Вспомни те деньки, говорил я своей жене Эми в моменты, когда чувствовал себя ужасно старым и когда накатывала меланхолия. Вспомни, как однажды ночью мы решили махнуть в Париж и уже на следующий день сидели в самолете. Вспомни, как всю ночь гуляли по городу, ты сломала каблук, и мы завтракали в забегаловке на Вест-Вилладж. Ты помнишь, как часто мы вытворяли что-нибудь такое? Помнишь, как мы за $500 снимали квартирку-студию в Вильямсбурге с видом на город и думали, что добились всего, о чем только можно мечтать?

Когда нам было по двадцать, мы без конца скакали по съемным квартирам. Не меньше трех раз в год мы ездили за границу, иногда этого требовала работа Эми (она – куратор выставок современного искусства), иногда мое репортерское призвание. Свою жажду странствий я могу объяснить только скучным, оседлым детством. Я вырос в невозможно нормальном 30-тысячном городке на севере штата Нью-Йорк. Мы почти не путешествовали, если не считать июльских семейных вылазок, когда мы с родителями и братом залезали в наш «Форд»-универсал и ехали на пляж в Делавэре. В нашем городке имелось озеро, но было очень мало горизонта. С холмов не открывалось прекрасных видов, а самолеты пролетали мимо на десятикилометровой высоте. Эми любила шутить, что если бы ей не удалось заманить меня в самую первую поездку в Европу, когда нам было по двадцать лет, то я бы вообще никогда в жизни не выбрался за границы Америки. Тогда у нас почти не было никаких забот. Заработанных денег нам в аккурат хватало на жизнь. А теперь у нас вечно не было времени, да и денег тоже…

Я все еще путешествовал по своим стрингерским [4]делам, подбирая себе интересные задания: пару недель выслеживал в Иране нелегальных поставщиков оружия, пару недель искал на Балканах похитителей алмазов, столько же времени гонялся по России за местными бандитами. Но все эти поездки были слишком коротки, чтобы почувствовать, что живешь в другом мире, другой жизнью. Они лишь приблизительно могли сравниться с настоящим длинным приключением. Когда выходили журналы с моими материалами об этих поездках, я уже опять вовсю гладил дома белье и менял подгузники.

Мы с Эми женаты вот уже шесть лет и только что перебрались вместе с нашей трехлетней дочерью по имени Скай с суматошного Манхэттена в сонный Бруклин. Увязнув в ипотеке и поговаривая о втором ребенке, мы начали вести оседлую жизнь… или, по крайней мере, пытаться это сделать. Все это меня сильно пугало. Впрочем, я не сомневаюсь, что это пугает любого достаточно еще молодого человека, особенно живущего в Нью-Йорке, где буквально все оказывается неприлично дорого. Я продвигался по своему четвертому десятку, и мне страстно хотелось чего-то большего. Кого из нас не очаровывают мысли о том, что в мире еще остались неразгаданные тайны?

Впервые я услышал о потерянном городе весной 2008 года. В тот момент я работал над журнальным материалом о буме наркоторговли в Гондурасе. Джунгли и Карибское побережье Гондураса стали одной из главных перевалочных баз поставщиков кокаина из Колумбии в Соединенные Штаты, и в результате в стране возникла хоть подпольная, но вполне здоровая с функциональной точки зрения экономика. Я заинтересовался одним наркобароном с собственной системой организации этого бизнеса. Он перехватывал подводные лодки или скоростные катера колумбийских накрокурьеров в море, расправлялся с экипажами, забирал грузы кокаина и потом продавал их дома. Говорили, что он жил в вилле-крепости на холме, возвышающемся над морским берегом.

Я собирал данные несколько месяцев, но потом от истории не осталось камня на камне. В один прекрасный день до меня дошли сведения, что мой наркопират сел в один из своих катеров (на этот раз в полном одиночестве, не взяв никого из вооруженных боевиков), вышел в море, отправился куда-то на юг, и больше его никто не видел. Понятно, что бизнес-модель, основанная на воровстве чужих наркотиков, не годилась на долгосрочную перспективу. Этот человек заработал, сколько мог, и теперь, судя по всему, предпочел просто исчезнуть.

Как-то один из бывших солдат Армии США, который давал мне телефонные консультации по наркобизнесу в регионе, упомянул в разговоре о потерянном древнем городе. Во время никарагуанской гражданской войны он был в Ла-Москитии и тренировал «контрас» в джунглях, которые назвал «самой омерзительной и поганой дырой во всем мире». Он ночевал в палатках и накрытых противомоскитной сеткой гамаках, страдал от постоянной сырости и до волдырей расчесывал укусы насекомых. «Я тебе отвечаю, мужик, там было очень хреново», – говорил он мне.

Этот человек не помнил, где впервые услышал о древнем городе. Это могло быть и в джунглях, и в портовых барах, где он снимал девок, но все его рассказы вертелись вокруг одного и того же. Везде фигурировало золото, бесценные артефакты, покрытые дикой растительностью храмы и здания, а также Боги-Обезьяны. «Я часто подумывал махнуть в джунгли на его поиски», – сказал он. Однако до дела у него так и не дошло.

Иногда, когда жена с дочерью уже спали, я целыми ночами просиживал в гостиной за компьютером, бродя по карте гондурасских джунглей. Я бросал камеру гугловского спутника в крутое пике и летал над извилистыми реками и непроходимыми зарослями, из которых состоял один из самых обширных тропических дождевых лесов мира. Я приближал картинку до тех пор, пока джунгли не превращались в сплошное непроницаемое зеленое одеяло, и силой воображения пытался пробиться через него и увидеть, что находится там, внизу.

Я изучал легенду о Белом Городе в спокойные моменты, когда Эми во второй половине дня уходила вести свои семинары, или по выходным, когда Скай была в балетной студии или в кружке рисования. Я звонил археологам, золотоискателям, авантюристам всех мастей и полусумасшедшим конспирологам. Я нашел колдуна, много лет потратившего на поиски города, который предупредил меня: «Если начнешь искать его, он засосет тебя и больше никогда не отпустит».Другой мой собеседник упомянул каких-то «призраков», а археолог по имени Крис Бегли находил легенду о городе такой притягательной, что назвал ее в беседе со мной «одной из самых скользких и неподатливых загадок».

Я выяснил, что первые слухи о пропавшем городе принес Христофор Колумб из своего четвертого путешествия в 1502 году, во время которого он высадился в восточной части Гондураса – там, где теперь находится город Трухильо. Исследуя этот участок побережья, Колумб записывал в своих путевых журналах сплетни о золотых самородках «больше лимских фасолин» и «острове, выстроенном из чистого золота».

Но где же все это было? Почти 24 года спустя на тот же самый восточный мыс ступил Эрнан Кортес с полчищем своих конкистадоров. В письмах домой испанскому королю Карлу Кортес описывал поиски легендарного города Уэйтапалан, или, как его еще называли, Древнего Края Красной Земли. Его армия почти два месяца обшаривала гондурасские джунгли, но обнаружить ничего не удалось. Вскоре после этого, в 1544 году, епископ Гондурасский Кристобаль де Педраса написал королю о тяжелом путешествии через окружавшие Трухильо леса и болота. В письме он рассказал, что его представили индейской принцессе и та поведала ему о расположенной к западу от моря великой цивилизации, «где знать пила из золотых кубков и ела с золотых тарелок». Все это сильно напоминало один из главных мифов о потерянных городах – легенду об Эльдорадо, стране золота, которой правил золотой король.

Из столетия в столетие продолжали появляться разрозненные свидетельства очевидцев. В 1927 году во время полета над Центральной Америкой Чарльз Линдберг [5]заметил в джунглях обширные пространства, заполненные белыми развалинами – «руины потрясающего воображение древнего метрополиса». Несколько лет спустя антрополог У. Д. Стронг заявил, что в ходе шестимесячной экспедиции он находил в бассейнах гондурасских рек древние артефакты, а также «слышал много историй о странных археологических памятниках». Чуть позже горный инженер С. Х. Глассмайр, занимавшийся в Гондурасе поисками золотых месторождений, сказал, что обнаружил в джунглях «окруженный разрушенными известняковыми стенами» потерянный город «площадью в пять квадратных миль». Он рассказывал, что этот город почти полностью утопал в дикой растительности, и описал, как шел по «торчащему из земли карнизу». Позднее его заявления нашли сомнительными, но они только подогрели интерес путешественников и кладоискателей.

Я началбредить джунглями, тайнами, скрывающимися под сплошной зеленью гугловских спутниковых снимков, и экстравагантными историями о потерянном городе. Я грезил всем этим, шагая по улицам своего зеленого бруклинского квартала, отправляясь на пробежку по мощеным дорожкам Проспект-парка, бродя с тележкой среди уставленных разноцветными коробками полок гипермаркета. Одним воскресным утром в «IKEA», пока Эми и Скай испытывали раскладную тахту с серыми мягкими подушками, я отошел в сторонку и дал волю своей фантазии. Представил, что топаю по джунглям, дыша их вязким, плотным воздухом… что никакие айфоны больше не мигают мне лампочками, напоминая о сообщениях, звонках и обновлениях в твиттере. Я представил, что меня кормят джунгли, что я добываю себе пропитание охотой, пью воду из рек, хожу в насквозь промокшей от пота и ливней одежде, к закату разбиваю лагерь и ночи провожу в тишине, нарушаемой лишь простым шелестением-жужжанием-шуршанием леса и его обитателей. Никаких тебе кондиционеров. Никакого Интернета. Никаких толп. Только джунгли и я, один, самостоятельно ищу потерянный город. Мне не удалось избавиться от этих мыслей и за рулем по пути домой из магазина. Я проскочил поворот на нашу улицу, а когда парковал машину, въехал задним ходом в стойку дорожного знака. «Извините, – сказал я жене и дочке, – просто на минутку отвлекся».

Но окончательно мое любопытствопереросло в манию, когда я узнал о Теодоре Морде. В 1940 году он вернулся из четырехмесячного путешествия по самым глухим районам джунглей Москитии с новостью, что ему, наконец, удалось разыскать город. Тогда Морде было всего 29 лет, но к этому моменту он уже успел пять раз объехать вокруг света и посетить около сотни разных стран. Подростком он прятался на борту грузовых кораблей и «зайцем» добирался до Англии и Германии. В качестве журналиста Морде вместе с Эрнестом Хемингуэем и Джорджем Оруэллом освещал гражданскую войну в Испании. Он читал лекции на круизных лайнерах, а позднее, во время Второй мировой войны, стал шпионом и работал на американское Управление стратегических служб (OSS – Office of Strategic Services), которое впоследствии переросло в ЦРУ.

Подобно многим великим исследователям прошлого, Морде был не профессионалом, а скорее матерым, закаленным в приключениях любителем. В путешествия его гнали не полученные в учебных аудиториях знания, а не-укротимое любопытство, бесстрашие и бесконечная вера в свои силы. Как писали в  New York Times, он отправился «исследовать доселе не изученные земли» Гондураса, имея для самозащиты всего лишь мачете и пистолет. Газеты издательского дома «McNaught Syndicate» называли Морде «истинным первопроходцем», словно намекая, что, найдя потерянный город, он стал последним представителем совершенно особой породы исследователей нашей планеты.

История Морде просто завораживала меня. Дело было не столько в его открытии, которое могло бы раз и навсегда доказать неправоту ученых, утверждавших, что в таких ужасных климатических условиях не могла существовать никакая высокоразвитая цивилизация, сколько в обстоятельствах его экстравагантной жизни. Меня привлекала неспособность этого человека осесть на одном месте и его всепожирающая жажда приключений.

Но с открытием Теодора Морде случилась одна неприятность. Несмотря на заявления путешественника о том, что ему удалось найти Белый Город, его местоположение осталось тайной.Никто так и не узнал, где он находится. Опасаясь, что какие-нибудь кладоискатели разорят город в его отсутствие, Морде никому не сказал, где его искать, а потом умер, так и не успев вернуться туда на раскопки. Все путевые журналы и записки, в которых упоминался город, бесследно исчезли после его смерти. Все это давало повод для сомнений. Правду ли вообще говорил Морде? Существовал ли в реальности этот город?

Как-то мне в руки попался выпуск Sports Illustrated1978 года со статьей, подробно описывавшей экспедицию других искателей этого города. В материале «Поиски в джунглях» рассказывалось о двух путешественниках, которых звали Джим Вудман и Билл Спорер, а также упоминалось о легенде Теодора Морде. Я взялся за телефон и электронную почту в надежде найти этих людей, получить от них какие-нибудь разъяснения и больше узнать об этой легенде. Я сделал кое-какие записки об их путешествии и добавил их в состав постоянно растущего архива информации о приключениях Теодора Морде. Натыкаясь на разбросанные по дому блокноты, Эми время от времени начинала расспрашивать меня, во что все это может вылиться. Поначалу я честно отвечал ей, что пока и сам не знаю. «Так, просто интересуюсь да разнюхиваю», – говорил я. Но совсем скоро я стал понимать: мне удалось набрести на историю таких масштабов, что с ней не может сравниться ничто из сделанного мною ранее. Эта история взяла меня в плен и, невзирая на все поводы сказать себе «нет», несмотря на все прелести моей нынешней «хорошей» жизни, я не переставал задаваться вопросом: «А что, если?» А что, если мне удастся установить маршрут путешествия Морде? А что, если я махну в Гондурас? Что я смогу там найти? Да и хватит ли у меня смелости сделать все это реальностью?

«Ты хочешьсделать ЧТО?» – переспросила меня Эми в тот вечер, когда я рассказал ей о своих планах.

Это было в начале зимы 2008 года. Скай спала в своей комнате, а мы с Эми уселись за обеденный стол в гостиной нашей бруклинской квартиры, чтобы выпить на сон грядущий. Тишину нарушали только редкие машины, проезжавшие по улице мимо нашего дома, да звук шагов соседей сверху.

«Я хочу найти Белый Город, – повторил я. – Ciudad Blanca!»

Она засмеялась, сделала глоток красного вина и внимательно всмотрелась в мое лицо, чтобы понять, не шучу ли я, хотя в последние недели не раз слышала мои телефонные разговоры, во время которых я расспрашивал об этом городе самых разных людей.

«Я серьезно», – сказал я.

«Ага, я понимаю, но ведь и все остальные, кто туда ехал, говорили серьезно, – ответила она. – Сколько, говоришь, их было?»

«Ну, точного числа я не знаю».

Она схватила один из своих светлых локонов, начала накручивать его на указательный палец, а потом резко отпускать.

«Опять волосы себе дергаешь», – сказал я.

«Это я машинально, – ответила она и опустила руку. А потом добавила: – Ты же даже палатку не умеешь ставить!»

Да, это правда. Я никогда не любил таскать рюкзак, выбираться на природу или даже просто ходить в пешие походы. У меня больная спина. Я больше пятнадцати лет прожил в Нью-Йорке, и в моем случае намерение отправиться в тропические дождевые леса было равносильно решению полететь на Марс.

«Я для такого путешествия подхожу гораздо больше», – сказала Эми, а потом напомнила, что в подростковом возрасте занималась в секции выживания и ходила в походы в Высокую Сьерру.

«Тебе тогда сколько было? Шестнадцать?» – вяло возразил я.

«Ага, но я провела в горах двадцать шесть дней и трое суток жила там в полном одиночестве!»

«И все же…» – начал было я, но Эми не дала мне договорить.

«А ты сколько раз ходил в походы?» – спросила она.

Мне пришлось признать, что вроде бы всего пару раз… и оба раза мне там жутко не понравилось.

Некоторое время мы сидели в полном молчании.

«А что этот твой путешественник?» – спросила она.

«Морде?»

«Что с ним сталось?»

«Умер», – ответил я.

Она кивнула головой, словно убедившись в очевидном безумии моих идей.

«Но он не в джунглях умер!» – сказал я.

«Это успокаивает!»

Мы нервно посмеялись, разлили по бокалам остатки вина и снова умолкли, слушая, как под окном завыла сирена «Скорой помощи».

«Я чувствую себя стариком», – сказал я, когда опять наступила тишина.

«Так дело в этом?»

«Я просто так сказал».

«Ты в этом не уникален».

«Мне просто очень хочется это сделать».

«И когда?»

«Наверно, скоро».

«Только не говори мне, что ты уже все распланировал! – Эми уставилась на меня своими зелеными глазами. Она никак не могла в это поверить. – Ты с ума сошел. Точно, рехнулся!»

Я ответил ей, что нужно очень многое сделать и до поездки еще далеко.

«Ты и кровожадные людоеды-ягуары… или как их там? – спросила она после долгого молчания. – У меня эта картина прямо перед глазами стоит».

«Они людей не едят, – сказал я. – Ну, ягуары не едят».

«Ага, сейчас, может, и не едят. Пока тебя не увидели!»

Как говорят археологи, искать человеческие останки в сельве практически бесполезно. Под влиянием пропитанного влагой тропического воздуха мертвое тело превращается в голый скелет всего за 18 суток. Ливни и возникающие в результате бурные потоки воды терзают его, разрывая на части и унося косточку за косточкой, а чем-то успевают полакомиться дикие животные. В считаные недели от трупа не остается ничего – тело исчезает без следа.

В общем, человеку нужно отчаянно и нестерпимо хотеть чего-то для того, чтобы даже просто задуматься о поездке в Ла-Москитию, то есть на территорию, представляющую собой 8600 квадратных километров неукротимой и неумолимой природы и занимающую все Карибское побережье между Гондурасом и Никарагуа. Писатель Питер Кеннаф, путешествовавший по Москитии в начале ХХ столетия, назвал ее «одной из самых дичайших частей света».

Это местность, состоящая из саванн, холмов, горных гряд и великого множества непроходимых болот, но в основном влажные тропические леса. Джунгли – это затхлая сырость и насекомые, царство москитов, где солнечный свет затмевается деревьями ростом с офисные небоскребы. Вечно погруженные в полумрак плодороднейшие земли изрезаны извилистыми реками. Без предупреждения обрушиваются дожди, мощные и безжалостные предвестники какой-то более могучей, совершенно невидимой и зловещей силы. Горы, словно гнилыми зубами окруженные крутыми холмами, возвышаются до километра в высоту. Джунгли наводят на человека страх. Как написал Теру в своем «Береге Москитов», «попав туда единожды, остаешься там навсегда».

В джунглях круглосуточно орут обезьяны, называемые «ревунами», в результате чего создается странное впечатление, что сидишь на рок-концерте. То появляются, то пропадают и какие-то другие неизвестно откуда доносящиеся, бестелесные и призрачные звуки. В дебрях охотятся ягуары с черными как смоль глазами, а укус муравья-пули приносит такую же боль, как огнестрельное ранение. Не менее опасны и люди, встречающиеся в джунглях: наркокурьеры, браконьеры-лесорубы, золотоискатели, убийцы, беглые преступники, охотники за сокровищами.

Рассказывают об упавших самолетах, которых потом никто больше не видел. Аборигены боятся призраков и духов джунглей, громко болтающих между собой по ночам, а иногда посылающих людям знамения в форме ярких белых и лиловых огней. В легенде говорится, что в одном из рукавов Рио-Бланко в западной части страны живет, охраняя гору золота, уродливая чернокожая ведьма. Как сирены из «Одиссеи», она убивает путешественников, приманивая их своим волшебным голосом. Иногда ведьма является людям в обличье прекрасной женщины с развевающимися на ветру белыми или черными волосами.

У меня до сих порне было никаких подробных данных о путешествии Теодора Морде через джунгли, и иногда я невольно задумывался, не выдумал ли он его. Тогда я начал обзванивать еще живых родственников Морде в надежде пролить свет на загадки его жизни в качестве исследователя и шпиона, а также на обстоятельства экспедиции в гондурасские джунгли. Через некоторое время мне удалось побеседовать по телефону с двумя его племянницами и внуком. Все они в один голос советовали мне обратиться к проживающему в Северной Каролине племяннику Теодора Дейву Морде.

До этого момента я не задумывал никаких специальных исследовательских поездок, но после разговора с Дейвом быстро изменил планы. «У меня есть кое-какие документы, которые могут помочь вам в поисках, – сказал он мне по телефону. – Целая гора его записок и прочих бумаг. Почему бы вам не приехать ко мне в гости?»

Воодушевившись вероятностью гигантского прорыва в расследовании истории Морде, я ответил, что буду у него уже в течение ближайшей недели.

Я вылетел в Северную Каролину, и Дейв встретил меня в аэропорту Роли на своем пикапе «Тойота» цвета свежей грязи. Дейву, бывшему авиадиспетчеру, было 70 лет. На бампер его пикапа был наклеен стикер с вопросом: «Есть ли жизнь до первой чашки кофе?» По пути к нему домой он сказал мне: «Дядя Тед был нашим Индианой Джонсом».

Дейв с женой Дайаной живут в зеленом пригороде в большом фермерском доме. Там царит уют, полы застелены коврами, в комнатах – мягкая мебель и фотографии улыбающихся внуков и внучек. Мы с Дейвом сразу отправились в расположенный в подвале кабинет, где он, включив настольную лампу, открыл коробку и вытащил из нее стопку путевых журналов, топографических карт, газетных вырезок и дневников. Все документы были изрядно потрепаны временем, многие, протершиеся на сгибах, прихвачены ленточками прозрачного скотча. Был там и дневник, в котором детально описывалось путешествие Теодора Морде через гондурасские джунгли к потерянному городу. «Семейные тайны», – с улыбкой произнес Дейв. До меня эти бумаги не видел почти никто. Пожелтевшие, хрупкие и обтрепанные по краям страницы грозили рассыпаться у меня в руках. «Поверить в это не могу», – выдохнул я.

Проходил час за часом, а мы никак не могли оторваться от дневника. Каждый раз, когда Дейв переворачивал страницу, я чувствовал затхлый запах плесени, от которого у меня щекотало в носу. В дневниках подробно описывалось все путешествие Морде в дикие дебри Гондураса, и я живо представлял себе, как он ведет записи в лодке, плывущей по реке Патука, остановившись на ночевку в деревне индейцев или взирая с холма на долину, где скрывается Ciudad Blanca.

Впрочем, в этих бумагах не было самого главного – в них не говорилось о том, где конкретно находится город. Но намеки все-таки присутствовали… в одной записи Морде отметил, что руины, окруженные высокими полуразрушенными и сплошь покрытыми дикой растительностью стенами расположены «между реками Вампу и Платано».

«Тед был очень скрытным человеком, – сказал Дейв в ответ на мой вопрос, как он сам считает: правду ли говорил его дядя о городе или это всего лишь какая-то грандиозная афера. – Вы же знаете, он был самый настоящий шпион».

Чуть позже Дайана принесла нам сандвичи с яичным салатом и большой поднос изумительно вкусного шоколадного печенья. Когда мы закончили трапезу, Дейв вытащил из коробки выцветший лист бумаги размером с университетский диплом и протянул его мне. Это было свидетельство о смерти его дядюшки.

Морде умер летом 1954 года. В свидетельстве о смерти, как и в прессе, было написано, что он покончил с собой, повесившись у себя дома, но у Дейва и других родственников на этот счет были серьезные сомнения. «У него хватало могущественных врагов, – сказал мне Дейв, – поэтому я склоняюсь к мысли, что его просто убрали».

В его взгляде мелькнула глубокая печаль. В момент смерти дяди ему было всего 13 лет, но я видел, что боль этой потери не отпускает Дейва до сих пор.

«Вы думаете, его кто-то убил?» – спросил я.

Дейв предполагал, что поводом для ликвидации Морде могла послужить его деятельность в качестве американского шпиона на Ближнем Востоке. Возможно, его смерть как-то связана с тем, что он знал о Белом Городе… это могли быть духи джунглей, о которых говорил Вудман. Позднее я узнаю, что подобные подозрения есть и у других родственников Морде, а также не раз встречусь со слухами о его убийстве в Интернете. В частности, согласно одной из сетевых теорий заговора, он вообще погиб в Лондоне. Его якобы преднамеренно сбила машина как раз в тот момент, когда он начал планировать повторную экспедицию в потерянный город. Порой у меня создавалось впечатление, что настоящего Морде почти невозможно рассмотреть за завесой Морде мифического. Достоверно известно было лишь одно: после того как он покинул джунгли и отправился на войну, в его жизни произошли какие-то кардинальные и необратимые изменения. Казалось, он начал задаваться вопросом, что дали ему все эти долгие, потраченные на путешествия и приключения годы. Дейв предположил, что, разгадав тайну потерянного города, я смогу разгадать и тайну жизни и смерти самого Теодора Морде.

У меня начали возникать подозрения, что я совсем не представляю себе, во что ввязываюсь.

Наконец, Дейв заявил, что у него есть еще одна штуковина, которую мне необходимо увидеть. Он поднялся наверх и вернулся обратно с кривым и сучковатым куском деревянного посоха.

«Вот эта вещь», – сказал он.

Я взял деревяшку и повертел ее в руках.

«Это часть его походного посоха», – пояснил Дейв. Поверхность почернела в тех местах, где Морде, наверно, сжимал его в своих потных ладонях, продираясь через непролазные джунгли. На одном гладком участке дерева стоял штамп с надписью «Третья гондурасская экспедиция». Но Дейв хранил этот артефакт не только как память о дяде, в нем была и практическая ценность. С каждой из четырех сторон по всей длине посоха тянулись вырезанные ножом и закрашенные чернилами последовательности координат. Казалось, Морде записывал путь к какому-то очень важному месту.Комбинации выглядели, например, так: СВ 300; В 100; С 250; ЮВ 300.

Жизнь Теодора ЭмброузаМорде бесповоротно изменилась в день, когда он принял решение отправиться в море. В начале ХХ века Нью-Бедфорд, расположенный в штате Массачусетс, в восьмидесяти километрах к югу от Бостона, был городком китобоев. Имелись там и текстильные фабрики, но царило в нем все-таки рыболовство. У просоленных пирсов городского порта теснились, стоически упираясь в небо своими мачтами, выцветшие и потрепанные морем китобойные шхуны – воплощение богатого опыта и умения выживать. Именно в этом городе Герман Мелвилл, некогда работавший на борту одного из китобоев, начал свой рассказ о Моби Дике. «В Нью-Бедфорде стоит Часовня Китобоев, – писал Мелвилл, – и мало найдется суровых рыбаков, готовящихся к отплытию в Индийский или Тихий океан, кто пренебрег бы случаем зайти сюда в воскресенье».

В те времена Нью-Бедфорд еще оставался городом, где люди зарабатывали на жизнь (а некоторые даже сколачивали баснословные состояния) морским промыслом. Когда Морде был мальчишкой, там жили уже около 100 тысяч человек, но городок по-прежнему казался маленьким, и все в нем знали друг друга в лицо. Тед был тощим подростком с копной каштановых волос. Альберт Морде, его отец, работал в почтовом отделении, а в свободное время баловался изобретательством. В частности, он был обладателем патентов на регулируемые по длине лямки, спасавшие от мозолей плечи торговцев хот-догами и газировкой, которым приходилось без конца ходить вверх-вниз по трибунам бейсбольных стадионов, а также на ручной бензонасос для двигателей внутреннего сгорания. Мать юного Теда Луиза была домохозяйкой и растила еще его младшую сестру Элис и младшего же брата Элтона. Луиза славилась своей строгостью. Она была адептом «Христианской науки» и предпочитала страдания любому медицинскому вмешательству. Абсолютная трезвенница и противница мирских развлечений, она целыми днями сидела дома или на крылечке, снова и снова перечитывая Библию. Альберт умер от инфаркта в возрасте 69 лет, а Луиза дожила до 101 года. Оба они пережили своего сына Теда.

Семейство Морде жило в трехэтажном деревянном доме с угольным отоплением и высокой крышей на взбиравшейся по крутому склону холма Поуп-стрит, всего в квартале от морского берега. Из башенки дома открывался прекрасный вид на залив и простирающийся за ним океан. Именно оттуда Морде мог наблюдать, как задолго до прихода бури небо над океаном наливается чернотой, словно свежий фингал на лице кулачного бойца.

Перемены в душе юного Морде произошли рано. Точно установить время этого перелома сейчас уже нельзя. Быть может, это случилось еще в средней школе, когда он начал зарабатывать карманные деньги в местной аптеке и мечтал сбежать из родного города. Возможно, позднее, когда юноша стал подолгу бродить по причалам, жадно дышать соленым воздухом, читать названия кораблей, смотреть, как экипажи китобойных шхун готовятся уйти на промысел, а спустя недели или месяцы возвращаются в порт, набив трюмы китовым жиром. Он слушал фантастические истории о путешествиях и завоеваниях новых земель. Эта увлекательная жизнь не шла ни в какое сравнение с размеренным оседлым существованием его семьи в Нью-Бедфорде.У отца был восьмиметровый прогулочный катер по имени «Звездная пыль». Тед любил удить с него рыбу, но чаще просто сидел, уставившись на далекий горизонт, и думал о моряках, уходящих на своих кораблях в далекие края. Какие приключения ждут его в этом мире? Желание убежать из дома и найти ответ на этот вопрос становилось все сильнее и сильнее.

Несмотря на любовь к книгам, Теду было скучно сидеть в классе, его все больше обуревало желание дальних странствий. В 1928 году он окончил среднюю школу Нью-Бедфорда и устроился работать репортером на местную радиостанцию. Через некоторое время Тед поступил в Университет Брауна, где изучал испанский и французский… а потом в один прекрасный день просто исчез.

С этого момента все подробности его жизни покрыты мраком. Планировал ли он свой побег, так и остается тайной. Было ему тогда около 18 лет, и на протяжении многих дней или даже недель от него не приходило никаких вестей. Среди родственников ходят слухи, что Тед спрятался на одном из кораблей и «зайцем» добрался до Германии. О том, как он туда попал, никаких сведений нет, достоверно известно только то, каким образом и когда он вернулся.

В соответствии с записью в судовом манифесте 4 февраля 1929 года, он с шиком прибыл из Гамбурга в Нью-Йорк на борту 220-метрового четырехмачтового двухтрубного люксового пассажирского парохода «Вашингтон». Один из самых красивых и шикарных по тем временам лайнеров завлекал пассажиров «залом электрических спортивных тренажеров», «электрическими лестницами», а также обилием стенной живописи и скульптур, рассказывающих о жизни первого президента Соединенных Штатов.

Теодору стало казаться, что он просто спал всю первую часть своей жизни, а теперь внезапно проснулся. Он понял очень важную вещь: его былая жизнь никогда не пересеклась бы с другими возможными для него жизнями, не позволила бы повидать другие страны и рассказать в один прекрасный день много интересных историй. Позднее я услышу от родственников Теда о его природном обаянии и привлекательной внешности. Но некоторые из них расскажут мне и о том, что после своего исчезновения из Нью-Бедфорда он стал совершенно другим, превратился в человека-загадку. Он мог сидеть рядом, смеяться и оказывать обычные знаки внимания, но мыслями при этом витать где-то в миллионах миль от тебя. Наверно, именно тот день, когда он решил сбежать на корабле в Германию, следует считать днем, в который началась невероятная и загадочная жизнь Теодора Морде.

«Неужели тебене будет одиноко в джунглях?» – спросила как-то вечером перед сном моя дочка Скай.

«Со мной все будет хорошо», – ответил я.

Мы лежали у нее на кровати, и я видел, как в темноте поблескивают ее глазки.

«Ты же там будешь совсем один», – сказала она.

«Там много-много всяких животных, – заметил я, – они и составят мне компанию».

«Но они же могут тебя съесть!» – она испуганно села в постели.

«Это точно, – сказал я, – у них острые-преострые зубы».

Услышав это, она засмеялась.

«Надеюсь, ты сможешь подружиться с попугаями, – решила она, серьезно обдумав проблему. – Они красивые и умеют петь песенки».

«Да, это было бы здорово», – согласился я, и мы вместе представили себе, как это будет.

Покупая авиабилет в Гондурас, я подумывал, не отправиться ли туда в одиночестве. Мне казалось, что тогда путешествие будет гораздо весомее, так я смогу найти самого себя.В теории все это было очень романтично, но через некоторое время я все-таки сообразил, что лететь туда самостоятельно будет не слишком практично. Испанским я владел слабо, а дорожных атласов дикой сельвы не существовало. Я не боялся заблудиться в джунглях или оказаться в одиночестве, а опасался, что буду ходить кругами, не приближаясь к своей цели.

Я сказал Скай, что надеюсь найти себе в путешествие партнера. «Я поеду с тобой», – вызвалась она.

Я засмеялся, пожелал ей спокойной ночи, а потом, вернувшись за компьютер, еще час гонял над гондурасскими джунглями гугловский спутник и конкретизировал планы своего путешествия.

Я не врал о партнере. Буквально через несколько дней археолог Крис Бегли предложил мне стать моим проводником по джунглям. Мы уже несколько недель обсуждали с ним легенду о Белом Городе и записки Морде. Когда в телефонном разговоре я упомянул, что взял билет в Гондурас на начало июля, он заметил, что к тому времени будет работать там инструктором-проводником на рафтинговом туре. «Как только освобожусь, смогу провести тебя через джунгли, – сказал он. – Это не проблема».

Мне повезло!

Больше десяти лет своей жизни Крис продирался через джунгли Гондураса, жил в палатках и спал в гамаках, изучая легенды о давно забытых древних мирах. Это был сорокалетний «мировой парень» из Теннесси с хорошей головой на плечах (кандидатская степень в Университете Чикаго и Фулбрайтский грант в Эль-Сальвадоре). На посвященной Крису страничке официального сайта Университета Тран-сильвания, Кентукки, где он читает антропологию, его описывают следующим образом: «Наш университетский Индиана Джонс вечно бродит по джунглям Центральной Америки в поисках канувших в лету древних городов». Лучшего знатока Гондураса найти было трудно. Даже местные гондурасские ученые порой обращались к нему с вопросами относительно тех или иных белых пятен в истории своей страны.

