились перед уставшим майором. Теперь уже не только группа Страхова принимала участие в расследовании «Дела „Ураган“». К ней присоединились десятки людей в разных концах страны, людей, никогда прежде не видевших и не знавших Страхова, но для которых разоблачение шпиона было таким же кровным делом, как и для него.

Наконец, Страхов вызвал капитана Тимофеева и лейтенантов Марченко и Мамедалиева.

— Итак, товарищи, — начал майор, когда офицеры собрались, — как вам уже известно, мы напали, наконец, на след врага. Борьба предстоит тяжелая, может быть, и длительная. Обнаруженный нами похититель сейсмограммы — лишь первое звено шпионской цепочки, нам нужно выявить ее всю. И я хочу со во подробностями ввести вас в курс событий, имевших место в последние дни. Это пригодится в будущем. Каждый из нас должен отчетливо представлять, с кем мы имеем дело. Для нас вами, — продолжал рассказ майор Страхов, — «Дело „Ураган“» началось весной, когда была перехвачена шифрованная радиограмма, в которой сообщалось о приезде «морского орла» и о необходимости провести особую операцию. В чем заключалась эта операция, мы теперь знаем. Шпионской группе, которая недавно активизировалась в нашем городе, было поручено выкрасть сейсмограмму с записью колебаний земной коры, возникших в результате серии надводных взрывов, произведенных в районе одного из небольших островков океана. По всей вероятности, хозяева «морского орла» производили на море испытания тактического атомного оружия в условиях, приближенных к боевым. Зачем же понадобилась им сейсмограмма? Объясняю. Ударная волна, хоть смягченная толщей воды, вызывает колебания океанского дна. Колебания эти не так сильны. Зарегистрировать их, как еще недавно считалось, могут лишь сейсмостанции, расположенные в радиусе нескольких тысяч километров. Наша станция расположена именно в этом радиусе. Таким образом, те, кто дал указание похитить сейсмограмму, считают, что они смогут скрыть это испытание от народов; отсюда и задание «морскому орлу». Врагам удалось похитить сейсмограмму — это минус в нашей работе. Однако и похититель, и его хозяева просчитались. Дело в том, что наши сейсмостанции способны зарегистрировать атомный взрыв и на гораздо большем расстоянии.

Офицеры, для которых значение и ценность похищенной сейсмограммы были до этого не совсем ясны, понимающе переглянулись.

— Что же предпринял враг? — продолжал майор. — В апреле на станции начал работать новый вахтер Иван Семенович Солдатов, иди дядя Ваня, как стали называть его там. В ночь с тридцатого июня на первое июля дежурить на станции должен был другой вахтер, но накануне он внезапно заболел. Его заменил Солдатов. Кстати, забегу вперед. Дядя Ваня живет в нашем городе давно, до перехода на станцию работал на хорошо оплачиваемой работе, а вот справки о его работе в других городах подделаны… Что же делал этот вахтер во время ночного дежурства? Он видел, что Рочев обратил внимание на странную сейсмограмму и вызвал на станцию профессора Вяльцева. Он подслушал из коридора разговор, во время которого Рочев просил профессора дать ему сейсмограмму для изучения. Наконец, он видел в замочную скважину, — а это очень легко сделать, я проверял, — что Рочев спускался с папкой в подвал и ушел оттуда со свертком, по формату очень похожим на скрученную в трубку сейсмограмму. Солдатов решил пойти вслед за Рочевым и, воспользовавшись темнотой и шумом бури, — помните, какая была ночь, — убить молодого ученого и таким образом выполнить задание своих хозяев. А теперь представьте себе разочарование шпиона, когда тот нашел в кармане Рочева не сейсмограмму, а листы его диссертации. Видимо, в этот момент Солдатову и пришла в голову мысль навести подозрение на сейсмолога. Он возвратился на станцию, проник через коридор в «чуланчик», спустился в подвал, взял из папки, оставленной там Рочевым, сейсмограмму и вложил в нее листы диссертации. Далее шпион попытался замести следы, причем замести буквально. «Чуланчик» больше месяца не убирался, и возле запертой двери, ведущей в коридор, безусловно, остались следы Солдатова. Поэтому ранним утром он предпринял генеральную уборку всего помещения станции, в том числе до блеска натер пол в «чуланчике». Однако преступник не учел двух обстоятельств. Во-первых, показания сейсмографов, приборов весьма чувствительных, неопровержимо свидетельствуют о том, что после Рочева в подвал станции кто-то спускался. Установлено, что дежурный по станции там не был, никто из посторонних проникнуть, в дом также не мог; решетки на окнах в порядке, дверь была на засове. Следовательно, вывод может быть только один: в подвал спускался вахтер. И второе: лестница, ведущая вниз, новая, сделана недавно и не совсем аккуратно. В ступеньках много заусениц и заноз. Там-то я и нашел, — помните, Тимофеев, — несколько крохотных комочков серовато-черной шерсти. Лабораторный анализ показал, что это шерсть от валенок. Солдатов — единственный из сотрудников станции, который даже летом ходит в валенках, видимо, у него ревматизм. Таким образом, можно считать абсолютно доказанным, что похититель сейсмограммы не кто иной, как Иван Семенович Солдатов. Вот и все, что я хотел сказать вам, товарищи. Решение таково: Солдатова временно оставить на свободе и установить за ним наблюдение. Он и его сообщники должны навести нас на след «морского орла». Вам, лейтенант, — обратился Страхов к Мамедалиеву, — было поручено выяснить, с кем встречался Солдатов за последние два дня. Доложите о результатах.

— Слушаюсь, — Мамедалиев встал. — Солдатов, товарищ майор, эти дни сидел дома, ему ведь полагается отгул за два ночных дежурства подряд. А гости у него были — шесть человек, скорее даже не гости это, а по делу люди заходили. Солдатов в свободное время сапожничает, чинит старые ботинки, туфли, сапоги, и к нему приходили заказчики. Пять посетителей удалось установить. Среди них шофер такси Маневич. Он представляет для нас интерес.

По воскресеньям Юрочка позволял себе небольшую роскошь — обедать в ресторане «Золотой берег». В этой ежевоскресной процедуре все импонировало ему: и «добрый день» солидного швейцара, и приветливые улыбки официанток, и прохлада полупустого зала, и ослепительная белизна скатертей, салфеток, приборов, а главное — ощущение самоуважения и солидности, которое неизменно возникало у него, когда он становился центром бесшумной ресторанной суеты.

Можно было вообразить себя собственным корреспондентом центральной газеты и даже писателем, а не самым молодым сотрудником заводской многотиражки, заметки и корреспонденции которого большей частью идут в корзину. Правда, редактор частенько повторял ему, что путь к мастерству газетчика тернист и лежит через горы выправленных авторских материалов, что с умением писать люди не рождаются. Интересно, что он скажет о последнем очерке «Токарь-виртуоз» с двумя великолепными фотоснимками? Юрочка вынул второй экземпляр и еще раз со смаком прочел наиболее выигрышные места:

«И вот намертво закреплен новый резец — результат долгих месяцев упорных поисков, вдохновенных находок и тяжелых разочарований. Стремительные завитки металла заструились из-под резца. Тонкие, нервные пальцы Н. Короткое а…»

— Простите, здесь не занято? — прервал чтение приятный уверенный голос.

— Да, да, пожалуйста, — рассеянно ответил Юрочка и поднял глаза. Прямо на него смотрел черный с голубоватым отливом кружок объектива «Эльмар». Объектив резко нырнул под стол, и перед глазами возник с виду благообразный, солидный человек средних лет. Седоватые брови приятно оттеняли голубизну его глаз, полные, сочные губы кривились в благожелательной усмешке.

— Я вам, кажется, помешал?

— Нет, нет, что вы, пожалуйста, — поспешно проговорил Юрочка, убирая листки в карман. — Простите, не откажите в любезности, какой у вас аппарат? — вдруг выпалил он и страшно смутился.

— О, вы, я вижу, настоящий любитель! — добродушно протянул сосед по столику, снимая с плеча камеру, и словоохотливо пояснил — «Кодак», экспериментальная модель. А каким вы работаете?

— «Зорким-один», — пренебрежительно поморщился Юрочка, нежно ощупывая многочисленные механизмы, смонтированные на крупной, обтянутой коричневой кожей камере. Назначения большинства из них он себе просто не представлял.

— А где экспонометр? — спросил он, недоуменно заглянув в видоискатель.

— Установка скоростей автоматическая, по фотоэлементу. Объектив качающийся. Все механизмы действуют от часовой пружины.

Владелец чудесного аппарата со смаком перечислял его поразительные достоинства.

— Да, — умеют, знаете, за границей вещи делать, — заключил он. — Давно фотографией занимаетесь?

— Да нет, стаж маленький. Я, видите ли, журналист, так что начал снимать по необходимости, а потом увлекся.

— В «Приморской заре» работаете? — с уважением осведомился собеседник.

Юрочке мучительно захотелось ответить «да».

— Нет.

— В областной комсомольской газете?

— Нет, — и так же пренебрежительно, как о своем «Зорком», добавил: — В заводской многотиражке.

— О, — неожиданно улыбнулся сосед, — настоящая школа для журналиста. Только в таких маленьких редакциях на больших заводах и можно найти свое творческое лицо и накопить опыт для будущей работы в крупных газетах. Правильно делаете, молодой человек. Поверьте слову старого газетного работника.

— Вы тоже журналист?

— Был. Сейчас сердце не позволяет мотаться по командировкам, объектам. Был не последним фотокорреспондентом в Сибири. Впрочем, что же это мы не познакомились. Родлинский Аркадий Владиславович.

— Юрий Николаевич Веселов.

— Очень приятно. Да, бывало, мои этюды и фотоочерки печатались в крупных журналах, не только в газетах. А сейчас я просто фотограф. Знаете, Подгорная улица, ателье «Артистическое»? Кроме того, веду фотокружок в Доме офицеров флота. А все из-за сердца — пошаливает проклятое.

С завидным для сердечника аппетитом Родлинский отрезал ломтик за ломтиком от сочного, чуть красноватого в середине бифштекса, обильно приправлял его горчицей, слегка посыпал красным перцем, рассматривал долю секунды и, блаженно щурясь, отправлял в рот. За мясом следовали стружки жаренного в масле картофеля и розоватый прозрачный лук. Каждый кусок бифштекса был как бы самостоятельным эпизодом в жизни Родлинского, и все эпизоды завершались добрым глотком коньяка.

Юрочка, только что окончивший есть бездарный шницель, несколько минут крепился, потом не выдержал и подозвал официантку.

— Лидочка, мне, пожалуйста, кофе с коньяком. Коньяк двойной. А компот не надо, — скороговоркой добавил он вполголоса.

Через несколько минут недавние соседи уже выпили за прошлое и будущее советской журналистики, за рост молодых талантов, которые идут в литературу из гущи жизни, и за многое другое, не менее приятно щекотавшее Юрочкино самолюбие. А еще через полчаса непривыкший к коньяку сотрудник заводской многотиражки доверительно излагал Родлинскому свои взгляды на стиль работы редактора, который «не пропускает е-его статьи в по-полосу».

— Юноша, с какой стати редактор будет тратить на вас свой гонорарный фонд? Ведь он у вас невелик. Какой тираж?

— Две тысячи.

— Ну вот, видите, — подытожил Родлинский, хотя размер тиража никакого отношения к сумме гонорара не имел. — Учитесь смотреть жизнь, как негатив. Можете записать для вашей первой книги, Юрий Николаевич.

Юрочка яростно закивал. Онемевшие губы его не слушались, говорить по пустякам он не решался. Мысли, как муравьи, расползались в разные стороны.

Разговор, вернее монолог Родлинского, вернулся к фотографии.

— Да, установить экспозицию по экспонометру, навести на резкость и даже выбрать кадр сумеет всякий. Искусство фотографа начинается в лаборатории. При определенном умении можно «вытянуть» почти, любой негатив, главное — подобрать проявитель. Вы где химикалии покупаете?

— Я готовыми работаю.

— Молодой человек, вы шутите! И вам не стыдно признаться в этом?

Юрочке вдруг действительно стало стыдно.

— Работать готовым проявителем! Да это простительно только безнадежному дилетанту. А вы должны стать настоящим профессионалом, — и Родлинский разразился длинной тирадой о нетерпимости дилетантизма в искусстве.

Все это время Юрочка мысленно пытался найти подходящее оправдание. Уловив момент, он прошептал:

— У меня тесно…

— Тесно? Чепуха, Юрий Николаевич. Если вы не возражаете, я могу помочь вам организовать великолепную походную фотолабораторию из подручных средств. Да что говорить! Мы можем прямо сейчас этим заняться, если, конечно, вам удобно.

— И-идем… — решительно заявил Юрочка и резко поднялся. Родлинский поплыл куда-то в сторону и вниз. Стул с грохотом опрокинулся.

— Что вы, тише, тише, на нас смотрят, — испуганно зашептал фотограф. — Садитесь, ведь нужно иногда и расплачиваться.

— Да-да, сейчас. — Юрочка не сел. — Л-Лидочка, щтет!

— Да вы садитесь, жуир, — почти со злобой проговорил Родлинский. — Не устраивайте демонстрацию, это портит репутацию журналиста.

Юрочка радостно засмеялся: «демонстрация портит репутацию!» Здорово…

— Меня здесь знают… — добавил он без всякой связи.

Наконец подошла официантка со счетом. Юный журналист мельком взглянул на внушительную цифру, значительно превышающую его дневной бюджет, и небрежно бросил на стол сторублевку.

— Идем.

Родлинский взял своего молодого друга под руку, и они вышли на залитую багровеющим вечерним солнцем улицу.

Дома Юрочка разложил перед спокойно курившим фотографом пачки любительских снимков. Лениво просмотрев несколько штук, Родлинский вдруг оживился…

Прошло несколько дней. Волнение, поднятое на сейсмической станции далеким «Ураганом», постепенно улеглось. Профессор Вяльцев регулярно навещал Рочева в госпитале и с увлечением спорил с ним по отдельным положениям диссертации. Остальные сотрудники занимались своими обычными делами. Не было на станции только дяди Вани. Вахтер частенько жаловался на усталость, и профессор Вяльцев, сводив его к знакомому врачу, устроил старика в городскую больницу. Говорили, что там ему выделили отдельную палату и тщательно исследуют… Словом, о странной ночи почти все позабыли.

Не забыл только майор Страхов. Изолировав с помощью профессора и врачей вахтера, он все внимание группы направил на посетителей и заказчиков Солдатова. Под особое наблюдение был взят шофер такси Маневич.

В дверь кабинета постучали.

— Разрешите, товарищ майор?

— Входите, Марченко. Садитесь.

Майор Страхов устало откинулся на спинку стула. Лейтенант подошел к столу, минуту поколебался и сел в глубокое кресло.

В кабинете майора был только один жесткий высокий стул, на котором сидел сам хозяин. Вся остальная мебель — мягкие низкие кресла и диван — была подобрана так, чтобы хоть у себя за столом майор, человек маленького роста, мог говорить с людьми, не задирая голову. Правду говоря, Марченко не догадывался о невинной хитрости своего начальника. В каком бы положении они ни разговаривали — стоя или сидя, Петр всегда ощущал себя мальчишкой. Ну, чуть старше, чем в школе с учителем.

— Что нового? Докладывайте.

— Наблюдение за шофером такси Маневичем установлено. Старый холостяк. Выпивает умеренно. Любит читать, читает все подряд. Удалось установить, что у Солдатова чинил обувь не первый раз. Подозрительных знакомых нет, есть приятели с автобазы, но ни с кем из них регулярно не встречается.

— Какие же выводы?

— Капитан считает, что Маневич может встречаться с напарником в такси, во время работы.

— А вы что думаете?

— Я с ним согласен.

— Что предприняли?

— Регистрируем всех пассажиров такси 47–12. Любимая стоянка Маневича — площадь Морзавода.

— Интересно.

— Пока был только один повторный пассажир — фотограф Родлинский.

— Что он из себя представляет?

— Мы запрашивали его личное дело. Биография безупречная… Кроме того, ведет фотокружок в Доме офицеров флота.

— Интересный способ проверки. А какой шпион будет писать в биографии, что он шпион? Я не хочу сказать, что Родлинский враг, меня немного удивил сам принцип. С одной стороны, повторная поездка и работа в Доме флота наводит на некоторые подозрения. С другой стороны, в городе не так много машин, ездит он как фотограф часто… Надо проверить, пользуется ли он другими такси.

— Правильно, товарищ майор.

— Одобряете?

— Так точно.

— Эх, Марченко, с капитаном вы согласны, со мной согласны, а когда же нам придется согласиться с вами? Что еще?

— Все.

— Можете идти. Передайте капитану мои соображения. Перед отъездом я с ним поговорю подробнее.

Когда за лейтенантом закрылась дверь, Страхов встал и подошел к окну. Море чуть дымилось и сливалось на горизонте с тяжелым, сумрачным небом. По зеркальной поверхности, как мускулы под лоснящейся кожей породистого скакуна, проходили усталые, пологие волны, только у берега они неожиданно вздыбливались белыми гребнями. Левее начиналась бухта. Голубоватая радужная пленка нефти и мазута, казалось, сковывала вольный разбег волны; у бортов океанских громад, томящихся у причалов, вода была подернута мелкой рябью. Портовый катер изредка вспарывал маслянистую поверхность бухты.

«Видимо, клев хороший», — подумал майор.

Он любил посидеть вот так, перед заходом солнца, у левого борта серо-стальной махины. Откормленная на камбузных отбросах, ленивая салака брала приманку без особых размышлений, сразу клевала отчетливо и резко. Можно было ловить бычков, привязав на палец левой руки лесу. Пожалуй, майор даже больше любил бычковую ловлю. Вот напряженная нить передает чуть заметные толчки — это какая-то рыба исследует лесу. А вот толчок чуть посильнее — и мысленно майор почти видит, как взъерошенный уродливый глянцевитый бычок губастым ртом «ласкает» крючок. Наконец резкий толчок — он берет азартно, и тут уж нужно не зевать, сильным взмахом руки подсечь добычу и подхватить лесу другой рукой.

Видеть, что происходит под водой, Страхову помогало не только богатое воображение, но и большой опыт рыбной ловли. Увлекся он этим на севере, где долго служил в погранотряде. Там прелесть рыбной ловли заключалась в том, что все движения рыбы были отчетливо видны в прозрачной воде маленьких озер. Здесь, на юге, в теплых густых водах, приходилось ловить на ощупь. На помощь приходили навыки и особое, опытом порожденное «зрение».

Иногда и на работе, когда в руках только одна ниточка и дело только начинается, майору казалось, что он вроде рыбака… «Видеть» движения, поступки врага здесь тоже помогали опыт и знание его психологии… Сейчас такой ниточкой мог оказаться Маневич. Кто он — связной, простой исполнитель воли босса или один из главных действующих лиц? Кто потянется за этой ниточкой?

А быть может, все подозрения излишни и Маневич честный человек? Перед майором лежала его биография, составленная на основе многочисленных запросов. Биография на первый взгляд безупречная. Страхов взял един из пронумерованных листков.

«…За пять лет работы в должности шофера начальника главка проявил себя как отличный специалист и хороший товарищ».

«Штамп, один штамп, — раздраженно подумал майор. — Вызвать бы того чинушу, который составил этот документ. Конечно, личный шофер начальника… Что могли написать о нем?»

А вот самоотверженный поступок — спас своего начальника во время паводка — всего четыре года назад. Ну что ж, можно только сказать, что человек он хладнокровный и смелый.