Наша первая встреча состоялась зимним вечером в какой-то дешевой бруклинской рюмочной. Он приехал в Нью-Йорк на модное мероприятие, которое устраивала его жена-модельер. В толпе тощих, вечно невыспавшихся бруклинских хипстеров-малолеток, предпочитающих одеваться во все черное, а на голове носить угловатые набриолиненные прически, Крис выглядел белой вороной, словно выпрыгнул из иллюстрации к какой-нибудь статье в  National Geographic. Это был почти двухметровый мужчина с мускулистыми руками и по-военному коротко подстриженными седеющими каштановыми волосами, одетый в песчаного цвета непромокаемые штаны с великим множеством карманов и белую рубаху-сафари. Очки в металлической оправе, казалось, были изготовлены из особо прочных материалов.

Крис извинился за опоздание, объяснив, что по ошибке сел в подземке в поезд-экспресс, который провез его мимо нужной станции и первую остановку сделал только через 33 квартала от бара, где мы договорились встретиться. Тем не менее, вместо того чтобы сесть на обратную электричку и проехать несколько остановок назад, как сделал бы я, он поднялся на поверхность и пошел пешком. Крис, как выяснилось со временем, оказался полной моей противоположностью: он обожал походы и палатки, не боялся сырости, ему было совершенно наплевать на насекомых. «Когда я оказываюсь там, – говорил он, прикладываясь к бутылке «Bud Light», – у меня в голове как будто крутятся одновременно два разных фильма. В одном я вижу самого себя в джунглях, а во втором мне показывают дом, где жена и дети занимаются какими-то своими делами. Знаешь, в этом фильме, – он, словно объявляя о начале первого акта голливудского шоу, показал на нас с ним, сидящих в полутемном баре, – нереально угадать, чем все может закончиться».

Я спросил, что впервые привело его в Гондурас, и Крис ответил: он начинал свою исследовательскую деятельность в Боливии, но боливийские плоскогорья были уже вдоль и поперек исхожены учеными. «Мне хотелось найти место, где я мог бы работать сам по себе, – объяснял он. – Понимаешь, меня привлекала мысль искать что-то доселе неизвестное, а там этого с избытком».

Когда Крис произносит «там», он всегда имеет в виду джунгли. Еще он любит повторять, что в джунглях факты иногда сложно отличить от вымысла. «Очень трудно понять, что правда, а что неправда, – говорил он. – Там совершенно другие стандарты истины. Слова «мне эту историю дедушка рассказывал» имеют в джунглях такой же вес, как неоспоримые доказательства в нашем мире».

Крис способен часами говорить о земляных курганах, «центрах силы» (древних столицах) и космологии аборигенов. Несмотря на весьма скептическое отношение к легенде о Ciudad Blanca и рассказам Теодора Морде, он считает эту историю одной из величайших детективных тайн нашего мира. Однажды в разговоре со мной Крис даже произнес загадочную фразу о том, что Белый Город «может существовать, лишь оставаясь навеки потерянным».

Пару десятков лет назад его, одержимого поисками забытых городов, считали чудаком и эксцентриком. «Я только-только начал заниматься исследованиями в этой области, как кто-то спросил одного моего приятеля, зачем я трачу столько сил там, где нельзя ничего найти», – хохотнув, вспомнил он. Люди были уверены: искать что-либо в этом регионе бесполезно. Но Крис не обращал на скептиков никакого внимания. «Долгое время считалось, что цивилизация просто не может возникнуть и развиваться в тропических дождевых лесах, – с улыбкой продолжал он. – Но теперь-то мы уже знаем, что это не так. Это вовсе не кажущийся раем ад, о котором все так много говорили».

Здесь он имел в виду споры, которые вела в 1960-х археолог Бетти Меггерс. Она заявила, что, несмотря на иллюзию плодородности, в реальности джунгли были вечно дождливой, удушливой, болотистой преисподней, не позволявшей поднять сельское хозяйство на уровень, необходимый для выживания крупных цивилизованных обществ. Меггерс предположила, что в такой враждебной среде могут существовать только крошечные группы охотников-собирателей, то есть племена, неспособные осесть в одном конкретном месте.

Однако в последние годы такие археологи, как Кларк Эриксон из Университета Пенсильвании и Майкл Хекенбергер из Университета Флориды (фигурировавший в книге Дэвида Гранна «Потерянный город Z»), исследовавшие Амазонку, начали активно опровергать эти заявления. В ходе полевых исследований ученые обнаружили свидетельства существования древней жизни в виде «черных земель», то есть возделанных и удобренных участков земли, показывающих, что некогда в этих регионах велись весьма продвинутые сельскохозяйственные работы. По словам Криса, он постоянно сталкивался с таким скептицизмом в отношении древних цивилизаций Гондураса, пока сам в 1990 году не начал искать и документально фиксировать доказательства их существования. «Мне пришлось изрядно побродить по стране», – сказал он.

За прошедшие с того момента годы он нашел сотни стоянок древних аборигенов, между многими из которых наблюдались явные связи, а сотни других подобных мест нанес на топографические карты. Он целых пять лет жил с индейцами племени печ и спал на земляном полу в их хижинах, а еще дольше скитался по джунглям. За все это время он даже не приблизился к завершению изучения региона. «В действительности пока это никому не светит», – заметил он.

Когда мы в тот вечер вышли из бара, Крис сказал, что немедленно начнет разрабатывать план нашего путешествия, а по прибытии в Гондурас наймет двух местных носильщиков. «Чувствую, будет очень интересно», – произнес он на прощание.

За тонкие ножки, на которых покоилось колоссального размера тело Джорджа Хея, индейцы прозвали его «Isatigibis» – «Тонконогий». Весил этот человек под 140 килограммов, шея его была толщиной с уличный пожарный гидрант, на груди всегда красовалась золотая цепочка от карманных часов, а в уголке рта почти постоянно висела сигара. Деньги ему достались от отца, нефтепромышленника, продавшего свой бизнес Джону Д. Рокфеллеру. Хей ездил на «Роллс-Ройсе» и регулярно светился в самых шикарных ночных клубах Нью-Йорка, чаще всего, как сказал один из его приятелей, «между двух блондинок за столиком с ведерком шампанского». Еще задолго до его решения взяться искать потерянный город люди говорили, что Хей «коллекционирует вагонами», имея в виду его стремление прибрать к рукам все попадающие в поле внимания артефакты культуры коренных американцев, не разбирая их ценности и значимости. Но некоторые звали его расхитителем могил, поскольку иногда его деятельность граничила с откровенным мародерством.

Хей помешался на индейских артефактах в 1897 году во время деловой поездки в Аризону. Окончив Высшую горно-техническую школу при Колумбийском университете, он отправился туда работать на строительстве железной дороги. Десять месяцев Хей жил в палатке, а по вечерам ходил в гости к работавшим на него индейцам. «Однажды ночью я заметил, что жена одного из моих бригадиров-индейцев сидит и кусает какой-то большой кусок кожи, – вспоминал он. – Поинтересовавшись, зачем она это делает, я выяснил, что она жует швы мужниной замшевой рубахи, чтобы поубивать вшей. Я купил эту рубаху, заинтересовался обычаями аборигенов и стал при любой возможности скупать и отправлять домой другие объекты их культуры. С этой-то рубахи и началась моя коллекция. Разумеется, как только у меня появилась рубаха, мне сразу же захотелось иметь еще и ритуальные погремушки с мокасинами. После этого меня окончательно поразил вирус собирательства, и я совсем потерял разум». Да, это было чувство, вполне близкое и понятное как Морде, так и Мюррею.

В некоторых других источниках Хей объяснял свою страсть к коллекционированию высокой целью – попыткой разгадать «великую тайну происхождения до-исторических рас Восточного полушария». Тем не менее критикам его мотивы виделись гораздо менее возвышенными. «Хей покупал все эти объекты исключительно ради обладания ими, – сказал в 1960 году в опубликованном журналом New Yorkerбиографическом очерке о коллекционере неназванный профессор археологии. – Во многом именно благодаря своей мономании он смог создать такую великолепную, блестяще организованную коллекцию».

К моменту первой встречи с Морде в Нью-Йорке Хей уже воистину потерял разум. Ему было 63 года, и ради строительства своего нового музея он бросил все – сначала инженерный бизнес, а затем и работу на Уолл-Стрит. «Джордж покупал себе новый лимузин и со скоростью 150 километров в час отправлялся в очередное паломничество по континенту, – вспоминал тот же профессор. – Он останавливался в приглянувшихся ему городках, разыскивал гробовщика и редактора местной газетенки и выпытывал у них, у кого из недавно умерших или находящихся при смерти могли иметься артефакты индейской культуры, достойные его коллекции».

Когда Хей не ездил на поиски сам, он нанимал и отправлял в поездки по Америке целые армии антропологов и авантюристов. «Джордж отбирал лучших специалистов в области антропологии, – продолжал профессор. – У его бригады всегда было достаточно денег, чтобы выкопать или выкупить то, что все прочие из нас просто не могли себе позволить». Поначалу он хранил свою коллекцию в шикарном особняке на Мэдисон-авеню, где жил с женой, настоящей светской львицей (первой из трех; вторая супруга, утомленная его постоянными отлучками и бесконечными артефактами, в свое время выгонит его из собственного дома и подаст на развод), и двумя детьми, но в 1939 году перевез их в Гарлем, в четырехэтажное здание на пересечении 155-й улицы и Бродвея, получившее название Музея американских индейцев. (В 1989 году вся его коллекция, превратившаяся к этому моменту в самое большое собрание артефактов культуры коренных американцев на планете, была выкуплена Смитсоновским институтом.)

Хей заинтересовался потерянным городом, вероятнее всего, благодаря безвестному врачу из Нового Орлеана, который продал ему инкрустированную драгоценными камнями каменную фигурку броненосца. Коллекционер считал этот объект одним из самых потрясающих экспонатов своего собрания. В соответствии с предоставленными врачом документами броненосец был найден в удаленном районе северо-восточного Гондураса, неподалеку от того места, где, по слухам, располагался Ciudad Blanca.

Уверовав, что в тех местах еще остались сокровища, Хей начал посылать туда одного исследователя за другим. До Мюррея самым известным из них был Фредерик Митчелл-Хеджес, побывавший в Гондурасе сначала в 1930-м, а потом в 1931 году. Пресса обожала писать о его приключениях. Когда Митчелл-Хеджес уехал в свое второе путешествие, New York Timesпосвятила ему большую статью, в которой говорилось, что он отправился «искать в джунглях Америки колыбель человеческой цивилизации». Из первой экспедиции в Ла-Москитию Фредерик вернулся полным надежд. «Насколько мне удалось выяснить, – хвастался он, – в этом регионе есть руины гигантских городов, где еще не ступала нога исследователя, и индейские племена, о которых не известно практически ничего». Изучение древних развалин, предположил он, «может привести к полному перевороту научных представлений о коренных расах Центральной и Южной Америки». Одним из самых важных открытий Митчелла-Хеджеса был обнаруженный в глубине белизских джунглей огромный город Лубаантум, построенный некогда индейцами майя.Именно во время его раскопок он нашел хрустальный череп, названный им «хрустальным черепом Богини Смерти». По его словам, верховные жрецы майя использовали такие черепа, чтобы «усилием воли» убивать своих врагов.

Тем не менее, несмотря на все эти громкие заявления, спустя полгода Митчелл-Хеджес вернулся из второй экспедиции, не найдя никаких следов потерянного города. Двумя годами позднее Хей послал в Гондурас Уильяма Дункана Стронга, археолога из Колумбийского университета. Он смог обнаружить на берегах Рио-Патука группу больших могильных курганов, которые назвал Могильниками Флоресты. Чувствуя, что до великого открытия осталось уже совсем чуть-чуть, за ним последовали и Мюррей, и другие исследователи. Но город найти так и не удалось.

Теперь Мюррей сделал Хею подарок в виде Теодора Морде. Встретившись в Нью-Йорке, мужчины сразу же понравились друг другу и очень быстро обо всем договорились. Гигант Хей с энтузиазмом схватил и пожал руку Морде: теперь все зависит от тебя, сказал он ему. Ведомо это было Теодору или нет, но вся предшествующая жизнь готовила его именно к этому моменту. Путешествие, последовавшее за двумя попытками Мюррея, получит название Третьей гондурасской экспедиции. Как и его предшественникам, Морде была поставлена задача составления карт до сих пор по большей мере не исследованных внутренних областей страны, изучения племен местных индейцев и сбора артефактов. Но высшей целью, конечно, были поиски потерянного города.

28 июня, то есть за пару недель до запланированной мною даты вылета в Гондурас, в стране произошел военный переворот, поставивший под угрозу все мое путешествие. Утром этого дня в столице Гондураса Тегусигальпе две сотни солдат ворвались в президентский дворец. Вооруженные люди в масках заковали в наручники и увели с собой еще не до конца проснувшегося президента Хосе Мануэля Селайя Росалеса, известного в народе под кличкой Мел.

Мела, словно опасного преступника, загрузили в бронированный фургон, отвезли на базу военно-воздушных сил, посадили в самолет и отправили в коста-риканский Сан-Хосе. Там он, все еще одетый в пижаму, вышел из самолета под объективы телекамер и заявил о нелегитимности действий путчистов. «Я остаюсь президентом страны», – сказал он. В его отсутствие конгресс Гондураса в срочном порядке рассмотрел якобы подписанное Мелом прошение о добровольной отставке (позднее обнаружилось, что это фальшивка; на письме даже дата была указана неправильно) и привел к присяге нового президента, человека по имени Роберто Мичелетти.

Первые несколько дней после переворота я больше всего боялся, что Эми, узнав о нем, запретит мне лететь. Я завороженно рассматривал появляющиеся в Интернете и газетах визуальные свидетельства царящего там хаоса: вооруженные люди на задымленных улицах, колонны военной техники в городах, перепуганные гондурасцы, не понимающие, чего ждать от будущего.

Выдворенный президент, очевидно, сам загнал себя в такую ситуацию, восстановив против себя деловую и политическую элиту страны неуемным популизмом и слишком тесными контактами с венесуэльским диктатором Уго Чавесом. Мел происходил из весьма богатого клана ранчерос [7]и славился в стране своим внешним видом, то есть высоченным белым стетсоном, ковбойскими сапогами и пышными усами.

Судя по всему, в некоторых весьма влиятельных кругах решили, что Мел «кинул» своих друзей, предал их интересы, подняв минимальный уровень зарплаты в стране и запретив приватизацию нескольких очень соблазнительных индустриальных объектов, а также что он замышляет переписать конституцию, чтобы продлить срок своего пребывания у власти. В результате старые друзья решили, что Мел должен за все это заплатить.

Шел день за днем, и ситуация в стране, судя по новостным выпускам, становилась все опаснее и опаснее. Госдепартамент посоветовал американцам воздержаться от поездок в Гондурас, а некоторые обозреватели с беспокойством заговорили о том, что страна находится на грани гражданской войны.

Все эти репортажи только раззадоривали ту безрассудную часть моего существа, которая вечно искала опасных приключений. Меня стали посещать эгоистичные мысли о том, каким эффектным фоном для статей о моих приключениях будет военный переворот… не говоря уже о том, насколько острее из-за него окажутся мои персональные впечатления от путешествия. Но в то же время я начал подумывать, не играет ли это во мне простое подсознательное стремление к смерти.

Когда мне удалось дозвониться до Криса Бегли, он сказал: «Прилетай, все должно пройти нормально».

«Должно?»

«Ну, тут не угадаешь, – со смехом сказал он. – В этой стране мало в чем можно быть уверенным».

Апрель 1940 года.Морде поехал ночным поездом из Нью-Йорка в Новый Орлеан, чтобы оттуда отправиться на корабле в Гондурас. Сгорбившись, он сидел на жестком, но отнюдь не неудобном сиденье пульмановского вагона и смотрел в запыленное окно. За стеклом стремительно сменяли друг друга пейзажи, но в вагоне было тихо, что позволяло думать. А поразмышлять было о чем: что он сможет увидеть и найти, каким он вернется?

К этому моменту Морде уже стукнуло 29 лет. Он превратился в человека вполне «амбалистых» пропорций и предпочитал эффектно наряжаться в белые костюмы с широченными лацканами и галстуки-ленточки. Теодор стал высоким и широкоплечим молодым мужчиной с колючими синими глазами и стройным, мускулистым телом бегуна на длинные дистанции. Волнистые каштановые волосы он, обильно набриолинив, как правило, зачесывал назад. Его звучный, низкий голос был буквально создан для радио, и ему об этом не раз говорили знакомые. Для фотографий Морде иногда позировал с ружьем в руках, но в каком бы образе этот человек ни появлялся на снимках, по его глазам всегда было видно, что он витает в каких-то далеких мирах.

Вокруг него на своих сиденьях развалились другие пассажиры: мужчины в галстуках-селедках и женщины в пышных платьях. Они потягивали напитки, прятали усталые лица за ширмами газет и книг и подслеповато щурились в тусклом свете. За последние 11 лет многие из них лишились своих рабочих мест, домов и надежд на будущее. Теперь, на самом пике Великой депрессии, у всех появился еще один повод для беспокойства – очередная война в Европе. Они знали, что этой весной сталинская Советская Армия захватила Польшу и Финляндию, слышали, что Гитлер готовится напасть на Францию и Великобританию. Рискнет ли фюрер пойти через Атлантику? По радио крутили военные сводки, новостные программы полнились сообщениями о хаосе и разрушениях в Европе. Люди боялись, что страна снова окажется втянутой в военный конфликт, и гадали, как это повлияет на их и без того тяжелую жизнь.

Все они старались не терять надежды, веря обещаниям президента Франклина Делано Рузвельта не становиться в очередной раз спасителем мира и не вступать в битву.

Морде было очень трудно усидеть на месте. Он уезжал и оставлял все эти проблемы за спиной. За несколько дней до отъезда из Манхэттена он написал в Массачусетс родителям, рассказав, что отправляется «туда, где еще не ступала нога белого человека», в дикие джунгли Берега Москитов, для которых не было ни карт, ни даже достоверных описаний. Морде уезжал туда на четыре месяца, и все крупные телеграфные агентства пристально следили за этим самым громким путешествием текущей эпохи и за ним – человеком, намеревающимся найти исчезнувшую с лица земли древнюю цивилизацию. В те времена для прессы это событие было равноценно полету человека в космос.

Несколько веков назад исследователям еще предстояло открыть больше половины нашего мира. Но теперь путешественники уже исходили, увидели и описали почти все, что можно было исходить, увидеть и описать на нашей планете. Корабли не раз обошли вокруг света. Люди добрались до Северного и Южного полюса, пробурили морское дно, вскарабкались на горы. Не было больше в мире неназванных континентов. Но Морде оставался мечтателем. Он стал приверженцем вечной и неубиваемой идеи о том, что где-то еще существует место интереснее, чем Нью-Бедфорд, в котором он провел детство, просторнее, чем море, которое он наблюдал с палубы многочисленных судов, прекраснее, чем все дальние страны, которые ему уже довелось увидеть… место, где можно будет познать самого себя, способное даже сделать нас лучше. Он верил, что сможет его найти.

Морде прибыл в Новый Орлеан 3 апреля и сразу же отправился в порт, к пирсу на Пайети-Стрит. Чувствуя, как щекочет ноздри соленый воздух, и уворачиваясь от встречных моряков и груженных бананами тележек, он побрел по шумным причалам в поисках своего корабля. Теодор привез с собой почти полтонны необходимых вещей и снаряжения, включая одежду, кастрюли и сковородки, свечи, керосиновые лампы, противомоскитные сетки, динамитные шашки, ружье и пистолет «люгер». Он взял с собой тетради, чтобы составлять карты рек и записывать впечатления от общения с аборигенами. Он привез фотокамеру, чтобы вести визуальную хронику своего путешествия. Кроме всего этого, чтобы легче пробираться через непроходимые джунгли, у него был с собой длинный (по грудь высотой) полированный деревянный посох, в верхней части которого красовалась надпись «Третья гондурасская экспедиция». Выйдя из гавани, корабль, носивший имя «Wawa», должен был спуститься вниз по Миссисипи до ее дельты, обойти барьерные острова, достичь Мексиканского залива и через него выйти в Карибское море. Через пять дней «Wawa» пришвартуется в гондурасской Ла-Сейбе, и уже оттуда Морде доберется до Берега Москитов.

Теодор прекрасно знал о печальной судьбе своих предшественников. Он знал об опасностях, подстерегающих любого, кто отваживается раствориться во мраке джунглей… помнил о тысячах погибших только в процессе поисков Эльдорадо. Он слышал рассказы о призраках, воинственных индейцах и тропических болезнях. Он понимал, что тоже может не вернуться живым… но все-таки не мог сопротивляться зову джунглей.

Город казался Морде не просто древним метрополисом, погребенным под многовековой толщей перегноя и покровом буйной растительности, а неким глобальным символом. Он представлял себе важный региональный центр, стоящий на пересечении многих дорог огромный столичный город с большими зданиями и просторными площадями, защищенный от разорительных набегов высокими стенами. Город в джунглях – это была идея грандиозная, даже дерзкая; она шла вразрез с убеждением, что никакое цивилизованное общество с собственной экономической, политической и религиозной системой не может возникнуть и развиваться в столь враждебной среде.Мало того, если такое общество существовало в действительности, то сразу же возникали и другие вопросы: каким образом оно пришло к краху и куда подевались его граждане?

Внутри этой загадки таилась еще одна, для Морде более близкая и личностная. Скоро ему исполнится 30 лет, и молодость вот-вот скроется за горизонтом. Может быть, эта жажда странствий хотя бы отчасти была результатом подступающего кризиса возраста? Может быть, она была реакцией на давление социума, принуждающего своих членов смириться с общепринятыми правилами, остепениться и завести семью? Возможно, он просто смотрел на своих родителей, всю жизнь проживших в одном и том же доме в Массачусетсе, видел всю ограниченность их стабильной, монотонной жизни и понимал, что не хочет быть таким же, как они? Быть может, он надеялся, что это путешествие поможет ему лучше разобраться в собственной жизни и придаст всему миру идеальную, кристальную ясность, ощутить которую мечтает любой человек.

«У меня такое чувство, будто ты на Луну улетаешь…» – сказала мне Эми в день, когда я отправился на поиски Белого Города. Это был невероятно жаркий день в начале июля. Я пошел к ожидающему меня у тротуара желтому такси, а жена с дочкой провожали меня взглядами с крыльца нашего дома.

Мне было не по себе, и я подумал, не так ли чувствовал себя во время прощания и Морде. К моменту моего отъезда Эми скрепя сердце смирилась с тем, что я отправлюсь в Гондурас, но беспокоиться не перестала. Она по-прежнему считала, что я не ведаю, что творю… а я в глубине души понимал, что жена, наверно, права.

Когда я закинул сумку в багажник таксомотора, она спустилась ко мне со ступенек и спросила: «Ты точно ничего не забыл?»

Пару дней назад я разложил все свои вещи на полу гостиной: два комплекта «полевой одежды», то есть штаны и рубаха на день и еще такой же набор для ночевок; тайленол с кодеином; «Тигровый бальзам», чтобы снимать боль после ежедневных пеших марафонов; валиум, чтобы бороться с ночными страхами одиночества и полной оторванности от мира; лариам, чтобы не стать жертвой малярии; йод, чтобы дезинфицировать речную и ключевую воду и делать ее пригодной для питья, а также целый пакет разных антибиотиков.

Когда мы в тот вечер отправились спать, Эми сделала последнюю попытку уговорить меня отказаться от своих планов.

«Тебе совершенно не обязательно все это делать, – сказала она. – Можешь просто взять и не поехать…»

«Я должен», – ответил я.

«Ничего ты не должен!»

«Я думал, ты тоже хотела, чтобы я поехал».

«Ну да, но…» Она замялась, а потом повернулась ко мне лицом. Я обожаю ее зеленые глаза. В колледже, когда мы только начинали встречаться, я выставлял себя романтиком и однажды написал ей стихотворение, в котором назвал их «глазами глубины озерной». Тогда я писал ей много стихов, а потом перестал.

«Знаешь, – сказала жена, – не ты один пытаешься разобраться в себе».

Я ответил, что понимаю это.

«Нет, ты просто это знай».

Теперь, когда мы стояли на тротуаре перед домом, я ждал от нее какой-нибудь шутки о курсах выживания и умении ставить палатки, но Эми молчала и кусала губы. Я понимал, что она беспокоится за меня, представляет себе, в какие я могу попасть неприятности теперь, когда в Гондурасе случился переворот. Но она ничего об этом не сказала, даже никак не показала своего огорчения. Эми просто покрутила на пальце прядь волос и произнесла: «Береги себя, ладно?»

Потом со словами «Люблю тебя, папочка» ко мне на руки прыгнула Скай, и я, обняв ее, подумал, что мог бы стоять так до бесконечности. «Берегись крокодилов, пап, – сказала она. – Не забывай, что у них очень острые зубы».

Мы попрощались, и я сел в машину. Когда водитель вырулил на улицу, я вдруг осознал: следующей встречи с Эми и Скай мне придется ждать целую вечность. Я почувствовал, что уже соскучился по ним, и впервые за все это время подумал: «Кажется, ты делаешь огромную ошибку и ломаешь все хорошее, что есть в твоей жизни».

Спустя почти неделюходу по беспокойным морям, 6 апреля, наши путешественники наконец прибыли в гондурасскую Ла-Сейбу. В порту было жарко и душно. Морде с Брауном собрали свое снаряжение и сошли на берег, чувствуя, как раскалываются головы от бесконечной качки и ноют мышцы от ночей, когда приходилось спать в неудобном положении. Им очень нужно было отдохнуть, но не давала накатившая гигантской волной эйфория. Посмотрев вдаль, они видели, как тянутся до самого горизонта и растворяются в белесой дымке, наводящей на мысли о древних проклятьях, горы, одновременно округлые и зазубренные, как поломанные ребра каких-то гигантских животных. Морде был одет в габардиновые штаны, кожаные сапоги и легкую летнюю рубашку. Они с Брауном зарегистрировали на таможне свое оружие, а потом отправились в город.

Над немощеными и слабо освещенными улицами висели тучи пыли. Редкие электрические фонари тщетно пытались разогнать подступающую ночную темноту. Город в этот субботний вечер кишел людьми – портовые работники, банановые маклеры, миссионеры и шлюхи. Нашим путешественникам казалось, что они очутились в маленьком ковбойском поселке на Диком Западе, в местечке на границе цивилизованного мира, постоянно балансирующего на грани полного бедлама. Во время прогулки они заметили, что почти все мужчины вооружены: одни демонстративно втыкали за пояс штанов пистолеты, у других на ремнях висели длинные мачете.Жизнь била ключом, но сразу разобраться, что к чему, было очень трудно. Ясно было только одно: в этих местах надо держать ухо востро.

Ла-Сейба мало отличалась от остального Гондураса, проходящего через очередной трудный момент своей истории. Экономика, в основном базирующаяся на экспорте фруктов, пыталась подняться на ноги после удара, нанесенного Великой депрессией. Во всех соседних странах бушевали революции и гражданские войны, и гондурасский президент, отставной генерал Тибурсио Кариас Андино, прославившийся в народе своей тяжелой нижней челюстью, делал все возможное, чтобы не дать стране скатиться в хаос. Диссидентствующих бросали в тюрьмы, а время от времени и казнили. Наводя страх на людей, повсюду рыскали агенты тайной полиции.

Свое место в этом политическом вакууме поспешили занять американские банановые компании: Standard Fruit со штаб-квартирами в Ла-Сейбе и Новом Орлеане и United Friut с главными офисами в Бостоне и гондурасском городе Тела, и теперь без их ведома в стране почти ничего не происходило. Они вели себя, словно наркокартели, которым, по странному стечению обстоятельств, временно приходится торговать фруктами. С помощью особенно жестоких диктаторов региона компании подмяли под себя всю Центральную Америку и прославились кровавыми методами решения трудовых конфликтов.

Один из самых вопиющих эпизодов произошел в Колумбии в 1928 году, то есть лет за десять до путешествия Теодора Морде. Эти события вошли в историю под названием «банановая резня». Рабочие банановых плантаций вышли на улицы с требованием сократить рабочий день и поднять заработную плату. Военные, действующие, как стало известно, по приказу United Fruit, прозванной в народе El Pulpo (Осьминог) за почти неограниченную власть и влияние в регионе, открыли огонь по толпам невооруженных демонстрантов. Количество погибших в тот день неизвестно до сих пор, но, по разным сведениям, их было от 49 до 2000 человек. Позднее эти события опишет в своем романе «Сто лет одиночества» Габриэль Гарсия Маркес.

Первую ночь в Гондурасе Морде провел в одном из всего нескольких приличных отелей Ла-Сейбы, многоэтажном «Париже», расположенном на оживленной площади рядом с морем. В дворике гостиницы росли пальмы и кричали попугаи. До джунглей оставалось пройти всего несколько кварталов в противоположном от берега направлении. Отель был наполнен иностранцами, матерыми, брутальными мужиками, покорителями гондурасского фронтира [8], лелеющими надежду разбогатеть на торговле бананами или каучуком. Не сумев совладать с перевозбуждением, обуявшим их после схода на берег, Морде и Браун отправились выпить в жутковатую на вид местную таверну, но, даже пропустив по паре стаканчиков, в эту ночь заснуть так и не смогли: мешали доносящиеся с улицы громкие голоса и, конечно, жара.

Первые дниоказались крайне трудными. Постоянная жара вгоняла в почти наркотический транс. Попытки собраться с мыслями и распланировать путешествие длиной в полторы с лишним тысячи километров высасывали все силы, а сделать нужно было многое. Морде и Браун сходили в порт и наняли лодку, чтобы спуститься вниз по карибскому побережью страны до Берега Москитов. Рассортировали снаряжение, проверили карты, закупили изготовленную на базе марганцовокислого калия сыворотку от змеиных укусов. Они поспрашивали насчет проводников. Кто бы смог помочь им в путешествии через дикие джунгли?

Наводя справки, Морде и Браун услышали о многочисленных экспатах, населяющих берега здешних рек: о скрывающихся от властей беглых преступниках, напуганных войной в Европе потенциальных призывниках, приехавших в погоне за богатством авантюристах и старателях. Узнав, что у них на пути находится принадлежащая группе немцев плантация, путешественники с оказией отправили туда весточку о своем скором визите.

«Тропики вцепились в нас мертвой хваткой», – написал в своем дневнике Морде, словно рассказывая о каком-то невидимом паразите.

Через неделю Морде занервничал, опасаясь, что до джунглей они так и не доберутся. «Патука кажется мне сегодня невообразимо далекой», – записал он в какой-то момент, имея в виду самую длинную реку Гондураса, по которой они намеревались пройти внутрь страны, до наиболее глухих ее регионов.

Однажды вечером Морде и Браун решили немного развеяться и отправились на малонаселенный остров Роатан, расположенный недалеко от побережья страны. Парой веков ранее этот остров был базой пиратов, охотившихся на корабли, уходящие в Европу с грузами золота и серебра. Говорят, пять тысяч морских разбойников, живших на Роатане, держали под контролем весь так называемый «испанский материк», то есть завоеванные испанцами территории и прилегающее к ним морское пространство от Мексиканского залива до карибской оконечности Южной Америки. Морде услышал, что в одной из пещер острова можно найти интересные развалины.

Путешествие по неспокойному морю получилось не из приятных. Морде, оказавшийся зажатым между мужчиной и женщиной, «от которых воняло козами», ни на минуту не смог сомкнуть глаз. Все бы ничего, но женщину еще то и дело рвало за борт каждый раз, когда усиливалась качка. Вернувшись на следующее утро в порт, наши путешественники со смехом отметили, как правильно называется катер – «Adiós». Они и впрямь были счастливы распрощаться с этой посудиной и благополучно оказаться на берегу.

В разговорах с местными жителями Морде и Браун особенно интересовались слухами о древних городах и цивилизациях и вскоре услышали историю о «великих вспышках света, озарявших небо и угасавших к утру три ночи подряд». Эти загадочные события буквально свели с ума весь город. Что это было? Стоя под палящим солнцем, рассказчик показал нашим путешественникам участок джунглей, из которого исходило это свечение.

В поисках источника света или каких-нибудь следов древних цивилизаций они шесть с лишним километров прошагали в указанном направлении. После наступления темноты их атаковали москиты, от чьих укусов им пришлось страдать несколько следующих дней. Но найти ничего не удалось.

Вернувшись той ночью в Ла-Сейбу, на грязной улице неподалеку от гостиницы они наткнулись на окровавленное тело мужчины. Было уже поздно, и улицы города почти опустели. Буквально несколько минут назад кто-то изрубил этого человека мачете и скрылся. Худое тело мужчины было покрыто кровавыми ранами, одна рука отрублена полностью, а голова расколота надвое, словно арбуз. Как это ни удивительно, но он был еще жив… его бросили умирать, но он был сильнее смерти».

Если в ту ночь у путешественников и возникли какие-то сомнения, то они совсем скоро рассеялись, поскольку появилась надежда на скорое продолжение экспедиции. Им удалось найти корабль, который направлялся на юг по Карибскому морю и мог доставить их в Трухильо. Этот крошечный захолустный городок на восточном побережье страны будет последней остановкой Морде и Брауна в цивилизованном мире перед уходом в дикие джунгли.