Майору вдруг почему-то захотелось посмотреть на Маневича самому. Так просто — проехать на стоянку у Морзавода или у центрального рынка и взять такси…

Он набросил плащ и вышел из кабинета. Уже у самой двери, отвечая на приветствие часового, майор вдруг заколебался и чуть было не повернул обратно. Ниточка, ниточка, вдруг ты оборвешься?

«В конце концов такси имеет право взять каждый», — подумал майор и решительно вышел на улицу.

День начался с головной боли. Свирепая, тупая, она отмечала каждое движение резкими вспышками. Шаркая по комнате, Юрочка вспоминал советы бывалых людей. Следовало бы принять горячий душ, помыть голову, выпить содовой, но просто невозможно себя заставить даже думать о чем-либо горячем.

«И вроде немного пил», — соображал за своим рабочим столом Юрочка, принимая вторую таблетку пирамидона. Перед ним нахально приплясывали строчки статьи инженера «Качество — это главное».

После обеденного перерыва Юрочку вызвали к городскому телефону.

— Добрый день, Юрий Николаевич. Как самочувствие? Напоминаю на всякий случай — жду вас сегодня в девять. Все приготовил, захватите пленку.

Юрий восхитился — милейший человек. Взялся отпечатать последнюю пленку и показать несколько приемов.

Вечером он собрался с силами, принял душ и посвежевший, как бы заново родившийся, пошел к Аркадию Владиславовичу.

— Плохо спали, тяжелый день? — участливо осведомился тот, впуская Юрочку в квартиру. — На вас лица нет.

— Так, не по себе что-то.

— Хотите поправиться? — подмигнул фотограф, раскрывая буфет и доставая початую бутылку.

— Что вы, меня от одного запаха мутит.

— Молодо-зелено. Я не настаиваю. Пленку принесли? Или голова очень болит?

— Я вполне ничего. Принес. Принял душ. Помогло.

— Это правильно. Давайте.

Юрочка протянул две металлические катушки.

— Так и держите в катушках? Удобно?

— По-моему, очень удобно. А что? — удивленно поднял глаза Юрочка.

— Размотал — десяток царапин. Еще размотал — еще царапины. В увеличитель пропустил — царапины. Пока нужный кадр найдете, всю пленку испортите. Начнем с азов. Правда, это мои собственные приемы, но так и быть, с вами поделюсь как с коллегой. С ацетоном знакомы? Вот, берете старую или чистую засвеченную отмытую пленку, отрезаете два кадра вот так, теперь аккуратно режете один нужный вам кадр. — Родлинский все это демонстрировал на Юрочкиной самой лучшей ленте. — Если соседний плохой, а это у любителей часто бывает, режете по нему и с двух сторон подклеиваете закраинки из чистой пленки. Ацетон берет хорошо, полтора миллиметра вполне хватит. Затем делаете вот такой пакетик и пишете на нем содержание кадра. Что у вас здесь?

— Токарь Смирнов Н. К. — отличник специального задания, — покорно продиктовал Юрочка.

— Вот, пишем и откладываем. Когда наберется много пакетиков, заведете себе фототеку, а попросту, несколько ящиков, — Родлинский подошел к шкафчику, напоминающему библиотечную картотеку, и выдвинул один ящик.

— Видите? Виды моря, затем виды новостроек, затем остров Русский, остров Шелехова и так далее, по алфавиту. Другой ящик — портреты видных людей. Найти легко, а то за несколько лет столько у вас накопится материала, что без картотеки зарез. Ясно?

Юрочка восторженно смотрел на фотографа.

— Гениально. Завтра же сделаю все, как у вас.

— Правильно. А теперь садитесь и режьте — пленку. Я ее царапать не собираюсь, пленка вроде хорошая.

Родлинский достал из ящика письменного стола пачку узеньких конвертиков и широким жестом положил на стол:

— Действуйте. Спать не очень хотите?

— Нет, что вы! — Юрочка вооружился ножницами и стал работать. Каждый кадр, подклеенный и законвертованный, Родлинский придирчиво рассматривал, бормотал что-то одобрительное. Примерно через полчаса он поднялся.

— Знаете что, я сейчас подготовлю реактивы. Составлением их мы займемся в следующий раз, а то поздно.

Он прошел в темную комнату и неторопливо начал готовиться к печатанью.

В третьем часу ночи Юрочка усталый, но совершенно счастливый пришел домой. Не раздеваясь, он присел у письменного стола и еще раз просмотрел пачку снимков. Подобных у него еще никогда не было: четкие, глубоких тонов, отлично проработанные, сверкающие великолепным глянцем, они могли сделать честь любому фотокорреспонденту. Действительно, старик умел работать. Юрочка любовно перебрал два десятка пакетов с кадрами — их перед самым уходом принес ему Аркадий Владиславович со словами:

— Возьмите. Знаете, что ни говори, — военный объект, могут быть всякие неприятности… Не оставляйте их даже дома.

«Какой милый, бесценный человек», — засыпая, еще раз подумал Юрочка…

А милый, бесценный человек в это время внимательно, строчка за строчкой изучал два номера заводской газеты, принесенные Юрочкой. Мальчишка хвастался своими снимками. Вместе с переписанными надписями на конвертах и пробными отпечатками, которые Родлинский придирчиво браковал и небрежно бросал в большую ванночку якобы с водой, они составляли богатейший материал для обобщений. Да. На заводе что-то происходит. Родлинский блаженно потянулся.

— А я ничего еще мальчишке и не рассказывал. Если «уроки» пойдут и дальше так, через месяц я буду знать о заводе все!..

Придя домой после очередной встречи с Юрочкой, Родлинский быстро записал все, что узнал в этот раз, и сел за расшифровку внеочередного приказания шефа. Внимательно прочитав полученный текст, он секунду сидел, сжав виски руками.

— Что они там, с ума посходили все? Как я один буду работать, — пробормотал он, прогоняя мысль, что уже привык к Маневичу и что ему просто страшно остаться в этом чужом городе одному, без малейшей возможности отвести с кем-либо душу. Значит, Маневич на подозрении… Где, когда была допущена ошибка, в приказе не говорилось. Родлинский еще раз проанализировал события последнего месяца. В деле с Юрочкой Маневич не замешан. До этого они никаких акций по Морзаводу не проводили, а следовательно, и попасться не могли. Остается только история с Рочевым. Проклятое задание. Как ему не хотелось выполнять его, будто сердце чувствовало. Родлинский припомнил подробности. Подходов к сейсмической станции не было. Маневич предложил устроить вахтером на станцию одного старика, который иногда в свободное время чинил ему сапоги и валенки. Маневич знал за ним кое-какие грешки и был уверен, что старик не подведет… Значит, вахтер на подозрении, на подозрении теперь и Маневич. Его оставили как живца, чтобы схватить Родлинского… Фотограф почувствовал вдруг, как по его спине поползли мурашки. Скорее развязаться с Маневичем, чтобы скрыть свою связь с делом Рочева… Но как узнал об этом босс?..

Ночью Родлинский тихо выскользнул из дому. Чуть пошатываясь, он прошел по главной улице к ресторану «Версаль». У подъезда не было ни одного такси. Фотограф вошел и заказал пиво и трепангов. Официант понимающе улыбнулся и пошел, ловко обходя танцующих, к буфету. Родлинский сел поудобнее, так, чтобы в окно видны были стоянка такси и противоположная сторона улицы. Джаз, слегка фальшивя, гремел «Здесь под небом чужим». За соседним столом моряки с ленинградского танкера пили за тех, кто в море. Один из них, лаская слух Родлинского правильным произношением английских слов, напевал.

Фотограф закрыл глаза и попытался представить себя дома, на родине. Где она, его родина? Во Фриско или в Глазго, в Каире или в Мельбурне? Где-то там, где пьют виски с содой, а не водку с пивом и думают о размерах счета в банке, когда идут в кабак. Он-то уж не будет думать об этом. Его счет за последние годы приятно округлился. Что ни говори, за работу в этой проклятой стране, где каждый день можно ждать провала, хорошо платят. Он уже на грани, может быть, следы от Маневича привели к нему и в любой момент можно ждать спокойного «руки вверх» и осторожного прикосновения дула пистолета к лопаткам…

Кто-то притронулся к его плечу. Родлинский вздрогнул и замер.

— Заснули, что ли, Аркадий Владиславович? — произнес своим мягким голосом начальник Дома флота. — Идемте к нам.

— Благодарю, я на минутку, — облегченно улыбнулся Родлинский, поворачиваясь и пожимая руку. — Заработался — потянуло на пиво, да нигде, знаете, нет — поздно.

В это время официант принес заказ.

— Садитесь, за компанию.

— Что вы, меня ждут. А то пойдем? К нам только что приехали артисты из Москвы.

— К сожалению, отказываюсь.

Собеседник отошел, и Родлинский опять взглянул в окно.

У подъезда горел знакомый темно-зеленый огонек. Фотограф встал, положил деньги и быстро пошел к выходу. Уже на середине пути он вспомнил, что изображал пьяного, и начал чуть покачиваться.

В машине он бросил удивленному Маневичу:

— Домой.

Шеф еще ни разу не брал машину ночью. Что-то случилось, раз он отступил от правил.

Маневич дал газ и вопросительно посмотрел на фотографа.

— Срочное задание. Поедешь на аэродром и возьмешь человека в серой замшевой куртке и клетчатой кепке. — Родлинский запнулся. — Он спросит: «Вы по вызову?» Ответишь: «Обратный рейс порожняком». Привезешь его ко мне, — Родлинский помолчал. — Высадишь за углом, покажешь дом. Все.

Фотограф достал портсигар и размял папиросу чуть дрожащими пальцами.

«Курит, — отметил Маневич, — волнуется, что-то серьезное…» — На языке вертелся неуместный для разведчика вопрос: «Что случилось?» Маневича начало чуть потрясывать. — «Вдруг конец? Удерут, а меня оставят…» — Как бы в подтверждение этих мыслей Родлинский неожиданно протянул портсигар, чего тоже в машине не делал.

— Закури…

Маневич чуть притормозил, взял папиросу. Фотограф протянул ему свою, и красная вспышка озарила их сосредоточенные лица.

— Высади меня.

Родлинский расплатился и, чуть покачиваясь, вошел в проходной двор. Несколько секунд он смотрел вслед удалявшемуся заднему огоньку. Кровавый глазок уносил из его жизни еще одного… Он быстро посмотрел по сторонам и исчез в темноте…

В это время майор Страхов отчитывал по телефону капитана Тимофеева.

— Провалили задание. Вам что было сказано — следить за Маневичем. На кой черт, извините, вам понадобился этот загулявший моряк? Два часа держал такси? Ну и что? Вел долгий разговор и кого-то ждал в машине? Что из этого? Вы должны были установить повторяемость пассажиров Маневича… Хорошо, об этом потом. Даю указание — неослабно следить за машиной сорок семь двенадцать.

Ночью машины почти не шли. Постовой милиционер у железнодорожного переезда разговаривал со сторожем, изредка поглядывая на часы. Вдруг загудел переговорный аппарат. Он подбежал к телефону.

— Такси сорок семь двенадцать? Не проходило. Сообщить? Слушаюсь, товарищ старший лейтенант…

Маневич подъехал к переезду, когда шлагбаум медленно опускался. Вдалеке ходил милиционер. Маневич последний раз затянулся, выбросил папиросу и нетерпеливо крикнул:

— Эй, начальник, какой там должен пройти? К самолету опаздываю.

— Настоишься, маневровый, — проворчал сторож и скрылся за будкой.

Маневич, раздраженно посмотрел на часы: нашли время маневрировать. Он поднял стекло.

«Холод собачий, с чего бы это? — подумал шофер. Его знобило, слегка кружилась голова. — Простудился, наверное, — мелькнула мысль. — Не ко времени».

Шлагбаум вздрогнул и тихо пошел вверх. Маневич еще секунду помешкал и, наконец, миновал переезд. Через несколько минут у полосатой будки остановился длинный черный «Зим».

— Трубников?

— Есть. — К машине подбежал милиционер.

— Куда?

— По шоссе, на аэродром. Говорил со сторожем переезда, спешу, мол, к самолету.

— Спасибо. Один?

— Пустой.

Марченко откинулся на сидение, и машина с места рванулась вперед. Лейтенант посмотрел на часы. Московский самолет приходил в два тридцать. Оставалось немногим менее часа. Белая в лучах фар лента асфальта терялась метрах в пятидесяти, дальше — непроглядная тьма. Марченко напряженно всматривался. Вот появился красноватый огонек заднего света, погас на повороте и снова вспыхнул на длинной прямой. Затем лучи фар вырвали из темноты борт грузовика.

— Обгоняй.

Машина вырвалась вперед.

Минут через пять показался еще один красный огонек.

— Вот жмет, — бросил шофер, взглянув на спидометр.

Стрелка находилась около цифры девяносто. Огонек не приближался. Шофер дал газ, и постепенно огонек стал расти. «Победа». Марченко впился в номер — 47–12.

— Не обгонять, — сказал он шоферу почему-то шепотом. Машины мчались со страшной скоростью. Стрелка спидометра перед глазами лейтенанта прыгала уже около ста, а шофер был вынужден еще прибавить газ. Вдруг такси вильнуло в сторону и чуть захватило правыми колесами обочину, затем еще и еще.

— Что он, пьяный? — заметил шофер.

Из-за поворота, метрах в четырехстах впереди, вырвались голубоватые столбы света и возникли две яркие фары. Чуть не задев встречную машину, «Победа» мчалась вперед.

— Сумасшедший, — ругнулся шофер, прижимаясь к обочине и не сбавляя хода. Передняя машина продолжала вилять. Впереди возникли еще фары. Они приближались с невероятной быстротой. Марченко взглянул на спидометр. Стрелка подходила к ста десяти километрам. В следующее мгновение он увидел, что передняя машина свернула влево, и чудовищная сила бросила его на стекло. Последнее, что он помнил, — долгое, пронзительное визжание тормозов…

Тормоза продолжали настойчиво визжать. Колючие иголки вонзились в самый мозг. Марченко чихнул и открыл глаза. Над ним склонилось лицо врача.

— Меня видите?

— Вижу. Где я?

— В санитарной машине. Лежите, лежите.

Марченко сел.

— А шоферы?

— Ваш здоров, другой — в первой машине.

— Я прошу вас немедленно сообщить обо всем майору Страхову. Немедленно…

Марченко откинулся на подушку. Красный огонек плясал перед глазами, голова раскалывалась, медленно начинала доходить боль в руках и груди. Потом огонек вспыхнул, закружился в кровавом вихре, и лейтенант потерял сознание.

Пришел в себя Марченко уже в госпитале. У его постели сидели Страхов и Тимофеев. Бесшумно двигалась у соседней койки женщина в белом.

— Как, Петро, чувствуешь себя?

— Спасибо, товарищ майор.

— Говорить можешь? Ты ведь понимаешь, как это нам важно?

— Могу.

— Рассказывай, Петро.

Марченко подробно изложил события этой ночи.

— Как он врезался во встречную машину, я почти не видел: посмотрел в этот момент на спидометр. Скорость была сто десять километров. Дальше ничего не помню.

— Значит, говоришь, машина сильно вихляла?

— Да. Семенов, мой шофер, даже сказал, что водитель, наверное, пьян.

— Так.

— А сколько времени до самолета оставалось? — спросил Тимофеев.

— Когда выехали из города, я посмотрел на часы — было час тридцать восемь.

— Другими словами, особенно гнать нужды не было? Ну, Петро, отдыхай, больше тебя беспокоить не будем…

Посетители на цыпочках вышли из палаты. В вестибюле они около двадцати минут говорили с ожидавшим их Семеновым. Рассказ шофера полностью совпадал с рассказом Марченко. Больше того, он подробно описал, как такси врезалось во встречную машину, как он успел затормозить и как был остановлен какой-то грузовик, водителя которого попросили сообщить о происшедшем в город.

— Какой шофер отличный! — задумчиво проговорил Страхов.

— Семенов-то?

— На такой скорости успел дать тормоз. Молодец.

Офицеры постояли в вестибюле.

— Так что, будем ждать результатов вскрытия и экспертизы?

— Нет. Вот что, товарищ капитан. О том, что вы прохлопали Маневича, мы еще поговорим. Сейчас необходимо любыми средствами восстановить его действия за те полчаса, которые прошли от приезда к «Версалю» до остановки на переезде. Задание ясно?.. Впрочем, давайте вместе. Рано я вас пустил на самостоятельную работу. — Страхов лукаво улыбнулся. — Вам нагорит, да и мне тоже. Ладно, будем исправлять. А Марченко… пожалуй, в этом вы не виноваты.

— Вы думаете?

— Уверен.

— Спасибо, товарищ майор. Я и сам так думал, да, знаете, иногда теряешь веру в себя, особенно после таких ошибок.

Страхов остановился и взял капитана под руку.

— Что вы, Василий Тихонович! Разве мы безгрешны, разве мы иногда не допускаем ошибок, за которые приходится дорого расплачиваться?

Офицеры сели в машину.

— Да, это правда. Однажды я имел возможность два месяца анализировать свои ошибки в госпитале…

Капитан говорил, а сам напряженно думал о чем-то другом. Страхов внимательно всматривался — в его осунувшееся лицо.

— Да, в госпитале, два месяца, — повторил Тимофеев и вдруг без всякой связи добавил: — Мне кажется, нужно начать со швейцара «Версаля».

— Правильно, Василий Тимофеевич, я, признаться, и не подумал об этом.

— К «Версалю».

Машина подкатила к ресторану буквально в самую последнюю минуту. Администратор, шеф-повар и два швейцара стояли около дверей и прощались.

— Прошу извинить, товарищи. Можно вас на несколько минут? — обратился Тимофеев к швейцарам. — Спокойной ночи, — попрощался он с другими.

Администратор, с любопытством оглядываясь, ушел, а шеф-повар, немного постояв, спросил:

— Разговор надолго? Мы вместе домой ходим.

— Надолго.

— Всего хорошего, — буркнул тот и скрылся в темноте.

Машина медленно двинулась по улице.

Капитан Тимофеев откинулся на спинку сиденья так, чтобы оба швейцара могли сесть поудобнее, вынул папиросы, предложил закурить собеседникам, затем неторопливо достал удостоверение личности, показал им и только после этого спросил:

— Вы помните, когда я приходил в ресторан?

— Конечно. Знаем вас — не впервой. Вы еще звонили по телефону из будочки, — согласился старший швейцар, пряча усмешку в шикарных, густых усах. — Неприятный, должно быть, разговор был.

— Заметили?

— Как же, наше дело неторопливое, вот и примечаем.

— Это хорошо, — вставил Страхов. Он сидел вполоборота рядом с шофером.

— А машину такси, на которой приехал человек, вошедший передо мной, заметили?

— Как же, мы почти всех таксистов в лицо знаем. Этот ничего, тихий.

— Долго он стоял?

— Да нет, сразу же клиента из ресторана нашел.

— Кого — не помните?

— Помним — странный клиент такой, только вошел и быстро вышел. Небось, даже заказать ничего не успел.

— Почему не успел, Иван Исаич, успел, — заметил другой швейцар, чуть помоложе, — я как в зал заходил, видел — они пиво пили.

— Вы его видели?

— Ну да. Сидел мрачный такой. Все кругом как есть компаниями, а он один.

— За чьим столиком, не помните?

— Кто их разберет. Должно быть, Степановым. Меняются официанты-то у нас. Есть столики выгодные, есть простойные.