Я внезапно проснулсяи понял, что больше уже не засну. Через тонкие белые занавески просачивался серый предутренний свет. Я уставился в потолок своего номера в отеле «Париж», то есть той самой гостиницы, где почти 70 лет назад останавливался Теодор Морде, и, словно по лабиринту, принялся бродить взглядом по трещинам в штукатурке. Мы добрались из Сан-Педро-Суллы в Ла-Сейбу вчера вечером. Чтобы ограничить передвижения смутьянов и прочих подрывных элементов, пыльная дорога, ведущая в город, была перекрыта вооруженными до зубов военными патрулями. В какой-то момент густой влажный воздух наполнился звуками выстрелов, и я вжался в сиденье машины, ожидая, что пули вот-вот забарабанят по моей двери. У меня было такое ощущение, будто я превратился в героя романов Грэма Грина, попал в мир шпионских интриг и политических заговоров, где со мной могло приключиться вообще все, что угодно. Пытаясь справиться с волнением и страхом, я напомнил себе, что и Морде в начале своего путешествия приходилось бороться с теми же самыми эмоциями.

Сегодня население Ла-Сейбы уже перевалило за 100 тысяч, но пирсы, некогда встречавшие и провожавшие суда фруктовых компаний, на одном из которых прибыли Морде и Браун, давным-давно канули в морскую пучину. Ла-Сейба оказалась совершенно типичным городом третьего мира: возведенные в далекие «лучшие времена» помпезные здания соседствовали с убогими, крытыми гофрированным железом хижинами. У входов в банки и американские фастфудные рестораны – «Kentucky Fried Chicken», «Pizza Hut», «Popeyes» – дежурили вооруженные охранники. На шумных, заваленных мусором улицах царил транспортный хаос. Вдоль набережной стояли постепенно разрушающиеся, насквозь просоленные морским воздухом облупленные дома. За обмотанными колючей проволокой воротами и высокими стенами, усеянными поверху битым стеклом, прятались дома местных богатеев.

Стараясь не пустить в гостиничный номер тропическую жару, доводящую до исступления даже ночью, монотонно гудел оконный кондиционер. Рядом со мной, на второй такой же продавленной кровати, храпел Крис Бегли, прилетевший в Гондурас сплавляться по реке за неделю до меня. Казалось, его совершенно не волновало все, что нам предстоит пережить в ближайшем будущем. Два нанятых им местных помощника должны были присоединиться к нам позднее.

Часы показывали пять утра. Через шесть часов мы отправимся в путь. Мне было жарко, я оказался точно так же сбит с толку и дезориентирован, как Морде в первые дни после приезда. Поплескав себе в лицо ледяной водой из-под крана, я еще раз перебрал свое снаряжение – просто хотел убедиться, что ничего не пропало. Чтобы записные книжки, карты и лекарства не пострадали от влажности и ливней (или от речной воды, если у нас не останется других вариантов и придется переходить реки вброд), я упаковал их в пакеты с герметичными застежками. Вместе с запасами продуктов (спагетти, консервированные сосиски, сухие блинные смеси, энергетические напитки, молотый кофе) мой рюкзак тянул на 25 с лишним килограммов. Гигантская зеленая армейская сумка Криса, в которой было то же самое, что и в моем рюкзаке, плюс комплект топографических карт Американского географического общества, GPS-навигатор и здоровенный спутниковый телефон с запасным аккумулятором, весила около 40 килограммов. Спутниковым телефоном предполагалось пользоваться только в самых экстренных ситуациях, и мы очень надеялись, что батареек хватит до конца путешествия.

Оставив Криса досматривать сны, я спустился вниз, чтобы зайти на почту и написать своим домашним, что добрался до Ла-Сейбы и не знаю, когда теперь смогу в следующий раз выйти на связь. Постояльцев в гостинице из-за переворота было мало, и в этот ранний час не спали только два вооруженных дробовиками охранника, сидящие в фойе с каменными лицами, портье, от скуки рисующий в блокноте какие-то каракули, и обрюзглый чернокожий мужчина в спортивных штанах и футболке с символикой «New York Mets», развалившийся перед гостиничным компьютером, которым я, собственно, и намеревался воспользоваться.

В облицованном фальшивым серым мрамором фойе гостиницы негромко звучал давнишний хит «Safety Dance» группы The Men Without Hats. Я сразу вспомнил, как давным-давно, еще в средних классах, танцевал под нее на школьных дискотеках. На меня приятным на вкус противоядием от подкрадывающегося одиночества накатила теплая волна ностальгии. Но вместе с тем я почувствовал себя очень старым. Куда же делись все эти годы?

Подойдя сзади к человеку за компьютером, я увидел на дисплее страницу сайта знакомств для чернокожих одиночек из Ла-Сейбы и открытое поверх нее окошко чата с кем-то, скрывающимся под ником «hotstuffie92». Склонившись над клавиатурой, мужчина медленно, словно взвешивая значимость каждой отдельной буквы, печатал очередную фразу.

В конце концов он заметил, что я стою у него за спиной, и повернулся. «Какие-то проблемы?» – просипел он, пытаясь загородить телом экран. На вид ему было около сорока. Я извинился за невольное вторжение и сказал, что просто хотел поинтересоваться, скоро ли освободится компьютер.

«Американец», – одобрительно кивнув головой, сказал он, а потом несколько раз сцепил и расцепил над клавиатурой толстые пальцы, будто собирался похрустеть суставами, но передумал.

Он сказал, что сам из Квинса, и, узнав, что я тоже из Нью-Йорка, казалось, очень обрадовался возможности поболтать с земляком. «Я приехал знакомиться с девушками», – наконец признался он, показав на экран, где его ответа ждала «hotstuffie92».

«А мне казалось, что за невестами наши холостяки ездят в Россию», – пошутил я. Нет, ответил он, сюда прилететь гораздо дешевле (особенно во время путча!), да и женщины здесь, по его мнению, симпатичнее. У него среди родни уже были никарагуанки. Сам он несколько раз летал в Коста-Рику, но это получалось дороговато. Кроме того, «там оседает столько пенсионеров, что чувствуешь себя, как во Флориде».

С «hotstuffie92», девушкой из расположенной неподалеку от Ла-Сейбы деревни, он общался в Интернете уже около года. Они должны были встретиться в «Париже», но перекрывшие все дороги военные патрули не пустили ее в город и заставили вернуться домой. Он показал мне помятую от постоянного ношения в заднем кармане штанов фотографию темнокожей полноватой женщины с дыркой между передними зубами. Выглядела она на 21 год, не больше.

«Хорошенькая», – сказал я. Мужчина удовлетворенно кивнул и объявил, что как только она, наконец, сможет добраться до города, он поведет ее в какой-нибудь хороший ресторан. «Наверное, в «Pizza Hut», – сказал он.

Потом он спросил, что в этой стране делаю я, и мне пришлось рассказать ему о Белом Городе. Почти все, с кем мне доводилось беседовать в Гондурасе, знали эту легенду. Территорию в сотни и сотни квадратных километров, где предположительно находился потерянный город, местные неизменно называли «где-то там», а то и просто говорили «далеко-далеко», будто имея в виду какую-то другую планету. Американец о городе ничего не слышал. Хохотнув, он сказал, что по доброй воле к джунглям и близко не подойдет, и сравнил их с бурлящим на огне котлом, угодив в который сваришься, как курица. Он сказал, что никакие джунгли или потерянные города ему и даром не нужны – вполне хватает бассейна, пальм и цветов в горшках на заднем дворе гостиницы.

«В общем, мы оба приехали сюда за сокровищами», – пошутил он.

В Трухильо, увиденном Морде и Брауном, уже ничто не напоминало о том, что он когда-то был центром колоний Испанской империи. Окружавшие город банановые плантации погибли в результате недавней эпидемии, местные работники отправились искать заработков в других местах, и все постепенно пришло в запустение. Спустившись на неверных после морского путешествия ногах по трапу корабля, наши путешественники оказались, наверно, на том же самом берегу, куда сотни лет назад высаживались Христофор Колумб и Эрнан Кортес. По пути в город они прошли через разваливающийся испанский форт с давно заржавевшей пушкой. Крепостные улицы заросли травой, а в горячем летнем воздухе висела жутковатая тишина… «как в городе-призраке», написал Морде.

На вершине крутого холма мужчины набрели на кладбище и, проходя через него, обнаружили полуразрушенный склеп известного американского бандита по имени Уильям Уокер, в 1860 году расстрелянного властями Гондураса за попытку захвата страны. Эта зловещая находка только укрепила путешественников в желании как можно быстрее двинуться в дальнейший путь.

Их визит в Трухильо заслуживает упоминания лишь по одной причине: здесь произошла загадочная встреча Морде с человеком, якобы обладавшим информацией о Белом Городе. Его имени путешественник в своих дневниках не назвал. Мало того, он даже не уточнил, мужчина это или женщина, и не зафиксировал, где и в какое время состоялся их разговор. Тот человек поведал ему, что город славился своими «arenas blancas», то есть какими-то белыми песками, но практической пользы для Морде в этой информации было не больше, чем для Вудмана во всех собранных им мифах и легендах. О местоположении города Морде записал со слов собеседника, что он может находиться где-то между реками Вампу и Платано, «в высоких горах, где растут большие странные цветы». Но под цветами этими, предупредил тот человек, скрываются древние могилы.

Мужчинамнастолько не терпелось продолжить путешествие и наконец перешагнуть границу цивилизованного мира, что этой ночью они спали очень плохо. Но наступившее утро принесло серьезные неприятности. Отправившись на машине в порт искать себе места на корабле, они случайно раздавили на дороге петуха. Случилось это в самый неудобный момент, прямо на глазах у трех офицеров местной полиции. Схватив свои карабины, полицейские выбежали на дорогу и приказали путешественникам остановиться на обочине.

Полицейские печально покачали головами, осмотрев безжизненную тушку птицы, а потом один из них сказал: «Вам надо пройти с нами».

Морде попытался принести извинения. Петух появился на дороге буквально ниоткуда, сказал, он, и они просто не успели среагировать. Только что его не было, и вдруг он уже оказался под колесами. Им очень жаль, что все так получилось.

Но извинений оказалось недостаточно. Полисмены сказали Морде с Брауном, что они отправляются в тюрьму. Это был не просто какой-то там петух, а любимец местного шерифа. На мгновение путешественники подумали о самом худшем: экспедиция, еще толком не начавшись, могла закончиться в этом захолустном городке.

В обшарпанном здании полицейского участка Морде и Браун попытались урезонить шерифа, надеясь, что он окажется более вменяемым человеком, чем его подчиненные. Но этот здоровенный, жирный мужик с полусонным взглядом просто сидел в своем кресле и с идиотской улыбкой выслушивал их объяснения. Лицо его было усеяно капельками пота. Этот петух был лучшим бойцом в округе, сказал шериф, и он приносил ему хорошие деньги. Как же ему теперь жить без своего чемпиона? Он засмеялся и развел руками, демонстрируя пустые ладони и предлагая путешественникам сделать ему какое-нибудь выгодное предложение.

Путешественники с облегчением засмеялись вслед за ним. Морде запустил руку в свою сумку, отсчитал там несколько золотых слитков и положил их на стол начальника полиции. В общей сложности они тянули на 15 долларов. Этой суммой им удалось откупиться от тюрьмы.

Они без промедления отправились на свой корабль. Пароход «Cisne» ждал их в порту Трухильо. Это было 25-метровое судно с крепким, но изрядно потрепанным за долгие годы службы стальным корпусом. Выйдя из Трухильо, он должен был доставить Морде с Брауном на самую крайнюю восточную точку гондурасского побережья, расположенную чуть севернее границы с Никарагуа. На борт судна они поднимались с вполне оправданным волнением. До джунглей наконец было рукой подать.

Через некоторое времявниз спустился заспанный Крис Бегли. Усевшись в зеленом дворике завтракать яичницей и гренками, мы проштудировали записки Морде, сверились с разложенными на столе картами и составили план путешествия. Мы не пойдем так, как это в первый раз сделал Морде, то есть морем с востока через лагуну Каратаска и потом по земле до Рио-Патука. Вместо этого мы решили сместиться по побережью, затем двинуться на автобусах и грузовиках на запад к центру страны и только после этого пересесть в лодку и начать искать на берегах реки лагеря Морде. В конце концов мы должны были точно так же, как и он, оказаться в верховьях Патуки, а оттуда, уже на своих двоих, добраться до района, названного Крисом «страной потерянных городов». «Вот куда мы с тобой направляемся», – сказал Крис, показав на карте зеленые горы, окруженные таким же зеленым океаном джунглей.

В последний раз, когда он был в тех местах, его взяли в плен местные бандиты. В тот момент он очень радовался, что воображаемое кино о его реальных приключениях в джунглях не может видеть его жена: «Позднее я выяснил, что один из этих парней кого-то убил и теперь от всех прятался». Крис рассказывал эту историю с нескрываемой гордостью. Ему сильно повезло. Он смог убежать посреди ночи, когда бандиты ушли добывать пропитание. Дослушав его рассказ, я посмеялся над ним как над анекдотом. Но он был совершенно серьезен.

Вдруг, сидя в том гостиничном дворике, я с испугом вспомнил, что забыл дома в Бруклине свои противозмеиные гамаши, этакие непрокусываемые нейлоновые щитки с полиуретановой оболочкой, которые надо пристегивать на голени. Змеи пугали меня гораздо больше, чем бандиты и экзотические инфекционные болезни. Я ненавижу змей и психую, даже увидев совершенно безобидного ужа. Я попытался заставить Криса хоть как-то меня успокоить. «Как ты думаешь, я, наверно, слишком уж паникую по поводу змей?» – спросил я.

«Нет, – ответил он, покачав головой, – это повод для очень серьезного беспокойства».

Ядовитые змеи у Криса – это вообще пунктик, он может говорить о них часами. Ему довелось повстречаться почти со всеми их разновидностями – от носатых ботропсов до коралловых аспидов. Но самой страшной считается «fer de lance», или американская копьеголовая змея. Всего один укус, и у человека перестает сворачиваться кровь, он погибает от кровотечения через все поры кожи и естественные отверстия, включая даже глаза.Когда Крис пускается в рассказы о копьеголовых змеях, у него на лице начинают играть желваки. Эти змеи прячутся среди камней, на деревьях и в траве под ногами. Иной раз они встречаются в джунглях почти каждый день. «Как-то раз я карабкался по скале, – рассказал он, – добрался до уступа, поднял глаза и увидел, что одна такая лежит на камнях прямо у меня под носом, в считаных сантиметрах». Малый шанс на выживание, продолжал он, появляется, если даже после введения сыворотки от змеиного яда удастся в течение 18 часов добраться до больницы. «А это значит, что нужен вертолет», – сказал он. Но никаких гарантий не будет, даже если успеть вовремя. Самое малое – лишишься руки или ноги, в которую ужалила змея.

Я не могу описать обуявший меня ужас. До сего момента я просто гнал из своего сознания мысли о змеях. Может быть, именно поэтому и забыл дома защитные гамаши. Я не раз бывал в зоне военных действий, встречался с убийцами и мафиозными авторитетами. Но тут было другое… Я пугался до потери сознания, только представив себе, как огромная змея падает с какого-нибудь дерева прямо мне на шею или гоняется за мной по джунглям. Все это было похоже на сцену из плохонького приключенческого романа. А перспектива погибнуть, кровоточа всеми порами своего тела, была для меня страшнее любой самой бесчеловечной пытки. Я не хотел умереть от змеиного укуса.

На вопрос, каким образом можно себя обезопасить, Крис ответил: «Просто будь начеку и не суй руки в заросли». Крис сталкивался со змеями десятки раз, и пока ему везло. Но это было чистое везение, и не более того. К несчастью, никакого по-настоящему железного метода защиты в природе не существовало. «Молись», – сказал мне Крис. В этот день я «хлопнул» первую таблетку валиума и, решив, что одних молитв будет маловато, пошел в местный супермаркет и купил там комплект футбольных щитков.

Спальных мест на «Cisne»было аж двенадцать, но вонь в кубрике стояла невыносимая. Морде и Браун опять не спали всю ночь, потому что их сильно беспокоили нагоняющие корабль черные тучи.

Поднялся сильный ветер, и корабль заплясал на гигантских волнах. В первую же ночь корабельный доктор услышал по радио о разгорающейся в глубине страны эпидемии тифа. Он сказал, что в некоторых районах уже началась эвакуация жителей. Будьте осторожны, предупредил он.

Капитан Кэшман время от времени включал свой радиоприемник, и в те моменты, когда появлялся хороший сигнал, слушал новости о войне в Европе. Эти сообщения, конечно, продолжали расстраивать Морде, но чем дальше они уходили от Ла-Сейбы, тем меньше его интересовали происходящие на другом берегу Атлантики события. Война, сказал он позднее, «казалась очень далекой», и поэтому новости о ней казались менее значительными. Еще находясь на борту корабля, Морде решил отпустить бороду, а также начал регулярно принимать хинин для профилактики малярии.

Когда корабль подошел к береговой линии, оказалось, что смотреть тут особо не на что: длинные белые полосы песчаного пляжа местами прерывались буйной зеленой растительностью, а потом продолжались снова. Ни деревень, ни одной живой души. Здесь не будет ни регулярного питания, ни отелей, ни кроватей. Совсем скоро они окажутся полностью отрезанными от большого мира.

29 апреля, после двухдневного путешествия по морю, «Cisne» вошел в лагуну Каратаска, внешнюю часть заполненного болотными миазмами лабиринта из ручейков, рек и озер, простирающегося на 40 километров в глубь материка и почти на сотню вдоль побережья. Так выглядели врата в Москитию. Было еще темно, когда капитан Кэшман приказал бросить якорь рядом с небольшой, стоящей в воде на сваях деревней. Пока матросы выгружали и доставляли туда продукты, путешественники изучали карты местности, убивали время игрой на губной гармошке и, представляя себе, какие опасности ждут их впереди, тренировались в стрельбе.

Той же ночью «Cisne» попытался пройти в глубину лагуны, но начал цеплять корпусом дно, и Кэшман решил, что двигаться дальше будет слишком рискованно. Погода только ухудшалась, а видимость давно уже и так была почти нулевой. Морде начал подумывать, не стоит ли ему вернуться вместе с кораблем на побережье и высадиться в каком-нибудь другом месте, поближе к устью Патуки. Около часа ночи он вышел на палубу, чтобы осмотреться, но все скрывала болотная мгла. Луна спряталась за тучами, и видна вокруг была только кишащая крокодилами и водорослями коричнево-черная вода и торчащие из нее высокие кустарники. Это было самое большое болото Центральной Америки, и заблудиться здесь не составляло труда.С другой стороны, если Морде и Браун останутся на «Cisne», им придется пережидать шторм: Кэшман не смог поручиться, что в такую непогоду ему удастся высадить их где-нибудь еще на побережье. Они приняли решение остаться и найти Патуку самостоятельно.

Морде и Браун выгрузили почти полтонны снаряжения на берег и попрощались со старым морским волком. Путешественники провожали взглядом скрывающийся в ночной тьме корабль и понимали, что вместе с ним исчезает последняя возможность связи с цивилизованным миром. Минут через пятнадцать наконец разверзлись хляби небесные, и мужчины, дрожа от холода, укрылись от проливного дождя под брезентовым тентом. Морде сделал в своем дневнике следующую запись: «Ужасная ночь… совсем не спали. Промокли до нитки». Но потом с определенной долей оптимизма добавил: «Наконец-то все начинается по-настоящему!»

Мы двинулись в путьи через несколько часов наткнулись на труп человека.

Взятый напрокат джип «Тойота» был под завязку набит нашим снаряжением. Идя по стопам Морде, мы направились на восток, в Трухильо, с которым у нас ассоциировались первые слухи о потерянном городе. Мы планировали остановиться там на ночь, а на следующий день встретиться с двумя местными проводниками, взявшимися провести нас через джунгли. По пути мы проезжали мимо будок с вооруженными охранниками, спрятанных за высокими стенами домов, обнесенных проволочными изгородями банановых плантаций и помойных куч, в которых копались одичавшие собаки. Дома стали встречаться все реже и реже, выглядели они все беднее и беднее, и в конце концов остались только редкие убогие хижины, стоящие на отвоеванных у джунглей кусочках земли. В какой-то момент я заметил на обочине дороги мальчишку, державшего на поводке игуану длиной метра в полтора. Он пытался продать ее проезжающим. Каждые полчаса нас останавливали либо военные, либо полицейские. Они искали наркотики и вооруженных сторонников президента Мела.

Я уже почти задремал, но Крис вдруг сказал, что мы находимся совсем недалеко от той долины, на которую когда-то взирали Педраса с индейской принцессой. «Вон там, – сказал он, – видишь?» Он показал на простирающуюся до видневшихся на горизонте гор плоскую зеленую равнину, покрытую зарослями гвинейских масличных пальм. В поисках хоть каких-нибудь полезных для нас подсказок я сто раз перечитал эту историю, изложенную в письме королю Испании Карлу. Из всех ранних свидетельств рассказ Педрасы, первого епископа Гондураса, был связан с легендой о потерянном городе теснее всего. Обосновавшись в Трухильо, он регулярно уходил в длинные миссионерские экспедиции по неисследованным территориям страны. В том знаменитом походе его сопровождала группа из 60 «миролюбивых индейцев». Они три дня и три ночи продирались через непроходимые джунгли и пробирались через непролазные болота, пока наконец не поднялись на вершину высокой горы. Там на встречу с Педрасой уже собрались лидеры местных индейских племен. В этой компании было трое мужчин и дочь одного из вождей. Ученые до сих пор спорят, где конкретно находилась конечная точка экспедиции, и в большинстве своем сходятся во мнении, что это было где-то в 80 или 150 километрах к западу от берега моря.

Именно стоя на вершине этой горы, Педраса услышал от принцессы рассказ о находящемся в глубине джунглей городе. Подняв руку, она показала на другой край долины, где покрытые зеленью горы сливались с синевой неба. Там, сказала она, находится Тагусгуальпа – мой дом, где льют золото.Под ярким солнцем этот золотой дворец отсвечивал белым, сливаясь с окружающими его горами. Не об этом ли самом месте говорили Колумб и Кортес? В письме королю Педраса не сообщал, сколько людей населяло те места, и не упоминал названия родного города девушки. В ответ на его настойчивые расспросы она просто сказала: это очень богатый город, где «едят с золотых тарелок», показывая, таким образом, что там живут не дикари, а цивилизованные люди.

Охотникам за сокровищами и исследователям эта история казалась особенно привлекательной, потому что автором ее был не какой-то безответственный и хвастливый конкистадор, а уважаемый священнослужитель Педраса. Кроме того, она была интересна еще и тем, что факт существования такого города противоречил общепринятому мнению, что пришлые европейцы были людьми более современными и цивилизованными, чем жившие до их появления индейцы. Но отец Педраса так и не добрался до загадочного мегаполиса. По крайней мере, в письмах домой он ни о чем таком не упоминал. Он вернулся в Трухильо, оставив поиски потерянного города другим.

На дороге, около остановившегося на обочине школьного автобуса, толпились люди. Через полуоткрытую трехстворчатую дверь из него доносилась неизвестная мне песня в стиле «кантри». Все стоявшие рассматривали что-то на земле. Мы чуть не врезались в них, но Крис успел резко крутануть руль, одновременно с этим приказав мне не смотреть в их сторону. Он ударил по тормозам, и наша машина замерла на самом краю заболоченной канавы. Я все-таки посмотрел.

Крис остался за рулем, а я вылез из джипа и начал пробираться к центру толпы. Сначала я переступил через одиноко лежащий на земле до блеска начищенный коричневый ковбойский сапог. Еще один шаг, и в поле моего зрения появилось переднее колесо валяющегося на грязной дороге мотоцикла. А потом и труп.

То, что я увидел, просто не укладывалось у меня в сознании. Тело было выгнуто и перекручено совершенно неестественным образом – руки в локтях вывернуты назад, выбитые в суставах колени согнуты в обратную сторону. Кожа на правой и левой руке в трех местах пробита сверкающими белизной осколками костей. Мужчина был одет в джинсы и красную рубаху, его темная шевелюра была насквозь пропитана кровью, а лицо покрыто такой толстой коркой из грязи, камушков и крови, что больше походило на комок говяжьего фарша. Школьный автобус, с которым этот мотоциклист столкнулся лоб в лоб, теперь стоял метрах в пяти от места катастрофы.

Один мужчина, с белым, как торчащие из рук мертвеца кости, лицом, стоял прямо над трупом и в отчаянии заламывал руки. Я догадался, что это – водитель автобуса. Он был чуть старше меня. Солнце жарило немилосердно, и мне показалось, что я чувствую запах крови. Во рту появился привкус рвоты, но мне удалось проглотить подступающий к горлу ком. У меня закружилась голова, и я еле-еле устоял на ногах. Зеваки, конечно, осмотрели странноватого гринго, но в остальном вели себя совершенно спокойно, курили, попивали газировку и лопотали на уже привычном моему уху испанском. Поворачиваясь к нашей машине, я услышал чьи-то слова о том, что мотоциклист был совсем еще мальчишка, ему всего-то 25 лет.

Я доковылял до джипа, в котором меня дожидался Крис… «Крис из этого фильма», – подумал я, представляя, как буду описывать эту сцену, и чувствуя, что начинаю немножко сходить с ума. За три следующих дня я увижу еще два мертвых тела: мы найдем в реке труп семилетнего мальчишки, а потом обнаружим застреленного в собственном доме мужчину.Я не раз вспомню совет своего партнера: «Молись». Крис завел мотор, и мы свернули с дороги прямо в болото, чтобы объехать стороной военные блок-посты. Мы не сказали друг другу ни слова. До Трухильо оставалось чуть больше 30 километров.

Уильям Сидни Портер, более известный нам под именем О. Генри, описывал Трухильо в опубликованном в 1919 году романе «Короли и капуста». Гондурас он в этой книге называет «Анчурией», «страной беззакония и вседозволенности», а Трухильо в ней превратился в «Коралио», «брильянтик, вкрапленный в ярко-зеленую ленту моря». Лет за тридцать до выхода этой книги он сам на протяжении некоторого времени жил в Трухильо… еще один «гринго», оказавшийся в почти безвыходном положении. Это была очень серьезная черная полоса в жизни О. Генри. Его, работавшего банковским клерком в Хьюстоне, обвинили в растрате, но буквально за день до суда ему удалось сбежать в Новый Орлеан, а там сесть на идущий в Гондурас корабль. «Годы жизни в Соединенных Штатах, – написал он, – теперь кажутся мне каким-то надоедливым дурным сном».

По заболоченным проселкам до города нам с Крисом пришлось ехать около двух часов. Трухильо мало изменился с тех пор, как в нем побывал Морде… а, возможно, даже и с тех времен, когда в нем жил О. Генри. Дороги были только грунтовые или, в лучшем случае, мощенные булыжником, и пешеходы на них встречались редко. Жителей в городе и ближайших его пригородах было 20–30 тысяч. Состоял он в основном из двух– и трехэтажных деревянных и каменных домов, выкрашенных в яркие цвета, – синих, зеленых, желтых. Мы нашли гостиницу, в которой не было ни одного постояльца, и его пожилая хозяйка встретила нас с такой помпой, будто наш приезд был знаменательной вехой в истории этого крошечного местечка.Мой номер находился на втором этаже, и пахло в нем так, будто дверь комнаты не открывали лет сто или больше. В одном углу армия красных муравьев растаскивала последние крошки чего-то, что, судя по расстоянию между разбросанными по полу остатками, некогда было достаточно большим. На покрывале осталась вмятина в форме человеческого тела. На тумбочке лежала потрепанная испаноязычная Библия, а в дальнем углу стоял малюсенький телевизор, который мне так и не удалось включить. Встроенный в стену кондиционер ревел громче двигателя гигантской дальнобойной фуры. При этом он еще и вибрировал так, словно пытался расшатать удерживающие его кронштейны и уйти гулять на свободе.

Я поднял трубку гостиничного телефона и позвонил Эми, надеясь немного успокоиться, услышав ее голос, но на том конце провода сработал автоответчик. В Нью-Йорке было около пяти часов вечера, и я представил себе, чем сейчас занимаются мои родные. Скай, наверно, играет на детской площадке в конце квартала и ждет, когда Эми позовет ее домой ужинать. А может быть, они в этот момент поливают цветы на крыше нашего дома и нежатся под последними лучами заходящего солнца? Мне было очень не по себе. «Я скучаю по вам, ребята», – сказал я, чувствуя себя невыносимо одиноким, и повесил трубку.

Вечером мы пошли прогуляться, но к девяти часам в городе было совсем темно, будто все жители уже отправились спать. Только со стороны пляжа доносилась громкая кантри-музыка. Мы пошли на звук и наконец набрели на пару ресторанов, словно соревнующихся, чьи концертные колонки смогут выдать больше басов. Но ни в одном, ни в другом заведении не было ни души, даже официантов. Мы прошли мимо испанского форта, от которого сейчас остались только полуразвалившиеся стены, приземистое каменное здание и несколько пушек под благоухающими манговыми деревьями. На близлежащем холме стояла статуя Христофора Колумба, указывающая рукой на простирающиеся перед нами темные морские воды. Шагая обратно в гостиницу, мы забрались на высокий холм и оказались на Cementerio Viejo, или Старом кладбище, где похоронен авантюрист Уильям Уокер. 70 лет назад здесь же побывал и Морде.

Мы разговорились с женщиной в свободном белом платье, стоявшей на другой стороне улицы у облупленного двухэтажного здания. «Иногда здесь бродит его дух», – сказала она об Уокере. На вид ей было около шестидесяти. Власти Гондураса схватили Уокера в 1860 году. Казнили его прямо под стенами испанского форта. В тот момент ему было 36 лет. Женщина взмахнула рукой, как делают люди, описывая небоскребы. «Он очень-очень высокий, – сказала она о призраке, – и выходит, когда луна в подходящей фазе».

Этой ночью меня охватила паника. Я дрожал от страха, а в голове снова и снова крутилась одна и та же мысль: и это всего лишь первый день путешествия! Я хотел помолиться, но, сообразив, что забыл, как это делается, наконец, уснул. Когда я проснулся, оказалось, что мы уже опаздываем на встречу с проводниками.

Боб Берк подплылк Морде и Брауну на тарахтящем мотором 12-метровом «питпане». Местные жители используют эти длинные, узкие, выдолбленные из стволов деревьев лодки для передвижения по рекам в глубине континента. Боб был белый, но казался столь же диким и необузданным, как окружающая природа. Это был худощавый, мускулистый человек с длинной бородой и забранными в хвост волосами по пояс. Он ходил в драной одежде, не носил обуви, а на макушку головы повязывал синюю бандану. Молчаливым, но выразительным предупреждением у него на поясе висела кобура с пистолетом 45-го калибра.

Этим утром Морде с Брауном поднялись по берегу лагуны Каратаска до лагеря, в который местные жители доставляли из джунглей древесину. Явно временные хижины были построены из пальмовых листьев, а рабочие выглядели так, будто каждую ночь глушили ром и устраивали кулачные бои.

Берк был знаком с хозяевами лагеря и наведался к ним за продуктами. Морде с Брауном он рассказал, что родом из Филадельфии, но последние два десятка лет провел в Гондурасе. Он жил вместе с женой-индианкой и четырьмя детьми в небольшом домишке, расположенном в джунглях километрах в тридцати к западу от лагеря. Боб показал рукой на уходящие в глубь континента болота. Его хижина была в восьми километрах от Рио-Патуки, он будет возвращаться домой завтра утром и, если они хотят, может взять их с собой.

Мужчины провели ночь на берегу. Они поужинали выловленной из воды черепахой, а утром 2 мая, не видя других вариантов, отправились в джунгли на лодке Берка. Дожди вроде бы прекратились, джунгли начали возвращаться к нормальной жизни, воздух, словно аэрозолем, наполнился тучами москитов. За время своего путешествия по реке они «видели черных и белых журавлей ростом с человека. Десятки и десятки цапель. Белолицых обезьян на деревьях, крокодилов в протоках».После наступления темноты не раз наблюдали, как из мглы, «поблескивая красными, как рубины, глазами», выплывают навстречу чернильно-черные тела крокодилов.

Проводник развлекал путешественников рассказами о своей необычной жизни, которые в действительности были очень похожи на истории многих других американцев, покинувших родину, чтобы без следа раствориться в джунглях. Он сказал, что уехал из Филадельфии в 19 лет, после каких-то неприятностей, случившихся во время службы на флоте. «Какие беды заставили его покинуть Штаты, он не сказал, а мы не спрашивали, – написал Морде в своем дневнике, хотя позднее все-таки выяснилось, что Боб убил кого-то, поспорив из-за женщины. – Тем не менее он признался, что домой вернуться не может, а экстрадиция из Гондураса по местным законам ему не грозит».

Берк сказал, что по прибытии в страну он поучаствовал в двух революциях, контрабандой доставляя оружие из Соединенных Штатов. Во время второй его арестовали, бросили в тюрьму и пытали в надежде узнать, где он спрятал последнюю партию оружия. Ничего, кроме смеха, у него это не вызвало. Берк отказался назвать место, и его в итоге просто отпустили. Схрон с оружием до сих пор так и лежит в джунглях… ведь никогда не угадаешь, в какой момент в Гондурасе случится новый переворот. Казалось, он намекал, что спрятанное оружие служит ему своеобразной страховкой.

Вскоре после этого Боб устроился в одну из фруктовых компаний, но надолго в ней не задержался, решив, что лучше будет работать самостоятельно. По его словам, он уходил «все дальше и дальше от цивилизации, пока не очутился в Москитии».

Женившись, рассказывал Берк, он вместе с семьей ушел в джунгли и относился к этой новой жизни как к возможности изучить дикую природу. Он знал названия большинства местных деревьев и растений (не только на английском, но и на латыни) и с первого взгляда узнавал любую змею. Заметил, что «презирает медлительную копьеголовую змею», и назвал теперешнего себя «любителем приключений и исследователем», которого «изнутри пожирает золотая лихорадка».

Ближе к вечеру мужчины прибыли на плотно утоптанный участок берега, который Морде назвал Тибалканским Плацдармом, но после этого им пришлось еще шесть километров прошагать по болотной траве и саванне до хижины Берка. Увиденное там поразило Морде. Боб жил «в неописуемой грязи – повсюду хрюкали свиньи, под ногами путались куры, вокруг дома бродила пара облезлых псов». Посмотрев на спрятанное в глубине джунглей жилище Берка, Морде пришел к выводу, что оно больше похоже на убежище беглого преступника. Но он слишком устал, и у него слишком болели стертые в кровь ноги, чтобы беспокоиться по этому поводу. Они с Брауном поставили свои раскладушки рядом с домом и переночевали посреди грязного двора, «как бродячие собаки».

Им не терпелось продолжить путь, и на следующее утро они наняли 50 местных индейцев с двумя лошадьми, чтобы транспортировать свое тяжелое снаряжение на находящийся в восьми километрах берег Рио-Патуки. В самый последний момент Берк решил присоединиться к их экспедиции. Все, что касалось золота, вызывало у него большой интерес. Надо сказать, он вполне подходил в качестве помощника. Боб не раз поднимался вверх по Патуке, вдоль и поперек исходил почти все близлежащие горы и долины. Он говорил по-испански и владел всеми языками местных индейцев. Во многих племенах, живущих на берегах реки, его знали в лицо. Если кто-то и был способен помочь Морде с Брауном найти потерянный город, то это Берк. Опасались ли они брать с собой убийцу, нам неизвестно. Но там, куда направлялись исследователи, «крутизна» Берка могла очень пригодиться. Другими словами, в присутствии такого брутального мужика были свои плюсы.

Крис договорилсявстретиться с двумя нашими проводниками на бензозаправке неподалеку от Трухильо. Панчо и его 20-летний сын Анхель целый день тряслись в кузове потрепанного грузовичка, добираясь до места встречи из своей родной деревушки, расположенной на крайнем востоке страны. Увидев их, я поначалу не поверил своим глазам. Судя по одежде, они явно были не подготовлены к месяцу скитаний по горам и дремучим лесам, да еще и под частыми тропическими ливнями. Казалось, они собрались в ближайший супермаркет: оба одеты в мешковатые джинсы, кожаные ботинки и тщательно отглаженные парадные рубашки. Панчо отдал предпочтение синей рубахе с застегивающимися на пуговки кончиками воротника, которая на протяжении всего нашего путешествия будет выглядеть так, будто по ней только что прошлись горячим утюгом. У него на голове было сомбреро, у Анхеля – бейсболка от «Diesel». Вместо гигантских рюкзаков они взяли небольшие вещмешки, в которые могла уместиться от силы одна смена одежды. Когда я спросил, почему они взяли с собой так мало вещей, Панчо просто похихикал надо мной как над слабоумным.

Панчо был грузным мужчиной с густыми иссиня-черными усами. На вид ему было ближе к шестидесяти, но Крис сказал, что за день он может пройти столько же, сколько мы с ним, вместе взятые. Много лет назад он работал с ним на раскопках. Панчо хорошо стрелял и был отменным следопытом. «В этом он настоящий профессионал», – сказал мне Крис за несколько часов до встречи. Панчо мог не только отличить следы ягуара от следов дикого кабана, но еще и высчитать, когда они были оставлены.

Кроме того, он был невероятно суеверен. Забираясь в нашу машину, он сказал: «Хотите, расскажу про Ciudad Blanca?» Со временем выяснится, что Панчо – человек немногословный. Он ничего не повторял дважды, и поэтому слушать его надо было очень внимательно.

«Я как-то охотился в тех местах, где, как говорят люди, находится потерянный город. Это очень далеко в джунглях, – начал он с заднего сиденья, когда Крис заводил машину. – Я провел там несколько дней и страшно устал. Я спал, но немного. В общем, присел на поляне отдохнуть и уснул».

Сколько он спал, Панчо не знает. Но когда проснулся, была уже ночь, и невдалеке находился какой-то человек. «Он стоял ко мне спиной, и я не видел его лица. Но все было так, словно он находился там все время. Будто он и спал рядом со мной», – рассказывал он.

Панчо сделал паузу и посмотрел в окно на проносящиеся мимо банановые плантации. «Когда я поднялся на ноги, мужчина пропал. Я так и не увидел его лица. Он просто исчез», – сказал он.

«И кто же это был?» – спросил я. Панчо не знал: «Может, это был дух джунглей. Он разные обличья принимает. Когда мужчиной обернется, когда женщиной или даже ребенком», – сказал он. Но суть рассказа была вовсе не в человеке без лица, а в том, что мы направляемся в место, полное иллюзий и обмана. Джунгли любят играть с людьми. «Понимаете? – спросил Панчо. – Там творятся очень странные вещи».

Поначалу, когда Крис только предложил Панчо пойти с нами в экспедицию, тот долго колебался. Мало кто из знатоков джунглей согласился бы пойти туда, куда мы собирались… да еще так надолго. Но у Панчо были и собственные причины для сомнений. Он львиную долю жизни провел в джунглях, и с тем их участком в департаменте Оланчо, где мы планировали начать и закончить свое путешествие, у него были связаны очень тяжелые воспоминания. В этом районе погибло много его друзей и родственников.

Оланчо – это самый большой департамент во всем Гондурасе, почти 40 тысяч квадратных километров неприступных гор и непроходимых джунглей, что превышает площадь соседнего Сальвадора. На протяжении долгих лет именно здесь можно было бесплатно получить землю под фермерское хозяйство, но обосноваться в этом отрезанном от внешнего мира царстве болот и жидкой грязи решались немногие.

Тем не менее некоторые решили осесть в этих местах. «Ради свободы», – сказал Панчо. Он отправился туда с родителями и семью братьями. Они поселились в двухкомнатной хибаре, за две недели построенной из соснового бруса и покрытой пальмовыми листьями. Панчо влюбился в местную женщину и вскоре женился. Позднее выстроил себе отдельный дом, купил несколько коров, распахал землю, посадил кофе, маниоку, кукурузу, другие культуры и стал жить натуральным хозяйством. У них родилось восемь детей, начали подтягиваться и селиться поблизости другие родственники, решившие последовать его примеру. Некоторое время все было прекрасно, но продлилась эта безбедная жизнь недолго. В какой-то момент на огромных грузовиках нагрянули бригады лесорубов и по указке крупных фермеров начали вырубать джунгли, чтобы освободить место для их хозяйств. Ни военные, ни полиция на все это никакого внимания не обращали. Законы действовали весьма избирательно… впрочем, таким же образом они действуют в Гондурасе до сего дня.

Через некоторое время один за другим погибли два брата Панчо. Одного застрелили, когда он ввязался в земельные споры. Мотивы убийства второго так до конца и не прояснились. Панчо дважды переезжал с места на место, стараясь держаться подальше от мстительных соседей и войн деревня на деревню. В процессе переездов он похоронил двух детей, не успев донести их, заболевших, на руках через непролазные джунгли в расположенную за много десятков километров больницу.

Об этом регионе в Гондурасе говорят так: в Оланчо легко попасть, но выбраться оттуда – трудно ( Olancho es ancho para entrar, y angosto para salir).

Панчо о тех днях вспоминал неохотно. Он ограничился словами, что сначала все было хорошо, а потом стало печально. Бросить все и уехать было очень сложно, но в конце концов сделать это все-таки пришлось. Последним его домом в Оланчо была крохотная деревушка под названием Бонанса. Уезжая из нее, он навсегда прощался с мечтой жить на своей, возделанной собственными руками земле, пасти скот, ни от кого не зависеть и самостоятельно обеспечивать себя и своих родных всем необходимым.

Теперь он жил на восточном побережье, далеко от Оланчо. Пусть дом приходилось снимать, пусть он был не очень большой, пусть с совсем маленьким участком земли, но зато вокруг – ни алчных фермеров, ни безумных первопроходцев. Жить там было гораздо безопаснее. «Теперь у меня шестеро детей, – сказал Панчо, – и все уже выросли». Он с улыбкой посмотрел на своего сына Анхеля, который, как и пять его братьев, работал шофером на полноприводном грузовике, перевозя по всему побережью грузы и пассажиров.

За прошедшие годы Панчо несколько раз бывал в Оланчо, но каждый раз старался избегать тех мест, где когда-то жил. Там он не был уже много лет. Но Крис уговорил его пойти с нами, и теперь он возвращался домой.

Добраться до Патукиоказалось гораздо труднее, чем представляли себе Морде и Браун: мешали проливные дожди, буйная растительность и чертова грязь. Остановившись наконец на ночь в крошечной деревне индейцев мискито километрах в шестидесяти от моря, они поняли, что просто не держатся на ногах. Это было 3 мая, почти через месяц после прибытия в Ла-Сейбу. «Половина снаряжения насквозь промокла, сумки покрылись толстой коркой высохшей грязи, а мы – укусами насекомых, – написал Морде. – Ужасно устал».

Деревенька из пяти-шести домиков ютилась на небольшом участке берега на излучине реки. В сравнении с остальными коренными племенами мискито считаются относительно молодой народностью, так как возникли в результате смешения индейцев печ и тавахка с англичанами, оккупировавшими страну в XVII веке, и представителями народа гарифуна, то есть потомками беглых африканских рабов. Поначалу мискито плавали с пиратами, рыскавшими в близлежащих водах. Авантюрные по характеру, они знали все закоулки моря, как пять пальцев своих мозолистых рук.

Путешественники спросили, можно ли остаться и пожить в деревне пару следующих дней, и их приютила семья, состоящая из шести человек. Морде и Браун спали в своих гамаках, а Берк устроился на земляном полу. В основном они, конечно, спали и отдыхали, но в остальное время растаптывали свои ботинки, учились использовать при ходьбе посохи, проверяли оружие и пытались найти лодочника, который согласится доставить их в верховья реки. От индейцев они услышали истории о древних артефактах, спрятанных где-то на западе, а также еще об одном американце, который тоже искал золото, но умер в прошлом месяце, когда его 16 раз укусила змея.

Индейцы прозвали Морде «доктором»: он лечил им ссадины от падений, бинтовал порезы от не-удачных взмахов мачете, дезинфицировал другие раны, то есть творил, по местным меркам, самые настоящие чудеса.

Наши исследователи меняли соль и сахар на куриные яйца. Ели они в основном бобы, рис и тортильи, но как-то вечером один из индейцев удивил их, приготовив белолицую обезьяну. Насадив ее на вертел, он жарил ее над костром до тех пор, пока не обгорела кожа и не закипел жир.

Как-то Морде с Брауном решили изучить окрестности и вышли на прогулку в северном направлении от деревни. Совсем скоро они оказались в узком, закрытом с трех сторон каньоне с крутыми, поднимающимися высоко в небо стенами. Посреди этого каньона они увидели странный, продолговатый холмик, покрытый растительностью. Желая посмотреть, что скрывается под травой, Морде и Браун принялись за раскопки и обнаружили нечто, позволявшее думать, что они движутся в правильном направлении.

Под зарослями оказался полутораметровый фрагмент кладки из больших обтесанных камней. Взволнованные интересной находкой, путешественники раскопали и тщательно изучили руины. Что это было? Может быть, часть фундамента доисторических зданий? Или просто остатки маленькой деревни? Если это деревня, то имела ли она отношение к близлежащим поселениям или была форпостом большого города, расположенного в другом месте?

Что бы ни означали эти руины, это было первое встретившееся на пути Морде с Брауном свидетельство существования древних цивилизаций. Кроме того, на примере этих развалин они смогли убедиться, с какой легкостью джунгли уничтожают все знаки присутствия человека, как быстро в них бесследно исчезает все рукотворное.

В какой-то моменту Geo Prizm начал перегреваться двигатель, а вместе с ним стал кипятиться и наш водитель Хуан. «Где мы находимся?» – безадресно заорал он и, крутанув руль, загнал машину в плотные придорожные заросли. Мы рассчитывали преодолеть этот участок пути без остановок, часов за шесть, но за два часа езды с двумя пит-стопами смогли подняться по горной дороге на высоту чуть больше 600 метров.

Хуан хлопнул ладонями по рулю в кожаной оплетке, а потом, уронив голову, прижался к нему лбом. Из-под капота валил густой белый дым, будто там бушевал пожар. Грунтовая дорога серпантинной лентой взбиралась на сотни и сотни метров по склонам гор, тянулась по руслам высохших рек и балансировала на краю отвесных обрывов, под которыми бушевал зеленый ад джунглей. Время от времени мы проезжали брошенные хозяевами, погибшие в пути автомобили – загнанный в канаву пикап с выбитыми стеклами, застывший среди сосен седан без дверей. Иногда мимо нас на безумной скорости пролетали джипы с тонированными окнами. Скорее всего, это спешили наркокурьеры. Наша машина стала сдавать еще в начале пути. Подвеска была убита напрочь.

Хуан выскочил из машины, открыл капот и сразу же впал в панику. «Problema! Problema!» – завопил он. В последний раз мы делали остановку минут сорок назад. В радиаторе не хватало охлаждающей жидкости, а Хуан не додумался захватить с собой запасную банку. Парень вскинул руки к небу, то ли ожидая, что Бог заставит его машину ехать дальше, то ли надеясь, что Он расскажет ему, как и зачем мы оказались в этом треклятом месте.

Пока Панчо с Крисом откручивали пробку радиатора и заливали в него одну из последних бутылок питьевой воды, Анхель поднял в направлении немилосердно палящего солнца свой телефон и кружил около машины, надеясь поймать сигнал и в очередной раз попрощаться с подружками.

Когда мы залезли обратно в машину и двинулись дальше, солнце уже начало клониться к закату. Некоторое время мы сидели в полном молчании, словно в тишине нам будет легче, прохладнее и быстрее ехать. Смеркалось, мы миновали несколько глиняных и каменных домишек с крышами из гофрированного жестяного листа, но вскоре закончились и они. Вокруг было пусто, и нам удавалось двигаться в достаточно приличном темпе.

Время от времени мы останавливались и разбредались по придорожным кустам облегчиться. Я стоял на обочине дороги, стараясь отвернуться от ветра, как вдруг прямо передо мной неожиданно появились мужчина с женщиной. Я замер, почувствовав себя так, будто гадил у них в огороде. Потом я поднял руку и, приставив ее козырьком к глазам, притворился, что смотрю на расстилающуюся внизу долину. Подумаешь, еще один гринго любуется прекрасным видом. Они не обратили на меня никакого внимания и просто прошли мимо. Да, я был тут чужаком, но на их веку далеко не первым.

Мы поднимались в гору еще около двух часов, но потом машина снова закипела. Радиатор проглотил вторую бутылку воды, после нее другую. В результате у нас осталась всего одна, последняя. Мы двигались с черепашьей скоростью, машина то и дело дергалась, потому что начала сдавать трансмиссия, а Хуан громко матерился по-испански. Когда из-под капота в очередной раз повалил дым, я с ужасом сообразил, что жить машине осталось совсем недолго.

«Где мы?» – спросил Хуан, выглянув из-под открытого капота. Он только что вылил в радиатор последнюю бутылку воды.

Но сказать, сколько осталось до Катакамаса, никто не мог.  В любом путешествии бывают такие моменты… мгновения, когда полностью теряешь ориентацию, чувствуешь собственную беспомощность, не представляешь, чем может обернуться ситуация, и от этого очень пугаешься.Приблизительно так я чувствовал себя в день прощания с Эми и Скай в Бруклине.

«Надо начинать беспокоиться?» – спросил я у Криса.

«Давай лучше не будем об этом», – сказал он без тени смеха или улыбки.

«Но все-таки надо или нет?»

«Это эквивалентгосударственной тайны», – написал как-то Морде о потерянном городе.

Уходя все дальше и дальше в глубину дождевых лесов, мужчины готовились к знакомству с племенами, населяющими верховья Патуки. Морде прекрасно понимал, что надеяться узнать побольше об окружающем его океане джунглей он сможет, только наладив с этими людьми добрые, дружеские отношения.

Утром 15 мая они пристали к берегу у лагеря индейцев тавахка, жители которого встретили их с непроницаемыми, каменными лицами. Тавахка были одной из двух главных этнических групп, исконно населявших гондурасские джунгли, а представители второго племени, известного под названием печ, чаще жили в горах.

Тавахка отнеслись к Морде как к чужаку, коим он, собственно, и был. Они видели в нем длинного, тощего человека, пришедшего из какого-то другого мира. «Все просто разглядывали меня, не отходя от своих хижин», – написал он.

Казалось, индейцы не могут решить, как им себя вести, напасть на чужаков или обратиться в бегство. Наверно, так же они вели себя, когда к ним со своими расспросами заявились конкистадоры. Некоторые из мужчин держали в руках копья. Женщины носили линялые, застиранные платья, а мужчины были одеты в основном в простые штаны и футболки. Детишки бегали по деревне голышом.

Напряженное противостояние длилось, пока из леса навстречу путешественникам не вышел деревенский староста. В своих дневниках Морде называет его Николасом. Ему было всего 55 лет, но из-за глубоких морщин, изрезавших его лицо, он казался стариком. Это был невысокий мужчина с прямыми черными волосами и мускулами, накачанными бесчисленными взмахами мачете во время походов в джунгли и весла во время путешествий вверх и вниз по реке.

Начался дождь, и Николас пригласил гостей в свою хижину. Его дом был одним из самых больших в деревне, приблизительно 10 на 15 метров. Внутри стояли пять низких деревянных кроватей. Балки под потолком были украшены бананами и пальмовыми листьями. В углу – гарпуны для рыбной ловли, несколько деревянных луков и бадья чичи, домашнего пива, изготавливаемого из сахарного тростника и ананасового сока.

Буря продолжалась всю ночь, и это позволило путешественникам хорошенько отдохнуть и обсушиться у расположенного в центре хижины очага. Они поужинали вобулом – пюре из вареных бананов с кокосовым молоком. Поначалу Николас вел себя очень сдержанно, но со временем разговорился. Он сказал, что у него 15 детей и самый маленький из них еще в грудном возрасте. Вообще, попытки вырастить детей в условиях диких джунглей были больше похожи на игру в рулетку. По его словам, люди здесь создавали семьи лет в 12, а уже через год становились родителями. «У нас рождается немало детей, но они часто умирают, и мы закапываем их в землю», – сказал Николас.

Антропологам об этих двух племенах известно не очень много. По сути, только то, что они являются америндскими этническими группами, в языках которых наблюдаются лингвистические связи с панамскими и колумбийскими культурами. Они говорят на языках чибчанской группы, распространенной на юг вплоть до Колумбии. В культурном отношении эти племена считаются сходными с народами Южной Америки, из которой они, судя по всему, мигрировали около трех тысяч лет назад. Предполагается, что эта миграция была вынужденной, в результате какой-нибудь войны или крупной эпидемии. Некоторые ученые считают их потомками еще более таинственного народа чоротега. Считается, что до испанского вторжения чоротега населяли Коста-Рику, Гондурас и Никарагуа и были дальними родственниками майя и ацтеков и, возможно, их современниками.

Морде, а до него и Капитан Мюррей, верили, что чоротега входили в состав разыскиваемой ими потерянной цивилизации. «Сами они построили город или отвоевали его у народа, жившего до них, никому не известно», – напишет позднее Морде. Однако самой большой загадкой было почти полное отсутствие масштабных развалин или любых других признаков существования этих племен.

Морде надеялся разобраться во всем этом, но уже в тот момент, когда он познакомился с Николасом и его соплеменниками, индейцы находились на грани полного вымирания. В доколумбову эпоху их было несколько десятков, а то даже и сотен тысяч, но теперь, по подсчетам Морде, в двух племенах осталось от силы несколько тысяч человек. Большинство из них были обращены в христианство испанскими миссионерами. Теперь же, через много поколений, они стремительно превращались в чужаков на собственной земле, в изгнанников из своего рая, в бездомных скитальцев.

Вместе с аборигенами умирала и их история. «У них не было письменности, а значит, и возможности фиксировать подвиги своих героев и достижения предков», – написал Морде в ночь знакомства со старейшиной деревни индейцев тавахка. Все запомнившиеся события из своей жизни и жизни предков они передавали из поколения в поколение в виде устного фольклора. Со временем эти истории все больше и больше искажались, теряли связь с действительностью и превращались в смутные легенды. Реальные факты от индейцев узнать было трудно, потому что они побаивались рассказывать о себе чужакам. Иногда Николас сообщал о мифических событиях или происшествиях столетней давности так, будто они случились только вчера. Выходя на прогулки по берегу реки и окружающим деревню джунглям, Морде чувствовал, что жизнь становится все менее и менее реальной и все больше и больше напоминает приключенческий роман.

Двигатель немного остыл, и мы попытались продолжить путь… но все было безнадежно. Только мы набрали скорость и начали верить в лучшее, как Geo Prizm стал разваливаться на ходу. Сначала висящая над дорогой ветка дерева снесла зеркало заднего вида с водительской стороны, минут через двадцать, когда начался проливной дождь, я поднял глаза и обнаружил большую трещину в лобовом стекле. Дорога превратилась в бурный поток жидкой грязи. Пыхтя мотором и виляя из стороны в сторону, машина продолжала взбираться в гору, но вскоре отлетел и куда-то укатился колпак с колеса. Каждый раз, когда от машины отваливалась очередная деталь, Хуан тормозил, выскакивал под ливень и оценивал ущерб. Совсем скоро он вымок до нитки и в прилипшей к телу рубашке казался голым по пояс. Последней каплей для него стала разбитая фара. У него просто лопнуло терпение.

Он вылез из машины, наклонился и выкопал из грязи осколок фары. К этому моменту мы ехали уже семь часов, но так и не знали, где находимся. Хуан на такое явно не рассчитывал. Сжимая в правой руке кусок фары, он смотрел на темнеющую мокрую долину, словно пытаясь решить, ехать дальше или вернуться.

«Это же чужая машина», – наконец произнес он. Мы тоже вылезли под дождь и стояли вокруг него, но парень, казалось, нас просто не замечал. Что скажет его начальник? Ведь Хуан только что устроился на работу. Мне было его очень жалко. Я не хотел становиться виновником его возвращения к рабскому труду на заводе по розливу газировки.

Но у нас не было времени думать об этом. «Надо как-то заставить машину ехать дальше, – встревожился Панчо. Это нас сильно обеспокоило, потому что этот человек был совсем не из тех, кто волнуется по пустякам или раздает приказы. – На ночь нам здесь оставаться нельзя». Он показал на заполняющуюся тенями долину, а потом повсеместно понятным жестом приставил к голове воображаемый пистолет и нажал на невидимый спусковой крючок. Тут было полным-полно всяких бандитов.

Панчо быстро уговорил Хуана сесть обратно в машину, и мы двинулись дальше. Наступила ночь. В течение следующего часа Панчо сидел в центре заднего сиденья и крутил из стороны в сторону головой. Он всматривался в расстилающуюся перед нами дорогу, будто обладал возможностью видеть в кромешной темноте.

Я начал гадать, подумывал ли Морде в какие-нибудь моменты прекратить свое путешествие, но никаких записей об этом в его дневниках вспомнить не смог. Мне никак не удавалось привести в порядок мысли, и поэтому я постарался сконцентрироваться на своей дочери, как будто образ улыбающейся Скай мог стать защитой от всех скрывающихся в темноте убийц и разбойников. Я представил, что обнимаю ее, а она, как обычно в таких случаях, прижимается ко мне, обхватив ручками за талию. Мне бы сейчас очень пригодилось, чтобы она меня обняла.

Я закрыл глаза, но от этого почувствовал себя только еще более одиноким и беззащитным, словно со мной вот-вот произойдет что-то страшное, ведь механизмы этих событий уже запущены, все предопределено и поэтому неотвратимо. Может быть, своими действиями я заслужил, чтобы на меня напали вооруженные пулеметами и мачете люди в масках.

Когда мы поднялись на 900 с лишним метров и оказались на вершине горы, позвонила жена Хуана. Не дождавшись от него никакой весточки, на протяжении последних трех часов она раз за разом набирала его номер.

Поначалу Хуан говорил спокойно и, как я понял, пытался объяснить, что находится в компании четырех мужчин, разыскивающих потерянный город. Потом он замолчал, а по доносящимся из трубки звукам можно было догадаться, что она устраивает ему серьезную головомойку. Захлопнув крышку телефона, Хуан бессильно откинулся на спинку сиденья. «Она говорит, что я сошел с ума», – пожаловался парень. Я сказал, что моя жена, услышав от меня о решении поехать в эту экспедицию, подумала обо мне точно так же. Тебе не обязательно это делать.

Хуан восторженно заговорил о своей четырехлетней дочери, и я сразу же мечтательно задумался о своей. «Я, наверно, сейчас умру», – всхлипнул он.

Когда над деревнейтавахка сгустились сумерки, Морде удалось увидеть «до невозможности странную», как он написал в своем дневнике, церемонию.

Сначала индейцы зажгли огромный костер, пламя которого поднималось выше хижин. Участники ритуала (более тридцати человек) были практически обнажены, если не считать набедренных повязок и ожерелий из перьев попугая. Всю ночь они напивались чичей и теперь вышли к огню с нанизанными на копья трупами паукообразных обезьян коата. Поблескивая обильно умащенными кокосовым маслом телами во всполохах костра, они начали танцевать вокруг деревенского знахаря, на шее которого висели бусы из крокодильих зубов и ожерелья из черепов обезьяньих детенышей. Женщины и дети оставались в тени, а мужчины стали что-то выкрикивать под ритмичный стук барабанов: так они рассказывали легенду о «волосатых людях», известных здесь под названием «улаки».

Индейцы сказали Морде, что, по их поверьям, полулюди-полудухи улаки жили на земле и ходили на двух ногах, а выглядели как обезьяны. В дневниках эта легенда была записана следующим образом: «Однажды пришли три улака в индейскую деревню и забрали трех самых красивых девственниц. Они отвели девушек высоко в горы, чтобы те жили с ними в их пещерах и рожали им детей. Но родились у них, однако, не люди и не полулюди, а маленькие уру (так местные называют обезьян). Именно поэтому таких обезьян стали звать «детьми волосатых людей». За день до ритуала индейцев отправили в джунгли убить трех обезьян, то есть символически расправиться с тремя «волосатыми людьми». Убить их индейцы должны были ровно тремя стрелами, один выстрел – одна жертва. Любой другой результат считался провальным. А сам танец, продолжал Морде, был «ритуальной местью за похищение трех дев».

Поздней ночью на глазах у путешественников церемония превратилась в массовое сожжение обезьян… это и была «Пляска мертвых обезьян». Вид пожираемых огнем трупов вызывал у Морде крайнее отвращение, но он все равно не мог отвести глаз от костра. «Под действием пламени, – писал он, – тело начинает трястись и извиваться, как живое: иногда обезьяны вдруг садились, вытягивали вперед руки или поджимали ноги».

Церемония закончилась, когда дотла сгорел последний труп. Остаток ночи племя мстило за своих украденных предков, пируя блюдами из обезьяньего мяса. Морде это навело на мысли об ацтеках, веривших, что поддерживать вселенское равновесие и ублажать богов лучше всего, принося им в жертву тела убитых врагов.

Какое отношение все это имело к секрету потерянного города? Подробно расспросив индейцев, Морде начал подозревать, что увиденный им ритуал является «извращенным воспоминанием» или искаженной интерпретацией традиций их далеких, живших задолго до прихода Колумба предков. Возможно, некогда обезьяна была центральным божеством, и в честь этого бога-обезьяны и построили город. Местные старейшины сказали Морде, что «у Бога-Обезьяны были свои жрецы… и, может быть, ему в жертву приносили людей». Тем не менее о взлете и падении культа бога-обезьяны, а также о судьбе его сторонников и служителей практически ничего не известно.

Изучая этот миф, Морде придерживался относительно недавней теории в стиле Христофора Колумба, гласившей, что между наиболее развитыми цивилизациями Мезоамерики и Юго-Восточной Азии, где он тоже некогда побывал, может существовать определенная связь. Например, индусы тоже поклонялись божеству по имени Хануман, предводителю обезьяноподобных лесных жителей ванаров, которым было предначертано вступить в битву с демоническим властителем Раваной.

Морде чрезвычайно интриговала мысль о том, что десять или пятнадцать тысяч лет назад миф о Ханумане мог мигрировать в Гондурас… вполне возможно, вместе с племенами, переходившими из сегодняшней Сибири на Аляску по существовавшему когда-то, скованному льдами северному перешейку, теперь называемому Берингией.

Корнями идея доисторической миграции людей с Востока, при помощи которой устанавливалась связь между восточными и западными культурами, уходит в так называемую теорию потерянных племен, выдвинутую в XVI столетии испанским монахом Диего Дураном. В своей книге «Ацтеки» он предположил (впрочем, не приводя каких-либо убедительных доказательств), что в 721 году до н. э. ассирийский царь Саргон изгнал десять колен Израилевых, и те в конечном итоге расселились по самым удаленным уголкам света, среди которых были и обе Америки. «У меня есть основания считать, что эти индейцы являются сынами Израилевыми», – писал Дуран.

В более близкие к нам времена новый элемент в теорию миграции народов добавил ученый по имени Льюис Генри Морган. В 1850-е годы он прославился в Соединенных Штатах и за границей (его цитировал даже Чарльз Дарвин) социальными идеями, касающимися коренных племен Америки. В своих исследованиях он утверждал, что общие традиции и обычаи, наблюдаемые у разных народов, независимо от того, как далеко они находятся друг от друга, являются свидетельством их генетического родства. Морде, в свою очередь, казалось, что у живущих вдоль реки аборигенов «немного раскосые азиатские глаза и высокие, как у китайцев и индусов, скулы».

Сегодня мало кто решается опровергать тот факт, что в доисторические времена континенты были соединены участком суши. Тем не менее большинство ученых уже отказались от мысли, что культуры возникли в каком-то одном месте, скажем, в Европе или Азии, а потом распространились на другие территории, например в обе Америки. Теперь любой археолог знает: цивилизации типа тех, что существовали в Мезоамерике и перуанских Андах, какими бы обособленными они ни были, как бы далеко ни спрятались в джунглях, могут возникать, существовать и достигать высоких уровней развития совершенно самостоятельно, исключительно за счет внутренних ресурсов.

Последние пару часовмы ехали в полном молчании, нашим мыслям аккомпанировал только скрип убитой подвески. Мы ждали, что с минуты на минуту нам опять перестанет везти, но все обошлось. Даже на военном блок-посту у въезда в Катакамас усталые солдаты просто осмотрели нашу машину, а потом поспешили спрятаться в свои грузовики.

Ближе к полуночи, то есть почти через 11 часов с начала путешествия, мы подъехали к обшарпанному железобетонному зданию отеля в центре города. К этому моменту снова пошел сильный дождь. Выбираясь из машины, я обратил внимание, что крыша отеля с одной стороны покосилась и, похоже, в любую минуту могла сложиться, как карточный домик. Но мне было на это наплевать, ведь мы добрались живыми и невредимыми, каким бы чудом это ни казалось.

К месту, где у машины отвалился колпак, мы уже больше никогда не вернемся. Хотя Хуан отправился в обратный путь не сразу, на следующее утро мы с ним тоже не увиделись, и я, наверно, до конца жизни буду гадать, как он вернулся в Ла-Сейбу… если вообще смог это сделать.

Нас с Крисом поселили на втором этаже, в крошечной комнатке без окон, в которой на расстоянии считанных сантиметров друг от друга стояли две кровати с твердыми, как камень, матрасами. Моя источала запах чужого тела, но мне так хотелось скорее прилечь, что я не обратил на это внимания. Я закрыл глаза. Страх ушел, а его место, как ни странно, заняло ощущение невероятной бодрости духа и беспредельной смелости. Я уже много лет не чувствовал такого прилива жизненных сил.

«Неужели у нас все получилось?» – сказал я Крису.

«Получилось, – ответил он. – Но теперь у нас будет завтра, за ним еще один день, за ним – еще один».

«Ну, хуже, чем сегодня, уже не будет».

Крис от души посмеялся над этими словами.

До конца своего путешествия я больше не увижу ни отелей, ни кроватей, ни сухих простыней.

«Постарайся отдохнуть», – сказал он.

«Старуха-Патукаоказалась коварным врагом», – написал Морде, рассказывая, с каким трудом они поднимались дальше в верховья реки.

Исидарио и Хулио, вызвавшиеся стать проводниками, молча работали на носу лодки длинными деревянными шестами, отталкивая ее от торчащих из воды валунов, отгоняя плавающие стволы деревьев и предупреждая о приближающихся порогах. Идти против течения было трудно и изнурительно с физической точки зрения. Этот этап путешествия займет у них больше недели.

Люди давно покинули верховья Патуки… или, может быть, вообще никогда здесь не селились. На берегах не было никаких следов лагерей или деревень. Возможно, кто-то и жил за крутыми скалами, возвышающимися по обоим сторонам реки над частоколом увитых лианами деревьев, но за все время плавания путешественникам никого из этих людей увидеть не удалось. По сравнению с высоченными деревьями и отвесными скалами 12-метровый «питпан» казался крохотной игрушкой, а сам Морде, пораженный величием природы, ощущал себя микроскопическим насекомым.