— А официанта не видели?

Вопросы задавал только Тимофеев. Майор внимательно слушал и наблюдал за швейцарами.

— Нет, не приметил. Может, и у Зинки сидел.

— У Зинки не мог, она около оркестра сегодня работала, жаловалась, что оглохла.

— Значит, у Степана.

— Какого Степана?

— Степан Ковтуненко, отчество не знаю, молодой он еще.

— Да нет, ему под сорок.

— Оно и есть молодой.

— Где он живет, не знаете?

Швейцары переглянулись. Старший покачал головой.

— Нет. Вот разве жену его спросить. Она на вокзале буфетчица, до утра через день работает.

— Может, сегодня она свободна?

— Вряд ли, они со Степаном все в одну смену норовят. Едем, что ли, товарищ начальник? Как, ей говорить, зачем адрес, али так, сторонкой узнать?

— Сторонкой, — засмеялся Страхов. — Сторонкой, папаша.

На вокзале к буфетчице подошел Иван Исаич.

— Вечер добрый. Как торговля?

— Спасибо, хорошо.

— Дело есть. Тут клиент один спрашивает, где живете, не платил он Степану-то, в долг гулял, потом, видимо, раздобыл, да Степан ушел.

— Ишь ты, приспичило. Луговая, одиннадцать, как войдет, желтая калитка в полусадничек, а там и дверь.

Передав офицерам адрес, Иван Исаевич собрался было домой.

— Что вы, папаша, мы подвезем вас.

— Спасибо, начальник. Только вы меня папашей-то не величайте. Не люблю я этого. Вся пижонья молодежь так кличет, то «папаша, макинтош», то «папаша, шляпу», то «папаша, пусти». Какой я им папаша! Так, словесность одна глупая.

— Что, не нравятся вам молодые ребята?

— Да почему не нравятся? Только чего им в ресторации делать? Гость у нас путаный, все моряки с торговых и проезжие. Больше поесть, да с голодухи после моря потанцевать идут. А эти — чего им нужно? Желторотые еще по ресторанам ходить. Напьются, шумят, а дела всего на копейку. В театр ходили бы лучше или с футболом этим бегали. Меня в те годы в кабак калачом, бывало, не заманишь. И главное, суют рубль так, будто миллион дают.

Иван Исаевич ворчал всю дорогу. Когда офицеры остались вдвоем, Страхов заметил:

— Колоритный старик.

— Умница. Я с ним не раз уже сталкивался, — согласился Тимофеев. — Неудобно будить Степана-то?

— Нужно, — коротко ответил Страхов.

Степан еще не спал.

— Клиент знакомый. Помню, почти ничего не ел, а деньги оставил. Вроде пьяный пришел, но вроде трезвый ушел. Он еще с флотским говорил.

— С кем?

— С флотским — мы его так зовем, — с начальником Дома флота Гришиным. Мы его все знаем. Банкеты часто устраивает, артистов принимает, ну и нам контрамарки дает.

— А кто этот, первый клиент, не знаете?

— Нет, не знаем. В ресторане-то он бывает, со мной всегда здоровается, чаевые дает — не без этого, а говорить не говорит.

— Спасибо, товарищ Ковтуненко, извините, что помешали вам отдыхать.

На улице Тимофеев остановился.

— Поедем к Гришину?

— Поздно, да и не стоит. Едем в управление. Узнаем, кто был предпоследний клиент Маневича. Думаю, что Мамедалиев уже нас ожидает.

Доклад старшего лейтенанта Мамедалиева был довольно краток:

— Григорий Петрович Павлов, второй штурман танкера «Муром», который позавчера пришел из Ленинграда. Встречался со старыми друзьями в городе, потом в ресторане присоединился к морякам с танкера. Вместе с ними вернулся на корабль. В этот вечер почти не пил — удерживал разгулявшихся друзей. Его корабельная характеристика отличная: общественник, из военных моряков, был на фронте, имеет ранения и награды.

— Да, капитан, — задумчиво проговорил Страхов, — пожалуй, ваш объект оказался не тем, за кого вы его принимали. Но на всякий случай продолжайте наблюдение за ним.

— Товарищ майор, кто же мог подумать: одет модно, даже кричаще, во всем заграничном, колесит по городу с Маневичем, разговаривает с ним довольно оживленно, делает непонятные остановки…

— Да вы не оправдывайтесь, Тимофеев, ошибка понятная. Только вот вдумайтесь сами — станет ли шпион одеваться броско, в заграничный костюм?

— Н-нет, пожалуй.

— Не станет. И после двухчасовой поездки по всему городу давать шоферу яд не станет.

— Другими словами, под подозрением остается только этот, клиент Степана, собеседник Гришина.

— Да.

— Я тоже так думаю, товарищ майор, — заметил старший лейтенант Мамедалиев. — До этого клиента Маневич стоял около полутора часов, до этого пятнадцать минут возил двух офицеров с крейсера, еще раньше стоял: у рынка, привез трех человек с забухтенной стороны и обедал… Товарищ майор! Обедал в столовой!

— И что?

— Может быть, там? Правда, за ним следили, и ничего подозрительного не произошло, за столиком он сидел один, но…

— Хорошо, проверьте столовую…

Начальник Дома флота офицер Гришин принял Страхова в своем кабинете.

— Чем могу служить?

— Я прошу оказать нам маленькую помощь справочного порядка.

— С удовольствием. Слушаю вас.

— Вчера в ресторане вы разговаривали с неким пожилым солидным человеком, который сидел за крайним отдельным столиком у окна. Разговор был короткий, припоминаете? Кто был этот человек?

— Родлинский, фотограф. Он ведет у нас в Доме кружок фотолюбителей.

— Вы его хорошо знаете?

— Только по работе, по кружку… Иногда случайно сталкиваемся вне Дома флота. Отличный фотограф и преподаватель.

— Благодарю. Не буду вас задерживать.

— Всего хорошего. В случае чего я к вашим услугам.

У двери Страхов обернулся.

— Скажите, а почему вы не спросили, зачем мне понадобился этот человек — Родлинский?

— Не маленький, понимаю, — широко улыбнулся Гришин. — Сам когда-то был в разведке и знаю, что вопросы в таких случаях неуместны.

— В разведке? — Страхов задумался. — В какой?

— В войсковой, на фронте. До этого — в морской пехоте.

Страхов быстро подошел к столу, подвинул кресло и сел.

— Значит, в разведке… Скажите, какие сведения мог бы получить руководитель любого кружка в нашем Доме флота?

— Смотря для чего.

— Вы понимаете — и как член партии, и как офицер, и как бывший разведчик, что все, о чем мы говорим, должно остаться в тайне?

— Да.

— Предположим, Родлинский враг. Какие сведения может он собрать, работая в Доме офицеров флота?

Гришин побледнел.

— Черт возьми, действительно, может, — отрывисто проговорил он.

— Какие?..

Устроиться в Доме офицеров флота Родлинскому помог случай. Вернее, не случай: Родлинский терпеливо поджидал именно такой удачный момент.

Начальник политотдела, вернувшись из Москвы, жестоко раскритиковал работников Дома за отсутствие инициативы и выдумки. Действительно, в Доме занимались только несколько групп самодеятельности и кружок художественной вышивки для жен офицеров. Говоря о неиспользованных формах работы, политработник упомянул и о выставке снимков фотолюбителей, которую он видел в одном из столичных клубов.

— Великолепные снимки есть. Просто великолепные. А ведь и у нас многие этим увлекаются. Уверен, снимают, что попало. Нужно помочь фотолюбителям, да и разъяснить лишний раз, что снимать можно, а что не следует.

Гришин старательно записал предложения начальника и приступил к их реализации.

Что Родлинский был одним из лучших в городе фотографов, знали все, проходившие мимо витрины его ателье. Великолепно выполненные портреты и этюды (цветные и черно-белые) привлекали внимание и вызывали зависть многих фотографов. Его пригласили, он поотказывался для виду, ссылаясь на годы и фининспектора, который-де не снизит налога, а времени на «дело» останется меньше, и согласился.

Довольно скоро кружок Родлинского стал одним из популярных в Доме. Работы фотолюбителей получали премии на выставках, публиковались в газетах и журналах. В кружке работало много офицеров, Родлинский без особого труда «привязал» их к кораблям: помогли неосторожные разговоры — в своей среде моряки иногда теряли сдержанность, а к Родлинскому привыкли. Уже через год Родлинский мог точно сказать, когда какой военный корабль уходит в море и на какой срок. Достаточно было заглянуть в журнал посещаемости или просто спросить, почему нет такого-то. Больше того, фотограф свел знакомство с другими руководителями кружков, делал им снимки, снабжал проявителем и бумагой, а исподволь, жалуясь на нерегулярность занятий, узнавал все, что его интересовало. Подозрений ни у кого не возникало. Личное дело фотографа формально проверили и успокоились.

Все эти мысли промелькнули в голове Гришина, когда он обдумывал возможности фотографа получать сведения шпионского характера.

Гришин взял папиросу и, нервничая, изложил все это своему необычному посетителю.

Вечером Страхов анализировал у себя в кабинете события последних двух дней.

…Вскрытие показало, что Маневич за час до катастрофы был отравлен. Маневича убрал фотограф. Это ясно, так как никто другой за час до катастрофы отравить его не мог. Следовательно, Родлинский узнал, что дело о сейсмостанции не прекращено. Откуда? Нужно выяснить. Возможно, что руководит группой он. Доказательства — неоднократные и бесцельные поездки на такси, последняя поездка от ресторана до переулка — пять минут ходу, смысла ехать нет ни ему, ни Маневичу, дальше — работа в Доме флота, дальше — знакомство с Веселовым из редакции многотиражной газеты.

Фотограф живет в городе давно. Маневич тоже старожил. Солдатов — коренной житель этих мест. Следовательно, они были на «консервации» и активизировались лишь недавно.

Следовательно… — Страхов подошел к окну, — группа активизировалась не случайно, во главе ее стал новый руководитель… А значит, появляется еще одно «следовательно». Родлинского нужно оставить на свободе под строжайшим наблюдением, пока он не приведет к последнему звену цепи. Все же действия Родлинского необходимо незаметно парировать.

Утро редактора многотиражки Морзавода началось, как обычно. Два десятка корреспонденции ожидали его красного карандаша, в стороне лежала недописанная статья о фрезеровщиках, телефоны трезвонили, как пожарники на учебном выезде, а у стола стояли сотрудники и пытались обговорить свои темы. Редактор передавал им заметки, коротко бросая: «На завтра», «Надо уточнить», «Вежливо отказать», а сам записывал беседу с директором завода для очередного номера. Зазвонил городской телефон. Юрочка снял трубку.

— Редакция.

— Говорят из горкома. Попросите, пожалуйста, редактора.

Юрочка сделал серьезное лицо и шепнул:

— Из горкома!

Редактор взял трубку городского телефона.

— Да, хорошо, хорошо, сейчас буду.

— Вызывают, — с некоторым беспокойством руководителя, знающего, что у него не все в порядке, сказал он.

В приемной секретаря горкома редактор почти не задержался. Секретарь без предисловий сказал:

— Дело вот в чем: мы просим вас срочно послать литсотрудника Веселова в длительную командировку, примерно на месяц.

— Но у нас не бывает командировок, — растерянно ответил редактор.

— Горком рекомендует вам осветить опыт работы завода имени Кирова. С этим заданием и поедет Веселов. Согласны?

— Конечно, мысль интересная. А средства?

— Договоритесь с дирекцией. В случае чего позвоните мне.

— Понятно.

— Ну а теперь, раз уж мы с вами встретились, рассказывайте, как идут у вас дела…

…Вечером радостно оживленный Юрочка прибежал к Родлинскому.

— Аркадий Владиславович, в командировку еду!

— Что?

— Еду, еду в командировку, пришел попрощаться.

— Куда?

— Оказывается, в нашей многотиражке командировки есть! И представьте, меня послали! Говорят, снимать нужно будет. Голубчик, Аркадий Владиславович, дайте мне один из ваших объективов — эльмаровский, который я брал. Он же подходит к «Зоркому».

Родлинский немного растерянно смотрел на горящее лицо и глаза Юрочки.

— Ладно, дам. А надолго?

— На месяц.

— И куда?

— На другой завод, опыт освещать.

— Ясно. Можно позавидовать вам, — фотограф начал обретать свой прежний покровительственно-насмешливый тон. — Чудная поездка с видами на повышение. Пишите много и некрасиво. Пишите сухо и с цифирью. Ваши красоты редактор все равно в корзину отправит дозревать. А объектив я вам, молодой мой друг, не дам. Дам аппарат. Цените старика и бескорыстную его любовь к начинающим талантам. Жаль, не успели мы всерьез заняться фотоделом. Ничего, наверстаем.

— Наверстаем, — бездумно согласился Юрочка. — Мне вот другое жаль: не ко времени еду. Такая работа была, такая тема!

— Не уйдет, вся жизнь впереди.

— Да, не уйдет, такой заказ один раз, в первый раз бывает!

— Тоже мне — один раз, в первый раз! Эх, раз, еще раз, еще много, много раз — не знаете? Не уйдет.

— Уйдет. Вот так и ускользнет в море. Ну, да ладно. Командировка — тоже вещь.

— Вещь в себе. Вот когда родите серию очерков, будет вещь для всех.

И вручив растроганному Юрочке великолепную «Лейку-3», Родлинский проводил его до двери.

Оставшись один, он с минуту постоял, потирая пальцами виски, потом подошел к столу и что-то написал на листке бумаги. Внимательно прочитав написанное, он переписал еще раз, потом взял большую книгу и начал рассеянно перевертывать страницы, изредка отмечая что-то на листах.

На этот раз Николай и Вадим особенно тщательно готовились в увольнение.

Брюки, форменки, форменные воротники, или гюйсы, даже чехлы на бескозырках были отутюжены еще рано утром. Друзья сосредоточенно начищали выходные ботинки. Вадим, отличавшийся особенным щегольством в одежде, с самого утра буквально не расставался с бархаткой. Когда от сверкающей, как лак, кожи его ботинок побежали в дальнем углу кубрика зайчики, Вадим удовлетворенно выпрямился и сказал не очень уверенно:

— Блестят, а?

Теперь можно было приступить к последнему, завершающему этапу подготовки — к чистке блях на ремнях.

Человеку постороннему могло показаться, что бляхи сверкают ослепительно и никакой чистки не требуют. Но друзья думали иначе. Такая грязная бляха, по их мнению, могла раз и навсегда подорвать репутацию курсанта третьего курса (уже третьего!) военно-морского училища.

Через несколько минут сосредоточенной работы чистка была окончена. Николай достал кусочек замши и сделал несколько завершающих движений.

Переодеться в форму первого срока было делом одной минуты. Друзья критически осмотрели друг друга. Из-под умеренно широких флотских брюк выглядывали ослепительные носки ботинок. Великолепные складки врезались в черные лаковые ремни и вырывались выше — складками на форменках. Небесно-голубые воротники оттеняли загорелые сильные шеи. Лица… лица у обоих были сосредоточенны. У Николая дыбился непослушный вихор, выгоревший почти до льняного цвета, а черные гладкие волосы Вадима, казалось, были напомажены.

Второй взвод третьей роты, в котором занимались Николай и Вадим, вчера вернулся из учебного плавания, и курсанты впервые за целый месяц шли в увольнение. Понятно было их нетерпение и желание выглядеть как можно лучше.

Первым делом друзья отправились в библиотеку иностранной литературы. Еще на первом курсе они начали самостоятельно заниматься английским языком и регулярно туда ходили. Язык им был необходим, так как они твердо решили идти после училища в разведку. Но вскоре к чисто лингвистическим интересам, ради которых они ходили в библиотеку, прибавился еще один, уже личного порядка. Зиночка, молоденькая — библиотекарша, явно выделяла друзей из всей массы читателей, но вот кто из них нравился ей больше, друзья не знали. Вместе они ходили в кино, в театр, на концерты. Зиночка стала завсегдатаем на открытых училищных вечерах. Ходила она теперь и на все спортивные состязания: друзья увлекались волейболом, баскетболом и теннисом (для будущей работы они, правда, занимались боксом, самбо и фехтованием). Но ни теннис, ни волейбол, ни купание на городском пляже не помогли им выяснить, кто же нравится Зиночке. А сделать первый шаг каждому мешало чувство дружбы.

— Мальчишки, здравствуйте, наконец-то явились! — обрадовалась Зина. — Загорели, возмужали… Вы надолго?

— Весь день в вашем распоряжении, — шутливо щелкнул каблуками Николай.

— Тогда подождите минутку. Я кончаю. На пляж пойдем, — сказала девушка, скрываясь за боковой дверью.

В свое время Зиночка была, что называется, сорванцом: бегала вместе с босоногой стаей мальчишек, дралась с ними и даже гоняла голубей. Мать Зины, Ольгу Георгиевну, преподававшую в педагогическом институте английский язык, коробили «дурные» знакомства и «странные» наклонности дочери, однако она совсем не занималась ее воспитанием, не понимала дочь, да и не любила особенно. Ей казалось, что дочь мешает ей выйти замуж, а о замужестве Ольга Георгиевна, овдовевшая во время войны, мечтала со страстью глуповатой немолодой мещанки. Единственное полезное, чему мать научила Зиночку, — английский язык. В доме всегда было полно романов в разноцветных, кричащих обложках, валялись американские и японские газеты и пластинки.

Когда Зиночке исполнилось шестнадцать лет, мать, наконец, вышла замуж за известного профессора востоковеда. Зиночка искренне удивлялась, что нашел в ее матери этот умный, интересный человек, и даже немного сочувствовала ему, но в новую профессорскую квартиру переехать отказалась и поступила на работу в библиотеку иностранной литературы.

Из друзей девушке больше нравился Вадим. В этом не было ничего удивительного. До поступления в училище Вадим был, что называется, пай-мальчик, изысканно вежливый и скромный. В его семье Зиночка видела все то, чего лишена была после смерти отца, — дружбу, любовь и большую культуру. Николай же был под стать ей — сорви-голова, вспыльчивый, упрямый и грубоватый.

Молодые люди отправились на городской пляж. На трамвайной остановке Зиночку окликнула яркая, хорошо одетая блондинка.

— Зинок, здравствуй! Не узнаешь? Загордилась?

— Верка, милая, здравствуй. Познакомься, мои друзья.

— Вера Мещерякова.

— Вадим Ляховский.

— Николай Бабкин.

Церемония представления закончилась, и девушки с увлечением заговорили. Они познакомились в институте на вступительных экзаменах.

— Вы куда собрались? На пляж? И я.

— Очень хорошо, идемте вместе, — предложил Вадим и взял девушек под руки. Скромно молчавший Николай пошел рядом с Верой.

— Вы на каком? — продолжал Вадим.

— На английском факультете, на заочном.

— Почему ты нам никогда не говорила, что у тебя такие интересные подруги, Зина?

— Из корыстных побуждений, — засмеялась Зина. — Я жадная.

Николай всегда завидовал умению Вадима легко и свободно разговаривать с незнакомыми людьми. Сам Николай мог вести себя непринужденно только в своей, хорошо знакомой компании. При посторонних он терялся и долго молчал, отделываясь смущенными улыбками. Но на этот раз ему повезло. Каким-то особым, женским чутьем Вера поняла, что Зиночке нравится Вадим, и, взяв Николая под руку, заговорщически шепнула:

— Обгоним их?

— Обгоним! — почему-то страшно обрадовался Николай и стремительно зашагал вперед.

Уже в тенистой аллее до них донесся радостный, призывный шум и звуки музыки. Вот и пляж. На вышке мелькнула бронзовая фигура. Николай почувствовал, что ему нестерпимо жарко и что нужно немедленно, сейчас же, броситься в упругую воду. Не дожидаясь Вадима и Зины, они разошлись по кабинам, сдали платье и выбежали на пляж.

— Окунемся? — нетерпеливо спросил Николай и, не дожидаясь ответа, нырнул с мостков. Сделав несколько сильных взмахов, он лег на спину. Рядом с ним из воды показалась Верочкина головка в яркой синей шапочке. На длинных ресницах повисли искрящиеся капли, ровные зубки обнажились в безмятежной улыбке, в ямочках на щеках заиграли, как драгоценные камешки, соленые брызги.

Через час усталые, довольные, все четверо лежали на песке, подставив щедрому солнцу спины, и лениво переговаривались.

— Мальчишки, а как ваш английский? — спросила Зина.

— Вы изучаете английский в училище? — Вера чуть повернулась в сторону Николая.

— Да, но мы занимаемся и сами, дополнительно.

— Зачем? У вас ведь, наверное, масса предметов?

— Культурный офицер обязан знать иностранный язык, особенно морской офицер. И потом мы хотим стать разведчиками.

— Вадим!

— Что? Это же не секрет.

— Какими, мальчишки? Как у Казакевича в «Звезде» и в «Весне на Одере»?

— Это сухопутные. А мы морская разведка.

Зина удовлетворилась этим объяснением, так как уже привыкла, что на некоторые вопросы друзья упорно не отвечают, а Вера продолжала допытываться:

— Нет, какая? Какая в море разведка?

— Сложная, Верочка, подрастете — узнаете.

— Неостроумно, Вадим. Это что, секрет?

— Да, Вера.

— Ну и не надо. Я и без вас знаю, что это нужное дело и трудное. У нас вон до сих пор неизвестно, кто ранил Рочева. К нему даже в больницу не пускают…

— Что ты говоришь? — воскликнула Зина. — Когда это случилось?

Затаив дыхание, все выслушали короткий рассказ…

— А вы хорошо английский знаете? — вернулась Верочка к несекретной теме.

— Нам самим трудно сказать. Самостоятельно занимаемся год. Сейчас читаем Диккенса почти без словаря.

— Ой, как здорово! А мы только учебник. Как вы успели?

— Видите ли, Верочка, мы занимаемся по своей системе. Вернее, не по своей собственной, но мы ее придумали сами, а потом уже прочитали о ней. Так что считаем ее и своей.

— А как это по вашей системе?

— Вы английский в школе учили?

— Учила.

— Чему-либо научились?

— Почти что нет.

— А почему? В учебниках упор делается на грамматику. Преподаватели в институтах учат грамматике. Вопросы на экзаменах по грамматике. Все учебное время посвящается грамматике, а на практику — чтение, разговор, даже перевод — времени почти не остается.

— Разве это плохо? Грамматика — скелет языка.

— Правильно. Но можно ли по скелету, не будучи специалистом, конечно, представить себе человека? Трудно. А если тем более скелет разобран по костям? Ведь собрать его воедино, в одну стройную грамматическую систему, можно, только зная язык! Вот и получается, что мертвые для нас, учеников, правила, не подкрепленные знанием языка, забываются через месяц. Забываются и те примеры из учебников, которые мы зазубриваем.

— Не говоря уже о полном неумении учеников строить фразы, — мрачно вставил Николай. — И когда человек с такими знаниями хоть на пару месяцев, на лето, перестает заниматься, он немедленно все забывает. Так было и у нас, пока мы не начали заниматься сами, а помогло то, что брали мы интересные, захватывающие книги, по-русски не читанные. Это заслуга Зиночки, она подбирала для нас литературу. В этом-то и заключается наш принцип — читать только то, что интересно. Если тянет узнать, что дальше, легче преодолевать бесчисленные непонятные слова и беспрерывные справки в словаре. Работа такая требует большой настойчивости. Я один бы давно отказался — спасибо Вадиму.

— А меня поддержал Николай. Перед ним неудобно струсить и сдаться. Вот и научились.

— Наверное, это так здорово — свободно читать по-английски, — позавидовала Верочка. — Я вот сейчас мучаюсь над Диккенсом. Задали нам на лето две главы из «Больших ожиданий».

— Диккенс ведь трудно писал. Почему вам его задали?

— Классик.

— Зря. Ведь вы все равно всей прелести его языка сейчас не поймете.

— Там такие сложные предложения. Ой, мальчишки, помогите мне. Книга у меня с собой, в сумке.

— Пожалуйста, с удовольствием, — поспешно согласился Николай.

— Ну, на пляже… — протянул Вадим.

— Пойдем лучше окунемся, а то обед скоро.

— Тогда вечером.

— В субботу вечером? Варварство. — Вадим поймал укоризненный взгляд Николая и быстро добавил: — Мы лучше вот что сделаем. Все идем в театр. А завтра целый день в вашем распоряжении. В читальне у Зиночки собираемся.

Все четверо, не сговариваясь, вскочили на ноги и побежали к морю. Ласковая зеленоватая прохлада приняла их и с брызгами сомкнулась, а через минуту вдали на волнах закачались две яркие шапочки, черная голова и русые вихры, которые не могла сломить даже соленая вода.

В читальне с Верой занимался преимущественно Николай. Он с восторгом изображал живой словарь: девушка читала и все неизвестные слова спрашивала у него. Оба разрумянились и часто смеялись, хотя грустная история маленького Пипа и не давала особых поводов для веселья.

Некоторые слова в книге были подчеркнуты. Николай, увлеченный своей ролью живого словаря, не обращал на это никакого внимания. Подошел Вадим.

— Продвигается?

— Еще как, — улыбнулась Вера. — Коля почти все слова знает, так здорово…

— Это вы подчеркиваете слова? — заинтересовался Вадим.

— Нет. Так было.

— Возмутительная привычка. Я знаю, некоторые студенты незнакомые слова и подчеркивают и подписывают. Зачем? Только книгу портят.

— Кроме того, что подчеркивает один, не всегда интересно другому, — подхватил Николай. — Смотри — «тип», какой дурак не знает этого слова? А вот предлог…

Они перелистали несколько страниц.

— Смотри, даже артикль подчеркнут. Странный читатель. Неужели в этом предложении он не знал только одно слово — артикль?

— Посмотри дальше, Николай, — попросил Вадим.

— Зачем, мальчишки?

— Непонятно просто, Вера. Глупость какая-то — артикль подчеркивать.

— И вообще дурная привычка, — добавил Николай, перелистывая страницы. — Смотри «в первый». Ну, не знать таких слов и браться за Диккенса! А здесь «раз» — час от часу — не легче, идиот, простите, Вера, какой-то!.. Опять предлог, самый простой — «в». И все. Пожалуй, больше никто не черкал. Есть подписанные сверху, а подчеркнутых этим карандашом нет. Чисто все, — бормотал Николай, листая книгу. — Надоело ему, видимо, читать. Утомился, отыскивая в словаре такие общеизвестные слова… Стоп! Еще одно слово…

— Что, что?

Курсанты внимательно посмотрели друг на друга.

— Пойдем покурим, Верочка, вы извините нас?

Вадим и Николай вышли.

— Ты почему посмотрел на меня?

— Заметил? Повтори-ка фразу.

— «Тип впервые в производстве».

— Может быть, совпадение?

— Возможно. Давай-ка выпишем все подчеркнутые слова, — предложил Николай.

— Откуда вы начали читать? Здесь много подчеркнутых.

— Нужно смотреть тонкую, еле заметную черточку, сделанную карандашом… Вот есть, пиши, — зашептал Николай, лихорадочно листая страницы. — Ну, что получается.

— «Утонченный через декаду или в конце месяца»… Мы что-то пропустили.

— Нет. «Утонченный», а раньше нет ничего. Давай дальше.

Книга переходила из рук в руки. Но дальше почти ничего не было. Встречались только обычные, сложные, редко употребляемые слова, подчеркнутые различными карандашами и даже ручкой по неисправимой студенческой привычке.

В списке появлялись все новые и новые слова, но в фразы не складывались.

— По-моему, это совпадение. Как там было?

— Ага, вот еще слово — в том месте, где мы начали читать с Верой, — «спускать». Смотри, Вадька!

Написанные подряд слова несли в себе непонятный, но угрожающий смысл: «Утонченный через декаду или в конце месяца спускать тип впервые в производство».

— Чуешь?

— Мальчики, где вы пропали? — донесся до них голосок Веры.

— Идем. Попросим на вечер книгу и все исследуем. Девчатам ни слова.

В обеденный перерыв все четверо побежали на пляж, затем Вадим с Зиной вернулись в библиотеку, а Николай пошел провожать Веру.

— Верочка, вы не дадите мне «Большие ожидания» дня на два почитать?

— Вы же читали.

— Заинтересовался. Хочется просмотреть опять.

— Пожалуйста, берите.

— А это ваша книга?

— Нет, библиотечная. Я долго ходила — нет и нет, все на руках. Мне Зинина мама, Ольга Георгиевна, сказала, что недавно брала ее сама и что, возможно, книга лежит еще в библиотеке. Я тогда не сообразила, что можно Зину попросить задержать.

Николай подумал, что Зину можно попросить проверить по формуляру всех читателей.

Вечером друзья, наконец, смогли сесть за расшифровку непонятной фразы.

— Что же у нас получилось?

— «Утонченный через декаду или в конце месяца спускать тип впервые в производство».

— Ясно? Язык чуть телеграфный, но понятный. Сведения.

— Какие? Кому?

— Все это мы и должны выяснить. Ясно, что неспроста передают таким образом важные сведения. Думаю, о Морзаводе. «Спускать» — ведь специальный термин.

— Ты прав. А знаешь, ведь здорово получается. Раскроем, кто писал и кому, и сообщим! Сейчас над нами смеются: «Горе-разведчики… Англичане…», а мы всем докажем, что мы разведчики и что английский нужно знать!

Было решено, что отпуск (а через несколько дней они оба получали отпуск) будет затрачен на выяснение этой проблемы. Необходимо действовать самим.

— Знаешь, Николай, нужно узнать у Зины, кто брал книгу.

— Я уже думал об этом. Я спрашивал. До Веры «Большие ожидания» читала мать Зины, Ольга. Георгиевна.

Целый день, подготавливая отчет по практике, друзья были рассеяны и задумчивы. Их терзали подозрения. Они подозревали всех прикасавшихся к книге. Вспомнилось странное поведение Веры, рассказ о покушении на Рочева, стало казаться подозрительным даже поведение Зины, но больше всего смущала Ольга Георгиевна. Легкомысленная, всегда в обществе военных или ученых, подруга жены директора Морзавода.

Друзья быстро запутались в косвенных уликах. Никакие логические схемы не могли помочь им выбраться из лабиринта намеков, удивительных сопоставлений и подозрительных фактов.

Вечером Вадим удивил Зиночку неожиданным предложением:

— Пойдем в гости к твоей маме.

— Вот еще.

— Ты что у нее не бываешь?

— Два раза в неделю. А иногда встречаемся так.

— В библиотеке?

— Нет, она не записана. Те книги, которые ей нужны, она берет через меня. Позвонит, а я ей домой принесу — со всеми удобствами.

— Это все определенные книги?

— Ну да, по курсу литературы. У нее есть все, что проходят в институте, в своей библиотеке, а книги она берет для студентов, кому для доклада, кому для работы.

— А многие у вас в библиотеке Диккенса читают?

— Не очень. Но есть постоянные приверженцы… Что это тебя библиотечные дела заинтересовали?

— Так, сам не знаю, — поспешил Вадим переменить разговор.

Ничего нового не узнал и Николай. Расспросы ему пришлось прекратить после того, как Верочка с удивлением заметила, что, видимо, Диккенс его интересует больше, чем она, Вера.

— Просто подозрительно, — укоризненно проговорила она, окончательно смутив незадачливого следователя.

Подводя итог, друзья пришли к следующим выводам: скороспелые подозрения мешают ходу следствия. Людям нужно доверять. В первую очередь Зиночке. Без ее помощи они ничего не смогут сделать. И, следовательно, необходимо рассказать ей все.

Корабли возвращались из похода. Это были три эсминца, похожие друг на друга, как близнецы, три красавца, в которых, как в фокусе, соединилось все лучшее, что может дать современная инженерная мысль. Головным шел «Бодрый», за ним в струе головного — «Боевой», замыкал кильватерную колонну «Бравый».

Багровое, окутанное дымкой солнце неудержимо падало за горизонт, и оттуда, с запада, тянулась навстречу кораблям переливающаяся золотая дорожка. Прямо по курсу в закатном мареве виднелись невысокие пологие сопки, на них — линии разнокалиберный зданий: город.

Командир эсминца капитан второго ранга Писаренко поднял к глазам бинокль. Подходя к городу, он любил находить среди хаоса домов тот, в котором жил.

Пройдя ворота гавани, «Бодрый» резко сбавил ход и плавно занес корму влево… «Малый назад!» — звякнул машинный телеграф, и эсминец послушно двинулся кормой к утенке. Еще несколько минут — и машины дали «полный вперед», сдерживая инерцию корабля. Загрохотала, вырываясь из клюза, якорная цепь, и пенистый бурун расплескал по стенке потоки пахнущей нефтью воды. «Подать кормовые!», «Трап поставить!» — и «Бодрый» замер на месте. Поход закончен.

В обычный день Писаренко вряд ли остался бы на мостике после швартовки корабля. Сдав командование старшему помощнику, он наверняка отправился бы домой, в маленькую, уютную квартирку, но сегодня жене придется подождать. Еще далеко в море эсминцы получили радио из штаба. Командиры кораблей должны были немедленно по возвращении явиться к капитану первого ранга Савину.

Когда офицеры вошли в приемную Савина, оказалось, что он занят и просит их немного подождать. Через несколько минут из кабинета вышел его заместитель. Поздоровавшись с офицерами, он на мгновение задержался, словно хотел что-то сказать, потом махнул рукой и хмуро буркнул:

— Доплавались.

Офицеры недоуменно переглянулись.

— В чем дело, Николай Степанович? — обратился Писаренко к командиру дивизиона.

— Не понимаю, — встревоженно ответил тот.

В этот момент адъютант распахнул дверь кабинета:

— Прошу!

— Вы знаете, товарищи, какими кораблями вы командуете? — встретил вошедших Савин.

По тону начальника и по тому, с каким выражением произнес он «какими», офицеры поняли, что случилось что-то необычное.

— Вам доверены новейшие эскадренные миноносцы, последнее слово советской судостроительной техники, — продолжал Савин, — но это еще не все. — Надеюсь, вам известно, что все оборудование этих кораблей составляет военную тайну? Известно? Так почему же вы не смогли сохранить ее?

Савин вынул из ящика стола толстый пакет и высыпал из него десятка два фотографий.

— Вот полюбуйтесь! Это образцы снимков, которыми в сотнях экземпляров располагают сейчас иностранные военные разведки. Узнаете? — гневно спросил он.

Писаренко наугад придвинул к себе несколько глянцевитых отпечатков. Вглядываясь в изображения, Он невольно все ближе и ближе подносил снимки к глазам, словно отказываясь верить в их существование.

— Невероятно, не может быть! — растерянно проговорил он.

На великолепно отпечатанных фотоснимках резал волну его «Бодрый». Корабль был сфотографирован в различных положениях. На одном из снимков Писаренко даже узнал себя, спокойно стоящего на носовом мостике эсминца.

— Ну, что вы на это скажете? — спросил капитан первого ранга.

Офицеры молчали.

— Тогда скажу я. — Савин встал. — По данным специальной экспертизы, снимки эти сделаны две недели тому назад во время выхода ваших кораблей на мерную милю. Далее. Снимки сделаны аппаратом, расположенным очень близко от воды, возможно, на самой поверхности, с расстояния семьдесят — сто метров. Следовательно, никто из экипажа не заметил катера, или шлюпку, или даже пловца в полукабельтове от борта судна. Вы позволили шпиону не только плавать в непосредственной близости от эсминцев, но и безнаказанно фотографировать их. Как это называется, товарищи командиры? Это называется полной потерей бдительности и даже, если хотите, служебным преступлением.

Савин устало опустился в кресло. Офицеры продолжали стоять.

В кабинете повисла тягостная, тревожная тишина.

— Разрешите доложить? — Писаренко сделал шаг вперед.

Савин молча кивнул головой.

— Честным словом коммуниста ручаюсь, что на мерной миле вблизи «Бодрого» не было никаких плавающих предметов, не было и людей.

То же самое вслед за Писаренко заявили командиры «Боевого» и «Бравого».

— Хорошо, — согласился Савин, — предположим, что вы правы. Но откуда тогда появились эти фотографии?

В глубине души капитан первого ранга недоумевал не меньше, чем вызванные им офицеры. Он считал совершенно невероятным, чтобы такие опытные, отлично знающие свое дело командиры могли не обратить внимания на шлюпку или человека, плывущих рядом с кораблем. Дело, несомненно, обстояло как-то иначе. Но говорил все это командирам для того, чтобы лишний раз проверить и себя и их.

— Наш штаб, — продолжал Савин, — решил назначить специальную следственную комиссию по этому делу. В нее входят капитан второго ранга Фролов и капитан-лейтенант Нестеренко. Кроме того, приглашен опытный офицер из областного управления Комитета госбезопасности майор Страхов. Правда, сейчас он занят и сможет приступить к делу только через несколько дней. Пока мы решили выяснить, не покажется ли этот таинственный фотограф еще раз. Для этого необходимо будет провести следующую операцию. Прошу вас, товарищи, сегодня или завтра рассказать своим знакомым, и дома, и на кораблях, и в Доме офицеров флота, где вы, конечно, бываете, что ровно через неделю, восемнадцатого, в четырнадцать ноль-ноль на мерную милю выйдет новый, только что спущенный со стапелей военный корабль. На самом деле пойдет «Бодрый». Будете смотреть в оба, товарищ Писаренко, — повернулся Савин к командиру эсминца. — Кроме того, с вами пойдет главстаршина Боровой.

— Есть, — понимающе откликнулся Писаренко.

Главстаршину Борового хорошо знали на флоте по двум причинам: он был лучшим шахматистом и лучшим гидроакустиком.

Неплохие «слухачи» были на других кораблях, но с ними нет-нет, да и случались досаднейшие промахи: то шум косяка сельди примут за винты тральщика, то, наоборот, «нащупают» на учениях подводную лодку, а заявляют, что это резвится стая крупных рыб. Только Боровой в этом отношении был безупречен. Его тренированное ухо улавливало тончайшие изменения звуков, шедших из морских глубин. Мощный глухой шум в наушниках аппарата — значит поблизости крупный военный корабль, частый, прерывистый стук — миноносец, свистящие звуки, заглушаемые гулом быстро работающих винтов, — подлодка. Если же шум в наушниках гидрофона был не механического происхождения, Боровой безошибочно определял, что именно за рыба идет и велик ли косяк. Словом, главстаршина был настоящим мастером своего дела.

Придя в назначенный день на «Бодрый», главстаршина Боровой придирчиво осмотрел аппаратуру и по-хозяйски расположился в крохотной каюте судового гидроакустика. В штабе, куда его вызывали вчера, Боровому разъяснили в общих чертах суть операции, в которой ему отводилась главная роль. Савин справедливо рассудил, что если таинственного фотографа не видели с кораблей, значит он был скрыт, а скрыться на море можно только в глубине. Следовательно, обнаружить его проще всего с помощью гидрофона.