Он постоянно беспокоился, что лодку бросит на прибрежные камни или что ее в щепки разобьют вырванные с корнем деревья, несущиеся вниз по течению. Теперь в случае катастрофы до ближайшего города пришлось бы добираться больше пяти суток. Когда перед лодкой в мгновение ока возникали валуны размером с автомобиль, Морде по-настоящему боялся за свою жизнь: «В эти моменты я чувствовал ярость, отчаяние и отвращение, причем все одновременно».

Ближе к четырем вечера усталые путешественники высаживались на берег и разбивали лагерь. Они рубили молодые деревца, строили из них каркас шалаша, а потом накрывали его пальмовыми листьями. В иной день они настолько выматывались, что даже не могли приготовить себе еду. Все суставы болели от бесконечной борьбы с порогами и попыток увести лодку от камней. В таких случаях им приходилось ужинать и завтракать бананами. Вскоре, когда надоели бананы, они решили поохотиться, но за несколько дней так и не смогли ничего добыть.

По вечерам путешественники доставали виски, крутили себе сигареты на машинке от Brown & Williamson и отдыхали при свете керосиновой лампы. Несомненно, Морде и Браун не раз пытались разговорить своих проводников в надежде услышать от них доказательства существования в этих краях каких-нибудь крупных руин, но в записных книжках никаких записей об этих беседах не было. Время от времени они возвращались мыслями к дому и гадали, что сейчас происходит на фронтах, ввязались ли Соединенные Штаты в эту большую драку. А когда разговаривать было уже не о чем, просто сидели и «завороженно прислушивались к доносящимся из джунглей звукам – воплям, стонам, реву и треску ломающихся под чьими-то тяжелыми телами веток». По утрам они сворачивали лагерь и отправлялись дальше еще до восхода солнца.

В небольшой специальный блокнот Морде и Браун заносили подробные сведения об этих пока еще никем не исследованных краях. Они описывали прекрасных сине-оранжевых бабочек, обезьяньи вопли, проносящихся над водой желтых попугаев, крокодилов, принимающих солнечные ванны на топких берегах реки, случайно замеченные человеческие следы. Кроме того, отмечали в этом дневнике приблизительную скорость лодки и показания компаса.

Их изводили тучи москитов, но гораздо хуже москитов были клещи (особенно ближе к берегу). «Клещи падают с ветвей деревьев и сразу же впиваются в кожу, – писал Морде. – В среднем это случается 30–40 раз в день. Каждого клеща нужно сначала выковырять из ранки и только после этого раздавить».

Солнце, конечно, появлялось, но почти ежедневно шли сильные ливни, и небо моментально становилось черным, будто кто-то поворачивал выключатель. В самом скором времени Морде и Брауну придется задуматься о подготовке к приближающемуся сезону дождей. Самую большую опасность представляли внезапные ливневые паводки, то есть возникающие буквально за считанные секунды десятиметровые волны, которые стремительно прокатывались по реке, сметая все на своем пути. На этих волнах со скоростью пули вниз по течению неслись еще более крупные обломки деревьев, смытые с берегов кусты и прочий мусор. Из-за непрекращающихся дождей мужчины были вынуждены ходить в постоянно мокрой и пропахшей плесенью одежде. Они перестали пытаться высушить даже ботинки. У обоих отросли длинные бороды, и днем они жутко страдали от жары. «Если это тропики, – написал Морде, – то лучше бы нам было поехать на Аляску».

Некоторые дни, казалось, не закончатся никогда. 24 мая, когда с момента посещения последней деревни индейцев тавахка прошла почти неделя, Морде почувствовал нарастающее ощущение оторванности от всего мира. Ему казалось, что воздух джунглей сводит его с ума, потому что временами он никак не мог избавиться от навязчивых мыслей о боге-обезьяне. Однажды он пошел на охоту и подстрелил на мясо гондурасского ревуна (одного из потомков расы «волосатых людей»), но когда мужчины начали грузить добычу в лодку, Морде, по его признанию, охватило чувство вины и стыда. Что-то в лице убитой обезьяны наводило его на мысли о погибшем родственнике, а глаза ее, которые никак не хотели закрываться, казалось, «смотрели прямо в душу». В результате он опустил мохнатое тело обезьяны в речные воды.

Время от временипутешественники думали о своем скрытном спутнике Берке. За что он убил того человека? Сможет ли он сделать такое еще раз? Но ему никто никаких вопросов не задавал. Чем дальше они уходили в джунгли, тем правильнее казалось им решение взять Берка с собой. «Мы набирались смелости, когда видели, как он босиком уходит в кишащий змеями зеленый ад, – размышлял Морде в одной из дневниковых записей. – Конечно, у нас не хватало отваги поступать так же, но, по крайней мере, мы учились не бояться джунглей».

В какие-то моменты им казалось, что джунгли осознанно вставляют им палки в колеса. В одну ночь на лагерь напала целая колония огненных муравьев, как-то днем группа из дюжины обезьян, прыгая по нависающим над рекой деревьям, забросала ветками проплывающую под ними лодку. В другой раз, когда мужчины отправились на разведку в густые заросли, на них напало стадо из нескольких сотен диких свиней, известных под названием «вари».

Исследователь Езекия Баттерворт, примерно в тот же период времени путешествовавший по Никарагуа, как-то заметил, что приближающиеся «вари» выдают себя «бешеным зубовным скрежетом», а в процессе движения «раскачиваются туда-сюда, будто подвешенные на тросах». Эти свиньи перемещаются с места на место большими группами, чтобы защититься от ягуаров, а при первых признаках опасности бросаются в атаку.

В один из дней мужчинам удалось убить шесть «вари». Распространившийся в раскаленном воздухе запах крови, по словам Морде, «терзал душу».

«Мы устали, мы голодны, мы с ног до головы покрыты ссадинами и синяками», – написал Морде по завершении одного особенно тяжелого дня. К этому моменту у них уже не осталось ни виски, ни табака, и по вечерам путешественники взялись курить сырые табачные листья: «Для поднятия духа мы стали разговаривать о клубничных пирожных и мороженом».

В скором времени Исидарио и Хулио начали поговаривать о возвращении в деревню. Экспедиция почти достигла границы так называемого запретного региона. Путешественники свернули с Патуки на один из ее небольших притоков, холодную горную реку Куйямель, несущую свои воды через глубокие каньоны с вздымающимися высоко в небо отвесными стенами.

Ближе к концу мая, когда с начала экспедиции прошло около семи недель, исследователи прибыли в район слияния рек Куйямель и Бланко. Теперь они находились в трех с лишним сотнях километров от побережья, на остающейся белым пятном на всех картах территории, о которой ничего не рассказывал даже Капитан Мюррей. «Так далеко вверх по реке не забирался еще ни один белый человек», – сказал мужчинам Берк. Этот факт обнадеживал и вместе с тем сильно беспокоил путешественников. Индейцы уже не скрывали своей паники, постоянно говорили о злых духах, предупреждали, что в эти места соваться опасно, но Морде и Браун сдаваться не собирались. Они попрощались с проводниками и сказали, что зайдут в деревню на обратном пути. «За шесть часов индейцы соорудили плот из стволов пробкового дерева и отправились вниз по течению, оставив нас изучать Страну Улаков и познавать все грозящие в ней опасности самостоятельно», – вспоминал Морде.

Морде, Браун и Берк нашли участок земли, возвышающийся над впадающим в Рио-Бланко ручьем, и за три дня упорного труда разбили на нем постоянный лагерь. Это было очень разумное решение – остановиться именно здесь, почти в центре запретного для индейцев региона, то есть края, где, как надеялись путешественники, и находится знаменитый потерянный город. Они вырубили своими мачете небольшую поляну и построили на ней три маленьких домика – в одном они спали, в другом стоял рабочий стол, а в третьем была кухня с очагом. Судя по фотографиям, это были примитивные, но на совесть сработанные хижины, а весь лагерь производил идиллическое впечатление и казался иллюстрацией к «Робинзону Крузо». Домики размером шесть на три метра были построены из веток деревьев, связанных между собою лианами и полосками коры, и пальмовых листьев.

В честь «волосатых людей» Морде назвал Улаком и лагерь, и ручей, на котором он стоял. Именно отсюда участники экспедиции наконец начнут выходить на поиски руин и золотых месторождений.

К этому моменту путешественники похудели килограммов на десять каждый и сильно мучились от того, что длинные бороды чесались в жару и воняли в дождь. «Вообще, нам повезло друг с другом», – писал Морде. По вечерам мужчины пели под губную гармошку, играли в бридж и нередко обсуждали маячившую гигантским вопросительным знаком «возможность найти золото».

Несколько следующих днейя помню плохо.

В пять утра мы были уже на ногах. Выйдя в Катакамас, купили и заточили четыре мачете, а потом втиснулись в помятый желто-черный автобус. Обутый в грязевую резину, оборудованный бамперами и дугами безопасности из стальных труб, бывший школьный автобус, казалось, был подготовлен для съемок в «Безумном Максе» [10]. Он повез нас на юго-запад, к Рио-Бланко, где мы планировали разыскать построенный Морде лагерь Улак. Над чернявой головой водителя висел список «правил поведения в автобусе», из которых мне особенно полюбилось такое: «Будьте добры, соблюдайте чистоту в салоне. Мусор выбрасывайте в окна».

Прямо передо мной сидела девочка, на вид совсем еще подросток, и держала на руках завернутого в одеяло маленького ребенка. Крис сказал мне, что она приезжала в Катакамас рожать и теперь возвращалась из больницы домой.

Почти всю дорогу я продремал. Периодически мы останавливались в местах, где вокруг вроде бы не было ничего, кроме леса, но и там выходили и входили пассажиры. Радио в автобусе было настроено на станцию, передающую американскую кантри-музыку. Когда закончилась главная дорога, мы продолжили путь по узким, грязным проселкам, и в окна автобуса время от времени начали стучать ветви деревьев.

В конце концов мы слезли с автобуса и загрузились в кузов ржавого пикапа, где уже сидело около двадцати смуглолицых пассажиров. Я присел на борт грузовичка рядом со стариком с масляными волосами и зеркальными солнцезащитным очками и мускулистым парнем в белой майке-алкоголичке. Мы на безумной скорости понеслись через заросшие густым лесом холмы, а потом спустились в заливные луга, где паслись стада скота. В ответ на мой вопрос, далеко ли нам до джунглей, Крис коротко ответил: «Еще прилично…» Пока мы ехали через обжитые сельские районы. Грузовик постоянно цеплялся элементами подвески за кочки или камни и не меньше десяти раз садился на брюхо. Волосы мои покрылись толстой коркой дорожной пыли, а поручень, за который я держался, натер на ладонях мозоли. Спустя пять часов езды и после многочисленных остановок на военных блок-постах грузовик наконец-то остановился, и водитель объявил конечную остановку. Дальше двигаться придется только на своих двоих.

Расстелив на траве карту, мы не смогли обнаружить на ней место, где в данный момент находились. Крис вытащил свой GPS-навигатор, но и он показал, что мы стоим посреди не имеющего никакого названия пространства, равномерно выкрашенного в зеленый цвет. Насколько нам удалось понять, мы оказались километрах в двадцати к северу от Рио-Бланко, но никакие дороги в ее направлении не шли. Между нами и рекой были только леса и холмы.

Была середина дня, немилосердно жарило солнце. Вскоре Панчо нашел тропинку, которая, по его мнению, должна была привести нас к реке… или хотя бы куда-нибудь поближе к ней. Это была узенькая, размокшая от утреннего дождя дорожка. Мы двинулись вперед под стереофонический аккомпанемент цикад, такой громкий, что временами я буквально зверел от шума. Я подрегулировал лямки своего 30-килограммового рюкзака, но легче он от этого так и не стал. Я на секунду задумался, не забыл ли взять с собой еще что-нибудь такое же нужное и важное, как противо-змеиные гамаши. Когда я наклонился, чтобы вставить под брючины футбольные щитки, Крис сказал: «Сейчас не обязательно. Змеи появятся позже».

На Панчо была все та же самая синяя рубашка, что и в момент нашего знакомства три дня назад… и при взгляде на нее по-прежнему казалось, будто по ней недавно прошлись утюгом. Шагая по тропинке, он расчищал путь от растительности широкими взмахами мачете и слушал маленький радиоприемник на батарейках, ожидая новостей об изгнанном из страны президенте Меле Селайя. В какой-то момент он вдруг объявил: «Мел вернется через горы на лошади». Но нам он так и не встретился.

Анхель переобулся из своих парадных ботинок в высокие, чуть не до колена, черные резиновые сапоги. Даже зная, что сотовая связь в этих местах не работает, он каждые полчаса вытаскивал из кармана телефон, включал его и поднимал в кишащий москитами и мошкой воздух, как только раздавался фирменный нокиевский джингл. Размахивая телефоном, он упорно ждал, что тот все-таки поймает сигнал, но все было бесполезно.

Со временем мелодия включающейся и выключающейся «Нокии» стала у нас чем-то вроде дежурной шутки: Анхель ни о чем, кроме девчонок, думать вообще не может. «У него своя охота», – сказал Панчо, со смехом сделал из рук подзорную трубу и всмотрелся через нее в окружающие нас леса, словно выискивая женщин. Анхель улыбнулся – он знал, что это правда.

Поначалу мы продвигались достаточно медленно. Виной тому была и жуткая жара (температура приближалась к 40 градусам), и тяжелые рюкзаки. Мы то проходили через пастбища, то продирались через джунгли, то взбирались на крутые холмы. То тут, то там я замечал большие разлапистые растения типа тех, что продают в горшках в бруклинских цветочных магазинах. На протяжении нескольких часов нам не встретилось ни одной живой души и не попалось никаких следов обитавших здесь людей. Ногам в армейских ботинках было очень удобно, и я топал вслед за всеми, не задаваясь вопросом, в правильном ли направлении мы идем.

Через пару часов я попросил сделать привал. Мы нашли несколько валунов, на которые падала тень от деревьев, и рухнули на них, чтобы перекусить энергетическими батончиками. Немного отдохнув, я почувствовал во всем своем теле пульсирующую боль, такую сильную, что оно, казалось, вот-вот взорвется и разлетится на части… Болело все, от ног и лодыжек до груди, плеч, рук, глаз и даже кончиков моих коротких, пропитанных потом волос.

Подняв глаза, я увидел, что Анхель снял сапоги и начал массировать себе ступни. «К концу путешествия могут получиться мозоли», – пожаловался он с кислой миной на лице.

Услышав такое признание, я немного успокоился. У меня создалось впечатление, что Панчо ввел сына в заблуждение относительно длительности нашей экспедиции. «Отец сказал тебе, что нам каждый день придется помногу ходить пешком?» – спросил я.

Панчо улыбнулся, а Анхель отрицательно потряс головой. «Он сказал, что ходить надо будет много, – сказал он, – Но не сказал, что с этим…» Он показал на рюкзак.

Панчо внезапно поднял руку в воздух, словно требуя тишины от миллионов окружающих нас насекомых. Он всегда чувствовал то, на что все остальные не обращали внимания… по крайней мере, сразу. Он показал на тропинку за нашими спинами. Мы разом повернулись и навострили уши. Из раскаленной дымки материализовалась молодая женщина в черных шлепанцах на тонкой подошве. Это была симпатичная стройная девушка, не старше шестнадцати, с длинными блестящими черными волосами и смущенной улыбкой. На одной руке у нее сидела маленькая девочка не старше двух лет, а в другой она несла живую белую курицу не очень здорового вида. Курица явно видала лучшие времена, у нее был обломан клюв и не хватало перьев. Мы остановили девушку, и я спросил, что она здесь делает и издалека ли пришла. Осчастливленный ее присутствием Анхель расплылся в довольной улыбке.

Она заговорила с нами по-испански, представилась Люсией и сказала, что на данный момент прошла уже почти пять километров. Она упомянула об этом походя, будто просто вышла прогуляться по мощеной загородной дороге. «Прямо вот так, с дочкой на руках?» – с изумлением спросил ее я. Вообразить себя, шагающего вверх-вниз по холмам в такую жару, я никак не мог. С другой стороны, я не мог и представить себе, что теперь придется снова взваливать на спину огромный рюкзак.

Люсия сообщила, что идет к дяде, до дома которого осталось километра три, а курицу несет ему в подарок. Она рассказала, что несколько часов назад, еще ночью, какие-то «психованные» застрелили ее 21-летнего двоюродного брата. Судя по всему, он ввязался в споры относительно прав на расположенный неподалеку участок земли. Практически без эмоций, будто пересказывая нам прогноз погоды, девушка предупредила, что дальше по тропинке мы увидим следы крови ее брата.

Уже после наступлениятемноты мы добрались до дома Альберто Агилеры. Поначалу мы не знали, можно ли ему доверять. За пару часов до этого несколько вооруженных конников предупредили нас не останавливаться на ночевку в джунглях. Крупные землевладельцы очень ревностно следили за порядком на своих землях. Безопасно спать в лесу можно будет только на территории государственного заповедника, до которого оставалось еще много дней пути. Наездники посоветовали нам обратиться к хозяевам третьего по ходу дома: владельцы остальных, по их словам, были людьми «ненадежными». Но мы, прошагав несколько часов, ни одного жилища так и не увидели. Солнце уже село, и, даже нацепив на головы фонари, мы все равно шли почти на ощупь, как в наглухо закрытом погребе. Все слишком устали, чтобы двигаться дальше, и, увидев чей-то дом, решили рискнуть.

Мы прошли через железные ворота, увитые колючей проволокой, и на всякий случай взяли в руки свои мачете. Выскочившие из темноты большие собаки остановились, услышав окрик своего хозяина. К нам приблизился одетый в одни только джинсы мужчина с большим волосатым пузом. На голове у него была широкополая коричневая ковбойская шляпа, а из-за пояса штанов торчал пистолет. Где-то во мраке похрюкивали свиньи.

Панчо сделал несколько шагов вперед и объяснил мужчине, как мы здесь оказались. Тот с улыбкой покачал головой, а Панчо рассмеялся в ответ. Он умел ладить с людьми. Вернувшись к нам, Панчо сказал, что Альберто – мужик хороший. Мы дали хозяину рису, фасоли и несколько пакетиков растворимого энергетического напитка, и он позволил нам переночевать на открытом крыльце своей двухкомнатной деревянной хижины.

Пока мы отдыхали на земляном полу и ужинали рисом, который еще вечером приготовила его жена, Альберто оставался с нами. Жена уже спала, и компанию хозяину составлял только один из его сыновей. Электричества в доме не было, и мы сидели при мерцающем свете двух свечек. Крис заметил, что Альберто со своим семейством похож на современную версию существовавших в XIX веке «сорокадевятников», искателей удачи, хлынувших в 1849 году на Запад, чтобы построить новую жизнь на дармовых или очень дешевых землях. Точно таким же был и Панчо до тех пор, пока не вернулся из джунглей, не имея возможности противостоять творящемуся там беспределу.

За несколько лет Альберто прорубил дорогу к дому, а потом завез скот. У него был лифтованный полноприводный грузовик, который он парковал на той же дороге в нескольких километрах от своих владений. В паре километров к востоку жили два его брата. Свою деревню Альберто называл «Perlas», так на испанском звучит слово «жемчужина». Этот кусочек земли, большим трудом отвоеванный у джунглей, и впрямь можно было считать драгоценностью.

Я еще никогда в жизни не чувствовал такого голода и поэтому расправился с четырьмя порциями риса подряд. На ночь я решил переодеться в сухую одежду, а сняв ботинки и носки, увидел, что моя левая пятка превратилась в одну огромную красную мозоль. Я попробовал почистить свои облепленные грязью ботинки туалетной бумагой, взятой из гостиничного номера в Катакамасе, но она, раскисая, скатывалась в мокрые шарики, а ботинки чище не становились. «Бедные мои ноги», – снова и снова думал я.

Спали мы прямо на полу, и я позволил себе несколько секунд помечтать о белых простынях и пышных матрасах. Может, еще об ужине прямо в номер и хорошем фильме по телевизору. Просто чтобы отвлечься… Но тут же прекратил, представив, как бы расхохоталась, узнав об этом, Эми.

Перед сном мы расспросили Альберто о потерянном городе. Он о нем слышал, но искать его никогда не ходил. Давным-давно кто-то рассказал ему, что город находится под охраной стаи необыкновенно свирепых ягуаров. Что же до реки, где, как сообщил Берк Теодору Морде, «еще не ступала нога белого человека» и где индейцы начали открыто опасаться духов, то о ней он сказал так: «Я знаю Рио-Бланко. Это недалеко отсюда. Я расскажу вам, как туда идти».

« Перед каждойвылазкой в джунгли мы читаем две молитвы, – написал Морде в период жизни в лагере Улак. – В одной просим уберечь нас от змей, а в другой – послать нам в добычу ягуара».

Третьей вполне могла быть молитва о богатстве. Во время, свободное от поисков артефактов, земляных курганов или еще хотя бы чего-нибудь, способного навести их на след потерянного города, Морде, Браун и Берк искали золото на берегах ручья. Они спускались вниз по рекам, которые привели их в Улак, и исследовали те, которых еще не видели. Они составляли карты региона, отмечали маршрут своих путешествий по системе рек. Одним словом, им удалось сделать гораздо больше, чем Стронгу, Митчеллу-Хеджесу и Капитану Мюррею.

Покидая лагерь, они обязательно брали с собой оружие, зная, что находятся на территории, где правят прирожденные хищники, в местах, «где непроходимые заросли, таящие в себе множество опасностей, подступают прямо к берегам рек… в царстве малярии и дикого зверя». Морде вышел из лагеря без оружия один-единственный раз. Он расчищал себе дорогу через заросли, когда обнаружил, что из-за валуна, расположенного буквально в метре от него, выглядывает змея. Они уставились друг на друга, и Морде почувствовал, что у него от испуга замерло сердце. Он увидел, как смертоносная рептилия подняла свою заостренную треугольную голову, готовясь к атаке, заметил на ее спине желтые ромбы и понял, что это та самая «fer de lance», страшная копьеголовая змея.Он простоял без движения несколько минут, которые показались ему долгими часами. Длиной змея была метра в два с половиной, заметил он, медленно отступая назад и удивляясь, что она не стала на него нападать. Вместо этого змея просто наблюдала за ним… четыре шага, шесть шагов, и она скрылась из виду. Когда Морде вернулся в лагерь, Браун спросил его, почему он выглядит так, будто только что встретился с привидением. Теодор улегся на свою койку и внезапно почувствовал, что считаные минуты назад был на волосок от смерти. «Казалось, я оказался на прицеле у пулеметчика, – вспоминал он позднее, – солдат уже почти нажал на спусковой крючок, но потом вдруг и пулемет, и стрелок просто растворились в воздухе. Ощущение у меня было именно такое».

«Здесь и начинаетсямир Морде, – провозгласил Крис, когда мы вскарабкались на вершину холма. Он включил свой GPS-навигатор и показал на зеленую долину. – Рио-Бланко должна быть где-то там…»

«Должна быть?» – спросил я.

«Я могу ошибаться».

«А если ты ошибаешься?»

«Тогда остается только надеяться, что мы ушли не так далеко от того места, куда шли».

Теперь нашу группу возглавил Панчо, выяснивший у Альберто, как добраться до реки. Мы вышли часа три назад, и у меня уже болели промокшие ноги, хотя не было еще и девяти утра. Небо обрушивало на нас внезапные заряды дождя. Ливни прекращались столь же внезапно, оставляя после себя раскисшую почву, которую тотчас же начинало палить мгновенно появляющееся солнце. Действие кофе с десятью кусками сахара, которым нас напоил Альберто, давно закончилось, и на меня навалилась усталость от бессонной ночи, проведенной на земляном полу. Всю ночь я не мог избавиться от мысли, что меня вот-вот сожрут хрюкающие вокруг свиньи. Мы шли широкой дугой по склонам холмов, пробирались узкими карнизами над обрывами, спускались на заболоченные равнины, а потом выходили на травянистые пастбища, где под тучами москитов паслись коровы.

Теперь мозоли у меня появились на обеих ногах. Мало того, они прорвались и превратились в черно-лиловую массу, в результате чего я, стараясь щадить самые болезненные места, был вынужден ходить почти на цыпочках. В какой-то момент Анхель остановился, пропустил меня вперед и прыснул, понаблюдав за моей походкой.

Мы проходили мимо маленьких домиков, видели мужчин и женщин, сидящих на крошечных крылечках или работающих на отвоеванных у джунглей участках земли, и я невольно задумывался: что они думают, видя группу людей в армейских ботинках, суперпрочных штанах и быстровысыхающих рубахах, да еще и с гигантскими рюкзаками на спине? Одни старательно не обращали на нас никакого внимания, тогда как другие внимательно следили взглядом за странными бледнолицыми чудаками, отправившимися на прогулку по джунглям.

Совсем скоро эти поселения закончились, и остались только пасущиеся коровы и вырубленные под корень джунгли. Мы вышли на поляну размером с шесть футбольных полей, сплошь покрытую обугленными пнями. Это было поразительное и даже в какой-то мере ужасающее зрелище: непроходимые и мистические в моем представлении джунгли были просто выжжены и уничтожены. «Ага, вот они какие, джунгли», – саркастически произнес я. На дикий, малярийный зеленый ад, о котором говорил Морде, все это было совершенно не похоже.

«Когда-то, – сказал Крис, – это были настоящие джунгли. Во времена Морде здесь все было совсем по-другому».

Теперь этот район был похож на гигантскую долину, по которой прошел пожар. Поселенцы, лесорубы и фермеры годами очищали землю от джунглей и часто делали это незаконно. «Вот она, передовая линия колонизации», – сказал Крис. Проблема уничтожения лесов стояла по всему Гондурасу. Поселенцы вырубали джунгли под участки для строительства домов, пастбища или просто ради самих лесоматериалов. Новых посадок они, как правило, никогда не делали.

За последние десять лет страна потеряла более 25 тысяч квадратных километров леса… а ведь это площадь всех Гавайских островов, вместе взятых. Из части леса производятся продукты, предназначенные для продажи в Соединенных Штатах. По сведениям посольства США, Гондурас продолжает терять до 3 % своих джунглей в год, ускоряя процессы сокращения площади крупнейшего дождевого леса Центральной Америки и, соответственно, вымирания всех населяющих его птиц, зверей, насекомых и самых разных видов флоры, многие из которых использовались местным населением в лечебных целях.

Чем дальше мы уходили в джунгли, тем больше я узнавал о бурной деятельности уничтожающих их браконьеров. Панчо рассказывал мне о замаскированных от пролетающих самолетов перевалочных базах древесины, о прорубленных в лесах секретных дорогах, по которым лесовозы могли добираться до самых дальних уголков джунглей, подпольных лесопилках и их хозяевах, криминальных баронах, называемых здесь chemiseros. Иногда лесные браконьеры и даже простые фермеры сотрудничали с наркоторговцами, вырубая в джунглях взлетно-посадочные полосы для их маленьких самолетов.Полицейские старались в тех местах не появляться, и это только усугубляло творившиеся там беззаконие и насилие. Если правоохранители и осмеливались заглядывать в джунгли, то выступали они, как правило, не на стороне потерпевших. Блюстители порядка стали защищать интересы криминальных элементов, а иногда даже и выполнять их заказы на ликвидацию противников.

В 2006 году в горах, возвышающихся над Патукой, бандой браконьеров был убит борец за сохранение окружающей среды. Он занимался проверкой границ расположенного недалеко от Оланчо лесного заповедника. Убийцы найдены не были. Спустя год бандиты вернулись, чтобы заткнуть рты родственникам эколога. Несколько человек в масках убили его брата, бывшего единственным свидетелем расправы, а также оказавшихся в тот момент рядом родителей жены. Преступников так и не поймали.

В том же году и приблизительно в том же самом районе были убиты еще два защитника окружающей среды. На этот раз преступниками были четверо полицейских, предположительно действовавших по приказу chemiseros. Они остановили машину экологов на дороге из Гуалако в Силку, то есть на той же самой грунтовке, по которой мы ехали в Катакамас. Возможно, экологи подумали, что это просто проверка документов, или посчитали, что полицейские не могут представлять никакой угрозы. Однако они вполне могли подозревать, что оказались в опасности. Эти люди работали на известную неправительственную организацию «Экологическое движение Оланчо» и, подобно другим борцам за спасение планомерно уничтожаемых джунглей, не раз получали приказы оставить лесную мафию в покое. Не думай протестовать. Не общайся с журналистами. Держи язык за зубами, а то будет плохо. Но они не прислушались к этим предупреждениям, потому что посвятили свою жизнь борьбе с браконьерами. Это было их решение. Это была их родная земля.Одному из них было 49, другому – 29 лет. Я слышал эту историю из трех разных источников. Полицейские привезли их на главную площадь близлежащего городка Гуарисама и поставили у стены муниципалитета, словно в назидание всем, кто осмеливался противостоять криминалу. Видите? Не стойте у нас на пути. Здесь хозяева – мы. Прозвучало около сорока выстрелов, и на землю рухнули два окровавленных тела.

Панчо показал на небо, где снова появились черные тучи. Нам было некогда глазеть на выжженную землю. Он повернулся и зашагал дальше. «Ты уверен, что мы идем в правильном направлении?» – спросил я у него. Панчо даже не оглянулся, из чего я сделал вывод, что у него все под контролем, а мы слишком много времени тратим впустую.

Как обещал Альберто, около полудня мы увидели перед собой Рио-Бланко. С высокого утеса она казалась нам серой закорючкой, протянувшейся через лежащую внизу долину. Снова начался дождь, и мы, спотыкаясь о камни и лианы, поспешили спуститься с горы. Вскоре мы наткнулись на маленькую хижину с соломенной крышей. Панчо снял свою ковбойскую шляпу и спросил у сидящего рядом с домом старика, как добраться до берега реки. Хозяин кивнул головой, пригласил нас войти и предложил присесть на деревянную скамейку. Он сказал, что знает дорогу до Улака, но идти туда настоятельно не советует.

Не находя физическихдоказательств существования древнего города, Морде снова взялся собирать слухи и устные свидетельства. Первый рассказ о Ciudad Blanca он записал со слов человека по имени Тимотео Розалес. Где и когда он встретился с Розалесом, остается тайной, потому что никаких дат Морде в своих дневниках не указал. Известно только, что Розалес работал собирателем каучука и неделями бродил по неизученным уголкам региона, извлекая из стволов каучуковых деревьев густой белесый сок, называемый латексом. Этот сок, который Розалес доставлял на берег реки, переправлялся на заводы и позднее превращался, например, в жевательную резинку или автомобильные шины. Он рассказал Морде, что в 1905 году по пути от Рио-Паулайя к Рио-Платано, посреди дикого леса, где нет никаких поселений, он поднял взгляд и увидел каменные «колонны». Он не стал останавливаться и изучать эти строения, но был уверен, что видел тогда развалины потерянного города. В другой момент своего путешествия Морде познакомился с человеком, который заявил, что в 1898 году наткнулся на руины в месте, где расходятся реки Платано, Паулайя и Вампу. Этот мужчина прямо сказал, что видел остатки Белого Города, и Морде впервые и единственный раз упомянул это название в своих дневниках. Конечно, это очень важная и полезная информация, но площадь района, о котором говорил его собеседник, составляла около 300 квадратных километров, и этих данных было явно недостаточно. Нужно было найти что-то еще.

Со временем путешественникам все-таки удалось обнаружить следы древних людей, когда-то населявших этот регион. Среди грязи и камней они нашли шесть каменных дудочек, множество похожих на бритвы лезвий и разнообразных предметов домашнего хозяйства, горшков, ложек и точильных камней. Кроме всего этого, они находили крошечных, изъеденных временем и дождями религиозных идолов, а также небольшие маски с лицами, напоминающими морды обезьян. Рассматривая свои находки, исследователи снова и снова задавались вопросом: не были ли эти предметы творениями обитателей потерянного города?

Как это ни удивительно, но им не раз попадались на глаза и маленькие холмики, похожие на поглощенные землей развалины небольших зданий. Встречавшиеся им индейцы рассказывали, что жившие когда-то в этих глухих местах древние люди славились мастерством каменного строительства. Именно по этой причине, уверяли индейцы, «многое в городе очень хорошо сохранилось до сегодняшних дней». Еще они рассказывали, что в его центр ведет длинная, выбеленная солнечными лучами каменная лестница, уставленная с обеих сторон «огромными статуями лягушек, крокодилов и обезьян».

Описания таких грандиозных структур присутствуют практически во всех легендах о потерянных городах. В 1542 году занятый поисками Эльдорадо конкистадор Франсиско де Орельяна писал, что видел «простиравшийся на 25 километров город, дома в котором стояли почти вплотную друг к другу», «множество великолепных мощеных дорог, уводящих в глубину континента». Еще он вспоминал об «очень больших, белых, сверкающих на солнце городах».

Но самое большое впечатление из всех услышанных за эти недели рассказов на Морде произвело описание центра Белого Города. «В сердце города стоял храм, – поведал ему один индеец, – на верхушке которого была большая каменная платформа с гигантской статуей самого Бога-Обезьяны».

Город мог скрываться за любым поворотом реки, за любым холмом. Но чем ближе Морде со своими спутниками подбирался к нему, тем агрессивнее сопротивлялись джунгли. «Джунгли оказались достойнейшим противником», – писал он. Однажды днем ураганом сорвало крышу со спального домика, на лагерь напали полчища змей и термитов, через окончательно разрушенную дамбу хлынула вода, угрожавшая смыть все постройки.Ручей превратился в сплошной поток жидкой грязи, в котором было бессмысленно даже пытаться продолжать искать золото. На лагерь обрушился ливень со шквальным ветром, называемый местными испаноговорящими жителями «chubasco». «Дождь не прекращается ни на минуту, – продолжал Морде. – Все мы постоянно на взводе, в лагере – сырость, беспорядок и полная безнадега». В другой записи он добавляет: «Мы часто задумываемся… какими крошечными букашками кажутся три белых человека в этом бесконечном зеленом аду».