Основная часть этого сложного прибора — очень чувствительная мембрана. Она реагирует на все, даже самые слабые звуковые волны, идущие в толще воды. Мембрана «слышит» все звуки, возникающие на много километров от корабля. Колебания мембраны рождают электрические импульсы, которые, как по телефону, передают подводные шумы в наушники «слухача». Кроме того, современные гидроакустические приборы способны указывать расстояние до источника шума, например до корабля, и определять даже, в каком направлении и с какой скоростью движется этот корабль.

Когда «Бодрый» вышел в море, главстаршина, плотно приладив наушники, весь обратился в слух.

На носовом мостике эсминца царила напряженная тишина. Десяток биноклей обшаривали вблизи корабля каждый квадратный метр. Не отрывал глаз от зеленовато-серых волн и капитан второго ранга Писаренко. Ему казалось, что в поле зрения бинокля вот-вот покажется нечто такое, что тут же раскроет тайну неизвестно откуда взявшихся фотоснимков. Но море было пустынно — ни шлюпки, ни человека, ни корабля. Только где-то очень далеко, за пределами советских территориальных вод, возле туманной линии горизонта, маячил темный силуэт какой-то шхуны.

Писаренко снял трубку телефона. Через минуту в ней загудел окающий бас Борового:

— Докладываю, товарищ командир: подозрительных шумов нет. Все спокойно. Мористее ходит дельфин. Хорошо слышен. Крупный, наверное, зверь, шумит сильно…

Командир эсминца снова поднес к глазам бинокль, отыскивая на поверхности моря зеленовато-белое тело дельфина.

За последние несколько дней у майора Страхова заметно испортилось настроение. Еще бы: главный враг, в существовании которого он был уверен с самого начала, продолжал оставаться неуловимым. Больше того, Родлинский, несомненно, успел получить указания и свернул свою работу. Регулярное наблюдение за фотографом вот уже две недели ничего не давало. Обычные встречи, обычные посещения кино и все. Под благовидным предлогом — ремонт смещения — Гришин прекратил занятия фотокружка. Юрочка Веселов присылал жизнерадостные письма с далекого завода. Страхов читал их со смешанным чувством — он немного любовался молодостью, задором, бьющими ключом в этом юнце, и в то же время осуждал его за легкомыслие, болтливость, чуть было не приведшие к разглашению важной государственной тайны. «Головотяпство со взломом, — вспомнил он полюбившееся ему выражение Ильфа и Петрова. — Кажется, и мы допустили что-то вроде этого…»

— Товарищ майор, разрешите войти.

— Да, — Страхов недовольно посмотрел на своего помощника. — Что нового, Марченко?

— Отличные новости, товарищ майор. Вчера вечером Родлинский был в библиотеке иностранной литературы. Менял книги. Он записан библиотеке. Вот копия его формуляра.

— Ну и что?

Марченко удивленно посмотрел на майора:

— Это подозрительно… Зачем фотографу знать английский язык?

— Какая, извините меня, Марченко, чушь. По-вашему, все изучающие английский язык должны быть под подозрением? Да у него в анкете написано, что он окончил краткосрочные курсы иностранных языков. И вообще изучение языка нужно всячески приветствовать. Вам первому не мешало бы заниматься им следует.

— Виноват, товарищ майор, мне некогда.

— А мне есть когда? Садитесь.

Страхов задумался. Ясно, что сейчас все внимание должно быть направлено на установление связей фотографа. А тот притаился и ждет. Ждет терпеливо, ведь ему спешить некуда. Ждет и почитывает книги…

— Что ж, Марченко, следите за библиотекой. — Страхов взял список книг, прочитана Родлинским, — Диккенс, Диккенс, Диккенс…

«Ишь, любитель классики», — подумал он…

В этот же день майор получил новое задание. При других обстоятельствах он наверное обрадовался бы этому необычному заданию. Но сейчас оно казалось ему несколько несвоевременным. Только на днях обнаружен, наконец один из возможных главарей шпионской группы — Родлинский. Майор отлично понимал, что фотограф — враг очень опытный, хитры беспощадный, готовый пойти на все, лишь замести следы. С ним нужно быть особенно осторожным и вместе с тем нельзя чрезмерно затягивать дело, ибо Родлинский располагал некоторыми секретными сведениями и мог, будучи на свободе, принести немало вреда. В такой момент Страхову не хотелось оставлять руководство оперативной группой и передавать капитану Тимофееву, но… приказ есть приказ.

Обуреваемый невеселыми мыслями, майор входил в здание штаба. Одного из моряков с которыми ему предстояло работать, — капитана второго ранга Фролова — он хорошо знал, и это упростило церемонию взаимного представления. Второй моряк — капитан-лейтенант Нестеренко — оказался, по мнению Стахова, очень симпатичным и скромным молодым человеком. Через несколько минут офицеры сидели в креслах возле открытого окна, и моряки вводили Страхова в курс дела. Фактов, которые проливали бы хоть какой-то свет на таинственного фотографа, почти не было, и все дело представлялось до крайности загадочным. Майор узнал, что эскадренный миноносец «Бодрый» специально выходил второй раз на мерную милю, чтобы обнаружить фотографа. Результаты этого выхода оказались плачевными. Эсминец, как выяснилось через несколько дней, вновь был сфотографирован, но сам ничего обнаружить не смог.

— У нас, правда, возникли некоторые подозрения, — начал капитан-лейтенант, но Фролов протестующе замахал руками.

— Что вы, что вы! Зачем говорить об этом! — сказал он. — Это же из области чистой фантастики.

— Но в чем дело? — поинтересовался Страхов.

— Видите ли, Алексей Иванович, — ответил Фролов, — дело в том, что в последний раз на «Бодром» ходил главстаршина Боровой, лучший на флоте гидроакустик. В тот момент, когда, как позже выяснилось, эсминец был сфотографирован, Боровой слышал шум резвящегося крупного дельфина. Мы выяснили, что и акустики всех трех эсминцев во время первого выхода на мерную милю тоже слышали дельфинов, ведь они производят очень характерный шум. Вместе с тем и командиры кораблей и все сигнальщики в один голос утверждают, что на поверхности моря дельфинов они не видели. Но согласитесь, Алексей Иванович, не можем же мы подозревать дельфинов! — улыбаясь, добавил Фролов.

— А почему бы и нет? — возразил Страхов.

— Не знаю, не знаю, товарищ майор. Я в этом сильно сомневаюсь. Кроме того, откуда он может взяться? Ведь нет же у него компаса и часов, чтобы к точно назначенному времени приплывать в определенное место.

— А на той шхуне не могли его доставить? — вставил капитан-лейтенант Нестеренко, до сих пор молчавший и внимательно слушавший разговор старших. — Ведь она регулярно появляется в пределах видимости.

— На шхуне? — переспросил Фролов и, помолчав минуту, неуверенно ответил: — На шхуне, пожалуй, могли… Но все равно это мало похоже на правду. Не верю я, что дельфина можно так натренировать.

— А я верю, — спокойно, но твердо ответил Нестеренко.

— Не будем спорить, товарищи, — вмешался майор Страхов. — Тем более, что другой версии у нас с вами пока нет. Не так ли?

Моряки согласились.

— В таком случае, — продолжал Страхов, — у меня есть предложение. Насколько я понимаю, никто из нас почти ничего о дельфинах не знает. Давайте побеседуем со специалистом-гидробиологом. Ведь в городе, к счастью, есть научно-исследовательская биостанция. Нет возражений? Чудесно!

На биостанцию офицеры пришли в тот же день. Помещалась она в небольшом двухэтажном домике, на самой окраине города. Перешагнув порог кабинета заведующего, гости в замешательстве остановились.

Большая светлая комната напоминала музей. На многочисленных полках и тумбочках в безукоризненном порядке выстроились сотни стеклянных банок и баночек, наполненных морской водой. В них плавали и ползали бесчисленные представители морской фауны. Здесь были всевозможные рыбы и крабы, рачки самых различных форм и расцветок и радужные раковины — жилища морских моллюсков, водяные жуки и черви. На стенах кабинета висели разнообразные сетки, сачки на длинных бамбуковых ручках, несложные приборы для взятия проб воды на разных глубинах и множество других вещей.

Но первое, что бросалось в глаза, был большой — ведер на двести — аквариум, установленный посреди комнаты на низком массивном столе. В воде, освещенной двумя электрическими лампами, среди пузырьков воздуха, серебристыми цепочками поднимающихся с песчаного дна, лениво шевелили плавниками морской кот с острым, как бритва, жалом на хвосте, плоская камбала и длинный, ощетинившийся колючками плавников морской окунь. Прилепившись к обточенному прибоем камню, распустила бледно-розовые усы-щупальцы красавица актиния, колыхалась грибовидная медуза.

Пораженные неожиданным зрелищем, офицеры не сразу заметили маленького, худощавого старичка с аккуратной седой бородкой, стоявшего возле письменного стола, заваленного грудой бумаг. Это был заведующий станцией, крупный ученый.

— Любуетесь, товарищи? — спросил он, поздоровавшись с гостями. — Понимаю, понимаю. Я уже сорок лет любуюсь всем этим. Ведь море — очень интересная штука. Особенно с точки зрения биолога. Ни в одном месте на суше вы не найдете такого необычайного разнообразия жизненных форм, как в море. То, что вы видите здесь, — ничтожная доля. Хотя должен похвастать, — профессор подошел к аквариуму и слегка постучал по толстому стеклу, — такого вы пока еще не увидите во многих наших университетах. Это опытный аквариум. За два года мы ни разу не добавляли в него морской воды. Но ведь она испаряется, скажете вы, если добавлять обычную пресную воду, все обитатели погибнут. Верно. Вода-то испаряется, но соли, растворенные в ней, остаются. Следовательно, нужно добавлять чистую дистиллированную воду. Так мы и делаем.

Профессор на мгновение умолк, потом, словно вспомнив о чем-то, виновато улыбнулся:

— Простите меня, старика. Ведь вы по делу пришли, а я начал читать лекцию по биологии. Слушаю вас.

Майор Страхов попросил ученого рассказать им о дельфинах, пояснив, не вдаваясь в детали, зачем им эти сведения понадобились.

— Мое мнение таково, — сказал наконец профессор, — дельфины, без сомнения, поддаются дрессировке, но в известных пределах. Только с очень большой натяжкой можно допустить, что это животное способно без сопровождения дрессировщика проплыть большое расстояние в определенном направлении, несколько раз обойти неизвестный предмет, — а ведь без этого нельзя сделать нескольких снимков, — и вернуться назад. Короче говоря, я считаю, что ваша версия о дрессированном дельфине, несущем автоматический фотоаппарат, мало вероятна.

Профессор неожиданно встал и снял с полки шкафа большую кожаную папку.

— Сейчас я покажу вам одну забавную вещь. Уверен, что она вас заинтересует. Дело в том, — продолжал он, развязывая шнурок, — что я регулярно вырезаю из зарубежных газет статьи, относящиеся к рыбам и различным морским животным. Вот почитайте, что писала недавно о дельфинах одна весьма солидная газета.

Профессор протянул Страхову две вырезки с жирными кричащими заголовками. Одна из них сообщала о сенсационном матче морских львов и дельфинов. Тут же был напечатан и портрет главного тренера профессора Ренуара. Вторая начиналась словами: «Адмирал Майлс говорит „О’кей!“» Это были те самые десять строк, на которых сделал карьеру пожарный репортер Гарри Коперхед…

Прошло несколько дней. За это время и майор Страхов и моряки не раз побывали на эсминцах, беседовали с командирами кораблей, с сигнальщиками, с акустиками. Майор особенно интересовался последними. Ведь их показания были единственными, в которых упоминалось о дельфине. Слухачи эсминцев затруднялись сказать, одного дельфина они слышали или нескольких. Зато главстаршина Боровой категорически утверждал, что зверь был один и что это был крупный и очень сильный дельфин.

— Почему вы так думаете? — спросил его Страхов.

— Видите ли, товарищ майор, — ответил Боровой, — у маленького зверя и шум слабенький и на полный ход он работать долго не может — силенок не хватит. А этот — я же сам слышал — заворачивал вовсю без отдыха.

— С моря он шел?

— Так точно, с моря.

— А вы не могли ошибиться?

— Пока не ошибался, — усмехнулся Боровой.

Разговор с главстаршиной заставил Страхова задуматься. Уж очень необычным был этот дельфин. И главное — почему его не видели на поверхности? Ведь профессор говорил, что дельфины дышат легкими и не могут долго оставаться под водой, не обновляя запаса воздуха, и, кроме того, дельфины, как правило, ходят стаями от десяти до ста штук. Так им легче добывать пищу. Почему же этот ходил в одиночестве? Дрессировка? Нет, здесь что-то не так!..

Майор вспомнил фотографии кораблей. Снимки были ясные, четкие, чувствовалось, что объектив искал наиболее интересные ракурсы, останавливался на особенно важных деталях эсминца. Нет, это не были беспорядочные снимки, которые мог сделать аппарат, укрепленный на резвящемся дельфине. Здесь определенно чувствовалась рука человека.

— А что, если… — вслух подумал майор, — пожалуй, это мысль. Нужно посоветоваться с моряками.

Когда Страхов вошел в кабинет Фролова, тот слушал рассказ капитан-лейтенанта Нестеренко.

— Послушайте, Алексей Иванович, — встретил майора Фролов. — Очень интересные данные.

Нестеренко было поручено заняться подозрительной шхуной, которая регулярно появлялась на горизонте в день выхода в море новых кораблей. Получив приказ, капитан-лейтенант тотчас отправился к морским пограничникам: кто, как не они, должны были кое-что знать о шхуне! И действительно, первые же минуты разговора с начальником погранотряда многое дали Нестеренко.

— Как же, как же, знаем такую, давно плавает в этих водах, — сказал пограничник. — «Стэлла» — иностранное гидрографическое судно. Последнее время оно действительно частенько подходит к нашим территориальным водам, но границы не нарушает. По нашим сведениям, на «Стеллу» пришел недавно новый капитан с такой, знаете ли, исторической фамилией — Нельсон.

— А не потомок он того Нельсона? — заинтересовался Нестеренко.

— Не знаю, — ответил пограничник. — Вряд ли. Правнук трафальгарского героя — и на такой паршивой посудине. А впрочем, кто его знает…

— А нельзя ли мне поближе посмотреть на «Стэллу»? — неуверенно спросил Нестеренко.

— Почему нельзя! Можно, — обрадовал его пограничник. — Мне только что доложили, что шхуна ходит неподалеку от наших вод. Пойдете на нашем катере…

Через четверть часа от причала отвалил небольшой катерок погранохраны. На крохотном ходовом мостике его, где с трудом помещаются всего лишь два человека — командир и рулевой, на этот раз кое-как примостился и третий — капитан-лейтенант Нестеренко. Он стоял возле рогатой трубы дальномера и, словно зачарованный, глядел на набегающие навстречу катеру волны.

Нестеренко любил море и, с тех пор как волею судеб стал штабным офицером, очень скучал по кораблям, по соленому ветру, по тому необыкновенно радостному ощущению, которое испытывает каждый моряк, отправляясь в плавание. И хоть этот поход обещал быть очень коротким: через несколько часов катер обязательно вернется в базу, Нестеренко все равно был счастлив.

На горизонте появилась темная точка. Капитан-лейтенант приник к окуляру дальномера. Да, это была шхуна. Повинуясь приказу командира, рулевой повернул штурвальное колесо, и катер, оставляя за кормой пузырящуюся дорожку волнующейся, точно смятой воды, покатился влево. Нестеренко понял маневр командира и внутренне поблагодарил его. Конечно, к шхуне не следовало подходить сразу, в лоб. Нужно было сделать вид, что шхуна вовсе не интересует катерников, и встретиться с ней будто случайно, лучше всего на обратном пути.

Катер сделал несколько несложных маневров, имитируя учебный выход, и повернул в сторону берега. Теперь шхуна была слева по курсу в пяти — шести кабельтовах от катера. Командир судна слегка отстранил Нестеренко рукой и взглянул в глазок дальномера.

— Интересно, — громко сказал он через минуту, стараясь перекричать рокот мотора, — у нее новая надстройка появилась на баке. Посмотрите.

Мощные стекла прибора словно перенесли шхуну на несколько сот метров ближе к катеру. Нестеренко увидел пузатый давно не крашенный борт судна, неуклюже торчащий над палубой мостик. Там, держась за поручни, стоял невысокий человек в темном широком плаще. «Наверное, Нельсон», — мелькнуло в голове Нестеренко. Бросив взгляд на бак, капитан-лейтенант увидел то, что так заинтересовало командира катера. Там возвышалось непривычное для глаза моряка строение, напоминающее большой пульмановский вагон, снятый с колес и поставленный зачем-то на палубу судна. Глухие, без единого иллюминатора стены постройки были выкрашены в такой же неопределенно-серый цвет, как и вся шхуна. Неподалеку от надстройки виднелись сложные приспособления, предназначенные, как правило, для спуска на воду крупных катеров. Но сколько ни смотрел Нестеренко, никаких катеров на палубе шхуны не увидел.

Через несколько минут шхуна осталась позади…

— Вот, собственно, и все, что мне удалось узнать, — закончил свой рассказ Нестеренко.

— Все это чрезвычайно интересно, — взволновался Страхов. — И даже подтверждает мою догадку.

— Я, кажется, понял, о чем вы думаете, — улыбнулся Фролов. — Лодка?

— Да. Лодка, — ответил Страхов. — Маленькая подводная лодка, шум двигателя которой напоминает шум дельфина. Думаю, что именно ее скрывают в новой надстройке шхуны.

— Так надо немедленно задержать шхуну! — вскричал Нестеренко.

Старшие офицеры улыбнулись.

— Не горячитесь, Нестеренко, — сказал Фролов, — шхуна ходит в открытом море, и мы не имеем никакого права задерживать ее и осматривать. Нужно придумать какой-то другой вариант.

— Да, задержать, конечно, нельзя, — задумчиво проговорил майор Страхов. — А скажите, на какую глубину может опускаться такая подлодка?

— Судя по ее размерам, на очень небольшую, — ответил Фролов, — максимум метров на пятнадцать — восемнадцать.

— А какой длины может быть ее перископ?

— Думаю, не больше двух метров.

— Та-а-к…

На столе задребезжал телефонный аппарат. Фролов поднял трубку:

— Слушаю. Да. Да. Есть. — Товарищи, — поднялся Фролов, — нас вызывает командующий…

Командующего флотом тревожило то же самое событие, которое взволновало фотографа Родлинcкого и огорчило Юрочку Веселова, сотрудника заводской многотиражки. Уезжая в неожиданную командировку, Юрочка очень сожалел, что не будет присутствовать при сдаче крупного военного корабля, построенного Морзаводом. Родлинский гадал, вовремя ли он сообщил эту новость своему шефу, после того как Юрочка о ней проговорился. Командующий, зная историю с таинственными фотографиями эсминцев, хотел принять все меры к тому, чтобы новый крейсер, выйдя на мерную милю, не был сфотографирован шпионом.

Когда офицеры вошли в его кабинет, командующий сразу же приступил к делу.

— Через три дня на мерную милю выходит крейсер. К этому времени необходимо обезвредить подводного шпиона, будь он дельфином или не дельфином — безразлично. Что вы намерены предпринять?

— Разрешите доложить, товарищ командующий, — встал капитан второго ранга Фролов. — Мы предполагаем, что наши суда фотографирует человек, находящийся в очень маленькой подводной лодке. Я считаю, что во время выхода крейсера подлодка обязательно явится. Тут мы ее и задержим.

— Но каким образом?

— Я вижу только один способ, товарищ командующий. Засечь лодку гидроакустической аппаратурой или, еще лучше, с воздуха и взять ее в вилку глубинными бомбами метрах в тридцати — пятидесяти. Уверен, что она будет повреждена: или всплывет или ляжет на дно. Глубина там сравнительно небольшая, можно будет поднять сразу же.

Выслушав предложение Фролова, майор Страхов с сомнением покачал головой. Командующий, заметив это, обратился к нему:

— А каково ваше мнение?

— Я думаю, — ответил Страхов, — что этот вариант можно принять как резервный на случай, если не удастся задержать лодку каким-нибудь другим способом. Ведь мы предполагаем, что там будет человек, при бомбежке он может погибнуть. А нам он очень нужен именно живой, а не мертвый…

— Да, вы правы, шпиона нужно поймать живым, — задумчиво проговорил командующий, — но как это сделать? Есть у вас какие-нибудь предложения, товарищ майор?

— Есть! — И Страхов подробно изложил план задуманной им операции.

Сначала моряки смотрели на майора с недоверием и даже с улыбкой: уж очень прост и примитивен был этот план. Но, поразмыслив, они пришли к, выводу, что он вполне реален.

— Добро, — подвел итоги беседы командующий. — Принимаем предложение майора Страхова. Ваш вариант, — обернулся он к Фролову, — пустим в дело, если первый почему-либо не удастся. Можете быть свободны, товарищи!

Офицеры вышли из кабинета. Капитан-лейтенант Нестеренко с восхищением посмотрел на Страхова и крепко пожал ему руку:

— Ну и придумали же вы, Алексей Иванович. Ни в одном детективном романе такого не сыщешь!

Фотограф чувствовал, что кольцо вокруг него сжимается. Пока что он решил прекратить работу и затаиться. Помог этому и ремонт в Доме офицеров флота и командировка Веселова. Правда, иногда появлялась трусливая мыслишка — а не специально ли все это сделано, чтобы изолировать его и побудить на рискованные поступки? Но если подумать трезво, то нелепость подобной мысли становится очевидной: если его изолируют, значит, он уже раскрыт, а если раскрыт, то почему его не арестовывают? И Родлинский спокойно снимал молодоженов и моряков, увеличивал дедушек и бабушек с пожелтевших паспортных фото и проявлял чужие пленки. В свободное время он лежал на пляже или читал. Слава богу, в «этой проклятой дыре», как он про себя называл город, была отличная библиотека. Многие книги в ней остались еще от царского генерал-губернатора.

Массивные шкафы библиотеки тускло мерцали золотыми тиснениями старинных изданий. Родлинский с сожалением посмотрел на корешки французских романов. Брать нельзя — ведь никто не знает, что для него французский язык такой же «родной», как английский и немецкий.

Зиночка улыбнулась. Забавный читатель иногда просил ее поискать «что-нибудь о герцогах и графах, где действуют одни сплошь лорды. Любопытно почитать иногда, знаете!» и называл такие книги антологией пошлой роскоши.

— Есть два романа Дизраэли, недавно вернули.

— Будьте добры, дайте мне их… Спасибо.

Перед закрытием библиотеки пришли друзья курсанты.

— Зиночка, есть серьезный разговор, — торжественно объявил Николай.

Они вышли в парк, выбрали уютную отдаленную скамеечку, сели и, перебивая друг друга, рассказали Зине все, что знали сами.

— Только, понимаешь, это абсолютный, государственный секрет! — настаивал Вадим.

— Ты можешь выяснить всех, кто брал эту книгу? — спрашивал более практичный Николай.

— Конечно, могу. Мальчишки, а почему бы вам не сообщить сразу в органы госбезопасности?

— Мы сообщим, Зинок, когда все сделаем. Представляешь, как будет здорово! Пойдем все вместе и расскажем.

Зиночка ярко представила себе внушительный кабинет, высокого седого умного, с проницательными, обязательно усталыми глазами военного в штатском, его крепкое рукопожатие и слова благодарности.

— Ой, здорово, мальчишки!

— Вот глупости. Вначале найти еще нужно.

И они начали искать. Вернее, искала Зина. Она терпеливо, один за другим, просматривала формуляры и составляла список.

Читателей романа Диккенса «Большие ожидания» оказалось довольно много. Одной из первых стояла фамилия, которая привлекла их внимание, — Родлинский.

— Что вы, мальчики, он всего Диккенса подряд уже год, наверное, читает!

Затем подозрение вызывал некто Шариков. Формуляр дал краткие сведения: инженер конструкторского бюро Морзавода. Не менее подозрительной показалась фамилия Ольстен Амалии Викторовны. Зина расхохоталась.

— Мальчишки, она пенсионерка, ей лет девяносто!.. Томсон? Сотрудник иностранного консульства? Ну, Вадим, он давно берет и английские, и французские книги, сразу помногу, по разрешению я даже не знаю кого — начальства какого-то сверху. У нас же замечательная библиотека, одна из лучших в крае? Читают почти все работники консульств. И он регулярно приезжает в машине, очень аккуратный читатель. А вообще не будут же так открыто действовать дипломаты!

Затем шел еще десяток фамилий. Но большинство из них было отвергнуто Зиной, или Вадимом, или Николаем.

Второй день отпуска прошел в бесплодных спорах. Впрочем, не совсем бесплодных, так как друзья решили познакомиться с одним из последних читателей «Больших ожиданий». Его адрес и профессию они узнали из библиотечного формуляра, а что может быть проще, чем пойти к фотографу?

Вадим довольно легко разговорился с гостеприимным хозяином, и вместо обещанных объявлением десяти минут («Срочное фото десять карточек за десять минут!» И петитом — «Цена тридцать рублей») они просидели у Родлинского около двух часов. Говорили, конечно, о фотографии, пока Родлинский с улыбкой не спросил:

— А вы не объясните мне, молодые люди, почему с шофером всегда говорят о машине, с фотографом — о фотографии, с врачом — о болезнях? Неужели люди думают, что нам, специалистам, интересно выслушивать дилетантские рассуждения? Вы меня извините, конечно.

Посетители немного смутились. Но фотограф, посмеиваясь, стал рассказывать забавные случаи из своей практики, курсанты вспомнили несколько морских анекдотов, затем они заговорили о книгах, «случайно» выяснили, что знают английский язык, и заспорили об английской литературе.

Беседу прервал очередной клиент. Новые знакомые расстались, очень довольные друг другом, не забыв условиться о встрече.

Родлинский, хотя и «притаился», не брезговал никакими знакомствами, которые могли бы пригодиться в будущем, а начинающие «следователи» были просто очарованы им и решили, что фотографа из списка можно вычеркнуть.

Весь следующий день они провели в бесплодных попытках придумать предлог для знакомства с Шариковым. Предлога не находилось, и «следствие» зашло в тупик.

— Во всяком случае, — заканчивая инструктаж, сказал Страхов, — просчета быть не может. Срывается мой вариант, вступает в действие резервный — капитана второго ранга Фролова. Катера к выходу готовы?

— Готовы, товарищ майор, — откликнулось несколько голосов.

— Вертолет?

— Жду ваших распоряжений! — вытянулся совсем еще молодой лейтенант с летными эмблемами на погонах.

— Ну, а вы как, — обратился Страхов к высокому, могучего телосложения моряку, старшине первой статьи Шеврюку, — хорошо натренировались? Не подведете? Ведь вы у нас сегодня что-то вроде первой скрипки или примы-балерины. От вас все зависит.

— Зачем балерина? — смутился старшина. — Все будет сделано, товарищ майор.

Страхов взглянул на часы: крейсер должен выйти в море через два тридцать.

— По местам! — скомандовал майор.

Офицеры быстро разошлись, а Страхов не спеша, словно стараясь от самого себя скрыть охватившее его волнение, поднялся к сигнальщикам.

Здесь царило нарочитое, чуть напряженное, как перед боем, спокойствие. Сигнальщики застыли возле дальномеров и, щурясь от солнца, — обшаривали взглядом горизонт.

Ровная сиреневато-синяя линия его делила даль на две части. По белесому небосводу поднималось, слепя глаза, веселое утреннее солнце. Ниже лениво колыхалась вода — вода без конца и края. Темная у берегов, к горизонту она светлела, и, если бы не сиреневатая черта, трудно было бы отличить, где кончается блеклое море и начинается небо. Но линия была, и когда на ней появилась крохотная, еле заметная простым глазом темная точка, дальномерщик обернулся и вполголоса отрывисто доложил:

— Товарищ майор, шхуна на горизонте.

Темное пятнышко, пойманное окуляром дальномера, было действительно шхуной, и на мостике ее стоял тот самый капитан Нельсон, который отличался от своего великого однофамильца тем, что не участвовал ни в одном сражении и мог выплюнуть табачную жвачку на такое расстояние, о каком флотоводец и не мечтал. Остальные черты сходства были налицо: средний рост, коренастая фигура и даже черная повязка, прикрывавшая пустую глазницу — печальное воспоминание о жаркой схватке в сингапурской таверне.

Нельсон шумно вздохнул и, вытянув губы трубочкой, отправил в стоящий внизу под мостиком бачок очередную, порцию коричневой жижи. Ведь были же времена! Шанхай, Сингапур, Бомбей.

Всюду побывал в свое время старый морской волк, капитан Нельсон. А сейчас…

Нельсон со злостью топнул ногой, словно удар кованого сапога мог причинить боль шхуне. «Проклятая посудина! И они еще говорили, что это интересная и выгодная работа. Таскайся возле русских берегов, да еще и вози на себе эту мерзость», — капитан бросил недобрый взгляд на бак, где высилась неуклюжая, как вагон, надстройка, портившая и без того неважный вид шхуны.

«Вот плюну на все и уйду», — в который раз подумал сгоряча Нельсон и в который раз тут же понял, что никуда не уйдет, что уйти ему некуда, да и нельзя, ибо хозяева капитана не из тех, с кем можно шутить, не рискуя при этом собственной головой.

— А что, кэп, не пора ли спускать мою посудинку? — прервал невеселые думы Нельсона невзрачный молодой человек. — Мы уже подходим к месту.

— Слушаюсь, мистер Кинли, — буркнул Нельсон.

Шхуна замедлила ход и скоро остановилась, лениво покачиваясь на пологой волне.

Функции капитана Нельсона перешли на время к невзрачному молодому человеку. По его команде матросы сняли заднюю стенку баковой надстройки и выкатили оттуда на тележке крохотное изящное суденышко. Не больше двух с половиной метров длины, узкое, стремительное, оно напоминало дорогую игрушку. Зеленовато-серый корпус кораблика без единого выступа, с тщательно зализанными линиями, говорил о том, что он предназначен для подводного плавания. Его правильнее всего было бы назвать подводным мотоциклом, так как пловец, управляющий им, мог сидеть как бы верхом, поставив ноги в специальные углубления в корпусе. Перед сиденьем водителя, на вмонтированном в корпус щите, виднелось несколько циферблатов с множеством стрелок, полдюжины ручек и рычажков, а также белый квадратик морской карты, закрытой сверху прозрачной плексигласовой пластинкой. Рядом с картой поблескивал на солнце маленький экран. Над всем этим возвышалась полуметровая абсолютно прозрачная трубка перископа.

Миниатюрную подлодку осторожно подвезли к правому борту шхуны, и через минуту она повисла на талях. Джон Кинли, невзрачный молодой человек, успевший к тому времени переодеться в легкий водолазный костюм, взобрался с помощью матросов в седло, закрепил ноги, проверил клапан сжатого воздуха, баллон с которым находился в корпусе суденышка, привинтил к нему резиновый шланг для подачи воздуха в маску и, наконец, взмахнул рукой. Заскрипели, потравливая тросы, блоки, и игрушечный кораблик закачался на воде. Отцепившись, он глухо заворчал двигателем и стал медленно удаляться от шхуны. Затем суденышко слегка опустило нос, корма на мгновение приподнялась над поверхностью моря, и подводный мотоцикл скрылся в зеленоватой глубине.

Джон Кинли, погрузившись на десятиметровую глубину, выровнял лодку и взглянул на пляшущие стрелки приборов. Несколько движений ногами, и суденышко, слегка наклонившись, плавно покатилось вправо. Курс взят.

Кинли нажал кнопку, перед ним выдвинулся прозрачный щиток обтекателя. Теперь нужно только сидеть и ждать, когда «посудинка», как Джон называл свою лодку, доставит его на место. Он поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, и оглянулся по сторонам. Над головой колыхалось свинцово-мутное зеркало поверхности моря. Набегающие пологие волны бросали на лодку длинные колеблющиеся тени. Справа и слева уходила в зеленоватую даль пронизанная солнечными лучами толща воды, внизу темнела бездонная морская пучина. Изредка вдалеке мелькали шустрые стайки рыб, но близко к лодке не подплывали, словно понимая, что шумящее, как невиданный дельфин, подводное чудище лучше обойти стороной.

Вся эта несколько однообразная картина подводного царства была хорошо знакома Джону Кинли. Недаром он одним из первых на флоте освоил акваланг — замечательное изобретение французских моряков Кусто и Дюма. Нырять с аквалангом было куда интереснее, чем плавать на этой лодке. Там резиновые ласты на ступнях ног и миниатюрные баллоны со сжатым воздухом делали Джона почти рыбой. Не одну сотню часов провел он в море, плавая на таких глубинах, о которых этой «посудинке» и мечтать не приходится. Но именно слава лучшего ныряльщика, которой Кинли так гордился, и сыграла с ним дурную шутку. Получив приказ явиться в распоряжение адмирала Майлса, Джон подумал, что его ожидают какие-то необыкновенные приключения, причем обязательно под водой и, конечно, связанные с его любимым аквалангом. Не зря же о ведомстве адмирала ходили на флоте самые необыкновенные слухи! Однако случилось иначе. Любимое дело пришлось забросить.

Джон был прикомандирован к профессору Ренуару, который руководил постройкой уникального подводного мотоцикла с водометным двигателем, шум которого в мельчайших подробностях имитировал шум плывущего дельфина. Когда суденышко было готово, начались испытания, пробные погружения, опытные выходы в море. Джону пришлось овладеть искусством подводного фотографирования, учиться скрыто подходить к объекту, строго выдерживать перископную глубину, что для такой маленькой подводной лодки было довольно сложно. Так прошло несколько месяцев. Наконец, Джона Кинли познакомили с капитаном Нельсоном, погрузили «посудинку» на шхуну, и для бывалого водолаза начались скучные, серенькие будни. Он ходил на своей «посудинке» в советские территориальные воды, фотографировал корабли, а в промежутках между такими подводными прогулками сидел в своей каюте, к слову сказать, лучшей на шхуне, и пил. Да, пил, и это было самое неприятное! Джон знал, ныряльщику пить нельзя, человек, организм которого отравлен алкоголем, не может быть — хорошим подводным спортсменом. Но, несмотря на это, в углу каюты, за койкой, росла гора пустых бутылок.

Пил Джон Кинли от тоски, от одиночества и еще от какого-то неприятного и непонятного чувства, которое владело им последнее время. Это не было страхом, ибо Джон никогда не был трусом, да и бояться было, по существу, нечего. С поверхности моря чуть выступающий над водой прозрачный перископ лодки заметить невозможно. Гидрофоны советских кораблей Джону не страшны — для них он всего лишь дельфин. Да и разглядеть крохотное суденышко с высоко летящего самолета тоже очень трудно. Не смущало Джона и то, что он по сути дела превратился в обыкновенного шпиона. В конце концов это не так важно, да и платят неплохо.

Только один раз Джону Кинли стало не по себе. Это случилось во время первого «боевого» выхода в советские воды. В тот день мощная оптика перископа передала на экран видоискателя носовой мостик эсминца. Джон сдвинул до отказа рукоятку увеличения — и мостик оказался совсем рядом. Там, широко расставив ноги, стоял высокий русский матрос. Освещенное солнцем лицо его было красиво, спокойно и мужественно. Джон невольно подумал, что с таким парнем, наверное, неплохо дружить. Подумал и тут же рассмеялся: какая чепуха! Дружить! Интересно, как повел бы себя этот русский, если бы узнал, что он, Джон Кинли, тайно фотографирует его корабль? Джон поспешно крутанул рукоятку: мостик эсминца вместе с высоким моряком отодвинулся вдаль и медленно ушел из кадра. Фотоснимок не удался.

С этого момента и почувствовал Джон какое-то неясное беспокойство, не покидавшее его ни на минуту и исчезавшее только после четвертого стаканчика виски…

Джон Кинли взглянул на часы. До выхода русского крейсера оставалось еще полчаса, а до места, где лодка должна была остановиться и ждать корабль, всего несколько минут. Джон еще раз определился (осторожность прежде всего): остановил лодку в трех метрах от поверхности и нажал кнопку перископа. Из полуметрового отростка плексигласовой трубы медленно поползла вверх прозрачная штанга, и через секунду на щитке засветился экран, напоминающий кинескоп небольшого телевизора. Джон увидел спокойное, чуть колышущееся море, слева покачивались на волне несколько морских катеров-охотников. Оттуда и должен был показаться тот самый корабль, из-за которого Джону Кинли пришлось совершить сегодняшнюю подводную прогулку. В том, что это будет именно безопасная прогулка, какими были все предыдущие, Джон не сомневался ни минуты. Он опустил перископ и стал ждать.

Крейсер пришел вовремя. Когда Кинли вновь взглянул на поверхность моря стеклянным глазом перископа, крейсер, неся на форштевне пенный бурун, был уже недалеко. Решительная минута приближалась. Когда до корабля осталось не больше двух кабельтовов, Джон, не выпуская крейсера из поля зрения перископа, спустил затвор автоматического фотоаппарата. Изображение могучего корабля, схваченное линзами перископа, с помощью сложной оптической системы увеличивалось и передавалось по плексигласовой трубе вниз, туда, где в корпусе лодки был смонтирован сложный аппарат с непрерывно бегущей высокочувствительной фотопленкой. Десятки метров этой пленки после соответствующей обработки расскажут специалистам о новом корабле очень много, не меньше, чем смог бы рассказать шпион, побывавший на его палубе.

Пройдя мимо, крейсер развел волну, и она захлестнула объектив перископа. По экрану перед глазами Джона, искажая очертания уходящего крейсера, потянулись змеевидные линии и подтеки. Очередной сеанс гидрофотосъемки кончился. Можно возвращаться домой. Джон Кинли потянулся к щитку управления…

В то время, когда подводный мотоцикл Джона, распугивая рыб, пробирался в советские территориальные воды, майор Страхов, капитан-лейтенант Нестеренко и старшина первой статьи Шеврюк сидели в тесной раскаленной солнцем кабине вертолета. Двигатель аппарата не спеша раскручивал эластичные лопасти огромного винта. Рассекая воздух, они свистели, шипели, и сквозь этот шум Страхов еле слышал в наушниках радиотелефона далекий, словно приглушенный голос Фролова.

— Шум дельфина слышен отлично, — сообщал моряк. — Приближается к той самой точке, которую вы указали. По моим расчетам, минут через пятнадцать там должен быть крейсер. Командир докладывает, что его акустик справа по курсу тоже слышит дельфина. Разрешите катерам выходить?

— Выходите, пора, — раздался в ответ голос Страхова. Затем майор обернулся к молоденькому лейтенанту, сидевшему на пилотском кресле. — Пошли!