11 июня их разбудили испуганные крики сидящего в бамбуковой клетке Пита. Выйдя на улицу, чтобы выяснить, в чем дело, они заметили следы взрослого ягуара. Он появился из глубины джунглей и по кругу обошел лагерь, словно заявляя о своих правах на эту территорию.

Берк, Браун и Морде всмотрелись в лес на краю лагеря, откуда вдруг донеслись голоса людей. Вскоре из джунглей вышли пять незнакомцев: четверо индейцев и белый мужчина, назвавшийся Уильямом Макдональдом. Макдональд был уроженцем Сан-Франциско, а здесь работал геологом на фирму из Торонто. Это был мужчина средних лет с таким тихим голосом, что его слова тонули в фоновом шуме джунглей. Макдональд сказал, что три дня поднимался по Рио-Бланко на лодке, а теперь разбил лагерь несколькими километрами ниже по течению. Он поинтересовался, успешно ли идут у путешественников поиски золота.

«Кто этот человек?» – задумался Морде. Может быть, он тоже ищет потерянный город? Не попытается ли он их ограбить? «Он сильно обеспокоил нас своими расспросами о золоте», – написал Морде. Мужчины были напуганы его прямотой. Они попытались перевести разговор на другую тему и, вместо того чтобы говорить о себе и своих приключениях, засыпали Макдональда вопросами о ходе войны. По его словам, Америка уже была очень близка к вступлению в войну. Эта информация заставила путешественников снова задуматься о том, что ожидает их по возвращении в Нью-Йорк.

Макдональд со своими людьми провел в лагере Морде около трех часов, но потом начался очередной ливень, и он заторопился вернуться на свою стоянку, опасаясь, что путь туда будет отрезан поднявшимися речными водами. Даже после их ухода Морде и Браун никак не могли перестать размышлять об этом визите. Макдональд показался им личностью подозрительной, и они решили покинуть лагерь. «Сейчас лучше как можно быстрее закончить все свои дела в этом месте, свернуть лагерь и уйти, – написал Морде. – Потом у нас будет возможность поспрашивать о Макдональде наших друзей с Патуки. Есть шанс, что они хоть что-нибудь знают и о нем самом, и о его планах». Макдональд мог устроить за ними слежку, и они не хотели рисковать. Для защиты уже собранной информации можно было сделать только одно – немедленно убраться подальше.

«Там живет женщина, – сказал нам старик по-испански. – Она – ведьма. Мы зовем ее La Sucia». Грязная женщина.

Он был одет в драные шорты, белую футболку и пыльные черные сандалии. На вид ему было уже за 80. Его большие мозолистые ладони были покрыты грязью. За стеной хижины ревела Рио-Бланко. Через трещины в мокрых стенах туда-сюда бегали насекомые – сороконожки и жирные блестящие мухи. На гладком земляном полу я заметил дорожку муравьев, уходящую под доску, которая, судя по лежащим на ней аккуратно сложенным одеялам, служила хозяину кроватью.

Старик рассказал, что уже несколько десятков лет моет золото на берегах здешних рек. Золото он, конечно, находил, но не в таких количествах, чтобы разбогатеть. Лет тридцать назад он переехал на берег Рио-Бланко из Катакамаса и своими руками построил тут первую хижину. Теперь вдоль заросшей травой тропинки стояли еще пять или шесть других глиняных домиков. Люди наладили здесь жизнь, но реши они когда-нибудь сняться с насиженного места, вся деревенька за совсем короткий срок бесследно растворится в окружающих ее джунглях. Старик сказал, что живет здесь, чтобы быть «подальше от всего». По крыше барабанил дождь, он говорил размеренно и негромко, и от этого слова его наполнялись сказочным мистицизмом.

«Ведьма охраняет золото Улака, – сказал он. – Там есть золото, и когда за ним приходят люди, они видят ее. – Он сделал паузу и широко раскрыл глаза, словно представляя себе это зрелище. – Это красивая женщина с черными волосами. Иногда можно увидеть, как она стирает в реке свои одежды».

Я спросил, являлась ли ведьма ему самому, а старик в ответ рассмеялся, будто я задал какой-то дурацкий вопрос.

«Те, кто ее видел, назад уже не возвращаются», – сказал он.

Я понимал, что это просто легенда, точно такая же, как байки о людях-обезьянах, но старик, судя по всему, относился к этой истории совершенно серьезно. Позднее выяснилось, что легенда распространена по всей Центральной Америке. Ведьму звали «грязной», потому что она никогда не покидала джунглей. Пользуясь своей красотой, она заманивала к себе мужчин. Иногда она завлекала их песнями, и голос ее, в зависимости от фантазии рассказчика, был похож либо на шум водопада, либо на свист ветра в горах. Я уже собрался отпустить какую-нибудь шутку, но тут старик упомянул погибшего американца.

«Это было давным-давно, – сказал он. – Тот гринго искал вокруг Улака золото, а потом подхватил лихорадку и умер».

Надеясь разбудить в нем воспоминания об услышанных когда-то историях, я рассказал ему про Морде, но он ответил, что никогда не слышал этого имени. Тогда я упомянул американского геолога Макдональда, побывавшего в этих местах почти 70 лет назад. Я понимал, что 70 лет назад – это очень давно, но лелеял надежду разобраться, не Макдональд ли был этим погибшим американцем. В дневниках Морде он больше нигде не фигурировал. Путешественники не встречали его на Рио-Бланко после ухода из лагеря Улак и не смогли ничего узнать о нем у живших на Патуке индейцев и немцев. Макдональд, казалось, просто растворился в воздухе.

Когда я закончил свой рассказ, старик немного подумал, а потом сказал, что время от времени находит в лесу «всякие древности» типа разбитой глиняной посуды и каменных плит, но никаких руин в ближайших окрестностях не видел. Он слышал о людях, которые разыскивали эти развалины, но не знает, как звали того погибшего американца. Истории о нем рассказывали, не упоминая имени. «Вы можете сходить на его могилу. Вы ее сразу увидите. Он похоронен рядом с Улаком, в тени деревьев».

Панчо спросил старика, не поможет ли он нам найти мула, потому что мы хотели хоть небольшую часть пути пройти налегке, и вскоре из поселка пришел усатый молодой человек с осликом и ружьем за спиной. Непослушные волосы парня торчали во все стороны. Широко улыбаясь, он демонстрировал два ряда почерневших зубов. Дождь прекратился, и на небе снова засияло солнце. Мы нагрузили мула, который уже начал фыркать от жары, своими вещами, а его хозяин вдруг показал на мои ноги, обвязанные футбольными щитками, и пробормотал какую-то непонятную мне фразу. «Он спрашивает, – перевел Крис, – ты, что ли, в футбол сюда играть приехал?»

« Почти за каждымповоротом реки нас подстерегала новая опасность», – написал Морде, когда они, напуганные появлением не в меру любопытного Макдональда и готовые, если это будет необходимо, любой ценой защитить от него уже добытую информацию, торопливо спускались вниз по реке к деревне, где жили тавахка. Их каноэ стремительно пронеслось сначала по Рио-Бланко, а потом и по Куйамель. В некоторых местах скорость течения достигала 30 километров в час, и по поверхности воды гуляли огромные волны. Браун сидел у руля на корме, а находившийся на носу Берк направлял лодку на более спокойные участки реки. Расположившийся в центре лодки Морде орудовал двухметровым деревянным шестом и вычерпывал хлещущую через борта воду. «Упади кто-нибудь из нас в реку, шансов на спасение не было бы, – вспоминал он с волнением. – Острые как бритва камни моментально разорвали бы наши тела в клочья».

Пита они взяли с собой, и он весь день кричал, словно предупреждая путешественников о какой-то упущенной из виду опасности. Это было 15 июня. С момента их прибытия в страну прошло уже почти три месяца. Бородатые, грязные и изрядно отощавшие путешественники стали похожи на первобытных людей.Драная одежда висела на их истощенных телах, изношенные ботинки впору было выбрасывать. Морде писал в дневниках, какие страдания доставляли им насекомые. В сыром воздухе тучами роились слепни, москиты «атаковали миллионами… и сжирали заживо».

Мощь реки росла с каждым ее изгибом. Один участок Куйямель, на преодоление которого вверх по течению у них ушло около восьми часов, в обратную сторону они проскочили всего за 48 минут. Каноэ спрыгивало с полутораметровых порогов, на изгибах реки врезалось в камни, угрожая вот-вот развалиться на куски, и сразу же оказывалось на вершине нового небольшого водопада.

На участках спокойной воды мужчины переводили дух и рассматривали до неузнаваемости изменившиеся пейзажи. Они путешествовали по рекам уже около месяца, но теперь берега полностью трансформировались под действием прошедших за последние дни ливней. Бесследно исчезли песчаные отмели, бурные потоки смыли и унесли с собой целые участки леса. Даже сама вода в бурлящей реке изменила цвет, превратившись из мутно-зеленой в светло-коричневую пенистую жижу, напоминавшую кофе, в который добавили слишком много сливок. Путешественники не раз беспокоились, что река рано или поздно восстанет против них, и теперь это произошло.

«На поворотах реки нас за одежду цепляли своими шипами всякие растения. Много раз нам приходилось ложиться на дно лодки, чтобы проскользнуть под клубками лиан», – писал Морде в дневнике, и слова его звучали, как исповедь солдата, обратившегося в бегство. «Все отмеченные нами на картах ориентиры исчезли, – продолжал он. – Обезьяны провожали нас ревом и громкими воплями». Он начал понимать, что времени у них осталось совсем мало. Непрекращающиеся ливни быстро превращали джунгли в непроходимое месиво грязи и растительности.

Они планировали добраться до Патуки к наступлению темноты, но ошиблись с расчетами. «Мы решили рискнуть и идти до конца, – написал Морде ближе к концу того дня, – но джунгли как всегда победили. Небо быстро потемнело, и начался новый ливень». Ураган вынудил их пристать к берегу. До нитки промокшие мужчины расчистили небольшую площадку и построили защитный навес из веток. Всю ночь они просидели под ним, пережидая ливень и стараясь восстановить силы. «В ту ночь минуты казались нам часами, – рассказывал Морде. – Исцарапанные и покрытые синяками, мы курили и ждали утра. Спать было невозможно… наши ноги торчали из-под навеса, и их заливало дождем».

Утро было хмурое. Мужчины перекусили галетами, провонявшими плесенью и атаковавшими их весь предыдущий день мухами. Мысли о подозрительном геологе Макдональде не оставляли их и днем. Они добрались до Патуки, которая теперь стала почти такой же стремительной, как и Куйямель. У Морде, непрестанно работавшего длинным деревянным шестом, разболелись плечи, тело было покрыто кровоподтеками, ссадинами и волдырями от укусов насекомых. Последние полтора дня речного путешествия показались ему финалом тяжелейшей битвы.

Когда они, наконец, прошли все речные пороги и оказались в относительно спокойных водах, серьезно заболел Браун. Его колотил сильный озноб. Морде завернул его в одеяла и сам занял место на корме лодки. У мужчин возникли опасения, что экспедицию придется закончить досрочно. Через пару часов они все-таки добрались до деревни тавахка, но от усталости уже не могли разговаривать: «У нас не было сил даже перекусить. Мы просто поставили свои раскладушки и легли спать».

Утром Морде поговорил со старейшиной племени о потерянном городе. Судя по всему, мужчины стали добрыми друзьями, и путешественник сделал пожилого вождя своим информатором. «Николас со всей уверенностью заявил, что никаких древних развалин выше по Вампу нет, – написал он в своих дневниках. – Теперь мы убеждены, что никаких великих цивилизаций в этих местах никогда не существовало и искать здесь что-то важное с археологической точки зрения совершенно бесполезно».

« Далеко еще?» – спросил я Криса.

Он продолжал размахивать мачете, расчищая дорогу через буйную растительность, и не обратил на меня никакого внимания: я задавал этот вопрос уже в пятый или шестой раз.

До индейской деревни оставалось еще не меньше пятидесяти километров, но никаких прямых дорог до нее не было. Мы больше пяти часов шагали за погонщиком мула, периодически делая короткие привалы, чтобы перекусить энергетическими батончиками. Я изо всех сил старался занять голову любыми посторонними мыслями, лишь бы не думать о сопровождающей каждый мой шаг адской боли в ногах и о том, что до цели было еще так далеко. Пятьдесят километров? Это как от Бруклина до Уэстчестера.

«Может, лучше просто заночевать прямо тут?» – предложил я, показывая на небольшую удобную полянку, расчищенную будто бы специально для нас.

«Ведешь себя хуже моих детей», – наконец ответил Крис.

«Но я не дойду!»

«Перестань об этом думать, и дойдешь».

Я не понимал, как Крис вообще может стоять на ногах после своего купания в реке. Выглядел он по-прежнему бледновато, и было слышно, как трудно ему дышится во время подъемов на холмы. Я сказал ему, что мне было бы легче идти, если бы я знал, сколько еще осталось.

«Ты действительно хочешь знать?»

«Да, хочу».

«Представления не имею», – ответил он.

Когда прекращался дождь, мне хотелось сделать хоть какие-то записи, но ноги вязли в глубокой грязи, ботинки невыносимо давили на мозоли, и я просто не находил в себе сил остановиться и достать блокнот. Из-за жары я выпивал в день по 10–15 литров воды, но солнце моментально выпаривало ее из моего организма.

Джунгли становились все плотнее и плотнее, в результате чего мы двигались все медленнее и медленнее. Однажды мы целый час продирались через заросли, продвинулись всего на длину футбольного поля, а потом, внезапно оказавшись на краю крутого обрыва, были вынуждены повернуть назад. Пару раз над нами, разыскивая что-то в джунглях, пролетали военные вертолеты. А что здесь искали мы? Временами я просто не мог этого вспомнить.

Оказавшись на берегу Куйамель, которая была гораздо шире и стремительнее Рио-Бланко, а неоново-зеленым цветом воды сильно смахивала на «Palmolive» для мытья посуды, мы подняли головы и увидели темную стену гор, взды-мающуюся над нами, словно борт огромного океанского лайнера. Панчо показал своим мачете на укрытые дымкой вершины и сказал, чтобы мы даже и не думали перебраться через горы: «Для этого понадобится два или три дня».

Крис предложил Панчо построить плот из пробкового дерева, но хозяин нашего мула сказал им, что уже через пару километров его разнесет в щепки быстрым течением. При этом он сделал руками такой жест, будто ломал палку. Я настолько устал и не хотел идти дальше, что готов был отправиться вниз по реке на чем угодно, хоть на крохотной дощечке. Я закрыл глаза, замер под лучами июльского солнца и, всем больным телом чувствуя прессинг джунглей, отпустил в свободное плавание свои мысли. Я думал о дождях, реках, стервятниках и бесконечных тенях. Открыть глаза пришлось на крик Панчо, выдвинувшегося немного вперед и заметившего на возвышающемся над рекой холме чей-то дом. Может быть, подумал я, нас смогут выручить его хозяева?

Морде был уже готовсвернуть экспедицию, когда заметил нечто интересное, стоя на вершине небольшой скалы.

Путешественники часами, а то и днями орудовали своими мачете, пробиваясь через сплетения лиан и колючих кустарников, а сверху их поливали летние дожди. Они изнемогали от усталости, голода и болезней и потому были готовы прекратить поиски потерянного города. Просто развернуться и отправиться домой, как сделали до них все остальные.

Но вот он оказался перед ними. «Он выглядывал из джунглей и был виден внизу, как на ладони», – написал Морде позднее в статье для херстовского воскресного журнала American Weekly.

Какова же была первая реакция Морде?

Может быть, он закрыл глаза, а потом медленно открыл их, чтобы убедиться, что действительно видит эти осыпавшиеся городские стены в рост человека, зеленые холмы, одеялом накрывшие развалины всего, что было за этими стенами. Возможно, он просто опешил, исполнился благодарностью к небесам за то, что все-таки нашел эти руины, упал на колени на размокшую землю и поцеловал ее, чтобы ощутить, что она по-прежнему остается под его ногами. А может быть, просто долго стоял и смотрел на город, разглядывая все его детали, чтобы навсегда сохранить этот момент в своей памяти.

Как бы ни повели себя Морде с Брауном, в дневниках об этом ничего не говорится.

Вокруг было темно, как в погребе, ведь через сочащиеся влагой высокие кроны деревьев пробивались лишь несколько лучей солнечного света. Возможно, путешественникам пришлось даже щурить глаза, чтобы рассмотреть руины, за прошедшие столетия покрывшиеся густой травой, плесенью, огромными деревьями и лианами. Не было ничего удивительного в том, что город так много лет оставался неоткрытым. Обнаружить его и впрямь можно было только совершенно случайно.

Мужчины вошли в комплекс развалин: «Используя свои мачете, мы нашли в зарослях грубые каменные орудия… черепки древней посуды и острые как бритва ножи из вулканического стекла». Они обнаружили камни с изображениями, напоминающими силуэты обезьян. Пройдя чуть дальше, Морде и Браун «нашли стены, немного поврежденные, но не поддавшиеся губительному натиску растительности».

По крайней мере, одна из этих структур была метра четыре в высоту и около метра в ширину. Это была «рукотворная стена, построенная из тщательно подогнанных друг к другу камней». Изучив ее, Морде предположил, что некогда эта стена, защищавшая древний город от вражеских набегов, могла достигать и десяти метров в высоту.

Пока это было возможно, они продвигались в глубь города и видели, что одни строения растворились в джунглях полностью, а другие скрылись под травой и лианами, превратившись в огромные зеленые курганы. Эти холмы, по мнению Морде, были ушедшими под землю древними зданиями, показывающими, что некогда жившие здесь люди практически голыми руками умели строить грандиозные сооружения. «Что же это были за люди? – с изумлением думал он. – Кем же были призраки этих мест?»

Осматривая руины древнего города, они вдруг услышали над головой треск ломающихся веток. «Из окружающих нас зарослей за нами с любопытством наблюдали обезьяны», – написал Морде в своей статье. Путешественники чувствовали себя так, будто обезьяны поймали их там, куда им не стоило бы заходить.

Куда Морде ни поворачивал голову, везде взгляд находил все новые и новые ушедшие под землю развалины, из чего можно было сделать вывод, что город простирался на многие тысячи квадратных метров во все стороны. «Я не сомневаюсь, что под столетними земляными саванами скрываются городские здания», – с волнением писал он.

Морде не давал покоя один факт. Хотя древняя цивилизация строила свои города из камня, все обитающие в этом регионе индейцы, скажем, тавахка и печ, предпочитали использовать в качестве строительного материала дерево и глину. «Были ли индейцы прямыми потомками того таинственного народа?» – размышлял Морде. А если были, то почему изменили традиционным приемам строительства? С обнаружением города загадок стало только больше, и путешественнику не терпелось найти на них ответы. Однако находка окрылила его, снова зажгла в нем искру любопытства. Ведь после опасных путешествий по рекам, изматывающих пеших походов по джунглям, бессонных ночей, ягуаров и всего прочего он все-таки нашел его… наверно, нашел тот самый город, который за четыре сотни лет до него искали конкистадоры. Это открытие принадлежало ему и только ему.

Он назвал его «Потерянным городом Бога-Обезьяны», а не Белым Городом, как его уже несколько веков звали все остальные.Для Морде новое название служило напоминанием о живущей в индейских племенах легенде о жутких «волосатых людях», населявших глубины джунглей. Кроме того, был у него и другой мотив: это название обладало достаточной сенсационностью, чтобы его заметили и, самое главное, запомнили люди.

Лодка речных пиратовподошла прямо к тому месту раскисшего берега, где ее дожидались мы. Это была 12-метровая долбленка из красного дерева, оснащенная сорокасильным «ямаховским» мотором. В лодке было три человека, один на носу и два на корме. Все трое, казалось, только что поучаствовали в какой-нибудь кабацкой драке: изорванная в клочья одежда липла к мокрым от дождя телам, а на щеке самого высокого из них был виден шрам от рваной раны. За поясом у каждого из них было по пистолету, а один стоял в лодке, опираясь на длинное мачете. Сойдя на берег, самый старший из троицы, бывший, судя по всему, и старшим в группе, приподнял свое белое сомбреро и сказал: «Hola! [11]»

Это был невысокий мускулистый мужчина с маленькой козлиной бородкой. Его белые джинсы были заправлены в резиновые сапоги, а под расстегнутой до пупа рубашкой виднелись надетые на шею длинные четки. На руке – золотые часы, а во рту – золотые зубы. Сплюнув в воду, он спросил, не вниз ли по течению реки мы направляемся. Крис вопросительно посмотрел на меня, словно спрашивая, что я думаю по этому поводу, но других вариантов у нас не было.

«Двести долларов», – пробурчал старший. Крис предложил ему $50. В результате мы сошлись на $75, отдали деньги и залезли в лодку.

Мы с Крисом уселись рядом с тем из пиратов, что находился на носу, и на всякий случай положили прямо у ног свои мачете, одним ударом которых можно было лишить человека пальцев. «Надо быть начеку, – прошептал Крис, поглядывая на нашего соседа, беззубого бандита в майке с драконами и отрезанных ниже колена армейских штанах. – Похоже, это самые натуральные головорезы».

Анхель расположился на куче нашего снаряжения в центре лодки. Он перестал играть со своим телефоном, улыбаться и рассказывать о девчонках, за которыми ухлестывал дома. Парень просто сидел и с беспокойством смотрел на пробегающую мимо воду. Точно такое же выражение лица было и у его отца. В последний раз я видел его в таком состоянии, когда мы ехали через бандитскую долину. Я уже начал задумываться, не угодили ли мы по собственному почину в заложники? Да еще и за свои же деньги…

Поначалу на реке было спокойно, только над поверхностью воды вились тучи мошкары. Мы плыли в полной тишине, если не считать указаний, которые периодически выкрикивал с кормы капитан лодки, да постоянного гипнотического шума джунглей. Кое-где река достигала 15 метров в ширину, временами превращалась в узкий ручей, почти исчезающий из виду в тени гигантских деревьев. С высоких ветвей причудливыми люстрами свисали лианы. Мы проходили через глубокие каньоны между уходящими в небо стенами из сланца и песчаника… теми самыми «странными колоннами», что видел некогда Морде. Песчаные отмели кишели крокодилами. Я исполнился волнения и надежды, потому что заросли, как и говорил в своих дневниках Морде, становились все плотнее и плотнее. Клубки белого тумана липли к ветвям деревьев, как искусственный рождественский снег из ваты.

Из джунглей послышался громкий вой.

«Что это было?»

«Обезьяны», – сказал Крис.

«А на слух вроде как огромный волк…»

«Они только на слух и кажутся большими».

«Как люди-обезьяны, – сказал я. – Улаки». Я поднял голову и всмотрелся в смыкающиеся над нами зеленые кроны деревьев, но там ничего не было.

«Следи за рекой», – одернул меня Крис, а потом вдруг замолчал и показал куда-то вперед. Сначала мы услышали невнятный шум, а потом он перерос в рев, заглушавший вопли обезьян. Панчо издал ковбойский клич и успел крикнуть: «Держитесь крепче!» Мы приближались к порогам. Я закинул свой блокнот в водонепроницаемый пакет, а находящийся на носу лодки пират схватил двухметровое весло. Внезапно я почувствовал, как ринулась вперед лодка, подхваченная резко ускорившимся течением. К нам с бешеной скоростью приближалось целое минное поле камней, окруженных пенящейся, бурлящей водой. Я схватился за деревянные борта как раз в тот момент, когда мотор ударился о дно реки и взвыл поднявшийся над водой гребной винт.

Река повернула направо, потом налево, а затем, когда камни остались позади, лодка со скоростью за полторы сотни километров в час направилась прямиком в торчащую поперек реки отвесную скалу. Лодка не отклонялась от траектории ни на метр, и мне казалось, что она встала на рельсы. Но больше всего меня напугало бездействие находящегося на носу рулевого. Он просто стоял, попыхивая висящей из уголка рта сигаретой, как человек, полностью готовый к неминуемой смерти. «Скала!» – крикнул я, надеясь, что после этого кто-нибудь из нас начнет срочно действовать. На какую-то секунду я, несмотря на отсутствие спасательного жилета, подумал, не броситься ли мне за борт, но потом наш рулевой воткнул свое весло в белую, бурлящую воду и одним могучим движением направил лодку мимо каменной стены.

Морде стоял передзеркалом и с трудом узнавал смотрящего оттуда человека. Густую свалявшуюся бороду вполне можно было принять за кусок древесной коры. На левой ноге внезапно открылись две трофические язвы, одна размером с пятидесятицентовую монету. Что сотворили с ним джунгли?

Спускаясь вниз по Патуке, путешественники решили сделать остановку у «немцев», чтобы помыться и хоть немного привести себя в порядок. Морде пришлось целых полчаса орудовать бритвой, прежде чем отражение начало становиться похожим на того человека, который некогда приехал в эти богом забытые места.

На следующий день они добрались до хижины американца Джорджа Брейтона и сразу же начали расспрашивать его о ходе войны. Париж уже пал, и Гитлер оккупировал Францию. Брейтон рассказал им, что Соединенные Штаты оказывали финансовую помощь Великобритании, а президент Рузвельт, по слухам, подумывал о вступлении в войну. По сути, американцы уже практически участвовали в военных действиях.

Обеспокоенные этими новостями путешественники заторопились завершить экспедицию. «Мы решили… вернуться в Ла-Сейбу, пока война не отрезала нас от всего внешнего мира», – написал Морде.

Тем не менее из-за очередной бури им пришлось остаться у Брейтона на лишний день, а потом, после визита местного мальчишки, который принес срочные новости, задержаться еще дольше. Мальчик рассказал, что этим утром от лихорадки умерла его мать, а теперь эта зараза стремительно распространяется по их крошечной лесной деревне.Он умолял мужчин помочь. Не раздумывая ни секунды, Браун и Берк сказали, что не пойдут в «больной район» ни за какие деньги. Морде с ними не согласился. «Поскольку у нас были лекарства, которые могли помочь, – написал он, – я считал своим долгом сделать для людей все, что было в моих силах».

Он схватил свою аптечку и отправился вслед за мальчиком в деревню. Они прошагали по непролазной грязи больше семи километров. Морде, конечно, понимал, что взялся за опасное дело, но успокаивал себя тем, что перед путешествием сделал прививку от тифа. Полусгнившие ботинки путешественника утопали в горячей грязной жиже. По пути его гораздо больше пугала возможность стать жертвой великого множества смертоносных тварей, прячущихся в густых зарослях. «На какое-то время страх перед змеями, которых можно было не заметить в этой заболоченной местности, отвлекал меня от мыслей о разгоревшейся эпидемии», – написал он. Все изменилось, когда они подошли к деревне и услышали вопли больных и мечущихся в бреду людей.

Войдя в деревню, он сразу заметил в колодце, откуда жители брали питьевую воду, дохлую свинью. Ее труп плавал прямо под поверхностью воды, превратившейся в мерзкую слизь. Другого источника воды в деревне не было и, как понял Морде, жители до сих пор продолжали пользоваться зараженным колодцем. Стояла невыносимая вонь, и ему пришлось прикрыть нос мокрым носовым платком.

В десятке соломенных хижин, из которых состоял поселок, он обнаружил двенадцать пораженных болезнью людей. Представляя его своим односельчанам, мальчик называл Морде «доктором». Моча одного из мужчин была темно-розового цвета. В другом домике Морде нашел распростертую на полу девочку, «безумным взглядом» уставившуюся в потолок.Часть жителей предпочла покинуть деревню, а оставшиеся верили, что им объявил войну сошедший с небес злой дух.

Очевидной причиной эпидемии, по догадке Морде, был попавший в колодец труп свиньи. Он понял, что жители стали жертвами гемоглобинурийной лихорадки, или, другими словами, «лихорадки черной воды», и дал старейшине деревни, который только что похоронил одну из своих дочерей, наставление срочно выкопать новый колодец и сжечь все матрасы и одеяла.

Никаких подробных объяснений, почему жители деревни оставили тушу утонувшей свиньи в колодце, Морде в своих дневниках не дал. Тем не менее он вскользь намекнул, что они могли бояться злых духов, по местным поверьям, обитающих в любом мертвом теле. Они считали, что попытки переместить труп еще больше разгневают живущего в нем духа. «В таких случаях, – говорил Морде, – само племя чаще всего уходит жить в другое место».

Он дал старейшине деревни противомалярийное лекарство атебрин, используемое также для лечения от гиардиоза – заболевания, вызываемого гельминтообразными кишечными паразитами. Поначалу вождь отнесся к таблеткам с большим недоверием. Положив одну из них себе на ладонь, он долго рассматривал ее, будто никогда в жизни не видел ничего подобного, а Морде пытался заставить его проглотить камень. Старейшина изменил мнение, только когда сам путешественник принял одну дозу лекарства, чтобы доказать жителям, что не пытается подсунуть им какую-нибудь отраву. «Вождь был настолько убит горем и напуган, что без колебаний прислушался к моим советам и выпил таблетки», – написал Морде.

Весь день он ухаживал за больными. «Я делал обходы, щупал лбы, измерял пульс и следил, чтобы все обязательно приняли таблетки. Некоторые из заболевших сопротивлялись, и им лекарство приходилось впихивать принудительно».

Уходил он из деревни, надеясь, что ему удалось сотворить добро и, может быть, даже спасти человеческие жизни.

Наше путешествиедавно превратилось в бессмысленный и лишенный логики сон, в котором стерлись границы между ночью и днем. Я чувствовал себя почти так же, как в первые месяцы после рождения Скай. Мой мозг настолько устал от постоянного недосыпа, что иногда было непонятно, бодрствую я или вижу все происходящее со мной во сне. Мы перестали следить за временем и замечали только, как поднимается и снова скрывается в джунглях солнце. Мы постепенно подбирались все ближе к Белому Городу или, по крайней мере, к тому городу, который нашел Морде, но идти до него было еще очень долго.

Фоном нашему путешествию служили новости о перевороте, доносившиеся из перманентно бубнящего радиоприемника Панчо. Утром, когда мы проснулись в доме Эрнесто, в новостях рассказали, что свергнутый президент формирует собственную армию на никарагуанской границе, то есть в десяти часах ходьбы от того места, где мы находились. Все попытки справиться с кризисом дипломатическими методами провалились. Тем временем, по словам радиоведущего, Соединенные Штаты продолжали настаивать на нелегитимности новых властей и призывали прекратить все поставки гуманитарной помощи.

Позднее, когда мы ждали, пока проснутся пираты, новостной выпуск превратился в своеобразный форум персональных объявлений, и ведущий тихим, мелодичным голосом начал выразительно, словно стихи, зачитывать письма, написанные разными людьми. Панчо прижал к губам палец, требуя тишины. Это была самая популярная передача среди жителей джунглей. Для них, не имеющих ни телефонов, ни других средств связи, это был самый эффективный метод общения с большим миром. В одних письмах люди признавались друг другу в любви, в других – передавали важные новости или делали заказы.

Мать по имени Мария рассказывала, как скучает по сыну, уехавшему на заработки в Ла-Сейбу; некий Хосе объявлял о рождении дочери; другой мужчина умолял срочно прислать ему врача; молодой человек, которого звали Рейес, докладывал, что задерживается в Тегусигальпе и сможет привезти домой зарядку для телефона только в начале следующей недели; еще один хотел нанять лодку, чтобы перевезти товары вниз по Рио-Негро; женщина оплакивала умершую вчера мать и, обращаясь к своим сестрам и братьям, просила: «Пожалуйста, возвращайтесь домой».

Я сразу вспомнил, что мне нужно позвонить Скай. Сегодня она праздновала день рождения. Схватив из сумки Криса спутниковый телефон, я включил его и стал ждать. Телефон бесконечно долго искал сигнал, но найти его так и не смог. Я поднялся на самую вершину холма, потом спустился на берег реки, но все было бесполезно. Мало того, я не знал, сколько в этот момент было времени. Может быть, они еще спали? Я вспомнил про енота и представил себе, как Эми лежит с открытыми глазами в маленькой спальне Скай, которая находится по соседству с нашей, и прислушивается к любому раздающемуся в кромешной темноте звуку. Задумавшись о том, что сейчас происходит дома, я все ждал и ждал, пока телефон поймает сигнал, и чувствовал, в какой безумной дали я нахожусь от своих родных и каким непреодолимым стало это расстояние.

Хаотично раскинувшийсяна Берегу Москитов городок первопроходцев, состоящий из множества крытых жестью или ветвями деревьев мазанок, носил название Брюэрс-Лагун. Троих путешественников на ночь приютил американец по имени Фрэнк Джонс. По описаниям Морде, он был «высоким, худощавым мужчиной с такими веселыми светлыми глазами, что заподозрить в нем убийцу было почти невозможно».

Джонс, с которым приятельствовал Берк, был киллером и выполнял заказы местных компаний. Заболтавшись, мужчины засиделись далеко за полночь. «Я столько лет выживаю в Гондурасе только потому, что умею быстрее всех жать на спусковой крючок, – признался Джонс. – Я убил шесть человек, но так уж было надо».

Это признание насторожило Морде и Брауна. Они еле-еле выбрались живыми из джунглей и сразу же оказались в доме наемного убийцы. Но предпринять какие-нибудь действия или уйти путешественники были просто не в силах. «Мы так устали, – писал Морде, – что легли бы спать даже в змеином логове».