Лопасти винта завертелись быстрее, слились в огромный поющий круг, вертолет вздрогнул, словно просыпаясь, несколько раз подпрыгнул, мягко касаясь колесами аэродрома, и взмыл ввысь.

Отсюда, с высоты, майор Страхов прекрасно видел всю арену предстоящей схватки с врагом, скрытую от глаз наземного наблюдателя. Он видел, как катера-охотники уходили в море, чтобы отрезать врагу путь к отступлению, как красавец крейсер приближался к тому месту, где его поджидал подводный шпион, как далеко-далеко, у самого горизонта, коптила небо чужая шхуна. «Режиссер» этого спектакля, майор Страхов, с удовольствием отметил, что все «актеры» вовремя прибыли на места. Не хватало только «главного героя».

— Дельфина не слышно, — раздался в наушниках голос Фролова. — Видимо, остановился. Ждет. Катера заняли намеченные позиции.

— Ждите. Начинаю, — ответил Страхов и обернулся к старшине Шеврюку — Приготовиться.

Через несколько минут вертолет медленно, почти касаясь колесами поверхности моря, подходил к точке, где под водой затаился враг. Шеврюк стоял у открытого люка, одетый в легкий водолазный костюм. К левой руке старшины был привязан конец прочнейшего троса с механическим захватом.

Страхов стоял на коленях у края люка и напряженно всматривался в зеленоватую глубину. Поток воздуха от лопастей машины сильно рябил воду.

— Метров на десять повыше, — скомандовал майор.

Тяжелый аппарат послушно набрал высоту. Ряби на поверхности стало меньше.

— Стоп! — голос Страхова сорвался на крик. — Вот он!

Вертолет повис над водой, и Шеврюк увидел в колеблющейся глубине очертания небольшой подлодки. На плечо старшины легла рука Страхова. Шеврюк скорее догадался, чем понял приказание майора и глубоко вздохнув, бросился вниз.

По плану в его задачу входило с помощью захвата как бы привязать подлодку тросом к вертолету. Зная, что глубоко она уйти не может, майор справедливо полагал, что в конце концов лодке придется всплыть. Одного только не учел Страхов: что подводный шпион будет сидеть не внутри лодки, а снаружи. Поэтому, когда Шеврюк, пробив трехметровую толщу воды, схватился за основание плексигласового перископа, он на мгновение растерялся. На него через стеклянное окошечко резинового шлема в упор смотрели остановившиеся от ужаса глаза. Так продолжалось несколько секунд. Оба подводника были безоружны, и оба лихорадочно соображали, что можно предпринять в создавшейся обстановке. Первым опомнился Шеврюк. Его рука в мгновение ока метнулась к маске противника и перехватила гибкий шланг, соединяющий его с лодкой. Тот вцепился в руку старшины, задев какой-то рычажок на щите управления, и подводное суденышко, вдруг глухо заворчав двигателем, устремилось в глубину. В этот момент Шеврюк с силой дернул за шланг.

Непредвиденный маневр лодки усилил рывок, и старшина увидел, как из обрывка шланга побежала вверх цепочка пузырьков. Шеврюк погружался все глубже и глубже, стараясь не отстать от подлодки. Шпион в это время зажал одной рукой оборванный конец воздухопровода, второй ощупывал зачем-то ноги. Шеврюк приготовился еще раз напасть на него, но не успел. Оторвавшись от сиденья, тот, судорожно выгребая правой рукой, устремился к поверхности моря.

Вынырнув на поверхность, Шеврюк сразу же увидел своего противника. Сорвав маску, тот широко раскрытым ртом ловил живительный морской воздух. Старшина подплыл к нему и захлестнул вокруг плеч насмерть перепуганного шпиона петлю. К пловцам подошел охотник, вызванный по радио Страховым. Операция, задуманная майором, благополучно завершилась.

В этот же день вечером Страхов пришел в штаб флота. Фролов и Нестеренко сидели в кабинете капитана первого ранга Савина.

— Поздравляю вас, Алексей Иванович, — крепко пожал майору руку капитан первого ранга, — поздравляю с большим успехом.

— Спасибо. А как лодка? Подняли?

— Сразу же подняли, там неглубоко. Оригинальная штука, хитро устроена. А знаете, кто подал идею ее создания? Профессор Ренуар. Тот самый известный зоолог и дрессировщик морских животных. Вот чем у них занимаются некоторые ученые.

— Откуда вы это знаете? — удивился Страхов.

— Джон Кинли рассказал, шпион. Он оказался военным моряком и, кстати, очень болтливым.

— А не говорил ли этот Джон, откуда он получал сведения о времени выхода наших судов?

— И это рассказал. Оказывается, здесь не обошлось без дипломатов. Все данные о спуске новых кораблей и об их выходе на мерную милю хозяева Джона Кинли получали в срочной дипломатической почте. Как вам это нравится?

Майор Страхов вскочил со стула:

— Вот он, «морской орел»!

Ничего не понявшие моряки удивленно переглянулись.

Еще до поимки Кинли лейтенант Марченко доложил майору Страхову о том, что два курсанта военно-морского училища Ляховский и Бабкин были у фотографа в общей сложности два с половиной часа, оживленно беседовали и вместе ходили в библиотеку иностранной литературы. Затем подобные доклады участились, и майор заинтересовался курсантами.

А друзья в это время напали, наконец, на след. В одном из романов Диккенса, который Вадим взял из полного собрания сочинений, они нашли пометки, сделанные тем же карандашом:

«25 выход участвуют уничтожить».

— Уничтожить? Видимо, дело принимает серьезный оборот. Но что уничтожить, когда? Давай задержим книгу? — загорелся Вадим.

— Подожди, помнишь, двадцать пятого мы были в море, и я еще обратил твое внимание на какие-то учения в районе полигона?

— Помню. А правильно. Это и есть выход. Остается узнать, кого же уничтожить.

— Выходили в море на ученье тогда эсминцы… Слушай, ведь «уничтожить» — это вместо «эсминцы»! «Эсминец»-то по-английски «уничтожитель»!

Некоторое время они с восторгом смотрели друг на друга, а затем побежали выяснять, кто читал эту книгу. Брал ее Родлинский, именно за неделю до двадцать пятого. А совсем недавно вернул книгу Шариков. Теперь друзья были на верном пути. Оставалось только одно — познакомиться с Шариковым и установить, наконец, наблюдение за Родлинским.

— Как можно ошибиться в человеке! — резюмировал Николай. — А может, опять ошибаемся?

— Вот и проверим, — подхватил Вадим.

Было решено переодеться в гражданские костюмы. Летом это не требовало особого труда. Достаточно было надеть тенниски и белые туфли или тапочки.

Почувствовав себя неузнаваемыми, друзья установили круглосуточное наблюдение за домом Родлинского. Но фотограф, как назло, не предпринимал никаких подозрительных действий. Он спокойно снимал клиентов, ходил в ресторан, в кино, изредка в библиотеку и на пляж, словно стараясь как можно больше показываться на людях. Довольно часто он здоровался со своими «часовыми».

Еще более плачевной оказалась попытка познакомиться с Шариковым. Именно поэтому уверенность, что Шариков связан с фотографом, укрепилась у юношей окончательно.

Первым к инженеру пошел Николай. По тактическому замыслу он должен был посмотреть на «объект» и тем самым подготовить почву для визита Вадима, который, как известно, легко умел сходиться с людьми.

Николай представился как агитатор. Инженер, высокий, хмурый человек, не очень любезно заявил ему, что сам является агитатором на заводе и что за него молодой человек может не беспокоиться. Николай, желая во что бы то ни стало доказать Вадиму, что он тоже умеет знакомиться с людьми, сделал героическую попытку поговорить о литературе (с этого всегда начинал Вадим) и проникнуть в комнаты. Но инженер твердо стоял на своем, и Николаю пришлось уйти восвояси.

Визит Вадима окончился полным фиаско. Правда, молодые «следователи» об этом не узнали. Инженер, удивленный визитом двух переодетых моряков — друзья забыли о морских брюках, — позвонил в органы безопасности. Вечером об этом стало известно майору Страхову. Майор вызвал Тимофеева.

— Давайте думать, капитан. Фотограф сидит тихо. Никаких его связей установить нам пока не удалось. Но вот поведение двух курсантов меня начинает удивлять. Два дня они следят за фотографом и неделю бывают у него. А сегодня они пытались проникнуть в квартиру инженера Шарикова. Знаете, конструктор с Морзавода.

— Я уже думал над их поведением. И даже приказал наблюдать за ними.

— И что вы решили?

— Трудно сказать. Ясно одно: Родлинский обнаружил их «слежку» и притаился, так что пока они нам мешают. Что же касается мотивов их поступков, ничего не могу сказать. Может быть, они пытаются установить с ним связь? Может быть, они в другой группе?

— Исключается. Никакой другой группы нет. Мы бы об этом знали. Я думаю другое — ребята что-то знают и пытаются узнать больше. Предлагаю вызвать их к нам.

— Вы хотите допросить их? Или просто поговорить?

— Думаю спросить прямо в лоб, что им известно о Родлинском.

К концу дня Родлинский задернул шторы на окне, быстро положил пальто и шапку так, чтобы с улицы казалось, будто человек сидит и пишет, затем тихонько выскользнул в заднюю дверь дома, через фотолабораторию. О существовании этой двери никто не знал, фотограф ею никогда не пользовался, и сейчас, выйдя, он привалил дверь несколькими досками. Через проходной двор, в обход квартала, он осторожно выглянул на улицу. Действительно, перед воротами его дома, в тени пожелтевшей пыльной акации, сидел один из его молодых друзей — курсант Вадим. Так же тихо, никем не замеченный Родлинский вернулся в дом.

Необходимо было проанализировать обстановку. Он замечал, что третий день два курсанта неотступно следят за ним. Почему? Что они могут знать? Наконец, курсанты ли они?

Родлинский отнес на место пальто, сел и задумался. По всем признакам, его жизнь в этом городе скоро кончится. Кончится хорошо, если он все сможет правильно рассчитать. Кончится плохо, если он не предусмотрит какую-нибудь мелочь. Видимо, курсанты напали на его след. Но если это работники КГБ? Да нет, непохоже. Скорее всего, эти желторотые птенцы начитались приключенческих романов и хотят прославиться. Ладно. Другой вопрос: что они знают о шефе? А черт с ним, с шефом, речь идет о шкуре самого Родлинского. Мальчишки дадут ему максимум день, затем они наверняка плюнут и пойдут в КГБ. Значит, нужно задержать их, дать им пищу для размышлений, а самому исчезнуть. Но куда? Есть два пути — в центр, в Москву, Ленинград и через Финляндию домой или же…

Родлинский долго обдумывал всевозможные варианты исчезновения. Ехать в центр, а затем переходить границу самому, без проводника, в незнакомом месте, вернее, известном ему по описаниям двухлетней давности? Рискованно. Можно провалиться на любом участке пути. Проще уходить здесь. Но как? Инструкция предусматривает несколько путей отхода, но все они требуют предварительного согласования с хозяевами. А все связи прерваны, да и время не ждет. Оставалось только одно…

Родлинский тщательно оделся, долго выбирал галстук, взял из ящика стола пачку денег и вышел. Усмехнувшись, он заметил двинувшуюся за ним фигуру одного из курсантов. Выйдя на центральную улицу, он небрежно пробежал афишную витрину, взял билет в кино и прошел на набережную. До начала сеанса фотограф сидел у чугунного парапета, лениво поглядывая на темные массы многочисленных кораблей.

После кино он отправился в ресторан. Войдя в зал, Родлинский некоторое время стоял, выбирая свободное место. Потом прошелся по залу. Две большие группы привлекли его внимание — шумные моряки говорили по-английски. Поколебавшись, он сел рядом с тремя сдвинутыми столами, за которыми сидела наиболее шумная компания иностранных матросов. Заказав коньяк, Родлинский загляделся на оркестр. До его слуха долетали обрывки фраз на английском языке:

— Завтра уходим… Славу богу… Надоел этот город — ни девочек, ни черта… Эх, напьюсь, ребята… Чиф, можно пройтись по одной?.. Ты круглый идиот, Уолтер… Сам…

«Добрые, старые западные нравы, — умилился фотограф. Его внимание привлек тот, к кому все остальные обращались „Чиф“. — Видимо, боцман, — подумал Родлинский. — Крепок».

— Наша «Дженни» обросла ракушкой в этой красной воде, красной ракушкой, — хохотал кто-то.

— Черт бы побрал эти красные ракушки и вообще всех красных! Я бык, буйвол Фред, — бормотал «Чиф», — я ненавижу красное…

— Ха-ха-ха, — ревели пьяные голоса.

Буйвол Фред, пошатываясь, двинулся в туалет…

Родлинский, приподнявшись было с места, снова сел. Еще через час, когда Фред в третий раз прошествовал в туалет, он встал и, покачиваясь, пошел за ним. В туалете никого не было. Минуты через три Фред вывалился из кабины. Родлинский взял его за руку и на чистейшем английском языке сказал:

— Мне нужно поговорить с вами.

— Идите к черту. Я пью на свои и ваши законы не нарушаю.

— Мне нужно поговорить с вами.

— Что вам от меня нужно?

— Одно дело. Бизнес. Разговор вести здесь не стоит. Если вы согласны, пойдем ко мне домой.

Фред тупо смотрел на говорившего.

— Бизнес? Какой бизнес в этой стране?

— В каждой стране делают бизнес. Соглашайтесь, или я найду другого.

— Идем, черт с вами.

Проводив Родлинского до ресторана, Вадим попытался было проникнуть внутрь, но солидный швейцар отеческим тоном разъяснил ему, что в рубашке, да еще в тенниске в ресторан не ходят. Вадим растерянно постоял у входа и, словно решившись на что-то, легким, пружинистым шагом спортсмена побежал домой.

«Надену старый костюм и войду, — билась в голове мысль, — сейчас переоденусь и войду — тоже мне, правила!»

Когда Вадим лихорадочно подвязывал галстук, в комнату влетел взъерошенный Николай.

— Ты здесь, Вадька? Я тебя целый час ищу. Почему ты ушел с поста?

— Он в ресторане. Меня не пустили. Сейчас бегу.

— Подожди. Нас вызывают в Управление Госбезопасности.

— Что?

— Вызывают в Управление Госбезопасности. Звонили по телефону. Тебя и меня. Я сказал, что найду тебя и мы сейчас же придем.

— Зачем вызывают?

— Не знаю. Надо идти.

— А Родлинский?..

Всю дорогу они гадали, чем объяснить внезапный вызов. Может быть, по этому делу?

В Управлении их уже ждали, пропуска были заказаны, и друзей направили на второй этаж в кабинет майора Страхова. Взлетев одним махом по лестнице, они подошли к черной, обитой клеенкой двери с маленькой табличкой «Майор Страхов».

— Разрешите?

Невысокий, плотный майор поднялся им навстречу. Друзья представились по уставу и нерешительно застыли около двух кресел, стоявших у широкого письменного стола.

— Садитесь, садитесь. Курите?

— Никак нет.

— Правильно. Значит, вы Ляховский, а вы Бабкин? Очень приятно. Дело вот в чем. Что вы знаете… — майор сделал паузу. У Вадима пересохло во рту. Николай сидел выпрямившись и, не моргая, смотрел на золотой погон майора, — о неком фотографе Родлинском?

Друзья переглянулись и улыбнулись облегченно.

— Рассказывай ты, — шепнул Николай.

В дверь кто-то постучал. Вошедший остановился сзади них. Юноши услышали: «Садитесь, капитан», — и Вадим начал говорить.

Невысокий майор слушал с непроницаемым лицом. Только один раз, когда Вадим говорил о втором найденном ими сообщении, майор быстро посмотрел на капитана, а когда услышал про визит к инженеру Шарикову, чуть улыбнулся.

— Это все, что вы знаете?

— Товарищ майор, разрешите задать курсантам несколько вопросов? — спросил капитан.

— Пожалуйста.

— Что знает обо всем этом Зинаида Левикова?

— Мы ей рассказали.

— Зачем?

— Чтоб иметь возможность проверить читателей по формулярам.

— Что же вы обнаружили в формулярах?

Николай подробно рассказал о всех подозреваемых.

— Повторите, пожалуйста, я запишу. Значит, Родлинский, инженер Шариков, кто еще?

— Сотрудник консульства, господин Томсон.

— Это точно?

— Совершенно точно — мы сами смотрели формуляр, еще хотели и его занести в список подозреваемых.

— Товарищи, я попрошу вас выйти в коридор на несколько минут, — сказал майор.

Когда за ними закрылась дверь, Тимофеев спросил:

— Что будем с ними делать?

— Сейчас взгрею за партизанщину. Тоже мне, шерлоки холмсы. А вам все ясно?

— Нет пока…

— Мы должны немедленно задержать Родлинского. Займитесь этим сейчас же. А друзей пришлите ко мне.

Когда курсанты уселись в кресла, майор подошел к ним и, попридержав за плечи, чтобы не вставали, начал размеренным, спокойным тоном:

— Вы понимаете, что вы натворили? Думаю, что нет. Из-за глупого мальчишества вы на неделю задержали ценнейшие данные, которые могли бы помочь следствию. Сидите! И вы еще говорите, что хотите быть разведчиками. Стыдно, товарищи курсанты, будущие офицеры, комсомольцы! Сидите! Стыдно и просто глупо. Если бы на вашем месте были школьники или даже студенты, я бы просто поблагодарил их. А вам как старший по званию делаю выговор. Вы должны великолепно понимать, что обо всем подозрительном, с чем вы столкнулись в жизни, нужно немедленно докладывать своему начальству или прямо нам. Раз-вед-чики, — протянул Страхов иронически.

— Товарищ майор, мы ведь как лучше хотели…

— Как лучше!

И майор прочитал им маленькую лекцию о бдительности, которую они запомнили на всю жизнь. Запомнили потому, что им было нестерпимо стыдно и обидно за свое мальчишество. Запомнили потому, что майор не кричал, не возмущался, а терпеливо разъяснял им всю глупость подобной затеи. Запомнили потому, что в сущности и Николай и Вадим были настоящими моряками, отличными курсантами, будущими офицерами-разведчиками, — так им и сказал майор, — если только они перестанут заниматься партизанщиной.

Когда друзья, еще красные, но уже успокоенные, выходили из здания, навстречу им быстро шел капитан, которого они видели в кабинете Страхова. Он так торопился, что даже не ответил на приветствие.

В кабинете капитан прямо у двери начал докладывать:

— Товарищ майор, Родлинского в доме не оказалось. Он скрылся…

Дело было так.

Когда Тимофеев подъехал к фотоателье, Мамедалиев доложил ему, что фотограф был в ресторане и вернулся с каким-то пьяным иностранным моряком. В доме горел свет. На шторах четко вырисовывались силуэты двух людей, сидящих за столом. Тимофеев, весьма довольный тем, что застанет Родлинского, возможно, в процессе подготовки очередного нарушения закона, приказал оцепить дом и, постучав, вошел.

За столом, заставленным пустыми бутылками, уронив голову в лужу вина, опал мужчина. Напротив него сидело чучело из пальто и маленькой подушки. Родлинского не было. Поиски не дали никаких результатов, но капитан обнаружил в фотолаборатории маленькую дверь, выходящую на задний двор. За дверью стояли доски, был навален разный хлам. Присмотревшись, капитан обнаружил, что здесь кто-то недавно проходил.

Мамедалиев виновато разбирал бумаги.