Через несколько дней, 4 июля, Морде и Браун покинули Берег Несбывшихся Надежд, как в приступах меланхолии называл это захолустье Берк. Выполняя обещание, они оставили ему львиную долю своего снаряжения. На борт идущего в Ла-Сейбу корабля они взяли с собой только клетку с Питом. Когда судно отправилось в путь, путешественники вышли на палубу и смотрели на удаляющуюся землю до тех пор, пока ее не поглотила ночная темнота.

«Эту ночь мы проспали под звездным небом на трюмном люке», – гласила последняя запись, сделанная Морде в этом регионе. Вспоминая длинное и трудное путешествие, он печалился только об одном: «Меня очень расстроило, что Берк не поблагодарил нас и даже не пришел попрощаться». Больше они с ним никогда не встретятся.

Проснувшись в четыре часа утра, путешественники увидели на горизонте первые признаки цивилизованного мира – огни Ла-Сейбы. Друзья вернулись в отель «Париж» и впервые за три с лишним месяца смогли насладиться элементарными удобствами в виде нормальных кроватей и надышаться запахом чистоты и свежести, исходящим от мягкого, только что постиранного постельного белья. Морде с восторгом описал и другие «роскошества»: «Первым делом побрились в парикмахерской, потом купили «кока-колы»… нам в стаканы положили лед!»

Последние дни перед возвращением в Соединенные Штаты прошли суматошно, потому что нужно было переделать слишком много дел. Морде побеседовал с американским консулом, а потом съездил в Тегусигальпу, пыльную столицу Гондураса, чтобы встретиться с президентом Тибурсио Кариасом Андино и картографом доктором Хесусом Агиларом Пасом. Через 14 лет Агилар Пас опубликует первую официальную карту Гондураса со знаменитым вопросительным знаком и подписью «Ruinas Ciudad Blanca» на участке по-прежнему не исследованной территории в восточной части страны… чуть выше Рио-Вампу.

20 июля мужчины нашли судно «Patria», уходящее с грузом фруктов во флоридскую Тампу, заплатили капитану $40 за два места в матросском кубрике и наконец распрощались с Гондурасом. Через шесть суток гондурасская экспедиция Теодора Морде вернется домой. С начала путешествия к тому моменту пройдет всего четыре месяца.

« Они охраняют его,не щадя жизни. Они воюют с другими. Они теперь уже не те, что были раньше. Они воюют и между собой, убивают друг друга. Он – их главный secreto. Знаете об этом?»

Лодка скользила по речной глади, а Эрнесто рассказывал нам о племенах тавахка, населяющих берега Патуки.

Не сумев устоять перед напором миссионеров, большинство индейцев тавахка давным-давно обратились в католичество. Хотя в последнее время их численность выросла по сравнению с историческим минимумом в 160 человек, наблюдавшимся в начале ХХ века, тавахка, как и живущие бок о бок с ними индейцы печ, признаны специалистами племенем, «находящимся на грани вымирания». Многие тавахка уходили из этих мест, образовывали семьи с представителями других племен, а иногда даже воевали между собой.

В результате всех этих процессов уходили в прошлое и забывались древние традиции. В 1940 году Морде, гостивший в одном из их поселков, насчитал в нем 15 чистокровных тавахка. Сегодня их было меньше десятка на пять деревень. Правительство Гондураса приняло законы, ограждающие индейские племена от разрушительного влияния внешнего мира, и объявило их земли «биосферными заповедниками». Но армия и полиция были слишком далеко, а посему племенам приходилось самостоятельно бороться за жизнь, защищать свои пожитки, хранить историю, традиции и легенды.

Дождевые тучи уже рассеялись, и в полумраке плавали только редкие клубки белесого тумана. Вопли обезьян-ревунов сливались в шум, напоминающий гул приближающегося откуда-то издалека урагана. Лягушка, по-прежнему в своей майке с драконами, теперь заведовал на корме мотором. В лодке с нами было трое вооруженных пиратов и молодой парень, которого я в прошлую ночь не видел.

Эрнесто перебрался на нос лодки, где сидели мы с Крисом. Он знал, что мы ищем в джунглях. Один из его людей передал ему содержание нашего ночного разговора.

«Следите, с кем из индейцев будете об этом разговаривать, – сказал Эрнесто. – Это же их secreto». Он скрутил сигарету, вытащил из кармана пластиковую зажигалку, а потом махнул рукой в сторону плотной зеленой стены джунглей, словно отгоняя тучу москитов.

«У меня есть приятель. Он наслушался всякого такого от индейцев и пошел искать. – Эрнесто подвинулся поближе, и его золотые зубы сверкнули в лучах пробившегося через утренний туман солнца. – Шел он целых два дня и начал находить глиняную посуду необыкновенной красоты. Точильные камни, черепки и осколки, рисунки на камнях – обезьян, людей и какие-то круги. Одним словом, ему было много знаков».

Эрнесто помолчал, чтобы дать нам возможность переварить информацию. Я заметил на левом берегу одинокую хижину на сваях, первый за много часов признак присутствия людей. Панчо с Анхелем, уставившись вдаль, слушали свой радиоприемник, а люди Эрнесто внимательно наблюдали за нами.

Как раз в тот момент, когда он собрался продолжить свой рассказ, в борт лодки с силой ударила ветка дерева. «Видели это?» – спросил он.

«Что, дерево?»

«Нет, – сказал он, – это не просто дерево. Это сами джунгли дают знак». Эрнесто бросил в воду остаток сигареты и улыбнулся, будто теперь и он был участником нашей экспедиции. Казалось, по сравнению с прошлой ночью у него сильно изменилось настроение.

«Так вот, про камни с рисунками, – продолжил он. – Этот парень находил все новые и новые, и целых три дня уходил все дальше и дальше в джунгли. Он чувствовал, что руины уже совсем близко».

«А где это было?» – спросил я.

«Где-то там… Неважно где…» – он обхватил руками свою шею и вывалил мясистый язык, черный, как речной ил.

«Все, что ему рассказали индейцы, было неправильно, – сказал Эрнесто. – Он заболел, еле-еле держался на ногах. – Пират сделал очередную паузу и сплюнул в воду. У него болело все тело. Голова, живот, ноги. Ему пришлось повернуть назад».

Только после этого ему стало лучше, сказал Эрнесто. Стараясь уйти как можно дальше от развалин, он не останавливался целый день, и уже к концу этого дня болезнь бесследно исчезла. С тех пор он больше не осмеливается даже заходить в джунгли.

Утром2 августа 1940 года Теодор Морде прибыл в отель «Билтмор», чтобы рассказать невероятную историю своего путешествия. Это был один из самых величественных отелей Манхэттена. Он состоял из двух кирпичных башен и подземного вестибюля с выходом на платформы, куда приходил из Чикаго железнодорожный экспресс «20 ^thCentury Limited», названный New York Times«лучшим поездом в мире». В гостинице его уже ждала толпа репортеров, жаждущих услышать рассказы о потерянном городе. Среди них были корреспонденты New York Times, New York Herald Tribune, New York Sunи  Associated Press. Морде, похудевший на 12 килограммов, приехал в Нью-Йорк поездом из Тампы. На фотографиях с этого мероприятия он запечатлен в двубортном костюме цвета хаки, с зачесанными назад напомаженными волосами и тонкими усиками в стиле Кларка Гейбла. В то утро он стоял под вспышками фотографов с видом человека, только что вернувшегося с другой планеты. После джунглей в нем появилась какая-то почти осязаемая загадочность.

Один из репортеров назвал открытие Морде «романтическим» и сказал, что оно поможет поднять дух охваченного мрачными предчувствиями города. Распространившись по всей Европе, Вторая мировая война приковала к себе внимание жителей Нью-Йорка, да и всей страны в целом. New York Timesпубликовала отчеты о «стремительном и неудержимом наступлении» гитлеровских армий. Все опасались, что, расправившись с Великобританией, фюрер отправит своих солдат через Атлантику, чтобы взять в осаду Соединенные Штаты. В правительстве подумывали о введении всеобщего призыва, а инженерные службы города получили задание разработать методы защиты населения от возможных газовых атак и воздушных бомбардировок. Мэр Нью-Йорка Фьорелло Ла Гуардия тем временем изо всех сил старался поднять моральный дух жителей, страдающих от 15-процентной безработицы.

«Одной из главных наших задач было нанесение на карты больших и малых рек, по которым еще не доводилось путешествовать белым людям, – сказал публике Морде. – Мы неделями плавали по рекам и ручьям, с трудом продираясь через месиво растительности». Он сделал паузу и обвел взглядом собравшихся в зале: «Когда пути дальше не было, мы брались за мачете и прорубали тропинку через джунгли. Делать это было очень непросто. Местами там растет бамбук, покрытый таким количеством острых шипов, что к нему трудно даже подойти, чтобы обрезать ветви». Рассказывая о препятствиях, которые приходилось преодолевать в процессе путешествия по джунглям, Морде явно наслаждался всеобщим вниманием: «страх полной изоляции, болезни, дожди, разрушительные наводнения и ядовитые змеи». Он рассказал о нападении диких свиней и, конечно, о встрече со смертоносной копьеголовой змеей. «Ели мы диких кабанов, оленей и похожих на драконов игуан, – говорил он. – Из растительной пищи были только дикие бананы… как правило, мы собирали и варили самые зеленые». В какой-то момент он сунул руку в карман штанов и вытащил оттуда баночку с блестящими золотыми самородками. «Эта земля таит в себе невиданное богатство», – сказал он. Он назвал Гондурас «нефтеносным регионом», в котором также имеются залежи серебра и платины. О золоте он заметил: «Мы собирали его практически голыми руками».

Репортеры активно интересовались городом, но Морде отвечал на их вопросы уклончиво. Он сказал, что экспедиции удалось обнаружить следы древнего государства, существовавшего «еще до рождения Христа», и что несколько тысяч привезенных ими артефактов, среди которых было все – от глиняной посуды до лодки-«питпана», – будут выставлены в Национальном музее американских индейцев Джорджа Хея. Морде объявил всем присутствующим, что назвал столицу этого государства Потерянным городом Бога-Обезьяны. В его мыслях город уже давно существовал только под этим названием. Это была цивилизация, «где люди поклонялись обезьянам, как богам, и умели строить из камня».

Сделав шаг в сторону шумной толпы репортеров, он сказал, что этот спрятанный от всего мира город, окруженный длинной стеной, на протяжении многих столетий медленно уходил под землю. Некогда пролегавшие между каменными домами улицы продолжались дорогами, расходящимися во все стороны. «Но теперь, – продолжал он, – остались только земляные курганы, скрывающие под собой развалины зданий и фундаменты величественных храмов».

Развивая свою теорию, Морде предположил, что когда-то в этом столичном городе жили тысячи людей (возможно, его население достигало 30 тысяч) и что его обитатели, вероятно, были современниками индейцев майя. «Я видел там огромный, покрытый дикой растительностью холм, внутри которого, по моим предположениям, может находиться статуя священной обезьяны. При условии, конечно, что мы когда-нибудь сможем провести там раскопки, – рассказывал он. – Я нашел маску, она была похожа на морду обезьяны… изображения обезьян – священных обезьян – присутствовали почти на всем, что нам удалось там найти. Пока я не знаю, что все это означает, но когда-нибудь мы сможем расшифровать данные и узнать историю этой странной цивилизации».

Морде не стал уточнять, где находится город: он боялся, что в его отсутствие туда ринутся охотники за сокровищами и вести там когда-нибудь археологические раскопки будет уже бессмысленно.Ученый уклонился также и от обсуждения золотых кубков и тарелок, о которых в 1544 году рассказывала испанскому епископу Педрасе индейская принцесса.

Мы окончательно убедились,что идем по следу Морде и приближаемся к обнаруженному им потерянному городу, когда увидели Гору Воющих Обезьян. Тавахка называли ее Quicungun. Гигантская, заросшая деревьями и окутанная туманом гора стояла в месте слияния Патуки и Вампу и очертаниями напоминала разрушенный храм. Из каждой тени доносился вой обезьян-ревунов. На глаза они не попадались, но нигде еще мне не доводилось слышать их с такой ясностью. Бестелесные вопли разносились на многие километры и эхом отражались от воды и скал.

Когда мы вошли в индейскую деревню Краутара, в которой почти 70 лет назад вполне мог побывать и Морде, моросил небольшой дождик. В своих дневниках он написал, что гора вздымалась над рекой, словно «поднявшийся на задние лапы зверь». Длинноволосый молодой тавахка по имени Хосе рассказал нам, что однажды гору охватил огонь. «Она целую неделю светилась оранжевым и красным, а потом погасла, – сказал Хосе. – Старики сказали, что это разговаривают духи. Но я не знаю, что это было». Он пожал плечами.

Один интересный факт я заметил, только когда вернулся домой и прочитал несколько книг о джунглях. Мы практически не разговаривали о красоте окружающей нас природы, например, этой огромной зеленой горы, укутанной дымкой тумана. Я то падал с ног от усталости, то сходил с ума от страха, то нервничал по поводу и без повода и в результате просто не думал ни о чем, кроме своих страданий и необходимых в следующий момент действий.

Старейшина, с которым мы надеялись поговорить о потерянном городе, был на охоте, и Хосе пригласил нас в свой домик на холме. Он сказал, что, ожидая возвращения того человека, мы сможем побеседовать еще с кем-нибудь. Краутара была одной из самых крупных деревень тавахка на берегах Патуки. В низовьях реки стояли еще два индейских поселка, Вампусирпи и Краусирпе, но добраться до них можно было только на лодке. Ни дороги, ни аэродромы не связывали их с внешним миром. Что же до Краутары, то состояла она из десятка деревянных домов с соломенными или железными крышами, выстроившимися вдоль размокшей от дождей тропинки. Хотя со времен Морде деревня уменьшилась домов на пять-десять, теперь там было железобетонное здание школы и футбольное поле.

Домик Хосе состоял из одной комнаты и выходящего на реку крылечка. Мы сели друг против друга на деревянные лавки. Он был одет в желтую, расстегнутую на костлявой груди хлопчатобумажную жилетку и линялые джинсы, утянутые на тонкой талии ремнем с медной пряжкой размером в игральную карту. Хосе убрал с лица мокрые пряди черных волос и спросил что-то на ломаном испанском. Крис перевел, что он спрашивает, откуда мы приехали.

«Из Нью-Йорка», – ответил я.

«Это рядом с Италией?»

«Это в Америке», – сказал я.

«А до Италии оттуда дойти можно?»

Я объяснил, что Италия находится в Европе, то есть по другую сторону Атлантического океана. Тут он вдруг просветлел лицом и, теребя висящий на шее крестик, сказал: «Рэмбо! Рэмбо же в Америке? Обожаю этот фильм». Хосе универсальным жестом «пострелял из пулемета». «Я его много раз смотрел, пока у нас не сломался телевизор», – сказал он. Случилось это два или три года назад.

Панчо с сыном тем временем отправились осматривать окрестности. С тех пор, как мы расстались с речными пиратами, Анхель стал вести себя гораздо спокойнее, и теперь я снова слышал, как он где-то вдалеке развлекается с рингтонами своего мобильного телефона. Панчо, в отличие от него, был не в лучшем расположении духа. В радиоприемнике сели батарейки, и теперь ему приходилось обходиться без новостей о путче. Панчо не верил, что пираты распрощались с нами навсегда, и боялся, что они устроят засаду. Кроме того, его беспокоило, что вскоре он окажется в тех местах, где когда-то пытался построить новую жизнь. В последние дни я не раз замечал, что он ищет одиночества, уходит смотреть на реку или джунгли, разглядывает сорванный цветок или поднимает взгляд на кроны гигантских махагониевых деревьев. Казалось, он заново знакомится с вынужденно покинутыми когда-то местами и просит у джунглей разрешения вернуться.

Когда по крыше забарабанил усилившийся дождь, в хижину вошел мужчина с голым торсом, мускулистыми руками и квадратным ежиком, от которого его голова была похожа на молот. Он назвался «учителем» и сказал, что его зовут Диксон. Как и Хосе, он родился в Краутаре и никогда в жизни не покидал берегов этой реки, хотя, по его словам, ему уже «около тридцати семи». «Я ни разу не был в Нью-Йорке!» – воскликнул он и начал расспрашивать нас, как живется «в том мире».

Индейцы тавахка до сих пор оставались в основном охотниками-собирателями да приторговывали на реке сельскохозяйственными культурами и золотом. Когда я спросил Диксона об истории его племени, он показал на свою бритую голову и сказал, что она хранится «тут». Я вспомнил, что точно те же слова услышал от вождя тавахка и Морде. У них до сих пор не было ни книг, ни архивов. «Как у Гомера», – улыбнувшись, заметил Крис.

Диксон сказал, что его народу уже несколько тысяч лет, но сейчас они находятся на грани вымирания. Он упомянул испанских конкистадоров: как они рубили головы, порабощали и уничтожали индейцев. С этими событиями была связана несколько столетий передававшаяся из уст в уста легенда. «После прихода испанцев случилось страшное землетрясение, – рассказывал Диксон. – Оно уничтожило один из самых крупных наших городов, где стоял огромный золотой храм». Он немного помолчал, а потом продолжил свой рассказ: «Землетрясение вызвало оползень. Целая гора обрушилась и накрыла город. Теперь никто не знает, где его искать».

Я спросил, сколько осталось в его племени людей. «Когда-то все мы жили в очень большом городе на берегу реки, и нас было около пяти тысяч, – сказал он. – А теперь мы рассеялись по огромной территории, да и осталось нас меньше тысячи».

В последнее время их начали терроризировать до зубов вооруженные поселенцы и фермеры. «Плохо стало, очень плохо, – сказал он и показал на застилающие небо тучи, словно демонстрируя, что жестокость и насилие накрыли их земли, как этот грозовой фронт. – Они отнимают у нас все».

Мы поужиналив домике, расположенном в самом центре деревни. Его хозяйка накормила нас тортильями и бобами с каким-то неизвестным белым мясом. В углу, согревая прохладный ночной воздух, потрескивал костер. Чуть позже вернулся старик, с которым мы хотели побеседовать. Из-за пояса его штанов торчала деревянная рукоятка охотничьего ножа. Он до нитки вымок под дождем. Его белая рубашка липла к телу, потяжелевшие от воды штаны сползали с талии, а резиновые сапоги облепила грязь. Старик поприветствовал нас кивком головы. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, а на подбородке красовалась жидкая седая бородка. Он сказал, что его зовут Маркос, но жители деревни называют его «cacique», или «босс».

Он отвел нас к себе домой. Интерьер стоящей на сваях хижины отличался простотой и аскетичностью. Там была кровать, сколоченная из веток деревьев, на полу лежала стопка аккуратно свернутой одежды, а на стене висела рамочка с древней черно-белой фотографией давно покинувших этот мир родителей Маркоса.

Переодевшись в сухую одежду, он уселся на деревянный стул и показал мне висящий на шее почерневший от времени зуб животного. «Это зуб ягуара, которого я убил много лет назад», – сказал он по-испански. Маркос засмеялся, как будто его забавляли мысли о далекой молодости. Он сказал, что был самым пожилым индейцем в здешних местах и вроде бы родился в 1929 году. «Но точно я этого не знаю», – расплылся старик в беззубой улыбке. В комнату вошла женщина средних лет с подносом горячего сладкого кофе.

«Хорошие были времена, – сказал Маркос, вспоминая детство под аккомпанемент барабанящего по жестяной крыше дождя. – Зверя было много. Тапиры, ягуары, кабаны». Он вытянул руки в стороны, чтобы показать, какого размера рыбин ловил гарпуном, а иногда даже и голыми руками. «Тогда мы шли на рыбалку или на охоту, зная, что обязательно что-нибудь да принесем домой, – сказал старик, словно описывая поход в магазин. – А теперь зверя найти гораздо труднее». В этот день ему ничего добыть не удалось, и завтра он опять собирался в джунгли.

Я рассказал ему про Теодора Морде и спросил, не помнит ли он эту экспедицию. В то время Маркосу должно было быть около 11 лет. Он ненадолго задумался, а потом сказал, что не уверен. «Здесь грингос постоянно что-то искали, – заметил он с улыбкой. – Я их много повидал». Тем не менее Маркос помнил «немцев», у которых гостил Морде, и их баржу: «Нет их больше, и их банановой плантации тоже нет». Помнил он и отшельника-американца Брейтона. Но и тот в какой-то момент пропал. «Просто исчез», – сказал Маркос.

Когда я спросил, нет ли поблизости каких-нибудь больших древних развалин, он уставился на меня, будто пытаясь понять, что я задумал. Потом ответил, что старые города тут есть, но все стараются держаться от них подальше: «Наши люди туда не ходят». Как раз в этот момент послышались раскаты грома, и старик поднял глаза к небу. Я упомянул Ciudad Blanca, и Маркос, задумавшись, отхлебнул кофе. «Я тебе расскажу, что мне рассказывали родители, – начал он после долгого молчания. – Там когда-то жили наши предки. Но потом пришли плохие люди, и все начали убивать друг друга. Плохие люди прогнали наших предков. Они умели делать всякие чудеса… у них были стрелы, которые можно было просто пустить в воздух, а они потом сами попадали туда, куда хотел попасть их хозяин. Они могли взглядом убивать птиц».

Маркос поставил свою чашку на дощатый пол, отполированный за долгие годы до идеальной гладкости кегельбанного шара, и шумно вдохнул сырой воздух. Он сказал, что это был «прекрасный» город. Но когда я, со слов Морде, описал ему «Пляску мертвых обезьян», он отрицательно помотал головой. Ничего такого Маркос не помнил. Позднее другой тавахка скажет нам, что какой-то подобный ритуал у индейцев был, но подробностей, кроме того, что обезьян съедали, он вспомнить тоже не мог. Еще этот второй тавахка слышал от деда, что в лесах вокруг Белого Города обитало три разных типа необычайно свирепых обезьян, охранявших все, что находилось внутри его стен. «Они никому не позволяют даже приблизиться к городу, – сказал он, погрозив костлявым пальцем, – а еще там есть ягуар невиданных размеров». Этот человек тоже посоветовал нам держаться от Ciudad Blanca подальше.

Когда на улице окончательно наступила ночь, я спросил у Маркоса, знает ли он, где находится потерянный город. Он медленно поднялся со своего стула и вытянулся в полный рост. «В джунглях много всяких древностей, – повторил он, – но мы к ним даже не прикасаемся». Я сразу вспомнил, как сбежали, бросив Морде в глубине лесов, его индейцы-проводники. Маркос шумно вздохнул, глядя в направлении теперь уже скрывшейся в темноте Горы Воющих Обезьян. Я испугался, что чем-то обидел или оскорбил его. «Он находится в верховьях Вампу, – наконец сказал Маркос. – О нем мне рассказывали родители». Я повторил сказанные им слова, и это был поворотный момент. «В верховьях Вампу, – снова сказал он, кивнув в сторону реки. – Это было самое священное для нас место».

В 1943 годуСтамбул был местом, где плели свои интриги агенты обеих воюющих сторон, логовом шпионов, предателей, наемных убийц и групп сопротивления. Турция, находящаяся на стыке двух континентов, была нейтральным государством. В войне в этом году наступил перелом. Гитлера только что вытеснили из Африки, на глазах рушился режим Бенито Муссолини, а Советы отбили у немцев Сталинград. Рузвельт пообещал союзникам 10 млн дополнительных штыков. В июле союзная авиация нанесла самый массированный на тот момент удар по Третьему рейху, в результате которого погибло 42 тысячи человек и был практически стерт с лица земли город Гамбург. Уинстон Черчилль заявил, что цель союзников – «поджечь Европу».

В этот момент войны, осенью, Теодор Морде направлялся в Стамбул «под личиной», как он писал в своих секретных рапортах, «корреспондента». Он старался не говорить, на кого работает, но всем интересовавшимся представлялся репортером Reader’s Digest, что вполне могло соответствовать истине. По слухам, этот журнал, обладавший большой сетью заграничных бюро, действительно служил прикрытием для множества шпионов.

К этому времени Морде уже набрал вес, потерянный во время экспедиции, и лишился ауры крутого путешественника. Будучи секретным агентом, он должен был сливаться с окружением везде, где бы ни оказался. Носил пошитые на заказ костюмы и начищенные до блеска туфли, а иногда щеголял тоненькими, ухоженными усиками. Стоит упомянуть еще одну вещь: на время выполнения секретных миссий он переставал быть Теодором Морде и превращался в агента Маргаритку.

32-летний Морде, только три года назад вернувшийся из джунглей, снова начал скитаться по миру. Последние несколько лет его бросали с одного секретного задания на другое – с Гибралтара он отправлялся в Китай, побывал в Сирии, «исходил вдоль и поперек всю Африку». Хотя война предполагалась всего лишь временным перерывом в поисках потерянного города, для Морде она стала своеобразным их продолжением, еще одной возможностью реализовывать свою тягу к путешествиям и приключениям.

Всего год назад его имя наряду с именем Боба Хоупа [13]попало в справочник «Кто есть кто в Америке», а он сам, присоединившись к таким знаменитостям, как исследователь Антарктиды сэр Эрнест Генри Шеклтон и Чарльз Линдберг, стал членом нью-йоркского Клуба исследователей. Теперь же он время от времени жил в Каире на оборудованной под жилье барже, стоящей на Ниле.

Точно отследить его перемещения по возвращении из Гондураса чрезвычайно трудно, если не невозможно. По сведениям, содержащимся в его засекреченном персональном досье, Морде «руководил многочисленными операциями, связанными со шпионской и подрывной деятельностью». Понятно, что в этой области старались не оставлять бумажный след. Он описывал свою работу только в секретных отчетах, которые в зашифрованном виде регулярно отправлял в Вашингтон или местные бюро.

Добраться до Стамбула ему удалось только в октябре. Пару последних месяцев он искал возможности установить подпольные связи с кем-нибудь из высших лиц фашистской Германии. С этой задачей Морде уже побывал в Алжире, Египте и Сирии, а теперь прибыл в Турцию, где вроде бы наконец нашелся прямой контакт с узким кругом особо приближенных к Адольфу Гитлеру людей. У него была цель – организовать при помощи этого человека убийство или похищение фюрера. А начало этому самому таинственному приключению в жизни Морде, если не считать поисков потерянного города, положил агент, о котором известно только то, что его «цветочная» кличка была Львиный Зев.

Морде и Львиный зеввстретились в совершенно непримечательном офисном здании, примостившемся на берегу блиставшей под лучами солнца бухты Золотой Рог. Встреча произошла ранним утром. Морде не знал об агенте почти ничего и не смог бы распознать в нем врага, даже если бы тот таковым оказался.

Они встретились в почти пустом фойе здания, и Морде представился Маргариткой. Одетый в темно-серый костюм в тонкую полоску и белую сорочку, он пребывал в образе «настоящего американца» из «Лиги плюща». По крайней мере, так описывал этот эпизод Энтони Кейв Браун в книге «Дикий Билл Донован», посвященной шпионскому «Управлению стратегических служб» (OSS), на основе которого позднее было создано ЦРУ.

Поначалу Львиный Зев был ошарашен просьбой Морде вывести его на одного из самых влиятельных нацистских политиков, Франца фон Папена, в этот момент занимавшего пост посла Германии в Турции. «Вряд ли вас удивит тот факт, – сказал Львиный Зев, – что не в моих привычках помогать совершенно незнакомым людям якшаться с врагом».

Морде вручил агенту листок папиросной бумаги с машинописным планом подпольной операции, в ходе которой предполагалось с помощью немецких «оборотней» ликвидировать Гитлера и вынудить страны Оси сдаться на милость союзников. Бумага была изготовлена по особой технологии и разрушалась от соприкосновения с водой. Таким образом, избавиться от инкриминирующих улик можно было, просто бросив записку в воду или взяв ее в рот. Львиный Зев с удивлением повертел бумажку в руках. «Кто, черт побери, отправил вас на это бредовое задание?» – спросил он.

«Это вовсе не бредовое задание, – уперся Морде. – Я прибыл по распоряжению FDR [14]». Он продемонстрировал собеседнику письмо от высокопоставленного агента OSS, в котором Львиному Зеву предписывалось передать предъявителю письма «всю необходимую информацию», и тот наконец сдался. Он согласился помочь Морде установить контакт с врагом, но сказал, что не ручается за последствия, посоветовал ему действовать предельно осторожно и покинул место встречи.

« Вот они, – сказал Крис, – врата, ведущие к потерянным городам». Наш катер, подпрыгивая на волнах, поднимался вверх по Вампу.

Главный герой книги Пола Теру «Берег Москитов» Элли Фокс проделал то же путешествие по книжной Рио-Вампу в компании жены и трех детей. В поисках новой, счастливой жизни, подальше от находившейся, по его мнению, в упадке Америки, Фокс со своей семьей в конечном итоге поселился на небольшом участке речного берега. Они построили дом, посадили сад и вскоре услышали, что в глубине джунглей живет древнее индейское племя, не тронутое современной цивилизацией. «Манчи скрытно живут в джунглях в своих тайных городах, – рассказывал Фоксу один из местных стариков. – Они жили здесь еще до индейцев мискито, печ, тавахка и замбу… это были люди высокого роста, они строили пирамиды и были во всех отношениях благородной расой». Желая понять, как выглядит истинная свобода от нашей цивилизации, Фокс отправляется на поиски этого племени, но найти его ему так и не удается.

Мы заплатили тощему тавахка по имени Хименес $150, чтобы он подвез нас в верховья реки на своей пятиметровой металлической лодке, оснащенной сорокасильным «ямаховским» мотором. По словам гордого владельца, это была «самая быстрая лодка в этой части реки». Через три часа, когда мы оказались посреди кряжистых гор, неподалеку от того места на карте, где доктор Хесус Агилар Пас поставил свой знаменитый вопросительный знак с подписью «Белый Город», Хименес притормозил лодку и громко свистнул.

Он свернул в узкий, почти вызывающий приступ клаустрофобии приток реки, выключил двигатель и направил движущийся по инерции катер к покрытому топкой грязью берегу. Поначалу я подумал, что мы останавливаемся, чтобы проверить, не пострадала ли лодка за время нашего нелегкого путешествия вверх по реке, но тут парень показал на непроходимую стену растительности и сказал: «Она там… Ваша тропинка».

Никакой тропинки видно не было, но мы все-таки выбрались из лодки. Когда я в шутку предложил ему пойти с нами, Хименес даже не улыбнулся. Он просто завел мотор, оттолкнулся от берега и снова оставил нас наедине с самими собой.

Я начал было пристегивать на ноги свои щитки, но потом решил, что сейчас для этого слишком жарко, а я настолько устал, что идти дальше в щитках буду просто не в силах. В этот момент над нашими головами затрещали ветви деревьев. Это была стая обезьян. На нас внезапно обрушился град из фруктов и сломанных веток. «Обезьяны нас атакуют!» – заорал Крис. Мы метнулись в укрытие, расчехлили свои мачете и двинулись на поиски потерянного города.

« По путия посматривал в заднее окно», – написал Морде, вспоминая, как его везли на встречу с немецким послом.

Опасаясь, что за ним будут следить другие агенты, искавшие встречи с представителями враждебной стороны, он приказал шоферу на большой скорости промчаться по улицам Стамбула, выехать на загородную дорогу, а там поднажать еще. Морде то и дело оборачивался, но сзади никого не было.

С собой у него была маленькая полупрозрачная желатиновая пластинка. На ней микроскопическим шрифтом был напечатан секретный план убийства или похищения Гитлера. Обнаружить текст удалось бы только при помощи мощного увеличительного стекла. На окраине города автомобиль затормозил у посольства Германии. Открывая дверь, Морде с подозрением посмотрел на человека, сидящего в машине на другой стороне улицы, – кто это такой? – а потом быстро пошел к воротам дипмиссии.

Оказавшись внутри, он проследовал за охранником в гостиную, из окон которой открывался вид на Босфор. Единственным бросавшимся в глаза украшением комнаты был ростовой портрет Гитлера в нацистской униформе. Именно в этот момент, как он написал в своем официальном рапорте, который будет рассекречен через много лет после войны, Морде осознал, что находится за линией фронта.

В те времена фон Папен считался одной из самых выдающихся политических фигур Германии. В прессе его нередко называли «хитрым старым лисом». В 1932 году, при рейхспрезиденте Пауле фон Гинденбурге, он занимал пост рейхсканцлера Германии. За годы до этого, во время Первой мировой войны, его выслали из Соединенных Штатов за организацию нескольких взрывов в Нью-Джерси. Когда к власти пришел Гитлер, он увидел в фон Папене серьезного соперника, и тот был разжалован в вице-канцлеры, а потом и вовсе отправлен на дипломатическую работу. В этом качестве он участвовал в аннексии Австрии нацистской Германией. Летом 1934 года, во время печально знаменитой чистки, получившей название «Ночи длинных ножей», вместе с сотнями других людей нацистским режимом были убиты и многие союзники фон Папена. Тем не менее его самого не тронули. Несмотря на то что со временем он вернулся в круг особо приближенных к Гитлеру лиц («Нам нельзя расставаться, пока не закончены великие дела», – сказал ему однажды фюрер), фон Папен чувствовал себя просто ходячим трупом.

«Я пришел к вам в качестве доверенного лица своего высшего руководства», – сказал Морде послу и объяснил, что журналистом называется только «для прикрытия». Его присутствие в Стамбуле – «абсолютная тайна», и он не докладывал о своем прибытии в город никаким официальным лицам.

«Мистер Мордэ», – сказал посол с сильным немецким акцентом.

Судя по фотографиям, морщинистое лицо фон Папена не выдавало никаких эмоций. Это был человек с высоким плоским лбом, жесткими ухоженными усами, холодным взглядом и терпеливой пустой улыбкой палача.

«Человек в моем положении несет огромный груз ответственности и сталкивается с большим количеством неприятностей, – сказал посол Морде. – Я пережил уже не одно покушение на свою жизнь». В последний раз он чудом избежал смерти всего год назад, во время взрыва, устроенного агентами советской разведки.

Инстинкты подсказывали фон Папену видеть в Морде врага. Если этот визит не был каким-нибудь хитроумным трюком американцев, он вполне мог быть агентом гестапо, получившим задание его ликвидировать.

Фон Папен предложил посетителю турецкую сигарету, мужчины расположились в креслах и начали беседу. После недолгого разговора на общие темы Морде почувствовал, что посол «избавился от подозрений». Теперь они могли разговаривать открыто. Морде запустил руку в карман и достал секретный документ. «Здесь содержится некая информация, которая может показаться вам интересной, – сказал он фон Папену. – Но в отношении истинности представленных в этом письме предложений вам придется полагаться только на мое слово»

Посол, взяв увеличительное стекло, начал читать секретную депешу, а Морде с изумлением увидел, как на его лице заиграли эмоции. «В какой-то момент мне показалось, что у него на глазах появились слезы», – с истинным облегчением отметил он в своем рапорте.

Воспользовавшись этим удобным моментом, Морде изложил план, позволявший в короткий срок закончить войну. Еле справляясь с волнением, он сказал, что немцам пришло время самостоятельно «избавиться от Гитлера» и что союзники не прекратят бомбардировок до тех пор, пока фюрер не будет «захвачен в плен или ликвидирован».

Морде сказал, что его план предполагает создание в Германии подпольной группы союзников, которая в подходящий момент сможет поднять восстание и схватить Гитлера. Он хотел, чтобы руководство всей операцией взял на себя фон Папен. Ему нужно было подобрать необходимых людей внутри Германии и проследить за всеми этапами выполнения плана. После поимки, сказал Морде, Гитлера «можно будет самолетом вывезти из Германии на территорию, находящуюся под контролем американцев».

Фон Папен кивнул, смотря Морде прямо в глаза.

Потом он начал задавать вопросы. Что будет с Гитлером, поинтересовался фон Папен, если он попадет в руки американцев: «Получит ли он статус военнопленного?»

Этого Морде не знал, но предположил, что «отношение к нему будет определяться его статусом бывшего главы государства, а содержаться он будет в каком-нибудь безопасном месте».

Посол сказал, что ему нужно время, чтобы все обдумать. Провожая Морде, фон Папен положил ему на плечо руку и, наклонившись прямо к уху, негромко сказал: «Вы даже не представляете, какое сильное впечатление произвела на меня эта беседа». Такого эмоционального признания Морде от него никак не ожидал. Показав на стоящий напротив посольства автомобиль, фон Папен вдруг добавил: «В этой машине сидят люди, чья задача – защищать меня. Им было приказано стрелять, если бы вы попытались меня убить».

Уже наступила ночь, а мы все карабкались вверх по склону горы. Рассказанная незнакомцем история произвела на нас гнетущее впечатление, и последние часы мы почти не разговаривали друг с другом, снова и снова прокручивая ее в головах. Потом Панчо нагнулся и показал на отпечатавшиеся в грязи следы звериных лап. «Ягуар», – сказал он. Судя по всему, хищник был неподалеку. Жара высосала из меня все силы, и я плелся в самом хвосте нашей группы. Через некоторое время мои спутники стали один за другим исчезать из виду. Сначала пропал Панчо, потом – Анхель. Вскоре куда-то подевался и Крис.

Я на минуту остановился, и меня разобрал истерический хохот. Внезапно я оказался совершенно один в этих поганых джунглях, и ситуация виделась мне совершенно естественным результатом всего, что я делал до сих пор.

Пытаясь не паниковать, я наконец сдвинулся с места и побрел дальше, по щиколотку утопая в чавкающей грязной жиже и надеясь вот-вот снова увидеть спины своих товарищей. Некоторое время я шел достаточно быстро, стараясь поддерживать себя позитивными мыслями и уверенностью в том, что мне вполне по силам шагать, не падая лицом в грязь. Но тут я неожиданно для самого себя очутился в зарослях трехметровой травы с острыми, как бритва, краями, отрезавших меня от всего внешнего мира. Сколько я ни надеялся, что с минуты на минуту выйду на простор, заросли все не заканчивались и не заканчивались. Я поскользнулся и упал, намочив штаны и набрав полные ботинки жидкой грязи, порезал руку об острый камень и порвал на груди рубашку. Москиты превратили мое тело в месиво из кровавых волдырей, жутко чесалась отрастающая борода. Я попытался перепрыгнуть через большую лужу, но вместо этого споткнулся и рухнул в воду.

Именно в этот момент я понял, что не могу идти дальше. Я упал под высоким махагониевым деревом и начал звать Криса, Панчо и Анхеля. «Ау!» – кричал я, но мой голос тонул в пульсирующем гипнотическом гудении миллионов насекомых. Я не дождался ни эха, ни ответа. Мне было трудно дышать. Я так устал, что не мог подняться на ноги. Я вообще не чувствовал своих ног. Веки словно налились свинцом.

Сидя в грязи, я снова и снова вспоминал молодого человека, торопившегося повидаться со своим умирающим сыном. Наверно, ему не доведется отпраздновать первый день рождения малыша… а я только что пропустил четвертый день рождения своей дочери. Я вспоминал мертвеца, увиденного на дороге несколько недель назад. Агрессивное одиночество джунглей давило на меня тяжеленным камнем. Пираты, змеи, малярийный воздух, кровожадные ягуары… я постоянно рисковал здесь своей жизнью, но ради чего? Мне вспомнилось, как Эми когда-то сказала: «Нам нужно вместе создавать для себя воспоминания».

В душе у меня царила полная разруха. Чем дальше я уходил в джунгли, тем больше отрывался от своей семьи. А они без меня прекрасно обходились… Что же я наделал? Я открыл свой блокнот на чистой странице и, нацарапав «я дошел до точки», начал плакать и смеяться одновременно.

Предложение встретитьсяеще раз поступило от фон Папена уже на следующее утро. Он сказал Морде, что будет ждать его в частном доме на острове Принкипо. На катере до этого острова, расположенного в Мраморном море, можно было добраться приблизительно за час. Прибыв на место, шпион обнаружил, что в доме никого, кроме посла, нет. Он сказал, что приехал на своем персональном катере, чтобы встретиться с глазу на глаз и избежать слежки. Всю прошлую ночь фон Папен обдумывал сделанное ему предложение. Свои мысли он изложил на трех листах бумаги, которые намеревался уничтожить сразу же по окончании встречи.

Он разрешил Морде делать записи, но попросил «не показывать их никому, кроме самого президента».

Говорил посол торопливо, словно любая пауза могла стать поводом для серьезных сомнений. «Американцы думают, что все немцы поддерживают нацистов, – записал Морде его слова в своем официальном отчете, – но это неправда».

Фон Папен сказал, что если и возьмется за выполнение плана, то только при соблюдении определенных условий. Операция Морде предполагала создание в Германии революционного подполья, и, по словам посла, его «друзья» не пойдут на это, не получив гарантий мира для страны, а также обещаний, что она сохранит статус лидера в послевоенной Европе.

Обсуждая придуманный Морде эндшпиль с похищением и вывозом Гитлера из страны, фон Папен сказал, что «нацисты еще способны на всякие хитрости» и могут представлять большую опасность. Он боялся, что выполнение этого плана поставит под удар и его самого, и всех членов его семьи.

Но пойдет ли он на это? Морде не отступал: «Готовы ли вы сделать все возможное, чтобы избавить страну от Гитлера?»

Фон Папен поерзал в кресле, а потом, подавшись вперед, наконец, сказал: «Да. Передайте вашему президенту, что я отправляюсь в Германию переговорить со своими людьми. Скажите ему, что я должен предложить им какие-то конкретные гарантии. Передайте ему, что я буду стараться изо всех сил».

Они договорились оставаться на связи, и посол дал Морде секретный код для расшифровки телеграмм. Действовать им нужно было предельно аккуратно. «[Фон Папен] сказал, что доверяет мне, и посоветовал вести себя очень осторожно, – объяснял Морде в совершенно секретной радиограмме в агентство. – Он, в свою очередь, заверил меня, что никому и ни при каких условиях не раскроет содержания наших с ним разговоров». Когда Морде собрался уходить, посол пожелал ему удачи. Мужчины договорились об очередной встрече через пять-шесть недель.

Меня спасчеловеческий голос.

«Ты в порядке?» – это был Крис. Он заметил, что меня нет, и вернулся назад. Я посмотрел на него. Сколько прошло времени, сказать было трудно. Лицо его было перемазано грязью, стекла очков запотели от жары и влажности.

«Ненавижу это все», – сказал я, а потом перечислил все, что ненавижу. Я ненавидел пешую ходьбу. Я ненавидел энергетические батончики. Я ненавидел рис с бобами. Я ненавидел два комплекта своей одежды. Я ненавидел радиоприемник Панчо, из которого мы узнавали только скверные новости о путче и смертях. Я ненавидел воду с йодом. Я ненавидел малярийный туман у себя в голове. Я ненавидел джунгли. Я ненавидел долбаный потерянный город.

«Понимаю. Это тяжело», – кивнул Крис.

Мне нестерпимо захотелось дать ему в морду.

Я поднялся на ноги, и некоторое время мы стояли без движения. Вернулись и Анхель с Панчо. Оказывается, Крис уже давно говорил Панчо, что мы идем не в ту сторону, и тот наконец сообразил, что мы на протяжении нескольких часов ходили вокруг горы вместо того, чтобы подниматься по ее склону.

«Надо идти дальше, – сказал Крис. – Скоро стемнеет».

Я глубоко вздохнул, закрыл глаза, пытаясь задавить в себе ненависть, и заставил себя двинуться в путь. Еще пять или шесть часов мы шлепали по жидкой грязи, как всегда разыскивая взглядом змей и ягуаров.

Наступила ночь. В какой-то момент я попросил сделать привал, но Панчо вдруг забеспокоился на предмет бандитов.

Чувствуя, что во мне снова начинает закипать ненависть, я попытался представить себя в каком-нибудь другом месте… на пляже, на озере или просто дома на диване. Мне хотелось создать внутри себя ощущение комфортной, стабильной и даже заурядной жизни, но джунгли вторгались в мои мысли, словно враг, стремящийся добить тебя, хотя ты уже смертельно ранен и вот-вот все равно испустишь дух. Во время спуска в глубокий каньон я зацепился за сучок и чуть не потерял лопнувшие по шву штаны. Через пару минут я оступился на кочке и рухнул прямо в болото. Теплая жидкая грязь забилась мне в нос, в рот, под исподнее, под рубашку, пропитала бороду и волосы на голове. На зубах хрустнул панцирь какого-то крупного насекомого, и я почувствовал его гадкий вкус. Встав на ноги, я сделал еще пару шагов, а потом снова упал, до краев наливаясь ненавистью.

«Сможешь сам выбраться?» – крикнул Крис.

К этому моменту грязь уже впиталась во все поры моей кожи. У меня не осталось ни сил, ни эмоций. Даже при желании я не смог бы ни заплакать, ни засмеяться, и уж тем паче я не мог больше двигаться.

Но тут я почувствовал прикосновение к шее: Панчо, в своей по-прежнему идеально отглаженной синей рубашке, схватил меня за шиворот и одним движением вытащил из болота.

Не знаю, как мне удалось дотянуть до конца дня. Я подвязал разорванную штанину куском веревки и пошел дальше. Весь следующий час Панчо повторял, что слышит лай собак, а значит, где-то недалеко живут люди, но я ничего не слышал и поэтому думал, что он просто-напросто пытается вселить в меня надежду. Но он был прав. Через некоторое время мы вышли к крохотной деревеньке Cielo Azul, то есть Голубое Небо.

Деревня из пяти-шести хижин стояла на дне долины. У первого же домика нас встретил ладино [16]лет пятидесяти в надвинутом на лоб сомбреро и с пистолетом на поясе. «Добро пожаловать», – сказал он и пригласил нас к себе на ужин. Я решил, что у меня начались видения.

Почему же Теодор Мордетак и не вернулся больше в потерянный город? Когда его жизнь разладилась? Он покончил с собой или стал жертвой мести одного из своих врагов? Ответить на эти вопросы нет никакой возможности. Достоверно нам известно только одно: его жизнь пошла кувырком после знакомства с девушкой. Это произошло летом 1948 года на одной нью-йоркской вечеринке.

Глория Густафсон была моделью. Как сказал тогда Морде своим родным, это была длинноногая блондинка с ослепительной, «притягивающей мужские взгляды» улыбкой. 22-летняя Глория жила в то время в женском отеле «Барбизон» на пересечении Лексингтон-авеню и 63-й улицы. За долгие годы своего существования этот своеобразный пансион благородных девиц стал домом великому множеству прогрессивных молодых женщин, среди которых были, например, Грейс Келли, Джоан Кроуфорд и Лайза Миннелли.

В 1947 году Морде занял пост «консультанта» президента Египта Гамаля Абдель Насера. Вполне возможно, что он выполнял очередное неформальное разведывательное задание, однако ни подтвердить, ни опровергнуть это предположение теперь уже нельзя. Весь последний год Морде писал заказные статьи и радиопередачи, а позднее, когда разгорелся арабо-израильский конфликт, снял в секторе Газа 28-минутный черно-белый документальный фильм «Пески скорби» о страданиях палестинцев в лагерях беженцев.

О чем разговаривали Морде с Глорией на той манхэттенской вечеринке, история умалчивает. Столь же мало известно об их недолгой совместной жизни. Родственники помнят только, что Морде увлекся Глорией Густафсон практически с первого взгляда, чего раньше с ним никогда не случалось. Всю свою жизнь он старался убежать в какие-нибудь дальние страны, и всем казалось, что либо он забыл о существовании любви, либо любовь забыла о том, что он есть на свете. Но эта девушка привлекла его сразу же,и Теодор просто не мог оторвать от нее глаз. Ему нравилось, с каким восторгом все присутствующие в зале мужчины реагировали на ее стройную фигуру и ослепительную улыбку. «В этот уик-энд я еду к друзьям в Хэмптонс, – сказал Морде, по сведениям родственников, девушке. – Не желаете присоединиться?»

Возможно, она засмеялась или немного смутилась, опустила глаза или, наоборот, окинула взглядом зал, набитый развлекающимися гостями. А быть может, она сразу сообщила ему неприятную новость и сказала, что не сможет поехать, потому что вот-вот выйдет замуж.

Но Морде это не остановило. Он уже пылал от страсти и поэтому продолжал умолять девушку дать ему шанс.

«Вы, наверно, меня не поняли? – скорее всего, повторила она. – Я выхожу замуж».

Морде носил пошитые на заказ костюмы, никогда не появлялся на публике без плотно сидящего на шее галстука и, казалось, был знаком со всеми, кто имел в городе вес или влияние. Именно этим Теодор, по словам членов его семьи, особенно запомнился Глории Густафсон. По возвращении в Манхэттен он стал своим человеком в высшем свете Нью-Йорка и почти всегда присутствовал на яхте Вандербильтов, когда они отправлялись на морские прогулки. Поговаривали, что общение со знатью входило в его шпионские обязанности, и после войны он просто не оставил этой привычки. Ему же, герою, умевшему поразвлечь публику интересной историей из своей жизни, эта компания тоже подходила как нельзя лучше. Может быть, именно по этой причине Глория в конечном итоге сменила гнев на милость. Она, должно быть, почувствовала, что этот человек коренным образом отличается от всех остальных потенциальных соблазнителей, которых ей довелось повидать немало. «Я поеду», – сказала девушка. Почему бы и нет, черт побери!

11 августа, то есть через три недели после знакомства, они сыграли свадьбу… но перед этим Морде счел необходимым рассказать невесте о своей непреодолимой тяге к странствиям. «Знаешь, – наверно, сказал он ей, – у меня не вполне обычный образ жизни. Я путешествую… много путешествую».

Глория, вероятнее всего, ответила на это улыбкой. Будучи моделью, она и сама дома не сидела: «Мне это подходит! Так чего же мы ждем?»

Они проехались по Европе, Африке и Ближнему Востоку, где Морде познакомил ее с некоторыми сторонами своей былой жизни. Они немного побыли в Вашингтоне и не меньше двух раз плавали на корабле из Нью-Йорка в египетскую Александрию. Они жили и путешествовали по Нилу на 20-метровой двухмачтовой деревянной яхте. Морде периодически фрилансерствовал, издавая материалы, сочетавшие в себе черты жестких политических репортажей и туристических путевых заметок.

Вскоре он стал отцом. Кристина родилась весной 1951 года, а Тедди – два года спустя. Глория ушла из модельного бизнеса и посвятила себя воспитанию детей. Они вернулись в Соединенные Штаты и на время поселились в американской Александрии, штат Вирджиния, в доме с видом на Потомак. Позднее они окончательно осели на побережье Коннектикута в одноэтажном кирпичном доме в Стэмфорде. Совсем скоро жизнь Морде обратится в руины.

Прошагав несколькочасов под палящим солнцем, мы наконец нашли развалины. Это произошло 1 августа, спустя почти месяц после приезда в Гондурас. Из леса мы периодически выходили на выжженные отработанные лесосеки, где из подрастающей травы островками торчали медно-красные пни махагониевых деревьев. Когда-то в этом районе Крис угодил в лапы лесных браконьеров, но мы предпочитали об этом не разговаривать.

Медленно, но верно мы продвигались вперед. Заплатив мужчине из Голубого Неба денег, мы уговорили его пойти с нами. За поясом штанов у него был пистолет, а ружье он вместе с нашими вещами навьючил на мула, теперь шагавшего через подлесок, высоко поднимая ноги. Чуть позже мы своими глазами увидели большие курганы, о которых нам рассказывали в предыдущий вечер жители деревни. Эти курганы были больше всех, что нам удавалось заметить на берегах реки. Отдельные из них достигали трех метров в высоту и были сгруппированы по два-три в одном месте. «Посмотрите, они же просто везде!» – ошарашенно воскликнул Крис. У меня из головы не шли байки о захороненных в них великанах, и я чувствовал себя как на кладбище. Панчо, молчавший почти всю дорогу, начал жаловаться на боли в животе и винить в этом злых горных духов. «Должно быть, мы уже совсем недалеко от города», – сказал он.

Вскоре Крис внезапно остановился на поляне среди высоких деревьев. «Смотри сюда, – сказал он, показывая своим мачете на укрытую тенями землю. – Ведь могли бы и не заметить…» Он отбросил ногой несколько лиан, и мы увидели под ними изъеденные временем камни, уложенные в некое подобие булыжной мостовой. «Это дорога», – с волнением сказал он.

«Дорога?» – переспросил я, представляя себе асфальтовое полотно с желтой разметкой.

«Ага, дорога. Ей, наверно, тысяча лет, а то и больше».

Он сказал, что дороги строили между соседними городами, а также протягивали их от центра города до берега ближайшей реки, по которой из джунглей и в джунгли можно было перевозить людей и товары. «Здесь без дорог передвигаться было просто невозможно. Вспомни, через какую грязь нам пришлось пробираться…»

Крис ринулся вперед и снова замер на большой поляне, увидев две выглядывающих из высокой травы каменных стены. Сплошь покрытые вьюном и лианами, высокие, закругленные сверху стены, словно гигантские змеи, тянулись в обе стороны от нас до самого горизонта. Я сразу же вспомнил дневниковую запись, в которой Морде рассказывал, что они нашли стены, «немного поврежденные наступающими джунглями».

«Ты видишь его?» – спросил меня Крис.

Он вытянул руку над мохнатым ковром буйной растительности. День был солнечный. Впервые за долгое время на небе не было ни одной черной тучи. Но я знал, что дождь рано или поздно будет. Его просто не могло не быть.

«Кого?» – удивился я.

«Город», – улыбнулся Крис.

«Какой еще город?»

Я ничего не видел, и немудрено: ведь я представлял себе руины огромных белых зданий, высокие колонны, опутанные лианами, жутковатые гигантские статуи богов-обезьян.

«Он у тебя под ногами, – засмеялся Крис. – Он вокруг нас».

Великий потерянныйгород раскинулся на склонах кряжистых гор и на берегу Рио-Анер, которая несла свои быстрые воды через расположенную у их подножия долину. Описывая в дневниках место, где был найден город, Морде говорил о «высоких горах, служивших ему фоном», и «стремительном водном потоке». Кроме того, он отметил, что руины были погребены под «столетними земляными саванами». Мы принялись карабкаться вверх и вниз по склонам, изучая рельеф местности, травянистые холмы и формации камней. Крис замечал много вещей, на которые я не обращал никакого внимания. Он показал мне скопление трех-четырехметровых холмов, скрывавших под собой останки каких-то явно рукотворных конструкций, и предположил, что это были кварталы, где некогда жила городская элита или располагались административные здания. Мы находили все новые стены, развалины домов, дороги и площади. «Когда-то это был очень крупный город», – сказал мне Крис.

В один момент он склонился над почерневшим от времени камнем размером с колесо грузовика. «Петроглифы», – сказал он, показывая на странные точки, линии, закорючки и лица, выгравированные на его поверхности.

« Знаете историю из Библии, когда ученики Иисуса вышли на лодке в море и попали в шторм? – спросил Панчо. Мы тряслись в кузове грязного грузовика, едущего по одному из проложенных лесорубами проселков. – Они не верили, что выживут. Думали, что уже погибли».

Перед продолжением путешествия мы пообещали Панчо побывать в Бонансе, той деревне, откуда его выжили десять с лишним лет назад. Первый день мы перебирались через горы, а потом нам повезло, мы встретили этот грузовичок и теперь ехали на нем на запад. Панчо немного помолчал, наверно, вспоминая что-то, о чем ему еще не очень хотелось рассказывать.

«Им было очень страшно, – наконец, произнес он, всплеснув руками в сыром воздухе. – Но тут Иисус приказал водам успокоиться, и шторм закончился. Когда заканчивается шторм, все вдруг кажется таким прекрасным! Так и с Бонансой… Так называется деревня, где я жил. Muchoкрасоты и покоя. Tranquillo».

Последние два дня дождь не прекращался ни на минуту. Чуть раньше мы ненадолго заглянули к старому индейскому вождю, с которым на протяжении многих лет дружил Крис. Услышав от него, куда мы направляемся, cacique сказал, что этот дальний район джунглей считается среди местных «дверью», через которую можно попасть в другую реальность. Сам он в тех местах не бывал, но много слышал о них от отца и деда: «Там живут боги. Это и есть Белый Город».

Cacique сказал, что все истории, рассказанные нам о городе, ошибочны. « Туда можно попасть, только если знаешь языки всех наших народов, – сказал он,смахивая с морщинистой щеки капельки пота.  – А если боги тебя туда пустят, то обратно уже не вернешься. Они никому не позволяют ходить туда-сюда». Крис улыбнулся, словно радуясь, что загадка стала для меня еще непонятнее.

Дорога то взбиралась на холмы Оланчо, то спускалась с них в долины. Дождь прекратился, и стало немного прохладнее. Чем ближе мы подъезжали к Бонансе, тем больше я думал о прошлом Панчо. Что может заставить человека бежать из места, которое он так любит? Что произошло тогда в его жизни? Что он найдет там сегодня?

Панчо выключил приемник и просто сидел, уставившись на окутанные туманом верхушки деревьев и, возможно, готовя себя к встрече с прошлым. Ничего нового про переворот все равно не говорили. Президент Мел Селайя все так же грозился силой вернуть себе власть, а путчисты по-прежнему обещали раздавить его как муху, если он попытается это сделать. До отмены комендантского часа и окончания протестов и волнений оставалось еще несколько месяцев. Только осенью этого года Мелу удастся тайно вернуться в страну и обосноваться в посольстве Бразилии. Но вернуться к власти он не сможет. В конце концов согласится на выборы нового президента, улетит в Доминиканскую Республику и там будет жаловаться, что Соединенные Штаты с самого начала выступали против него.

Когда мы приехалив Бонансу, раскинувшуюся на холмах деревню из дюжины домиков, солнце уже пошло на закат. Выбравшись из кузова пикапа и ступив на мокрую землю, Панчо, одетый, как всегда, в свою идеально отглаженную синюю рубашку, на некоторое время замер, словно пытаясь поймать равновесие, а потом поднял глаза на поднимающийся в небо полумесяц Луны. Потом он повел нас по скользкой от грязи дорожке знакомиться с сестрой. Ее трехкомнатный домик стоял на берегу ручья в окружении высоких деревьев какао и поскрипывающей от дуновений ветра кукурузы. Когда мы вошли в дом, Панчо снял шляпу, а сестра бросилась ему на шею. Их с Анхелем мгновенно окружила толпа радостно вопящих племянников и племянниц. Несколько ближайших часов они разговаривали, смеялись и вспоминали былые времена. Позднее, когда все угомонились, я услышал, как какой-то мужчина пел псалмы в крохотной церквушке на вершине холма. На ужин сестра Панчо зарезала курицу. Мы сидели при желтом свете свечей, и я видел, каким счастьем наполнено улыбающееся лицо Панчо. Казалось, он никогда никуда не уезжал отсюда.

Ночь мы провели в подвешенных на крыльце дома гамаках, а на следующее утро Панчо позаимствовал у кого-то ружье 22-го калибра. Я сказал, что раз нам уже удалось проделать такой большой путь без оружия, то и закончить путешествие мы вполне сможем без него. Но Панчо упрямо стоял на своем. Позавтракав черным кофе и рисом, мы попрощались с его родственниками, и он, опять же в своей новехонькой синей рубахе, на протяжении двадцати минут вел нас вверх по скользкой тропинке к двухэтажной хижине с жестяной крышей.

«Мой дом, – сказал он, подходя к деревянной ограде. Других жилищ поблизости не было. – Я построил его своими руками». Мы немного постояли около дома, но поспешили уйти, как только из него вышел новый хозяин с ружьем в руках.

Мы поднялись чуть выше по склону холма, и Панчо показал на стоящий посреди заросшего травой поля покосившийся сарай. «Когда-то это была наша школа, – сказал он. – Ее тоже я строил».

Он прикусил губу и посмотрел на свои руки. Когда-то в эту школу ходил Анхель, два его брата и еще 37 детишек из Бонансы, а теперь здание с рассохшимися, облупленными стенами и провалившейся крышей поглощала растительность джунглей. «Ничего не осталось», – сказал Панчо.

Раньше мне было неловко расспрашивать его о причинах бегства из Бонансы, но теперь вроде бы настал удобный момент. Ведь я рассказывал ему о своей семье, о поисках самого себя, о своей жизни в Нью-Йорке. Мы хорошо узнали друг друга и даже, можно сказать, подружились. Когда я задал Панчо этот вопрос, он посмотрел на Анхеля, словно спрашивая у него разрешения.

«Тогда в этой части деревни было шестнадцать домов, – начал он, смотря на окружающую нас стену джунглей. – Теперь не осталось ни одного». Он продолжал шагать вперед, поправляя на плече ружье. «Все началось, когда пришли бандиты. Они сказали, что им нужна наша земля, но мы отказали, и эти люди вернулись уже с оружием, – он остановился, снял шляпу и вытер лоб тыльной стороной руки. – Когда мы ответили им «нет», бандиты попытались забрать наших женщин».

Я подумал, что ослышался, и поэтому спросил его, что он имеет в виду. «Бандиты сказали, что заберут из деревни часть девушек, если мы не отдадим им землю. Они хотели нас напугать, но мы их остановили», – объяснил он.

Он вдруг зажмурился, пытаясь справиться с эмоциями, исказившими его лицо. Я не видел его в таком состоянии со времен нашего жутковатого путешествия по Бандитскому Тракту в начале экспедиции.

«В общем, случилась перестрелка, – сказал он, присев у ручья, чтобы наполнить свою фляжку. – Погибли два бандита и глава нашей деревни тоже».

Я спросил, не он ли убил этих двух злодеев, но Панчо прямого ответа не дал, а я не стал на него давить.

«Я участвовал в этом споре», – просто сказал он.

«Так почему же ты уехал?»

«Мы боялись, что они придут убивать снова, и я уехал».

«И что же сделали остальные бандиты? – спросил я. – Они возвращались еще?»

Он повернулся и посмотрел на тропинку, ведущую в Бонансу, будто говоря, что теперь в деревне живут именно они, но ничего не сказал. Позднее, когда мы обсуждали эту историю с Крисом, он сказал, что тоже не очень понял, чем все закончилось.

Перед тем как продолжить путь, Панчо хотел сделать еще одну вещь – навестить своего сына Франсиско Ноэля, умершего от астмы в возрасте полутора лет. Если бы он не погиб, то сегодня был бы уже подростком. Но для Панчо он навсегда так и остался большеглазым ребенком с маленькими ножками и кулачками. Когда он умер, Панчо взял его крошечное тело на руки и отнес на небольшое, покрытое высокой травой поле в трех часах пешего хода от Бонансы. Там он выкопал яму и похоронил сына. Он не стал отмечать могилу каким-нибудь камнем, а вместо этого посадил на ней желтые цветы, которые теперь возвышались над травой ярким пятном.

Мы с Крисом остались на тропинке, а Панчо с Анхелем ушли в поле, нашли могилу и опустились перед ней на колени. Отец закрыл руками лицо и наклонился к земле, словно пытаясь приблизиться к сыну, которого оставил здесь так много лет назад. В этой молчаливой беседе со своими сыновьями, одним живым, а другим мертвым, он провел среди желтых цветов около получаса.

Вернулся он к нам с улыбкой на лице. «Прекрасные здесь места, правда? – сказал он под аккомпанемент стрекочущих свои песни насекомых. – Tranquillo».

Через несколько днейя прилетел в Америку и после пересадки и долгой поездки на такси из аэропорта оказался на тротуаре перед своим кирпичным домом в Бруклине. Мой мобильный телефон, погубленный постоянной сыростью джунглей, не работал, и я не мог позвонить Эми и Скай и сообщить о своем возвращении. «Вот ты и дома», – подумал я, стоя на улице под жарким августовским солнцем.

За двое суток мы вышли из джунглей в обжитые места, а оттуда еще сутки ехали на джипе в Ла-Сейбу. Все это время я пытался осмыслить все, что произошло, снова и снова прокручивал в голове каждый день своего путешествия, стараясь сложить события воедино. Прибытие в Гондурас; первый день в отеле «Париж», когда я еще и представить себе не мог, как все пойдет дальше; парень из Квинса, ожидавший встречи с «hotstuffie92»; мертвый мотоциклист на дороге; Geo Prizm, развалившийся на Бандитском Тракте; пират по имени Лягушка; старый индеец Маркос, мужчина, торопившийся повидаться с больным сыном; Панчо, вернувшийся в места своей молодости, и, конечно, Las Crucitas.

Я повернул ключ в замке и преодолел два накрытых ковровой дорожкой пролета лестницы, а все эти образы так и продолжали мелькать у меня в мыслях. Теперь рюкзак стал гораздо легче, потому что я раздал остатки продуктов и выбросил убитые армейские ботинки и рваную одежду. Но спина по-прежнему болела от долгих недель хождения по джунглям. Привести ее в порядок мне удастся только спустя несколько месяцев.

Я открыл дверь и увидел их, своих девчонок. Наконец-то! Я прижал к себе радостно вопящую Скай и улыбающуюся Эми и подумал, что смогу стоять так целый день.

Сидя в самолете, я миллион раз прокручивал в голове сцену нашей встречи, представлял, какие истории расскажу, как на них будут реагировать Эми и Скай, но картинка так и не становилась четкой.

«Поверить не могу, что тебе уже четыре», – сказал я Скай.

«А скоро будет уже четыре с половиной!»

«Если б я мог, то никогда бы этого не допустил», – сказал я.

В спальне я увидел залепленное монтажной лентой окно и сетку с дыркой в том месте, где пытался пролезть енот. «Его больше нет», – сообщила Эми.

«Что значит «больше нет»?»

«Приехал парень с ловушкой и поймал его».

«Я починю окно», – пообещал я.

Эми прильнула ко мне, и я обнял ее. Он провела пальцем по моей бороде и спросила: «А там, подо всем этим, действительно ты?»

Чуть позднее, за бритьем, я подумал о том, как сбривал свою бороду Морде, человек, пытавшийся найти себя под многочисленными наслоениями. Взрослые, в отличие от детей, живут своими воспоминаниями. Воспоминания управляют и руководят взрослыми людьми до тех пор, пока они не найдут способ сдерживать их, жить с ними в мире.

В этот вечер мы ужинали пиццей на крыше нашего дома, с которой открывался вид на город, а позднее смотрели, как солнце садится за Ист-Ривер. «Я дома, я дома», – повторял я себе. Я вернулся и, наверно, окончательно… или, по крайней мере, очень надолго.

Вскоре Скай забралась ко мне на колени, прижалась, и я уже знал, что будет дальше. Эми склонилась над столом, чтобы быть поближе к нам, и пригубила из своего бокала вино. Глаза ее были гораздо зеленее, чем мне помнилось.

В этот момент я не мог даже представить себя в каком-нибудь другом месте. Я поймал ее взгляд, и мы молча смотрели друг на друга, пока тишину не нарушила Скай.

«Итак, папочка, – сказала она, – расскажи мне, чем ты занимался в джунглях. Ты нашел то, чего искал?»