— Товарищ капитан, все сожжено, вот пепел. У моряка в карманах несколько документов на имя Родлинского. Но пришел он сюда в сером пиджаке букле, а сейчас сидит в черном пиджаке Родлинского.

— С какого корабля?

— Не знаю.

— Куда вы смотрели, черт возьми! Где Родлинский? С какого корабля матрос? Что Родлинский делал в ресторане? Что вы делали?

— Виноват, товарищ капитан…

— Хорошо, потом поговорим. Вызывайте Марченко и проводника с собакой, идите по следу Родлинского. И молите бога, чтобы его следы не перекрыли на улицах — сейчас ночь! Я поеду к Страхову…

Выслушав капитана, майор несколько минут молчал. В тишине кабинета было слышно, как тикают часы. Двенадцать минут второго.

— Матроса протрезвить, — прервал, наконец, молчание Страхов. — Выяснить, с какого парохода. Он, надеюсь, остался в доме?

— Да.

— Доложите мне по выяснении сюда. Нет. Подождите!

Майор подошел к телефону.

— Дежурный по порту? Говорит майор Страхов. Какой пароход должен выходить из порта сегодня утром? Хорошо, перезвоните мне по коммутатору, — майор повесил трубку. — Проверяет.

Телефон зазвонил.

— Да, Страхов. Слушаю. «Кулибин», «Харьков», «Дженни». Одну минуту, к какому порту приписан? Время ухода? Капитан? Позывные? Благодарю вас.

— Думаю, что это «Дженни». Она уходит в четыре утра. Матроса привезете потом ко мне. Я буду в кабинете дежурного по порту.

Вновь раздался телефонный звонок. Страхов снял трубку.

— Лейтенант Мамедалиев? Слушаю. Проверили? Великолепно. С «Дженни»? Боцман? Очень хорошо.

Майор положил трубку и обернулся к капитану Тимофееву:

— Мои распоряжения остаются в силе…. Идите…

Путь к порту лежал почти через весь город. Родлинский решил идти пешком. Конечно, можно было бы взять такси, но некоторые шоферы знали его как фотографа, и попадаться им на глаза в боцманской куртке и в фуражке иностранного моряка было по меньшей мере неосторожно.

Нервы шпиона были напряжены до предела. Напрасно он старался убедить себя, что советским контрразведчикам неизвестен потайной ход из домика, что он ловко провел их, что «Дженни» уходит через три часа и утром он будет далеко отсюда, в полной безопасности. Но нервы, проклятые нервы…

Впереди, метрах в пятидесяти, из переулка вышли двое и решительно направились навстречу Родлинскому. Под фонарем на их плечах блеснуло золото погон. Фотограф почувствовал, как что-то в груди у него буквально оборвалось, ноги мелко и противно задрожали. Все кончено… Сейчас возьмут… Родлинский замедлил шаг, затем почему-то пошел быстрее, почти побежал навстречу тем, в погонах, потом остановился… Офицеры, бросив на него удивленный взгляд, прошли мимо.

«Идиот, распустился! — одернул себя шпион. — Если буду шарахаться от каждого прохожего, наверняка попадусь».

Лицо Родлинского было бело как мел, руки дрожали, а ноги непроизвольно выписывали такие вензеля, что разыгрывать пьяного не стоило труда. Фигура его сразу потеряла былую осанку. Фотограф стал даже как будто бы ниже ростом…

Небольшой металлический мост через железнодорожную колею, соединяющий городскую территорию с территорией порта, едва ли не самый оживленный в городе. Днем и ночью, утром и вечером здесь можно встретить моряков с советских и иностранных кораблей, направляющихся в город, чтобы «встряхнуться» после долгого плавания, или возвращающихся в свой плавучий дом. По обоим концам моста стоят две сторожевые будки. Первая обычно пустует, а во второй сидит подслеповатый вахтер и мельком просматривает документы проходящих. Вот и мост. Родлинский оглянулся. Переулок, из которого он вышел, был пуст. Значит, все в порядке. Прислонившись к перилам, шпион ждал. Когда на первую площадку поднялась группа моряков, судя по обрывкам разговоров — иностранцев, он, замешавшись в их толпу, ступил на гулкий настил моста.

Родлинского насторожило то, что и первая будка оказалась обитаемой: в ней сидел пожилой мужчина, искоса взглянувший на группу моряков. Фотографу показалось, что на него вахтер посмотрел особенно внимательно.

«А что, если меня здесь узнают?» — мелькнуло в голове. Шпион замедлил шаг, лихорадочно подыскивая выход из положения. Решение требовалось принять немедленно… И когда до второй, самой страшной, будки оставалось пять шагов, он сорвал с головы фуражку, зажал ее под мышкой и последним напряжением воли придал своему лицу спокойное выражение.

— Я фотограф Дома офицеров флота Родлинский, — сказал он, протягивая вахтеру красную книжечку удостоверения, — меня ждут в порту. Да я и не первый раз… Помните, наверное…

Вахтер мельком заглянул в удостоверение и сделал рукой жест, означающий «пожалуйста». Родлинский вышел на площадку, надвинул на лоб фуражку и не спеша начал опускаться по лестнице. Сердце, готовое минуту назад выскочить из груди, успокаивалось. Он в порту. Остается только отыскать катер с «Дженни».

— Хелло, бой! — окликнул Родлинский проходившего неподалеку юношу. — Где шлюп… шип «Дженни»?

— Катер с «Дженни»? — переспросил юноша. — Вон там. Только поспешите: все ваши давно прошли.

И снова приступ противного, липкого страха охватил шпиона. Если катер ушел, все пропало. Родлинский быстро зашагал вперед, а через минуту, намереваясь «срезать угол», юркнул в узкую щель между штабелями ящиков и пустился бежать.

Если бы Родлинский мог перенестись на несколько минут обратно на мост, в будку дежурного вахтера, то увидел бы, как тот, пропустив его в порт, тотчас снял телефонную трубку, набрал нужный номер и вполголоса произнес три коротких слова: «Прошел, товарищ капитан». В этот момент в дверях будки появился молодой человек в темном плаще и шляпе. Он сделал знак вахтеру, и тот передал ему трубку.

— Докладывает лейтенант Марченко. Перехватил на проспекте, довел до самого порта. Психует. В проходной показал удостоверение Дома офицеров флота. Какие будут указания?.. Продолжать наблюдение? Слушаюсь!

Порт жил напряженной ночной жизнью. Вдоль причалов, устало привалившись к стенке бортами, стояли лесовозы, лайнеры, танкеры. Отсюда они уходили в дальние порты и далекие страны. Если на карте отложить путь, проделанный сотнями этих торговых судов, то карта превратится в наглядную схему экономических связей Советского Союза. И вот где-то здесь между штабелями из ящиков со станками и приборами, тюками с пряжей и хлопком, среди всех этих мирных предметов крадется враг…

Машина майора Страхова, наклоняясь на поворотах, пронеслась по автостраде и теперь мчалась стрелой вдоль причалов, то и дело ныряя в глубокую тень от могучих портальных кранов и высоких стен пакгаузов. Шофер Семенов искусно лавировал в невероятно узких проходах. У крайнего пирса, где совсем недавно стояла «Дженни», он резко затормозил. Страхов выпрыгнул из кабины.

Катер с «Дженни» покачивался у стенки. На зыбких мостках стоял дежурный помощник капитана порта и на трех языках втолковывал что-то моряку.

— Товарищ майор, разрешите доложить, — услышал Страхов рядом с собой горячий шепот.

— Слушаю.

— Не проходил.

Присмотревшись, Страхов различил в густой темноте старшего лейтенанта из дежурной оперативной группы. Тот втиснулся в пространство между огнетушителем и пожарным краном и почти сливался со стеной.

Дежурный помощник продолжал разговаривать со старшим на катере.

— Один, понимаете, один матрос на берегу…

— Ждите, я искать не могу…

Страхов взглянул на часы, еще раз прикинул время — пять минут до универмага, десять до проходной на мостике да пятнадцать в порту. По всем расчетам Родлинский должен быть уже здесь. Непредвиденная задержка?.. А что же Марченко?

Как бы в ответ на его мысли со стороны складов в неверном свете прожекторов мелькнула бегущая фигура. Человек в морской фуражке и куртке перепрыгивал через рельсы, спотыкался.

— Старший лейтенант, приготовьтесь!

Когда почти у самого катера бегущий поравнялся с майором, тот вышел из тени.

— Эй, огонек есть?

— Ноу!

Он бежал прямо к сходням катера. Майор успел только различить характерные контуры носа и нижней губы.

— Подожди, куда спешишь? — нарочито ленивым голосом спросил Страхов и подошел к мосткам. — Может, закурить есть?

— Ноу… Пустит, опаздывайт… — на майора с плохо скрываемой злостью в упор взглянули знакомые по фотографиям глаза.

— Ваши документы!

Иностранец с готовностью полез в карман и вытащил пачку бумаг.

— Я Фред…

— Вы арестованы, гражданин Родлинский!

— Протестуйт, я есть Фред…

— Вот ваш паспорт, гражданин Родлинский! Узнаете? — Страхов обернулся к подошедшим лейтенанту Марченко и дежурному оперативному работнику. — Доставьте на катер подданного Великобритании мистера Буфалло.

Фотограф стоял и смотрел, как мимо него на катер переносят бесчувственное тело боцмана с «Дженни». Мостки прогнулись под тяжестью трех человек, и кто-то на борту на таком понятном, но теперь далеком языке со смехом крикнул: «Ай да Фреди!..»

На допросе Родлинский держал себя спокойно и непринужденно. Страхова порой бесила наглая самоуверенность этого человека. Но приходилось сдерживаться.

Родлинский ни от чего не отказывался. Да, попался. Фамилия Смайли, Эдвард Смайли. Да, карьера кончилась. Маневича не убивал. Разбился. Знаю. Жалею. Веселов дурак и болтун. Нет, не знал. Задания? По радио — вся связь по радио. Когда погиб Маневич, связь оборвалась. Нет, нет. О мерной миле все было передано заранее. Даты не сходятся? Возможно. В цифрах не силен. Никакого шефа нет. Он главный. У него слишком большой стаж, чтобы им руководили. Никого, что вы…

Родлинский спокойно покуривал.

— Значит, вы прекратили работу по собственной инициативе?

— Да, чутье разведчика, знаете…

— Шпиона, так будет вернее.

— Шпиона. Не вижу ничего позорного в этом слове.

— У вас хорошее чутье. Вы ведь так и не читали последнего приказа шефа, — и Страхов протянул Родлинскому томик Диккенса и лист бумаги. — Не трудитесь, все выписано здесь.

Родлинский медленно прочитал записку: «Работу прекратить. Готовьтесь к переезду. Сигнал обычный» — и поднял глаза.

— Как разведчик разведчику должен…

— Прекратите. Кто ваш шеф?

— Вы же сами знаете.

— Кто?

— Консул Карлсон, «морской орел». Я даже рад отчасти, что вы докопались до него. Эта свинья слишком быстро сделала карьеру и никогда не пробовала черновой работы, как я, например… Вы меня обменяете?

— Как Эдварда Смайли или как Ганса Хойзингера?

Некоторое время шпион растерянно смотрел на Страхова. В глазах его мелькнул на мгновение ужас, потом в них опять заиграла наглая усмешка.

— Если вы и это знаете, то, конечно, понимаете, майор, что разведчик моей квалификации, моего класса — это не какой-то там просто агент.

Страхов удобнее уселся в кресле.

— Вашего класса? — иронически спросил он. — А что вы называете классом? Не деятельность ли вашу в бельгийском концлагере, в Цвартберге, где вы пытались вербовать осведомителей для гестапо? Помните, чем это кончилось? Не вас ли безоружные заключенные избили камнями?

— В нашей работе бывают ошибки.

— В вашей работе их слишком много, господин шпион «высокого класса». И обратите внимание — почти все они так или иначе связаны с Советским Союзом, с советскими людьми. Только ли в ошибках здесь дело? Вспомните Бухенвальд. Не вам ли поручали выявить членов подпольной организации этого лагеря? Вы взялись за это со знанием дела, и что получилось?

— Не пропагандируйте меня, майор. Это нечестный прием.

— Перестаньте, не говорите о честности. Честность и вы — понятия несовместимые… Так вернемся к вашей карьере… После восстания в Бухенвальде вас понизили в звании. А ведь вы были в то время оберштурмфюрером. Я не ошибаюсь?

— К чему этот разговор?

— Вы же сами заговорили о высоком классе. Кстати, в СССР вам удалось продержаться год с небольшим и то лишь потому, что вы долгое время осматривались и старались ничем не обнаружить себя. Первая же ваша операция с участием вахтера сейсмостанции Солдатова…

— Солдатов дурак и пьяница… Спившийся семеновец…

— Тем не менее он единственный, на кого вы смогли опереться в своей работе. А Маневича вы убили зря. К тому времени мы уже знали почти все. Маневич был трусом и не решился прийти к нам, побоялся нести ответственность по советским законам. Что ж, ему пришлось познакомиться с обычаями международных шпионов.

— Что вы со мной сделаете? — от прежней самоуверенности Родлинского-Смайли не осталось и следа. Голос звучал хрипло. — Суд?

— Да. Мы будем судить вас, судить сурово и строго за все преступления против советского народа, мира и человечества.

Коперхед окончательно поверил в то, что он выдающийся репортер. Еще бы! Прошло всего несколько месяцев со дня появления в газете знаменательной для него сенсационной заметки о разговоре адмирала Майлса и профессора Ренуара, а Коперхед стал чуть ли не центральной фигурой в редакции. Друзья завистливо называли его «королем информации». Сам он, чтобы поддержать эту репутацию, ничем не брезговал. Официанты, шоферы, телефонистки, даже частные сыщики за умеренное вознаграждение сообщали ему самые разнообразные сведения из жизни сильных мира сего.

Под бойким пером Коперхеда разрозненные факты превращались в хлесткие сенсационные разоблачения. Большинство из них до газетного листа не доходило. Редактор, просмотрев корреспонденцию и серию фотоснимков, отправлял их в срочный набор. Затем начинались многозначительные переговоры по телефону, в результате которых заинтересованное лицо приезжало в редакцию и, рассыпаясь в благодарностях, щедро платило за удовольствие прочитать еще сырые гранки и бросить их в камин. В таких случаях гонорар Коперхеда значительно превышал обычный, да и редакция с лихвой окупала незначительные затраты на набор.

Словом, «наш корреспондент по научным вопросам» процветал. И когда в хорошо информированных кругах низших служащих военно-морского Департамента стали перешептываться со смешком о провале очередной затеи адмирала Майлса с дельфинами, редактор поручил написать об этом Коперхеду.

Честолюбивому, самоуверенному репортеру захотелось «выпотрошить» самого адмирала. Это был опрометчивый шаг.

Ранним утром облаченный в лучший выходной костюм Коперхед неуверенно вошел в просторное мрачное здание департамента. Все здесь, казалось, говорило о могуществе флота: высоченные потолки, спокойные, просторные лестницы, картины художников-маринистов в массивных рамах, бесшумная суета подтянутых офицеров, смазливых секретарш и незаметных младших служащих. Впервые за газетную карьеру репортер стал казаться самому себе маленьким и смешным. Собрав все свое нахальство и стараясь двигаться уверенно, он поднялся по широченной лестнице и вошел в просторную приемную адмирала.

Кокетливая секретарша — Коперхед сделал вид, что он с ней незнаком, — доложила о нем своему шефу, и блестящий морской офицер в высоком чине, глядя на репортера водянистыми глазами, процедил, что адмирал имеет честь просить мистера Коперхеда обождать несколько минут. Вслед за этим офицер с водянистыми глазами предложил репортеру кресло. Несколько минут затянулись на добрый час. Благоговейный трепет перед величием морского ведомства угасал и постепенно сменялся в душе Коперхеда злостью. Репортер забросил ногу на ногу, достал измятую пачку сигарет и, ловко сплюнув в пепельницу старинной бронзы, закурил. «Вы у меня еще попляшете, — думал он, любовно ощупывая миниатюрную фотокамеру, спрятанную на груди под пиджаком. Без нее он на серьезные задания не ходил. — Такую сенсацию закачу!..»

Наконец адъютант, молоденький офицер в безукоризненно сшитой военной тужурке, подошел по знаку своего начальника к репортеру и, возмущенно взглянув на кучки пепла вокруг кресла, пригласил посетителя к адмиралу:

— Адмирал может уделить вам пять минут.

— О’кей, — буркнул Коперхед, подумав, что ему хватит и одной.

Дверь бесшумно распахнулась перед ним.

— Хелло, мистер э… э… — забасил, приветливо улыбаясь, адмирал.

— Коперхед, сэр.

— Э… Коперхед. Располагайтесь, как дома. Чем обязан?

По сравнению с чванливыми офицерами из приемной адмирал был само радушие. Этакий рубаха-парень, старый морской волк, плюющий на все правила приличия и этикета.

— У вас отличная газета, мой мальчик. Всегда идет под полными парусами… ха-ха… по ветру! Так чем обязан?

— Мою газету интересуют некоторые подробности операции дельфинов…

— Вот как? — улыбка сползла с лица адмирала.

— И причины отозвания со своего поста консула Карлсона.

Адмирал побагровел:

— Какого черта ваш паршивый листок вечно сует нос, куда не следует?

Коперхед незаметно нажал затвор объектива фотоаппарата.

— Сэр, общественность вправе знать…

— Плевать я хотел на вас и вашу общественность!

— Законное право газеты, сэр…

— Здесь я закон! Что вы лезете не в свое дело? Убирайтесь! — взревел адмирал, надвигаясь на репортера. Коперхед сделал второй снимок.

— Выбалтываете секреты нации, стрикулисты!.. — адмирал рывком открыл дверь. — Лейтенант, укажите этому типу дорогу, — рявкнул он в приемную.

— Но, сэр…

— Вон!

— …свободная пресса так или иначе узнает о провале вашей затеи…

— Лейтенант!

Подтянутый сухопарый адъютант схватил Коперхеда за плечи и подтолкнул к двери. Коперхед уперся. Под элегантной тужуркой адъютанта напряглись стальные мускулы, и репортер почувствовал, что его с неудержимой силой несет к выходу.

— Вы еще пожалеете! — в бессильной злобе крикнул он. Секретарша, пряча усмешку, услужливо распахнула дверь…

На пороге появился полный высокий мужчина в морской форме. Он сделал несколько четких шагов вперед. На секунду все замерли. Коперхед пытался вспомнить, где он видел это самоуверенное румяное лицо. «Правительственный вестник… Новый консул Карлсон», — мелькнуло в голове, и он резко повернулся лицом к Майлсу.

— Какого черта вас сюда принесло, болван? — заорал Майлс.

Коперхед сделал последний снимок.

— Разрешите доложить, сэр…

— Молчать! Лейтенант…

Адъютант напружинился, и в следующий момент Коперхед очутился на полу, а затем покатился вниз по великолепной широкой лестнице. «Раз, два, три», — машинально отсчитывал он ступеньки. Дверь с треском захлопнулась.

«Ну, теперь берегись», — злобно думал он, поднимаясь и отряхивая свой лучший выходной костюм. Со стен ему насмешливо улыбались предшественники Майлса: известные адмиралы, капитаны и пираты в напудренных париках…

Статья, озаглавленная «Адмирал Майлс отказывается говорить», иллюстрированная тремя снимками, восхитила редактора.

Однако читателям не удалось насладиться блистательным репортажем Коперхеда. Экстренный выпуск был конфискован еще в типографии.